Аттестат зрелости

АТТЕСТАТ ЗРЕЛОСТИ

Брату Анатолию

I

ГОЛУБЬ ЛЕТИТ НА ВОСТОК

Сизый голубь дрожал в цепкой жилистой руке гитлеровского ефрейтора. Смертельно испуганный, он, казалось, уж и не сопротивлялся. Лишь всполошенно водил вокруг темными, в янтарных ободках, бусинками глаз. Переливающиеся радужным блеском перья на шее у него топорщились. Ефрейтор любовался птицей…

А Юрко даже издали явственно слышал, как стучит сердце голубя. Он будто ощущал неуемную дрожь этого напрягшегося тельца. Ведь теперь так же сильно билось его собственное сердце, такая же мелкая дрожь сотрясала его тело. Но он сидел молча, подавляя в себе отвращение и жалость: не мог помочь ничем, хоть и кипел от гнева и возмущения.

Ефрейтор указательным пальцем нежно погладил радужную шею голубя, потом почти неуловимым, ловким и привычным движением руки свернул круглую головку. Сизый встрепенулся и, затихая, безвольно опустил крылья. Ефрейтор бросил его в мешок, равнодушно принял на ладонь второго — белого, с пепельной головкой. Тем же привычным движением свернул шею и этому.

Юрко вздрогнул.

Толстые губы на жирном краснощеком лице фашиста растянула довольная улыбка.

Во дворе их было трое — рослые, откормленные верзилы, вооруженные автоматами и пистолетами.

Голуби жили в больших деревянных клетках, под потолком хлева. Гитлеровцы следили за ними два дня. А сегодня на рассвете — Юрко еще спал — пришел этот, толстомордый. Он плотно прикрыл дверь хлева и стал барабанить кулаком в окно. Когда испуганная мать вышла на порог, пригрозил ей пистолетом и жестом запретил приближаться к хлеву. Потом исчез. А после обеда появились втроем, с мешком.

Толстомордый стоял на пороге, а его дружки хозяйничали в хлеву. Оттуда доносилось тревожное хлопанье крыльев, довольные восклицания солдат. Они ловили птиц и передавали их старшему.

Ефрейтор брал голубей по одному, методически свертывал им головки и бросал в мешок. Девятнадцатый… двадцатый… Сквозь бумажный мешок темными пятнами проступала кровь.

Последний, двадцать пятый, вырвался. Белоснежный красавец с горделивым султаном на темени неожиданно встрепенулся, выскользнул из руки палача, черкнул крыльями по глазам и, не дав ошеломленному немцу опомниться, стрелой взмыл кверху, в бездонную синеву.

Юрко злорадно улыбнулся.

Немцы загалдели. Один сорвал с плеча автомат, остальные выхватили пистолеты. Началась беспорядочная стрельба. А голубь круто поднимался ввысь.

Мальчик жадно, неотрывно следил за ним. Шептал взволнованно:

— Промахнетесь… Улетит…

А он тем временем взвился так высоко, что казался совсем крохотным. На мгновение остановился, застыл на месте. Потом, блеснув серебром в лучах солнца, круто развернулся. Немцы беспорядочно палили в небо, но голубь, покружив на большой высоте, стремительно полетел на восток и скоро совсем скрылся из виду.

Юрко облегченно вздохнул.

С малых лет он увлекался голубями. Разводил их, подбирая самых породистых. За разведение и обучение почтовых голубей его в этом году, после окончания семи классов, даже премировали путевкой в Москву на сельскохозяйственную выставку…

Экскурсия не состоялась — началась война. Голубей уничтожили гитлеровцы.

Мальчика охватило чувство одиночества. Во дворе хозяйничали фашисты, и против этого он был бессилен. Прекратив стрельбу, толстомордый перекинул мешок через плечо, и все трое, хохоча, вышли за ворота.

Калитка осталась открытой.

Юрко сидел на завалинке, в отчаянии сжав голову руками.

Белокурые, выгоревшие на солнце волосы падали на лоб. В серых лучистых глазах под густыми темными бровями застыла безысходная тоска.

Как раз сегодня ему исполнилось пятнадцать лет.

Шел сентябрь 1941 года…

Ничто вокруг не изменилось: село, полоска огорода над оврагом, прибрежные ивы, переливающаяся на солнце гладь реки и далекий степной простор… Но Юрку казалось, что он вдруг очутился в чужом, холодном мире.

Впервые за последние семь лет не собирался в школу, не складывал в сумку учебников и тетрадей. Жизнь для него внезапно остановилась на полном ходу. Некуда было торопиться, школа опустела, и никого из знакомых, близких и дорогих людей там не осталось. Большинство учителей ушли на фронт, одни эвакуировались, остальные разбрелись по свету. В селе осталась лишь Галина Петровна. Уже несколько лет жила она в квартире при школе. Обучала детей в первых четырех классах. Четыре года был ее учеником и Юрко. Он и теперь относился к ней с сыновней нежностью. Ведь это Галина Петровна научила его составлять из отдельных букв слова, привила любовь к книге, к рисованию. Часто приносила в школу книги, читала детям вслух, а потом беседовала с ними о прочитанном.

А что будет Юрко читать теперь? Фашисты сожгли школьную библиотеку. И до него ли сейчас Галине Петровне? Из своей квартиры ей пришлось переселиться на другой конец села, к бабке Ковалихе. Проводила на фронт мужа, тоже педагога, Николая Гавриловича, и теперь живет уединенно, нигде не показывается. А школу заняли гитлеровцы. Над ее крышей болтался ненавистный лоскут, на котором шевелил черными лапами паук свастики. В классах на соломе спали немецкие солдаты, в печках пылали парты.

Их разжигали географическими картами, ученическими тетрадями и гербариями. Под тяжелыми коваными сапогами хрустело и звенело битое стекло пробирок и приборов, выброшенных из физического и химического кабинетов. В школьном саду разместился обоз. Лошади вытаптывали огород, машины и танки превращали в щепки молодые ветвистые яблони. А у ворот стоял фашист в шлеме и с автоматом. Он сердито кричал на любопытных ребятишек и никого не пропускал во двор.

Теперь Юрка охватило такое же ощущение, как однажды в детстве, когда он внезапно пробудился после крепкого сна. Во сне видел жаркий летний день, зеленый луг, искристый блеск реки. Вокруг звенит детский смех. Все наполнено радостью. Солнце ласкает обнаженное тело, и оно покрывается капельками пота. Разбежался, с разгона прыгнул в воду. И… проснулся. В теле еще ощущается сладкая истома, перед глазами — блеск солнца и реки. А в комнате — сыро и сумрачно. Серый осенний рассвет. За окном — голые черные деревья. Над ними, задевая за ветки, плывут темные, низкие тучи, моросит мелкий, осенний дождик. Еще не знал, не мог постичь, где сон и где действительность. Показалось почему-то, что навсегда уже ушло чудесное теплое лето, вечно будут ползти по небу косматые, скользкие, как водоросли, тучи. И от этой мысли все вокруг стало чужим, холодным, неприветливым.

И теперь осень. Листва на деревьях желтеет и скоро начнет опадать. От реки веет холодом. На противоположном берегу щетинится жнивьем серая степь.

На улице гудят чужие моторы, режут слух непонятные слова чужой речи. И даже небо кажется блеклым, неприветливым, суровым. В его глубине плавает небрежно кем-то брошенная переспелая дыня холодного солнца. Льнут к земле настороженные хаты. На огороде медленно умирает, меркнет яркая летняя зелень. Двор пуст. Стекла в окнах выбиты. Стены хаты, изрешеченные осколками, кажутся изуродованными оспой. Вокруг — ни души. Пареньку чудится, что он остался один, никому не нужен, на голой мрачной земле.

Было у Юрка три старших брата. Двое служили в армии. Где они теперь? Чем помогут? Легла между ними линия фронта. А самый старший брат, Дмитро, жил в большом портовом городе. Работал в обкоме партии. Юрко собирался после окончания школы поехать к нему. Хотел поступить в мореходное училище. Теперь этот город оккупировали фашисты. Неизвестно, где сейчас брат. И остался Юрко вдвоем со старухой матерью. Кто знает, как будет дальше… Все оборвалось, все кончено. Две непрошеные слезинки повисают на ресницах, катятся по загорелому лицу, падают на потемневшие от солнца сильные руки с мозолистыми от работы ладонями.

Осень… И уже ощущается далекое холодное дыхание зимы. А потом снова настанет весна. Да, весна. Юрко смотрит на посаженную в позапрошлом году яблоню. Ее черно-зеленая листва постепенно покрывается ржавыми осенними крапинками. А весной опять распустятся прозрачные бледно-желтые листочки, она вспыхнет бело-розовым облачком. Юрко представляет себе яблоню в цвету, и лицо его озаряется улыбкой, хоть на ресницах еще поблескивают слезинки. Он вытирает их по-детски кулаком и встает с завалинки. На улице за холмом слышны чьи-то громкие, резкие выкрики, хлопает выстрел. Потом все затихает. Лишь моторы гудят. Минуту-другую Юрко прислушивается, потом идет в хату. Вынимает из ящика стола книгу «Как закалялась сталь». Листает желтые со следами пальцев страницы. Затем берет «Историю народов СССР». Во дворе сторожко озирается по сторонам и спускается в погреб.

В погребе, в темном углу, за кадкой, — ящик из-под патронов. В нем — единственное, что осталось у Юрка от солнечного детства, погасшего в тот момент, когда он увидел первого фашистского солдата. Об этом ящике даже мать не знает. Дно его аккуратно выстлано газетой. На дне — бережно сложенное знамя школьной пионерской организации. Юрко с товарищем взял его в школе и перенес домой еще во время боев.

Он берет в руки знамя, и теплый шелк с шелестом скользит между пальцами. Знамя пахнет солнцем и зелеными лугами. И мальчик вспоминает, как оно реяло над дозревающими хлебами, когда пионерский отряд направлялся летом в лагерь, как оно багрянело над белыми палатками в лесу. Все самое светлое, самое радостное связано с ним: и приятная, бодрящая утренняя прохлада, когда они перед восходом солнца выстраивались на площадке, и медный голос горна, повторявшийся эхом в лесной чаще за рекой, и звонкая песня в походе. Как хорошо было шагать степной дорогой под дробь барабана! В прошлом году пионерский лагерь разбили над самой рекой, в семи километрах от села. Только теперь Юрко со всей остротой ощущает, как весело и беззаботно жилось там. А тогда все было обыденным и, казалось, иным быть не могло.

А что, если бы все вернулось снова? Вновь настал бы день, когда они ходили на экскурсию в соседний район и учитель знакомил их со строением земли, показывал напластование почв на стенах обрыва. Потом их захватил дождь, и все промокли. Толя Билан все беспокоился, как бы не простудиться, а ему говорили о Павке Корчагине. Или тогда, когда они всем отрядом помогали убирать сено в колхозе. Было очень жарко, и работа казалась трудной. Многое отдал бы теперь Юрко, чтобы опять очутиться с товарищами там, на лугу, полежать на теплом сене, поесть пахнущей дымом каши и только слегка погрустить о том, что скоро кончится чудесное лето и снова настанет осень.

А вечера в лагере! Все сидят на берегу вокруг костра. Пламя отражается в речных волнах. Вокруг темно, хоть глаз выколи. Из-за кустов доносятся таинственные звуки, шорох. Кажется, будто там бродят какие-то неведомые звери. И хоть знаешь, что все это лишь игра воображения, в душу закрадывается неясная тревога и страх. Вожатый рассказывает о Дальнем Востоке: он служил там в армии. Рассказывает о загадочных сопках и густых амурских зарослях, где притаились японские диверсанты… Повторятся ли еще когда-либо эти вечера в лагере, когда шум леса навевал мечты, а увлекательные рассказы и прочитанные книги порождали жажду подвигов, манили в неизведанные края, на необъятные просторы Родины? Слова «будь готов!» и «всегда готов!» приобретали особенно острый и значительный смысл. Красные полотнища с горячими призывами «Будь таким, как Павел Корчагин!», «Будь таким, как Павлик Морозов!» пробуждали чувства преданности своей социалистической Родине… Солнечные дни, рисунки, сделанные с натуры в лесу или в поле, собранные тобой гербарии, колхозный сад, в котором знаешь каждое дерево… Над всем этим реял теплый багряный шелк пионерского знамени.

Тут же, в ящике, хранится и пионерский галстук. Если бы все было по-прежнему, Юрко стал бы уже комсомольцем. Он мечтал об этом, старательно готовился. Но мечта не сбылась. Не успели принять Юрка в комсомол. Поэтому галстук теперь стал ему особенно дорог и близок. От него тоже веет запахом пионерских костров, весельем школьных вечеров, первомайскими праздниками…

Отдельно лежит подобранный после боев пистолет убитого командира; он в желтой кобуре, с двумя полными обоймами. Пареньку не терпится хоть разок выстрелить из него. Но страшно: узнает мать, и тогда с пистолетом придется распрощаться. Ведь фашисты за хранение оружия расстреливают… А еще лежит в этом ящике, в твердой обложке, рисунок. На полотне масляными красками написан портрет Ленина во весь рост. Ильич стоит возле нарядной елки, улыбается. А вокруг него — дети… Портрет сделан самим Юрком. Он висел в школе. Паренек любил краски, хоть всегда мечтал стать моряком. Но все мечты грубо растоптали фашисты. И остался рисунок как дорогое воспоминание, как теплый лучик солнца в мрачный осенний день. Даже мать, поглядев на него, тяжело вздохнула и промолвила:

— Запрячь, сынок, куда-нибудь… Так, чтобы фашистам на глаза не попался…

Юрко перебирает свои сокровища, кладет в ящик две книги и неохотно запирает его.

Во дворе встречает мать. Она возвратилась с берега. В дрожащих руках решето с баклажанами. Лицо бледное, встревоженное.

— Юрко, дитя мое, — шепчет она побелевшими губами, — лучше не выходи сегодня из дому. Там опять беда стряслась.

Сердце у него екнуло, но он спрашивает тихим, ровным голосом:

— А что случилось, мама?

— Опять убили человека возле реки. Видно, какой-то бедняга к нашим пробирался из окружения. Так и лежит там у самой воды. Шинель с него стащили. Совсем еще молодой… Несчастная мать, наверно, надеется… Письма ждет…

По ее серым щекам текут чистые крупные слезы.

— Береги себя, дитя мое. Вон Петра Вовченка почему-то забрали немцы. Повели куда-то с обоими ребятами. Говорят, будто у него под стрехой оружие какое-то нашли. Может быть, мальчонка сдуру подобрал. А вот видишь… как… Берегись, сынок.

Юрко отводит глаза. Суровеет.

— Я, мама, ненадолго. Дайте мне мешок какой-нибудь. Попытаюсь еще пшеницы из вороха набрать. Немцам меньше останется. Да и к чему нам голодать? Наша ведь.

— Не стоит. Немцы стерегут ее. Не помилуют.

— Ничего. Не беспокойтесь. Сделаю так, что и не заметит никто. А вы пока сходите к тете Ганне, пусть даст нам немного гвоздей. Окна хоть в этой половине застеклю. Зима идет. Умирать-то мы пока не собираемся. А стекло я утром из школы принес. Немцы зимние рамы выбросили.

— Ой, будь осторожен, сынок! Один ты у меня теперь остался. Хозяин… На тебя вся надежда!

— Как-нибудь образуется, — тихо говорит Юрко. И добавляет оживленнее, радостнее: — А знаете, мама, белый султан все-таки удрал от немцев.

II

БРАТ ДМИТРО

…Он просыпается утром с ощущением щемящего беспокойства. Будто вскрикнул кто-то громко и тревожно. Перед раскрытыми глазами мутный, предрассветный, осенний полумрак. Холодный поток воздуха сечет сонное, еще горячее лицо. Юрко поворачивается на бок. Двери хаты и сеней распахнуты настежь. Он видит двор, оголенную ветку груши и часть огорода. Все покрыто синевато-серебристым инеем. Солнце еще не взошло. Воздух мутно-синий. Над порогом, там, где встречается холодная струя с домашним теплом, клубится белый пар. В сенях, по колени окутанная этим паром, мужская фигура. На нем ватные, до блеска засаленные брюки, черный стеганый ватник и заячья шапка-ушанка. Шея завязана теплым шарфом. На плечи этого человека легли жилистые материнские руки с синими, разбитыми работой пальцами. Мать громко всхлипывает.

Юрка сперва бросает в холод, потом в жар. Все тело пронизывает мелкая дрожь — то ли от холода, то ли от волнения.

Порывисто отбрасывает одеяло и приподымается, но так и застывает на кровати. Высокая, крепкая, слегка согнутая фигура человека в ватнике поворачивается к нему лицом и переступает порог. Продолговатое лицо, почерневшие от морозного ветра щеки. Реденькая русая бородка. Желтоватые вислые усы, под ними упрямо сжатые потрескавшиеся губы. Крупный нос. А из-под широких густых бровей такие до боли знакомые, родные глаза.

Теперь они, затуманенные усталостью, едва заметно улыбаются. И тепло, и грустно.

Юрко замер на кровати, словно громом пораженный.

А брат швыряет куда-то в угол войлочные рукавицы, стаскивает с головы заячью шапку и ладонью правой руки приглаживает растрепавшиеся темно-русые волосы. Делает два неторопливых шага и останавливается у кровати. Берет в свои широкие холодные ладони голову мальчика и сжимает ее так, что Юрко ничего не слышит, потом заглядывает в его лучистые, еще сонные глаза.

— А ты, друг, уже взрослый парень. Ну, здравствуй!

Мягкие усы щекочут около носа. Пахнут они морозом и махоркой, холодные губы горячо целуют в щеку, в лоб. На мгновение Юрко кажется себе ребенком. Обхватывает руками крепкую шею брата, прижимается к его груди. Что-то сдавливает горло… С трудом сдерживает готовые политься из глаз слезы — ведь он уже большой. Радость, волнение, страх клокочут в груди. А лицо при этом у него серьезное, озабоченное. Между бровями на лбу появляется вертикальная морщинка.

Юрко торопливо одевается, поглядывая на брата исподлобья с любопытством и тревогой. Брат садится, закуривает и молча внимательно и спокойно смотрит на него.

А Юрко никак не может прийти в себя от радостной неожиданности. Перед ним старший брат Дмитро. Какое счастье! Теперь он не одинок, будет иметь опору. Но вместе с тем он ощущает какую-то досаду и тревогу. Страх за брата, внезапно очутившегося тут, на оккупированной территории. Как? Ведь он партийный и работал в обкоме. Это очень опасно. Не имеет значения то, что Дмитро уехал из села еще в двадцать восьмом году и все время работал в другой области. Все равно страшно и… досадно. Да, досадно, потому что представлял себе его только там, за фронтом. А тут… и радостно ему, и не может избавиться от какой-то настороженности. Морщит лоб, никак не может овладеть собой, стать искренним и откровенным. Вместо того чтобы смотреть брату прямо в глаза, бросает взгляд исподлобья. И не может заставить себя глядеть иначе.

А брат сидит спокойно, курит. Будто ничего особенного не произошло. Похож он теперь больше на портового грузчика, но это мало его изменило. Взгляд тот самый — прямой, сосредоточенный; утомленные, слегка печальные глаза смотрят открыто. Но он молчит и ничего не рассказывает. Юрко хочет и не может, не решается спросить, как он попал сюда. А брат молчит… Потом сам задает какой-то вопрос.

Радость встречи все же омрачается возникшей почему-то неловкостью, которая мешает им оставаться прежними.

Брат долго и подробно расспрашивает о том, что происходит в селе, кто из знакомых тут остался, кого уже нет. В этих вопросах Юрко улавливает недосказанное, какой-то затаенный интерес и нарочитую осторожность.

Так проходят два дня. Два дня — и ни одного откровенного разговора. Лишь утром на третий день, отдохнув после утомительной дороги, брат опять, словно между прочим, спрашивает:

— Так кто же из учителей остался в селе?

— Галина Петровна… Я ведь уже говорил тебе.

Брат будто не расслышал последних слов.

— Галина Петровна? Щербина? Так, так… Помню. Что она поделывает, как живет?

Юрко рассказывает все, что знает о Галине Петровне.

Дмитро внимательно слушает.

— Так-так, — говорит про себя. — Помню ее… Следовало бы встретиться, побеседовать… Как-никак старые знакомые… — Вдруг оживляется: — Ты давно видел ее?

— Встречал как-то. Просил, чтобы дала книгу почитать.

— Чудесно, — почему-то обрадовался брат. — Сходи сейчас к Галине Петровне. Попроси книгу. Мне тоже хочется почитать что-нибудь… А когда будешь собираться домой, скажешь: «Привет вам от брата — кузнеца из Одессы». Больше ничего, только вот эти слова. Повтори, как ты скажешь.

Юрко удивленно смотрит на него и улыбается: не настолько сложно все это, чтобы понадобилось повторять.

— А ты повтори все-таки.

— Ну, привет вам от брата… кузнеца из Одессы.

— Без «ну».

— Пусть будет без «ну». Привет вам от брата — кузнеца из Одессы… А что, если она спросит о тебе?

— Скажешь: вернулся в село. Сидит дома…

Хата у бабки Ковалихи неказистая, комната, в которой теперь живет учительница, крохотная, с низким потолком, одним узеньким окошком и глиняным полом. Галину Петровну застает Юрко за работой. Сидит за столом против окна и шьет что-то. Это нехитрое ремесло стало для нее источником существования. Голова ее низко склонена над столом; уложенная в тугой узел коса — полуседая. На ней старенькое платьице, шерстяной платок. Когда подняла голову, Юрко заметил, что выглядит она плохо. Только глаза, большие, обрамленные длинными ресницами, по-прежнему ясны, веселы и приветливы. Смотрят на человека, будто видят его насквозь, и сами ничего не скрывают. Светятся человеческой теплотой и лаской.

Галина Петровна обрадовалась гостю. Встретила, как всегда, радушно. Расспрашивает о житье-бытье, угощает тыквенными семечками. Потом, наговорившись, поворачивается спиной к нему и начинает перекладывать с места на место десятка полтора сложенных на полке для посуды книг, отбирая для чтения.

А Юрко, наблюдая за ее движениями, встает с лавки и тихо говорит:

— Привет вам от брата — кузнеца из Одессы…

И замечает, как руки Галины Петровны на мгновение застывают. Минуту она стоит неподвижно. Потом медленно-медленно оборачивается и внимательно смотрит на него широко раскрытыми глазами.

— Ты сказал что-то?

— Привет вам от брата — кузнеца из Одессы.

На одну секунду, показалось мальчику, тень какого-то замешательства пробежала по лицу учительницы. Лишь на одну секунду. Потом Галина Петровна опять стала перебирать книги.

— Спасибо, Юрко… А… где он теперь?

— Вернулся в село. Дома сидит.

— Спасибо… Скажешь… — она задумывается, а потом, обернувшись, уже с книгой в руках, продолжает оживленнее: — Собственно, ничего не надо говорить… Возьми вот эту, еще не читал…

Не совсем так, как об обычном знакомом, восприняла Галина Петровна известие о появлении брата. Не мог не заметить Юрко, что это ее чем-то обрадовало и взволновало. Но чем? Почему?

Под вечер Галина Петровна неожиданно появляется в их доме. Это еще больше разжигает любопытство Юрка.

Брат встречает учительницу, как родную. После нескольких малозначащих для Юрка слов завязывается оживленная беседа. Но послушать беседу ему не удается. То по воду его посылали, то дров наколоть…

А когда с работой было покончено, учительница уже вышла из хаты вместе с братом. Впервые за все время Дмитро выходит на улицу. Страх, любопытство и волнение обуревают Юрка. Тут что-то не так, чего-то он не может постичь…

Брат вернулся домой через час.

Коротко и скупо рассказывает, что Галина Петровна помогла ему устроиться кузнецом в «общественном хозяйстве», как теперь называли гитлеровцы колхоз (когда-то Дмитро работал на заводе и это дело знает). Управитель «общественного хозяйства», рыжий Саливон, даже обрадовался. Стоящего кузнеца теперь в селе не найдешь, а немецкий комендант требует, чтобы к весеннему севу весь инвентарь был приведен в порядок.

Юрко пугается: не ровен час, Саливон узнает, пронюхает, что брат член партии, и тогда… Неужели не понимает этого Дмитро?

— А вдруг узнают? — осмеливается он предостеречь брата.

— Ну, о чем там узнают? — перебивает его мать. — За тринадцать лет всего несколько раз в село приезжал. А до этого был беспартийным. Никто не знает всех подробностей! Кто и как сможет все это проверить?..

А Дмитро кладет ладони на плечи брата. Прямо и внимательно глядя в его испуганные глаза, говорит тихим, глуховатым голосом:

— Могут, конечно, и доискиваться, проверить. Теперь безопасного места нигде нет. Все может статься. Но… волков бояться — в лес не ходить. Ты ведь, Юрко, уже взрослый. Комсомольского возраста достиг. В твои годы люди революцию делали. Так вот, если будут расспрашивать обо мне, ни словом не обмолвись. Слышишь? Ты вообще ничего обо мне не знаешь. Это лучше всего. А если придется что-либо сказать — работал грузчиком или токарем на заводе. А теперь вернулся сюда, потому что в городе голод. И все… Понял? Да, я думаю, тебе нечего долго разжевывать, сам знаешь.

— Я, лучше всего, ничего не знаю… — Юрко, смутившись, зажмурил глаза. И ощутил, как прежняя неловкость стала расплываться, таять.

— Ну вот, все в порядке. — Брат взъерошил его белокурые волосы: — Мы с тобой еще большими друзьями будем!

И вышел из хаты.

Через несколько дней Дмитро захворал. То ли в кузнице промерз, то ли еще в дороге простудился. Лежал в постели. Юрко вернулся домой только к вечеру. Засиделся у соседей. На улице было темно. Ни одно окно не светилось. Сеял мелкий колючий снежок. Под плетнями стояла колонна укрытых брезентом немецких машин. Возле них, пряча головы в высоко поднятые воротники, ходили часовые, курили. Где-то выше на улице горланил пьяный немец. Еще дальше слышалась стрельба. Лишь эти звуки нарушали немую, настороженную тишину.

Юрко свернул в переулок. Их хата стояла на отшибе, в овраге, так что уже шагов за сто с улицы виднелась только печная труба. В этом переулке немцев не было. Тут они вообще не останавливались: не любили пустынных мест, трусили. Забредет иногда один или двое, да и то днем. Ненадолго.

Когда приближался к дому, показалось, что кто-то стукнул входной дверью. Уже открыв калитку, заметил: в белой снежной мгле оторвалась от хлева какая-то тень. Метнулась за холм и исчезла на пустыре в зарослях бурьяна. Юрко подумал, что это, должно быть, Дмитро. Хотел даже окликнуть, но вовремя опомнился. На стук мать открыла дверь так быстро, словно стояла здесь, в сенях. В хате тускло горела керосиновая лампа. Дмитро лежал в постели. Когда приоткрылась дверь, встревоженно поднял голову. Увидев Юрка, опять лег и успокоился. Покоряясь какой-то незримой таинственности, воцарившейся в их доме с тех пор, как вернулся брат, Юрко не решился рассказать о виденном.

Сидел за столом, ужинал, рассказывал о сельских новостях. Соседка Ганна (от нее вернулся Юрко) слышала, что где-то схватили члена бюро райпарткома. Вроде он скрывался на хуторах. (Брат лежал молча, никак не реагируя на сообщение, и мальчику показалось, что он уже знает об этом.) А вчера дочь тети Ганны, Катя, спасла человека какого-то. Ей недавно четырнадцать минуло. Смелая девчонка! Пошла на берег сухих веток набрать и в лозняке наткнулась на него. Лежит ничком на земле и не движется. Сперва думала, что он мертв, испугалась очень. Потом приблизилась все-таки. Смотрит: дышит, тело теплое. Ранен в ногу, колено раздроблено. Уже второй месяц пробирается из окружения. Идет все по глухим местам, чтобы немцам на глаза не попасться, голодает. Но вот совсем выбился из сил и до села дойти не мог: лишился сознания. Катя слегка потормошила его за плечо. Он застонал и открыл глаза. Тогда девочка побежала домой и под полой принесла ему хлеба и горячей картошки в горшочке. Он поел, отошел немного, но подняться сил не было. Посидел в лозняке до сумерек, а вечером тетя Ганна с помощью соседок перенесла его к себе. Теперь лежит у Ганны. Ожил совсем. Веселый такой, шутник. Зовут его Степаном Федоровичем. Говорит — если бы зажила нога да добыл бы он паспорт или другой документ, то уже нашел бы выход из положения. Что бы там ни было, а к своим через фронт пробьется. Катю величает спасительницей и дочкой. А Катя смеется, говорит:

— Какой же вы мне отец, если даже слова «тато» не знаете?

Он русский, с Урала. Когда девочка сказала ему «тато», он и в самом деле не понял. Вот она и обучает его украинскому языку. В хате ночуют немцы. Они принимают его за главу семьи. Катя при них целует «отца» в лоб, а за их спиной язык им показывает.

Катя вообще бойкая и сообразительная девочка. Она одного немца тоже обучала украинскому языку. Скажет по-немецки «есть хочу», а потом по-украински повторит вроде то же самое: «я дурень». Фашист благодарит, записывает в блокнот и старательно повторяет: «Я турень». Катя покатывается со смеху, а фашист просит:

— Битте, фрау, я турень.

Катя отвечает:

— Дурень, конечно. А поесть — битте. Съешь черта пухлого.

Фашист, силясь запомнить, повторяет:

— Тшорта пухлехо…

Мать, слушая Юрка, вздыхала, укоризненно покачивала головой. Брат тоже слушал внимательно, но ни осуждения, ни одобрения не высказывал. Потом попросил повторить кое-что.

Позднее, когда уже собирались лечь спать, подозвал к себе Юрка, велел сесть на край кровати.

— Вот что, Юрко. Ты ходишь по селу, бываешь на людях. У тебя, очевидно, и друзья есть. Такие, как ты, и постарше. Что бы ты от них ни услышал, интересное и неинтересное, что бы ни произошло, — всегда рассказывай мне. И запомни еще одну вещь. Ты в нашей семье самый младший. В восемнадцатом мне было столько же. Так вот, я вашего брата знаю. Если придет какая-нибудь блажь в голову (так бывает), то ты непременно сперва со мной посоветуйся. Не думай, что хочу тебя на привязи держать… нет. А так… Я тебя всегда пойму. А ты мне всегда можешь поверить. Ладно?

Юрко смущенно опустил глаза, порозовел.

— Ладно, — промолвил тихо.

В тот вечер Юрко почувствовал и поверил, что брат приехал сюда не зря. Очевидно, тут должно что-то произойти. Долго не мог уснуть, ворочался. Грезились ему удивительные приключения, одно другого интереснее и опаснее.

Брат казался таким загадочным, сильным и умным. От него действительно можно было ожидать чего-то необычного и таинственного. И знает он больше всех… В ту ночь Юрко во сне видел необычайные приключения, но запомнил лишь то, что сперва он был Чапаевым, затем Томом Сойером. Мчался на коне и строчил по фашистам из пулемета. Гитлеровцы почему-то не защищались и длинными рядами падали как подкошенные наземь безмолвными серыми тенями.

III

ПАРТИЯ

Действительно, брат приехал сюда неспроста. С каждым днем Юрко все больше убеждался в этом. Но что собирается делать Дмитро, на что надеется и какая у него цель, — этого мальчик пока не знал да и не мог знать. А спросить не решался. Знал заранее: ответа не получит. Добьется лишь того, что брат сочтет его пустым и любопытным, как девчонка, и перестанет доверять.

Он хотел быть взрослым и считал себя таковым. И не просто взрослым, а комсомольцем. Да, он стремится бороться против оккупантов, как боролся бы настоящий комсомолец, как Корчагин. Вот только не знает, как это сделать. И надеется, что Дмитро научит его. Но научит лишь тогда, когда Юрко докажет, что он действительно взрослый, серьезный и дисциплинированный парень, а не мальчишка и болтун. Он готов откусить себе язык, лишь бы не расспрашивать о чем-либо преждевременно.

Юрко наблюдает и ждет. А Дмитро, не замечая его нетерпения, молчит и живет так, будто и не собирается начать того, для чего, по мнению младшего брата, появился тут.

Правда, он несколько раз посылал его к Галине Петровне. Но поручения были по-прежнему незначительны и к главному делу никакого отношения не имели: то книгу какую-нибудь, то несколько слов передать.

Галина Петровна тоже как-то велела «передать привет» знакомому учителю, жившему в соседнем селе. Вот, собственно, и все, если не считать того, что на днях пригласил к Галине Петровне по ее поручению Сашка Зозулю.

Спустя некоторое время Сашко, уже без приглашения, пришел к ним в дом и о чем-то беседовал с Дмитром.

Это не удивило мальчика. Он знал, что девятнадцатилетний Сашко Зозуля — комсомолец. Знал и то, что в армию Сашка не взяли, потому что он слегка прихрамывал (еще в детстве повредил левую ногу). Но хромота не мешала ему быть веселым, жизнерадостным, неугомонным, даже отчаянным.

Сашко явился во второй раз, опять поговорил с Дмитром и, уже направляясь домой, подошел к Юрку, который рубил хворост на большом пне возле погребницы.

Низенький, коренастый с коротким, четко очерченным подбородком и прямым острым носом, он сперва толкнул Юрка в бок и лишь затем поздоровался:

— Добрый день, герой-вояка!

Его большие зеленоватые глаза с едва заметными прожилками на белках, казалось, всегда смеялись. Смеялись и теперь, хоть губы были плотно сжаты, а голос звучал серьезно, даже сурово.

— Здравствуй, — неохотно ответил Юрко, в душе завидуя комсомольцу, который только что беседовал с его братом, видимо, о чем-то очень важном и секретном.

— Ну, как живешь?

Юрко промолчал: А Сашко тряхнул круглой головой с густыми рыжими волосами, которые почти никогда не знали шапки, и многозначительно прошептал то ли угрожающе, то ли шутя:

— В комсомол заявление подавал?

— Ну и что? — насторожился Юрко.

— Как «ну и что»? — Сашко наклонился и произнес еще тише: — Забеги завтра ко мне, часа в три, дело есть. — Теперь он говорил уже серьезно.

Сердце у Юрка забилось от радости, но он все еще не верил:

— Какое уж там дело?

— Раз говорю, значит, есть. Приходи! Может, я тебе комсомольский билет выдам…

Никогда не поймешь, шутит Сашко или говорит всерьез.

Тем не менее на следующий день отправился к нему.

Жил Сашко со старухой матерью недалеко, в просторной хате, густо обсаженной кустами сирени. Когда Юрко открыл калитку, из-за кустов, со стороны огорода, показался его школьный товарищ, Толя Билан. Неожиданно встретившись, ребята смутились и, поздоровавшись, вместе зашли в хату.

Сашко был один. Как всегда, сказал что-то шутливое. Потом, усадив их на лавку, сам сел на стул и спросил:

— Ну, как вам нравится новый порядок?

И опять, несмотря на его серьезный тон, Юрко насторожился. Не смеется ли он над ними?

— Лучше скажи, зачем звал…

Всегда спокойный Толя Билан поддержал Юрка:

— Если есть дело, выкладывай. Хоть мы еще и не комсомольцы, но ведь ты хорошо знаешь нас обоих…

— Не только вас, но и о вас все знаю.

— А что именно?

— Что? — Сашко обернулся к Юрку и испытующе посмотрел на него.

— Оружие, пистолет хранишь? Хранишь, знаю. — Потом обратился к Толе: — Пионерское знамя из школы вместе с Юрком выносил, верно? У тети Ганны товарищам сводку Информбюро пересказывали? Пересказывали!.. Все о вас знаю, вот почему и позвал.

— Ну и что, если знаешь? — смело и даже вызывающе спросил Толя.

— То есть… как это «что»? — Лицо его стало строгим. — Борьба с фашистскими оккупантами дело серьезное! Сами видите, объяснять вам не надо: немецкий фашизм принес на нашу землю рабство, разруху, кровь и смерть. Идет смертельная священная борьба за то, быть или не быть нашей стране, жить или не жить нам, советским людям! И по-мальчишески, без всякого повода, кичиться своим геройством совсем не время!

Ребята обиженно опустили головы. Юрко с досадой спросил:

— Значит, не надо было выносить знамя, не надо было хранить оружие?

— Я не говорил этого. Но болтать лишнее и рисковать попусту не следует. А вы на колхозном току недели две назад развели митинг чуть ли не под самым носом у полицаев и старосты. Вы что, сволочей-полицаев или петлюровское охвостье агитировать вздумали? Похвастать захотелось?

— Ну, а что же нам делать?

— Конечно, бороться. Но бороться серьезно и организованно. В оккупированных районах развертывается всенародная партизанская борьба. Комсомол и молодежь в этой борьбе, как всегда, должны быть помощниками партии.

— Но как их найти? — в один голос воскликнули ребята.

— Предположим, что сейчас комсомольской организации в селе нет. Предположим, что остался я один.

— Так надо ее создать, нас утвердят потом! — вскочил с места Толя.

— Правильно! Надо организовать подпольную комсомольскую группу. Вот я и хочу спросить, согласны ли вы вместе со мной создать такую группу, согласны ли помочь поднять молодежь на борьбу против захватчиков?

У ребят глаза заблестели от восторга, но Сашко сразу охладил их пыл:

— Если согласны — пока все. А теперь осторожно потолкуйте со своими товарищами. Присмотритесь хорошенько — кто из них достоин того, чтобы работать в такой организации, конечно, ничего им не рассказывайте. О том, что разговор этот должен остаться между нами, я и не говорю. Сами знаете!

Ребятам льстило то, что Сашко им доверяет, и они торжественно пообещали не разглашать тайны и соблюдать строгую дисциплину, но ждать им очень не хотелось.

Разговор с Сашком немного разочаровал Юрка. В тот момент он даже не представлял, что время, о котором говорил Сашко, настанет очень скоро и что развернется такая борьба, о которой он и мечтать не смел.

Прошло три дня, и Дмитро опять послал его к Галине Петровне. Послал, ничего не сказав при этом. Галина Петровна вручила ему листок тоненькой папиросной бумаги, густо исписанный химическим карандашом. Впервые сказала, что поручает ему дело, возможно, на первый взгляд несложное, но весьма важное. Ему, подростку, удобнее, чем взрослому, проникнуть на ферму, расположенную на краю леса, километрах в трех от села. Там, в сторожке, он застанет человека, скажет, что пришел от брата, и передаст эту бумажку. Идти надо сейчас же, так как тот человек пробудет на ферме недолго. В случае опасности бумажку можно проглотить.

Поручение действительно было нетрудным. За полчаса Юрко дошел до фермы. Сторожка была пуста. Он остановился: на пороге.

— Тебе, паренек, что надо? — вдруг услышал он голос позади себя и вздрогнул от неожиданности. Невысокий человек в дождевике тихо переступил порог вслед за ним.

— Я от брата, — подавив волнение, быстро ответил Юрко. Незнакомец отбросил капюшон дождевика, снял шапку.

— От брата?

Юрко поднял голову и оцепенел от удивления. Перед ним стоял секретарь райкома Николай Иванович Нестеренко.

«Так вот оно что! — затрепетав от счастья, подумал Юрко. — Партия! Значит, правду сказал Сашко! Значит, не зря появился здесь брат! Партия! Партия тут, с ним, на захваченной врагами земле!»

Никогда еще за время оккупации Юрко не ощущал такого счастья, силы и уверенности, как в эту минуту, когда он передавал Николаю Ивановичу записку. Теперь чувство прежнего одиночества совсем развеялось. С ним была Партия. Она ни на мгновение не оставляла народ в беде. Это она через Николая Ивановича, Дмитра, Галину Петровну и, наверное, многих других объединяла, сплачивала, организовывала и вела народ на борьбу с врагом.

И Юрко всем своим существом ощутил и ясно понял, что его жизнь складывается теперь совсем по-иному, что он нашел в великой всенародной борьбе свою тропку и свое место.

IV

ПЕРВАЯ СТРАНИЦА

Поздний вечер, темень… Идет дождь вперемешку со снегом. Тоскливо завывает в ветвях холодный ветер, Юрко стоит у ворот, прислонившись спиной к стволу высокого береста. Накинул на голову ватник брата и пристально вглядывается в темную улицу, чутко прислушивается.

Перед глазами какая-то грязно-серая муть. Клокочет, пенится, встает за несколько шагов непроглядной стеной. Ни одно окно не светится. Иногда кажется, что ты в мире один-одинешенек, что нигде нет ни души. Лишь густая тьма и серая пустота, в которой изредка вспыхивает и сразу гаснет далекая автоматная очередь: где-то на краю села подбадривают себя трусливые фашистские часовые. Пареньку немного страшно, но в то же время и приятно. Страшно, потому что из темноты в любую минуту может вынырнуть немец или полицай. Внезапно, как ножом, прорежет тьму луч карманного фонарика. Или разорвет тишину неожиданный выстрел. Но ему интересно стоять тут: его не обманешь и не застигнешь врасплох. В ночной тишине еще издали услышит он шлепанье сапог по грязи, как бы ни старались подкрасться незаметно. Тогда Юрко приблизится к дому, осторожно трижды проведет ногтем по стеклу окна и сам, невидимый, как охотник в засаде, будет наблюдать за расплывчатой тенью неизвестного пришельца. А тот даже не заподозрит, что за ним следят.

Юрку сегодня тоскливо, как никогда. Ведь вечер этот — седьмое ноября. В прошлом году в этот день все было иначе. Днем ходили по селу с музыкой и красными флагами. Была демонстрация. Потом многолюдный митинг на площади. В школе детям раздавали подарки, вечером показывали кинофильм. А над селом до утра сверкали электрические огни, гремела музыка. Нарядно одетые люди спешили в клуб на спектакль или принимали гостей у себя дома. В этот день обязательно прибывали от братьев поздравительные телеграммы, а часто и посылки с подарками: ботинки, увлекательная книга, набор масляных красок.

Теперь нет ничего. Село будто вымерло. Ни света, ни веселых голосов. Юрко даже не знает, где братья, живы ли они… Он стоит, думает о них, и ему хочется верить, что братья живы и невредимы и где-то в другом месте, в других условиях тоже сейчас думают о нем. Немного теплее становится на душе, хоть невыносимая тоска гложет по-прежнему. Мороз проходит по коже, когда он вспоминает, что совсем недалеко на той самой площади, где в прошлом году был митинг, стоит виселица. На ней, под дождем и снегом, раскачивается тело Михаила Павловича, заведующего районным отделом народного образования и члена бюро райпарткома… И хочется, чтобы хоть на мгновение случилось что-нибудь неожиданное. Чтобы блеск огня прорезал тьму, чтобы прозвенело живое слово.

По-разному говорят в селе о фронте, но все вести неутешительны. Наши оставляют город за городом. Фашисты держатся надменно, будто победили уже весь мир. Хвастают, что через несколько дней падет Москва и война окончится для них полной победой не далее как в этом году. Трудно что-либо понять Юрку в этой мутной, осенней темноте. И очень не хочется верить в то, что все действительно так, что ночи не будет конца. Не хочет угасать теплая надежда. Верит Юрко в осуществление своей заветной мечты, которую так любовно взлелеял, никому о ней не рассказывая. Должна же она когда-нибудь сбыться! И Юрко живет этим, мечтает страстно и затаенно. Мечтает, ибо кто в его возрасте не мечтал! Кто не был, хоть на мгновение, хоть мысленно, героем, защитником, мстителем!

Тихо скрипит дверь. На секунду тоненькая, как игла, полоска света впивается в темноту.

— Юрко! — слышит тихий голос матери.

Он отходит от береста, приближается к хате.

— Тихо?

— Тихо.

— Пойди погрейся.

— Я не замерз.

— Иди, иди. Еще простудишься. Теперь только болезней нам не хватает. Иди, я постою…

Холода он не боится, но в дом влечет жгучее детское любопытство.

В комнате сильно накурено. На столе тускло горит лампа. На стенах пляшут тени, и поэтому кажется, что в доме полно людей. А за столом лишь трое. Брат Дмитро, в синей рубашке, с подстриженной, теперь широкой бородой, задумался, положив голову на руки, и смотрит куда-то в стену. Напротив — невысокий, коренастый и широкоплечий человек. Острые глаза прячутся под низко нависающими белыми бровями, шероховатые щеки обветрены. На плечах короткий белый полушубок. Это — секретарь райкома. Юрко смотрит на него, и сознание, что он приобщен к великой тайне, наполняет душу трепетным восторгом. Ведь этот человек на нелегальном положении. Фашисты, охотясь за ним, тщетно обшарили два района. О нем шепчутся в селах. А он сидит вот здесь, рядом. Он доверяет Юрку и полагается на него, на его бдительность. А что, если бы узнали об этом в полиции? Не посмотрели бы на то, что Юрку только пятнадцать лет. От такой мысли он проникается уважением к себе. И ему кажется, что с этими людьми вообще бояться нечего. Что вообще никакая опасность с ними не страшна.

Ближе к дверям, положив ногу на ногу (на одной ботинок, другая в валенке), сидит Степан Федорович. Тот самый, которого спасла Катя и которого зовет отцом. У него черный курчавый чуб. А в серо-стальных, почти темных глазах все время поблескивают насмешливые веселые искорки. Он раздувает тонкие ноздри длинного хрящеватого носа, смешно, двумя струйками, как паровоз, выпускает дым и хитро поглядывает на Юрка.

— Что, зятек, промерз?

Степан Федорович оказался неугомонным шутником, пересмешником. С Катей они всегда хохочут, переворачивая в доме все вверх дном. Тетя Ганна часто даже сердится. Катю он называет дочкой, говорит, что теперь у него две дочери. Одна, настоящая, живет на Урале. А так как Юрко очень часто приходит к тете Ганне (то с каким-нибудь поручением от брата, а то просто посидеть, чтоб обменяться с Катей книгами, поговорить и, конечно, пошалить немного), то Степан Федорович зовет его зятем. Это слово приводит Юрка в смущение, и он заливается румянцем, словно красная девица.

— Ничего, брат, привыкай. Как говорится: «Терпи, казак, атаманом будешь». Садись, погрейся…

Они, видно, говорили о чем-то, а когда вошел Юрко, замолчали.

На скатерти лежит нарезанный хлеб, на сковороде — яичница. Стоит миска с огурцами, бутылка водки.

Степан Федорович берет бутылку, откупоривает ее и быстро, очень ловко наливает рюмки.

— Водку пьешь, зятек?

Юрко еще больше смущается. Водки он сроду не пил. Ко всему еще и Дмитро оборачивается к нему, с минуту смотрит внимательно.

— Садись, Юрко.

Тревожное предчувствие теснит ему грудь. Что-то хочет сказать брат — серьезное и важное. Неужели действительно что-то должно произойти? Паренек осторожно и неловко присаживается на краешек стула.

— Вот что, Юрко… Какой сегодня день, знаешь?

— Знаю.

— Так вот… Сегодня в Москве, на Красной площади, как всегда, — слышишь, как всегда! — состоялся военный парад. Николай Иванович сам слушал Москву. Да ты не стесняйся, выпьем по рюмке за нашу победу. И за Москву…

Так вот оно!.. Не зря все время казалось — что-то должно произойти. И произошло. И не поймешь теперь, отчего сжалось горло, жжет в груди, не хватает дыхания. То ли с непривычки рюмка водки так подействовала, то ли радостная новость? Значит, как и всегда, стоит и будет стоять Москва! И доносится ее голос даже сюда. Она озаряет все в непроглядной осенней тьме. Юрку становится тепло и хорошо. Утирает набежавшие от крепкой водки слезы и смелеет. Ему тоже хочется сказать что-нибудь значительное, свое, взлелеянное в мечтах.

— Значит, я верно думал, — говорит, улыбаясь так, будто он не только думал, а рассказывал о своих мыслях присутствующим. — Верно думал, что еще настанет такое время, и я еще обязательно буду брать их Берлин.

Юрко вдруг умолкает и краснеет.

Степан Федорович хлопает его по спине и одобрительно смеется:

— Вот это по-моему! Такой зять мне по душе!

Юрко краснеет еще больше. Ему кажется, что он брякнул глупость. Блестящими глазами робко поглядывает на всех. Секретарь тепло улыбается. Брат серьезно смотрит на него, и в его зрачках поблескивает, отражаясь, свет лампы.

— Возможно. А такое время, конечно, настанет. Но для этого надо еще крепко поработать.

Степан Федорович надевает шинель, берет в руки шапку.

— Ну, мне пора! Приходи, зятек, обсудим, как Берлин брать.

Весело прощается и, прихрамывая, идет к двери. Рана уже зажила, но он остался калекой, инвалидом и тянет обутую в валенок, не сгибающуюся в колене ногу.

Секретарь райкома перед уходом о чем-то долго беседует с братом. Потом оглядывается, ищет глазами Юрка и, встретившись с ним взглядом, громко говорит:

— Юра нам, конечно, во многом поможет. Дело важное, но и он, вижу, парень надежный. Самое главное тут — держать язык за зубами.

Николай Иванович неторопливо застегивает полушубок, плотно до самых ушей натягивает на бритую голову смушковую шапку, перекидывает через плечо автомат, а поверх набрасывает дождевик. С минуту стоит у двери, а затем, резко открыв ее, сразу ныряет в темноту.

V

ОТ СОВЕТСКОГО ИНФОРМБЮРО

Несмотря на свои четырнадцать лет, Катя кажется почти взрослой. К тому же ей действительно хочется быть взрослой. И потому она носит платья подлиннее, а толстую черную косу обвивает вокруг головы. Полные розовые губы нарочно крепко сжимает, чтобы не выступали на смуглых щеках предательские детские ямочки. И потому часто хмурит изогнутые черные брови. Зато в блестящих глазах, как говорит мать, «скачут чертики», и их никак не скроешь.

В последнее время Катю больше всего беспокоит то, что люди, будто сговорившись, не хотят замечать, что она уже взрослая. Мать иной раз покрикивает на нее, а то вдруг начинает ласкать, словно ей три годика. Степан Федорович дразнит ее, называет Красной Шапочкой, рассказывает сказку о козе-дерезе. С ним никак не выходит серьезный разговор, и поэтому она перестала называть его «тато». Она вообще теперь держится очень строго. Сердито кричит на каждого заходящего в хату гитлеровца, совсем не боясь и не обращая внимания на недовольство матери.

А с Юрком у Степана Федоровича завелись какие-то секреты. Они скрывают что-то, иногда, когда разговаривают, выходят в сени или во двор. Правда, Катю это не трогает, их секреты ее не интересуют ни капельки. Но Юрко стал раздражать ее: слишком нос задирает. Можно подумать, что он в самом деле взрослый. Будто знает нечто важное и значительное, чего Катя еще не должна, не может знать. Он, как и прежде, часто приходит, особенно по вечерам. Читает с Катей книги, делится впечатлениями по поводу прочитанного, играет в шахматы и в «дурака». Даже шалит. Но, так кажется девочке, все это он делает с чувством превосходства. Вроде даже неохотно. О чем-то часто задумывается; когда обратишься с вопросом, отвечает коротко «да» или «нет». А однажды даже такое сморозил:

— Этого, Катя, ты еще не знаешь…

Что должно означать «еще»? Как смеет он так говорить? В конце концов, она готова выгнать этого мальчишку из своего дома, не нужен ей такой. Катя часто со злостью высмеивает его. Подшучивает над ним, прячет шапку или рукавицы и потом злорадно наблюдает, как он ищет их. Спрячет и не дает книгу, которую перед этим хвалила, или, играя в шахматы, прервет игру на самом интересном месте, разбросает фигуры, а сама убежит в соседнюю комнату. Иногда, расшалясь, предлагает пойти и сорвать фашистский флаг с крыши школы или выкинуть какую-нибудь другую штуку. А когда Юрко не соглашается, называет его молокососом, маменькиным сынком, трусом. И хотя это самые страшные для него оскорбления, Юрко все же молчит, лишь хмурится и краснеет.

Он теперь работает в колхозной кузнице вместе с братом. Дмитро взял его себе в помощники. Носит армейские сапоги и синее широченное галифе. Ватник Дмитра, правда, сидит на нем мешковато, но это пустяки. Руки у Юрка всегда черны от угля и в ссадинах. Лицо тоже часто испачкано в саже, и потому лучистые глаза кажутся особенно большими и выразительными. В кузнице Юрко раздувает мех, поддерживает клещами раскаленное железо, пока брат бьет по нему молотом, носит воду, подметает. Он натащил в кузницу целую гору железа: старые плуги, части и детали разбитых автомашин, самолетов, танков и тракторов. Всем этим Юрко распоряжается самолично.

Но теперь он чаще ходит в соседние села за нужными для кузницы материалами и инструментами. Управитель «общественного хозяйства», бывший петлюровец, вернувшийся в село с приходом фашистов, толстый рыжий Саливон с обвисшими свекловичного цвета щеками всегда, когда это нужно, выписывает «аусвайс»[1], и Юрко, возвращаясь, приносит то новые клещи, то тиски, то какой-нибудь особенный ключ. Да и не только это. Часто карман его оттопыривает граната. Пистолеты он прячет за поясом брюк, а винтовки переносит по частям, раза за три-четыре. Все это он, разобрав, прячет в куче железного лома.

Ездит Юрко на станцию за углем. Углем, правда, теперь не снабжают, но Юрко достает его у рабочих на станции. Выменивает на муку. А те тянут с немецких паровозов.

Возвращаясь домой, под углем всегда везет одну-две винтовки и несколько пачек патронов. А однажды притащил даже ручной пулемет. Все это выдает ему по паролю сторож с элеватора. Где тот берет — Юрко не знает и не интересуется. Хватит с него и того, что он делает. А работа эта увлекает его остротой риска, таинственностью. Вот везет он уголь. Навстречу — фашистская автомашина. Юрко всегда вежливо здоровается с немцами, а сам думает: «Если бы ты, дурак, знал…» И при этой мысли веселеет.

Часть оружия, чтобы не накапливалось в одном месте, передает на маслобойню. Там работают теперь Степан Федорович и Сашко. Став инвалидом, Степан Федорович уже не помышляет о том, чтобы перейти линию фронта. Он — прекрасный мастер по двигателям. Сам вызвался привести в порядок на маслобойне поврежденный бомбой паровик. (В районе никто не сумел или не захотел его починить.) Фашисты были очень этим довольны: они перерабатывают колхозные подсолнухи и отправляют масло куда-то в свою ненасытную неметчину.

Но двигатель работал исправно только первые пять дней. Потом стал часто портиться. День работает, а неделю простаивает. Степан Федорович ремонтирует, жалуется на то, что невозможно достать нужные запчасти, что все изношено, быстро срабатывается. Довольные первым ремонтом, фашисты терпят все это и пока еще верят ему.

У брата как-то незаметно для Юрка наладились широкие связи. В кузнице бывают многие люди — знакомые и незнакомые. Беседуют о войне, осторожно — о фашистах, о фронте. Совсем незнакомые приходят сюда редко. И ненадолго. Брат промолвит несколько вроде незначительных слов, и они исчезают. Теперь по вечерам у них в доме тоже часто бывают гости. О чем-то совещаются с братом, а Юрко тем временем стоит на посту. Потом они уносят собранное Юрком оружие, а через несколько дней появляются новые. Изредка кто-нибудь из гостей остается ночевать. Одного такого юношу Юрко даже отвез на станцию к знакомому сторожу с элеватора. У юноши был тяжелый чемодан, и об этом чемодане Юрко вспомнил лишь неделю спустя, когда все заговорили о взорванном фашистском эшелоне с боеприпасами.

Жизнь теперь вообще стала еще напряженнее. Люди шептались об убитом коменданте, о подожженном фашистском складе, об обстреле автоколонны. Обо всем этом Юрко слышал на улице от посторонних людей, а в доме на такие темы никто никогда не говорил. Расспрашивать брата не решался. Дмитро постепенно приучил его сдерживать свое любопытство. Он аккуратно выполнял поручения и этим довольствовался. В упоении риска никогда и не думал об опасности. Верил в Дмитра. Надо слушаться его, делать так, как он велит, и все будет, должно быть в порядке. Ничего особенного не случится. Рисковал Юрко весело, иной раз не понимая всей глубины опасности, а иной раз посмеиваясь над ней. Радовался каждому новому поручению и, берясь за него, верил, что все кончится благополучно. Брат вселял в него спокойствие самим своим присутствием, своим ровным голосом, будто заслоняя собой все страшное.

Однако случилось так, что и Юрко испугался.

Стояла зима. Несколько дней подряд вихрилась метель, сыпала колючим снегом, потом затихла. Ударил сильный мороз. Снега лежали глубокие. Фашисты грабили крестьян, отнимали у них тулупы и валенки, бабьи платки. По селу проползали обозы, шли воинские части. Останавливались на ночлег. Почти у всех солдат были распухшие черные руки, побелевшие отмороженные носы и уши. Взбешенные всем этим, фашисты еще больше распоясались. Отнимали теплые вещи, требовали самогона, а опьянев, избивали людей, стреляли куда попало, стаскивали с печи детей и стариков и сами забирались туда. Ломали плетни, заборы и двери. Сами натапливали печи так, что часто загорались крыши. За короткое время произошло много пожаров и диких, жестоких убийств.

Несколько дней стояла морозная солнечная погода. Вокруг искрились белые полотнища снегов. Гитлеровцы из местного гарнизона готовились праздновать рождество. Ходили из хаты в хату, заставляли женщин гнать самогон, ловили и ощипывали кур, из пистолетов стреляли свиней и топят. Из награбленного мяса готовили праздничные блюда, посылали своим семьям горы посылок. Вырубили почти весь молодой ельник за селом. В воздухе разносились запахи жареного мяса, трещали выстрелы. Вопли испуганных женщин смешивались с пьяным хохотом и дикими выкриками.

В субботу, накануне немецкого рождества, Юрко возвращался со станции. Вез уголь. День был солнечный, мороз крепчал. Снег под полозьями поскрипывал и шипел. Степь, окутанная нежной сиреневой дымкой, искрилась на солнце так, что глазам больно было. Закинув вожжи за грядку саней, паренек бежал рядом, размахивал руками, понукал лошадей.

На полпути его обогнал немецкий грузовик. В кабине сидели три солдата, а в кузове подпрыгивали десятка два свежесрубленных елочек. Вздымая снежную пыль, машина помчалась вперед и остановилась неподалеку от оврага, за которым виднелись покрытые снегом крыши большого села. Фашисты выскочили из кабины и отошли в сторону. Жестикулируя, что-то показывали друг другу. Потом стали куда-то стрелять из пистолетов. Настрелявшись вдоволь, сели в машину и умчались.

Юрко невольно заинтересовался всем этим и, свернув в сторону, поехал по свежим следам. Они привели его к краю оврага. Снег тут был совсем вытоптан. Всюду желтели стреляные гильзы. Заглянул в овраг и почувствовал, что волосы становятся дыбом, а в жилах стынет кровь. На дне оврага, в глубоком снегу, — гора трупов. Мужчины, женщины, дети. На груди одного из покойников — белоголовое дитя в синем свитерке, с голыми, желтыми, как воск, ножками… Очевидно, их расстреляли этой ночью, а те празднично настроенные фашисты с елками издевались уже над мертвецами.

Отшатнулся, потрясенный…

Бежал за санями. Его трясло от холода и волнения. А перед глазами все время — дитя с застывшими восковыми ножками Лишь когда дома рассказал обо всем брату, стало немного легче. Брат выслушал молча, сжав губы. Потом промолвил мрачно:

— Что ж тут скажешь? Сам видишь и понимаешь. Не маленький…

Вечером Дмитро вернулся из кузницы явно чем-то возбужденный. Не раздеваясь, прошелся по комнате, нервно потер руки. Даже улыбнулся — скупо, как всегда. Поглядел на брата (тот как раз надевал шапку) долгим, ласковым взглядом.

— Куда ты, Юрко?

— Я хотел к тете Ганне, отнести Кате книгу. А что? Могу и не ходить…

— Есть, видишь ли, работа… Хорошая работа. — Брат опять улыбнулся. — Вот что… Рисовать ты еще не разучился?

— Думаю, что нет. — Юрко стал раздеваться. — Но чем же рисовать?

— Неплохо было бы красными чернилами…

— У меня есть!

— Чудесно… Так вот, послушай: это очень важное дело. Сегодня уж я постою на часах. Возьми эту записку. За посудным шкафом спрятан большой лист бумаги. Действуй — сколько успеешь за ночь. Крупными буквами, чтобы издалека видно было. Понял?

Юрка бросило в жар. А когда развернул дрожащими пальцами бумажку и прочел заголовок, горячая волна, заливавшая грудь, прилила к голове.

«РАЗГРОМ НЕМЕЦКО-ФАШИСТСКИХ АРМИЙ ПОД МОСКВОЙ

От Советского Информбюро…»

Буквы плясали перед глазами. Волнуясь и дрожа, как в лихорадке, дочитал до конца. Подпрыгнул от радости и бросился искать кисточку. А самому хотелось куда-то бежать, звать кого-то. Началось! Вот оно, наконец началось!

Работал всю ночь. Любовно выводил каждую букву. А буквы эти просто руки обжигали. И радостно ныли натруженные пальцы. Успел написать только три плаката. Измученный бессонной ночью, умоляюще посмотрел на брата и тихим, прерывающимся от волнения голосом сказал:

— Знаешь, Митя, я хотел бы сам их расклеить. Разреши мне. Честное слово, сделаю так, что зубами не отдерут. Разреши!..

Брат подумал, помолчал:

— Ну что же… Дуй! Но сам знаешь, каковы наши дела. Распространяться не буду. Речь идет не только о твоей голове…

— Так я ведь… — Юрко не находил слов для благодарности.

На следующий день, в воскресенье, было немецкое рождество. Целый день по улицам слонялись пьяные фашисты, стреляли из автоматов.

Как только смерклось, Юрко сложил листы с огненными буквами и спрятал их под рубашку. Вышел на улицу и остановился, соображая, откуда начать. Был возбужден, живо представляя себе ярость немцев и радостное удивление односельчан. Горел от нетерпения. А тут, как на зло, еще не стемнело. И вот он бездумно, просто чтоб переждать, повернул к Катиному дому. Ноги будто сами несли его.

В хате застал ее и Степана Федоровича. Мать вышла к соседям. Немцы-постояльцы потащились в школу пьянствовать.

— Здравствуй, зятек! — весело встретил Юрка Степан Федорович.

Катя поздоровалась холодно. Она была в плохом настроении и делала вид, будто очень озабочена чем-то. Когда Степан Федорович сказал «зятек», со злостью поглядела на него и презрительно сжала губы.

Почему-то долго длились серые сумерки. Говорили о том о сем. Юрко кусал губы от нетерпения. Его переполняла радость. Был горд оттого, что знает большую тайну, важную новость и должен совершить нечто очень рискованное. Было досадно, что нельзя уже сейчас рассказать об этом. Никогда еще так не подмывало не только поделиться, но и, по правде говоря, немного прихвастнуть. Слова уже вертелись на языке. Даже зубы стискивал. Тем временем рассказывал совсем о другом, о том, что видел вчера. О ребенке с застывшими восковыми ножками. Степан Федорович нахмурился. Исчезло с Катиного лица притворное выражение озабоченности. Губы ее дрогнули и полуоткрылись, а в черных глазах заблестели едва сдерживаемые слезы. Растерянно и зло смотрела она на обоих.

— Вот так нас всех перебьют. А вы сидите сложа руки, боитесь. Взрослые! Только чваниться умеете… Трусы, вот кто вы такие! Знайте!

Она не выдержала. Топнула ногой, разрыдалась и выбежала в соседнюю комнату.

Юрко был подавлен. Такие новости, такие дела, и вдруг… Все закипело в нем: неудержимое желание рассказать, объяснить, какая-то необычная, странная жалость к Кате, незаслуженная обида. Прежде он все ее детские выходки воспринимал, как человек взрослый, а вот сегодня обиделся. Совсем растерялся, встал, забегал по хате. Даже приоткрыл дверь в сени и… не выдержал. Вернулся. Будто бросился с моста в воду. Почти не владея собой, взволнованный и возбужденный, подбежал к двери, ведущей в соседнюю комнату, и горячо зашептал, не обращая внимания на Степана Федоровича:

— Катя, а Катя! Иди сюда, скажу тебе что-то.

Девочка вышла. Со смущенным видом, утирая слезы, постепенно успокаивалась. Послушно направилась вслед за ним в сени.

— Послушай, Катя, накинь платок, выйди во двор. Очень важное дело, — прошептал ей на ухо.

Морозный воздух отрезвляюще подействовал на Юрка, и он опомнился. Но отступать было уже поздно. Снова стал взрослым, посуровел, насупился. Стояли под навесом за копенкой соломы.

Он строго смотрел в ее черные, горящие любопытством глаза и изменившимся глухим голосом спросил:

— Катерина, ты умеешь держать язык за зубами?

— К чему эти вопросы? — обиделась она.

— Катерина, речь идет не только о моей голове. Ты должна понять. В конце концов, я могу вовсе ничего не говорить. Мне тебя жаль…

— «Могу, могу», — сердито повторила Катя.

— Катерина, дай честное пионерское… Руку подними. — Потом заколебался. — Нет, этого недостаточно. — И, не придумав ничего более внушительного, велел по-мальчишески: — Ешь землю!

Катя удивленно отковырнула кусочек глины со стены и, поморщившись, проглотила.

— Теперь погляди, — развернул плакат с красными буквами. — Можешь пойти со мной клеить, — добавил, когда она прочла. — Но — могила! Понятно?

Катя заплясала от радости. Лицо у нее пылало, еще милее казались нежные ямочки на щеках, черным блеском горели глаза.

— Мать как раз опару поставила. Наберу в стакан…

Когда вышли на улицу, было совсем темно. Договорились первый плакат приклеить на стене школы, на углу.

Окна школы были ярко освещены. По двору сновали пьяные солдаты. Внутри, в классах, завывали патефоны и губные гармоники. На углу стояло несколько мальчишек. По улице мимо школы изредка пробегали прохожие. Обойдя мальчишек, Юрко и Катя остановились под стеной школы. Юрко молниеносно развернул плакат, приложил его к стене и закрыл спиной. Если смотреть со стороны, могло показаться, что он просто стоит, прислонясь к стене. Там было наклеено так много разных бумажек, что и плакат не привлек бы ничьего внимания. Катя стояла рядом и, зачерпнув ладонью, быстро размазывала тесто по бумаге, а Юрко придавливал спиной. Когда уже собирались уходить, на них вдруг наткнулся гитлеровец. Брел, держась за стену руками, и бормотал что-то. Налетел на Юрка, остановился и сквозь зубы выругался. Потом вынул из кармана фонарик и зажег. Юрко и Катя мгновенно расступились в стороны. Желтоватый круг света упал на бумагу, выхватив из тьмы красные буквы: «…немецко-фашистских армий под Москвой». Выпуклые буквы рдели ярко, призывно. Фашист поводил фонариком, ничего не понял и, не увидев людей, которые, казалось, были тут, погасил его. Сделал еще два шага, грузно привалился к стене и спьяну хрипло и неразборчиво залепетал что-то.

Отойдя немного, Катя коротко и негромко рассмеялась.

Второй плакат удалось приклеить совсем легко к стене какого-то хлева.

— Сюда немцы заглядывают редко, провисит долго, — сказал Юрко.

Затем они спустились по широкой мощеной улице. Последний плакат надо пристроить на видном месте — возле здания райисполкома. Фашисты заняли его под райуправу и комендатуру. Это место было самым бойким, следовательно, и самым опасным. Юрко мало надеялся на успех, но попытаться надо. Если удастся — хорошо; в крайнем случае отправятся дальше. Темная улица была пустынна. Окна домов плотно закрыты ставнями. Лишь из крайнего, оттуда, где жил комендант, сквозь щель пробивалась полоска света. Слышно было, как в комнатах шумят и перекликаются немцы. Перед крыльцом в темноте виднелась большая доска для объявлений, заполненная маленькими листочками приказов и разных распоряжений и большими немецкими плакатами. В правом верхнем углу — портрет Гитлера.

Казалось бы — подходи и клей. Но мешал репродуктор. Он висел на телеграфном столбе возле крыльца и на всю улицу орал что-то по-немецки, не давая возможности услышать что-либо другое.

Они зашли за густую живую изгородь, окаймлявшую дом. Разостлали плакат на снегу и намазали его тестом. Бумага сливалась со снегом, и ее невозможно было разглядеть. Улица по-прежнему пуста. Юрко взял плакат за уголки и осторожно потянул за собой. Катя шла позади. Поравнявшись с доской, оглянулись, быстро подхватили лист бумаги и в четыре руки наклеили его прямо на портрет Гитлера. Сразу же отскочили. Сердца бешено колотились, щеки горели. Даже руки не замерзли. Катя первая шмыгнула в переулочек и побежала вниз, к реке, а Юрко — вслед за ней. Остановились под горой; Катя, завязнув в сугробе по колени, терла снегом облепленные тестом руки. Потом сжала в ладонях холодный шарик и швырнула Юрку в лицо. Со смехом помчалась дальше. Юрко догонял ее, на бегу лепил снежки, бросал в шуструю девочку. Катя увертывалась, отбегала, дразнила его, останавливалась и, швырнув снежок, удирала.

Догнал ее, запыхавшуюся, разгоряченную, уже недалеко от своей улицы. Катя споткнулась и растянулась на земле. Юрко налетел, как вихрь. Придерживая ее руки, натер холодным снежным песком щеки, нос, залепил глаза. И уже сам несся с горы, убегая. Звонко смеясь, Катя отряхивала с себя снег.

Когда Юрко приблизился к своему дому, возбуждение угасло. Стало холодно. Ощутил неприятное пощипывание мороза и еще какую-то странную неловкость, досаду, которой и сам не мог понять.

Дмитра в хате не было — ушел куда-то. Когда спрашивал о нем мать, опять ощутил досадную неловкость. И сразу понял — стыдно перед братом, что впутал без его разрешения в это дело Катю. Теперь раскаивался и был рад, что не застал Дмитра дома. Боялся встретиться с ним. Что скажет брат? И почему он не мог удержаться, выболтал? Да еще и взял на такое дело девчонку. Юрко мучился, ругал себя. Даже от ужина отказался. С тяжелым чувством недовольства собой, мучимый запоздалым раскаянием, улегся спать. «А что, если Катя сейчас рассказывает кому-нибудь из своих подруг?» — подумал засыпая.

«А что, если Катя уже успела рассказать? Просто из детского легкомыслия?» — было первой мыслью, когда проснулся утром. Брата уже не было дома. Снова отправился куда-то с утра. И опять Юрко ощутил робкое облегчение. Быстро оделся, умылся кое-как и, не позавтракав, гонимый страхом и волнением, помчался к Кате. Позвал ее на улицу и с ужасом спросил:

— Катерина, ты никому не сказала?

Катя обиженно сжала губы, сдвинула брови.

— Катерина, поклянись, что ты никому не скажешь!

Глаза ее вспыхнули от гнева, она не на шутку оскорбилась, но, взглянув на его встревоженное лицо, сама встревожилась. И опять испуганно и горячо поклялась, что никогда никому не проговорится.

Юрко успокоился немного, но не перестал сердиться на себя. Отправился в село — посмотреть, как там дела.

Плаката на стене школы уже не было. Возле райуправы еще висел. А на улице, у хлева, остановился прохожий. Постоял, беспокойно огляделся по сторонам и пошел дальше. Потом остановилась какая-то женщина. Все это Юрко видел издали.

Значит, плакат еще висит.

Юрко дальше не пошел. Возвратился домой.

Был второй день рождества, и в кузнице не работали. Дмитра он застал дома. Брат сидел за столом, завтракал. Когда дверь скрипнула, поднял задумчивые и неспокойные глаза.

— Ну, Юра, где ты бродишь? Как там?

Под его испытующим взглядом Юрко опустил голову. Почувствовал, что лицо заливает предательский румянец. Ровным, будто деревянным голосом скупо рассказал, где и как приклеил плакаты. Добавил и то, что успел увидеть сегодня.

— Никто не заметил, когда ты наклеивал?

— Нет…

— Хорошо, очень хорошо. Значит, все в порядке. Но отчего ты какой-то странный? Захворал, что ли? Юра, что с тобой? Что произошло?

Юрку показалось, что он медленно погружается в ледяную воду.

— Так что же случилось?

Юрко прикусил губу.

— Я… я рассказал… — И он, теряясь, краснея, признался в своем проступке. Сказав все, низко опустил голову и молча ждал приговора, еще робея и стыдясь, но уже ощущая облегчение.

Дмитро долго молчал. Лишь изредка барабанил пальцами по столу. Юрко не мог отделаться от все нарастающей жгучей тревоги. А что, если брат перестанет верить и никогда ничего уже не поручит?

— Да… — снова пауза. — Да… Больше всех виноват, конечно, я сам. — Эти слова будто кнутом хлестнули Юрка. — А ты тоже поступил неправильно. Вот что, Юрко, я совсем не собираюсь тебя запугивать. Но ты должен понять. Сам ты недавно рассказывал об овраге. Времена теперь тяжелые. Достаточно одного неосторожного слова, лишь одного… И схватят тебя, меня, мать, Катю, Степана Федоровича и еще десятки других. Понимаешь, из-за одного слова. Будут пытать. Глядишь, кто-нибудь из них не вытерпит. А там одно за другое зацепится. Ведь не в нас двоих дело. Погибнет целая организация, с таким трудом налаженная. А кому от этого будет польза? Фашистам. Ничего не успев сделать, угодить на виселицу не особенно приятно.

Брат говорил медленно, внушительно. Каждое слово было весомым и, как гвоздь, вонзалось в мозг. С каждым словом волнение Юрка нарастало. Перед глазами снова возник овраг. За словами Дмитра увидел страшную картину. Ощутил стыд и страх. Подобно холодному лезвию ножа, он разрывает грудь, леденит тело. Такого тошного, противного и мучительного страха сроду не испытывал. До сих пор действовал, упиваясь риском, с подспудной мыслью, что все кончится хорошо. А теперь внезапно заглянул глубже и ужаснулся. Ужаснулся, потому что кругом виноват и потому что его прихоть может повлечь за собой большое несчастье. Теперь он понял, хотя, очевидно, слишком поздно, что, увлекшись борьбой, забыл о тяжелой ответственности за всех и за все, возложенной на его еще не окрепшие плечи. Поэтому вчерашняя выходка кажется ему ужасной, почти непоправимой. Даже стыд перед братом — ничто в сравнении с чем-то бо́льшим. Страх сжимает горло. Как серьезно относился бы он теперь ко всему, если бы все кончилось благополучно! Он скорее откусит себе язык, чем скажет хоть слово! Надо было посоветоваться с братом!

А Дмитро именно об этом и толкует.

— В конце концов надо было спросить у меня или у Сашка. Правда, хорошо и то, что ты нашел в себе мужество признаться сразу, не откладывая. Да, это хорошо. Я ничего не имею против Кати, возможно, она действительно очень хорошая девочка (от этих слов на душе Юрка становится теплее). У тебя есть и другие товарищи. Делать то, что они считают нужным, никто им запретить не может. Так вот, давай условимся: молодежь еще будет тянуться к нам. Это и хорошо, и нужно. Но о каждом случае, о каждом человеке ты должен сперва потолковать с Сашком или со мной. Ладно?

— Ладно, — почти шепчет Юрко в порыве горячей признательности. Подняв голову и твердо смотря брату в глаза, говорит: — Ты не думай… Я ей ни слова, где и у кого взял плакаты. И знай, что Катя никогда и никому ничего не скажет. В этом я уверен…

VI

НЕПРЕДВИДЕННЫЕ СОБЫТИЯ

Среди ночи Юрко проснулся, разбуженный нетерпеливыми и резкими ударами в дверь. Еще не сообразив, что к чему, почувствовал, как болезненно сжалось сердце.

«Полиция, — сразу же мелькнула мысль. — Что-то произошло». И от этой мысли тупо заныло в груди.

«Пришли за Дмитром. Неужели все погибло?»

Тело сотрясал озноб. Хотел окликнуть брата, но не мог и слова вымолвить. Казалось, если заговорит, случится что-то страшное. Так и лежал, оцепенев, каждой клеточкой ощущая частые удары в дверь. И в коротких перерывах между ними до боли заострившийся слух улавливал еще какой-то монотонный гул. Потом уже сообразил: шум мартовского ливня за окном и чужие голоса, много чужих голосов.

Оглушительно забарабанили в окно, и этот стук отдавался в голове, будто удары увесистой палки. Что делать? Защищаться? Но его пистолет до сих пор лежит в погребе, в ящике из-под патронов. «Не открывать, и все!» — наивно решает паренек и прячет голову глубже в подушку.

Проснувшись, вздыхает и стонет на печи мать.

— Юра, Юра! — слышит он горячий шепот брата, но не в силах ответить.

— Нет, лучше вы, мама, спросите — кто. А потом не открывайте, пока я не скажу. Оттягивайте, будто не понимаете, что к чему.

Мать идет по комнате, натыкаясь на стулья. Медленно открывает дверь, ведущую в сени, и, подождав, пока грохот утихнет, спрашивает:

— Кто там? — Голос ее прерывается от волнения.

— Полиция! Откройте!

— Кто? Кто? — переспрашивает мать, и голос становится ровнее.

— Открывай! Чего «ктокаешь»? Полиция!

— О господи! Носит вас поздней ночью. Если надо, могли бы утром прийти. — Она уже овладела собой.

За дверью слышится громкая ругань.

— Да не горит же? Дайте сперва лампу зажечь и одеться.

Не обращая внимания на ругань и удары в дверь чем-то тяжелым, наверное прикладом, мать возвращается в комнату.

Тем временем брат успевает зажечь лампу. Лицо его немного побледнело, но глаза спокойны и, как всегда, печальны. Он не суетится. Размеренными движениями, словно еще вчера ожидал этого и все обдумал, достает из-под шестка и сжигает какие-то бумажки, проверяет карманы, подходит к лежанке, прячет в золу пистолет. В то же время тихо говорит:

— Не показывай, что боишься. Спокойно. Ничего не произошло. Какая-то случайность. Если же что-либо серьезное — ты ничего не знаешь. Все я сам. Днем выяснится, и тогда известишь Николая Ивановича. Открывайте, — бросает он матери и снова ложится в постель.

Мать неторопливо отодвигает засов. Засов скрипит. Оттолкнув ее в сторону, в хату врываются несколько полицаев и немец.

— Одевайся! — говорят брату.

Через несколько минут Дмитра выводят из хаты. На пороге он останавливается, видно, колеблется — прощаться или нет. Но, вероятно, что-то сообразив, ссутулившись, решительно и спокойно делает шаг за порог. Всем своим поведением показывает полицаям, что это — лишь ошибка, которая вскоре выяснится. И в самом деле, ничего определенного эти «архангелы» не знают. Даже обыска не сделали. Уже из сеней брат кричит:

— Мама, если я утром не вернусь, принесите мне тулуп! — И скрывается за дверью в туманной мартовской мгле.

В хате становится пусто и холодно. Чадит едва мерцающая лампа. Тихо плачет мать. Юрко лежит в постели. Застывшим взглядом уставился в потолок. Что-то словно оборвалось в нем. Путаются бессвязные мысли и нестерпимо хочется, чтобы поскорее настало утро. Оба молчат…

Перед рассветом в незапертую хату вбегает мокрая от дождя, взволнованная Катя.

— Степана Федоровича тоже забрали, — говорит она. Садится на краешек Юриной кровати, возмущенная, злая.

— Что может это означать? — спрашивает Юрко.

— Не знаю. Но надо что-то делать.

— А что?

— Сам знаешь. Ты должен сообщить.

— Кому?

— Не притворяйся. Ты знаешь.

Юрко приподнимается и, успокоившись, тихо, рассудительно отвечает:

— Надо подождать до утра, выяснить… Узнай, куда их повели.

Утро приносит успокоение. Все выясняется… Идет весна. Фашисты боятся весны и зеленых лесов. Они хотят опередить события. Неожиданно устраивают облаву и за одну ночь забирают из села всех, кто, подобно Степану Федоровичу, ожил и вылечился; всех, кто мог иметь какое-либо отношение к Красной Армии; всех, кто появился в селе после того, как его заняли немцы, одним словом, всех «подозрительных», и бросают их в лагерь для военнопленных. Это «мирное дело» не обошлось без жертв. Люди убегали. Многие вырвались, но некоторых застрелили при попытке к бегству.

Теперь все сидят за колючей проволокой. Человек сто. Разделяют их судьбу еще человек пятьдесят уцелевших, несмотря на голод и пытки, военнопленных.

Мать идет к управителю «общественного хозяйства», рыжему Саливону. Тот бежит жаловаться шефу района. Идет весна, скоро начнется сев, а у него неизвестно почему забирают единственного кузнеца. Ведь немецким властям нужны не сорняки, а засеянные поля. А чтобы засеять их, необходимо привести в порядок инвентарь!

Шеф отправляется к коменданту. Брат уверяет, что никакого отношения к Красной Армии не имел. В полдень его отпустили домой.

Переодеваясь после лагеря, с улыбкой говорит Юрку:

— Ну что, герой, испугался? Ничего, дружок, привыкай. Кроме того, должен тебе сказать вот что: я даже доволен, что там побывал. Сходи к Кате и скажи, что надо отнести Степану Федоровичу еду. Только пусть пойдет она, а не мать.

На следующий день Дмитро позвал Катю к себе и о чем-то долго говорил с ней с глазу на глаз. А спустя несколько дней вернулся домой и Степан Федорович. Его, как инвалида и незаменимого специалиста, самолично освободил сельскохозяйственный комендант.

Других оставляют в лагере. С наступлением первых теплых дней их гонят на работу в каменный карьер за селом. Добросердечные женщины часто носят туда еду. Приходит с ними и Катя. Она постоянно заботится об одном пленном, с которым познакомил ее Степан Федорович во время своего пребывания в лагере. К ее посещениям часовые привыкли и не только не гонят никогда, но и заговаривают, шутят, предлагают свои услуги. Катя тоже отвечает им шутками, но от услуг отказывается. Свои гостинцы всегда отдает непосредственно тому, кому они предназначены. Вначале немцы проверяли передачи, потом это им надоело, и они вовсе перестали обращать внимание на то, что приносит эта живая, смуглая девочка. Тем более что почти всегда это — молоко или каравай хлеба.

Дожидаясь, пока можно будет унести посуду домой, Катя развлекает часовых, болтая с ними по-немецки. Они добродушно смеются над ее произношением. Тем временем узник пьет молоко, предварительно ловко вытащив из кувшина нож или толстое шило, а иной раз, бывает, и пистолет. Все это он прячет под одежду или зарывает в песок.

Катя берет пустой кувшин и, нарвав на пустыре цветов, отправляется домой.

Прежде она посещала карьер ежедневно, потом не появлялась по нескольку дней, а после Первого мая стала приходить еще реже. Когда немцы спрашивают, почему так редко бывает теперь чернявая фрейлейн[2], она отвечает, что дома много работы, к тому же мать хворает, да и у самих еды не густо.

Как-то Катя принесла полкаравая хлеба. Было это в понедельник. Узник находит в хлебе клочок бумаги. От него Катя приносит Дмитру одно короткое и непонятное слово: «Назначайте».

Во вторник Катя оставляет ему вместе с передачей ответ от Дмитра. Одно слово: «Пятница». И с тех пор уже не появляется возле карьера черноволосая девочка в красной косынке.

В пятницу после работы военнопленные в лагерь не вернулись. Комендант нашел в карьере лишь трупы своих часовых. Узники исчезли.

Под вечер они вышли из карьера, как и всегда, в сопровождении вооруженного конвоя. Но направились не в село, а в степь. Никто не видел, как встретила их возле кургана Катя и повела оврагом и левадами к реке. Когда стемнело, их перевели вброд через реку Толя Билан и Олекса Дубовый. На том берегу их ждал Юрко. Рассказал, куда они должны направиться, и дал записку от брата. После тридцатикилометрового перехода беглецы передали записку Николаю Ивановичу — секретарю райкома и командиру партизанского отряда.

Но этого Юрко уже не видел. Переночевав за рекой, на следующий день вернулся домой окольной дорогой. Когда приближался к селу, навстречу ему вылетело несколько автомашин. В кузове каждой было полно вооруженных немцев и полицаев. Грузовики стрелой умчались в степь, вздымая тучи пыли. Юрко остановился, поглядел им вслед, присвистнул и пошел дальше.

Дома застал Катю. Девочка радостно бросилась ему навстречу. Смущенно улыбнулась. Видно, ждала его, охваченная нетерпением и тревогой.

Юрко, сам не зная почему, покраснел, растерялся и на вопрос брата, все ли в порядке, ответил не сразу и невпопад…

Если выйти из села и поглядеть за реку, перед глазами встает темно-синяя зубчатая полоска лесов, полукругом, подобно густому частоколу, опоясывающая далекий горизонт. Бесконечной цепью зеленых массивов тянутся леса далеко на север и на запад.

Дорога из села идет под гору, в степь. И каждый пешеход или проезжий невольно поворачивает голову в сторону этой зеленой стены. Смотрят на нее наши люди с надеждой и радостью. Фашисты поглядывают со злостью и неумело скрываемым страхом.

Юрко и Катя стоят на меже, по колени в молодой ржи. Заходящее за лесом солнце слепит глаза, поэтому оба прикладывают ладони щитком ко лбу.

— Они пошли вон на тот выступ. Видишь, немного левее. А дальше уж я не разглядел, — говорит Юрко.

Девочка задумалась, глаза у нее слегка затуманились.

— А что, если бы я взялась? — спрашивает она мечтательно.

— Не найдешь… Так не найдешь.

— Я бродила бы целую неделю, но нашла бы все-таки…

— Не найдешь. Немцы уже трижды облаву устраивали. Полк или даже дивизию полиции согнали. А не нашли.

— А я нашла бы.

— Ну и что? Все равно… не примут тебя. А вдруг ты шпионка? — уже с иронией в голосе отвечает Юрко.

Катя обиженно замолкает. В иронии Юрка ощущается досада. Она не имеет никакого отношения к Кате. Просто девочка коснулась больного места, сказала вслух то, о чем он тайком мечтает. Его самого влечет туда, в синюю, окутанную дымкой таинственности лесную даль. Но брат уже сказал об этом раз и навсегда:

— Нет в этой борьбе крупных и мелких дел. Все хорошо и все нужно, если оно на своем месте. Ведь вовремя предупредить облаву или разгадать замысел врага — все равно что бой выиграть. Люди там, в лесу, должны иметь уши и глаза тут.

Юрко соглашается с братом, но все же загадочная синяя полоска на горизонте манит и влечет к себе, как румяное наливное яблоко, которое мать почему-то не позволила сорвать. Перестав иронизировать, Юрко мечтательно продолжает:

— Хоть бы разочек поглядеть на них…

Катя, задумавшись, не расслышала. Позабыв обиду, говорит:

— А позавчера немцы бомбили там с самолетов…

— Бомбили? Эка невидаль! — презрительно улыбается Юрко. — Жаловался как-то заяц, что хвост ему отбили. Партизаны во время этой бомбежки в Копанках пристрелили жандарма и семь подвод с оружием вывезли.

— Нет, не тогда это было, а в прошлый понедельник…

— Много ты знаешь! — небрежно и слегка надменно бросает Юрко.

Девочка с минуту молчит. Потом энергично встряхивает головой (косы при этом летят на спину) и, сердито воскликнув: «Нечего задаваться!», порывисто направляется к селу. Юрку становится неловко. Он рад был бы исправить свою ошибку, но его останавливает непонятное и ненужное сознание собственного достоинства, а главное — неизвестно, как можно выйти из этого положения, какие найти слова. Поэтому молча плетется сзади.

Солнце скрылось за лесом. Над горизонтом в багряном небесном океане плавают сиреневые облачка. От реки веет прохладой. Уже в селе, что-то вспомнив, Юрко бегом догоняет Катю. Говорит на ходу так, будто продолжает разговор:

— Скажешь, но учти, с глазу на глаз, Степану Федоровичу… Слышал я, что на завтра почему-то вызывают в район всех сельских полицаев. Не облава ли? А я сейчас к Дмитру…

— Сама знаю, как говорить надо, — не оборачиваясь, сердито отвечает она.

Несмотря на то что Юрку еще не минуло шестнадцати лет, вел он себя и держался, как взрослый человек. Со стороны это иной раз казалось немного смешным, мальчишеским. Смешное удивительно быстро подмечала наблюдательная, острая на язык Катя и никогда не упускала случая поддразнить. Тем не менее Юрко за год возмужал и сильно вытянулся. Тревожная, полная опасности и риска жизнь закаляла волю и характер. По совету и с помощью Дмитра и Сашка он с Толей Биланом сколотил из своих сверстников подпольную молодежную группу. Все товарищи, хотя их никто не принимал в организацию, считали себя комсомольцами. И Юрко руководил ими: посылал в разведку, распространять сводки Советского Информбюро, на связь. Ребята знали только его, выполняли только его приказы и считали Юрка незаурядным, опытным конспиратором.

В кузницу часто наведывались люди; если не было в это время посторонних, горячо толковали о том, что больше всего мучило и волновало: о жизни, о фронте, о партизанах, о фашистах. Раздувая мехи или придерживая клещами кусок раскаленного железа, Юрко, не принимая участия в разговорах, внимательно ко всему прислушивался. Иногда по его губам скользила загадочная улыбка. Улыбка человека, знающего больше, чем его собеседники. О многом они рассуждали наивно, вслепую, не имея представления об истинном положении. Иной раз о событиях на фронте судили на основании случайных, где-то мельком услышанных фраз и собственного домысла.

Не зря улыбался Юрко: он знал все. Впитывая в себя каждую новость, каждую услышанную весточку, прочитанную где-то мысль, как губка впитывает воду, — он едва сдерживался, чтобы не вставить слова, которое все объяснило бы. Да что там слово! Он мог бы сейчас прочесть этим жадным до новостей пожилым крестьянам целую лекцию о том, что происходит на свете, особенно на фронте. Он знал и делал многое такое, что, если бы об этом стало известно посетителям кузницы, они разинули бы рты от удивления. Когда кто-нибудь из них как первейшую новость сообщал, что немцы уже в Баку или, наоборот, что наши вместе с американцами уже высадились во Франции и что он «собственными глазами» видел, как партизаны разъезжали по селу в форме немецких генералов, — Юрко, поглядывая на говорившего, часто думал: «А что, если бы рассказать, где был этой ночью я? Представляю себе, как вытянулось бы твое лицо! Глаза на лоб вылезли бы!»

Но обязанности его в кузнице заключались в том, чтобы раздувать мехи и помалкивать. Брат сам знал, когда можно ввернуть нужное словечко. А Юрку это запрещалось. Этой ночью он был, собственно, не так уж и далеко. Успел лишь обежать три ближайших села. Называлось это — «сходить на участок». В последнее время брат доверил ему несложное, но важное дело. Когда Дмитро что-либо получал, Юрко должен был запрятать это поблизости так, чтобы точно запомнить место и, в случае надобности, выдать. Дело, в общем, не сложное, но хлопотливое и опасное. Иногда приходилось запрятанную вещь переносить с места на место по два-три раза в сутки. И днем, и ночью…

Теперь Дмитру приносили преимущественно листовки. Порой это делал Сашко, а то и сам Юрко получал их у Галины Петровны. А вот откуда они брались, паренек не знал. Лишь догадывался, что где-то неподалеку есть подпольная типография, и это вполне его удовлетворяло. Листовки были разные: призывы к населению прятать и не сдавать фашистам хлеб, саботировать различные их мероприятия и идти в партизаны, уклоняться от мобилизации в Германию. Некоторые были исполнены угроз по адресу гитлеровцев и их прислужников. В других, насыщенных сарказмом, остроумно высмеивался разный сброд. Но главным образом в листовках освещалось положение в Советском Союзе, на фронте. Печатались сводки Советского Информбюро.

Получая новую пачку листовок, Юрко прежде всего, как бы ни был он занят, внимательно знакомился с их содержанием. Если это происходило ночью, раскладывал стопками, выносил во двор и закапывал в наиболее видных местах: на тропинке, ведущей к воротам, там, где кормят кур или колют дрова. Днем же, взяв с собой ведро, отправлялся на огород копать картофель. Осторожно вынимал пачку из ведра и, слегка приподняв куст лопатой, — клал туда листовки. А картошку выбирал из земли чуть подальше. Спустя несколько дней раздавал листовки товарищам. Катя, Толя Билан, Олекса Дубовый, Костя Цалюк и Витя Горбань разносили их по участкам, то есть по селам, где были связи. Разбрасывали листовки обязательно в одно время по всему району, в течение одной ночи, назначенной Дмитром. Это сбивало жандармов с толку и приводило в ярость.

Юрко тоже ходил на участки — разбрасывал листовки. Зная, что в том или ином месте будут производиться полевые работы, он отправлялся туда накануне, а к утру возвращался домой. Разбросанные за одну ночь по определенному плану листовки не давали покоя полиции, и она терялась в догадках. Даже сам начальник жандармского поста — низенький широкоплечий фельдфебель — был уверен, что это дело рук советских летчиков. И заботился главным образом не о том, чтобы изловить виновных, а о том, чтобы помешать дальнейшему распространению листовок. Нередко Юрко брал с собой на участок Катю. Так было удобнее, да и привык он ходить с ней. С ней было как-то веселее, увереннее чувствовал себя.

Теперь паренька больше всего интересовало оружие. Еще весной, отправляясь на свою первую операцию с листовками, кинулся к заветному ящику и положил в карман пистолет. Брат заметил это:

— Что ты взял?

Юрко смутился.

— Вот что, дружок, оружие — вещь, конечно, нужная, но носить его тебе не всегда следует. Положи на место. С листовками ты еще сможешь выкрутиться — дескать, случайно подобрал на дороге, не знал, что это такое. Но если попадешься с пистолетом — пиши пропало.

Тогда он пистолет оставил дома. В другой раз попытался все-таки взять его украдкой от брата, но тот узнал и отнял оружие.

— Когда понадобится — отдам, сам скажу: бери!

Такого момента Юрко ждал с величайшим нетерпением. И такой момент скоро наступил…

VII

СОБЫТИЯ РАЗВОРАЧИВАЮТСЯ

Осенью 1942 года Юрку пошел семнадцатый. В окрестных районах было неспокойно. Широкий размах приняло партизанское движение. Фашисты переполошились. Примчалась специально для борьбы с партизанами какая-то особая эсэсовская зондеркоманда. Шныряли по селам тайные фашистские агенты. В лесу, за рекой, гитлеровцы каждый день устраивали облавы, часто вспыхивали жестокие бои. Фашисты несли большие потери, но ощутимыми были потери и партизан. Где-то что-то застопорилось. Где-то кто-то провалился. Ничего определенного Юрко не знал, но видел: брат встревожен. Юноше было известно, что схвачены многие подпольщики (правда, из соседних районов), но брат намекнул, что попали в тюрьму и такие, которые знают много. Рассказывали, что в полиции жестоко пытают. Все зависело от мужества и стойкости узников.

Степана Федоровича в это время перевели на МТС. Работал в ремонтных мастерских. На маслобойне у двигателя остался его помощник Сашко.

Заменил Степана Федоровича не только в этом. Все, что ранее проходило через его руки, — оружие, листовки, взрывчатка, — теперь попадало в умелые, влюбленные в работу руки Сашка. Он же производил теперь «затяжные» ремонты. Был он выдержан, но отчаянно смел и любил риск. После ухода Степана Федоровича так развинтил и разболтал паровик, что месяц его никак не могли наладить. На маслобойне скопились целые горы подсолнухов. Гитлеровцы ждали масла. А масла не было. Фашисты свирепствовали, сельскохозяйственный комендант, размахивая пистолетом, угрожал концлагерем. Сашко не терялся. Спокойно и умно объясняя каждую задержку, он весело и, казалось, охотно продолжал ремонт.

В то октябрьское утро над селом низко стлался холодный туман. Кровли хат и верхушки деревьев торчали из него, словно из илистого пруда. Юрко с ведром направлялся к реке. Выйдя из своего переулка и пересекая улицу, увидел недалеко впереди себя невысокую коренастую фигуру в коротком черном пальто. Узнал Сашка. Хотел было окликнуть его, но вдруг навстречу из тумана вылетела крытая автомашина и, поравнявшись с Сашком, резко затормозила. Из нее выскочили два фашиста с пистолетами в руках. И не успел Юрко опомниться, как дверцы захлопнулись и машина исчезла в тумане также внезапно, как и появилась. Приглушенный влажным воздухом, через минуту стал не слышен и шум мотора. Сашка на дороге уже не было.

Юрка сразу бросило в жар. Томительно заныли и одеревенели ноги. Несколько минут стоял потрясенный, стараясь понять, что же произошло. Потом, перебросив ведро через канаву в свой огород, торопливо зашагал по улице. Маслобойня находилась недалеко. Возле нее стояла черная автомашина. Вдоль стены, выходящей на улицу, прохаживался полицай. Поодаль стоял второй. Юрко остановился под плетнем.

Из дверей маслобойни вышли три немца. Садясь в машину, о чем-то громко разговаривали. Машина тронулась с места. Полицаи остались. Юрку стало страшно. Хотел вернуться, но переборол себя и медленно пошел дальше, мимо маслобойни. Необходимо было узнать, что тут случилось.

Из ворот выкатилась подвода с водовозной бочкой. Рядом с лошадью шагал босой подросток в непомерно большой армейской фуражке. Направлялся к реке по воду. Юрко остановился, повернул обратно и пошел рядом.

— Огонь есть?

— Есть огниво. А закурить дашь? — оживился мальчик.

Закурили. Сделали несколько шагов.

— Чего это вас сегодня так охраняют? — будто между прочим равнодушно спросил Юрко.

— Вон те? — Мальчик кивнул головой в сторону полицаев и шепотом добавил: — Жандармы почему-то Сашка разыскивают. На двух машинах гоняют. Там такое…

Юрко, охваченный нетерпением, жевал и грыз самокрутку. Едва сдерживаясь, старался идти медленно. А когда мальчик повернул на другую улицу, рванул в переулок и побежал со всех ног. Дома Дмитра не застал и помчался в кузницу. Влетел туда весь мокрый, взволнованный и запыхавшийся.

— Митя, жандармы только что Сашка схватили! — крикнул еще с порога.

Брат был в кузнице один. Сортировал какое-то железо. Услышав эти слова, резко подался вперед и побледнел как полотно.

— Не кричи… Что такое?

— Наверно, надо бежать в лес.

— Да нет… Бежать еще успеем. — Брат на минуту задумался. — Ты возьмись раздувать мехи, а если меня будут спрашивать, скажи, что вернусь через несколько минут…

Лишь к вечеру кое-что выяснилось. Сашка посадили в камеру. Мать узнала у знакомых полицаев — уже допрашивали и избили. Дело, очевидно, серьезное. Кто-то донес. Сашка обвиняют в том, что он связан с партизанами. Знают, а может только догадываются, что он передавал в отряд постное масло. Конечно, и ремонт паровика теперь припомнили… Но по всему видно, что они не располагают точными сведениями. Просто надеются, что Сашко не выдержит побоев и во всем сознается.

Дмитро был опечален, но спокоен. Юрко волновался. В МТС Степан Федорович прислушивался к каждому слову немцев и полицаев и, что-либо услышав, старался сделать из этого выводы.

Мать Сашка поставила магарыч полицаю, а на рассвете отнесла сыну еду, повидала его и узнала кое-что. Рассказывает: Сашко весь в синяках, один зуб выбит, но держится бодро и даже весело. Пока трусливый полицай стоял на углу, чтобы не проворонить начальство, сын велел передать несколько слов Степану Федоровичу.

Степан Федорович на этот раз разговаривал с Дмитром при младшем брате. Сашко сказал, чтобы не волновались: жандармы не вытянут из него ни одного слова. Пусть убивают. Просил поскорее забрать из маслобойни из-под кучи шелухи несколько килограммов аммонала и два бикфордовых шнура с запалами. Забрать, пока фашисты не додумались до обыска. А это может случиться. Если найдут — плохо дело.

— Вынести надо немедленно, — закончил Степан Федорович, — но кто и как это сделает?

Дмитро молчал, колебался. Подавив внутреннее волнение, глухо промолвил:

— Вот что… Это сделает Юра.

Мурашки побежали у Юрка по спине. И сразу охватило безразличие. К себе, к опасности. Все тело напряглось и словно одеревенело. А мозг работал лихорадочно и четко. Как сделать? С чего начать? Прежде он иногда приходил на маслобойню с мешком. Брал шелуху для топлива. Правда, теперь там стояли полицаи. Но…

— Сделаю. Я уже знаю, — ответил. — Сейчас пойду…

Теперь все было наоборот: Юрко был почти спокоен, а Дмитро не мог скрыть своего волнения. Отправляя брата на опасное задание среди бела дня, он нервно ходил из угла в угол. Непрестанно курил. Конечно, лучше бы пойти ему самому, но это может показаться подозрительным.

А Юрко даже напевал что-то. Глаза его ярко блестели. Он не терял бодрости. По дороге на маслобойню забежал к тете Ганне. Катя в это время подмазывала печь. Юрко, расшалившись, подбил ей локоть, и щетка с желтой глиной скользнула вверх по уже выбеленной стене. Катя вспыхнула, а он вдобавок мазанул ее белой глиной по носу. Она угрожающе взмахнула щеткой, но Юрко закрыл лицо руками и, хохоча, выбежал на улицу.

Дмитро несколько минут походил по комнате, потом решительно положил в карман пистолет и направился к реке. Дошел по тропинке до лозняка и стал под кустами напротив маслобойни. Отсюда как на ладони видны были двор, котельная и широко распахнутые двери.

Юрко не выходил долго. Целой вечностью показались Дмитру каких-нибудь полчаса. Он волновался, как никогда. Был уверен, что там, за каменными закопченными стенами, уже стряслось что-то. Юрка задержали. Крепко сжимал Дмитро в кармане рукоятку пистолета и лихорадочно перебирал в уме всевозможные варианты. Твердо решил, если случилось несчастье, побежать на маслобойню и первого, кто преградит ему путь, уложить на месте выстрелом из пистолета. Потом вместе с братом — вниз, по берегу, мимо скал… Если же это не удастся, стрелять в них, в Юрка, в себя, лишь бы не отдать парня в руки жандармов…

Наконец показался Юрко. Он медленно спускался вниз, пригнувшись под тяжестью полного мешка.

…Дома швырнул мешок на пол и рукавом вытер потный лоб. Весь взмок от напряжения. Лицо покрылось красными пятнами. Вне себя от досады, говорил о рабочих маслобойни с нескрываемой злостью:

— Вот свиньи чертовы! Нацедили полные бутыли масла и запрятали в шелуху. Тоже придумали, умники! И так трудно что-либо найти в этой огромной куче, а тут, куда ни ткнешься, — бутыль или банка. И все время кто-нибудь торчит над душой. Эти остолопы думали, что мне понадобилось их постное масло! С меня уже семь потов сошло, а они все торчат рядом. Я провозился с полчаса, это могло вызвать подозрение. Набрал в мешок шелухи и ушел несолоно хлебавши!

Юрко чуть не заплакал от досады. Брат успокаивал:

— Ничего, попытаемся еще раз…

А на пороге уже стояла Катя. Рассказала: дома у Сашка жандармы перевернули все вверх дном, но, кажется, ничего не нашли…

На следующий день, в воскресенье, маслобойня была закрыта. Оставался там лишь сторож, глухой дед Юхтем. Юрко зашел к нему накануне, в субботу вечером. Принес кисет с крепким самосадом и два кремня для зажигалки. Обратился с просьбой: завтра, мол, ему обязательно нужно набрать мешок шелухи. Мать хотела бы на зиму протопить печку во второй половине хаты. Нельзя ли с утра зайти сюда?

Дед не возражал.

— Ладно… Чего ж… Только теперь эти барбосы околачиваются. Придраться могут.

Юрко успокоил его:

— Ничего страшного. Ведь шелуха — не постное масло. А если придираться станут, не возьму, и все…

Когда собрался уже уходить на маслобойню, брат позвал его в сени:

— Знаешь, Юра, дело серьезное. На всякий случай положи в карман пистолет. Только не теряйся. Ежели что, бей прямо и беги вниз. Я буду там…

Пистолет обжег руку терпким холодком. Юрко вдруг почувствовал себя сильным, таким, как брат. Ведь он теперь мог сделать все. И это вселяло в него бодрость.

Под серой стеной маслобойни, это он разглядел издалека, стояли два «барбоса» с винтовками. О чем-то беседовали. Вокруг — ни души. Возле котельной пестрым пятном выделялась рассыпанная кем-то шелуха. Внизу, за плотиной, шумела разбухшая от осенних вод река. И где-то там, на берегу, за кустами, стоял брат.

Юрко еще на улице свернул цигарку. Приблизившись к полицаям, поздоровался, попросил огня. Один из них, высокий, рябой, долго чиркал зажигалкой. Фитиль не загорался.

— Кремешок никудышный, — с сожалением произнес рябой.

Юрко достал из кармана пару своих и предложил:

— Возьмите. У меня целый десяток. Одному немцу в кузнице рессору приварили, так он штук двадцать дал.

Загорелись глаза у второго, низенького, с плоским лицом. Дал и ему несколько кремешков. Закурили.

— Холода начались, надо бы у деда мешком шелухи разжиться, — мимоходом сказал Юрко.

На полицаев это не произвело особого впечатления. Один потер посиневшие от холода руки.

— Да, зима на носу. Холодно. А ты стой тут черт знает чего.

Юрко спокойно, не оглядываясь, направился к дверям.

В помещении угостил деда куревом, и тот стал помогать ему. Бросал лопатой шелуху в мешок. Юрко досадовал, не знал, как быть. Потом решился:

— Спасибо, дедушка. Я тут вчера ткнул куда-то моток проволоки. Ворота привязать надо. Последите-ка за теми барбосами.

Пока дед, покряхтывая, подошел к окну и выглянул на улицу, Юрко быстро разгреб лопатой большой ворох. Нащупал коробку из плотного картона, бросил в мешок. Потом отыскал и шнур, немного походивший на обычный телефонный провод.

— Вот и нашел, — показал деду один моток. — А теперь, дедушка, подержите мешочек, а я досыплю.

Полицаи все еще торчали у маслобойни. Красными, озябшими и чуть дрожащими пальцами Юрко свернул цигарку. Закурил. Надо было сказать что-нибудь на прощанье, и он улыбнулся:

— А дед Юхтем совсем уже ничего не слышит. Глух как пень.

— Да уж, — согласился с ним рябой. — Хоть над ухом стреляй — не услышит. Сторож подходящий.

Юрко вскинул мешок на плечи и неторопливо зашагал по улице. Сгибаясь под тяжестью ноши, с детской радостью улыбался. Мысленно ругал полицаев: «Остолопы! Блюдолизы фашистские!» — и придерживал рукой карман, чтобы не болтался пистолет. Ощущал огромное облегчение, но чуточку жалко было, что не пришлось пустить в ход оружие.

…Сашка пытали в жандармерии уже десять дней. Сперва он отвечал лишь одно: «Не знаю, не видел, не слышал». Потом упрямо молчал, весь избитый, искалеченный, держался смело и даже дерзко. Ругался, проклинал, издевался. Сперва его до бесчувствия били плетками, потом раскаленным железом жгли руки, расписывали грудь и спину. Сашко терял сознание. На десятый день жандармы, опасаясь, что он умрет, не сказав ни слова, оставили его в покое. Рябой полицай рассказывал кому-то, что Сашко лежит весь окровавленный и распухший. Одежда прилипает к телу, и сосед по камере все время обливает его водой. Сашко глухо стонет и не отвечает никому ни на один вопрос.

Дмитро принимает какие-то меры. Какие именно, Юрко не знает. Но он видит, что озабоченный брат часто исчезает куда-то; иногда посылает его с поручениями то к учительнице Галине Петровне, то в соседнее село. На той неделе, ночью, приходил к ним какой-то человек. На целый день отлучался Степан Федорович. Юрко понимал, что все это связано с судьбой Сашка. Но имя его вслух произносили лишь изредка. Действовали молча.

Было ясно, что разрабатывали план бегства или нападения на полицию. Но осуществить его не успели. На тринадцатый день, неожиданно для Дмитра, Сашка под усиленным конвоем вывезли из села. Еще некоторое время ходили слухи, что он сидит в тюрьме в областном городе. А потом след его потерялся где-то в далеких и страшных концлагерях.

Ни о чем не рассказал Сашко фашистам. А знал многое.

Накануне Октябрьских торжеств поехал Юрко на станцию за углем. В местечке и на самой станции было тревожно. Жандармы и полицаи разъярены. По дороге на станцию у Юрка восемь раз проверяли документы. На первом пути стоял санитарный эшелон. Немецкие солдаты суетливо переносили раненых. На каждом шагу торчали жандармы в голубых шинелях, злые, как растревоженные осы.

Тяжелые, низко нависшие тучи сеяли мелкий мокрый снежок. Тускло и серо было вокруг. Шумели мокрые деревья, и противно каркали вороны, стаями слетаясь к станции. Где-то на путях, усиливая чувство тревоги, пронзительно гудел паровоз.

На элеваторе Юрко узнал: в эту ночь недалеко от станции взорвали военный эшелон. Теперь расчищают пути и подбирают убитых и раненых. Их — сотни.

Дома рассказал об этом Дмитру. Скупой на слова и обычно молчаливый, брат никогда не говорил Юрку ничего лишнего. Ничего о своем отношении к происходящим событиям, ничего о собственных впечатлениях и настроениях. Только о том, что необходимо для работы.

А теперь, выслушав рассказ Юрка, брат улыбнулся. Внимательно поглядел на него. В глазах вспыхнули колючие, злорадные огоньки. Вспыхнули на миг и погасли.

— Это им за Сашка… Как видишь, то, что ты вынос с маслобойни, пригодилось.

VIII

«ДЕРЖИСЬ КРЕПКО, ЮРКО!»

Брат сидел на стуле около шестка и ставил набойки. Огонек лампы, налитой бензином, надоедливо мигал, скупо освещая комнату. Плясали на стенах причудливые тени. Мать, склонившись над сундуком, вынимала чистое белье. Слезы капали на слежавшееся, пожелтевшее от времени полотно.

Дмитро говорил тихо, неторопливо, в такт постукиванию молотком. Словно он не гвозди вколачивал, а вбивал в голову каждое сказанное слово.

— Так вот, Юра… Полагаюсь на тебя… как на себя самого… По своему усмотрению ты пока ничего не затевай. Во всем слушайся Степана Федоровича и обязательно советуйся с ним. Могут быть и наверняка будут обыски. Ни с кем ни слова. До тех пор, пока кто-нибудь не скажет «От брата» и не даст записку. Да и то будь осторожен. Всегда помни, что фашисты — хитрые и коварные враги. Тебя, молодого и неопытного, легче спровоцировать. Они так полагают и, очевидно, попытаются. Береги товарищей. На рожон не лезьте. Вы еще молоды и, собственно, за вас же и воюем. Я не говорю, что надо трусить и прятаться в кусты. Но разумная осторожность необходима… А о том пока позабудь. Вместе нам нельзя — это вызовет подозрение. Маму погубить можем… Надо будет — позову. Работай в кузнице, держись и слушайся Степана Федоровича. И одного никогда не упускай из виду: следи за фашистами. Как только обнаружишь что-либо подозрительное — сразу же к Степану Федоровичу.

Юрко сидел, опираясь локтями на стол. В глазах светилась грусть, на душе было тяжело и горько. Не боязно, не страшно, а именно тяжело. Такую тяжесть и горечь он испытал лишь однажды в жизни, когда в село ворвались гитлеровцы. И тогда ощутил, что вдруг утратил все, казавшееся частью его самого.

Сначала он очень просил брата взять его с собой. А теперь слушал молча. Знал, что стоит ему заговорить, — польются слезы. Этого боялся больше всего. А еще мучила острая, нестерпимая жалость к матери.

Много радостей и много огорчений выпало на его долю. Особенно в последнее время. Примерно месяц тому назад принес Дмитро домой и дал ему номер «Правды». Юноша жадно прочел ее. Повеяло чем-то родным, дорогим. События на фронтах были ему известны, газета уже устарела. Но все остальное в ней неповторимо новое, свое, радостное. Будто вновь вернулись прежние счастливые времена, будто нет рядом ни одного фашиста, а весь последний год — лишь тяжелый сон. Только дочитав газету до конца, он вспомнил о суровой действительности. И еще больнее стало, чем прежде. Словно вернулся на землю из какого-то иного, сказочного мира. Газета, как бесценное сокровище, передавалась из рук в руки, пока совсем не стерлась под сотнями пальцев. О ней долго говорили. Напечатанное там стихотворение заучили наизусть.

Газета была дорога людям как посланница далекой родной Москвы. Степан Федорович десятки раз перечитывал все, касавшееся Урала. Ему казалось, что он побывал дома и поговорил со своими близкими.

Газету доставили сюда советские летчики. Отряд связался с Большой землей. К партизанам прилетел самолет, привез новых людей и драгоценный подарок — рацию. Большая земля жила, боролась и помнила о них. Огромной радостью было то, что люди Большой земли стремительно шли им навстречу. Сталинград! Это слово не сходило теперь с уст. Его произносили вслух, о нем шептались. Сталинград! Это было событие, от которого радостно кружилась голова и счастье пронизывало каждую клеточку.

Тысячи листовок прошли через руки Юрка. Они взбудоражили не только его, но и все вокруг. Радостный день освобождения, которого ждали, которым жили и за который боролись, стал видимым, реальным. Каждый теперь нетерпеливо ждал новых, больших событий.

Все вокруг забурлило, заклокотало. Фашисты были ошеломлены. Стали еще злее, подозрительнее. Арестовывали за каждое смелое слово, охотились за каждой листовкой. Жить на оккупированной территории стало невыносимо трудно. Тюрьмы переполнились. Сидели там, главным образом, случайные, мирные люди, но попали в лапы жандармерии и многие подпольщики. Часто расправлялись с ними без следствия и суда, на месте. В селе повесили раненого партизана-разведчика. Вблизи леса расстреляли крестьян, ехавших за дровами. Для борьбы с партизанами отозвали с фронта несколько частей. Всюду шныряли шпики и полицаи. Вынюхивали и вылавливали. Все брали под сомнение. Все вызывало подозрение. Работать было чрезвычайно трудно. Тем не менее росли партизанские отряды. Ширилось и крепло всенародное сопротивление. А там, за фронтом, под Сталинградом, все туже затягивалась петля на шее шестой немецкой армии. И наконец совсем затянулась…

Дмитро заметил уже давно, что им кто-то интересуется. К нему обращались разные подозрительные типы и, заводя серьезные разговоры, выражали сочувствие Советской власти, хвалили Красную Армию. Несколько раз приглашали выпить. А так как спровоцировать его было трудно, установили еще и тайную слежку. Будто между прочим пытались разведать кое-что у Юрка, у матери, у соседей. Потом Дмитра официально, якобы желая кое-что уточнить, вызвали на биржу труда и долго расспрашивали, откуда, когда и как прибыл, чем занимался и где жил до войны. На этот случай у него были даже кое-какие документы. Дмитро знал, что все данные отправят сразу же в полицию.

Изменилось и поведение управителя, прежде так дорожившего своим единственным кузнецом. Он избегал бесед с Дмитром, почти не бывал в кузнице. Когда возникала необходимость, говорил сугубо официально, «строго начальственно», как он сам определял. Дмитро удвоил осторожность. Секретарь райкома Николай Иванович настаивал на том, чтобы Дмитро скрылся, пока не поздно. Он свое в этом месте уже сделал. Жандармерия не располагала никакими сведениями, но все-таки тщательно искала и могла найти. Дмитро готовился. Прикрывал явки, рассылал людей.

Как-то, положив в карман бутылку самогона, направился к рыжему Саливону. Тот сперва даже испугался, но потом, подвыпив, отошел. У Дмитра было спешное дело: он, дескать, неожиданно получил письмо из далекого портового города. Нашлась его семья — жена и дети, потерявшиеся во время боев. Теперь они вернулись в город и очень бедствуют. Надо бы съездить к ним, помочь. До зарезу нужен по крайней мере месячный отпуск. Он заберет семью и вернется. От Саливона требуется лишь, так сказать, семейное согласие. В кузнице будет работать Юрко. Высшее начальство его отсутствия, очевидно, не заметит.

Дмитро опасался, как бы Саливон не поднял бучу в первый же день его исчезновения; тогда и матери, и брату беды не миновать.

Опьяневший Саливон проговорился:

— Да что вы! Ведь меня из-за вас повесят! — Правда, он сразу же опомнился и, чтобы загладить свои неосторожные слова, поспешно добавил: — Ведь весна на носу, сеять надо. А впрочем, решайте сами. Я человек маленький. Дело ваше.

Дмитро попросил не поднимать шума и в то же время успокоил его: уедет еще не так скоро, а потолковать об этом зайдет как-нибудь еще.

Через несколько дней ему удалось узнать, что дело его уже решенное. Полиция не арестовывает лишь потому, что он нужен им как приманка. Откладывать отъезд не было никакого смысла.

И вот Дмитро собирался в путь. Юрко сидел за столом, и на душе у него было тяжело. Как он останется один, без брата?

Ночью почти не спал. Прислушивался к каждому шороху, волновался за Дмитра. Казалось, что именно сейчас налетит жандармерия, и все погибнет. Когда изредка забывался в короткой, тревожной дреме, снилось, что за ним гонятся немцы. А ноги у него будто приросли к земле. Потом несколько раз привиделось, что его душат, а он никак не может вырваться. Просыпался весь в холодном поту, с сильно бьющимся сердцем.

Перед рассветом, как только зашевелился брат, вскочил с постели и Юрко. Зажгли лампу, привернув фитиль.

Дмитро бережно и нежно обнял мать.

— Крепитесь, мама. Ведь засияет когда-нибудь солнце и над нашими воротами!

Видно, говорить ему было очень тяжело.

Мать и в самом деле крепилась. Когда выходили из хаты, она рыдала беззвучно, захлебываясь от слез. Юрко быстро побежал вперед, боясь тоже разрыдаться.

Пошли вдоль берега. Миновали маслобойню. По скованной льдом реке, мимо разрушенной мельницы, добрались до холмов, откуда Юрко когда-то провожал пленных, и там остановились.

Светало. Воздух наливался синевой. Вокруг лежали глубокие снега. Лишь кое-где темнели овраги и обнаженные ветром пролысины холмов. Из степи потянуло холодным ветром, медленно закружились пушистые снежинки. Брат прижал Юрка к себе. Повеяло родным, привычным запахом махорки. Потом твердо положил руку на плечо:

— Держись крепко, Юрко!

И пошел вверх по глубокому снегу, не оглядываясь.

Юрко стоял неподвижно, не сводя глаз с фигуры брата, пока она не растаяла в снежной метели, затем неохотно повернул обратно, к реке. Так не хотелось возвращаться одному, так было больно, что, казалось, подошвы примерзали к земле! Вокруг — ни души, и слезы можно не сдерживать, не скрывать. Но их теперь и не было. Будто высохли совсем.

Хотел оглянуться, но запретил себе: к чему? Надо идти своей дорогой. Шагал по скользкому льду и думал о брате. Юрко почти не помнил отца: он умер, когда мальчику было пять лет. Дмитро, заменивший ему отца, приезжал в родное село не часто. Почему они должны жить теперь врозь и сколько еще будет длиться их разлука? Почему в своем доме, на своей земле люди вынуждены жить совсем не так, как им хотелось бы? Ведь сейчас он не уверен, что удастся еще встретиться с братом. Между ними стали фашисты. Холодная злость охватывает юношу. Даже дыхание стеснилось в груди. Яростно погрозил кулаком в холодное серое пространство.

— Погодите, мерзкие крысы, доберемся еще до вашего Берлина! — страстно, по-детски шептал слова, исполненные недетской горечи и ненависти.

Солнце взошло, когда вернулся в село. На центральной улице над домами гитлеровцы вывешивали черные флаги. Трауром отмечали враги страшный для них сталинградский разгром. У юноши отлегло от сердца. Черный креп радовал взор.

Но дома было непривычно пусто и холодно. Мать позвала завтракать. Отказался. Больно было смотреть на мать, на ее горе. Взял топор и отправился на огород. Снял ватник, размахнулся и начал подрубливать ствол старой акации: топить-то ведь нечем…

IX

ВЕСНА

Катя рассказывала Степану Федоровичу о Юрке. Степан Федорович весело хохотал. Проделка ему понравилась. Катя тоже смеялась, говорила громко, с увлечением. Широко раскрывала глаза, охала от удивления. Юрко сидел тут же, рядом. Смущенно улыбался, хмурил брови, краснел, и все-таки ему было приятно и радостно.

Событие, о котором так горячо рассказывала Катя, произошло в апреле.

Хоть в селе уже не было ни Дмитра, ни Сашка, борьба с фашистами не прекращалась. Подпольная молодежная группа действовала под руководством Степана Федоровича. Молодежь вела разведку, помогала партизанам, распространяла листовки.

В тот раз в селе, километрах в четырех от райцентра, ребята разбросали листовки. Немцы разнюхали это. Спешно отрядили жандарма для расследования на месте. Жандармских лошадей почему-то под рукой не было. Жандарм пришел к рыжему Саливону и приказал немедленно подать подводу. Воз и лошадей нашли сразу, а вот кучера не было. Около кузницы Саливону попался на глаза Юрко, и он велел юноше отвезти жандарма. Очень не хотелось выполнять это поручение, но ведь не откажешься! Злоба так и душила его. «Ну, я тебя прокачу!» — подумал Юрко. Забежав домой переодеться, сунул в карман пачку листовок.

Прибыв на место происшествия, жандарм приказал созвать всех полицаев в сельуправу. Когда они собрались, при всех надавал пощечин старосте и старшему полицаю. Потом сделал обыск по той улице, где были обнаружены листовки. Избили несколько человек, посадили в кутузку старуху, по неведению оставившую листовку у себя на столе; вероятно, и читать-то она не умела. Все листовки, которые удалось собрать, сожгли на глазах у жандарма. Тот еще раз грозно приказал каждую ночь расставлять посты и устраивать облавы. Каждого, кто в сумерки появится на улице, задерживать, а еще лучше — стрелять на месте.

Из села выбрались уже вечером, после того, как жандарм отужинал у старосты. Вокруг было тихо и темно. Нигде не светились огни, по пустынным улицам слонялись полицаи; они, видимо, чтобы доказать свою бдительность, из-за каждого угла подбегали к подводе и спрашивали, кто едет. Жандарм вздрагивал и отчаянно ругался.

Юрко сидел рядом с ним. Правя лошадьми, незаметно вынимал из кармана по две-три листовки и осторожно опускал за грядку телеги. Сыпал так все время, пока не выехали за село. А выбросив последнюю листовку, закурил и пустил лошадей рысью.

На следующий день сельские полицаи рты разинули от удивления. Ну, как тут скроешь? Пришлось снова известить жандармерию. Разъяренный жандарм опять прискакал «на место преступления». Но на этот раз кучером был не Юрко.

…Слушать похвалы по своему адресу было неловко. Юрко хотел остановить Катю, но не решался. Из-под насупленных бровей украдкой поглядывал на нее, ловил ее улыбку, видел между полными губами белый влажный блеск ровных зубов. И ему становилось еще приятнее. Это чувство причудливо переплеталось с ощущением неловкости и даже досады, но досады не совсем обычной, а какой-то странно волнующей.

Юрко чувствовал, но не хотел, не осмеливался сознаться самому себе, что приятно ему потому, что о нем с восторгом говорит Катя, а не кто-либо другой.

А она, закончив свой рассказ звонким смехом, неожиданно щелкнула его пальцем по носу:

— А ты не очень! Можешь не задаваться!

В последнее время в их отношениях произошла какая-то неуловимая и странная перемена.

Катя уже не была четырнадцатилетним подростком. Теперь ей минуло шестнадцать. Она налилась, как румяное яблочко осенью, и очень вытянулась. В ее движениях еще оставалась детская угловатость, но уже по-девичьи округлялся стан, плавнее стали жесты. Иной раз проскальзывала в ней непривычная солидность, рассудительность взрослой. Но это не мешало ей весело смеяться, быть живой и подвижной. Взрослое и детское чудесно сочеталось в Кате и придавало ей волнующую прелесть. Чем-то напоминала девушка молоденькую вербу, трепещущую и сверкающую каждым листочком под дуновением теплого весеннего ветра. Совсем исчезли беспричинная детская раздражительность и неожиданные вспышки злости, всегда кончавшиеся слезами.

А Юрку скоро будет семнадцать. На каждом шагу он старался подчеркивать свое старшинство, но, убеждаясь, что ничего из этого не получается, досадовал, сам не зная на кого — на себя или на Катю.

В последнее время незаметно для самого себя часто советовался с Катей, как с ровней. С тех пор как ушел брат, она стала самым близким его товарищем. Девушка понимала это, принимала как должное и нередко высказывала свои суждения безапелляционным тоном. Так было, когда речь шла о подполье. Не раз казалось, что Катя относится к нему, как к младшему. Юрка раздражало и то, что она частенько весело подшучивает над ним. Раздражало тем более, что не решался, не находил в себе смелости протестовать.

Высоким ростом юноша пошел в брата. Но не сутулил плеч, как брат, был строен. На высокий, чистый лоб падала белокуро-золотистая прядь. Вертикальная складка над переносицей делала его старше, суровее, говорила о нелегкой жизни. Из-под густых бровей серые лучистые глаза глядели твердо и мужественно. Нос был прямой, четко очерченный. И, как назло, ко всему этому — полные, детские губы, нежный, как у девушки, подбородок. А когда улыбался, на щеках точно так, как у Кати, появлялись кругленькие ямочки. Покоя не имел из-за этих ямочек. То ли они и впрямь были смешны, то ли просто нравились Кате, но она часто, когда Юрко улыбался, неожиданно тыкала ему пальцем в щеку, как малому ребенку, и смеялась:

— Ой, какие ямочки! Будто у девчонки!

Юрко отчаянно краснел. Он вообще часто вспыхивал там, где вовсе и не надо было. Потому злился.

А Катя радостно восклицала:

— Ишь, как смущается, красная девица!

В такие минуты он готов был выжечь эти ямочки каленым железом. Хмурился, закусывал губу, старался поскорее окончить разговор и удрать. Не знал, подшучивает ли Катя нарочно, понимая, что это ему неприятно, или просто так, с присущей ей непосредственностью. Во всяком случае, это повторялось довольно часто. Доводила его до слез, и он даже не мог показать своей злости. Заглушал ее. Порой, казалось даже ненавидел девушку.

Не мог уже, как прежде, прикрикнуть на Катю, велеть замолчать, не мог натереть ей щеки снегом или вымазать нос мелом. Не смел. Почему-то терялся наедине с ней, чувствовал себя неловко. Он старался смотреть в сторону, чтобы не встретиться с ее глазами, а случайно коснувшись рукой Катиной руки, мгновенно вспыхивал. Испытывал в ее присутствии непонятное смущение, говорил лишь о делах и тут же убегал. Но если долго не видел ее, начинал тосковать. Все время ему чего-то не хватало. И хотелось тогда пойти поговорить. Подходя к ее дверям, иногда не сразу решался взяться за щеколду, ощущая непонятный самому холодок в груди.

А еще и весна какая была тогда! Какое небо высокое, чистое, голубое и прозрачное! И как радостно замирало сердце, когда вверху под белыми облачками курлыкали журавли, возвращаясь на родину. А как нежно, словно девичий смех, звенел тоненький, подмерзший за ночь апрельский ледок на гулкой земле. И как он сверкал, радостно розовея под утренними солнечными лучами! Какой просторной, бескрайней и молодой была весенняя земля! Вилась по той земле полноводная река, переливалась всеми оттенками небесной синевы. И уже зажигались на влажных ее берегах теплые огоньки одуванчиков.

А где-то за далеким Днепром, у Павлограда, крушила лед, дышала огнем и уже стучалась в их края желанная свобода. И все чаще вспыхивали над ними в дневном небе алые звезды на крыльях советских самолетов.

По раскисшим дорогам и топким пашням бежали голодные и оборванные итальянцы — остатки разбитой армии Муссолини. Как гончие, мчались за ними немецкие жандармы. Ловили, избивали. А те, оскалив зубы, казавшиеся еще белее на почерневших от ветра лицах, отстреливались. И бежали дальше, как мелкие воришки, хватая развешанные на плетнях мешки и дерюги, — все-таки защита от холода. Стреляли в всполошенных кур.

Уже поглядывали с тоской в глазах за Буг и Прут голодные румынские фашисты, проклиная Гитлера.

И всем им в темных оврагах, на глухих дорогах преграждали путь партизаны…

Бродил по селам пьянящий весенний шум, такой же мятежный и волнующий, как весенний разлив. Глаза у полицаев стали испуганными, точно у зайцев. Отвратительная льстивая и виноватая усмешка блуждала на их бледных лицах. А гитлеровцы ходили теперь, как голодные волки, настороженно, трусливо и зло оглядываясь.

Повисла над землей синяя апрельская дымка, мерцающая, прозрачная и радостная. Просторными, широкими стали далекие сиреневые горизонты.

Юрко с Катей часто бродили по берегу. Топтали мясистые сочные стебли ряста, срывали синие колокольчики. На освещенных солнцем холмах собирали притаившиеся в прошлогодней листве первые робкие фиалки. Вдыхали крепкий и пьянящий аромат земли. Катины глаза мечтательно туманились. Девушка часто останавливалась и смотрела вдаль невидящим взглядом. Лицо ее в такие минуты становилось необыкновенно серьезным и взволнованным. Словно прислушивалась к чему-то. Словно ожидала чего-то важного и таинственного.

Все выше и выше взбиралось солнце. От разомлевшей в его лучах земли поднимался легкий пар. С каждым днем все пышнее становилась молодая зеленая поросль. Оделся май яркой зеленью и цветами, одурманил ароматами медовыми.

Не было еще такой весны в жизни Юрка. Хотелось чего-то необычайного, манило куда-то в неведомое, в неизведанное, казалось, что близится великое, крылатое, радостное, кипела в крови молодая сила, жаждала героических дел, подвигов. Верилось, что какие бы преграды ни встали на пути, — переборол, перешагнул, осилил бы их. Ничто не пугало, не представлялось трудным. И будто не замечал раньше, а только сейчас впервые увидел Юрко свою землю в зеленом молодом венке. И любил ее, попираемую чужестранцем, но свою, родную, как мать. Сколько чистой радости давала она!

…Под вечер солнце садилось за далекие синие холмы, заливая пурпуром полнеба. Сиял венчиком край темной тучи над лесом.

Вдоль реки по воде пролегла золотая мерцающая дорожка. Дорожка к счастью. Она влекла, слепила глаза.

Юрко сидел на краю обрыва под цветущим кустом шиповника и всматривался в даль, за реку. Неспокойно было у него на душе: Катя ушла из дому вчера утром и до сих пор не возвратилась. Степан Федорович отправил ее с письмом в соседний район. Кого-то о чем-то хотел предупредить. Должна была вернуться к вечеру, а вот и сегодня нет ее… Теперь постоянно, если Катя куда-нибудь уходила, Юрко очень волновался, однако скрывал это. Ждал ее возвращения с нетерпением и тревогой. А теперь еще и задержалась на целый день! Представлял себе миллион опасностей, которые всюду подстерегали человека на захваченной фашистами земле. Ночью Юрко почти не спал. Днем несколько раз запирал кузницу, бегал к тете Ганне и Степану Федоровичу. Степан Федорович и сам волновался, но виду не подавал. Даже шутил:

— Не вешай носа, зятек. Дочка у меня бедовая!

Это не утешало юношу. Терзался от угрызений совести: надо было самому пойти. Катя ведь еще почти ребенок!

К вечеру не выдержал, отправился далеко за село, к обрывам. Порывался побежать ей навстречу, но не знал, по какой тропинке она пойдет.

Внизу, в густой зелени верб, замелькала красная косынка. Она то исчезала за вербами, то показывалась снова. Что-то теплое шевельнулось у него в груди. Не сбежал, а скатился вниз на берег.

Девушка шла не торопясь. Осторожно ступала по траве босыми ногами. В глазах светилась усталость, лицо посерело от пыли, толстая коса выбилась из-под косынки.

При виде Юрка улыбнулась мягко и утомленно, уголками губ, а из груди вырвался невольный вздох облегчения. И от этой улыбки ему показалось, что кровь в теле всплеснулась и потекла по жилам стремительнее.

И тогда вдруг, будто озаренный светом молнии, Юрко понял, что любит. А Катя видела, как он остановился, глубоко вздохнул и побледнел. Взяла его за руку и молча пошла рядом…

Юрко осунулся и посуровел. Лицо его потемнело, будто обуглилось на солнце. Но еще ярче вспыхнули глаза. Более четкой стала даже нежная линия подбородка. Бесследно исчезли детские ямочки на загорелых щеках. Юрко рвался в настоящий бой. Жгло желание: скорей, скорей! Казалось, что это почувствуют, поймут там, за Днепром, придут и принесут свободу, радость, счастье… Старался сделать как можно больше для того, чтобы ускорить желанную встречу с красноармейцами. И вдруг возникло совсем новое, то, чего не было прежде. Хотелось, чтобы обо всем, что он сделал, знала Катя, чтобы замечала все. Хотелось совершить что-нибудь значительное, большое… во имя ее, в ее честь. Чтоб увидела и поняла, каков он. Чтобы знала, что он ничего не боится и на многое способен. Поэтому брался за самые трудные задания и проделывал невероятные вещи. Не только распространял листовки под носом у жандармов, но и ухитрялся расклеивать их на дверях домов, где жили немцы, и даже на стене помещения жандармерии. Но и этого ему казалось мало.

X

«ВСЕВИДЯЩИЙ» ШКУРА

С тех пор как Дмитро ушел из дому, друзья и ровесники Юрка чаще всего собирались у Олексы Дубового, да и все, что надо было припрятать, приносили туда: по многим причинам квартира Юрка уже не годилась для конспирации.

Олекса не возражал. Жил он в хате вдвоем с матерью. Отец служил в Красной Армии.

Глаза у Олексы были большие, даже слишком большие, но какие-то невыразительные, будто затуманенные. По этим глазам никак нельзя было постичь, что думает и чувствует Олекса: взволнован он или спокоен, огорчен или рад чему-то. В них всегда светилась невозмутимая бесстрастность.

Говорил Олекса мало, никогда не затевал спора, как другие, лишь смотрел на все своими невыразительными глазами и улыбался доброй, бесцветной улыбкой.

Юрку Олекса никогда не противоречил и подчинялся беспрекословно, хоть был годом старше товарища. Сам Олекса не в состоянии был придумать или сделать что-либо по своему усмотрению. При самых трудных обстоятельствах лишь смотрел молча, слушал и улыбался. Зато исполнителем он был непревзойденным. Дай ему любое поручение — повернется и пойдет, не говоря ни слова, только улыбнется. И так же улыбаясь и не спеша, сделает все, что велят, как бы там ни было, даже если бы пришлось голову сложить.

Юрко скажет:

— Олекса, на площадь полицаев созвали. Поди-ка узнай, в чем дело.

Олекса поднимется с места и неторопливо зашагает. На площади заберется в гущу полицаев, улыбаясь так, будто ничего особенного нет в том, что он оказался здесь. И так будет стоять час или два, равнодушно и будто рассеянно глядя в одну точку.

— Тебе чего? — грозно спросит какой-нибудь полицай.

— Просто так, — обезоруживающе улыбнется Олекса и все-таки останется, продолжая слушать, о чем тут толкуют. А если уж прогонят — повернется, уйдет, а потом неторопливо расскажет обо всем услышанном. До мельчайших подробностей запомнит все, не пропуская ни одного слова и зная точно, кто именно его произнес.

Случается так, что пошлет его Юрко куда-нибудь отнести что-либо, передать листовки, разбросать их или расклеить. И когда возвратится, Юрко даже не спросит, как было дело, потому что уверен: парень выполнил поручение именно так, как велели.

Однажды в прошлом году поручили ему передать записку в лагерь для военнопленных. Добрый час простоял он перед колючим заграждением, равнодушный и улыбающийся. Его прогоняли, а он не уходил, тогда немец-часовой, рассердившись, несколько раз огрел юношу резиновой дубинкой. Олекса отошел в сторону, потом снова вернулся и ушел лишь после того, как, улучив удобный момент, добился своего. А было и так: в соседнем селе по нему стреляли, и он едва ноги унес. Но оба раза, вернувшись и докладывая о выполнении задания, ни единым словом не обмолвился ни о резиновой дубинке, ни о стрельбе.

Самым близким другом Юрка был Толя Билан — серьезный, острый на язык и решительный паренек. Этот отчаянный смельчак был способен на большее, чем простое выполнение приказа. Мог проникнуть туда, куда никто другой не проникнет. Он никогда не терялся и проявлял инициативу в самых сложных случаях. Изобретательный и сообразительный, Он просто кипел от множества различных проектов, смелых предложений и мыслей. К тому же Толя был удивительно дисциплинирован и, когда это требовалось, предельно сдержан.

Кроме Юрка, Толи и Кати, редко посещавшей этот дом, у Олексы бывали Костя Цалюк и Витя Горбань.

Низенький, толстый, но подвижной Костя Цалюк был непослушен и непокорен. Не любил никому подчиняться. Отправляясь на опасное дело, немного рисовался этим, неразумно пренебрегал осторожностью, даже посмеивался над осмотрительными товарищами и постоянно стремился всеми верховодить.

Высокий белокурый Витя, напротив, самым главным в жизни считал осторожность. За что бы ни брался, предварительно несколько раз переспрашивал, советовался, взвешивал. «А что, если увидят? А не лучше ли сделать это незаметно?» — часто повторял он, пытливо и настороженно посматривая на товарищей, не раз вызывая у них смех.

Собирались у Олексы и другие ребята.

Все они горели желанием помочь Красной Армии, все смертельно ненавидели фашистов и стремились бороться против них. И все-таки, хоть и скрепляло всех чувство товарищества и ответственность, нелегко было Юрку руководить ими. Правда, слушались его всегда, но, очевидно, не только потому, что это был именно Юрко. Скорее всего потому, что ощущали за его спиной чью-то более крепкую руку, направляющую всех их. Понимали, что ни заданий, ни листовок, ни оружия сам Юрко не изобретает и не выдумывает. Кто-то есть за ним. И этот «кто-то» передает Юрку важные сообщения, сводки Информбюро, газеты и листовки, и сам, незримый, заставляет уважать товарища, с жадным любопытством слушать каждое его слово, каждое новое сообщение.

Все вместе собирались ребята не всегда и не часто. Если надо было дать какое-либо поручение, Юрко передавал его непосредственно лишь тому, кому предстояло его выполнить. Сходились, чтобы выслушать сводку, почитать новую книгу или газету, которую, по определенным соображениям, нельзя было пустить по рукам. Порой играли в «дурака». Карты появлялись всегда, когда доходило до серьезных дел. Служили они и развлечением, и ширмой. А иногда, если дело нуждалось в особенной конспирации, появлялась даже бутылка самогона. В таких случаях выпить иной раз приглашали и Шкуру.

Конечно, в глаза Шкурой его никто не называл. Имя его — Левонтий; он любил, хоть это и редко случалось, чтобы называли его почтительно — Левонтием Стратоновичем. Было ему двадцать четыре года. Высокий, неуклюжий, нижняя губа толстая и отвисшая, верхняя — тонкая и подобранная. Еще мальчишкой исчез из села вместе с отцом после того, как их раскулачили. Вернулся, уже будучи взрослым, при немцах. Сразу же стал полицаем. Был зол и мстителен. Понравился жандармам и стал своим человеком у начальника жандармского поста. Поселился на той же улице, где жил Олекса. Сперва ходил в зеленой солдатской форме без знаков различия, весь увешанный оружием. Потом ему выдали изрядно поношенный синий полицейский мундир с плеча какого-то немецкого шуцмана. На долговязом Шкуре он болтался как на вешалке, топорщился и отдувался.

Шкурой, впервые увидев Левонтия в этом мундире, прозвал его Толя Билан. Прозвище так и прилипло к нему и стало привычным. Не прошло и месяца, как все село за глаза иначе и не называло его.

У ребят Шкура был «приручен». Мысль о том, чтобы приручить его, подал осторожный Витя. Долго настаивал на своем: «Ведь это не помешает. Кружок, в котором иногда будут видеть Шкуру, не вызовет никаких подозрений; следует так поступить для соблюдения разумной осторожности. А там, смотришь, и польза какая-нибудь выйдет».

Витя долго и упорно повторял одно и то же, и Юрко в конце концов, обсудив это со Степаном Федоровичем, согласился.

«Приручил» Шкуру Олекса. Долго ходил за ним молча, со своей неизменной улыбкой. Рассматривал, как диковинку, восторгался. Затем, воспользовавшись случаем, пригласил к себе домой и угостил самогонкой. Позднее, опять по какому-то поводу, уже вместе с ребятами напоил изрядно. Шкура любил выпить. Любил и в карты поиграть. «Приручился» он очень быстро.

Вскоре он и впрямь пригодился. Дом, в который хаживал полицай, не вызывал подозрений. Поэтому там совершенно спокойно поставили радиоприемник. Ребята, которые «дружат» с полицаем, уж, конечно, антифашистскими делами не занимаются. Да еще с таким полицаем, как Шкура, очень близким к жандармерии! Когда нужно было что-либо узнать — об арестованном товарище, о каких-нибудь намерениях жандармов, — приглашали Шкуру. Сперва ублажали самогоном, потом начинали его похваливать, а затем уже следовали расспросы. Шкура был заносчив и любил прихвастнуть. Хвастал, конечно, главным образом, своим бесстрашием в борьбе с партизанами и подпольщиками. Кичился своей проницательностью и умением видеть каждого человека насквозь, с первого же взгляда узнавать, кто чем дышит. Врал невероятно, но при этом выбалтывал много важных сведений.

В последнее время ребята собирались редко. По мере усиления партизанского движения гитлеровцы все более настораживались. Атмосфера накалялась. После заката солнца опасно было выходить на улицу. Партизанское соединение отошло дальше, на север, и связь с ним прервалась. Это угнетало Юрка. Он стремился уже к чему-то большему, чем обычные мелкие задания.

Вообще с юношей творилось что-то новое для него и мало понятное для его товарищей. Но шила в мешке не утаишь, и вскоре проказливый и не совсем безразличный к чужим успехам Костя стал почему-то при нем напевать:

Выходила на берег Катюша,

На высокий берег на крутой…

Юрко подчеркнуто не обращал на это никакого внимания; хотя, и чувствовал, что Костя напевает довольно язвительно, на что-то намекая.

Однажды жандармы привезли откуда-то и заперли в полиции нового узника. Надо было узнать, кто он и за что арестован. Завязались бои партизан с гитлеровцами в соседнем районе. Самим узнать правду о том, как там идут дела, было трудно: на всех дорогах патрули. К тому же ожидались интересные сообщения с фронта. Значит, надо было послушать радио. Кроме того, из соседнего района передали Юрку несколько свежих номеров «Правды» и ящичек с типографскими шрифтами, килограммов в пять, с тем, чтобы газету читали, а шрифт переправили дальше, в другой район, по известному Юрку адресу.

Решили сойтись в воскресенье днем и привести Шкуру.

Собравшись, сразу же принялись его обхаживать. Угощали, похваливали и подливали водку. Пришлось и ребятам хлебнуть немного, так как привыкший к водке Шкура «дошел» только после пятого стакана. Его развезло и распарило, нижняя губа отвисла еще больше, глаза посоловели. Он стал икать, безбожно врать и хвастать. Толя незаметно вышел из комнаты, забрался на чердак и включил радиоприемник. Слушал и все самое интересное записывал. Костя и Витя громко запели. Петь надо было, пока не вернется Толя. Запели «Катюшу», очевидно договорившись заранее.

Возбужденный выпитой чаркой, Юрко завел разговор со Шкурой. Он похваливал его, а раскисший полицай без удержу хвастал. Хвастал какими-то давнишними своими связями с каким-то недобитым петлюровским атаманом, которого некоторое время прятал у себя отец Шкуры и который сделал его ярым националистом и предвещал приход немцев. Потом хвастал своим умом и смелостью, грозил, что от партизан мокрого места не оставит. Он, дескать, правая рука шефа жандармов, он и только он — гроза всех партизан. А впрочем, как это выяснилось из отдельных, ловко выпытанных юношей сведений, хвастать ни ему, ни гитлеровцам нечем было. Дела у партизан шли совсем не плохо, в последнем бою фашисты потерпели поражение.

— Это потому, что меня не послушались, — громко резюмировал Шкура.

Оказалось, что привезенный вчера арестованный — врач из соседнего района. У него нашли радиоприемник. Его избивали, допытывались о связях, но он молчал. Шкура хвастал, что именно он разоблачил большевистского врача и что тот у него еще заговорит.

Выспрашивать, собственно, уже нечего было. А Шкуру всего так и распирало от хвастовства.

— Я… я… От меня никто… Я насквозь вижу… Вот посмотрю и вижу, чем ты дышишь. Я вижу, ты парень… того… А вот другие! О, я все вижу. Хочешь, угадаю, о чем ты думаешь?.. Вот посмотрю и сразу скажу, что у тебя сейчас в кармане. Я… ик… выпьем!..

Юрка охватила веселая злость. В последнее время его вообще влекло к чему-то до дерзости смелому. А тут еще выпивка и этот «всевидящий» Шкура.

— Нет больше водки, — сказал Юрко, быстро что-то придумав, — но я знаю, где можно достать. Пойдем?

— Пойдем…

Юрко кинулся в сени. И стал на пороге с чем-то завернутым в синий женский платок.

— На, неси! — протянул Шкуре, а сам взял в руки корзину, с которой пришел сюда.

Шкура покорно взял тяжелый узел. Покачнулся и пошел.

Не все ребята, знали, что было в узле. Знали только Юрко и Олекса. Но Юрко сам дал его полицаю в руки. А Олекса глядел на него и, как всегда, бесстрастно улыбался.

Юрко нес корзину. Шкура, икая, тащил синий узел то в руке, то перекинув через плечо. Прохожих было больше, чем в будни. Все удивленно оглядывались на необычную пару. Хотя видеть пьяного полицая им было не в диковинку.

Пройдя всю улицу, завернули к тете Ганне. Там все были дома. Появление юноши в таком обществе удивило лишь хозяйку. Степан Федорович и Катя о «приручении» знали.

Перешагнув через порог, Шкура тяжело уронил свою ношу на пол и шлепнулся на лавку. Юрко поднял узел и спрятал его за печью. Потом шепнул что-то тете Ганне, и на столе появилась бутылка. Водка Шкуре уже в горло не лезла. Он глотал через силу. Опрокинув чарки две, совсем осоловел. Тогда Юрко бесцеремонно поднял его с лавки, подтолкнул к дверям и, выведя за ворота, оставил посреди улицы. Шкура покачнулся, что-то пробормотал и поплелся вниз.

Юрко, возвратившись в хату, едва прикрыв за собой дверь, весело захохотал.

— Шкура видит насквозь! — сказал, смеясь, и развязал синий узел. — Шкура знает, кто чем дышит, и тащит для меня вот это.

На разостланном платке лежало несколько номеров «Правды», пачка листовок и ящик со шрифтом.

Юрко торжествующе поглядел на Катю.

— Вот так и пронес Шкура через все село.

Катины глаза на мгновение испуганно расширились и сразу же заблестели, заискрились. Она весело рассмеялась. Этот смех нежным звоном отозвался в ушах Юрка, опьянил его.

А Степан Федорович закусил губу. Стоял молча, насупившись, и они перестали улыбаться.

— Ты что, рехнулся? Слишком большое геройство проявляешь. Ты каким-то бешеным стал в последнее время. Ничего не понимаю. Влюбился ты, что ли?.. В таких случаях полезно камни перетаскивать с места на место. А ты глупости делаешь. Зачем это?

Юрко покраснел. Хоть возбуждение, вызванное смелой затеей и Катиной похвалой, еще не улеглось — укололо слово «глупости».

Катя отвернулась, опустила глаза, пальцами перебирала кончик косы.

Степан Федорович не на шутку рассердился:

— Ты соображаешь, что ты делаешь? Ну и задаст тебе Дмитро, когда узнает! — И помолчав, уже веселее добавил: — А ты, герой, вроде, того… Может и впрямь влюбился? А? — И лукаво блеснул глазами.

Губы у Юрка нервно дернулись. Ему было стыдно. Теперь он все мог, ничего не боялся. Не мог, боялся лишь одного — признаться в любви. Не смел, не знал, как это делается. И терпеть дольше не мог. Казалось, что гора с плеч свалится, если поговорит с Катей, но сделать это не позволяла какая-то непреодолимая стена, стыд, неловкость. Сердился на себя, считал, что чем-то отличается от всех остальных и что он гораздо хуже их. Кусая до крови губы, но все-таки не решался.

И стоял теперь съежившись, робко поглядывая на девушку. Что она? Понимает, осуждает? Смеется?

XI

СОЛНЦЕ И ЦВЕТЫ

Сегодня опять привезли и похоронили на площади пятьдесят фашистских трупов. За два дня это уже вторая партия. Вчера зарыли больше сотни в одну яму. Отдельно немецкого майора. В селе объявлено военное положение. Запрещалось выходить на улицу между закатом и восходом солнца. Любого, встреченного в запрещенное время, убивали без предупреждения. Стреляли в окна, если сквозь неплотно прикрытые ставни пробивался свет. В тихие августовские вечера, если вслушиваться, ухо улавливало глухие разрывы мин и снарядов. А Катя утверждала, что слышала даже пулеметную стрельбу.

Уже третьи сутки за лесами, на Киевщине, километров за тридцать — сорок отсюда, идет бой. Дерутся партизаны с гитлеровцами. Точных сведений нет. Одни говорят — у Калачей, другие — в самой Балабановке. Бой упорный, затяжной. Чья возьмет — неизвестно. Но есть один верный признак. Непрестанно возят фашисты сюда хоронить своих убитых, а в больницу — раненых. И еще поговаривают, что в соседнее село свозят трупы полицаев и казаков-власовцев, на скорую руку зарывают в одну яму, чтобы никто не мог определить истинных размеров потерь.

Юрку не терпится. Очень хочется разузнать все подробно, но не у кого. Давно уж никто не приходит от брата.

Степан Федорович пришел из МТС, с работы. Умывается над корытом. Увидел Юрка, обрадовался:

— Вот и хорошо. А я уже хотел послать за тобой. Все-таки прорвалась к нам одна девушка. Вызывает тебя Дмитро.

Сердце радостно встрепенулось. Наконец-то! Степан Федорович заметил это.

— Только ты, брат, без геройства. Чтобы все было тихо, мирно и без стрельбы. С Катей пойдешь.

Подробно растолковал, куда идти и к кому обращаться.

Отправятся они завтра утром. В Подлесское, за сорок километров. Катя уже была там однажды. Кроме еды, не брать с собой ничего.

Утром, отправляя их в путь, Степан Федорович, как всегда шутливо, сказал:

— Выйдете за село. Будто девушка с парнем встретились… Такое бывает… Пойдете вдоль берега. Торопиться не надо. Так, чтобы к вечеру успеть. А если встретится кто-нибудь по дороге, то вы уж и впрямь… того… цветочки собирайте, что ли… влюбленные всегда так делают…

И Степан Федорович с притворной строгостью поглядел на Юрка:

— Но ты смотри у меня. Знаю тебя, бешеного. Не вздумай и в самом деле в любви объясняться. Без моего разрешения чтобы ничего такого не было.

Юрко страшно покраснел. Катя застенчиво опустила глаза и, скрывая смущение, сказала:

— Куда ему! Не осмелится! Он — красная девица! — И, вспыхнув от стыда, засмеялась.

Юрка взяло зло и досада. Шутки он принял за издевку. Ему казалось, что все видят и понимают его чувства, смеются над ним. Сжав кулаки, подумал: «Увидим!» Круто повернулся и шагнул к порогу:

— Пошли!

— Ну, желаю успеха! — удивительно серьезно сказал Степан Федорович и вышел за ними до ворот.

Вышла проводить дочку и Ганна.

Давно уж миновали те времена, когда Катя отправлялась на задание тайком от матери. Прежде, уходя из дому или поздно возвращаясь, она всегда вынуждена была что-либо выдумывать: то засиделась у подруги, то ходила на речку, то была у учительницы Галины Петровны (а это действительно случалось). Вынужденный обман мучил Катю. К тому же, чем дальше, тем труднее было изворачиваться. Мать поверила один раз, другой, а потом призадумалась. Можно уверить в чем-нибудь кого угодно, но не так легко усыпить материнское чутье, обмануть материнское сердце, непрестанно тревожащееся за дочку. Еще тогда, когда Катя думала, что мать ни о чем не догадывается, Ганна уже знала все, что делает и чем живет ее дочка. А потом, случайно обнаружив несколько листовок, окончательно убедилась в том, что Катя стала на трудный, опасный и славный путь непокоренных и гордых. Убедилась, но молчала. Не было сил перечить дочери, да и совесть не позволяла. Молча таила свою материнскую боль и страх. Когда Катя уходила из дому, Ганна старалась чем-нибудь заняться, чтобы заглушить тревогу, но работа валилась из рук. Мысль о Кате не выходила из головы. По ночам не спала, порой тихо плакала, уткнувшись в подушку, но ни с кем своими переживаниями не делилась и на людях казалась спокойной, уравновешенной.

Все труднее становилось матери выдерживать такое напряжение. Теперь тревога ни на секунду не покидала ее. Отдала бы свою жизнь, чтобы сберечь Катю. Ведь ее единственное дитя на каждом шагу подвергается опасности! Чем и как спасти дочку? Не пускать? Запретить? Но имеет ли она на это право? Нет, лучше уж помогать ей, оберегать, отвращать опасность. А ежели что случится, если попадется Катя, взять все на себя…

Однажды, когда Катя возвратилась с задания, пробыв где-то целые сутки, взволнованная мать прижала ее к себе, зарыдала.

— Что с вами, мама?

— Катя, доченька, почему ты таишься от меня?

— Таюсь? С чем?

— Я все знаю, доченька! Не будь такой скрытной. Оттого, что ты скрытничаешь, у меня сердце болит еще больше. Лучше рассказывай мне все, что можно. Я и посоветую тебе, и помогу. Что ни говори, а ведь я больше, чем ты, прожила на свете, больше видела.

Катя прижалась к матери, целовала ее щеки, глаза, лоб.

— Мама, а я не знала, что вы такая. Я думала, что вы испугаетесь, запретите…

— Разве можно запретить солнцу сиять? Ведь ты у меня уже взрослая…

Долго сидели они в тот день рядом, поверяя друг другу свои мысли, боли, радости и тайны. Договорились: ни в чем не таиться и помогать друг другу. Катя очень просила мать никогда, никогда больше не плакать.

И с тех пор, правда, не видела девушка слез на ее глазах.

Ганна теперь всегда знала, куда дочка отлучается, советовала ей, что и как лучше сделать. Это приносило некоторое облегчение, хотя тревога не покидала ее ни на минуту. Крепилась, как могла, и старалась при дочке сохранять спокойствие.

А в этот раз не выдержала.

Узнав, что Катя уходит дня на три, весь вечер просидела с ней, сама уложила спать, поцеловала на ночь и, неохотно отрываясь от дочки, вышла в соседнюю комнату.

Ночью Катя внезапно проснулась. В хате было светло. Месяц заглядывал в окно. У ее кровати, подперев голову руками, сидела мать и тихо плакала.

— Чего вы, мама?

— Ничего, ничего, Катя, это я так… платок тут забыла и пришла за ним, — смутилась Ганна.

— Какой платок? Вы плачете? Отчего?

Задание казалось Кате легким, опасность — незначительной. Она даже рассердилась на мать.

— Вы ведь говорили, что плакать не будете.

— Ничего, ничего, доченька, я так… я сейчас пойду. Спи…

А утром, провожая Катю за ворота, не могла сдержать слез. И снова Катю взяла досада, так как ничто, казалось, не угрожало ей. Она поцеловала мать и попросила вернуться в хату. Но пока девушка не скрылась из виду, мать стояла у ворот и смотрела ей вслед, молчаливая, неподвижная и будто окаменевшая.

Скорбное лицо матери опять вызвало у Кати лишь легкую досаду. Зачем так беспричинно волноваться!.. Очень уж веселое и солнечное выдалось сегодня утро, и особенно радостным было настроение у девушки…

Молча прошли вдоль улицы. Спустились на берег.

Юрко хмурил брови. Шагал широко, прислушиваясь к самому себе.

Предстоял еще долгий день в степи. И он уже не мог, он должен был, непременно должен был сказать ей. Что бы там ни было, а сегодня все должно выясниться…

Катя весело о чем-то щебетала, но он ничего не слышал. Видел, как движутся ее полные губы, как быстро поворачивается головка, изгибается белая шея. Когда взглядывала на него и улыбалась, на смуглых щеках то вспыхивали, то исчезали милые круглые ямочки. Поблескивали из-под длинных ресниц веселые глаза.

Порой Юрко отдалялся на шаг, порой шел рядом, касаясь плечом ее плеча. От ее волос исходил какой-то особенный, тонкий и пьянящий аромат, напоминающий едва уловимый запах ромашки.

Неширокая тропинка бежала по берегу вдоль реки. Над тропинкой свисала высокая трава, кусты чернобыльника, обвитые повиликой, лапчатые листья цветущей дикой мальвы, желтые кисти щавеля. Иногда тропинка круто забирала вправо и тогда сбегала к самой реке, скрывалась в густых зарослях осоки. Под ногами путалась колючая ежевика, хлестали по лицу ивовые ветви, а земля была влажной и мягкой.

Порой тропинка убегала влево, становилась шире, вилась по прибрежным холмам, поросшим пахучим чабрецом, выгоревшей невысокой травой и васильками. Но Юрко всего этого не замечал. Прислушиваясь к Катиному щебетанию и не понимая ни одного слова, шел, словно в тумане, и ничего не видел. Ничего, кроме черного блеска ее глаз, ямочки на смуглой щеке, дразнящего смеха, ровных белых зубов. Сдвинув брови так, что вертикальная складка на лбу стала резче и глубже, Юрко упорно думал об одном. Не о любви, нет: он уже давно понял, что любит ее. Понимал, что это и есть любовь, ибо уже не мог удержать ее, сохранить в тайне. Он думал о том, что должен признаться, сказать. Но как? Как это делают и делали другие теперь и прежде, до него? Стать и просто брякнуть: «Катя, люблю тебя». Смешно, глупо и… страшно. Да, почему-то именно страшно. От одной мысли об этих словах сердце начинало бешено колотиться. Во рту пересыхало, и к горлу подступал комок. «Трус! Размазня!» — ругал себя, мучился, подбодрял. Но не помогало ничто. А что, если бы она знала? Высмеяла бы? Пренебрегла бы? Презрительно отвернулась бы?.. Но как? Как сделать, чтобы она знала об этом, как отважиться?

Они прошли уже не меньше километра. Катя все время оживленно болтала, а Юрко упрямо молчал. Наконец ее удивило это молчание.

— Что ты… будто воды в рот набрал? Надулся, как сыч…

Катя остановилась, посмотрела на его страдальческое лицо, заглянула в глаза, пылающие огнем, и умолкла. Губы растерянно дрогнули. Но тут же овладела собой и опять рассмеялась:

— Боишься, что ли?

Смех был неискренним. Звучали в нем тревожные нотки непонятного ей самой, затаенного чувства.

— Нет, — глухо ответил Юрко.

— А чего же? — стараясь быть веселой, спрашивала девушка. И опускала глаза, не выдерживая его горячего взгляда.

— Думаю…

— О чем?

— А о том, что ты сказала, — цепляясь за ее слова, как утопающий за соломинку, выдавил из себя Юрко. — Помнишь? Там, Степану Федоровичу… Забыла уже?

— А что я такое сказала? — зарделась девушка, внезапно почувствовав и угадав, что́ творится с ним. Она делала вид, что ничего не понимает. — Что я сказала?

— А то, что… что я не умею или не осмелюсь…

— Что? Что? Говори толком…

Но Юрко уже не слушал ее и не мог говорить. Хватит уже сказанного. И без того слишком много. Какая-то горячая волна ударила ему в голову, ослепила, лишила дара речи. Только и смог прошептать сдавленно:

— А вот… вот и осмелюсь…

Это было гораздо сильнее его, какой-то бешеный вихрь подхватил его и понес. Не владея собой, не соображая, что он делает, крепко и неловко обхватил руками шею девушки. Почти в забытьи ощутил, как забилось в крепко сжатых руках, словно попавшая в силок птичка, трепещущее тело девушки, его жаждущие губы коснулись чего-то шершавого, очевидно платка. Катя изогнулась, вырвалась, толкнула его в грудь, и он отлетел в сторону.

— Уйди! Ты чего это? — сердито прошептала девушка.

Она была взволнована и страшно зла. Лицо пылало, глаза горели. Платок сполз на плечи, косы разметались по груди, вздымаясь, как волны, от тяжелого прерывистого дыхания.

— Ты… — почти задыхалась, пристально и со злостью глядя на юношу.

А он будто окаменел. Картуз на затылке, взмокшие от пота волосы свесились на лоб до самых бровей. Лицо белое как мел, в плотно сжатых губах ни кровинки. Брови страдальчески сдвинуты, уголки губ горестно опустились. И в глазах мука, растерянность, стыд. Даже плечи как-то виновато и бессильно обвисли.

— Ты… — начала и сразу умолкла девушка. Взглянув на его несчастную, до смешного жалкую фигуру, не утерпела и залилась звонким, безудержным смехом. Обессиленная этим смехом, упала на траву и продолжала хохотать, возбужденно и весело, от всего сердца.

Досада, стыд, гнев, сожаление — все вдруг смешалось, налетело на него и охладило, расслабило. Резко повернулся и быстро пошел, почти побежал по тропинке, преследуемый звонким смехом, как ударами бича. Все в нем кипело холодным огнем. Мысли теснились в голове, обжигали.

Быстрый бег не утишил волнения, все же становилось немного легче. И он мчался без оглядки, бежал от ее смеха. Замедлил бег и немного успокоился. Силился постичь все происшедшее, но так и не постиг. Смеха уже не слышно было. Вспомнил, куда идет. Сообразил, что не надо было оставлять Катю одну. Хотел оглянуться, но заглушил в себе это желание сознанием новой для него гордости мужчины. Стал прислушиваться. Сперва вокруг царила тишина, потом донеслась песня:

Ой, зійди, зійди, ясен місяцю,

Як млиновеє коло.

Ой вийди, вийди, серце-дівчино,

Та й промов до мене слово…

Песня лилась тихо, слова едва угадывались. Звучала в ней мечтательная грусть, мягкая, убаюкивающая, проникнутая теплым, глубоким чувством. И следа не осталось от безудержного, задорного смеха… Пела Катя. Вполголоса, вкладывая в слова что-то необычайное, особенное.

Юрко подумал, что не следует петь в такое время. Но сразу позабыл об этом. Заслушался и, успокоившись, пошел еще медленнее.

Высоко над холмами стояло августовское солнце. Одурманивал запах увядающих трав, цветов, верб. Тело охватила истома, ноги отяжелели.

— Юра-а! — пронеслось по воде.

Он опять захотел оглянуться и не решился. Снова мелькнула мысль: «Кричать не следовало бы».

— Юра-а-а! Надо отдохну-уть! Ноги болят! — громко отчеканивала каждое слово Катя где-то позади, за излучиной реки.

Юрко, не откликаясь, остановился.

Перед ним простиралась левада. Высокие вербы, осокори, бересты. Холмы отступили влево, далеко от реки. Вдоль берега раскинулся густо усеянный цветущей белой ромашкой луг. Юрко поискал глазами и, выбрав место в зарослях ромашки, уселся в прохладной тени ветвистого осокоря.

Катя подошла нескоро. Косы ее уже были заплетены. Сбоку, возле маленького розового уха, в темных волосах алел полевой мак. Лишь красный платок так и остался на плечах. В руках держала большой букет луговых цветов. Прятала в него зардевшееся лицо, нюхала.

«Цветочки собирайте, что ли…» — сразу вспомнил слова Степана Федоровича.

Катя щурилась от солнца. Прикидывалась подчеркнуто серьезной. А села около Юрка совсем близко, рядом. Вроде ничего и не случилось.

— Ну и зной начинается…

Юрко не ответил. Упрямо уставился в землю.

— Если будет так жарко, дойдем ли сегодня?

Снова не ответил. Начал свертывать цигарку. Бумага расползалась в руках. Наконец свернул, закурил, затянулся.

— А ты как думаешь? Дойдем? — опять спросила Катя.

Молчал. Хотел и не решался заговорить.

Замолкла и она. Вдруг ощутил на своем локте прикосновение ее горячей руки.

— Юра, — сказала тихим, растерянным голосом, — ты рассердился?

Не знал, что отвечать.

А в глазах ее, заметил, снова блеснули искорки смеха, на щеках появились ямочки. Полные губы задрожали близко-близко возле его щеки.

— Сердишься? Глупенький, ты ведь едва не задушил меня. Я так испугалась…

Он и теперь не ответил. Не понимал даже, как это произошло. Видел только блеск ее глаз, слышал только бешеное биение сердца и шум крови, казалось закипавшей в жилах. Мгновенно захватило дух. Как-то помимо их воли, просто и властно, губы в губы и — долгий неизведанный поцелуй. Поцелуй, от которого замерло сердце, остановилось время и замолкло щебетание птиц. Лишь теплый ветерок всколыхнул травы, пригнул к земле белые чаши ромашек, разлив вокруг медовый аромат…

Катя прикрыла глаза рукавом, спрятала лицо на груди Юрка. Плечи ее дрогнули. И юноша почувствовал — рубашка стала теплой и влажной. Катя, дрожа, беззвучно рыдала. От волнения? От полноты счастья? А может, от того, что оно когда-нибудь может кончиться?

Юрко растерянно гладил ее плечо, косы, старался приподнять ее голову. Девушка упорно прятала лицо. Тогда оставил ее так, пока не выплакалась, и лишь потом нежными и неловкими поцелуями осушил слезы. Девушка склонила голову ему на плечо и молчала. Заглядывала ему в глаза и опять улыбалась сквозь слезы. Потом они мечтали. Мечтали о счастье. Придут наши, кончится война. Дмитро опять будет жить в солнечном приморском городе. Тем временем Юрко возвратится из армии. Обязательно станет учиться в мореходном училище. Они поедут туда вдвоем. А потом… Юрко даже не знал, что потом…

— А если с тобой что-нибудь случится на войне? — испуганно спросила Катя так, словно они теперь не воюют.

— Нет, со мной ничего не случится. Я непременно буду брать Берлин. А потом поедем…

Катя лукаво и капризно прищурила глаза.

— Стану я с тобой ездить! Разве ты любишь меня?

И были поцелуи, и горьковатый привкус ромашки на губах. И весь мир был теперь лишь в них и для них. И в мире существовали только они.

Однако мир был и вне их. Жестокий, безжалостный, но такой увлекательный и преисполненный счастья мир. Но об опасности они теперь не думали.

Взялись за руки и пошли по лугу, вдоль реки. И каждый из них держал руку друга, словно свое счастье.

XII

БАЛАБАНОВСКИЙ БОЙ

Начало было удачным. Разведка и подпольщики установили, что готовится большая облава. Гитлеровцы, собрав значительные силы, предполагали напасть неожиданно, разгромить отряды, а затем, прочесав леса, вообще покончить с партизанами в этих районах. Рассчитывали застигнуть основную часть соединения врасплох, километрах в пятидесяти от райцентра, где фашисты концентрировали свои силы. Вовремя предупрежденное партизанское командование тоже решило надолго отбить охоту у карателей к подобным облавам. Николай Иванович бросил свои силы навстречу фашистам. Столкновение произошло там, где гитлеровцы и не ожидали. Соединение проделало ночной двадцатикилометровый марш и замаскировалось на лесной опушке возле села Балабановка. Каратели приблизились к этому месту на рассвете. Сперва прошла их разведка и группа боевой охраны. Их не тронули. Через полчаса, вслед за своими передовыми группами, на грейдере появились основные силы карателей. Не предполагая встретиться в этих местах с партизанами, они продвигались колонной. Впереди ехал в машине майор — командир полка со своим штабом. Непосредственно за ним — рота эсэсовцев. Они везли пулеметы и орудие. Потом вперемешку ехали жандармы, солдаты и полицаи. Всего их было около двух батальонов.

Когда голова колонны была уже в селе, конец ее терялся еще где-то в овраге. Тогда-то над верхушками дубов неожиданно взлетела зеленая ракета и, с шипением описав кривую, потонула в густых кустах. На дороге взорвалась первая мина, и сразу же отовсюду застрочили пулеметы.

Все это длилось не более получаса. Пораженные внезапностью нападения, растерявшиеся фашисты не успели даже развернуться. В панике бросались вслепую кто куда, сбивались в кучу, падали в ров вместе с машинами, а их расстреливали почти в упор. В первые же минуты был перебит почти весь штаб. Скосила автоматная очередь и майора. Дело было явно проиграно. Не растерялся в немецкой колонне лишь один офицер. Он со своей группой шел позади. И когда громили центр и голову колонны, офицер успел в ее хвосте навести кое-какой порядок, организовать спешную оборону.

Окрыленный первым успехом, Николай Иванович сколотил крепкую группу и во главе с комиссаром соединения Дмитром бросил ее на разгром обороны, организованной офицером.

Приближаясь к оврагу, в котором залегли эсэсовцы, Дмитро заметил, что с другой стороны, вдоль дороги, идет свежая немецкая часть, на ходу разворачиваясь в боевые порядки. Он еще не знал, что именно в этот момент разведчики доносили Николаю Ивановичу, что с востока, то есть из тыла, по шоссе мчатся новые немецкие машины. Дмитро лишь увидел, как где-то позади, как будто со стороны своих, прошелестел первый снаряд и разорвался неподалеку, на краю села.

И вот бой длится уже вторые сутки. Партизаны прижаты к селу. Кольцо постепенно сужается. Гитлеровцы, разъяренные первым поражением, решили во что бы то ни стало уничтожить соединение. Партизан окружили с трех сторон. За спиной — село Балабановка, а за ним, в долине небольшой узенькой речушки, — мшистые, топкие болота протяженностью в несколько километров, и пробраться там можно лишь налегке, да и то требовалась большая осторожность. К карателям прибыли свежие силы, у них несколько танков. Над полем кружился самолет-корректировщик.

Николай Иванович разгадал планы гитлеровцев, но сразу выйти из боя уже не мог. Потерь у партизан становилось все больше. Было много убитых и раненых. На прорыв не хватило б уже и боеприпасов. А если отходить через болото, беззащитных людей, увязающих в топи, перестреляют в спину. Однако надо было оторваться от врага. Поэтому к вечеру Николай Иванович перекинул на один участок два орудия и несколько минометов. Так создавалась видимость прорыва на юг. Тем временем сельские жители и часть партизан, преимущественно легкораненые, прокладывали дорогу через болото.

В три часа ночи начали переправляться. Вместе с партизанами двинулось и местное население.

Уже взошло солнце, когда последняя группа отступающих скрылась в лесу за болотами; в этот момент гитлеровцы ворвались в опустевшую Балабановку. Подожгли дома. Всем, кто остался в селе, предстоял один конец. Их расстреливали или живыми бросали в огонь. К вечеру на месте села дотлевало дымное пепелище.

Гитлеровцы широко и крикливо оповестили, что партизаны уничтожены. В то же время их командование бросило все силы на преследование отступающего соединения.

Партизаны медленно отходили на север. Утомленные боями, шли, держась руками за грядки телег, и на ходу спали. Обремененные ранеными, они все же отбивали налеты передовых немецких отрядов. Кроме раненых на телеги поместили детей. Среди партизан мелькали разноцветные платки жительниц Балабановки.

Впереди, на возу, устланном сеном, везли тяжело раненного в грудь Николая Ивановича. Вместо него соединением командовал Дмитро. Комиссар нес ответственность за этих детей, женщин, раненых. Большое бремя легло на его плечи. Все должен был решать сам. Помощи ждать неоткуда. Рацию — единственную нить, связывавшую с Большой землей, — разбило осколком, и теперь она лежала на телеге мертвым грузом. Веселую радистку Галю похоронили на опушке, под кустом орешника.

XIII

ПАРОЛЬ — «РОМАШКА»

Юрко и Катя пришли вовремя.

За окнами стоял темный, душный августовский вечер. Старенький учитель местной школы усадил их на диван. Потом, старательно замаскировав окна, зажег чадную коптилку. По комнате разлился тусклый желтоватый свет. Старик еще раз осмотрел окна и вышел во двор.

Несколько минут никого не было. Они сидели молча. Потом неожиданно стукнула маленькая боковая дверца, ведущая, вероятно, в кухню; прежде они ее не заметили. В комнату вошел Дмитро. В сапогах с высокими голенищами, в шинели, подпоясанной ремнем, с автоматом за плечами. Из-под темной кепки на лбу виднелся краешек белого окровавленного бинта. Дмитро был покрыт пылью, на сапогах и полах шипели засохла грязь. В каждом его движении сквозила усталость. Широкие плечи будто опустились. На осунувшемся небритом лице светились грустью большие глаза.

Дмитро медленно приблизился к ним. Молча пожал руку Кате, затем Юрку и, придвинув стул к дивану, сел.

— Так вот что, друзья. Есть одно дело. А положение сейчас таково, что вам, молодым, особенно девушке, выполнить это будет удобнее всего. Гитлеровцы теперь насторожены, всегда начеку. Надо все продумать заранее, потому что риск огромный. Придется, может, пойти на смерть. Обдумайте хорошенько, взвесьте. Если не по силам, скажите сейчас же. Лучше теперь, чем тогда, когда будет уже поздно.

Дмитро понизил голос. Они придвинулись ближе, склонились, почти касаясь друг друга.

— Село Качуринцы — райцентр, вы знаете. В нем живет и работает в больнице доктор Андрей Панасович Желудь. Запомните; Андрей Панасович Желудь. Найти его нетрудно. Отсюда до Качуринец тридцать пять километров. Завтра вечером вы должны вручить ему рацию и письмо от меня. В письме написано все. Но на всякий случай запомните на словах. Он должен отремонтировать передатчик (такие специалисты у него есть) и подготовить место для посадки самолета. Сегодня у нас пятнадцатое. А в ночь на девятнадцатое самолет должен прибыть на то место, куда он его вызовет. И мы пойдем туда. Пусть передаст: нам нужны патроны, и мы должны переправить на Большую землю раненых. Запомнили? Так… Все это есть в письме. Но, может быть, письмо придется уничтожить… Тогда скажете: прислал Николай Иванович, пароль — «Ромашка». А теперь самое главное. На этом клочке папиросной бумаги шифр и позывные. Бумажку эту легко проглотить. Тогда Желудь ничего не сможет сделать, но это лучше, чем если шифр попадет в руки жандармов. Если придется уничтожить по пути к Желудю, то к нему идти уже не будет смысла. Итак, самое главное — постараться передать ему все, любой ценой. Выполнять будете вдвоем. Тут вам поможет Яким Семенович, хозяин. Вы повезете отсюда молоко на маслозавод в Качуринцы. Лошади и бидоны с молоком готовы. Приедете туда, когда маслозавод будет уже закрыт. Повод для того, чтобы попроситься к Желудю на ночлег. Вот и все. Подумайте.

Но о чем тут думать? Юрко был даже слегка разочарован. Такая таинственность, ожидание чего-то невероятно опасного, и вдруг всего-навсего велят перевезти что-то из одного места в другое. Ведь он мог теперь сделать все — ринуться в гущу боя, взорвать мост, поджечь склад. Да еще вместе с Катей, на глазах у Кати! Ведь весь мир стал теперь необъятным. И весь принадлежал только Юрку. И никого он в этом мире не боялся. Все казалось возможным, легким, осуществимым. Ведь он любил! Любил Катю. И Катя не только знает об этом, но и сама любит. Перевезти рацию из одного места в другое. Подумаешь! О таком пустяке и говорить не стоило.

Юрко туго скатал шарик из тонкой папиросной бумаги и глубоко засунул в ухо. Письмо Катя спрятала на груди.

Дмитро проверил, все ли они запомнили. Потом с трудом поднялся.

— Ну, мне пора.

Поцеловал Юрка, потом Катю и вышел из хаты.

Катя спала на диване. Юрко примостился на полу. В комнате стояла духота. Долго не приходил сон. Вокруг было тихо. Лишь сверчок пел за печкой. Хотелось заговорить с Катей, но девушка лежала неподвижно. Дышала размеренно, спокойно. Очевидно, спала. Жаль будить ее. Да и не решался. Раскрыл глаза и, вытянувшись, смотрел в непроглядную тьму.

XIV

— КАТЯ! КАТЯ!

Они чувствовали себя теперь взрослыми. И была у них своя, большая тайна. Эту тайну трудно было скрыть. Она горела во взглядах Юрка, пугливо и застенчиво мерцала под густыми Катиными ресницами.

Существовали, собственно, две тайны. Но одна — разделенная с Дмитром. Об этой тайне они не рассказали бы никогда и никому даже под страхом смерти. О другой должен был знать весь мир. Но сказать кому-нибудь о ней тоже не решались. Это была их собственная тайна. Хоть ее, казалось, разгадали даже гнедой конь с длинной белой пролысиной на лбу и низенькая саврасая с большим брюхом. Кнут в руках возницы не хлестал их по спинам неожиданно и больно, а лишь нежно поглаживал. Да и обращался к ним возница с тихими и ласковыми словами. И лошади понимали это. Шли медленным, ленивым шагом. Порой сворачивали с проторенной дороги, хватали траву мягкими губами.

Солнце поднимается все выше и жжет нестерпимо. Катя сорвала несколько ветвистых кустиков растущего у дороги заячьего холодка и сделала из них нечто вроде навеса для защиты от солнца. И можно было лучше спрятать лицо, особенно глаза. Почему-то было ей очень стыдно. Боялась взглянуть на Юрка, а поглядев, сразу смущалась и заливалась краской.

Мало думалось, да и не хотелось им думать об опасности. Ехали по пыльной степной дороге. Вокруг было пустынно. По обе стороны дороги стояли копны, золотом отливала свежая стерня, сквозь которую пробивалась нежно-зеленая поросль.

Стерня сменялась то яркими пятнами подсолнухов, то темными клочками земли, где рос картофель. Потом долго тянулись пустыри, расцвеченные желтым разливом буркуна, сиреневыми гроздьями чертополоха, васильками и белыми ромашками. Вдоль дороги над спорышем толпились кустики сокирок, усеянные темно-синими цветочками. Далеко на горизонте струилось знойное марево. В его волнах призрачными казались далекие копенки и фигуры жнецов.

Рация была спрятана в телеге под соломой. Они сидели впереди. А позади торчали пять цинковых бидонов с молоком, раздобытых кем-то в селе по приказу Дмитра. Говорили о последних боях партизан, старались угадать, когда и как появятся наши, представляли себе, какая это будет радость и что они тогда станут делать. Юрко сразу пойдет в армию, а Катя должна учиться. Правда, Катя предпочла бы заняться чем-нибудь более существенным, нужным для фронта. А потом кончится война, все войдет в свою колею. Гостеприимно откроет двери отремонтированная школа. Только, наверное, уже не для них. Подрастут другие, помоложе. А для них школой стала сама жизнь. Многим таким юным искалечили, сломали жизнь фашисты. Не дали учиться, силой увезли в Германию. А жизнь идет своим чередом. Еще предстоит многое. Но это будет уже другое время. За одну парту с малышами не сядешь.

Но место свое в жизни всегда найдешь, лишь бы наши скорее пришли. Тогда все пути будут открыты. Например, в техникум. Там даже до тридцати пяти можно. Цифра эта кажется им пределом старости. Катя представляет себе Юрка тридцатипятилетним учеником и смеется.

Потом вспоминали о том, что было перед войной. Как построили в их селе большие, видневшиеся издалека мастерские МТС, как начали сооружать электростанцию, но помешала война. Кате казалось, что понадобятся многие-многие годы, чтобы восстановить все разрушенное фашистами. Юрко смотрел на будущее веселее. Он обещал за два-три года построить электростанцию и осветить целый район.

— Фашистов работать заставим, — говорил он увлеченно. — Смотреть на них, что ли? Все нам вернут. Сами принесут.

Казалось, им везло. Проехали уже больше половины дороги. На околице какого-то села в пруду напоили лошадей, накормили их. Дали им отдохнуть и направились дальше.

Солнце давно уже клонилось к западу. Зной спадал. Впереди, вырастая из-за холмов, показался лес. До него еще километра три, потом около пяти надо проехать лесом, а там уже Качуринцы.

— Приедем к закату солнца, — сказал Юрко и внезапно умолк. Потянулся вперед, напряженно вглядываясь в дорогу.

Там неожиданно появилась группа людей. Шла от леса им навстречу. Кто — не разберешь. Но видно, что все вооружены. Торчат за плечами дула винтовок. Катя побледнела и крепко сжала локоть Юрка. Юноша почувствовал, как у него что-то оборвалось внутри. Но сразу взял себя в руки. Не то чтобы успокоился, а словно окаменел.

— Спокойно! — сказал он Кате и неторопливо стал свертывать цигарку. Бумага рвалась, махорка рассыпалась. Юрко разозлился и от этого почувствовал себя увереннее. Катя по-прежнему держала его за локоть. Юрко говорил:

— Подъедем ближе — переставляй бидоны. Ни на что не обращай внимания. Не бойся.

Группа приближалась. Юрко и раньше был уверен, а теперь убедился окончательно; увидев, похолодел. Их было пятеро. Три немца и два полицая в синей форме. Казалось, что время тянется нестерпимо медленно, что лучше не смотреть — скорее пронесет. «Пронесет или не пронесет?» — вертелось в голове. Если будут обыскивать — выход один. Юрко достал из кармана пистолет и положил его в солому под себя. Начнут копаться в телеге — будет бить сверху в упор. Там уже все равно.

— А ты при первом выстреле хлестни по лошадям, — велел Кате. — Не растеряешься?

— Я думаю, нет…

— Ну вот… Не «я думаю», а так и сделай.

Сжал ее руку, подбодряя, словно хотел передать свои силы.

Катя начала переставлять бидоны. Он оглядывался, смотрел по сторонам, в землю, на спины лошадей, только не на тех…

Когда прозвучало первое «хальт»[3], Юрко, внимательно глядя на свои руки, все еще крутил цигарку.

— Стой, говорят тебе! — крикнул полицай.

Юрко медленно натянул вожжи, и лошади остановились.

Все они стояли с той стороны телеги, где сидел юноша.

— Партисан? — не то в шутку, не то серьезно спросил высокий эсэсовец с непокрытой головой и расстегнутым воротом.

Юрко широко улыбнулся:

— Здравствуйте! — И как ни в чем не бывало потянулся, чтобы прикурить, к невысокому, коренастому полицаю с густыми рыжими усами. Полицай, наверное от неожиданности, протянул руку с папиросой. Юрко не смог сдержать мелкой, едва заметной дрожи в руках и страшно на себя рассердился.

— Куда?

— В Качуринцы.

— Что везешь?

— Молоко на маслозавод.

— А почему так поздно?

— Лошадей не было. С утра куда-то полицаев возили.

— Млеко? — оживился высокий эсэсовец и схватил Катю за руку. Она осторожно высвободила руку и нахмурилась. Эсэсовец не обратил на это внимания. Отстегнув от пояса алюминиевую кружку, опустил ее в открытый бидон. Потом жадно пил, громко прихлебывая. Двое других тоже стали пить. Полицаи стояли молча, смотрели на немцев: очевидно, не осмеливались последовать их примеру. Не знали, как себя вести.

Высокий эсэсовец допил третью кружку. Рукавом вытер губы.

— Гут млеко, гут фрейлейн!

Хлопнул Катю по спине, громко захохотал.

Юрко закусил губу. Полицаи угодливо хихикали. Эсэсовец побарабанил пальцами по бидону, потом, подтянув ремень винтовки, сделал шаг в сторону.

— Карош млеко! Го-го!

И, обойдя телегу, зашагал вдоль дороги. За ним двинулись остальные.

«Пронесло», — подумал Юрко, ощущая, как спадает нервное напряжение. Дернул вожжи и услышал, как позади перекинулись несколькими словами, но не разобрал о чем. Лошади тронулись с места. Вдруг за спиной резкое:

— Эй, ты, стой! Ты откуда?

Юрко не выдержал. Сам не понимая, что делает, огрел кнутовищем одну лошадь, потом другую. Испуганные лошади понеслись. Загрохотали колеса, загремели бидоны. Те, позади, очевидно, сперва растерялись. Потом несколько голосов слились в грубый крик:

— Стой! Стой! — и злобная ругань.

Раздался оглушительный выстрел. Вскрикнула Катя. Схватил ее одной рукой, не глядя, бросил на солому, прикрыл собой и, втянув голову в плечи, неистово стал хлестать лошадей.

Ничего перед собой не видел, кроме мелькающих копыт и головокружительно убегающей назад дороги. Лошади, словно распластавшись, бешено мчались вперед. Телега отрывалась от земли, подпрыгивала и моталась из стороны в сторону.

За спиной слышен был топот и яростные крики. Выстрелы кромсали воздух. Потом топот затих, и крики стали замирать, с каждой минутой становясь все глуше. Очевидно, преследователи отставали. Но стрельба усиливалась. Пули с визгом вгрызались в бидоны, свистели над головой.

Низко склонившись над грядкой и защищая своим телом Катю, Юрко хлестал лошадей, словно одержимый.

Прошло неизвестно сколько времени — может, час, а может, минута. Юрко скорее ощутил, чем понял, что выстрелы прекратились. Поднял голову. Прямо перед глазами выросла зеленая стена.

Лошади мчались по лесной дороге. Не останавливая их, оглянулся. Фигуры преследователей теперь едва виднелись. Они уже не гнались за ним, даже не стреляли. Потеряв надежду настичь или убить, пошли своей дорогой.

Сгоряча он проехал еще метров пятьсот и резко свернул на какую-то просеку. Мчался куда-то вниз, прямо в зеленые заросли. Лишь когда почувствовал себя в безопасности, остановился в орешнике.

Сразу же, будто подброшенный пружиной, соскочил с телеги. Отбежал назад, выглянул на поляну, прислушался. Было тихо. Размеренно, успокаивающе шелестел под легким ветерком лес. Возбужденно, словно в лихорадке, бросился к телеге.

Она была вся белая — залита молоком из простреленных бидонов. Взмыленные, до неузнаваемости похудевшие лошади мелко дрожат, тяжело поводят боками. Головы опущены вниз, но к траве не тянутся. Почему же не подымается Катя? С еще неосознанной тревогой окликнул:

— Катя?

Не отозвалась. Охваченный внезапным страхом, подбежал к ней.

— Катя!

Девушка лежала навзничь, поперек телеги. Неподвижно глядела в небо. Потянул за руку.

— Катя! — крикнул испуганно и громко.

Схватил девушку за плечи, поднял. Голова ее безвольно откинулась в сторону, глухо ударилась о доску.

— Катя! Катя! Катя! — кричал, совсем забыв об осторожности, объятый ужасом. Не владея собой, тормошил холодеющее тело.

— Катя! — повторял горестно, потеряв голову и перестав воспринимать окружающее. И цеплялся лишь за одну мысль: «Не дам, не допущу, разбужу! Ведь это ошибка!»

И он снова тормошил девушку, выбиваясь из сил. Рванул на груди кофточку и замер, словно его ударили по голове. Перед глазами поплыл густой красный туман. Отшатнувшись, прислонился к грядке. Ему стало невероятно холодно, тело сотрясалось от озноба, зубы выбивали дробь.

Юрко оцепенел. Произошло что-то непостижимое. Все его существо протестовало, не хотело воспринять этого, поверить. И не восприняло. Все застыло в нем. Жила лишь какая-то посторонняя, не его, мысль. Она приказывала, что надо делать, холодно рассуждала. А его тут словно и не было. И все, что делал потом, делал словно не он, а кто-то другой, чьи-то чужие, равнодушные руки. Он лишь наблюдал со стороны, будто в тяжелом сне, который невозможно прервать, не находя сил пробудиться… Все время казалось, что это только сон.

Прежде всего распряг лошадей и отогнал их подальше от телеги. Лошади шли неохотно, останавливались, оглядывались, словно понимали что-то. Юрко подгонял их мягко и настойчиво. Теперь они ему уже не нужны. Зачем же им мучиться в упряжи! Пусть попасутся. Неизвестно зачем, по привычке, по-хозяйски, кинул шлеи под телегу, будто это теперь имело какое-либо значение. Потом отнес в кусты рацию. Вынул спрятанное на Катиной груди, залитое кровью письмо Дмитра. Положил в карман. Тщательно застегнул и поправил кофточку. Взяв на руки холодное, отяжелевшее Катино тело, понес в лес. Руки ее свесились. Черный венок кос соскользнул с головы и касался земли.

Долго шел, обходя кусты и деревья. Остановился на небольшой полянке. Положил Катю на траву, сделал изголовье из кленовых ветвей. Потом вернулся к телеге. Оторвал окованный железом вязок — вместо заступа. Рыл могилу под кустом боярышника, усеянного багряными ягодами, будто каплями крови. Вязком ковырял сырую землю и отгребал ее руками.

Когда кончил, в лесу уже сгущались сумерки. Потом стал собирать цветы, ломать ветки и устлал дно ямы. В изголовье положил ворох белых ромашек. (Вспомнил: пароль — «Ромашка».) Затем встал на колени, поцеловал ее холодные губы, лоб. Этот холод был страшен. Но и он целовал теперь холодными губами. И весь был, словно ледяная глыба. Только и понимал: так надо. Осторожно перенес ее, опустил в могилу свою первую, расстрелянную фашистами любовь. Еще раз поцеловал, закрыл лицо красным платком.

Уже в темноте рвал траву, листья, обкладывал свежий черный холмик земли. Потом, скрючившись, сидел на траве у могилы, уткнувшись подбородком в колени. Смотрел перед собой невидящим взглядом, ни о чем не думая.

Непроглядная темень царила вокруг. Равнодушно, монотонно шелестел лес. Рождались какие-то неясные, далекие и таинственные лесные звуки. Что-то ухнуло тоскливо и тревожно. Пронеслась черная тень птицы. Вблизи зашептались и умолкли ветви.

Потом тьма начала рассеиваться. Проступили очертания старых дубов. Уже вырисовывался густой кустарник. Поползли по земле расплывчатые тени. Бледно-желтый мертвенный свет залил поляну. Где-то там, над полями, взошла луна. Воздух стал влажным. Неожиданно спросонья пискнула какая-то птичка. И так же неожиданно умолкла.

За спиной по кустам пронесся шелест. Раз, другой. Словно кто-то шел, ступая тяжело и в то же время мягко. Потом затихло. Надолго. Юрко почувствовал осторожный толчок в плечо. Вздрогнул, хоть и не испугался. Оглянулся: гнедой конь стоял за его спиной, опустив голову. Тыкался в плечо мягкими губами. Наверное, надоело бродить в одиночестве по лесу. И по какой-то лишь ему свойственной интуиции отыскал человека. Юрко положил руку на гриву. Прижался щекой к белой пролысине. Теплое дыхание коня согрело ему грудь. Из глаз выкатились две слезинки и горячими каплями побежали по лицу…

И снова, безо всякой связи, всплыла мысль-воспоминание: пароль — «Ромашка».

XV

ЧАР-ЗЕЛЬЕ

Ой ты, зелье зеленое, лесное чар-зелье! Сколько в тебе песен сложено, сколько чудесных сказок рассказано!

Ходит старая мать над лесным оврагом, кусты орешника руками раздвигает, слезы глаза ей застлали. Растила сына, лелеяла, в любистке и мяте купала. Чтобы рос крепким и сильным. А теперь ищет для него ломонос-зелье. Волшебное зелье — ломонос. Против фашистской неволи заколдовывает. Настанет тяжкая година, прикажут дитяти в неметчину проклятую ехать, нарвет мать ломонос-зелья. Стебли высокие, прозрачные, листочки острые. Словно туманом окутаны. А разотрешь пальцами — пахнет резко, приятно и сильно. В носу от него щиплет. Крепко натрет этим зельем тело дитяти. И выступят пятна красные, вздуются волдыри белые. Словно огнем обожгли. Станет гноиться белое тело ранами жгучими. Удивятся лекари немецкие болезни непонятной, побоятся напасти неведомой и оставят дитя в покое. В тяжелом мучительном покое. Потому что ни лечь, ни заснуть нельзя месяцами…

Ой ты, чар-зелье, зеленое, лесное! Сколько песен горьких о тебе сложат! Сколько былей страшных расскажут…

Ходит старая мать над лесным оврагом, травы раздвигает, ищет ломонос-зелье…

…Юрко вернулся из Качуринец только на третий день. Все сделал, как брат велел. Ночью доктора Желудя нашел, письмо передал и рацию перенес. А на другой день на рассвете домой отправился.

Шел глухими тропками, оврагами, заросшими межами. Вернулся исхудалый, хмурый. Пролегла меж бровей глубокая складка, да так и не расправилась. Весь словно огнем был сожжен. Словно обуглился. И глаза на бледном лице полыхали. Сам не начинал теперь разговора, только отвечал, если обращался к нему кто-нибудь, словами скупыми и тяжелыми. Трудно было говорить. Казалось, что и солнце в небе стало холодным, и мир — пустым. Тесно было в нем юноше и… одиноко. И лишь жгучая ненависть и долг перед товарищами поддерживали в нем силы.

Скупо рассказал обо всем Степану Федоровичу. Низко опустил тот чубатую голову. Лицо ладонями закрыл. И не видел его лица Юрко. Встав, отвернулся Степан Федорович, только зубами яростно заскрипел. Посоветовал ничего не говорить тете Ганне. Сказать, что осталась девушка с Дмитром. Все равно где-нибудь надо было от фашистов спрятаться, от мобилизации спасаться.

Поплакала Ганна и ничего не сказала, да и что ей было делать? Встревоженным ульем гудел весь район. Плач стоял над селами. В каждой хате живых отпевали. Готовы были своих детей в любую щелочку спрятать, в сердце своем укрыть. Да где уж там! Дети-то большие. Не на радость — на горе родителям, себе на муку выросли. На каторгу в Германию теперь погодков угоняли: и тех, что в двадцать шестом родились, и тех, что в двадцать седьмом.

Уже вторую неделю Юрко даже не показывался в кузнице: до нее ли, если объявили, что ты должен собираться в Германию.

Над тем, как спастись от каторги самому, он не особенно ломал голову. Не думал и думать не хотел. Были у него заботы поважнее.

Ведь с тех пор как он возглавил подпольную молодежную группу, должен был заботиться не только о себе. Теперь должен отвечать перед партией за целую, хотя небольшую, организацию.

Почти все товарищи, входившие в подпольную группу, были его ровесниками и подлежали мобилизации в Германию. Надо было не только агитировать за срыв мобилизации, но и тех, кто эту агитацию вел, спасти во что бы то ни стало.

На первый взгляд, сделать это было очень легко. Всех, кому угрожала фашистская неволя, немедленно переправить в партизанский отряд.

Но где теперь находится отряд? Непосредственно связан с ним Юрко не был. Был у него только приказ Дмитра: выполнив задание, вернуться домой и ждать его распоряжений. Связной от Дмитра мог прийти и сегодня и завтра. Но мог прибыть и тогда, когда ребят загонят в теплушки немецкого эшелона…

У Степана Федоровича, который по поручению райкома возглавлял теперь подпольную организацию села (Юрко знал об этом), тоже не было никаких связей. Из-за боев и вынужденного отхода партизан на север они временно прервались. Степан Федорович ждал связного так же нетерпеливо, как и Юрко.

Выслушав Юрка, он, озабоченный какими-то своими важными делами, долго молчал, морщил лоб. Судя по всему, это задание было не ко времени и отрывало его от чего-то другого, возможно, более важного. И все же надо было действовать.

Степан Федорович потер лоб ладонью, вздохнул:

— Вот что, Юрко… Ты, брат, уже не маленький… Комсомолец, хоть пока и без комсомольского билета. Поручим это дело тебе… Тебе и Галине Петровне. Действуйте. А если понадобится — поможем…

Галина Петровна, узнав о задании, спросила Юрка лишь об одном:

— Значит, речь идет о том, чтобы укрыть ребят на пару недель, пока наладится связь с отрядом?

— Да.

— Ладно, Юрко. Теперь ступай домой и приходи ко мне завтра.

— Может, я вам помогу чем-нибудь?

— Нет. Сиди дома. И к Степану Федоровичу не бегай. Ему сейчас не до этого…

Выпроводив Юрка, Галина Петровна посидела немного, постаралась вспомнить все прежние (с сорок первого года) связи, известные ей явки, пароли… Правда, она не знала, все ли явки уцелели, но риск давно уже стал постоянным спутником ее одинокой жизни, а чувство страха она утратила.

Обдумав все, отправилась в путь. А на следующий день возвратилась. Когда пришел Юрко, она лежала в постели, бледная, усталая с дороги, но веселая.

— Нашла тут одного старосту… Нет, ты не бойся — это свой человек. Где и кто, скажу тебе потом, когда с Дмитром свяжешься. А пока осторожно направляй ко мне по одному. Уже сегодня пусть первый приходит. Брать с собой ничего не надо, даже еды.

Первым из села исчез Витя. Вслед за ним — Толя, Олекса, Костя. За три дня никого из ребят не осталось.

— А ты, — сказала Галина Петровна, — как только вывозить начнут, сразу беги ко мне.

Юрко, дожидаясь весточки от Дмитра, уныло бродил по селу, прислушивался к разговорам, томился, не знал, куда девать себя.

В воскресенье ходил там, где им с Катей улыбалась весна. Не надеялся утишить боль — влекли места, где ступала Катина нога. Но на сердце стало еще тяжелее. Скосил кто-то траву на лугу, где робкие фиалки выглядывали из земли. Увял чабрец над обрывом и порыжели, словно ржавчиной покрылись, листья вербы. Холодной, неприветливой была река. Будто серым свинцом налилась. Не стлалась по ней, угасла дорожка к счастью. И небо стало холодным.

Ничего не нашел и, опустошенный, вернулся домой.

В хате, склонившись на край стола, сидела мать. Низко-низко опустила голову. Натруженными жилистыми руками в колени уперлась, а в подоле — ворох зеленый ломоноса. Как вернулась из лесу, так и сидела окаменев.

Когда Юрко вошел, подняла на него глаза:

— Нарвала для тебя, сынок… — Хотела она закончить спокойно, но не выдержала: — Дождалась утешения под старость!..

Брызнули из глаз горькие слезы, полились по щекам. Забилась, задрожала вся в беззвучных рыданиях.

Боль пронзила ему сердце. Не себя жалел — нестерпимо жаль было старушку мать. И, может, впервые с тех пор, как стал взрослым, прижался к ней, щекой щеки коснулся.

— Не надо, мама. Не плачьте. Будет и на нашей улице праздник. А им все равно конец. — И сбросил зелье с ее колен на пол. — Этого тоже не надо, мама! Знают уже фашисты. Не смотрят на это. Вот так с гноящимися ранами заталкивают в вагоны и везут. Чтобы поиздеваться больше. Растравляются язвы, гниет тело, жгучая боль не дает покоя. А они только смеются. Не надо, мама. Мы не так бессильны, чтобы выхода не найти. Найдем выход. Не думайте об этом, успокойтесь. Я и так не пропаду, вот увидите.

Нежно поцеловала его мать. Грустно улыбнулась сквозь слезы.

— Смотри, сынок, не пожалей потом. Мне-то ничего. Стара уж. Если б можно было вместо тебя — на любые муки пошла бы. — И добавила: — Большой ты у меня стал. В братьев пошел. А мне все кажется — дитя…

Много ловушек расставили фашисты для Юрка и его товарищей. Уж очень хотелось им увезти их в свою Германию, на работу каторжную. Но еще сильнее стремился Юрко избежать этой Германии. Была она для него горше смерти. Не даст себя увезти, сам туда придет мстителем. Много тропок нашел, чтобы обойти фашистские ловушки. И то, что другие концом считали, становилось для него лишь продолжением борьбы. Не страх, а ненависть рождали в нем фашисты. Жгучую ненависть.

В тот день, когда угоняли молодежь, исчез из дому. И не он один. Большинство завербованных разбежались кто куда. Искали Юрка полицаи в хате, на чердаке все перевернули — не нашли. Тогда бросили за колючую проволоку старушку мать.

— Сиди, раз сыну тебя не жаль. А пожалеет — придет.

Было у матери четверо сыновей. И осталась она в старости одинокой — слабая, беспомощная, за колючей проволокой. Чужие люди из жалости ломоть хлеба передавали, чтобы не умерла. Смеялись полицаи. А она молчала, радовалась в душе, что не сыновья, а сама она здесь, за проволокой…

Юрко лежал на чердаке у Галины Петровны возле дымохода, забравшись в сено. Уже вторые сутки. Здесь было сумрачно и прохладно. Пахло перегретой на солнце соломой и еще чем-то заплесневевшим и залежалым. Сквозь щель между стропилами пробивался тоненький лучик солнца. Острым лезвием он прорезал мрак и расплывчатым пятном ложился на дымоход. В полосе света клубились мириады пылинок.

Трудно было Юрку лежать так и скучно. Думал, что, когда спадет волна мобилизации, гитлеровцы успокоятся и отпустят мать. Надеялся, что о нем забудут, а он тем временем дождется весточки от Дмитра.

Долго размышляет Юрко о своем положении, потом поворачивается на другой бок и снова берется за «Гулливера». Подставляет книгу под солнечный лучик, словно под фонарь, и, перелистывая страницу за страницей, читает.

Книга эта, старая, знакомая до последней буквы, много раз читана-перечитана. Другой не нашлось. Спасибо, что хоть ее принесла Галина Петровна.

Удивительная она, эта Галина Петровна. Живет одиноко у бабки Ковалихи. Тихая, всегда спокойная. Кажется, что страха никогда не ощущает и не волнуется никогда, хоть и подстерегает ее на каждом шагу опасность. Чтобы отвести фашистам глаза и как-то существовать, Галина Петровна время от времени выходит на работу в «общественное хозяйство». А дома у нее радиоприемник есть. Если в село долго не попадают листовки, она переписывает на машинке сводки Советского Информбюро. С помощью Юрка, Толи и Вити распространяет их среди населения. Да разве только это? Ведь теперь, когда в селе нет ни Дмитра, ни Сашка, все связи сосредоточены в ее руках. Галина Петровна считает, что ей безопаснее вести эту работу, чем Степану Федоровичу. Именно ей, а не Степану Федоровичу удобнее наблюдать за фашистами и все важное передавать потом в отряд. Свою работу выполняет спокойно, без суеты.

— Чего тут бояться? — говорит она иной раз. — Это ведь не на фронте и не в отряде. Там люди воюют по-настоящему. Там — опасность.

Вот и теперь, спасая молодежь от каторги, сколько забот на свои плечи взвалила, сколько раз опасности подвергалась, скольких ловушек избежала! А сама всегда оставалась бодрой. Только осунулась в последнее время, да гуще стала сеть морщинок у глаз.

Настал час, и Юрко тоже пришел к учительнице, и Галина Петровна спрятала его у себя на чердаке. Только теперь, во время вынужденного безделья, представил себе Юрко ее жизнь и поразился ей, почувствовал еще большее уважение. Вот тебе и «нечего бояться!». Ведь живет словно на мине, которая может взорваться в любую минуту. Кто-нибудь проговорится нечаянно, кто-нибудь не выдержит, если схватят. А может, полицаи сами нападут на след… Нет, лучше уж в отряде, чем такая «спокойная» жизнь!

Но когда Юрко спрашивал, почему бы ей и впрямь не пойти в отряд, она неизменно говорила: «Не всем же быть в отряде. Надо кому-нибудь и здесь работать».

Юрко отложил книгу и задумался.

В сенях что-то тихо стукнуло. По лестнице осторожно поднималась Галина Петровна.

— Юрко, как ты там?

— Ничего, спасибо. Только я тут скоро умру от тоски.

— Потерпи!..

Учительница взобралась на чердак, поставила перед юношей миску, хлеб. Присела рядом.

— Поешь.

— Не хочется… Есть новости?

— Наши освободили Харьков. Повеселело на фронте.

— А я тут отлеживаюсь…

— Степан Федорович велел сидеть.

— Мать не отпускают?

— Нет. Уж и не знаю, как быть.

— А мне ждать?!

— Ничего не поделаешь. Приходится иной раз.

Ждал Юрко еще два дня. Мать не выпускали, и не было надежды, что выпустят. Она сидела за колючей проволокой, полицаи издевались над ней, старой и беспомощной. При одной мысли об этом Юрка трясло как в лихорадке. Он не мог, не имел права причинять матери такие страдания! Было ему больно, и горько, и совестно сидеть сложа руки. Утром, когда Галина Петровна принесла ему поесть, он поднялся с сена злой, суровый, решительный.

— Не выдержу я, Галина Петровна. Пойду.

— Куда? Дмитро еще ничего не передавая.

— Не туда. В полицию пойду. Пусть освободят маму.

Галина Петровна вздохнула:

— Как же это ты? Опомнись!

— А что они со мной сделают? Ничего! Мама старая и больная, а я молодой и здоровый. Ну, проеду несколько десятков километров, а потом удеру, и все. Что мне, впервой? Пойду!..

— Погоди, я со Степаном Федоровичем посоветуюсь.

Юрко согласился подождать еще день.

Мать по-прежнему не освобождали. Степан Федорович поколебался и, наконец, надеясь на сообразительность юноши, дал согласие.

В тот же день Юрко явился к старосте. Мать выпустили, а его посадили.

Пересыльный пункт для молодежи, которую фашистам удалось выловить, устроили в помещении школы. Школа невольно напоминала прошлое — годы учебы, первые детские радости.

Спал Юрко в широком коридоре, на полу. Часами бродил из класса в класс, открывая то одни двери, то другие, места себе не находил от тоски.

Даже этот затоптанный пол — сколько он будил теплых воспоминаний! Как-то зимой они, малыши-второклассники, налили тут воды и распахнули двери. Когда вода замерзла, устроили каток. Галина Петровна отругала их как следует и написала записки родителям. А вон там, где возвышение, была школьная сцена. По праздникам Юрко декламировал с этой сцены стихи. Он до сих пор помнит, как читал «Кавказ» Шевченко, как сбился посредине и стал читать с самого начала. Все смеялись, Галина Петровна сердилась, а потом все дружно аплодировали. Так же дружно хлопали в ладоши и тогда, когда он декламировал стихи «На баррикаде» — о парижском мальчике-коммунаре…

В классе с высаженной дверью когда-то занимался художественный кружок. Тут впервые смешивались краски, из которых на бумаге возникали чудесные рисунки. Тут впервые раскрывались законы искусства, впервые детей волновали радости и муки самостоятельного творчества. Все стены класса были увешаны рисунками. Теперь эти стены почернели, покрылись грязью, исклеваны пулями. На полу окурки немецких сигарет, стрелянные гильзы. Углы затянуты паутиной. Окна с выбитыми рамами опутаны колючей проволокой.

В классе с тремя большими окнами его принимали в пионеры, а вон в той комнате он впервые услышал стихи Франко — «Каменярі». Их прочла Галина Петровна. В соседней комнате висели географические карты, в углу стоял большой глобус. Юрко именно тут узнал о том, что земля круглая, что она вертится. Узнал, что большое красное пространство на географической карте — его Родина… Когда-то здесь звенели молодые веселые голоса. А вот теперь уныло, холодно и грязно…

Школу, в которой он учился, мечтал, познавал жизнь, восхищался подвигами Чапаева и Щорса, Корчагина и Морозова, где праздновал радостные дни Первомая и Октября, где к его услугам была библиотека, книги, рассказывавшие ему обо всем мире, — школу, ставшую для него таким дорогим и родным местом, фашисты испоганили, превратили сперва в казарму, а потом в тюрьму.

Вот еще один класс. Тут был настоящий краеведческий музей, созданный учениками и учителями…

Нет, лучше не вспоминать. Искалеченная, с высаженными дверьми и окнами школа кажется теперь такой убогой, что Юрка охватывает жалость к ней, словно к живому существу. Она кажется ему человеком, как и он, попавшим в фашистскую неволю. Когда-нибудь она снова оживет и опять станет светлой и красивой. Но теперь лучше не думать об этом. Скорее бы уже забрали отсюда!..

В школе Юрко просидел неделю. Фашисты подбирали для отправки определенное количество людей. Потом всех выловленных отвезли в областной город. Провожая Юрко, мать рыдала, хваталась руками за колеса подводы. Фашисты орали на нее, отталкивали прикладами. Юрко, едва сдерживая бешенство и глотая слезы, просил:

— Мама, ведь я говорил вам. Идите, мама, домой, не убивайтесь.

Не слушала. Уже за околицу села выехали, а она все бежала, волосы на себе рвала. Глядя на нее, все женщины рыдали, открыто и громко проклинали фашистов.

В городе их для вида осмотрела медкомиссия. Отметили в списке по номерам, сдали конвою, посадили в темную теплушку.

Казалось, верх взяли фашисты. Но за Винницей, километрах в ста, ребята высадили доски в вагоне, вырвались на волю и разлетелись кто куда.

Немцы-конвоиры не очень-то огорчились. Им что! «Этих желторотых все равно дома опять поймают. А мы пока их вещи, что в вагоне остались, поделим».

«Подавитесь!» — думал Юрко, оставляя пальто и мешок, приготовленный матерью в дальнюю дорогу. Бросил, чтобы не мешали. Целую неделю, голодный и раздетый, пробирался напрямик, держась подальше от сел. Днем отдыхал в лесу или в поле под копнами, а ночью крался волчьими тропками.

За ним никто не гнался. Во всех списках на бирже значился уже отправленным в Германию. А конвоиры поезд возвращать не станут, чтобы ловить его.

Успокоилась и полиция в районе. Сбыла пленников с рук и из головы выбросила.

А Юрко пробирался по оврагам и лесам, вброд переходил холодную реку. И в темную сентябрьскую ночь, когда о нем и не думал никто, тихо постучал к матери в окошко.

XVI

СТЕПАН ФЕДОРОВИЧ

Молодой вылощенный офицерик относился к людям с равнодушным презрением. Вероятно, видел в этом признак хорошего тона для стопроцентного арийца. Его холодные голубые глаза на холеном лице постоянно были слегка прищурены. Смотрел куда-то мимо людей с чувством надменного превосходства, не замечая их. В его мозгу крепко засели слова Гитлера о том, что ариец, даже в первый день своего рождения, представляет собой гораздо большую ценность, чем самый образованный неариец. И он пришел на нашу землю как властелин вселенной, повелитель от рождения, по природе.

Никогда и ни с кем из «туземцев» в разговоры не вступал. Если надо было позвать кого-нибудь из рабочих МТС, просто свистел. Знаками показывал, куда идти, что взять. Если случалось дотронуться до кого-нибудь перчаткой, брезгливо отбрасывал ее, словно испачкавшись. И презрительно кривил губы.

Он даже тона не повышал, даже не бил сам. Просто вызывал кого-нибудь из подчиненных и приказывал. Видимо, герр Вильде и должен был представлять собой образец гитлеровского «сверхчеловека». И, наверное, именно поэтому его ненавидели больше всех какой-то особенной, острой, смертельной ненавистью. И, наверное именно поэтому обмануть, обвести его вокруг пальца было легче, чем какого бы то ни было фашиста. Ведь он в своей тупой надменности и впрямь не признавал в наших людях высокого интеллекта, изобретательности, организаторских способностей, даже простой хитрости. Он полагал, что наши люди не умеют мыслить самостоятельно. Не признавал ничего, кроме умения физически работать под строгим присмотром.

В отношениях раба и господина, которые установил Вильде на МТС, Степан Федорович видел пресловутый фашистский «новый порядок». Сам Вильде мог вызывать к себе только отвращение, но, как истый представитель «нового порядка», он вызывал ненависть и желание делать все, не жалея сил, чтобы «новый порядок» никогда не воцарился. Прикидываясь старательным и бестолковым, именно таким, какими хотел видеть людей Вильде, Степан Федорович всячески использовал тупость своего шефа. Твердо уверенный в превосходстве немцев, Вильде полагал, что никто, принадлежащий к низшей расе, обмануть его не сможет. А этого только и надо было Степану Федоровичу.

Вильде являлся шефом трех МТС.

Степан Федорович нарочно ходил заросший, грязный. Первым отзывался на свист гитлеровца. Слушал его распоряжения, изображая подобострастие и тупое внимание. А между тем настойчиво и четко проводил свою линию. За год работы из тридцати тракторов исправных осталось лишь семь. Небольшая подпольная организация МТС работала под его руководством и в свою очередь руководила другими. Тракторы развозили по селам, и они стояли там в разобранном виде. Их без конца ремонтировали. Но если бы понадобилось нашим, они через несколько дней стали бы работать. Потому что есть все детали. Но припрятаны. Степан Федорович, обходя двор МТС, иной раз посмеивался украдкой. Он действительно кое-что сделал и мог быть доволен. Но как будешь доволен, если кругом фашисты, если каждый день видишь перед собой отвратительную физиономию Вильде!

Оставаться тут, играть роль дурачка ему становилось все труднее. Каждый посвист, презрительный взгляд самоуверенного гитлеровца приводили его в бешенство. Степан Федорович был не из тех, кто умеет долго скрывать свои чувства. Он предпочитал стоять лицом к лицу. Увечье не должно быть этому помехой. Не мог быть рабом и подчиняться этому прилизанному офицерику. Едва сдерживался, чтобы не натворить чего-нибудь неуместного в его положении. Нетерпеливо дожидался минуты, когда сможет наконец дать выход всему, что накопилось в нем.

Увидев Юрка, Степан Федорович широко улыбнулся — впервые после Катиной смерти.

— Молодец! Правда, иначе и быть не могло. Ты, брат, на меня похож. Горячий!.. Ну, герой, давай поцелуемся!

Прихрамывая, Степан Федорович подошел к печи, на которой лежал Юрко, дернул за чуб, поцеловал и, взволнованно засмеявшись, влажно блеснул глазами. Сказывалось нервное напряжение. Юрко заметил это.

— Э, Степан Федорович, а вы того…

— Что ж, брат, нелегко, — перебил его Степан Федорович.

Выслушав рассказ юноши о побеге, задумался:

— Ну, вот и кончилась наша здешняя жизнь. По правде говоря, не могу больше. Не собака я, чтобы мне свистели. Не может наш человек терпеть такое молча. Поработал так, а теперь попробуем иначе. И Дмитро не возражает. Приказ прислал, чтобы мы вместе в отряд шли… Вот только сперва сюрпризик герру Вильде поднесем!..

За несколько месяцев Степан Федорович изучил каждый сантиметр большого четырехугольного двора МТС. Даже с завязанными глазами мог безошибочно показать, где какая машина стоит и где лежит каждый изъеденный ржавчиной винтик.

Двор со стороны улицы был огорожен высоким зеленым забором с широкими, украшенными аркой воротами. Противоположная сторона вся была закрыта большим белым зданием мастерских. С 1936 года стояло оно на холме и видно было издалека; привлекали внимание белизна его стен и синеватые переливы цинковой крыши. Справа от мастерских, под прямым углом к ним, тянулся гараж. Налево, параллельно гаражу, впритык к мастерским стоял серый каменный дом, невысокий, длинный, с плоской кровлей. Когда-то он принадлежал кулаку. Там была маслобойня и круподерка. Потом его перестроили. В одной половине разместили склады, а в другой — контору МТС. При фашистах склады так и остались складами МТС и дорожной фирмы «Организация Тодт». Там, где была контора, устроили казарму. В помещении бухгалтерии на узких, тесно сдвинутых койках всегда спало не меньше ста немцев: служащие фирмы и солдаты. Кабинет директора приспособил себе для жилья герр Вильде.

В этом здании Степана Федоровича больше всего интересовала одна полутемная комната, примыкавшая к мастерским. Здесь тодтовцы хранили инструмент для работы на дорогах и в каменном карьере. Только однажды, несколько месяцев тому назад, заходил туда Степан Федорович. Зашел в сопровождении солдата прибить к дверям железную полосу. Этого было достаточно, чтобы полутемная, сырая комната с затхлым воздухом хорошо запомнилась и надолго приковала к себе его внимание. Она была завалена кирками, лопатами, топорами и проволокой. Но главным было не это. Главным был запас тола, которым подрывали камень. Несколько ящиков тола. Его вполне хватит, чтобы уничтожить весь двор МТС со строениями, немецкими машинами и сотней гитлеровцев вместе с герр Вильде.

Идея возникла сразу и увлекла Степана Федоровича. Никому из товарищей он не рассказывал о своем замысле. Но над его осуществлением трудились, не зная конечной цели, десять подпольщиков.

Похитить у немцев в карьере несколько десятков метров бикфорда с запалом было сравнительно легко. Труднее было с остальным. Как проникнуть туда, где тол? Для этого Степан Федорович взял с собой лишь двух товарищей, опытных конспираторов. Остальные восемь должны были позаботиться о шнуре. Они и добывали его в течение трех месяцев по метру и по полтора. Связывали вместе и передавали Степану Федоровичу. К тому времени, когда Юрко возвратился домой, они уже раздобыли метров сто пятьдесят.

Долго, терпеливо, с большим риском подбирался Степан Федорович к толу. Две недели ушло лишь на то, чтобы, не вызывая подозрений, сменить рабочее место, перенести свой станок в противоположный конец мастерской, в угол, вплотную примыкавший к стене склада. Еще больше времени и хитрости понадобилось, чтобы в просторное помещение взять с собой только двух своих помощников. Затем у Степана Федоровича вдруг кто-то начал похищать инструмент. По этому поводу он затевал ссоры, скандалил со старшим механиком. И добился своего. Перенес из конторы старый шкаф и, отремонтировав, поставил у стены. В шкаф складывали и запирали на ночь инструмент.

А днем, урывая редкие минуты и часы, когда оставались только втроем, Степан Федорович заходил за шкаф и под стук молотков и звон металла выдалбливал из стены кирпичи. Товарищи внимательно наблюдали за дверью. Малейшая опасность — и шкаф на прежнем месте.

Битый кирпич можно было выносить только в карманах, и потому за день выдалбливали не больше, чем помещалось в них. И все же к концу второго месяца кирпичную стену одолели. Теперь наступил черед каменной. Работать стало труднее. Нащупав большой камень, Степан Федорович постепенно отбивал вокруг него мелкие камешки и вытаскивал их. До тех пор, пока камень можно было повернуть и пробить насквозь отверстие, прошел еще месяц. Вынули из стены камень утром, перед приходом людей на работу. Оставили его в углу комнаты, набросав сверху железный лом. Им повезло: ящики с толом немцы еще не трогали.

Степан Федорович приспособил к одному из ящиков запал, вывел шнур в мастерскую, заложил отверстие кирпичами и, растворив в кружке горсть извести, замазал их. Потом по стене за шкафом через деревянный потолок протянули шнур на чердак. Конец его запрятали под навес над задней стеной. Теперь уже к нему можно было подключиться с улицы. Итак, главное сделано. Оставалось довести до конца это трудное и рискованное дело. Надо было торопиться — ведь немцы в любой день могли куда-нибудь перевезти тол. Если отодвинут ящики — все обнаружится, задуманное дело сорвется…

Измученный, Степан Федорович похудел и побледнел, стал мрачным и неразговорчивым. И даже хромать начал сильнее, чем прежде. Никому ни о чем не рассказывал. Даже два ближайших его помощника знали не все. Работали они, подчиняясь дисциплине подпольной организации, знали, что готовят взрыв, но когда он произойдет — не имели представления.

И вот первым, кому он рассказал обо всем и кого решил привлечь к участию в последнем акте, был Юрко. Юноша с радостью согласился. Состояние, в котором он находился после смерти Кати, требовало именно такого дела. Наконец-то он по-настоящему отомстит за нее.

XVII

ЕСТЬ НА СВЕТЕ МОСКВА!

У человека, как и у птицы, наступает в жизни такое время, когда у него крепнут крылья. Тогда отцовское гнездо становится тесным и неопытный подросток вдруг вылетает из отчего дома в манящий и неизведанный широкий мир. Иногда это случается в теплый солнечный день. Тогда крылья радостно и свободно рассекают упругий воздух. А иногда в холод, непогоду, дождь. Ветер сбивает с пути, впереди за два шага ничего не видишь, густой тяжелый туман давит и тянет вниз. А впереди темно и жутко. Дорога в отчий дом исчезла, растаяла в серой мгле, возврата туда нет. Лишь одна надежда остается — на свои неокрепшие, не знающие полета крылья, и лишь одна дорога — вперед! Должно же где-там, за темными тучами, вновь блеснуть солнце.

Последний день в родном доме показался Юрку долгим и скучным. «Скорей бы уже кончился», — думал юноша. А послезавтра, самое позднее через три дня, он, Степан Федорович и все спасенные от фашистской неволи ребята будут уже в отряде, среди своих, встретятся с Дмитром, Николаем Ивановичем.

В сумерки Юрко пробрался к Галине Петровне.

Их разговор был недолгим. Учительница рассказала, как ему найти ребят, дала пароль к старосте села Гончаровка, просила передать привет Дмитру и Николаю Ивановичу.

На прощание взяла в свои теплые ладони голову юноши, притянула к себе и с материнской нежностью поцеловала в лоб.

— Будь счастлив, Юрко, на новом пути.

Голос ее задрожал, и Юрку стало так тяжело, такую жалость почувствовал он к этой близкой, почти родной женщине, остававшейся теперь в селе, казалось ему, совсем без друзей, в одиночестве на опасном посту, что он, боясь выдать свое волнение и этим огорчить ее еще больше, круто повернулся и почти выбежал из хаты.

Прощание с матерью было еще тяжелее. Как ни крепилась старушка — не выдержала и горько заплакала.

Так, рыдая, и собирала его в дорогу.

— Кто ж тебе там, сынок, хоть рубашку постирает, — приговаривала сквозь слезы…

Чтобы не видеть слез материнских, Юрко вышел во двор, спустился в погреб, отыскал ящик из-под патронов и долго перебирал в темноте спрятанные там еще в сорок первом году вещи. Вынул оттуда пистолет и знамя. Пистолет положил в карман. Знамя старательно обернул вокруг груди, заколол булавкой и, надев пиджак, застегнулся на все пуговицы.

В холодную осеннюю ночь тайком покинул родной кров. Пустым и огромным показался ему мир, когда он переступил порог, тихо прикрыв за собой дверь. И, вероятно, заплакал бы, если б не владело им чувство острой ненависти. Эта ненависть осушила слезы. И хоть впереди была неизвестность, но только там он сможет отомстить — за Катю, за осиротевшую мать, за изломанную, загубленную юность…

Они лежали на скале, в зарослях сухой лебеды. В балке, прямо под ними, выступали из темени верхушки старых верб. Где-то там, на дне, меж кустами, невидимый, тихо журчал ручеек.

Направо, над непроглядной линией горизонта, угасал, прячась за тучи, раскаленный серп луны. Ползли по земле неясные, расплывчатые тени. Балка, до краев наполненная темнотой, казалась илистой речкой, а выхваченные из мрака и поблескивающие при лунном свете узенькие листочки верб — резвящимися в ней серебряными рыбками. Напротив, сразу же за балкой, смутно белея стерней, вздымался холм. Белая стена мастерских на нем казалась сказочным замком. Оконные стекла мерцали зеленым призрачным светом, а синеватый цинк кровли отливал мягким, бархатным блеском, как неподвижный пруд в темных крутых берегах.

Степан Федорович лежал, облокотившись на моток шнура. Юрко, положив голову на руки, смотрел перед собой. Оба молчали. Дожидались, пока зайдет луна.

Юноша никак не мог избавиться от неприятного чувства — чувства человека, преследуемого в собственном доме. Он думал, вспоминал. Не такой представлял себе когда-то первую разлуку с домом. Он едва-едва, будто сквозь туман, припоминает… Отец помирал… В хате царила печаль, слышался плач. О чем-то шептались соседки. Говорили, что ночью отца подстрелили за то, что организовывал колхоз. Утром его нашли во рву, залитого кровью, и с тех пор он не подымался. Мать плакала. А Юрку почему-то было почти безразлично: еще не мог постичь, что такое смерть, она была ему непонятна и потому не страшна. Его даже развлекало то, что в доме много посторонних. Лишь гораздо позднее Юрко понял услышанные тогда, но не осознанные слова. В тот момент они не произвели на него впечатления, но почему-то запомнились. Тяжело, хрипло дыша, останавливаясь после каждого слова, отец утешал мать:

— Что ж… Ничего не поделаешь… Нам трудно. Зато дети… будут счастливы… Для них все…

Юрко не помнил, когда уходил из дому самый старший брат, Дмитро. Но знал — рассказывали, — ушел, сопровождаемый плачем. Отправился искать лучшей жизни в далеких городах. Потому что в селе не к чему было руки приложить.

Второй брат ушел в армию. Этот день и теперь Юрко хорошо помнит. Новобранцев провожали всем колхозом. Накануне пировали. И хотя на глаза матери набегали слезы, это были слезы радости, потому что и настроение было веселое и радостное. Проводы казались Юрку праздником. Это и впрямь было так.

И совсем уже весело, полный надежд, светлых и ничем не омраченных планов на будущее, попрощался с отчим домом третий брат. Даже мать не плакала, провожая его. Ехал брат в столицу учиться в институте. О лучшей дороге в широкий мир и мечтать не приходилось.

Все три брата нашли в жизни свой путь и свое место. Все были довольны. И все же, изредка собираясь в родном доме, они то ли шутя, то ли всерьез завидовали Юрку:

— Вот кому повезло! Знал, когда родиться!

— Только бы желание — выбирай, что по душе.

И вот вдруг все пошло под откос.

Случилось так, что юность Юрка началась с того, чего и представить себе не мог ни один из его братьев. И покидает он отчий дом не с радостными надеждами, а с запекшимся от гнева сердцем, с холодной решимостью преследуемого. Неизвестность смотрит ему в глаза равнодушным мерцанием звезд, непроглядной тьмой. Не страшно, лишь становится не по себе. Может, и для него настанут теплые солнечные дни, но он уже будет не тем. И уже не вернутся эти три года, не оживут детские мечты, не согреется возмужавшее и суровое сердце наивным теплом детских снов.

Юрко внимательно смотрит вперед. Туда, где в лунном свете высится белый сказочный замок. И ему становится жаль — жаль утраченного детства, жаль Кати, жаль матери. Жаль здания, с любовью возведенного неутомимыми руками односельчан.

Юрко оборачивается к Степану Федоровичу и едва слышно шепчет:

— Ни одного камешка не останется, все снесет, правда?

— Да. Но снесет и фашистов. Целую сотню, а то и больше. Сегодня на ночь они оставили тут десять машин.

Юрко молчит минуту-другую, потом опять шепчет, скорее себе самому, чем товарищу:

— И все равно — жаль…

Степан Федорович понимает Юрка и не спешит с ответом. Ближе придвигается к юноше, тихо вздыхает:

— Ничего не скажу тебе. Утешать не стану. Жаль… И жаль, и тяжело. Тяжело уничтожать то, во что вложил свой пот, свою силу. Нет, нечем мне тебя утешить. Но хочу, чтоб ты запомнил одно: пока там живет враг — не жалей. Жаль поджигать свой дом. Но если в нем живет враг и иначе его не выкуришь оттуда, — подожжешь! Должен! Идя на такое дело, помни, Юрко: есть на свете Москва. И никогда не дойдет фашист до моего Урала. Это говорю тебе я, простой уральский рабочий. Есть русский народ. И он не оставит тебя в беде, Помни об этом, и крепче будет твоя рука. А теперь, брат, пора…

Луна скрылась за невидимым горизонтом. Сгустилась, стала совсем непроглядной тьма.

Они спустились с горы, осторожно раздвигая кусты, перешли балку. Перепрыгнули через ручей. Затаив дыхание, поднимались вверх.

Остановились под старой вербой. Перед ними серела стерня. Дальше, шагов за сто, виднелась стена мастерских.

Степан Федорович молча передал Юрку моток шнура, взялся рукой за один его конец. Потянул к себе, лег на стерню, пополз и сразу исчез, растворился во тьме. Лишь шнур в руках юноши вздрагивал и разматывался.

Обо всем договорились заранее.

Степан Федорович, добравшись до стены, соединит шнур с тем, который спрятан под крышей. Потом возвратится, если ничто не помешает.

Если же Юрко заметит, что около мастерских не все благополучно, то он должен действовать сам: не дожидаясь Степана Федоровича, зажечь шнур и бежать к реке, на условленное место. Это на тот случай, если Степан Федорович наткнется на охрану. Тогда он, конечно, побежит не к Юрку, а в противоположную сторону. Так он отвлечет внимание от шнура и проберется к реке другой дорогой.

Полз Степан Федорович долго, минут двадцать. Часто останавливался: мешала искалеченная нога. Высокая стерня больно кололась, царапала лицо. Полз до самой стены и, лишь прижавшись боком к фундаменту, остановился, перевел дыхание. Лежал несколько минут, прислушиваясь. Было тихо. Лишь где-то далеко в селе горланил пьяный солдат. Прислушался еще раз и, не видя ничего опасного, быстро поднялся.

Рука на раме окна, здоровая нога на выступе. Рывок — и он уже повис на окне, нащупывая пальцами шнур под крышей. Нащупал, дернул к себе, вытянул с чердака, перехватил зубами тот, который тянул за собой. И в этот момент позади прозвучало резкое и испуганное:

— Хальт!

Он был готов ко всему и, все же вздрогнул от неожиданности. Инстинктивно напрягся, чтобы сразу прыгнуть и броситься за стену. Но сдержался. И сдержался только потому, что вслед за выкриком раздался свист. Свист был негромкий. Тот самый, которым герр Вильде всегда подзывал рабочих. Этот свист теперь будто кнутом хлестнул. Не испугал. Вызвал мстительную злость и вместе с тем отрезвил. Донял: соединять уже было поздно. Да и не к чему. Бежать? Не мог уже и не хотел. Позади блеснул карманный фонарик. Прислонившись спиной к окну, пока немцы, суетясь, теряли минуты, чиркнул зажигалкой, и шнур зашипел…

Хлопнул короткий выстрел — и сразу же все вокруг стало дыбом. Стена рванулась вверх, потом набок. Падая и рассыпаясь, накрыла Степана Федоровича вместе с фашистами.

Время ползло мучительно долго. Шнур слегка дергался и разматывался. Но, казалось, весь он не размотается никогда. Юрку не терпелось. Хотел увидеть, что делается там… Думал, что, если забраться повыше, лучше увидит. Вынул из кармана брюк пистолет, положил его за пазуху. Шнур повесил на локоть и, подпрыгнув, вцепился пальцами в нижнюю ветку. Ногами уперся в ствол вербы. Вытянул шею. Все же ничего не увидел.

Вот в руке остался только конец шнура. «Дошел!» — обрадовался юноша и еще напряженнее стал всматриваться. Окрик немца ясно донесся до него и заставил вздрогнуть от неожиданности. Желтый луч фонарика и выстрел вызвали острую тревогу. Успел лишь подумать: «Надо поджечь». Перед глазами взвились огненные стрелы. Сильный толчок сорвал с дерева и тяжело ударил о землю. Может, именно потому и не услышал страшного взрыва — его оглушило прежде. Вероятно, на минуту потерял сознание, но потом почувствовал резкую боль. Вокруг — в кусты, на землю — градом посыпались камни. В голове стучали сотни молотков, гудели колокола.

Вскочил на ноги. Упал снова — подбородком на пистолет. Ушибся, взял пистолет в руку и поднялся. Мог двигаться, хотя все тело было словно из ваты. Понял, что здесь ему уже нечего делать. Шатаясь как пьяный, побрел меж кустов вдоль ручья.

В условленном месте, у реки, никого не было. Подождал минут пять, потом вытащил из камыша лодку-душегубку. Спустил на воду. Вслушивался, всматривался, но никто не приходил. После взрыва над селом повисла настороженная тишина. Потом по воде рассыпались огненные искры. Вздрогнул. Огляделся. Над МТС что-то разгоралось, вспыхивая рывками. Очевидно, бензин. Хлопнул далекий выстрел. Пришла холодная, страшная мысль:

«Никто уже сюда не придет. И ждать нечего».

Имя того, кто сюда уже не придет, почему-то не мог произнести даже мысленно. Все не хотел верить. Потом, приходя в себя после первого потрясения, стал представлять, угадывать правду о том, что произошло там. Длинный шнур цел. Убежать Степан Федорович не мог: не успел бы. Значит — на коротком. Но Юрко все же ждал. Ждал чуда. Хотя ждать уже было нечего. А он все переминался с ноги на ногу на топком берегу. Кровью алела перед глазами, растекалась пламенем река.

«Подожду на том берегу», — подумал, обманывая самого себя. Сел в лодку, оттолкнулся и выплыл на алеющий плес.

Снова напрасно ждал за рекой. Бродил по берегу, нервничал, кусал губы. Взошел на холм. Над тем местом, где был гараж, бушевало пламя. Растекаясь, горел бензин, пылали машины. Поодаль вспыхнула хата. Все было ярко освещено огнем. На месте строений дымились развалины. В селе поднялся шум. Ракеты, громко треща, чертили на черном небе ослепительные дуги. Раздавались вопли. Все чаще слышались выстрелы.

Да, никто уже сюда не придет. Он снова остался один. В последний раз посмотрел на село. Повернулся и, втянув голову в плечи, побрел в темноту осенней степи. Длинная неясная тень металась впереди него. Ледяной холод сжимал грудь. Вот и еще одна смерть. И еще одна родная могила, которой уже не забыть никогда в жизни.

Шел маленький, затерянный в огромных степных просторах, без дороги, напрямик. Шел, думая о Степане Федоровиче. Долго думал, представляя себе все, что было там, у белой стены. Представил так четко, словно стоял рядом с ним. И горячая волна восторга, удивления и любви к товарищу захлестнула Юрка. Ведь там было всего два-три метра шнура!

Славной смертью пал на украинской земле уральский рабочий Степан Федорович. И никогда не забудет его Юрко. Ведь погиб он и за его юность, так же страдая и ненавидя, как и он. Не мертвым видится ему Степан Федорович. Нет. Стоит перед глазами живой, веселый. «Есть на свете Москва!» — звучат его бодрые слова. И хотя тяжело Юрку, но уже не так одиноко, он тверже и увереннее идет навстречу ночи. В горькое время началась его юность. Гибнут вокруг родные, друзья, товарищи… Но все же гремит, приближается фронт. Дымят заводы Урала! Есть на свете Москва! И от этого теплее, спокойнее становится у Юрка на душе.

XVIII

В ПАРТИЗАНСКОМ ОТРЯДЕ

Юрко шел напрямик полями целую ночь.

Проделав километров двадцать на север, на рассвете передохнул в какой-то рощице, около узенького ручейка, съел краюху хлеба с салом, заботливо положенную в карман матерью, и, повернув вдоль ручья по долине, направился на северо-запад. Осенняя степь вокруг пуста и безлюдна. Села остаются где-то в стороне, за буераками и рощами, одетыми в первый нежный багрянец. Места эти были Юрку знакомы. Пройдя еще километров пятнадцать и никого не встретив, он круто свернул вправо и смело вышел на дорогу около самой Гончаровки.

Гончаровка — большое село, районный центр — раскинулось по долине, вдоль старой широкой дороги, одним краем упираясь в густой лиственный лес.

Юрко вошел в село именно отсюда. Не успел пройти мимо крайнего двора, как услышал грозное, властное:

— Эй ты, стой!

Низенький, коренастый полицай с большими рыжими усами отделился от плетня и зашагал прямо на Юрка, держа винтовку наготове.

Юноша повернул голову и невольно вздрогнул. Не от страха. Встречи с полицией он ожидал в любую минуту.

«Он! Тот самый! Те же рыжие усы, которые трудно забыть! Узнает или не узнает? — думал лихорадочно. — Выхватить пистолет и…»

Однако пистолет остался в кармане. Вместо этого решительно пошел навстречу полицаю и, не дав ему опомниться и спросить что-нибудь, твердо приказал:

— Веди меня к пану Колосюку! Немедленно!

Ошарашенный полицай удивленно вытаращил глаза в заколебался, даже винтовку опустил:

— А ты… вы… разве здешний?

«Не узнал», — обрадовался Юрко и снова прикрикнул на полицая:

— Сам не видишь, что ли? Веди скорее!

Полицай дернул себя за ус.

— Не имею права пост оставить, — совсем растерялся тот.

Потом быстро побежал к плетню, окликнул:

— Омелько! А, Омелько!

К воротам подошел второй полицай, высокий, кривоногий. Синий мундир болтался на нем так же, как на Шкуре.

— Омелько, отведи сейчас же этого пана к пану старосте…

Теперь Юрко шел по улице и чувствовал себя в полной безопасности. Правда, губы его нервно подергивались, а руки сжимались в кулаки. Рыжеусый полицай не выходил из головы. Эх, встретиться бы с ним где-нибудь в другом месте!..

Юрко заметил, что в Гончаровке полно немцев. Они слонялись по улицам, шатались по дворам. Несколько человек грузили мешки на фургон перед сельской управой.

Полицай привел юношу прямо к старосте. Там сидели какие-то люди. Перед порогом, брызгая слюной, грыз семечки угреватый полицай.

— Кто такой? Чего? — пристально посмотрел на Юрка сидевший за столом невысокий пожилой круглолицый мужчина с коротко подстриженными русыми усами.

— К пану Колосюку, — сделал шаг вперед Юрко. — От пана коменданта Вертера!..

И в помине не было, во всяком случае в этих местах, коменданта Вертера. Колосюк, услышав пароль, даже бровью не повел. С озабоченным и скучающим выражением человека, которому смертельно надоели все служебные дела, он вяло кивнул головой:

— Ладно, посиди…

И с той же выдержкой опытного и бесстрашного подпольщика рассеянно, как от мухи, отмахнулся рукой от кривоногого полицая:

— Можешь идти.

Только позднее, уже в своем доме, устроив Юрку настоящий экзамен, в котором придирчивость и подозрительность свидетельствовали об огромной осторожности подпольщика, Колосюк убедился, что Юрко именно тот, кого он ждал.

Появлению юноши он искренне обрадовался. Шесть товарищей Юрка уже третью неделю томились в большом овине, в закуте, отгороженном снопами кукурузных стеблей. Вот уже неделю в селе стоит какой-то штаб. (Колосюк подозревает, что это штаб карательного отряда.) Всюду полно немцев. Вокруг села полицейские посты. Выйти в лес целой группой почти невозможно. Но он, Колосюк, кое-что придумал.

Поздно ночью Юрко встретился с ребятами. Они засыпали его вопросами: что в селе, как их родители?.. Юрко успокоил: родителей полицаи продержали с неделю за колючей проволокой, угрожая, что отправят в Германию, потом несколько раз гоняли ремонтировать дорогу и наконец не добившись ничего, отпустили. Только за хатами наблюдают, не вернется ли кто из ребят, чтобы сразу схватить… Ну, ничего, через день-два они уже будут в отряде.

На следующее утро Колосюк доложил немецкому коменданту села о том, что полиция задержала семерых парней, уклонившихся от мобилизации в Германию. Комендант приказал отправить их под конвоем в гебитскомиссариат и немедленно сдать в концлагерь.

Немного погодя из села выехала подвода, запряженная парой крепких лошадей. На подводе — семь ребят и два вооруженных полицая. За старшего — уже знакомый Юрку кривоногий Омелько. Ему почему-то строго приказано везти хлопцев не в гебитскомиссариат, а в соседнее село Попелюхи (там, дескать, подбирается партия молодежи для отправки в Германию) и передать их Нечипоруку.

В селе Попелюхи немецкого гарнизона нет. И староста Нечипорук, накормив ребят с дороги, в тот же вечер вывел их за село и отпустил на все четыре стороны.

Кажется, цель уже совсем близка… Но в условленном месте человек, к которому должен был обратиться Юрко по указанию Дмитра, сообщает, что партизаны отошли дальше на север.

Еще день блуждания по лесам, которые становятся все больше, все гуще. А партизан по-прежнему нет, и не у кого даже расспросить о них. Лишь случайные приметы говорят о том, что они были тут недавно. Если верить пастухам, повернули почему-то на восток…

Три дня они, усталые и голодные, блуждали по лесам в поисках партизан. Три дня петляли глухими тропками и наконец заметили, что, описав большой полукруг, опять идут по направлению к далекой теперь Гончаровке…

К концу третьего дня вышли на опушку. Лес тут больше сосновый. Впереди невысокие кусты, поляны. За кустами село. Видны кровли хат, крытые дранкой.

Юрко настоял на том, чтобы зайти в село, кое-что разведать и, может, достать еды. Товарищи сперва колебались, потом решили подобраться вдоль кустов ближе и рассмотреть…

Согнувшись, несколько минут крадутся по густому низенькому сосняку. Еще несколько шагов до тропинки, и тогда, за полоской порыжелого картофельного поля, улицы села — как на ладони. Вот только перескочить к тому ольховому кусту и…

— Стой! — как выстрел, почти над головой.

— Полиция! — испуганно и хрипло кричит Витя в одним прыжком оказывается снова в кустах. За ним срываются с места и бегут другие. Юрко — позади. Отбегает на несколько шагов и властно приказывает:

— Ложись! Ребята, ложись!

Сам падает в густой бурьян и выхватывает пистолет. Вокруг него, запыхавшись, тяжело дышат товарищи. Оттуда, от ольхового куста, вдруг раздается автоматная очередь. Пули свистят над головой, обрубают сосновые ветки. Еще одна автоматная очередь слышна со стороны села. Донесся неясный говор. Юрко, затаив дыхание, прислушался. В общем шуме различил один голос, который отдавал команду, а какую именно — не разберешь. И вдруг — совсем близко, очевидно, на тропинке за ольховым кустом — четко, выразительно:

— Чего стрелял?

— Полиция, наверное, в кустах…

— Да откуда она тут взялась?!

— А черт ее знает! Может, разведка…

И тогда Юрко, захлебываясь, почти не помня себя от радости, не расстегивает, а рвет пуговицы на пиджаке и порывисто вскакивает на ноги.

С криком «Свои! Свои!», с высоко поднятой правой рукой, в которой реет, полощется на ветру красное пионерское знамя, он стрелой вылетает на тропинку.

— Свои! Свои!

И останавливается, не опуская руки со знаменем, перед наведенным на него дулом автомата…

Затем они так и идут по улице села. Впереди Юрко со знаменем в руке, за ним — шесть товарищей, а по бокам — два автоматчика. Из-за плетней, из открытых окон, из-за ворот на них смотрят сотни глаз — женщины, дети, улыбающиеся партизаны.

Юрко слышит какие-то восклицания, смех, но не понимает ничего. Он счастлив безмерно. Наконец… Наконец он у партизан. Среди своих. На свободе. Наконец он может жить, дышать, говорить все, что захочет, не боясь и не оглядываясь. Наконец он будет воевать по-настоящему. Страшные тиски неволи, фашисты, полиция, жандармы, каторжные теплушки — все это осталось где-то там, позади, и уже не властно над ним. Сбылась его давнишняя мечта. Начинается настоящая жизнь!..

Он даже не слышит, что его окликают:

— Юра! Ты? Не узнаешь?!

Он долго всматривается в знакомое лицо и наконец скорее догадывается, чем узнает, высокого, в желтом полушубке партизана. Ведь это секретарь райкома комсомола Горишный, который часто бывал в школе, на пионерских собраниях, не раз беседовал с Юрком.

Едва перекинувшись несколькими словами с Горишным, Юрко увидел впереди, в косых лучах вечернего солнца, высокую, родную, такую, что узнал бы ее среди ночи, слегка сутулую фигуру.

— Дмитро!..

Лицо брата проясняется от радости неожиданной встречи, а потом вдруг мрачнеет. Глаза, только что блестевшие, становятся тревожными.

— Юра, а где же… Что со Степаном Федоровичем?

И лишь теперь Юрко приходит в себя, трезвеет. Брат больше не расспрашивает. Он молча обнимает юношу за плечи и ведет в ближайшую хату.

Уже в хате, выслушав рассказ Юрка о той ночи и гибели Степана Федоровича, Дмитро снимает шапку и несколько минут стоит молча, задумавшись…

— Ну, а как там мать, Галина Петровна?

Затем, вздохнув и надев шапку, обращается к Горишному:

— Вот что, комиссар… О подвиге Степана Федоровича Короткова должны узнать сегодня же, перед выступлением, во всех ротах. Сообщение об этом надо передать при первом удобном случае на Большую землю…

О Кате Дмитро, оказывается, уже знает и потому не расспрашивает.

Лишь после того, как выходит Горишный, он выносит из соседней комнаты новенький немецкий автомат с двумя обоймами и протягивает его брату.

— Николай Иванович велел мне передать вам партизанское спасибо за рацию… Горько, что благодарить приходится тебя одного… И этот автомат он тоже оставил тебе… Рацию тогда починили. Самолет прибыл. Всех тяжелораненых и с ними Николая Ивановича переправили на Большую землю… Потом, оторвавшись от карательных отрядов, мы отошли сюда и вчера объединились с большим партизанским соединением. Хорошо, что ты успел нас найти сегодня, потому что через час выступаем. Прости, но у меня очень мало времени. Ты пока пойдешь с группой Николая Довгого. Это у нас подрывники, но в предстоящем походе на них возложено другое задание… И еще вот что. С Горишным я уже договорился. Сразу же после марша на комсомольском собрании поставим ваш вопрос. Заявление придется писать заново. Рекомендации найдем. Для тебя лично оставил Николай Иванович…

…Всю следующую ночь отряды были на марше. День отдохнули в лесу, а вечером снова отправились дальше. В полночь после короткого привала Дмитро приказал перестроиться в боевые порядки. Это предвещало бой. Первый бой в жизни Юрка.

Перед рассветом группа Николая Довгого вышла на опушку. Командир после десятиминутного отдыха коротко рассказал об общем плане отрядов и поставил задание перед своими людьми:

— Мы должны блокировать помещение полиции и уничтожить ее гарнизон.

Довгий вывел группу ближе к лесному рву.

— Пока луна не зашла, присмотритесь как следует… Вон тот длинный белый дом за тополями и есть полиция.

Юрко внимательно всматривался в даль, видел широкую долину, освещенную призрачным светом заходящей луны, ленту шоссе, большое село и с удивлением узнавал в нем Гончаровку, из которой выехал в сопровождении полицейских лишь неделю тому назад…

Юрко не знал замысла и размеров операции, которую тщательно готовило соединение нескольких отрядов под непосредственным руководством партизанского центра.

Потерпев серьезные поражения в боях с отдельными местными отрядами и упустив соединение Николая Ивановича, командование фашистских карательных частей, хотя и объявило о разгроме партизанских сил, сразу же стало готовиться к новому наступлению. Под видом части, вернувшейся с фронта для переформирования и отдыха, в селе расположился штаб карателя — генерала Германа, охраняемый батальоном эсэсовцев и отрядами солдат. Именно здесь началось переформирование потрепанных летом карательных частей, подготовка и вооружение новых отрядов.

Герман группировал силы для окружения и разгрома партизан. Ему и в голову не приходило, что замысел этот, благодаря Колосюку и другим разведчикам, стал известен не только партизанам, но и Центральному штабу в Москве. Партизанское командование решило, сосредоточив силы, неожиданно напасть первыми и, уничтожив ядро карателей вместе с штабом в Гончаровке, положить конец фашистской операции.

На протяжении двух недель, маневрируя, партизанские отряды незаметно обходили и окружали Гончаровку. С каждым днем кольцо сужалось. Всю операцию должен был завершить один смелый и быстрый ночной бросок.

И когда Юрко в группе подрывников Николая Довгого переползал дорогу, отделяющую крайние хаты и огороды села от леса, он не знал, что Гончаровка уже окружена со всех сторон, что Колосюк в самом селе вместе с двумя подпольщиками, одетыми в форму эсэсовца и полицая, уже начал «проверку» внешних постов и что задание группы Довгого — лишь небольшая, хотя и важная деталь большой операции.

Теперь юношу волновало и тревожило только одно: боялся в первом своем бою осрамиться перед товарищами. С этой мыслью переползал дорогу, крался, пригибаясь, вдоль садов и заборов, пробирался к зданию полиции, расположенному на оголенном, без деревьев и кустов, холме в северо-восточной части села.

Юрка удивило, что группа проникла в село, не встретив ни одного патруля… И, только наткнувшись случайно под забором на труп фашистского солдата, понял, что кто-то уже проложил им путь.

Полицейскую управу окружили беспрепятственно. Правда, высокий холм не позволял партизанам подойти ближе чем на сто шагов. Начинать бой можно было только по сигналу двух зеленых ракет. Основное задание — окружить полицию, не дать ей прийти на помощь эсэсовскому гарнизону — выполнено… Теперь самым важным было не спугнуть полицаев и не сорвать начала общей операции преждевременными выстрелами.

Начала ждали недолго. Бой завязался сразу в нескольких местах села. Однако первый бросок группы Довгого ожидаемого успеха не принес. Пулеметный и автоматный огонь, которому враз отозвались все окна полицейской управы, заставил партизан прижаться к земле. Из подвала, из двух зацементированных амбразур, на север и восток смертельной метлой прометали холм два пулемета. Они не давали бойцам подползти вплотную. А гранаты с такого расстояния не могли достичь дома, стоявшего на горе. Несколько минут партизаны строчили по окнам, не выпуская никого из управы.

Николай Довгий, лежа справа от Юрка, недовольно проворчал:

— Так можно бабахать до самого вечера…

— Следовало бы поджечь, — сказал Юрко.

— Совет, конечно, что надо, — иронически ответил Довгий. — Есть даже бутылка с горючей смесью. Ну, а кто ее бросит туда и как?

— Давайте, попробую подползти!

— Чтобы поджарился, как на вертеле, когда пуля в бутылку попадет? Запрещаю… Придется подождать, пока освободится у Дмитра миномет…

Так тянулось еще несколько минут. Полицаи, которым некуда было бежать, отчаянно сопротивлялись.

А Юрку ждать не хотелось. Не терпелось уже в первом бою чем-нибудь отличиться. И вспомнилась обыкновенная детская праща, с помощью которой еще школьником перебрасывал через реку тяжелые камни.

Вместе с Довгим они завернули бутылку в платок, обвязали ее несколько раз узеньким ремешком. Спрятавшись за выступ кирпичной стены — ограды бывшей церкви, — Юрко изо всех сил раскрутил пращу и, подавшись вперед, выпустил ремешок из руки. Бутылка шлепнулась о железный угол крыши и разбилась вдребезги. Клубок огня ослепительной вспышкой взметнулся вверх и тут же угас.

Юрко с досадой плюнул, выполз из-за стены и снова молча взялся за автомат. Ну, ясно, этого следовало ожидать. Не может в один миг загореться железная крыша…

— Молодец! — вдруг закричал рядом с ним Довгий. — Есть! Горит!..

Теперь Юрко увидел, что железная крыша в нескольких местах, где ее пробили пули, стала дымиться. Из-за дыма выбивались тоненькие язычки пламени.

…Когда рассвело, крыша прогорела и провалилась вместе с потолком. В синее небо густыми клубами тянулся черный дым. Из окон прямо под автоматные очереди прыгали ошалевшие немцы. Выскакивали, с дикими воплями катались по земле, бежали куда-то наобум и падали, прошитые своими и чужими пулями…

Пулеметы из бункеров все еще строчили не смолкая. Наконец, когда прогорел и пол, один затих. Партизаны выползли из-за угла и забросали амбразуру гранатами. Второй, яростно выплюнув длинную очередь, неожиданно смолк, словно захлебнувшись. И в ту же секунду из амбразуры высунулась палка с белой тряпкой на конце.

— Прекратить огонь! — приказал Довгий.

Воцарилась тишина. Только сухое дерево на пожарище, стреляя искрами, время от времени потрескивало. И где-то в овраге, отдаляясь, гремели редкие выстрелы и размеренно, ритмично грохали, взрываясь, мины.

Сперва из амбразуры вылез полицай. Постоял какую-то долю секунды на четвереньках и выпрямился — невысокий, коренастый, с растрепанным чубом и взъерошенными большими рыжими усами на побледневшей, измазанной сажей физиономии. Дико огляделся, поднял руки вверх. Жандарм в серо-голубой шинели, выползший вслед за ним, так и остался на четвереньках.

— Взять живьем! Связать и отвести в штаб! — приказал Довгий.

Но выполнить его распоряжение никто не успел.

— Он! — вдруг дико выкрикнул Юрко и, вихрем взлетев на холм, полоснул из автомата длинной очередью. Полицай, словно сломавшись пополам, упал на жандарма.

Николай Довгий с минуту смотрел на все это округлившимися от удивления глазами. Потом затопал ногами и бешено закричал:

— Сопляк! Кто тебе дал право нарушать приказ командира?!

Юрко молчал, низко опустив голову. Довгий выхватил пистолет:

— К чертовой матери! Таких фертиков недисциплинированных мне не надо!

Юрко молчал…

Удивленный этим, Довгий спросил:

— Да ты знаешь, что бывает за нарушение приказа командира в бою? — и помахал дулом пистолета перед самым носом Юрка.

Юрко молчал…

Довгий опустил руку и покачал головой:

— Благодари бога, что в первый раз… Если б это не новичок сделал…

Вдоль улицы от центра на резвом коне мчался к ним Горишный.

Бой затихал… Гончаровская операция закончилась полным разгромом эсэсовской части и штаба карательной группы. Генерал Герман, не желая попасть в плен, застрелился в помещении комендатуры.

Днем партизаны хоронили на сельской площади погибших в бою товарищей… Многие гончаровцы удивились, когда под гром прощального салюта вместе с героями в братскую могилу опустили тело старосты села Гончаровки…

На комсомольском собрании соединения, которое шло в помещении школы, присутствовали командиры отрядов. В президиум избрали Дмитра. Председательствовал Горишный.

Перед собранием товарищи Юрка, взволнованные и возбужденные первым боем, примостившись у подоконников, писали заявления. Толя Билан орудовал левой рукой: правая, раненная осколком, висела на перевязи.

В начале собрания слово дали Юрку.

Юноша подошел к столу президиума, и за его спиной, словно по команде, выстроилась вся группа.

Юрко развернул и поднял над головой знамя пионерского отряда:

— Когда-то его вручил пионерской организации школы села Калиновки райком комсомола. Партия и комсомол подняли нас, бывших пионеров, на борьбу с фашистскими оккупантами. Разрешите мне от имени подпольной молодежной группы села Калиновки передать вам — боевой комсомольской организации партизанского соединения — нашу благодарность и наше пионерское знамя… Да здравствует вдохновитель и организатор наших побед — Коммунистическая партия! Да здравствует Ленинский Коммунистический Союз Молодежи! Смерть фашистским оккупантам!

Горишный поцеловал край знамени и взял его из рук юноши. И обстрелянные, закаленные в борьбе партизаны почтительно склонили головы перед пионерским знаменем, ставшим теперь боевым партизанским стягом…

В торжественной тишине рассказал Юрко о работе подпольной группы, о каждом из своих товарищей. С теплой благодарностью вспомнил о Степане Федоровиче и Кате…

Потом Юрка принимали в комсомол…

— Вопросы есть? — спросил Горишный, когда Юрко коротко рассказал о себе.

И тогда, высокий, худощавый, весь увешанный гранатами, поднялся Николай Довгий. Не в тон торжественному настроению собрания сказал, сурово поблескивая темными проницательными глазами:

— Сегодня во время боя ты нарушил приказ командира. Объясни собранию, как это произошло.

Все насторожились. Все повернулись к Довгому, и тот рассказал о случае с полицаем.

Юрко покраснел и молчал… Молчал, мучился и не знал, что говорить… Ну как им объяснить? Рассказать, что давно уже стремился к этой встрече? Что отомстил? Отомстил наперекор приказу командира тогда, когда враг стоял с поднятыми руками? Но удовлетворения не ощутил. Только противно стало. Словно коснулся рукой чего-то скользкого и отвратительного. И теперь ему стыдно перед товарищами и… больно. Стоял, сощурив глаза, видел перед собою Катю и белый от ромашки луг. И горьковатый аромат цветов щекотал ему ноздри. До боли хотелось, чтобы все оказалось только сном, чтобы, пробудившись, снова увидеть ушедшую весну, реку, фиалки и желтые огоньки одуванчиков на топком берегу…

Пауза затягивалась. Дмитро смотрел на брата с удивлением и беспокойством. Впервые он не понимал его.

— Отвечай! — приказал Горишный Юрку.

— Больше… больше такое не повторится, — через силу произнес юноша.

— Еще бы! — насмешливо воскликнул Довгий. — Без тебя знаю, что не повторится. А ты лучше скажи, как это случилось? Ты ведь слышал мой приказ?!

— Слышал… — пересилил себя Юрко и поднял голову. — Слышал… Тот полицай был тогда с эсэсовцами… Может, это его пуля убила тогда Катю…

О Кате тут знали все. Но слышали о ней от Юрка впервые… Потому и замолчали, притихли сразу, сочувственно и встревоженно наблюдая за юношей.

— И все же это тебя не оправдывает, — нарушил тишину глуховатый голос Дмитра.

— Конечно! Правильно! — вдруг подскочил к столу Довгий. — Но тут надо принять во внимание, что в бою он держался смело, как настоящий партизан…

Дружный смех разрядил напряженность.

Юрко подошел к столу, положил руку на знамя и твердо, громко сказал:

— Даю вам всем партизанское слово, что больше этого не будет!..

И хотя дисциплина в отряде была строгой, все же Юрку поверили и в комсомол приняли единогласно.

Николай Довгий, забыв о своей угрозе, сам упросил Дмитра оставить юношу в группе подрывников.

…Соединение снова двинулось на север.

Осень и зима сорок третьего — сорок четвертого года проходили в непрерывных боях и столкновениях.

Каждый день радио приносило новые радостные вести об освобождении советских сел и городов… Воронеж, Харьков, Киев… Фронт подошел к Днепру, и советские войска форсировали реку в нескольких местах.

А партизанское соединение за линией фронта уничтожало вражеские гарнизоны, громило фашистские обозы, разрушало дороги и мосты.

За короткое время Юрко стал закаленным и смелым партизаном. Его любили в отряде, уважали за решительность, выносливость и находчивость, считали равноправным боевым товарищем. Не было ни одной разведки, особенно подрывной операции, в которой бы он не участвовал.

А когда выдавалось свободное время, все равно не сидел сложа руки. Мог подковать коня, подбить сапоги, залатать одежду и даже обед приготовить. Всегда охотно читал товарищам газеты и книги…

Старые, опытные разведчики, отправляясь с ним на операции, шутя говорили:

— С Юрком пойдешь — обязательно повезет!

На людях Юрко всегда был весел, но к веселости этой примешивалась колючесть. В бою он часто лез на рожон там, где это вовсе не нужно было, и брат иногда даже отчитывал его.

За зиму парень похудел и еще больше возмужал. Щеки его потемнели от мороза и ветра, губы потрескались. Опухшие посиневшие руки, казалось, уже не ощущали холода. Часами мог лежать на снегу, спать зимой под открытым небом.

Без дела всегда томился. О смерти и опасности не думал. Сам напрашивался на трудные и сложные операции, движимый не юношеским стремлением к романтике, а жаждой мести. Не мечтательную грусть порождало в нем воспоминание о затерянной в лесу Катиной могиле, даже не тоску, а лишь боль, которая взывала к мести. Потрясенный этой трагической гибелью, он думал, что уж никогда не придет к нему счастье любви. То, прежнее, неповторимо. Летний луг, усеянный белой ромашкой, никогда уже не зацветет в его жизни. Отныне нет для него солнечных дней, лишь мороз и вьюга. И жить он будет уже не для себя, а только для других. И бороться во имя тех, кто пал в бою, и тех, у кого жизнь еще впереди…

Сильнее всего на свете хотел он наступить на горло фашистским убийцам, прийти в их Германию, в их Берлин.

Теперь даже о смерти говорил с холодным безразличием:

— Мне лишь бы до тех дней дожить! Прийти в Берлин, увидеть Гитлера на виселице, а там пусть смерть. Лишь бы победить, а жизни мне не жаль.

Юрко не рисовался. Так в то время думал и чувствовал…

…В феврале, излечившись в Москве, вернулся в свое соединение Николай Иванович.

Партизаны с боями продвигались на юго-запад, в глубь оккупированной врагом территории, по дороге разрушая фашистские коммуникации, взрывая мосты и склады.

А советские войска, окружив в районе Корсунь-Шевченковского вражеские части, добивали их.

Каждый новый день приближал Юрка к родным местам, к родному селу…

XIX

НАША БЬЕТ!

Спрыгнув с дерева, Юрко лег на живот и пополз. Сперва вдоль огорода, затем прямо по лужам, задевая сухую желтую осоку. Остановился и залег под кустом вербы. Красноватые, налитые весенними соками, ветви горьковато пахли. Осторожно раздвинул руками стебли камыша и посмотрел вперед. В двух шагах тускло поблескивала свинцовая вода. Синели прибитые к берегу обломки льдин.

Вставал мутный мартовский рассвет. За серой речной гладью темнели кусты верб, тянулись черные полосы огородов. Хаты выступали из серой мглы неясными темными пятнами. Из-за холма в безоблачное темно-фиолетовое небо вздымались клубы черного дыма. Время от времени прорывались сквозь дым бледные языки пламени. Издалека долетало тихое потрескивание объятого огнем дерева. Еще дальше, за едва очерченной грядой крыш, беззвучно вспыхивали обесцвеченные рассветом гроздья зеленоватых ракетных огней. Угасали, оставляя в воздухе белые ленты дыма. Сухо хлопали редкие, будто игрушечные, выстрелы. А если хорошенько прислушаться, можно было уловить слабый гул встревоженной толпы. Юрко знал: гитлеровцы взорвали и подожгли все, что успели, и теперь панически бежали из села.

Слева на фоне реки четко вырисовывались темные контуры большого моста. На противоположном его конце суетилось трое немцев. По эту сторону, опираясь на перила, стоял один. Съежившись от утреннего холода, подняв воротник шинели, держал в руках автомат. Возле среднего быка покачивалась лодка. Метров за тридцать от Юрка двое в серых эсэсовских мундирах, балансируя на скользких камнях, старались приладить к степе быка взрывчатку.

На шорох позади Юрко не оглянулся. Лишь ощутил горячее дыхание на своей щеке и услышал шепот:

— Черкни этих, снизу. А я сниму вон того, с автоматом…

Знал, за ним ползет Николай Довгий. Он-то не промахнется. Юрко молча установил автомат и, прищурив глаз, прицелился. За треском своего автомата не уловил выстрела Николая. Лишь через секунду услышал, как что-то тяжело шлепнулось в воду.

Двое эсэсовцев резко обернулись на выстрелы. Один кинулся к лодке и, падая, перевернул ее. Погрузившись в воду и чернея днищем, лодка поплыла вниз по течению. Труп гитлеровца прибило к быку. Он тихо покачивался, ударяясь о камни. Второй покрутился на месте в одну сторону, в другую, оступился на камнях, упал. Потом поднялся, пытаясь скрыться за стенку быка. Но не успел: настигла пуля. Из-за камней торчали носки его кованых сапог.

Юрко оторвал пальцы от гашетки. Только теперь услышал, что вокруг строчили автоматы. Из-под моста на середину плеса выплыла легкая лодочка. Грузин Васо, пригнувшись, стрелял из винтовки. Чубатый Грицько — подрывник — греб вместо весла лопатой и выкрикивал что-то неразборчивое и радостное.

С той стороны моста, не отстреливаясь, удирали вверх по шоссе три гитлеровца. Один упал, свернулся клубком посреди дороги и больше не встал. Двое спрятались где-то за хатами.

Через минуту Юрко уже был на насыпи. Рядом с ним Николай свертывал цигарку. С берега, из камыша, скользя, бежали к ним ребята. По ту сторону Васо наклонился над убитым фашистом. Забрал автомат, пистолет, сумку с документами. Подрывник Грицько обеими руками поднял над головой что-то черное.

— Мина, — сказал Николай.

Это была первая операция подрывной группы отряда, в которой мост не взорвали, а спасли. И, пожалуй, впервые они чувствовали себя хозяевами, не таились и не думали об осторожности.

Юрко смотрел на реку, на притихшее село. Прислушивался.

— А они, часом, не вернутся? — спросил у Николая.

Вместо ответа тот резко повернулся в сторону холмов: там глухо ухнуло. Над их головами с шелестом и стоном пронесся снаряд и взорвался за селом.

— Наша бьет! — И лишь теперь ответил: — Не вернутся.

Грицько принес немецкую мину. Все столпились вокруг него. И Юрко первым заметил разведчика.

Младший лейтенант в коротком полушубке медленно выехал из-за поворота шоссе. Сидел на низенькой, забрызганной грязью гнедой лошаденке. Настороженно держа перед собой автомат, остановился под плетнем. Юрко заметил звездочку на шапке лейтенанта. Радостно, по-мальчишески взвизгнул и запрыгал, обдавая всех жидкой грязью. Потом, не обращая внимания на сердитые выкрики, сорвался с места и побежал, разбрызгивая лужи.

Позднее младший лейтенант рассказывал, что, увидев вооруженное страшилище в немецкой шинели, с дикими воплями бежавшее на него, — хотел выстрелить. И лишь как-то случайно, неизвестно почему, не сделал этого.

А Юрко, ничего не подозревая, мчался, не помня себя от радости. Ведь это был первый красноармеец, первый советский воин, которого он увидел за эти годы.

Николай рукавом стер с лица грязь, брызнувшую из-под сапог Юрка, выругался и, вдруг поняв, в чем дело, побежал вслед за ним.

Офицер растерянно улыбался. Его окружили, со всех сторон протягивали к нему руки, сняли с лошади. Каждый старался обнять и поцеловать его. Юрко кричал что-то радостно-восторженное, а что — и сам не понимал. Все суетились, говорили наперебой. И все смеялись. Над ними с ревом пролетали тяжелые снаряды, но никто не замечал этого.

На серой глади реки весело заиграл первый розовый луч утреннего солнца…

XX

НА БЕРЛИН!

Советские войска вернулись в село в мартовское половодье. И сами, словно весеннее половодье, безудержной радостью залили землю, грозной силой забурлили по всем дорогам.

Уже пятый день, не стихая, гудят на улицах моторы, текут людские потоки. Стремительной волной движется на запад грозная, могучая армия. И там, где она прошла, из руин выходят люди, расправляют плечи, радостно загораются их глаза. Быстро восстанавливают дома, наводят мосты через реки, ремонтируют дороги. Прежде пустынные, улицы клокочут толпой, звенят веселыми голосами, смехом.

Пятый день, забывая о еде и сне, налаживает жизнь села Дмитро. Он и в сельсовете, в райисполкоме, и в колхозе. А Николай Иванович — секретарь райкома — носится по району на двуколке. Вдвоем организуют все, что надо, помогают Советской Армии. Руководят восстановлением дорог, мостов, мобилизуют транспорт, находят строительные материалы. Собирают и приводят в порядок уцелевший колхозный инвентарь, берут на учет зерно, скот. Предстоит весенний сев на освобожденной земле.

Необозримы ее просторы. Она лежит, оттаявшая и черная. А небо над ней нежно-синее, прозрачное, радостное. И радостно струится расплавленное золото солнца. Оно будит, согревает жаждущую землю, зовет к жизни. И на лицах людей траурная печаль и радость. Слезы и возбужденный, счастливый смех. Тесно переплелись в вихре волнующих чувств боль утраты и ликование.

…На сельской площади черная глубокая яма — братская могила. Вдоль ее краев выстроились в последнем, смертном параде двадцать белых сосновых гробов. Под наглухо забитыми крышками — изуродованные до неузнаваемости тела погибших в последние дни в камерах полиции. Двенадцать истерзанных пулями трупов нашли на третий день после того, как сбежали жандармы. Нашли в наспех засыпанной гитлеровцами яме над рекой. Других откопали из-под развалин взорванного дома. Были это подпольщики-партизаны, жители села и военнопленные, родом из разных — далеких и близких — городов и сел Союза. Все они — и рабочий из Куйбышева, и грузин с Кавказа, и белорус из Полесья — отдали свою жизнь за общее дело. Их положат в братскую могилу в украинском селе Калиновка.

Со всего села собрались на площадь люди, чтобы проводить павших товарищей в последний путь. Над толпой, тесно сплоченной огромным горем, стоит сдержанный суровый гул голосов. Скорбно склонены обнаженные головы. Лишь надрывный женский крик жгучей болью раздирает торжественную тишину.

А мимо площади, по ухабистой дороге, увязая в грязи, движутся тяжелые орудия, ревут машины, глухо гудит земля под тяжестью танков. Вдоль дороги по тропкам, по прошлогоднему высохшему спорышу длинными цепочками и группами идут и идут красноармейцы. Они уже знают, они уже видели не одни похороны на своем долгом, многотрудном солдатском пути. Одни проходят мимо, по-военному четко отдавая честь. Другие снимают фуражки. Медленно и торжественно, по-крестьянски. Некоторые задерживаются, теряются в толпе, внимательно прислушиваются к разговорам. Кто-то из них уже рассказывает взволнованным голосом, скольких близких не застал в живых, освободив Ростов, Луганск. И вспоминает, как отомстил фашистам. Рассказывает, сколько гитлеровцев лежит на дороге за селом и сколько километров усеяно немецкими машинами возле Звенигородки, сколько фашистов уложили под Корсунем…

Полощутся на ветру алые знамена с черными ленточками крепа.

Юрко в немецком френче, с автоматом через плечо стоит правофланговым в шеренге вооруженных партизан. Крепко зажал в руке ушанку с красной нашивкой. Склонил обнаженную голову. Ветер шевелит прядь белокурых, давно не стриженных волос. Потрескавшиеся губы крепко сжаты. Лицо худое, заострилось. И глаза кажутся очень большими. Неподвижным, застывшим взглядом смотрит в одну точку.

Над толпой вырастает невысокая крепкая фигура Николая Ивановича. Порывисто снимает смушковую шапку, обнажает бритую круглую голову. Минуту стоит неподвижно в тяжелом раздумье, и вдруг энергично встряхивает головой.

— Дорогие друзья! Товарищи по оружию, братья и сестры! Осуществилось то, за что вы отдали самое дорогое, — свою жизнь! И след фашистов простыл на этой земле, где вы боролись и погибли. У вашей могилы мы — ваши друзья и товарищи. Родная земля примет вас…

Тяжело падают слова в суровую, настороженную тишину.

Юрко слышит, понимает лишь начало того, о чем говорит Николай Иванович. Потом доносятся до него только отдельные слова, звуки. Сосредоточившись, он про себя повторяет первые слова, будто стараясь осознать их как-то глубже, по-своему. Не только умом, но и сердцем. И взгляд его — тяжелый и немигающий — так и остается неподвижным, направленным в одну точку. Там, над одним из белых гробов, рыдает тетя Ганна, плачет его мать, и какие-то женщины успокаивают их. В гробу — останки его Кати. Юрко ездил в лес, нашел ее могилу и вместе с товарищами перевез прах девушки в родное село. Но ни тогда, когда ездил, ни теперь не может поверить и согласиться, что там действительно лежит Катя. Умом он сознает это, но не воспринимает, не верит давно окаменевшее сердце. Будто все это не настоящее, будто сон, который с минуты на минуту развеется. И Юрко, забываясь, ждет этой минуты. Стоит лишь проснуться — и все исчезнет. И откуда-то подойдет живая Катя и весело скажет: «А чего это ты нос повесил?»

Причудливые мечты, странные мысли снуют в голове и уносят его куда-то далеко. Старается перебороть их, убедить себя, что чуда не будет, но не может. Кажется юноше: кто-то просто выдумал, что Катя в гробу, а на самом деле она ходит где-то здесь и сейчас приблизится.

Юрко видит опечаленные лица, белые гробы. Все действительно так, все настоящее и по-настоящему страшное. И острая боль в груди. Он думает о тех, кого хоронят. Что вынесли они в последние минуты? Какие муки? И еще думает о Степане Федоровиче. Особенно тяжело становится Юрку, когда вспоминает о нем. Кажется, если бы лежал он тут, рядом с товарищами, было бы легче Степану Федоровичу. И Юрку легче было бы. Можно было бы приходить на его могилу, без слов рассказывать обо всем, советоваться. И следа от него не осталось, даже пылинки с сапог… Жил-был когда-то веселый родной человек. Казалось, навсегда останется рядом с тобой. И вот нет его… Живет только светлое воспоминание и неизбывная тоска. И не напишешь родным, где лежат его останки, не найдешь могилы. Только всегда вспоминать будешь о нем, потому что иначе не сможешь. Вечно будет он жить: и в воспоминаниях о той страшной ночи, и в веселом гуле новостроек, и в шуме каждого нового трактора…

А Катя жива, и непонятно, почему говорит теперь о ней Дмитро. И не надо так плакать женщинам, потому что не может, слышите, ведь не может быть, чтобы там, в гробу, была Катя!..

После Дмитра говорит какой-то военный. И уже не вздыхают, не всхлипывают, а громко и горестно рыдают люди на площади.

Тихо поднимается над землей первый гроб и затем опускается на дно могилы. Горячим клекотом, не заглушая рыдания людей, захлебываются автоматы. Тут, рядом с Юрком, и там, на улице, в рядах красноармейцев.

Плывет над морем обнаженных голов, на секунду задерживается, затем медленно опускается Катин гроб. Что-то оборвалось внутри. И сразу резануло страшным, безумным воплем тети Ганны. Задрожал всем телом. Перед его расширенными глазами рядом с потерявшей сознание женщиной выплыло суровое лицо брата. Глаз не видно отсюда. Только из-под насупленных бровей брызнули крупные слезы и быстро, жгучими ручьями катятся по перекошенному от боли лицу. Такими страшными показались эти крупные беззвучные слезы на мужественном лице, что у Юрка мурашки по телу пробежали. В один миг ясно ощутил и понял, что это — все. Что это действительно ее, Катю, поглотила, скрыла от него навеки черная земля. Все его существо восстало против этого. Содрогнулся, взвился от боли, рванулся вперед. И, ухватив холодную руку Катиной матери своей горячей, ощутил, как жжет в груди. Захотелось кричать, плакать. Но плакать не мог. Глаза были сухи. Они полыхали огнем. А вместо крика — лишь сдавленный шепот:

— Тетя Ганна! Они еще наплачутся… Слышите? До смерти будут помнить. Пока жив буду, не прощу.

…Вырос на необъятной советской земле, искореженной войной, еще один могильный холм. И зазеленели на нем венки из еловых веток…

С трудом передвигая ноги, сгибаясь под тяжестью горя и неутоленной жажды мести, брел Юрко от могилы куда-то вдоль улицы. Шел, останавливался, что-то додумывая и переживая. Смотрел под ноги на черную землю, и все казалось черным. Задумавшись, машинально остановился на углу. Куда идти?

Его внимание привлекло что-то постороннее. Еще не осознал и поднял лицо вверх. Синий, живой и радостный блеск высокого неба ослепил его. Черные галки стаей кружились над черными ветвями развесистого береста. Громко каркали, что-то озабоченно носили в клювах. Свивали на дереве новые гнезда. А еще выше, над ними, в глубокой синеве, безразличное к человеческому горю, искристо и тепло смеялось солнце.

На улице гудели моторы, грохотали танки, звучали живые человеческие голоса. Перекликались, весело поблескивая глазами, и добродушно ругали весеннюю грязь усталые красноармейцы.

Звонкий смех неприятно ворвался в грустные мысли юноши. Ему даже обидно стало. На перекрестке девушки засыпали гравием глубокую яму посреди мостовой. Какой-то офицер, проезжая мимо, кинул веселое слово. Тоненькая белокурая девушка ответила на шутку и засмеялась. Юрко взглянул на нее. На ресницах у девушки дрожали еще не высохшие слезы, а серые глаза уже смеялись так искренне и непринужденно, что его обида растаяла так же незаметно, как и возникла.

Тут же, на улице, под той самой школьной стеной, где когда-то Юрко и Катя наклеивали плакат, Николай Иванович говорил что-то председателю колхоза. Его сердитый голос звучал бодро и весело. А на крыльце школы стояла окруженная толпой ребятишек Галина Петровна. Жмуря от солнца ласковые глаза, показывала рукой на крышу и что-то говорила. На крыше школы суетились около деда Юхтема двое мальчишек. Дед, разравнивая сорванную жесть, быстро, словно из пулемета, стучал молотком.

А где-то, уже за хатами, взволнованный и радостный голос:

— Мама! Мама-а! Да скорее идите, что это вы как неживая! От Ивана письмо пришло! Письмо-о!

Ни на минуту не останавливаясь, жизнь текла вперед взбаламученной весенней рекой. И ничто живое не могло выключиться из ее потока.

Юрко поправил автомат и пошел быстрее. Некогда останавливаться, отдыхать. Надо было собираться. Послезавтра — в военкомат. Призываться. Хотя какой уж там призыв! Юрко был призван уже давно. Теперь он будет продолжать поход. Поход на Берлин.

XXI

ЗА ОДЕРОМ

Маленький, словно игрушечный, детский башмачок из желтой кожи лежал у Юрка на ладони. Взволнованный юноша не мог унять мелкой дрожи в руках, она расходилась по всему телу. Все его существо вскипало ненавистью.

Целый день их самоходка месила разбитые немецкие дороги. Все устали и проголодались. К вечеру остановились в каком-то городе. Он не был разрушен, но казался вымершим. Во враждебной тишине слышалось только сердитое лопотание. На каждой крыше, на дверях, чуть ли не над каждым окном спугнутыми голубями хлопали на ветру белые флажки. А вверху, над крышами, в сером небе на самом деле пролетала стайка быстрых голубей. Юрко проводил их взглядом, даже попытался определить породу по тому, как они летят. Следил за ними, пока не скрылись из виду. И когда отвел глаза, стало грустно. Светлым и далеким воспоминанием всплыл в памяти кусочек детства: школа, своя голубятня, серебристый красавец султан в небесной синеве. Охватила тоска по чему-то неповторимому, навеки утраченному. Зло взяло при виде этих чужих, молчаливых, настороженных домов, гулкой пустоты замерших улиц.

На всей длинной и узкой, словно склеп, улице встретилось им только одно живое существо. Низенький толстый немец в пестром пальто быстро пробежал по тротуару, испуганно озираясь. Увидев красноармейцев, снял круглую шляпу с узенькими полями и низко поклонился, сверкнув желтой лысиной. Так, изгибаясь, кланялся с холодной, словно приклеенной, улыбкой. Отвешивал поклоны и пятился, пока не скрылся, провалившись в темную пасть ворот.

Остановились на небольшой площади. Посредине — обнесенный железной решеткой скверик. Несколько аккуратно подстриженных деревьев. А вокруг — каменные, почерневшие от времени стены домов.

Товарищи зашли в какой-то магазин, надеясь раздобыть что-нибудь съестное. Юрко задержался у машины, осматривая мотор, потом последовал за ними. Прошел мимо широкой витрины, толкнул дверь-вертушку. Товарищи стояли посреди магазина. На блестящей поверхности пола причудливо преломлялись отражения их фигур. Осматривались без любопытства, равнодушными глазами. Интересного, действительно, не было ничего. Попали в какой-то комиссионный магазин. Он выглядел так, словно хозяева вышли куда-то на минуту и сейчас вернутся. Вдоль стен поблескивали большие зеркала в резных рамах, жались друг к другу кресла, диваны, обитые кожей, бархатом и шелком. За прилавком на полках рядами стояли новые и поношенные башмаки, сапоги и валенки. Целый отдел с уймой пальто мужских и женских: летних, демисезонных, меховых и кожаных. Целая выставка картин, множество различных вещей тонкой работы. Все так и осталось выставленным для продажи.

Крошечный желтый башмачок стоял, забытый на стекле прилавка. Юрко машинально взял его в руку. Повертел от нечего делать. И как-то невольно заметил на белой, уже слегка потертой подкладке красное пятно. Присмотрелся. Красные стертые буквы — клеймо киевской обувной фабрики. Рука его задрожала. Показалось, что буквы написаны кровью. Эти башмачки уже носили чьи-то маленькие ножки. Там, дома. И все это богатство, навезенное сюда, тоже оттуда — украденное, награбленное. Желтый башмачок дрожал на ладони. Может, сорван он с ноги той девочки, которую видел в овраге в зимний день перед немецким рождеством. Синий свитерок, белокурые волосы, босые восковые ножки…

Горячая волна ненависти залила мозг, ослепила. Все тяжкие кровавые годы сказались сейчас. Что-то сильное и властное толкнуло руку к ремню. Он выхватил гранату, размахнулся, громко крикнул:

— Выйдите! Сейчас же все выйдите!

Товарищи посмотрели на Юрка удивленно. Скворцов даже улыбнулся, но тут же стал серьезным. Перекошенное от гнева лицо юноши побелело, глаза сверкали.

— Выйдите!

Голос его был таким решительным, что они подчинились и молча вышли.

Зайдя за спину Юрка, Скворцов успел перехватить его руку и ловко выхватить готовую вырваться и взорваться гранату.

Бледный от возбуждения и гнева, Юрко со сжатыми кулаками бросился на командира. Тот отскочил в сторону. Товарищи громко рассмеялись.

— Честное слово… Ты, брат, сумасшедший какой-то, — проговорил, улыбаясь, Скворцов, совсем как когда-то Степан Федорович.

Юрко остановился, тяжело переводя дыхание. Даже огляделся удивленно. Ему стало неловко, но это быстро прошло. А возбуждение улеглось не скоро. Хотя и нес он на немецкую землю гнев и ненависть, но шел сюда не жечь, не разрушать. И чувствовал себя здесь не только воином-мстителем, а и воином, несущим освобождение. Но в этом опустевшем немецком городе, в магазине, набитом награбленными вещами, ненависть плеснула через край, и юноша пришел в бешенство…

…Тогда, в марте, на фронт Юрко не попал. Военкомат направил его в один из тыловых городов в танковое училище. Изучал он там самоходные орудия. Учился и с тревожной радостью следил за каждым шагом Советской Армии. Волновался и едва сдерживал опасение: «Не успею!»

Через десять месяцев, как раз когда фронт подошел к Одеру, Юрко сдал экзамены и, попрощавшись с училищем, охваченный нетерпеливым, лихорадочным волнением, наконец сел в поезд. Ехал к месту формирования. Через неделю был назначен водителем самоходного орудия и получил настоящую боевую машину. Орудие поставили на платформу эшелона, а прислуга заняла теплушку.

Командир орудийного расчета, старший сержант Скворцов, сразу пришелся Юрку по душе. За то долгое время, что они ехали в этих тряских вагонах, Юрко успел узнать и полюбить его. Юноше нравилось в нем все: манера ходить, слегка выпятив грудь, упрямый взгляд, привычка говорить лаконично и ясно. Скворцов — сибиряк. Он вовсе не боялся холода и почти всегда носил короткий полушубок внакидку. И это тоже импонировало Юрку. Незаметно для себя стал подражать командиру. Пожалуй, даже усы завел бы такие, как у Скворцова, если б они у него росли.

И еще одно влекло Юрка к Скворцову. Чем-то почти неуловимым, вероятно веселым характером, смелостью и решительностью, непоседливостью и любовью к шутке, напоминал Степана Федоровича. Поэтому казалось, что Степан Федорович жив…

В Западной Польше выгружались из эшелона. На сборы ушло два дня. Там Скворцов каким-то образом разведал и в дороге уже по секрету сообщил:

— На Первый Украинский фронт едем.

— Значит, будем Берлин брать! — подхватил его слова Юрко и, повеселев, включил мотор.

После форсирования Одера самоходка, которую водил Юрко, уже несколько раз участвовала в глубоких рейдах в тыл врага в составе танкового соединения. В первых рядах врывалась в немецкие города, штурмовала дзоты и прямой наводкой разбивала мутные волны контратакующей фашистской пехоты. Дважды была она в засаде и расстреливала немецкие танки в упор. Через две недели на корпусе недавно выпущенной самоходки появилось много царапин. И четыре красные звезды, свидетельствующие о том, что Юрко подбил четыре вражеских танка. Юрка наградили орденом.

Однажды он сам наткнулся на засаду. Путь ему преградили стальные рогатки, замаскированные кустами. Машина остановилась, в нее сразу полетело несколько фаустпатронов. Один попал. Вспыхнул огонь. Юрку обожгло руку. Товарищи мгновенно выскочили и залегли отстреливаясь. На секунду Юрку показалось, что самоходка погибла, и злость охватила его. Ни испугаться, ни растеряться он просто не успел. Не ощущая боли в обожженной руке, он, по примеру Скворцова, каской зачерпывал влажный песок и землю, засыпал огонь. Гасили, не замечая ни времени, ни того, что творится вокруг.

Когда на помощь им подошел танк, огонь уже был погашен. Теперь лишь заметил Юрко: шинель у него на плече разодрана и набухла кровью. Скворцов, закусив губу, ладонью левой крепко сжимал правую руку. Между пальцами струилась кровь. Через несколько минут медсестра надрезала шинель и перевязала Юрку плечо. Рана была неглубокая. «Пустяк, царапина», — сказал он. Донимала лишь обожженная рука: перевязка и какая-то мазь не очень помогли. А у Скворцова дела были неважные. Ему раздробило большой и указательный пальцы. Едва удалось остановить кровь.

Оказав первую помощь, сестра объяснила, где находится медпункт, и велела обоим немедленно идти туда. Юрко, еще не остыв после боя, охваченный пылом борьбы, сердито буркнул:

— Никуда я не пойду!

— Решайте сами. А вот вам, товарищ старший сержант, — обратилась к Скворцову, — приказываю немедленно отправиться в санбат.

Поддерживая правую руку левой, с перекошенным от страдания лицом, Скворцов посмотрел на сестру злым, затуманенным болью взглядом.

— Ты что, девушка, шутишь?! Да я, может, два года от самой Волги сюда шел. Да я, если на то пошло, на четвереньках поползу, а в Берлине буду. Иди, девушка, своей дорогой, не действуй на нервы!

Так и не пошел. Несмотря на то, что много крови потерял и даже почернел от боли. Только попросил товарищей, когда сестра, выведенная из себя его упрямством, наконец ушла:

— Вы, братцы, не выдавайте! Если сознание потеряю — не устраивайте паники. Это пустяки — потемнеет в глазах да и пройдет.

Его не выдали.

Страшно промучившись, Скворцов через несколько дней, как и прежде, бодро ходил вокруг замаскированного орудия. Над чем-то задумавшись, на минуту останавливался и снова начинал ходить. Юрко стоял неподалеку, опершись спиной на гусеницу. Был переполнен ожиданием чего-то нового и невиданного. От напряжения сохло во рту и очень хотелось курить. Время от времени, забываясь, доставал из кармана жестянку с табаком и снова прятал. Вспоминал: курить нельзя.

Над миром плыла черно-бархатная апрельская ночь. Над фронтом повисла неестественная тишина. Такая необычная, такая неимоверная и неправдоподобная, что даже в голове от этого шумело. Просто не верилось, что во тьме за этой тишиной притаился целый фронт: сотни тысяч воинов, множество машин. Юрко твердо знал, что это так, и все же не мог поверить. Тишина угнетала, рождала нетерпение.

Словно ощущая это нетерпение, Скворцов остановился возле Юрка и горячо зашептал:

— Ну, брат, кажется, теперь уже скоро…

Люди ждали. Надеялись, что раздастся оглушительный удар. Но произошло неожиданное даже для них. Внезапно темную пелену ночи разорвал огненный меч. Юрко содрогнулся. «Почему? Откуда? Обнаружили? Враг?» — испуганно заметались мысли.

А тем временем сразу за первым вспыхнуло множество прожекторов. Поток нестерпимо белого, ослепительного пламени могучей лавой разлился по полю. Стало светлее, чем днем. Глаза невольно закрывались. Можно было представить себе, что́ творилось у гитлеровцев. Ослепленные и растерянные, они были так поражены, что никто из них не в состоянии был произнести ни слова. Они, наверное, думали, что загорелась сама земля. Зрелище было величественным и страшным. Казалось, что свет льется, излучается отовсюду: с земли, с неба, с каждого деревца и камешка. Все вокруг дрожало, переливалось, блестело, преломляя и отражая лучи прожекторов. Словно какой-то волшебник усыпал землю яркой, огненно-искристой чешуей. Всех охватило праздничное и торжественное настроение. Смотрели вперед молча, восхищенно.

Юрко замер. Он вздрогнул, хотел о чем-то спросить, даже рот приоткрыл, но промолчал. Лишь через минуту смог перевести дух и растерянно протер рукой глаза.

Скворцов пришел в себя раньше; он воспринял это зрелище юмористически:

— Наши берут фашиста, как зайца, — на свет.

И сразу же подтянулся, стал серьезным.

— За нашу Советскую Родину! По немецким захватчикам!.. — торжественно прозвучал голос командира батареи.

— Огонь! — закончил Скворцов.

Ударило сотнями взрывов, в которых исчез, растаял выстрел их орудия. Дрогнула земля. Загремели и огненными метеорами прошелестели над головами похожие на молнии стрелы «катюш». Все потонуло в громовом грохоте. Он поражал своей грандиозностью, ошеломлял. И вместе с тем нес в себе то огромное, что хотелось обрушить на голову Гитлеру. Потому что обычных выстрелов было для этого мало. Стоя возле орудия, Юрко не ощущал собственного тела. В этом океане выстрелов, вернее не выстрелов, а какого-то общего адского рева, чувствовал лишь подъем и острую радость. Радость от сознания своей силы, которая слилась с силой армии, с силой Отчизны.

Начиналось решающее наступление на Берлин — логово Гитлера.

XXII

ПОСЛЕДНИЙ ВЫСТРЕЛ

Скворцов выбил о косяк обгоревшего окна свою коротенькую трубку и спрятал ее в карман.

— Ну, товарищи, чувствую, скоро будет последний выстрел.

Сказал он эти слова на второй день мая 1945 года.

Над дымящимися, разбитыми, поверженными в прах улицами Берлина клубилась красная кирпичная пыль и застилала солнце. Постепенно, одно за другим, умолкали орудия. В торжественной тишине уже только кое-где изредка ухали одинокие разрывы.

Все знали: еще с утра комендант осажденного берлинского гарнизона генерал от артиллерии Вейдлинг с чемоданами и в сопровождении денщика перешел в место расположения нашего командования. Оттуда уже отдал своим войскам приказ сложить оружие и не оказывать бессмысленного сопротивления.

Фашистский Берлин капитулировал. Солдаты толпами выходили на улицу, поднимали белые флажки, складывали оружие и сдавались в плен. Из соседних кварталов передавали: над рейхстагом развевается алое знамя. Горит имперская канцелярия…

А тут, на их участке, еще шел бой. Группа упрямых эсэсовцев засела в желтом двухэтажном домике и сдаться отказалась. Весь дом был изрешечен снарядами. Крыша горела. А они сидели в подвале и все еще огрызались.

Скворцов одной рукой поднял снаряд и поднес к орудию. Юрко помог ему. Потом Скворцов большим пальцем расправил усы и попросил:

— А ну-ка, Юра, подсыпь!

Юрко включил скорость, дуло орудия высунулось из-за угла. Скворцов выпрямился, нахмурил брови, скомандовал:

— По банде поджигателей и убийц — огонь!

Дуло орудия дрогнуло, рванулось вперед и отскочило на место. Желтая стена напротив пошатнулась, секунду постояла, словно решая, куда упасть, и всей массой рухнула на мостовую, наполнив улицу дымом и клубами розовой пыли.

Юрко смотрел на все это с равнодушной усталостью в глазах. Слышал, как летели вверх и потом звонко шлепались на мостовую обломки кирпичей. К таким зрелищам он уже привык. В пылу боя Юрко подъезжал под самые стены, откатывался назад, снова мчался вперед, стреляя то с места, то на ходу. В грохоте, огне и дыму не замечал ни дня, ни ночи. Оглушенный взрывами, охваченный желанием скорее пройти улицу до конца, он забывал об опасности, не видел ее. Уже не раз был на волосок от гибели.

Несколько минут стояла тишина. Потом сквозь стену розовой пыли он заметил в заваленном кирпичом проеме подвального окна белый лоскут. Нацепленный на острие штыка, он мелко дрожал в чьих-то руках.

— Ком, ком! — крикнул Скворцов. — Хенде хох![4]

За всю войну он употреблял только эти три слова, обращаясь к немцам.

В проеме появилась каска, потом плечо. Согнутая серая фигура побрела через улицу, как-то неестественно, по-змеиному извиваясь. Руки были подняты вверх. В одной зажат белый лоскут. За первым эсэсовцем выползли и остальные. Их было не больше десяти. Впереди шел молодой офицер. Если б он сменил грязную порванную одежду и привел себя в порядок, — вышел бы вылитый шеф МТС Вильде. Юрко с минуту глядел на его холеное посеревшее лицо. Конечно, это был не Вильде. Того разнесло в клочья взрывом. Но и этот, наверное, свистом подзывал людей, как собак, подталкивал их стеком, а ударив, брезгливо морщился. Попадись такой вот Вильде ему в руки год тому назад, плохо пришлось бы фашисту. Напуганный эсэсовский хлюпик с побелевшими губами вызывал лишь презрение и брезгливость.

Эсэсовцы бросали оружие в кучу. Потом остановились — растерянные, с поднятыми руками, не зная, что делать дальше. Никто их не обыскивал. Юрко коротко, вложив в одно слово все свое презрение, бросил:

— Век![5]

Это слово фашисты очень любили употреблять там, у него на Родине.

Улица, до сих пор пустынная, оживала: из каких-то щелей, из подворотен, из подвалов стали выползать бледные, напуганные берлинцы. Лезли, тащили за собой узлы, чемоданы, одеяла. Серые помятые лица, мутные, блуждающие глаза. С боязнью и любопытством поглядывали они на красноармейцев и, подбодрившись, понимая, что их не тронут, угодливо кивали головами и жалко улыбались.

— Дядя, дядя! — услышал Юрко совсем близко.

Огляделся. Из-под развалин кирпичной стены показалось какое-то серое одеяло. Потом из-под него высунулась головка. Лицо, обрамленное светлыми кудрями, большие синие глаза.

— Дядя, вы уже не стреляете?

Юрко подошел, откинул одеяло. Девочка лет шести доверчиво подошла к нему и ручкой потрогала ремень автомата.

— Ты откуда взялась, а?

— А мы сидели там… Мама все время молчала, не хотела говорить. У нее на лбу кровь. А я боялась.

Девочка говорила спокойно. И личико казалось спокойным. И слезы, катившиеся из больших синих глаз, выглядели неестественными.

Юрко взял девочку на руки. Она обхватила его шею тоненькой ручонкой. Не знал, как с ней обращаться. Случайно нашел в кармане кусочек сахара, дал ей. Девочка внимательно посмотрела на лакомство, потом робко поднесла ко рту, но попробовать не решилась.

— Дядя, а это кушать можно? А мама говорила, что мы из Киева. Она тут мыла полы. А рыжий дядя бил ее палкой по голове. Он давал мне кушать сырую картошку и очень смеялся, если я плакала. Всегда смеялся. А когда начали стрелять, мы спрятались тут, и мама говорила, что придут наши красноармейцы, заберут нас домой. А потом стреляли, и мама больше не хотела говорить. А это далеко — домой? А?

Юрко прижал девочку к груди. Стоял, смотрел вперед и ничего не видел. Чувствовал: глаза становятся влажными…

Скворцов приказал зачехлить орудие.

Над Берлином стояла звенящая тишина. Нечастые раскаты глухих обвалов почти не нарушали ее. Падали горящие дома. Над развалинами стлался черный дым.

Скворцов прислонился плечом к белому чехлу орудия. Фуражка сбилась на затылок, из-под нее свисала прядь взмокших волос. Ворот гимнастерки расстегнут. Неторопливо набивал трубку. Устало и удовлетворенно улыбающийся, он был теперь похож на косца, который, много и с удовольствием поработав, решил передохнуть.

Держа на руках притихшую белокурую девочку, стоял возле него Юрко. Высоко подняв голову, смотрел вдаль. А мимо них бесконечным потоком, понурыми, безмолвными серыми тенями на фоне дымящихся развалин проплывали пленные. И теперь уже в самом деле становились они лишь тенями прошлого.

XXIII

НАД МИРОМ СНОВА ВЕСНА

Над Берлином в прозрачном весеннем небе полоскались знамена народов-победителей. На крыше рейхстага, величественно развеваясь на легком ветерке, рдело знамя Советского Союза.

Еще дымились пожарища. Еще обваливались с глухим грохотом обгоревшие и разрушенные стены. Но после десятидневных жестоких боев в укрощенном и побежденном городе стало необычайно тихо.

Отгремел и затих грохот канонады. Люди зачехлили орудия. Стерли с винтовок черную боевую копоть и смазали их маслом. Осела на землю розовая кирпичная пыль, постепенно рассеялся угарный дым, и вдруг все увидели, что воздух действительно прозрачен, что небо высокое и чистое и что над миром снова весна.

В нем не только ухабистые грязные дороги, узкие и сырые окопы, темные блиндажи, газовые камеры и вой смертоносных мин. Снова поят землю теплые дожди, белеют вишневые сады, веет от земли ароматом цветов. Вслед за красноармейскими колоннами пришла и вступила в свои права весна.

Впервые за четыре года солдаты могли ходить не пригибаясь и не маскируясь. Настроение у них было радостное, праздничное. Ходили группами у Бранденбургских ворот в обгоревшем парке Тиргартен. Возле рейхстага можно было увидеть целые толпы. Тут звучали языки чуть ли не всех народов мира. Но сегодня люди понимали друг друга без слов. Русские, англичане, американцы, французы, чехи, поляки, греки, сербы, болгары и арабы. Кто в военной форме, кто в штатском, кто в истлевших лохмотьях вчерашних рабов — все они сегодня были свободны, веселы и счастливы. Они смотрели вверх, и лица их озарялись отсветом алого Знамени над рейхстагом. И в радостном возбуждении на разных языках восклицали одно: «Слава!» Они тесно сплетали руки, и тогда над толпой вырастала фигура в серой шинели, с пятиконечной звездой на фуражке. Слава! Слава ему, воину-победителю, советскому солдату, который принес свободу, мир и покой всему миру!

Был день девятый весеннего месяца мая тысяча девятьсот сорок пятого года. Была весна, первая после войны, свободная весна.

Только что отгремел салют в честь победы. Из репродукторов громко неслись четкие торжественные слова.

Было около двух часов дня. По улице Гинденбурга медленно шел человек в штатском. Поношенный пестренький костюм, легкий летний плащ, стоптанные башмаки. По одежде его можно было принять за немца, но на немца он не походил. На улице чувствовал себя непринужденно, не заискивал перед встречными солдатами, не кланялся подчеркнуто вежливо, не озирался по сторонам. Шел спокойно, медленно. Казалось, все вокруг давно уже стало для него привычным и неинтересным: все эти обгоревшие и уцелевшие дома, заборы, чугунные решетки оград, подстриженные деревья. Казалось, интересовали его только люди. И, вероятно, не все. Немцев с белыми повязками на рукавах он вовсе не замечал, на солдат-союзников поглядывал со сдержанным любопытством и, лишь встретив красноармейца, внимательно смотрел на него, тихо и тепло здоровался. А иной, раз останавливал и спрашивал о чем-то. Получив ответ, минуту-другую стоял в раздумье, затем продолжал путь.

Был он невысокого роста, широк в плечах, но очень изможден. Под старенькой шляпой — низко подстриженные светло-рыжие густые волосы. Волевой подбородок, губы бескровные, четко очерченные. Трудно было определить его возраст. Лицо худое, кожа серо-землистого оттенка, в уголках губ и возле носа — глубокие скорбные складки. Морщины веером расходились от глаз к вискам, избороздили выпуклый лоб. И лишь большие зеленоватые глаза с едва заметными прожилками на белках, несмотря на затуманившую их усталость, говорили, что человек этот еще не стар.

Он шел медленно, опираясь на палку. Его левая нога, не сгибавшаяся в колене, едва коснувшись земли, сразу отрывалась от нее. На углу остановился у репродуктора. Глаза потеплели. Мелькнула на лице тень улыбки. Какой-то немец в штатском поймал его взгляд, спросил что-то. Улыбка исчезла. Большие глаза потемнели и стали злыми. Он передернул плечами, ничего не ответил и, повернувшись к немцу спиной, пошел дальше. По дороге останавливался на несколько минут, отдыхал. Здоровался со встречными советскими солдатами и офицерами. Снова спрашивал о чем-то и продолжал путь. Увидел впереди большой двор с широкими, распахнутыми настежь воротами. В нем было полно машин, танков, орудий. Под стеной, сбоку, стоял часовой, а неподалеку от него, ближе к улице, еще один красноармеец. Молодой. Он курил и с любопытством смотрел по сторонам.

Человек свернул с тротуара и направился к воротам.

— Гражданин, вам куда? — спросил молодой красноармеец.

— А вот сюда, — спокойно показал рукой.

— Тут военная часть. Вы что, знакомого ищете?

— Нет.

— А кого же?

— Может, у вас есть кто-нибудь с Кировоградщины? Земляков ищу.

— С Кировоградщины? — рассеянно переспросил молодой красноармеец. — А из какого района?

Тот назвал. Красноармеец сразу заинтересовался. Посмотрел на него пристально и испытующе.

— А село? — живо спросил он.

Человек сказал.

Глаза красноармейца широко раскрылись. Потом он быстро-быстро замигал ресницами. Лицо от волнения непрестанно менялось: то улыбалось, то становилось строгим. И вдруг просияло.

— Сашко! Ей-богу, Сашко! — звонко воскликнул он и бросился к незнакомцу.

Тот, не ожидая такого порыва, растерялся. Смутился даже. Растроганно заговорил:

— А кто же… А вы… Вы разве тоже оттуда?

Глаза его увлажнились, голос задрожал от трепетной надежды.

— Я тоже, я оттуда… Когда тебя арестовали… Я еще тогда на маслобойне…

— Юрко! Ты?!

Сашко подался вперед, ушиб больную ногу, болезненно сморщился и, сразу забыв об этом, засмеялся и заплакал от радости. Он целовал Юрка, как родного.

— Я ни за что, ни за что не узнал бы… Вырос-то как! А я, знаешь, предчувствовал, ну, верил, будто наперед кто-то рассказал. Знал, что вы-таки спасете меня. Не там, так здесь. Там не вышло. Зато здесь… Я так и знал, — говорил он, волнуясь и торопясь. — А Дмитро? Где Дмитро? Жив? А Степан Федорович? Как там моя старушка? Не тронули ее, нет? О! А Катя?

Он спрашивал и, не ожидая, пока Юрко ответит, снова говорил сам, будто боялся, что не договорит, что кто-нибудь может его остановить и прервать. Юрко не мог даже слова вставить, даже рта раскрыть.

Тем временем вокруг них уже собрались товарищи Юрка, с любопытством и радостью наблюдая эту встречу.

Юрко повел Сашка в дом. Оба волновались. Все время говорили. Этот разговор ограничивался вопросами, которые они второпях задавали друг другу, не дожидаясь ответа.

Так длилось бы долго, но Скворцов, которому сообщили об этой встрече, взял дело в свои руки.

В просторной гостиной какого-то эсэсовского начальника хлопцы накрыли стол. Принесли из кухни горячую еду в котелках, открыли консервы. Появилась на столе фронтовая солдатская фляжка. Налили по первой и выпили за победу.

Сашко оживился. Глаза его засияли, порозовели серые щеки.

Сашко потребовал, чтобы первым рассказал — обо всем и обо всех — Юрко. Слушал он с жадным вниманием, весь напрягшись, весь — нетерпение. Только молча поблескивал глазами, время от времени вставляя какое-либо восклицание, покачивая головой.

Услышал Сашко и о матери. Живет в своей хате и верит, что дождется сына. Юрко говорил о себе, о друзьях, знакомых, о селе, показал письмо от Дмитра, который возвратился в свой город и работает в обкоме партии. Второй брат ранен и лечится в Омске, третий сейчас в Австрии. Рассказал о Степане Федоровиче и печально умолк. Молчал и Сашко. Потом вздохнул, промолвил:

— Да… Они должны за это ответить! Должны!..

Помолчали еще немного. Потом Сашко резко поднял голову:

— А Катя? Чего же ты ни слова о Кате?

Узнав обо всем, вскочил на ноги.

— И она? Значит, и она тоже?.. — и закончил сдавленным голосом: — Мало, мало им еще. Огнем и железом надо. С землей сровнять!

Рассказывать о себе Сашко долго не решался. Видно, тяжело было ему.

— Что говорить о себе? Разве словами скажешь? — порывисто схватил юношу за руку. — Юрко! Сколько я видел! Сколько пережил! Сколько я знаю!.. Страшно, Юрко!.. Говоришь — победа? Говоришь — освобождение? Мало! Мало сказать — победа! Нет — спасение! Понимаешь, спасение! Вот так, победив, спасли, вытащили из петли человека. Спасли. Мир спасли от ужаса. Сколько я видел… Я только сейчас родился. Все, что было, было там, в другой жизни. А сейчас я родился, и надо все начинать с самого начала. Вот только бы мне домой поскорее. Не могу! Душит меня, гнетет здесь. Смотреть ни на что не могу. Передавил бы их всех собственными руками. Не думай, что за себя, Юрко, а за то, что видел, за то, что знаю.

Тогда в тюрьме жандармы из Сашка ничего не вытянули, но из рук не выпустили. Полумертвого вывезли в областной центр и бросили в концлагерь. Потом, когда немного пришел в себя, перевезли в Харьков. Позднее в лагере отобрали самых сильных и отправили в Германию. Работал Сашко на подземных военных заводах, побывал во многих концлагерях. Видел и пережил ад Освенцима. Спасло его железное здоровье. Если бы пошатнулся, если бы обессилел окончательно, попал бы в печь или под пулю. Но Сашко выдержал. Морили его каторжной работой и голодом, били и морозили. С кровью половину зубов выплюнул, стал калекой. По капле высосали из него здоровье. Если б еще немного, пришла бы, наверное, погибель. Уже в 1945 году из Освенцима их — несколько сот человек — перебросили на завод фаустпатронов, недалеко от Берлина, но приближалась Советская Армия. Некогда было фашистам возиться с рабами да и, наверное, некуда было их отправлять. Пятьсот человек поспешно загнали в какую-то казарму. Застрочили автоматы. Его ранило… Упал. Что было дальше — не помнит. Узнал уже потом: через несколько минут после этого в лагерь прорвались первые советские танки. Триста человек из пятисот успели спасти. Перевезли в больницу… Сашко попал сюда, в Берлин. И вот сегодня впервые он вышел из ворот госпиталя, прошелся по улице. Здоровья нет, зато жизнь есть. Жизнь спасена. И единственное желание — скорее отсюда, скорее домой!

Юрко проводил друга в госпиталь уже под вечер. Улицы до сих пор были переполнены военными. Над городом в похолодевшем воздухе слышался возбужденный говор толпы.

Когда переходили площадь, Сашко вдруг остановился как вкопанный, дернул Юрка за руку.

— Юрко, что это? Погляди, что они делают? — спросил взволнованно.

Юрко недоуменно огляделся. Посреди площади толпа голодных берлинцев штурмовала красноармейскую кухню. Солдат в белом фартуке стоял на возвышении возле кухни. Сотни рук — детских, женских, мужских — тянулись к нему, рвали ломти хлеба. Толпа бурлила, шумела, волновалась. А рядом с красноармейцем веселый насмешливый повар, сдвинув на затылок фуражку, разливал борщ большим черпаком в миски и котелки.

— Что это, Юрко? — переспросил Сашко. — Что они делают?

Такие картины Юрко видел уже не раз. Он посмотрел на Сашка, не понимая, о чем тот спрашивает. И ответил равнодушно, небрежно:

— Подкармливают голодных…

И замолчал, увидев, что Сашко дрожит от злости, глаза у него сверкают, задыхается.

— Что это, спрашиваю я тебя? После того, что я видел? После того, что было?! Да их вешать надо, а не кормить. Что мы, христиане всепрощающие, что ли?

Юрко на мгновение растерялся перед взрывом этой искренней ненависти. Помолчал, задумавшись, и только потом стал говорить — ласково, успокаивая:

— Знаешь, Сашко, я тебя понимаю… Я тоже много видел и еще больше размышлял. Сам знаешь, как сложилась и прошла моя юность… И все же ненависть не должна ослеплять нас. Там дают кусок хлеба голодному. Ну и что же? Это еще не значит, что мы какие-то всепрощающие. Никто ничего не забыл, никто ничего не простил… Но… Ты ведь сам должен понимать, что немецкий народ и гитлеровцы, фашисты, не одно и то же… Немецкий народ тоже очутился в неволе. И мы пришли сюда не только как мстители, но и принесли ему свободу… Вся сила в том, что мы — советские люди. И нигде не имеем права забывать, кто мы. Ведь именно потому, что мы — советские люди, именно потому мы и победили фашизм… Так я думаю, Сашко… Так оно и есть…

На землю оседала пыль боев.

Победила армия мира, победил социализм, и снова вступали в свои права человеческие отношения между народами…

Еще гудели в бездонной синеве неба моторы самолетов. Но, услышав это гудение, люди уже не разбегались, не прятались в щели. Подняв головы, они спокойно и уверенно всматривались в небо. Властная и бурная вступала в свои права весна. И запах омытой теплым дождем травы, цветущих деревьев все решительней и настойчивей вытеснял смрад пороха и горького дыма пожарищ. Все реже рвали упругий весенний воздух выстрелы. Да теперь даже последние выстрелы по врагу казались всем радостным салютом Победы.

XXIV

ПИСЬМО ИЗДАЛЕКА

В хате тихо.

Сквозь неплотно задернутую занавеску пробивается снаружи солнечная полоска. Плывет за окном теплый медовый июль. Воскресенье. Присела мать Юрка у стола. Отдыхает. Смотрит в окно с надеждой, ожидает сыновей из далеких краев. Да не идет, не едет ни один. Только шлют письма ласковые. Читает… Радостно от них матери и грустно, что на старости одинока в пустой хате. Все чудится: вот-вот ступит на порог хоть один: «Здравствуйте, мама!»

Сколько уже ждет этих слов! Хату чисто выбелила, новыми дорожками пол застелила. Букетом цветов стол украсила. Развесила над столом фотографии. Стоят на них сыновья. И Юрко в военной форме. Вырос так, что и не узнать. Стоит, смотрит на нее. Лицо похудело, посуровело, и морщины на лбу. А матери все дитятей кажется. Больше, чем обо всех сыновьях, о нем беспокоится. Как он там, на чужбине? В который уже раз, напрягая слабые глаза, письмо от него перечитывает:

«Здравствуйте, мама! Пишу вам из Германии, из города, который стоит на большой реке Эльбе. Оставили меня в армии. Мы здесь порядок соблюдаем. Не выбиваем зубов, не грабим и за детьми не охотимся. А вот жандармов и гестаповцев всяких ловим. Скажу вам, мама, работа эта мне нравится. Они теперь уже совсем не такие, как у нас были. Вежливые стали, угодливые да льстивые — смирнее телят. А только дай волю такому — снова детей убивать будет.

Сейчас тут уже лето. В садах фрукты поспевают. В поле зелено. Речка, рощи. Домики чистенькие, больше черепицей крыты. Все аккуратно, даже деревья на один лад подстрижены. Только не нужно мне все это. Может, кому-то и нравится эта земля, а мне скучно тут. Все кажется не таким, как у нас. Дуб растет — вроде такой, — и все же не такой. Тянет меня домой. Если б не служба, прямо полетел бы к вам. Побродил бы по берегу, по огороду.

Пишите, мама, какие новости у вас. Как там в селе, кто есть, кого нет? Пишут вам хлопцы? Мне от Дмитра уже месяц письма не было. Скучаю я по вас. Есть у меня к вам, мама, одна просьба. Нарвите на лугу белых ромашек и венок сплетите. И положите тот венок на могилу Кати. Скажите — от меня. Обязательно так скажите. Что я с немецкой земли, в которую с боями пришел, посылаю ей венок. И что отомстил я, сколько мог, за всех. Не забывайте, мама, ее могилы, проведывайте. Мне все кажется, что она жива. И Степан Федорович, как живой, стоит перед глазами. Никак не могу его себе мертвым представить. Да и как? Ведь не видел его никто мертвым. Вот позавчера, после комсомольского собрания, забылся и хотел ему письмо писать. Уже когда бумагу развернул, тогда опомнился…»

Тихие слезы льются из глаз матери и падают на письмо. Сквозь слезы смотрит на карточку, вглядывается в посуровевшее лицо сына, думает:

«Дети, дети! Печаль наша, радость и надежда наша! Не успели вы еще на ноги стать, а уже открылись перед вами дороги крутые и многотрудные. Огненный вихрь поднялся над землей и завертел вас в своем водовороте. И полились вам вслед реки слез материнских. Секло вас, дети, пулями, морозом вас било, огнем палило. Да не спалил вас огонь, только опалил, крепкими сделал души ваши. Потому что не пугались, не гнулись в беде, не искали дорожек протоптанных да хлеба легкого. И хотя сильны и грозны были враги наши, но не сломили вас, а сами прахом рассыпались. А чем горше было, чем мучительнее, тем крепче и сильнее вы становились. Молоды еще вы, дети, да много горя хлебнули. И ничто в жизни уже не испугает вас. Взлелеянные властью нашей Советской, омытые слезами материнскими целительными, прошли вы сквозь пекло огненное и стали непобедимыми. На радость матерям вашим, на страх врагам, на счастье свету всему».

Авторизованный перевод с украинского Е. Пархомовской.

МОЛНИЯ

Ой ви, слова, страшна, двусічна зброє…

Леся Украинка

1

Едва Савка из-за разбомбленной, покосившейся набок водокачки выбрался в степь, сразу стемнело. Будто провалились, исчезли позади серые хаты местечка, станция, высокая, расколотая пополам стена элеватора и даже острие трубы сахарного завода. Черная земля слилась с затянутым тучами небом. Ни одна звезда не пробивалась сквозь непроглядный мрак. Но на груди у Савки, укрытый ватником, пиджаком и двумя сорочками, никому постороннему не видимый, горел, освещая путь, теплый неугасимый огонек.

Конечно, можно было не возвращаться такой глубокой ночью в Петриковку. Можно было переночевать на заводе или у Насти-самогонщицы, у которой Савка выпил натощак два граненых стакана рыжей, как ржавчина, самогонки, закусив недопеченным ржаным коржом да синей головкой, такой злой, что даже слезы выступили на глазах, — цибулей.

Но с того мгновения, как Савка нащупал в кармане своего ватника и потом перепрятал за пазуху то, что сейчас горело у него на груди, он уже ни минуты не мог усидеть на месте. Ему распирало грудь, жгло, перехватывало дыхание, тянуло куда-то вперед, что-то властно приказывало: «Иди, беги, неси, похвались, расскажи!»

Рассказать об этом ни одному человеку в райцентре Савка не смог. Был еще трезвый и… остерегался все-таки, побаивался. Несло его без дороги, полем, напрямик — подмерзлым, ломким и звонким, как тонкое стекло, жнивьем.

Он угадывал направление чутьем, выработанным с детства. А ноги сами знали, где ступали и куда шли.

Тут жнивье, твердые, как железо, кукурузные листья, закоченевшая на морозе ботва, пеньки одеревеневших бураков, там клочок взошедшей озими и, наконец, дорога, вся перепаханная колеями, в глубоких замерзших лужах.

Спотыкаясь о затвердевшие комья земли, Савка перебрался через дорогу и остановился на ровном месте. Он ничего не видел, не различал впереди, но знал, что стоит на выгоне, возле новых, с ободранными крышами, колхозных коровников.

Над притихшим в темноте, будто вымершим, селом стыла непривычная, небывалая тишина. И если бы он не знал наверняка, то ни за что бы не поверил, что стоит на краю села, в двадцати шагах от крайней хаты.

От этой глухой, даже без собачьего лая, тишины пьяному Савке на миг стало как-то не по себе. За все свои сорок три года он не помнил таким родное село. Ни одной живой весточки не долетало сюда из окружающего мира — ни письма, ни газеты, ни слова по радио. Будто находилось это село на необитаемом острове посреди океана, да еще огородили его кругом глухой стеной. И ни одного слова правды о том, что происходит во всем перекореженном свете! Только свист ветра в оборванных проводах, свисающих с покосившихся, вывороченных из земли телеграфных столбов.

Конец ноября сорок первого года. Самый короткий день, самая долгая и глухая ночь. И время самое глухое, самая глухая ночь гитлеровской оккупации на Правобережье. Ночь, в которую не по себе бывало и не таким людям, как Савка Горобец.

Ни десять километров, которые одолел он часа за два нетвердыми своими ногами, ни крепчавший с каждой минутой мороз так и не протрезвили Савку.

Хмель накатывал на него волнами. В голове то совсем затуманивалось, то вдруг прояснялось. Каждая новая волна смывала, уносила куда-то отрывочные, не связанные друг с другом клочки мыслей и приносила вместо них другие, такие же беспорядочные и быстротечные. И только одна мысль твердо держалась в голове, всякий раз упрямо выныривая из мутных волн. То, что лежало на сердце, не давало ее смыть, грело грудь, будоражило все его существо.

Утирая рукавом взмокший лоб, размазывая соленый пот по всему лицу, Савка стоял, глубоко вдыхая холодный воздух, впиваясь глазами в темноту и на все лады поворачивая в голове одну неотвязную и окрыляющую мысль: «Они там все… не знают ничего… ничего… А я знаю…»

Кто это «все» — Савка представлял себе довольно-таки туманно.

Еще, наверно, не было и семи часов вечера, но во всем большом селе тускло просвечивал — должно быть, из неплотно занавешенного окна — один-единственный огонек. Да и тот был чуть виден. И все же цепкий Савкин взгляд нащупал, вырвал его из темноты и уже не отрывался от него.

Глубоко надвинув на лоб солдатскую, с переломанным лаковым козырьком фуражку, Савка набрал полную грудь морозного воздуха и, не задумываясь над тем, что это за окно и чья это хата (ему сейчас море было по колено!), качнулся на шатких ногах, зачем-то широко распластал руки и кинулся вниз, к плотине, прямо на тот далекий, подслеповатый и неверный огонек.

2

Внизу, на плотине, огонек исчез. Савка перепрыгнул через канаву, выбрался картофельным полем на улицу, постоял у чьего-то плетня, подождал и снова пошел наугад, в ту сторону, где, как ему казалось, должен быть свет.

Пьяное чутье не подвело и на этот раз. Длинная извилистая улочка вывела его на небольшую площадь. Посреди этой площади Савка мысленно видел колодец с потемневшим срубом и высоким журавлем. Слева должно быть приземистое зданьице бакалейки, а справа — сельсовет, по-теперешнему сельская управа, а прямо, подмигивая Савке пробивающимся сквозь реденькую занавеску желтым светом, висело в темноте окно.

Когда Савка, по деревенскому обычаю не стуча, подергал и отворил незапертые двери сначала в сенцы, а потом и в хату, свет ему после темной ночи показался таким ярким, что его даже ослепило, хотя горели там две обычные керосиновые лампы. Время от времени они потрескивали, потому что за неимением керосина заправлены были присыпанным солью немецким бензином.

Подвешенные к черным, вбитым в потолок крючьям, обе лампы, как в мутной воде, плавали в синеватых клубах табачного дыма.

Било в нос крепким самосадом, тошнотным, как от плохого мыла, запахом немецких сигарет, самогонным перегаром, солеными огурцами и квашеной капустой.

В просторной хате было полно людей. Все сидели на длинных дубовых лавках за двумя сдвинутыми вместе столами.

По беспорядку на столе, по пустым на две трети большим бутылям с синевато-лиловым, как марганец, либо желтым, как разведенная глина, самогоном, по густому приглушенному гомону видно было, что сидят здесь уже давно и выпили не по первой и не по второй.

В красном углу, опустив кудлатую голову на плечо грудастой простоволосой молодки в зеленом платье, с оголенными полными руками, сидел петриковский полицай Дементий Кваша. Рот у Кваши был перекошен. Осоловелыми, бессмысленными глазами он уставился куда-то перед собой и время от времени цедил сквозь мокрые губы:

— Уб-бью… Варька, ты тут? Уб-бью!

Краснощекая, с темными и блестящими узенькими глазками Варька, пьяненькая, размякшая от самогона, пухлым плечом подпирала Дементьеву голову, а сама разомлело шептала что-то прямо в ухо статному, с черными тонкими усами старосте сельской управы Ничипору Полтораку.

Почти трезвый, только слегка побледневший, Полторак не слушал горячего Варькиного шепота и хихиканья. Встряхивая то и дело головой, будто отгоняя надоедливую муху, он тянулся мутным граненым стаканом к соседу по лавке и как заведенный повторял:

— …Шнапс… Чуете, пане Шнапс?.. Да здравствует немецкая красная армия!

Но пан Шнапс, он же солдат немецкой дорожной службы «Тодт», шофер Вилли Шульц, в свою очередь не слушал и как будто совсем не замечал Полторака.

— Варрька! Уб-бью! — нудно тянул, причмокивая мокрыми губами, на Варькином плече Дементий.

— Хи-хи-хи! — пьяненько бормотала Ничипору в ухо молодка.

— Хай живе немецкая красная армия! — расплескивая самогон на колени Шульцу, повторял Полторак, считая, по-видимому, что все армии на свете, в том числе и гитлеровская, непременно должны называться «красными» и что тем самым он высказывает свое глубочайшее уважение к солдату этой армии Шульцу.

Но Вилли то ли игнорировал его, а может, вправду не слушал. Расстегнув потертый, засаленный мышасто-серый мундирчик, так что выглянула на свет грязная нижняя сорочка, надув впалые, землистые щеки, он самозабвенно выдувал из губной гармоники нескладный мотивчик солдатской песенки. Большие бесцветные глаза Вилли неподвижно смотрели куда-то в стену.

А лихой, чуть не в пляс, мотивчик «Лили Марлен» звучал у него совсем не весело, слышались в нем печаль и горький надрыв.

В углу, опрокинувшись навзничь на низенькие нары, в кителе, в сапогах, с пистолетом на боку, храпел, разинув рот, один из двух жандармов районного жандармского поста — Гуго Хампель, или просто Веселый Гуго.

Было тут еще трое полицаев из районной вспомогательной полиции, несколько соседок, уже в летах, а то и совсем старых, с испуганными лицами и тревожными глазами.

Четверо стариков сидели в конце стола, ближе к дверям. И между ними, под самым поставцом, седой дед с розовой лысинкой на темени и большим, в синих прожилках носом — Варькин отец Онисим Калита.

Все были либо совсем пьяны, либо сильно навеселе. Разговаривали, не слушая друг друга, зычно, но вместе с тем вяло, будто опасались чего-то. Не было в этих разговорах той живости, задора, той буйной веселости, какая положена за праздничным столом.

Среди общего гама выделялся лишь по-мальчишески ломкий, резкий голос молоденького полицая с белым, точно выгоревшим на солнце, чубом и белесыми, холодными и злыми глазами. Белобрысый что-то горячо доказывал коренастому, в рыжем свитере, с белой повязкой на рукаве. Коренастый не соглашался, а белобрысый распалялся все больше, тыкал рукой на печь и то и дело грохал кулаком об стол так, что дребезжала посуда.

И каждый раз, как он грохал, старухи пугливо втягивали головы в плечи, а глаза их тревожно метались между порогом и печкой: там в углу, вместе с кочергами и ухватами, небрежно были свалены винтовки, немецкий автомат без магазина и три немецкие гранаты с длинными ручками.

Неожиданное Савкино появление никого не удивило. Один только старый Онисим Калита как будто обрадовался, увидев Горобца. Живенько подался ему навстречу и залопотал скороговоркой:

— А, Савка! Заходи, заходи, голубчик! Гостем будешь. Вот сюда, сюда прошу, к столу! Грех, говорю, не выпить ради такого дела, грех! Ведь дочку, Варьку ведь замуж выдаю. Совсем уж сиротою, да, сиротою останусь… В другой раз довелось выдавать… по немецкому закону! Можно сказать, от живого мужа, от живого…

Лицо старика искривилось, и он, все еще как будто усмехаясь, вдруг заплакал, не вытирая частых пьяных слез.

— Заплачь, Матвейко, дам копейку! — сердито вытаращился на него молоденький белобрысый полицай и грязно выругался. — Да где он там… Христа-господа и снятой пятницы… живой! Ежели на фронте еще не кокнули, так за фронтом, в плену, кончится…

И передразнил старого:

— «От жи-во-о-го-о»…

Нежданно-негаданно с пьяных глаз Савка попал на свадьбу. И не на простую свадьбу, а на полицейскую. Полицай Дементий Кваша брал за себя сельскую шлюху, теперешнюю кухарку кустового петриковского крайсландвирта Мутца Варьку Калиту.

Невеселая, словно вымученная была эта свадьба. Все гости пьяны, кто поменьше, а кто и до беспамятства. Все что-то говорили, перебивая друг друга, даже кричали, но веселым не был никто, ни один человек. Будто справляли эту свадьбу по принуждению где-нибудь в вымершем селе или на кладбище.

3

Остановившись на пороге, Савка от неожиданности на миг даже протрезвел. И не понять ему никак, куда его принесло. Не думал и не гадал, что застанет в хате полным-полно немцев и полицаев.

Стоял, морщил свой и без того сморщенный узкий лобик с рыжими остриями бровей, шарил по хате остекленевшими от водки глазами, которые казались чересчур большими на его маленьком личике. Впалые Савкины щеки обросли короткой седовато-рыжей щетиной, а жиденькие желтые усы на морозе превратились в ледяные сосульки и совсем прикрыли синие, шершавые от ветра губы.

«Ну что ж, раз уж попал, теперь никуда не денешься, говорила-балакала», — думал Савка, с натугой пересиливая хмельное помрачение и остро ощущая, как нестерпимо выворачивает все его голодные внутренности от запаха квашеной капусты, житного хлеба и свежего подсолнечного масла.

Он понимал, что из этого положения ему надо как-то выкручиваться, найти слово-другое, чтобы оправдать свое появление и («чтоб тебя паралик, говорила-балакала…») снова нырнуть в спасительную темноту.

Савка знал хорошо — не из больших он храбрецов. А тут еще… Надо же было так влипнуть! Нет, тут уж давай бог ноги… Но как? Хотя, в конце концов, никто тут на него и внимания не обращает. Ведь ни один немец или полицай ни о чем даже и не догадывается. На дворе холодина, в своей пустой хате не топлено, да еще, кажись, стекло вышиблено… А масло это проклятущее так пахнет, так пахнет, что даже в кишках царапает… Так ведь он, правду говоря, и не ел еще ничего сегодня, кроме цибули да куска черного, как макуха, коржа… Да еще эта Настя чертова подсыпала, должно быть, чего-то в самогонку. Мутит, разваливает всего. Так и ходит все перед глазами, как в тумане… А в хате тепло. Да и не укусят же эти немцы. Сами вон как храпят — даже стекла дребезжат! А тут еще этот Калита неотвязный. Как дитя плачет. Просто жалость берет. К столу просит. Зеленый стакан по самый венчик наполняет дрожащими руками. И как это так — возьмешь да и обидишь старого ни за что ни про что… И снова наплывает, бросается в голову и заливает, смывает все думки угарная, мутная волна. И… «А, чего там, говорила-балакала!.. До чего ж масло это треклятое пахнет! Да и потом — должен же человек поесть хоть когда-нибудь!..»

Однако когда еще там закуска будет, а закоченевшая от холода Савкина рука уже стиснула зеленый стакан.

— Ну, как говорят, говорила-балакала… За твое, Варька, за твое, Дементий!

— Варрька! — настораживается осоловевший Дементий. — Уб-бью!

Варька хихикает и стреляет глазами в Ничипора.

— Будем! Да здравствует немецкая красная армия! — кричит Полторак.

С бульканьем, с присвистом храпит, захлебывается Гуго Хампель.

Раздув щеки, с пьяным старанием, никого и ничего не замечая вокруг себя, выдувает Вилли Шнапс тоскливую песенку «Лили Марлен».

Вонючая «марганцовка» обжигает огнем даже закаленные Савкины внутренности, свисает капельками с мокрых усов, стекает по бороде на грудь.

Страх куда-то пропадает, смывается новой мутной волной, и опять Савке море по колено. Опять его куда-то тянет, подмывает на что-то, распирает грудь. И несет, мчит, как в паводок на быстрине. Не остановишься, хоть бы и хотел. Накатит — и отхлынет, и на какое-то время Савка забывает, где он и что с ним. Однако то, главное, стоит нерушимо, не исчезает и не забывается.

Наконец Полтораку надоело изливать свое восхищение гитлеровцами одному только Вилли. Он жаждет более широкой аудитории. Небрежно, как от надоедливой мухи, отмахивается он от Варьки и рывком становится на ноги.

— Тихо! Эй, вы, все там! Заткнуть глотки! — легко, не напрягаясь, перекрывает он общий гам густым и почти трезвым баском. — Дементий, Оверко и ты, Дуська, — кивает он белобрысому молоденькому полицаю, — приказываю сейчас же налить всем, всем поголовно, по полной… Слышь ты, Дуська! Эй, Савка, оглох! Всем по полной, и выпить до дна за нашего освободителя, за Гитлера! Правильно я говорю, пане Шнапс? Да здравствует немецкая…

Но закончить ему так и не удалось.

Поднятый какой-то горячей волной, высокой, такой высокой, что с ее высоты Полторак виделся ему где-то внизу и совсем-совсем маленьким, Савка вскочил и отчаянно, напропалую, грохнул кулаком об стол:

— Стой, говорила-балакала! Теперь я скажу…

И сразу все стихло. Только храп жандарма и жалобные всхлипы равнодушной ко всему гармошки нарушали настороженную тишину.

Савку совсем понесло. Сразу почувствовав себя смелым, здоровым, молодым и всесильным, — да-да, всесильным, неуязвимым, непобедимым! — еще раз грохает он кулаком об стол и высоко поднимает стакан, до краев наполненный искрящейся фиолетовой влагой.

— Всем налить по полной! — властно командует он. — Предлагаю выпить до дна за здоровье… товарища Сталина! А ну! Пусть только кто попробует не выпить!

Теперь уже и жандармского храпа не слышно (повернулся на бок, устроился поудобнее, а может, проснулся?). Но все, кто есть в хате, будто и вправду подчиняясь Савкиному приказу, молча подымаются со своих мест. Старики, кто с чаркой, а кто руки по швам, опускают глаза к полу, пряча блеснувшие страхом и любопытством взгляды. Опасливо перебегают от человека к человеку глаза женщин.

Варька глуповато озирается вокруг и никак не может понять, что это вдруг случилось в хате. Даже Дементий вроде протрезвел маленько и, словно проснувшись, вытаращил недоумевающие глаза. Полторак, захлебываясь, втягивает в себя воздух, а его правая рука медленно, непослушно, словно парализованная, жмет, комкает краешек жесткой домотканой скатерти. И одна только «Лили Марлен» так ничего и не замечает (Вилли не понимает украинской речи) и все всхлипывает да всхлипывает меланхолично и сосредоточенно.

По тому, как задыхался и судорожно терзал скатерть Полторак, как вытягивались и каменели лица полицаев, как вдруг хищно сузились и заблестели холодные глаза молоденького Дуськи, видно было — сейчас, в одно какое-то мгновение, эта гнетущая тишина лопнет, взорвется.

Но она не взорвалась. Белобрысый Дуська взглянул прищуренным глазом на коренастого, в свитере, с белой повязкой на рукаве полицая и многозначительно повел бровью. Коренастый понял его. Не поворачиваясь, положил свою квадратную, с толстыми пальцами ладонь на руку Полторака. И эта рука перестала мять скатерть, успокоилась. Полторак наконец перевел дух и сразу как-то осунулся, завял.

Держа в руке стакан с желтой самогонкой, Дуська перешагнул через лавку, за спинами людей подобрался к Савке.

Протягивая правой рукой свой желтый стакан к синему Савкиному, левую руку положил ему на плечо и, всверливаясь суженными зрачками прямо в Савкины остекленевшие, навыкате глаза, спросил:

— Что, думаешь, испугаюсь? Всем пить! — приказал он, оглянувшись. И снова повернулся к Савке: — Только до дна! До последней капельки, слышишь, Савка?

А на Савку снова накатило. Он едва уже понимал, что говорит ему Дуська. Но чувство приподнятости, отчаянной смелости не покидало его, и он решил, что и вправду надо показать им, этим… Надо пить!

Задрав острый подбородок, Савка пил — очень медленно, короткими глотками, порою останавливаясь, чтоб передохнуть, но не отрывая стакана от губ.

В горле у Савки размеренно и методично булькало. Так же размеренно, словно в такт этому бульканью, всхлипывала «Лили Марлен». А все, кто был в хате, молча стояли у стола и испуганно, не моргая, глядели, как быстро, вверх и вниз, точно шатун в машине, бегал вдоль тощей, жилистой Савкиной шеи большой, острый кадык…

Когда Савка наконец допил и непонятно зачем, будто соображая, что с ним дальше делать, поднес стакан к глазам, все почему-то подумали, что самый острый, самый страшный момент уже миновал, и, переступив с ноги на ногу, разом, как по команде, тяжело перевели дух и молча, но дружно выпили.

— Ну вот, — криво усмехнулся Дуська, стискивая костлявое Савкино плечо, — я так и знал, что ты, Савка, из этих самых… Молодец, одно слово — герой! Я ведь давно хотел просить, чтобы ты меня свел с вашими хлопцами с железной дороги или с сахарного завода.

Какое-то мгновение затуманенными глазами, словно узнавая, вглядывался Савка в Дуську. Не узнал, тряхнул головой:

— С сса-ххарного заводу! Вот, говорила-балакала!

И вдруг энергично, рывком стряхнул с плеча Дуськину руку. Слегка оттолкнув Дуську ладонью, скользнул рукой за пазуху и сразу же взвил ее над головой со сжатым в пальцах белым бумажным лоскутом.

— Вот! Глядите! Капут!.. Чтоб все знали!.. — Савка негромко и хрипло победно рассмеялся.

От молниеносного Савкиного жеста да еще после отчаянно смелого тоста полицаи испуганно шарахнулись в сторону и на какую-то секунду оторопели. Кто знает, что у него там могло быть, за пазухой! Да и глубокая ночь на дворе. А он у самых дверей и, может, только прикидывается пьяным. А они все и на самом деле пьяные, безоружные… Все оружие там, среди ухватов, брошено.

Качнувшись от толчка, Дуська сразу выпрямился и, не подавая виду, что испугался, ловко перехватил Савкину руку, крепко стиснул запястье.

Все еще смеясь, Савка выпустил из руки бумажку и медленно, будто утомленный тяжкой работой, опустился на лавку.

Дуська подобрал вчетверо сложенный листок, поднес его к лампе и осторожно развернул.

А Варька, решив, наверно, спьяна, что Савка с Дуськой борются в шутку, подтолкнула Дементия пленом, игриво ткнула кулаком Полторака под бок и визгливо расхохоталась.

— Ого! — впившись прищуренными глазами в листок, выдохнул Дуська.

И если бы не глубокое, граничащее с растерянностью и даже страхом удивление, можно было бы подумать, что это «ого» относится к Варькиному хохоту.

Но, видно, Дуське сейчас было не до смеха и не до Варьки. Он скользнул откровенно испуганным взглядом по окнам и даже заметно побледнел.

— Ого! — повторил он тише.

— А что там? Покажи! — только теперь встревожился Полторак.

Но Дуська, сдерживая волнение, снова сложил бумажку вчетверо и спрятал в нагрудный карман.

— Ничего… Тебе нельзя! — ответил он Полтораку с напускным равнодушием. Потом приказал коренастому, с белой повязкой: — Слышь, Оверко, ты бы сел там, поближе к оружию, а то разгулялись все, как на свадьбе. Точно вам и войны нет… А вы, — попробовал он успокоить совсем уже перепуганных баб, — вы себе не обращайте внимания. Гуляйте. Тут, видите, дело служебное…

Эти слова никого не успокоили, только еще больше напугали женщин.

Один только Савка снова нырнул в мутные волны. Уже совсем забыв, что натворил, он с блаженным видом набивал себе рот, прямо пятерней хватая из миски щедро политую подсолнечным маслом капусту.

Дуська подошел к нарам и что есть силы затормошил спящего жандарма. Толкал его под бока, тряс за плечи и за грудки.

— Слышь, Гуго, вставай! Слышь… Ну, шнеллер, доннерветтер, вставай, говорю!

Но Гуго даже ухом не повел. Лишь минут через пять, когда в его затуманенное самогонным угаром сознание пробилось-таки, что ему мешают спать, жандарм перестал храпеть и, буркнув что-то, повернулся на бок, лицом к стенке.

— Гуго, доннерветтер, проснись, слышишь! — еще сильней затормошил его Дуська.

— М-м-м! — замычал Гуго и, подогнув левую ногу, так энергично двинул кованым сапогом назад, что если бы попал Дуське в живот, кататься бы тому по полу и визжать недорезанным поросенком.

Но Дуська вовремя и ловко увернулся.

— Сволота, ферфлюхте швайн!

Плюнув с досады, он злобно выругался и подошел к Оверку, который с автоматом в руках примостился на стуле у самого порога, подальше от людей.

— Слышь, Оверко, — прошептал ему Дуська на ухо, — давай советоваться… На, прочитай. Только про себя. — И он достал из кармана Савкину листовку.

Оверку достаточно было только взглянуть на эту бумагу, как глаза у него полезли на лоб, а толстые коротенькие пальцы задрожали. Это была типографским способом отпечатанная советская листовка, и начиналась она хорошо известными словами: «Смерть немецким оккупантам!»

Первая для полицая Оверко за четыре месяца оккупации советская листовка. И не просто заброшенная или занесенная откуда-то из-за фронта, нет! Листовка была здешняя. Может, даже где-то в районе напечатали. Говорилось в ней про дела и про жизнь Скальновского района.

«Товарищи! Не верьте лживой немецкой пропаганде. Все, что говорят вам гитлеровские холуи, — будто Красная Армия разбита и уже не существует, будто гитлеровцы взяли Москву, — все это наглая и бесстыдная ложь! А ложью, как известно, занимаются не от хорошей жизни!»

Дальше в листовке коротко сообщалось о ходе боев на фронтах за последний месяц, об Октябрьском параде на Красной площади, о том, что немцы под Москвой остановлены, а наши перешли в наступление, а под конец листовка обращалась непосредственно к населению района и призывала саботировать все приказы и распоряжения немецких властей:

«Не давайте гитлеровцам хлеба, скота, фуража. Уничтожайте склады, немецкие средства связи. Не давайте восстанавливать взорванный сахарный завод в райцентре. Уничтожайте оккупантов и продажных полицаев! Вместо хлеба, скота, сахара — пулю фашистским головорезам!»

Подпись под листовкой была короткая, загадочная: «Молния».

Холодно, неприветно стало у полицая на сердце. И страшно… Словно протянулась из ночного мрака чья-то невидимая железная рука и, медленно, но неудержимо сжимаясь, сомкнулась ледяными клещами на Оверковом горле.

— Где он, гад, ее взял?! — прохрипел Оверко, осторожно, с опаской, будто взрывчатку, возвращая Дуське листовку.

— Ш-ш-ша… выпытать надо, пока пьяный. Напоить до смерти… Давай сядем к столу…

Но добиться от Савки ничего больше не удалось, как ни старался, как ни улещивал его Дуська.

Все, что только мог, Савка уже «выдал». А теперь сидел вялый, размякший, разморенный домашним теплом, осоловевший от еды и самогона. Казалось, ничего не понимал и не слышал.

— Что уж там ему подливать! — осмелев, вздохнула беззубая бабка, покачав головой на полицаеву настойчивость. — Душа меру знает… Взяла свое, а больше и не примет, хоть ты ей что…

— Эге! — подхватил Онисим Калита, совсем уже пьяный. — Черево не дерево, а рубаха меру знает…

Хихикнула Варька.

Савка, как себя ни пересиливал, уже в самом деле ничего не мог. На какую-то секунду в нем еще раз что-то вспыхнуло, он даже вскочил на одеревеневшие свои ноги, шагнул к дверям, чтобы идти куда-то. Но Дуська толкнул его, не рассчитав силы, Савка пошатнулся и уже не попал на лавку, а свалился, как подкошенный, под припечек, на солому. Еще раз дернулся, почмокал губами и, свернувшись клубочком, сразу же тихонько засвистел носом.

В угарной от дыма и самогонного смрада хате залегла гнетущая, настороженная тишина. Не слышно было громового храпа Гуго Хампеля. Перестала хихикать Варька, почуяв что-то неладное, замолк и Ничипор Полторак.

Только Вилли Шнапс тянул да тянул из гармоники нескладный, тонюсенький, как ниточка, мотивчик навязчивой солдатской песенки…

4

Что случилось, никто в хате, кроме Дуськи да Оверка, толком так и не разобрал. Листовку Дуська никому больше не показал, и присутствующие могли лишь догадываться, что стряслось что-то гораздо более важное и страшное, чем Савкин тост. Но что? Пришибленные решительным и властным Дуськиным «нельзя», Дементьевы гости расспрашивать про это не решились.

Однако те, кто еще способен был хоть что-нибудь соображать, понимали: добром для Савки все это не кончится. И как бы там Дуська к нему ни поддабривался да ни подмазывался, можно было сказать про Савку — «пиши капут».

Поняв, что из Савки ничего не вытянешь, Дуська отпустил наконец очень довольных этим соседей и приказал полицаям стеречь Савку по очереди, предупредив, что отвечать будут за него головой.

«Молодой» Дементий Кваша где сидел, там и заснул, уронив голову в миску с недоеденной капустой. Онисим Калита, споткнувшись о Савку, упал на солому и тоже сразу захрапел.

Нацедив из кувшина кружку рассолу, Дуська выпил его единым духом, достал из кармана колоду засаленных карт и уселся с Оверком играть в «двадцать одно». «В банк» он выложил «реквизированные» где-то часы с разбитым стеклом. Когда полицаи втянулись в игру и умолк, задремав, даже Вилли Шнапс, Варька сняла с колена Дементьеву руку, перескочила через лавку и шмыгнула за печь, в темную кухоньку с узеньким, завешенным пологом входом. А через несколько минут, покосившись на Дементия и потянувшись до хруста в плечах, не спеша прошел следом за Варькой и Ничипор Полторак.

На рассвете, когда от мощного храпа в окнах дребезжали стекла, всех поднял пронзительный, истошный визг. Всех, кроме Савки, который спал так крепко и сладко, что его не разбудил бы, кажется, и пушечный выстрел.

Высунув из-за печки взлохмаченную голову, вопила Варька. А посреди хаты, сорвав с прохода занавеску, перевернув столик с немытой посудой и топчась на битых черепках, молча боролись Дементий с Полтораком. Полторак обхватил одной рукой Дементия за поясницу, а другой старался перехватить его руку со сжатым в ней кривым, сделанным из старой косы, кухонным ножом. Дементий вывертывался, левой рукой упираясь Полтораку в лицо, пытаясь освободить для удара правую — с ножом. У Полторака из носу стекала на подбородок красная змейка. Оба топтались молча, не проронив ни слова. Только сопели — тяжело, с присвистом, как кузнечные мехи.

Спокойно, с брезгливой невозмутимостью наблюдал эту сцену Вилли Шульц. Наблюдал, по-видимому, уже давно, потому что глаза у него были не заспанные, а китель застегнут на все пуговицы. Истошный Варькин визг вывел наконец Шульца из равновесия. Он вскочил на ноги и, криво усмехаясь, кинул: «Поединок рыцарей на шпагах! Цвет петриковского рыцарства развлекается!» — и с омерзением плюнул.

Зато Гуго Хампель был от этой сцены в полном восторге. Насладившись поединком и вдоволь нагоготавшись, он приказал полицаям разнять драчливых соперников.

Наскоро опохмелившись, полицаи вынесли из хаты обмякшего Савку и, так и не разбудив, кинули на дно разбитого кузова старенькой эмтээсовской полуторки. Дементий выходил из хаты последним и уже на ходу «попрощался» с молодой женой.

Проходя мимо стоявшей у печи Варьки, он неожиданно что было силы ткнул ее кулаком в переносье и, когда она откинулась назад, ударил раз-другой сапогом в живот. Заслонив лицо руками, Варька присела от нестерпимой боли и какую-то минуту так и сидела, не в состоянии перевести дух, хватая воздух как рыба на суше. Наконец отошла, поднялась на ноги и, не затворив за собой дверь, как была, босая, в юбке и разодранной на груди сорочке, выбежала за порог.

Сухие глаза ее горели черным, диким огнем, голова была растрепана, на лице кровь. Подняв над головой стиснутые кулаки, она яростно погрозила вслед Дементию, который уже стоял в машине:

— Ну, запомнишь ты меня, вшивая собака! Ты у меня еще поплачешь, кровавыми слезами умоешься.

Но в эту минуту зафыркал мотор, и никто, наверное, ее слов не услышал.

Машина выкатилась на площадь и помчалась через плотину вверх по дороге, к райцентру. Через полчаса она пересекла на переезде железнодорожную колею и, сделав крутой поворот, покатила вниз, к видневшейся в лощине неширокой речке.

Там, внизу, по спаленному не так давно и снова наспех настеленному деревянному мостику, дорога перебиралась через реку и по крутому склону карабкалась в гору между белыми, крытыми жестью и гонтом хатами.

Вел машину Вилли Шульц. Вид у него был какой-то опечаленный: глаза грустные, лицо посерело, щеки впали. Из нагрудного кармана кителя поблескивал краешек губной гармоники.

А внизу, под гармоникой, сложенная ввосьмеро, притаилась точно такая же, как та, что вчера отобрали у Савки, с подписью «Молния», листовка.

Даже и не догадываясь об этой листовке, рядом с Вилли в кабине сидел, сжимая между коленями автомат, Гуго Хампель, Веселый Гуго, — невысокий, широкоплечий детина с кривыми, «кавалерийскими» ногами и неестественно длинными, сильными руками, с тяжелым, выпяченным вперед подбородком и темными, пронзительно острыми глазами. От левого угла губ чуть не через всю щеку Хампеля тянулся вверх, к уху, глубокий синий шрам, он словно продолжал линию рта, и казалось — с лица Гуго никогда не сходит кривая, жутковатая усмешка. Выспавшийся, как всегда выбритый, подтянутый, Гуго выглядел так браво, что никто, глядя со стороны, и не поверил бы, что он перед тем сутки напролет глушил стаканами спирт вперемежку с самогоном.

В кузове машины, держась руками за расшатанные борта, стояли вооруженные полицаи. Впереди упирался ладонями в верх кабины стройный, по-мальчишески тонкий Дуська Фойгель. Болезненный, желтоватый оттенок лежал на его сухом, будто окаменевшем, лице. Синие холодные глаза презрительно щурились. Тонкие, красиво очерченные, бледные губы плотно сжаты.

Большое районное местечко Скальное, или, скорее, небольшой городок — с железнодорожной станцией, сахарным заводом, несколькими мельницами и элеватором, — медленно пробуждалось после долгой осенней ночи. По улицам навстречу жандармской машине изредка попадались люди. Они неторопливо брели по обеим сторонам мостовой — кто за водой к речке, кто на станцию, а кто и на мост, к центру местечка. И никто из этих людей, уступающих машине дорогу, наверно, и подумать не мог, что на дне кузова, на охапке перетертой соломы, трясется, в пьяном сне стукаясь на ухабах головой о доски, петриковский бобыль Савка Горобец.

5

Проснулся Савка от холода. Еще не продрав глаз, потянулся и почувствовал во всем теле тупую, ноющую боль. Лежал он на чем-то нестерпимо холодном и твердом. Казалось, что левый бок и плечо примерзли к льдине.

«Где ж это я?» — подумал он почти бессознательно и открыл глаза.

Открыл и ничего не увидел, потому что кругом было темно. Только сверху откуда-то пробивался бледный тусклый свет.

Во рту у Савки совсем пересохло, в груди жгло, голова кружилась.

«Где ж это я?» — еще раз подумал он и попробовал сесть. Но сразу, чуть только шевельнулся, такой острой болью ударило в голову, словно она раскололась пополам. Какую-то минуту надо было полежать, чтобы немного стерпеться с болью. Боль не удивила и не встревожила Савку. Такое случалось с ним не раз, было знакомым и привычным. «Перепил», — мелькнула в голове бледная тень мысли и сразу провалилась куда-то. На ее место явилась другая, отчетливая, ясная: «Пить!»

Эта мысль уже возникла в конкретно-осязаемом образе — большая, позеленевшая, сделанная из снарядной гильзы медная кружка, доверху наполненная холодным рассолом.

Он тяжело поднялся на ноги. Выставив впереди себя руки, двинулся в ту сторону, откуда пробивался неясный свет. Ступил несколько шагов и уперся в голую, холодную стену. Не задумываясь, еще полусонный, пошел вдоль стены, постепенно приходя в себя и все яснее убеждаясь, что попал в незнакомое место, в какую-то совсем пустую, промозглую комнату с цементным полом. Вот под рукой оказалось что-то холодное, гладкое — вроде обитая железом дверь.

«Где это я? Когда и как сюда попал?» — подумал Савка и задрал голову кверху.

Вверху, так высоко, что и рукой не дотянуться, серело неясным, уже, наверно, дневным светом маленькое, переплетенное решеткой продолговатое окошко.

«Скажи ты, говорила-балакала… Тюрьма! Да неужто вправду? Когда? Где? За что? А может, мне все это только снится? Проклятая голова! Гудит, как порожняя бочка. Вот-вот расколется!..»

Все ускоряя и ускоряя шаг, Савка забегал вокруг, старательно и нетерпеливо ощупывая холодные, гладкие стены. И с каждым шагом все глубже и глубже проникал в него панический страх. Где он? Как сюда попал? Где был, с кем и что до этого делал?

Как ни напрягался Савка, вспомнить ничего, ну решительно ничего не мог. Словно не было позади никакой жизни, ничего… кроме этих холодных стен.

А недоброе, страшное предчувствие все росло и росло, наполняя Савкино существо чем-то загадочно жутким. И самочувствие у него было как раз по настроению — паскудное, гадкое, как, впрочем, и всегда с похмелья, после большой пьянки. Точно вываляли его в вонючей грязи. И слабость, и тело все какое-то липкое, противное, и руки дрожат, и голова так трещит и гудит, что прямо жить неохота. И страх. Отвратительный и безудержный… И это бессилие — во всем теле, в голове, бессилие собственной памяти, которая не в состоянии вырвать из темноты забвения хоть что-нибудь, хоть какую-нибудь мелочь…

Долго, сам не зная, как долго, кружился Савка во мраке, тычась слепым котенком в темные стены, боясь остановиться и передохнуть. И только вконец измучившись, разогревшись так, что даже лоб стал влажным, Савка, совсем уже не держась на ногах, опустился на пол. В распаленном мозгу что-то кружилось, мерцало, гудело и ныло.

Когда холод стал донимать сильнее, Савка опять затоптался и забегал вдоль стен. Потом снова лихорадочный полусон-полузабытье… И так много раз.

Ему казалось, что это тянется уже давно, что прошли дни, недели… Наконец где-то близко по-настоящему загудело, оглушительно загрохотало, широко открылся прямоугольник двери. Открылся в бесконечную темную пустоту, в глубине которой далеко-далеко мигал слабый желтоватый огонек.

Кто-то, кажется, даже не один, зашел, бухая сапогами по цементному полу. Чья-то железная рука нашарила Савкину грудь, скрутила ватник, раз-другой ударила Савку об стену. Потом рука скользнула по груди вниз, и ослепительная, как огненная вспышка, нестерпимо острая боль вдруг пронзила все тело, на какой-то миг совсем погасив сознание. Держа за грудки, его снова несколько раз больно ударили по лицу и, отпустив наконец, швырнули к стене. Савка упал навзничь.

Прямо в глаза ударил резкий, яркий свет, — верно, от электрического фонарика. Потом погас… Пинок сапогом в бок, стук кованых каблуков по цементу. Грохнула дверь, и Савка опять остался один.

Все это произошло в какой-то страшной тишине. За все время те, что приходили, ни словом не обмолвились и ни одного звука не проронили.

Он лежал, растянувшись на полу, прислушиваясь, как постепенно стихает острая боль в теле, и… отчетливо вспомнил листовку, найденную в кармане, выщербленный граненый стакан, из которого пил самогон у Насти, скованное морозом ночное поле, лампу с треснувшим, заклеенным бумажкой стеклом, сухое, настороженное, злое лицо Дуськи, его колючие, суженные — совсем близко от Савкиных глаз — зрачки… Больше Савка уже ничего, совсем ничего не мог припомнить.

Но довольно было и этого. Холодный, тяжелый страх камнем навалился на Савку, придавил его, слабого, беззащитного, к земле. И Савка заплакал. Заплакал по-детски горько, беззвучно, всем существом, каждой клеточкой своего жалкого, хилого тела.

6

Ганс Шропп попал в действующую армию не совсем по своей воле и не совсем по мобилизации.

Шроппу было сорок пять лет. Высокого роста, уже располневший, с гладким, холеным лицом и темно-рыжими «фюрерскими» усиками под мясистым носом, он выглядел значительно старше своих лет. Отец большой, но не совсем удачной — четыре дочери! — семьи, Шропп уже лет десять служил комендантом маленькой тюрьмы в небольшом городе на западе Германии. Служил бы, наверное, и до сего времени, принимая во внимание возраст и то обстоятельство, что с началом мировой войны тюрьма в родном городе начала расширяться и вообще становилась довольно-таки перспективным учреждением. К несчастью, несколько лет назад Шропп имел неосторожность продать за очень большую сумму одному богатому человеку еврейского происхождения документы другого человека, арийского происхождения. Еврей успел удрать в Швейцарию, но все это каким-то образом открылось.

Шроппа отдали под суд, обвинили в измене нации и ограблении рейха. Решили было закатать в концлагерь, но потом смилостивились (как раз началась война с Советским Союзом) и отправили в действующую армию.

В армии Шропп попал в корпус полевой жандармерии. А уже оттуда, когда служба в «победоносных войсках рейха» принесла полную реабилитацию, Шроппа откомандировали начальником жандармского поста оккупированного Скальновского района.

Штат его состоял из двух жандармов — рядового Фрица Бобермана и унтера Гуго Хампеля — и отряда вспомогательной полиции во главе со старым, еще царских времен, стражником Софроном Тузом. Кроме того, Шропп имел право в определенных случаях призвать под свое командование охрану концлагеря для советских военнопленных, расположенного в местечке, и солдат дорожно-строительного подразделения службы «Тодт», которые занимались восстановлением разрушенной узкоколейки. Мог Шропп мобилизовать и обслуживающий персонал железнодорожной станции, да и вообще каждого военного или штатского немца, если того потребуют фюрер и интересы оккупационного режима.

Жизнь Шроппа вошла в желанную и привычную колею. Беспокоило и внушало некоторые опасения (как свидетельство неполного доверия) лишь то обстоятельство, что он до сих пор не был представлен к очередному званию обер-фельдфебеля, а так и остался в довоенном — фельдфебелем. Кроме того, самолюбивому Шроппу было досадно, что его подчиненный Гуго Хампель имеет хотя и незначительное, а все же эсэсовское звание — унтершарфюрера.

Теперь, после неприятной истории с документами, да еще на пятом десятке, да еще с четырьмя дочками, две из которых уже невесты, Шропп особенно радел о своей службе и о своей карьере.

А тут — на тебе! Во вверенном ему районе, за который он головой отвечает, — большевистская листовка! И не сброшенная с самолета, не откуда-нибудь принесенная, а, как не без основания твердят его подчиненные, отпечатанная здесь, может быть, даже где-то рядом с помещением жандармского поста. «Этого мне только недоставало! «Смерть немецким оккупантам!..» В моем районе… «Разрушайте… не давайте! Препятствуйте восстановлению сахарного завода, моста и железной дороги!..»

Шропп испугался и… растерялся. Растерялся потому, что в своей достаточно долгой тюремно-полицейской практике никогда еще не сталкивался близко с таким оружием, как вражеская листовка, хотя, разумеется, Шропп знал про существование такого оружия, слышал про него и даже мысленно представлял его себе как что-то крайне неприятное и особенно грозное. Гораздо более грозное, чем огнестрельное оружие.

Пока что появилась одна-единственная листовка, но Шропп почувствовал себя в положении человека, попавшего на минное поле: он знает, что вокруг все заминировано, но не видит ни одной мины и потому боится сделать шаг, боится шевельнуться.

Шропп вообще не слишком часто сталкивался с печатным словом, и задумываться над тем, кто именно в таком вот Скальном может печатать листовки и вообще как эти листовки печатаются, ему никогда не приходилось. Он совсем упустил из виду, что тут, в Скальном, существует случайно уцелевшая маленькая типография, за которую он, Шропп, отвечает и куда ни разу собственной персоной не заглянул, поручив это крайсландвирту Шолтену и Фрицу Боберману. Они поместили эту типографию в надежном месте, в помещении комендатуры и районной управы, в комнате, расположенной между кабинетом начальника района и кабинетом заместителя крайсландвирта. Окна этой комнаты смотрели прямо на полицейский участок. Печатали в типографии какие-то финансовые, бухгалтерские бланки, которые совсем его не интересовали. Но чтобы листовки?!

Шропп потерял голову. Он просто не представлял, что нужно сейчас делать, с чего начинать.

В общих чертах оно, конечно, понятно: поймать, раскрыть, уничтожить. Но… где? Кого? Как? Допросить задержанного? А что, если это только навредит? Тут, можно сказать, его карьера и все будущее Гретхен, Лорхен, Лизхен, Берти на волоске висит. Нет! Тут осторожность требуется, сугубая осторожность… А все-таки, пока там дойдет до высокого начальства, с чего-то надо самому начинать, доннерветтер! Но как? С чего? Ведь если не все, так очень многое зависит от первого шага…

Может, сначала посоветоваться с крайсландвиртом Шолтеном? Но… слишком он еще молод, много чести! И вообще отношения у них прохладные… С Гуго? Но кто же и когда обнаруживает свою растерянность перед подчиненными?

Нет, побольше таинственности и побольше туману! Надо дать им понять, что он просто не считает нужным заблаговременно разглашать свои намерения. Не следует суетиться. Лучше всего ничего не предпринимать, а первым делом позвонить в гебитскомиссариат. Всего только доложить, констатировать факт, довести до сведения. А уж потом из разговора, замечаний, даже прямого приказания сделать выводы и действовать уже наверняка в желательном для начальства направлении, темпе и с соответствующим размахом.

А тем временем, чтобы поскорее спровадить подчиненных, особенно этого пройдоху Гуго Хампеля, и в уединении связаться с гебитом, Шропп для отвода глаз и во избежание возможных упреков в бездействии решил все-таки отдать кое-какие приказы и распоряжения. Приказы эти гласили: гарнизону усилить бдительность, выявлять, конфисковать и немедля доставлять в жандармерию каждую листовку, а также людей, если такая листовка будет обнаружена у кого-нибудь еще, объявить комендантский час и запретить кому бы то ни было появляться на улицах городка с шести часов вечера до семи утра, а кроме того, проверить все, какие есть в райцентре, пишущие машинки и представить ему, Шроппу, образцы печатной продукции этих машинок. Последнее, правда, свидетельствовало о полной неосведомленности шефа жандармов в типографской технике, но, к счастью, и подчиненные не слишком глубоко разбирались в таких тонкостях.

На звонок Шроппа в гебите отозвался знакомый оберштурмфюрер службы СД Пауль Йозеф Форст.

Голос у Форста был вкрадчивый, бархатистого тембра. Разговаривал обер-лейтенант, как всегда, приветливо, как будто не было для него большего удовольствия, чем поболтать со Шроппом. Впрочем, сколько помнит Шропп, Форст всегда был в хорошем настроении и веселом расположении духа.

И на этот раз тоже (если так можно сказать о телефонном разговоре) Форст встретил Шроппа с распростертыми объятиями.

Но вместе с тем от старого волка не укрылось, что история с листовкой не на шутку заинтересовала и, больше того, встревожила оберштурмфюрера. Шропп мысленно похвалил себя: «Правильно я понял, что это дело не шуточное! Да еще когда под Москвой такое завязывается… Теперь держи нос по ветру…»

А Форст внимательно, со всеми подробностями, расспросил фельдфебеля обо всем, что относилось к листовке и человеку, у которого ее отобрали, искусно маскируя все это потоком ласковых и учтивых слов, сказал наконец:

— Слушайте, дорогой мой, что я вам посоветую. Нет, собственно, не посоветую, попрошу, христом богом молить буду: что хотите, только без истерики, без шума… Не вспугните мне пташек. Никто до времени, решительно никто, кого это не касается, понимаете, герр Шропп, не должен знать, что эта листовка уже у нас. Никто не должен знать, что вы арестовали этого… как его… Кулика. Ну-ну, Горобца… Никто не должен знать, что вы его арестовали в связи с какой-то листовкой. До нашего распоряжения по своей инициативе ничего не предпринимайте. Полицию к следствию и близко не подпускать! Ну, и того… Так, слегка, профилактически, чтоб этот человек понял, в чьи руки он попал, и готовился к худшему. Но только для страха, потому что эта… ну, как его там… эта птица сейчас на вес золота. Ниточка! Ну что ж, следите за всем и ждите нас в гости, батенька Шропп!

7

На следующее утро оберштурмфюрер Пауль Йозеф Форст собственной персоной прибыл в Скальное на немецкой фронтовой машине, на которой обычно перевозят мотопехоту. Брезент, натянутый на железные дуги, напоминал цыганский шатер. В кузове на деревянных лавках разместился целый взвод солдат.

В местечко машина въехала очень рано, когда еще не закончился введенный Шроппом комендантский час.

Машина остановилась во дворе райпотребсоюза, где теперь находилась дорожная войсковая часть «Тодт». Солдат разместили в казарме охраны концлагеря — переоборудованном помещении районной библиотеки. Они сразу разбрелись по местечку. Одни толкались на железной дороге среди пленных и людей, выгнанных на строительство колеи, другие шатались по базарной площади, скупая за бесценок, а то и просто отбирая все, что попадалось на глаза из съестного. Все они были в обычной солдатской форме. Да и вообще — кто там разберется, где солдаты, а где СД. К тому же никто про это СД еще и не слыхивал.

Пауль Йозеф Форст также приехал в обычной, без знаков различия, солдатской форме. Хотя каждому, кто захотел бы приглядеться к нему повнимательнее, не могло не броситься в глаза, что вид у этого «рядового» слишком уж выхоленный.

Форсту было около тридцати лет. Довольно полное, в меру румяное, с правильными чертами лицо, большие серые глаза. Белокурые, чуть рыжеватые волосы коротко острижены и старательно приглажены. На темени виднелась небольшая продолговатая лысинка. И хотя толстяком его не назовешь, но весь он какой-то сдобный. Всегда веселый, говорливый, приветливый. На пальцах выхоленных рук несколько перстней.

Сразу же по приезде Форст зашел к фельдфебелю Шроппу.

— Здравствуйте, здравствуйте, дорогой! — еще с порога, весь сияя, проговорил он. — Очень, очень рад вас видеть! Прошу извинить за беспокойство. Я ненадолго. Всего на несколько минут. Прежде всего, если не трудно, покажите мне эту самую… ну… листовку, или, выражаясь по-здешнему, поэтичнее, мотылька.

«Мотылек», который, как драгоценное сокровище, хранился в сейфе за семью замками, он осмотрел внимательно, со всех сторон. Потом спросил:

— Больше вам таких не попадалось?

— Ни одной, никому и нигде! — ответил Шропп.

— Еще появятся. Наверное, в такие руки попали, которые кому не надо не показывают, прячут. Вот увидите, что я прав. — Он повертел в руках листовку, посмотрел на свет. — Кустарщина, конечно, но… сделано не так уж плохо. Рука опытная. Вы мне, дорогой мой, если, конечно, вам это будет не трудно, добудьте-ка продукцию вашей типографии — какие-нибудь там бланки или еще что… А всего лучше, если это возможно, найти бы их районную газету. Выходила тут такая, называлась «Колхозная правда». Ну вот, пока что все. Арестованного я сейчас смотреть не буду. И вам не советую утруждаться. Разве только… ну да, на ночь один-единственный разок проверить. С профилактической, конечно, целью. Знаете, когда человек крепенько уже заснет, приподнять и так слегка всыпать… Но чтоб свеженький мне был, как молодой огурчик. Да-да, здоровый и со здоровой памятью. Думаю, что лучше бы покуда ни Гуго, ни этого вашего Дуську к нему не подпускать. Пусть кто-нибудь другой, кто на руку полегче. Вы, конечно, его не допрашивали, как мы условились?.. Нет?.. Вот и спасибо, и чудесно. Ну, не буду вас больше задерживать. Спасибо. Адью, дорогой! Не волнуйтесь и принимайтесь за свои повседневные дела. На меня не обращайте внимания. Я тут у вас хочу немного отдохнуть, погулять, знаете, на свежем воздухе денек-другой.

Так обер-лейтенант СД Форст представился в Скальном рядовым — писарем какой-то тыловой части. Он довольно-таки неплохо говорил по-русски и по-украински, потому что среди его предков была, видите ли, какая-то не то русская, не то польская бабка. Потому-то он вступал в разговоры с каждым встречным и любил, даже настаивал, чтобы к нему в беседе обращались по-нашему — Павел Иванович (он выговаривал: «Павиль Ивановитш»), ему это очень нравилось.

В Скальном его сразу заприметили и даже передавали от соседа к соседу:

— Какой-то такой немчик тут приблудился, как оса настырный… А так ничего себе, приветливый, вежливый. Да такой говорливый, как тетка Химка! Вот уж, где ни посей, там уродится! И все ему интересно, и про все расспрашивает. Бывает, и купит что, коли выгодно, а так, чтобы самому взять, как другие, — не возьмет. Видно, и среди них иной раз попадаются с совестью…

День, когда приехал Форст, был как раз базарный. Не обнаруживая своих познаний в украинском языке, он часа два шатался среди людей, ко всему приценяясь, прислушиваясь к разговорам теток и дядек, которые, конечно, не боялись, что «немчура» может их понять. Много чего услышал Форст, но вот про листовки — ни слова…

Позднее его видели на заводе. Он бродил между искалеченных взрывом машин, познакомился с вновь назначенным директором, который вернулся в родные края из самой Саксонии и хорошо знал немецкий язык. «Павиль Ивановитш» заинтересовался заводом. Не доводилось еще как-то, говорил, на таких заводах бывать. Расспрашивал, сколько могло тут вырабатываться сахару, когда немецкие власти надеются закончить восстановление и выгодно ли ввозить сюда машины из Германии. Мимоходом заговаривал с людьми, которые лениво, не спеша ходили взад-вперед вдоль стен с выбитыми стеклами, разбирая завалы. И особенно дотошно выспрашивал, кто работает на заводе и есть ли тут люди с образованием, разбирающиеся в технике, — инженеры, мастера. И все ли местные, а может быть, есть и такие, которых пригнало сюда войной из других городов или еще откуда-нибудь…

Побродил «Павиль Ивановитш» и по железнодорожной ветке, ведущей от завода к станции, где немцы также пытались расчистить завалы, чтоб восстановить мост. Потолкался, поговорил с людьми и даже угостил кое-кого сигаретами.

Военнопленные, которых пригнали сюда выравнивать разбитую насыпь (они работали неподалеку от моста), дотошного «писаря» не заинтересовали.

Он пообедал в специальной столовой и довольно долго бродил в центре местечка. Зашел в аптеку, в которой не было никаких лекарств, заглянул в пустую школу.

В небольшой мастерской, которую хромой Максим Зализный оборудовал себе в одной из уцелевших комнат сожженного банка, «писарь» постоял несколько минут, поговорил с хозяином.

Невысокий, широкоплечий Максим сидел на низеньком стульчике, вытянув искалеченную, не сгибающуюся в колене ногу, и копался в каком-то старинном, большом и круглом, как арбуз, будильнике. «Писаря» он встретил молча, даже головы в его сторону не повернул. Дескать, если надо что, так и сам скажет, а мне баклуши бить некогда. Да и ходит тут этих разных — и рядовых и офицеров — ой-ой сколько!

Форст на такую встречу не обиделся. Постоял, закурил и предложил сигарету хозяину. Тот поднял от работы лохматую голову в черных до синевы кудрях, внимательно, будто стараясь не пропустить ни одной мелочи, оглядел гостя и небрежно мотнул головой: не курю, а может, и не хочу — думай, мол, как хочешь.

«Писарь» спросил, нельзя ли достать здесь хорошие дамские часы. Максим снова мотнул головой — не знаю. Тогда «писарь», осторожно оглянувшись на дверь, сообщил, что сам мог бы кое-что продать герру мастеру. Ну вот, например, он, как писарь, имеет дело с бумагой. Мог бы также достать сапоги, белье и, если потребуется, бельгийский, трофейный, ну совсем игрушечный, «как куколка», пистолет. Уж очень ему хочется приобрести золотые часики для невесты. А деньги солдатские известно какие. Максим еще раз исподлобья взглянул на немца и чуть-чуть усмехнулся уголками четко очерченных губ.

— Нет, нет, это все мне ни к чему. А вот сигарет я бы купил.

Но сигарет у пана «писаря» не было.

На следующий день, слоняясь по коридорам районной управы, любопытный ко всему «писарь» открыл дверь в комнату, где разместилась типография с ручной печатной машиной и несколькими кассами со шрифтом. Высокая, стройная девушка удивленно обернулась на скрип. А низенький толстяк в парусиновом фартуке поверх плисовых штанов поклонился и приветливо спросил, чем господин военный интересуется.

— О, прошу прощения! — извинился «писарь». — Мне нужно разменять деньги, и я решил, что здесь расчетная касса. Ошибся, выходит, дверью…

Но двери не закрыл, а зашел в комнату, вежливо расспрашивая, чем это они тут занимаются, и с неподдельным любопытством всем интересующегося человека заглядывая во все углы.

Забрел Форст и в комнату, в которой помещалась «биржа труда». Встретили его там очень учтиво и, удовлетворяя «писарскую» любознательность, показали даже списки населения района, которые он разглядывал, скорее изучал, довольно долго.

Шатаясь по местечку, он порой изъявлял желание купить у кого-нибудь из крестьян то курицу, то десяток яиц. Почему-то часто ошибался и вместо крестьянского двора заходил то к учительнице, то к старенькому агроному. А может, его, «писаря», человека как-никак интеллигентного, тянуло к людям образованным и интеллигентным?

Да и одного Скального, как видно, ему было недостаточно. Потому что «писаря» вдруг понесло в Петриковку. Поехал он туда на машине, побыл часа два, зашел в несколько хат, навестил кустового крайсландвирта Мутца и, говорят, в сельской управе довольно долго беседовал со старостой Ничипором Полтораком.

На третий день, когда оберштурмфюрер Пауль Йозеф Форст снова явился в кабинет Шроппа (перед этим у него был еще разговор с командой и некоторыми полицаями), он имел уже достаточно сведений о Скальном, его жителях, постоянных и пришлых, молодых и старых, почти обо всех, кого можно было считать интеллигенцией и заподозрить в способности заниматься такими делами, как антифашистские листовки. И конечно, многое знал и про Савку Горобца.

— Ну, герр Шропп, как вы себя чувствуете? А я, знаете ли, чудесно у вас тут погулял, отдохнул и узнал много интересного и поучительного, — весело сияя золотозубой улыбкой, приветствовал Форст фельдфебеля. — Так что, с вашего разрешения, я не прочь сегодня же вечером начать беседу с этим вашим Савкой Горобцом… Хотя, правду говоря, ничего особенного я от него не жду. Не та птица… Разве только какая-нибудь случайность… совпадение.

8

Никто в районе, за исключением нескольких полицаев, так и не заметил, что Савка Горобец куда-то пропал, а он сидел, никому на свете не нужный, до смерти перепуганный, в строго изолированной камере жандармского поста.

Больше всего Савку мучила, разъедала, как ржа, неизвестность. Никто с ним не говорил, никто ни о чем не допытывался, никто не отвечал ни слова на вопросы, где он и что сейчас на улице — ночь или день.

За время, что он тут сидел, ему только дважды дали какой-то баланды, потом поставили ковшик с водой, затянутой ледяной корочкой, и трижды больно и так же молча избили.

Бить приходили всегда в то время, когда, обессиленный страхом, он наконец забывался в кошмарном сне. Они появлялись из темноты, подымали сонного и, ослепляя электрическими фонариками, били ладонями по лицу и короткими резиновыми дубинками куда попало. Уже со второго раза Савка почувствовал в этих появлениях какую-то систему. И в мучительном страхе, сходя с ума от предчувствия того, что снова свалится ему на голову это «нечто» неожиданное и зловещее, он стал дожидаться их почти с нетерпением, стараясь не заснуть, чтоб его не застали врасплох.

Но сколько он ни ждал, они не приходили. Когда же Савка, не выдержав, все-таки засыпал, вваливались, ослепляли, молча били и исчезали.

Иногда Савке казалось, что он сошел с ума и все это только чудится ему и будет чудиться до самой смерти.

Где он? Зачем? Для чего? И докуда все это будет тянуться? Почему ему ничего не говорят? А он, хоть убей, так и не помнит, что с ним случилось, как и когда он сюда попал. Выщербленный стакан, листовка, жестокое Дуськино лицо… Нет, ничего больше он не сумел припомнить…

А может, вообще ничего не было? Может, этот бандит Дуська и эта листовка ему только приснились?!

Вот уже снова скрипнула дверь, грохают сапоги и мигают фонарики.

На этот раз они не дожидались, пока Савка уснет… Савка, Савка, разнесчастная, пропащая твоя головушка! Неужели же это конец, неужели тут тебе и капут? А ты ведь еще как будто и не жил и ничего хорошего в жизни не испытал. Все только собирался жить по-настоящему. Родился ты Савкою, и парнем был — Савкою звали, а теперь вот до сорока трех лет дожил, а так Савкой и остался.

Такое уж у Савки несчастье — все у него из рук валилось. Всегда ему было море по колено, и что бы с ним в жизни ни случилось, на все он, махнув рукою, отвечал: «А, говорила-балакала, как-нибудь да будет!» Слишком уж весело да легковесно смотрел он на жизнь. Так весело, что ни одна девка так и не захотела связать с ним свою долю. Смолоду Савка больше толкался подле комитета бедноты. Позднее крутился возле колхоза, высиживал на всех собраниях и даже на правлении, а вот за какой-нибудь колхозной работой никто Савку не видел. Чего-чего, а этого с ним не случалось. Не любил гнуть спину, и не только в колхозе. Уже давненько, когда Савке было лет двадцать или около того, выучился он неожиданно для всех (да, наверно, и для себя самого) на хорошего сапожника. Было даже такое время, когда первые на селе франты домогались, чтобы только он, Савка, сшил им сапоги на ранту и со скрипом.

Но эта слава держалась за ним недолго. Как только начал Савка самостоятельное житье, так сразу потянуло его к водке. Сначала пил в меру, только по случаю магарыча. Потом втянулся, и скоро на глазах у всего села стал Савка самым обыкновенным пьяницей. Всегда навеселе, с красными, как у кролика, глазами, всегда в грязи, а то и просто валялся где-нибудь под забором или в канаве.

Любил Савка повсюду вылезать вперед, всюду совать нос, всем интересоваться и по любому случаю давать советы. Особенно любил он пофорсить на разных собраниях. Собраний не пропускал. Сразу — еще никто и слова сказать не успел — кричал:

— Гальченко просим! Товарища Гальченко!

В президиум он всегда выдвигал самое высокое из всех присутствующих начальство, старался выкрикнуть кандидатуру первым. А потом сидел, сияя довольной улыбкой, вертя во все стороны головой и победно поглядывая на соседей, словно это он, Савка, товарища Гальченко и председателем райисполкома назначил и усадил в президиум.

У Савки была такая беспокойная натура, что спокойно и молча высидеть на собраниях он не мог ни минуты. Вертелся, громко хохотал, если кто из начальства выказывал хоть малейшую потугу на остроумие, а когда говорил свой брат сосед, презрительно посмеивался. Любил бросать реплики, и не как-нибудь, а к делу.

— Верно, правильно говорит товарищ Гальченко! Темный мы народ, факт!

И пренебрежительно, даже с жалостью обрывал какого-нибудь деревенского оратора:

— Эх ты, говорила-балакала! Что же ты мелешь, темный ты человек, если уж сам товарищ Гальченко…

Совсем недавно, уже при немцах, когда полицаи согнали к управе все село, чтобы напустить на людей страху за оставленные на поле бураки и растащенный по дворам колхозный подсолнух, Савка по старой привычке попытался было крикнуть:

— Просим товарища Полторака, прос… — но поперхнулся и смолк, испуганно втянув голову в плечи.

— Ищи себе товарищей на свиноферме! — прогудел бас Полторака.

Этот бас так перепугал Савку, что он долго еще не мог опомниться.

Ведь, кроме всего прочего, был Савка, как и полагается всякому «порядочному» пьянчужке, просто жалким трусом и тряпкою.

С месяц назад, когда немцы взялись восстанавливать дорогу к сахарному заводу, Савку вместе с другими пригнали в Скальное на работу. Здесь ему большей частью приходилось таскать шпалы и разбирать на станции железный лом. Иногда его посылали на завод или в местечко. А ночевал он то у знакомого деда-сапожника, то у самогонщицы Насти. В тот день, когда он обнаружил в своем кармане листовку и его неудержимо потянуло домой, в Петриковку, чтобы похвастаться перед знакомыми и первым оповестить о такой необычайной новости, Савка работал на путях возле станции.

Вот каким был Савка Горобец. И все это про него уже знал приезжий «писарь» Форст.

Когда Гуго и Дуська привели Савку к Форсту, в кабинете Шроппа было почти темно. На чистом столе тускло светила большая керосиновая лампа с привернутым фитилем и широким, сделанным из какой то темной, жесткой бумаги абажуром. Первое, что увидел Савка, был светлый, сияющий круг на черной поверхности стола и в нем мраморный пресс, пистолет и пара положенных одна на другую белых, холеных рук с кольцами на пальцах.

Лицо Форста было над абажуром, и Савка сначала его даже не заметил. Только блеснули неожиданно и хищно оттуда, из темноты, золотые зубы.

Савка похолодел.

Форст, усмехаясь, молча кивнул головой.

Жандарм взял совсем ослабевшего, безвольного Савку за плечи и втиснул в кресло перед столом.

Только тогда Форст отставил в сторону лампу и долгую минуту внимательно вглядывался в Савкино лицо, словно изучая и запоминая каждую черточку. Он сразу, с первого взгляда, понял, что перед ним малодушный трусишка, которого темная камера и ночные истязания почти доконали. Долго с ним возиться не придется, вот только если б он хоть что-нибудь знал…

Все еще усмехаясь, Форст не спеша закурил сигарету.

— А-а, Савка, тот самый… Ты, я вижу, стреляный воробушек. Активист. Можно сказать, герой… Ну, вот ты нам сейчас все и расскажешь…

Савке подкатило под сердце что-то гадкое, скользкое, холодное, а язык точно одеревенел.

— С-с-с-с… — неожиданно засипел он, шевеля побелевшими губами, с-с-святым богом… божусь, ни в чем не виноват.

— Подожди, Савка, подожди. Послушай, а тогда уже подумаешь.

Каждое слово падало на Савку словно удар обуха по темени.

— Вот ты только представь себя на моем месте… Приводят к тебе вот такого типа — большевистского агитатора, может быть, умышленно оставленного подпольщика. Ну-ну, допустим, что об этом ты только догадываешься. Однако сам подумай: даже случайно найденная, но не сданная властям подстрекательская листовка — уже расстрел…

Только теперь, словно от вспышки молнии, Савка вдруг припомнил ту ночь в хате Калиты, свадьбу Кваши и даже заелозил от счастливой мысли.

— Вот, говорила-балакала! Как это не сдал? Сдал! Да я ее специально и занес к Кваше — знал ведь, что там вся полиция!

Форст с минуту помолчал, уже с настоящим интересом вглядываясь в Савкино лицо.

— Гм… А ты, Савка, не так прост, как я думал. Как это у вас говорят, в тихом болоте чертики водятся? Ты, Савка, оказывается, фрукт. Так вот, не сданная вовремя листовка это расстрел, а публичная агитация за Сталина, против фюрера и великой Германии — это уже не расстрел… нет… это уже, Савка, петля, виселица! Так что ты не спеши, лучше подумай, пока есть чем думать! Потому что, если ты не поможешь нам покончить с этой неприятной историей с листовками, то… А поможешь — мы сможем посмотреть на все твои грехи знаешь как? Вот так! — Форст поднес к глазам ладонь. — Сквозь пальцы… Вот, иди да подумай. И учти, что я человек покладистый, интеллигентный и даже одного вида крови не терплю. Мне лучше, чтобы все уладилось мирно, тихо, без шума… И нам хорошо, и тебе лучше. Иди, Савка, думай, что и как, а часа через два я тебя позову.

9

Одна-единственная листовка, выплывшая на поверхность мутного водоворота оккупационной жизни, сложной, полной опасности, явных и тайных ловушек, всколыхнула немецкую оккупационную администрацию целого уезда.

Сразу заработала, закрутилась военно-административно-полицейская машина. За розыском неизвестной типографии следил сам начальник жандармерии гебитскомиссариата. Подняли на ноги полицию и жандармерию во всех районах. Тайные и явные гестаповские агенты, выслеживая, вынюхивая, выпытывая, шныряли по городам и селам.

Листовок гитлеровская администрация боялась как огня и считала опаснее динамита или аммонала. Страшная сила таилась в этих невинных по виду беленьких, серых или синеньких «мотыльках», которые начинались и кончались словом «смерть». Держать такую взрывчатку в тылу гитлеровской армии было крайне опасно. Советская листовка была сама по себе страшной, а эта была еще и местной. В ту глухую и страшную для оккупированной Украины пору она была первой в тех краях листовкой.

Уже потом, много позднее, к весне сорок второго года, трудно было найти район или город, где не появлялись бы советские листовки. А сейчас она была страшна еще и тем, что стала опасным, тревожным буревестником грядущих партизанских бурь, первой молнией на далеком небосклоне.

А тут еще со всей ясностью и очевидностью рушится гитлеровский блицкриг, фронт стабилизировался, и триста тридцать три раза уничтоженная в сводках немецкого верховного командования Красная Армия остановила-таки фашистское нашествие.

И не только остановила. Развернувшиеся на подступах к Москве события сеяли среди гитлеровцев тревогу, отрезвляли и остужали опьяневшие от крови головы.

В таких условиях армейский тыл мог сыграть особенно важную, решающую роль. Для обеспечения надежности фронта в тылу должно было быть спокойно и тихо, как на кладбище. Появление же такого «мотылька» означало реальную угрозу и могло обернуться серьезной опасностью.

Вот почему сразу же развернулась такая широкая охота на «Молнию». Ее нужно было уничтожить еще в зародыше, любой ценой.

Головой отвечал за ликвидацию никому не ведомой таинственной «Молнии» «Павиль Ивановитш», он же Пауль Йозеф Форст.

Пока что оберштурмфюрер даже приблизительно не представлял себе, что кроется за этим романтическим названием «Молния».

Но, кто бы это ни был и сколько бы их ни было, всех нужно было накрыть внезапно, захватить и ликвидировать сразу, с одного захода.

Форст основательно познакомился с обстановкой и многими людьми района, которые могли его интересовать и которые, к слову сказать, про это «знакомство» ни сном ни духом не ведали. Обстановка была сложная, достаточно запутанная, а людей, которые могли бы быть причастны к этому делу, не так уж и мало, чтоб можно было всех их разом «накрыть» и ликвидировать.

Только в одном Форст был совершенно уверен: «они» — «Молния» — должны быть где-то здесь, недалеко, может быть, совсем рядом. И у «них» должна быть пусть совсем небольшая, какая-нибудь там портативная, но настоящая и довольно-таки совершенная типография. Потому что такой листовки, отпечатанной типографским способом на сравнительно большом листке, кое-как и кое-чем не сделаешь. Бесспорно, эти листовки ни при каких обстоятельствах нельзя было отпечатать и в местной типографии, хотя шрифт очень похож. Правда, такие шрифты можно было обнаружить в каждом районе и в каждой районной типографии.

Разумеется, только время покажет, что Форст предвидел и угадывал правильно, а в чем ошибался. А возможно, он так никогда и не увидит той сейчас только приблизительно представляемой типографии.

Да нет, не может этого быть! Он должен их обнаружить! Как напавшая на след охотничья собака, Форст уже чует запах жертвы, и ему не терпится поскорее вцепиться зубами ей в горло.

Но в таком деле прежде всего нужны большая выдержка и расчет. Потому что перед опытным оберштурмфюрером из СД пока что, кроме «запаха» жертвы, была все-таки только задача со многими и многими неизвестными. И в сущности, «известным» был в этой задаче один лишь Савка Горобец.

Чтобы обнаружить «Молнию» и ликвидировать ее одним ударом, Форст, опираясь на большой разведывательный аппарат полиции и возлагая определенные надежды на Савку, плел невидимые сети.

Он изучал людей, создавал план внезапного нападения с таким расчетом, чтобы из этой сети не могла выскочить ни одна рыбка.

10

Галиного отца, младшего лейтенанта запаса, призвали на двухмесячную военную переподготовку в начале мая сорок первого года.

Отбывал свою службу Петр Очеретный в летних лагерях где-то на Киевщине. Там, в лагере, и застигла его война. С тех пор семья Очеретных не имела от отца ни письма, ни весточки.

До войны отец работал трактористом в Скальновской МТС, а мать звеньевой на свекле в колхозе «Заря победы». Жили Очеретные в собственном доме на далекой окраине Скального, за самой станицей. Держали корову, поросенка, птицу. И был у них небольшой, в четверть гектара, огород.

Галя училась в первой (потому что была еще и вторая) скальновской десятилетке. Школа стояла у сахарного завода, в парке, и потому называлась еще и «заводской». Ходить в школу было далеко. Особенно тяжело давалась дорога осенью, когда вдоль разбитой мостовой месяцами стояла непролазная грязь. Дни осенние коротки. А возвращаться домой надо было часа два, через все местечко. Сначала парком, мимо заводской стены, потом плотиной через широкий пруд, к центру, или, как его называли, Горбу. Оставив по левую руку тоненьким ручейком вытекавшую из пруда Песчанку, Галя шла еще добрых три километра, теперь уже вдоль села, вверх, по дороге к станции. И наконец, миновав переезд и эмтээсовский двор, добиралась до Вербового оврага, над которым, повернувшись огородами к речке, и стояла их хата.

Далеко, по ту сторону Вербового оврага уже были Выселки — десятка два глиняных хаток на голом степном юру. За Выселками — степь, широкая долина Черной Бережанки, далеко за холмами — отлогие, поросшие одичавшими кустами бывших хуторских садов склоны Казачьей балки.

Галя была девочкой усердной, работящей, аккуратной до педантизма, но в учении, как говорится, звезд с неба не хватала. Больше брала старательностью.

В седьмом классе Галю приняли в комсомол. На следующий год она решила бросить школу. «Хочу работать, — настаивала она на своем, — никакого ученого из меня все равно не выйдет, а так, для себя, хватит уже, выучилась».

К этому времени она как-то незаметно вытянулась — в январе ей минуло шестнадцать, — стала высокой, красивой, статной. Вышло так, что в школу Галя пошла с опозданием, потом из-за болезни год пересидела в третьем классе, и теперь ее однолетки уже работали или учились в десятом.

Отцу очень хотелось, чтобы дочка училась дальше, но приказать ей, заставить не мог: Галя была его любимицей и всегда умела настоять на своем. Ну, а мать во всем по отцу равнялась: «Мне что, как отец скажет, так пускай и будет». Так вот и не пошла Галя в девятый класс.

В октябре ее зачислили ученицей наборщика в районную газету.

В начале войны все мужчины из типографии и редакции, начиная с редактора, ушли в армию, и осталось на всю типографию только три человека — она, Галя, новый ученик, паренек лет четырнадцати, да наборщик Панкратий Семенович, пожилой, круглый, как бочонок, человечек с крадущейся походкой и тихим голосом.

Теперь Галя работала уже самостоятельно, одна набирала целую газету, Панкратий Семенович заправлял в типографии за все и за всех.

Печатное дело Панкратий Семенович знал досконально и, как человек квалифицированный и старательный, пользовался в редакции уважением. Однако вел он себя немного странно. Всегда словно побаивался чего-то, избегал громких разговоров, да и вообще обращался к кому-нибудь только по делу и в случае крайней необходимости. Одевался Панкратий Семенович тоже странно. Ходил всегда в плисовых штанах, а поверх рубашки и зимой и летом надевал короткую меховую безрукавку. «Вам же, наверное, жарко, Панкратий Семенович?» — скажет, бывало, Галя. «Э, не скажите… У меня грудь слабая, легкие, знаете… Страшно боюсь сквозняков…» — шепотом, как большую тайну, сообщал он.

Зимой Панкратий Семенович носил круглую шапочку из вытертого черного каракуля, а поверх нее еще толстый клетчатый платок, под каким-то незнакомым Гале, явно дореволюционным названием — плед.

Галя знала, что у Панкратия Семеновича есть жена, но никогда не видела ее. А так ничего больше о нем не знала, не знала даже, где он живет. Слышала только, что где-то на Киселевке. Да, собственно, она и не интересовалась ни Панкратием Семеновичем, ни его жизнью.

Каждый вечер после работы Галя бегала на курсы медицинских сестер, мечтая втайне от матери о фронте, о сумке с красным крестом и полевом лазарете.

Гитлеровцы начали бомбить станцию и мост через Черную Бережанку на пятый или на шестой день войны.

Третьего июля бомба попала в станционную водокачку. Потом, когда через Скальное пошли эшелоны с войсками и оружием, вражеские самолеты стали налетать каждый день.

Пятнадцатого июля большая бомба, предназначавшаяся, по-видимому, для элеватора, взорвалась в конце их огорода, у самого берега. Галя в это время была дома, промывала и перевязывала четырехлетней сестренке Надийке раненную колючкой ножку. Она не услышала приближения самолета. Взрыв был внезапным. Взрывной волной распахнуло настежь дверь и ударило Галю спиной об стену.

От неожиданного грохота Надийка на миг окаменела и сразу в голос заплакала. А тринадцатилетний Грицько, внимательно прислушиваясь к тому, как утихает, замирает взрывное эхо, сказал:

— В нашем огороде… или у тетки Палажки.

— В огороде! — испуганно вскинулась Галя…

Спустя мгновение, гонимые ужасным предчувствием, не разбирая дороги, они мчались на огород.

В конце огорода, там, где стлались кабачковые плети и краснели первые помидоры, зияла глубокая черная воронка. В нескольких шагах от нее, в картошке, наполовину засыпанная свежей землей, навзничь лежала мама. Платье на ней было разорвано и точно обуглено, руки неестественно заломлены над головой, а широко раскрытые глаза как-то страшно отчужденно застыли. Еще несколько минут тому назад она приказала Грицьку накопать молодой картошки, а сама с решетом в руках вышла на огород набрать спелых помидоров…

Жизнь мчалась каким-то сумасшедшим вихрем. Через несколько дней после того, как похоронили маму, Галя, оставив детей на соседку, пожилую вдову Мотрю, уехала рыть окопы.

В степи, километрах в двадцати от Скального, тысячи людей прокладывали широкий и глубокий противотанковый ров, он тянулся бесконечным валом свежей земли через перестоявшиеся хлеба, куда-то за далекий горизонт.

Дорогами и прямо по хлебам — напрямик — отступала армия, запыленная, задымленная, усталая. Везли раненых. Гнали куда-то на восток колхозные стада. Вырытый за неделю ров, такой глубокий и такой на вид неприступный, вдруг оказался никому не нужным. Немцы, которых ожидали с запада из-за лесов, вдруг очутились позади, на востоке.

По ночам совсем недалеко трещали мотоциклы, стрекотали автоматы. Небо в той стороне мерцало тревожными белыми сполохами, пунктирами трассирующих пуль, и приглушенный расстоянием грохот долетал до самого Скального.

На третий день измученная, перепуганная Галя вернулась в родные места. Кругом все было чужим, незнакомым. Разбитая станция, взорванные пути, разрушенный элеватор, пущенный на воздух завод. А в хате, как у себя дома, хозяйничают наглые, самодовольные завоеватели.

Вскоре серо-зеленая гитлеровская саранча хлынула дальше на восток. Местечко опустело. А в загаженной солдатами хате осталось трое сирот. Им нужно было как-то жить, на что-то надеяться. Были они из цепкого крестьянского рода, сложа руки сидеть не привыкли и, несмотря ни на что, помирать не собирались.

Первым высказался о «программе» дальнейшего их житья Грицько. Стоя посреди хаты, заложив руки в карманы, он деловито, по-хозяйски оглядел выбитые стекла, расковыренные стены, потом коротким энергичным ударом босой ноги зафутболил в рогачи какую-то немецкую картонку и, совсем как взрослый, как старший, заявил уверенно и безапелляционно:

— Ты, Галька, думаешь, не проживем? Ого… А к зиме и наши вернутся…

И был он сейчас — босой, давно не стриженный, с шапкой светло-русых волос, спадающих соломенной копной на лоб и на затылок, с озабоченным выражением кругленькой веснушчатой мордашки и недетским раздумьем в карих глазах — таким родным, таким смешным и милым и таким по-ребячьи уверенным в своих силах, что от любви и гордости за него, за эту его «взрослость» ей захотелось расцеловать брата и расплакаться.

Но сдержалась и выплакалась немного позднее, в саду за хатой…

Так нежданно-негаданно, сама еще почти ребенок, стала Галя не только старшей сестрой, но и матерью своим младшим. Хотя на самом деле младшей была одна Надийка, а Грицько, признавая за Галей ее несомненное старшинство и не скрывая своей любви и уважения к сестре, все же от своей роли мужчины в доме, «главы семьи», не отказывался. И это свое положение взрослого он не только декларировал и отстаивал на словах, но ежедневно и ежечасно доказывал делом. Не раз и не два, наблюдая за тем, как ее братишка ловко и умело чинит окна, носит воду, копает картошку и неутомимо, смело, несмотря ни на какие запреты, таскает с поля и потом обмолачивает в сенях снопы пшеницы, Галя с боязнью и признательностью думала: «Ну, что бы я теперь делала, если бы не Грицько, золотой мой, разумный и такой работящий?..»

Галя почти все время хозяйничала дома. Кое-как они с Грицьком починили окна — где застеклили подобранными на станции битыми стеклами, а где просто заколотили картоном и фанерой. Потом убрали огород, выкопали картошку, лук, свеклу, собрали фасоль и горох. Прямо через улицу от их дома, за железнодорожной линией, начиналась степь. Грицько нашел тропку к пересохшему подсолнуху, и они натеребили целый мешок семечек. Потом добровольно, не дожидаясь, когда погонят, стал ходить на работу к молотилке. Возвращался с поля запыленный, усталый, но довольный и неизменно приносил в подвешенной под пиджачком полотняной торбе несколько килограммов пшеницы.

Однажды Грицько вместе с пшеницей принес домой новенький пистолет и две обоймы с патронами.

— Зачем это? — не на шутку испугалась Галя. — Мало разве горя и без этого? Лучше выбрось!

— Тоже мне комсомол! — Грицько укоризненно покачал головой. «Вы-и-брось»… Теперь такая штука всегда может пригодиться. Мало ли что…

Так и не послушался, смазал пистолет машинным маслом и, завернув в бумагу и тряпицу, закопал под сливой, в двух шагах от порога.

11

Как-то в воскресенье в левадах, возвращаясь с полными ведрами от колодца по протоптанной босыми ногами стежке меж пожелтевших уже верб, Галя встретила Максима Зализного. Он шел ей навстречу, опираясь на толстую, до блеска отполированную руками и временем сухую грушевую палку, едва касаясь земли искалеченной левой ногой. На нем была белая, подпоясанная узеньким ремешком рубашка. Отложной воротник открывал широкую, загорелую на солнце грудь. Ветер играл кольцами черных волос на красивой, гордо поднятой голове.

— Вот так встреча! С полными ведрами — к счастью! — Максим остановился, опустил на тропинку какую-то тяжелую железяку, которую нес в правой руке. — Ты или не ты, Галя? Ишь, какая красивая вымахала, и не узнать! Теперь тебя небось и Сторожуковым щенком не напугаешь!

— Какой уж там щенок… Теперь от настоящих собак никак не отвяжешься…

Максима девушка знала давно, еще с того времени, когда он был таким же, как Грицько, озорным и непоседливым парнишкой. Сын паровозного машиниста Карпа Зализного, он частенько околачивался на станционных путях, по нескольку раз на день встречался ей по дороге в школу и на обратном пути домой. И там, в школе, тоже. Они ведь вместе учились, только когда она поступила в первый класс, он был уже в пятом. Слава о нем шла по всей школе, потому что был он и первым учеником и первым озорником в классе. Потом, когда он учился уже в десятом, Галя помнила Максима серьезным, сдержанным секретарем школьного комсомольского комитета. А в последний раз, кажется, прошлым летом, повстречала его уже студентом политехнического института.

И вот теперь встретились… когда Галя о нем и не думала, считая, что он должен быть где-нибудь за сотни километров отсюда…

— Откуда ты взялся?

— Да так вот, жив курилка! — Он улыбнулся, видимо обрадованный этой встречей. — Где ж мне, горемыке, голову приклонить? Вот и потянуло в родные края. Хоть и нет у меня здесь никого, а как-никак «дым отечества».

Максим говорил о совсем невеселых делах, но говорил весело, словно насмехался над самим собой, над своим положением и даже над Галей.

Насмешка эта не показалась девушке обидной — была в ней явная теплота, участие. И кажется, впервые с тех пор, как сюда пришли немцы, Галю потянуло спросить, поделиться самым затаенным, самым важным, что всегда жило в ней и о чем она еще не решалась, а может, просто не нашла с кем поговорить.

— Ну, Максим, хоть бы ты мне сказал: что же это такое делается? И что ты обо всем думаешь?

Максим вплотную подошел к девушке, так, что она совсем близко увидела его красивые темные, широко открытые глаза.

— «Родимый город может спать спокойно»? Так? — спросил он уже без иронии. — Теперь об этом не одна ты думаешь. — И ответил серьезно, неторопливо, нажимая на каждое слово: — Я, Галя, и сейчас думаю обо всем этом так же, как и раньше, как всегда думал. Одним словом, как у Шевченко: «Перекрестился, трижды плюнул и опять начал думать о том же, о чем и раньше думал».

Максим усмехнулся и снова посуровел.

— И еще верю я, Галя, что все это временно. А ты?..

— Ну, а как же иначе могла бы я думать, Максим! — искренне и печально ответила Галя.

Они еще немного постояли, расспросили друг друга о родных, поговорили о разном…

Скоро девушка узнала, что Максим открыл в развалинах банка какую-то не то слесарную, не то часовую мастерскую. В этом не было ничего удивительного — ведь Максим был, можно сказать, потомственным мастеровым и с детства возился со всяким железом.

Только странно и даже немного смешно было думать о Максиме, которого она знала, как о кустаре-одиночке и, как она его шутливо окрестила, «мелком капиталисте».

В конце сентября Галю неожиданно навестил Панкратий Семенович. Тот самый, а вместе с тем совершенно другой, неимоверно изменившийся Панкратий Семенович, которого Галя сначала просто не узнала. От старого Панкратия Семеновича остались теперь одни только плисовые штаны, да и то, наверно, не те, а только похожие, но гораздо новее. Вместо меховой безрукавки на нем была плисовая жилетка, и по ней через весь живот, от кармана к карману, протянулась толстая золотая, а может, позолоченная цепочка. Под жилеткой белая сорочка с твердым воротничком и черным галстуком. На плечах слежавшийся пиджак с бархатным воротником, а на голове черная, с выцветшей лентой шляпа. В руке зонтик. Да и не только одежду, всего человека словно подменили. Он ожил, помолодел и разговаривал теперь не шепотком, а уверенно, громко, безапелляционным стариковским басом.

Еще только увидев старика, Галя вдруг встревожилась, даже испугалась какого-то еще неясного, но недоброго предчувствия.

А Панкратий Семенович пришел, как он сам выразился, с «радостной весточкой». Светясь от удовольствия, он сообщил, что «наши господа освободители», немецкие власти и районная управа, задумали возобновить работу типографии и оказали ему, Панкратию Семеновичу, высокое доверие. А он в свою очередь приглашает, как способную и старательную работницу, ее, Галю, и даже закрывает глаза на ее комсомольское прошлое. Он, дескать, давно заприметил ее старательность и, если будет нужно, засвидетельствует ее благонадежность перед высоким господином комендантом.

Панкратий Семенович не только не скрывал, а, наоборот, афишировал свое удовлетворение, даже восхищение «освободителями». А в перспективе, в не очень далеком будущем, видел уже осуществление своей заветной, десятки лет вынашиваемой мечты.

Как выяснилось, еще до революции, молодым человеком, имел Панкратий Семенович не то в Одессе, не то в Ростове собственную и довольно порядочную типографию и многоэтажный дом. И все это отобрали у него «товарищи», да и сам он едва уцелел! А все-таки уцелел, выжил и теперь надеется с помощью гитлеровцев вернуть назад или хотя бы заново приобрести свою собственность. Да, они, немцы, должны ему все это вернуть. Не сразу, конечно, а потом, после войны, после окончательной победы. Нужно только заслужить их доверие добросовестной службой и преданностью. А за этим у него дело не станет.

Галя растерялась, услышав неожиданное предложение. Холодея от пронзительно-острого, теперь уже совсем осознанного страха, тихо и растерянно спросила зачем-то непослушными, побелевшими губами:

— А что же… что же там будут печатать, Панкратий Семенович?

Спросила для того только, чтобы сказать что-нибудь, чтобы перевести дух, оттянуть свой ответ.

— Гм… Как это что? Что хозяева скажут, то и напечатаем! Что нам, не все равно…

Ему все равно! А ей, комсомолке, дочери фронтовика, ей, у кого эти «хозяева» отобрали все — свободную жизнь, мать?.. Чтоб она работала для врагов, убийц ее матери?..

— Нет, Панкратий Семенович… Спасибо вам, что не забыли… Только мне сейчас не до работы…

— А это уж напрасно, Галинка, совсем напрасно! Ко мне не пойдешь — в Германию заберут. Война, сама видишь… Молодых всех забирать будут.

— Так у меня же дети, сироты…

— Э, что там! — уже не скрывая своего неудовольствия, откровенно угрожающе протянул Панкратий Семенович. — Что сироты! Для сирот какой-нибудь приют найдется. А тебе все равно не миновать этого. Подумай лучше, девушка, и решай! Скорее решай, пока не поздно! Чтобы потом не пожалела…

Когда Панкратий Семенович ушел, так и не дождавшись определенного ответа, Грицько, слышавший весь этот разговор, сердито плюнул ему вслед.

— «Освободители»! — передразнил он старика. — Гнида старорежимная! Вот бы такого на мушку! — И с укоризной повернулся к сестре: — А ты говоришь — не надо пистолета!..

Галя улыбнулась на эти слова и снова задумалась. Ей действительно надо было на что-то решиться, потому что не просто стращал ее Панкратий Семенович, тут была прямая угроза.

Надо было решать. В семнадцать лет судьбу свою, может, жизнь свою до последнего дня, до последнего дыхания решать! Без отца, без матери, без учителей. «Вот уж правда, деваться некуда. Хоть бы с кем-нибудь своим посоветоваться, — растерянно думала Галя. — Со своим…» И тут невольно всплыла в ее памяти встреча в левадах.

В тот же день она разыскала Максима в его темной конуре-мастерской.

Парень копался в каком-то старом, ржавом ломе. Выслушав Галю, долго не раздумывал, сказал твердо, решительно:

— Иди! Советую тебе, Галя. Иди к этому, как его… Панкратию…

— Но как же я тогда людям в глаза погляжу? Отец…

Максим подошел к девушке, взял ее за руку, сжал твердыми, как клещи, пальцами, близко заглянул в глаза.

— С людьми договоримся… потом… И с отцом… Я тебя туда посылаю, понимаешь? Приказываю тебе, и мой за это ответ. Ясно?

Он так смотрел на нее, говорил так властно, твердо, уверенно, что девушка не могла не почувствовать — Максим имеет какое-то право так говорить!

— Ты думаешь, это пригодится и что-нибудь из этого получится? — переспросила она его.

— Попробуем…

В старое помещение редакции и типографии попал снаряд. Из двух печатных машин уцелела только одна — старенькая «американка», которую крутили ручкой, как веялку, и на которой до войны уже почти не работали.

Когда начальник районной управы и крайсландвирт задумали восстановить типографию, они согнали полицаев чуть не со всего района, разобрали завал, выбрали шрифты и уцелевшие кассы и все это вместе с «американкой» перенесли в помещение управы, в комнату, которая всегда была под наблюдением и считалась поэтому целиком и полностью надежной. Печатали там бланки финансовых отчетов, какие-то ордера и кассовые квитанции. Как потом узнала Галя, весь шрифт полицаи взяли на учет и даже перевесили вместе с кассами.

Когда Галя Очеретная в первый раз вышла на работу, Панкратий Семенович ткнул пальцем в кассу и недвусмысленно предупредил:

— Гляди! Каждая буковка — как патрон или пуля. На вес золота! Недостанет хоть одной — виселица!

12

Прошло почти два месяца.

В среду, возвращаясь с работы, Галя очень торопилась, почти бежала. Несколько дней назад в Скальном был объявлен комендантский час, а на улице уже темнело. И, хотя до начала запретного времени оставалось еще около часа, нужно было успеть дойти до дому. Мост перешла еще засветло. А когда вышла к станции, на переезд, совсем стемнело.

На пустой улице возле МТС от телеграфного столба отделилась вдруг темная фигура. Направо — пустой двор МТС, налево — безлюдная насыпь железной дороги. А фигура двинулась прямо наперерез Гале. Девушка даже остановилась от неожиданности, не зная, что делать: идти вперед, бежать назад, а может, звать на помощь?

— Не бойся, девушка, — успокоил ее женский голос.

Полная, невысокая женщина в валенках, черном пальто и толстом, зимнем платке пошла рядом с Галей.

— Слушай, девушка, ты меня не знаешь… — начала она приглушенным голосом.

— Совсем не знаю. Чего вам? — испугалась Галя.

— А я тебя знаю, — не обратила внимания на ее вопрос женщина. — Ты ведь в типографии работаешь, да?

— Да. Но…

— Погоди. Послушай. Может, ты и не знаешь ничего, но мне непременно надо кому-нибудь сказать. Предупредить. А кого — не знаю. Ну вот и подумала: дай скажу девушке, потому что делать это могут только там. — Женщина говорила торопливо, будто не договаривая чего-то, но спокойно. — Может, знаешь, так скажи кому надо. В воскресенье утром в Петриковке арестован Савка Горобец…

— Слушайте, я не знаю никакого Горобца! — совсем уже перепугалась Галя, подумав про себя: «Кто она? Зачем? Из полиции? Провоцирует?.. А что же еще может быть?.. Нет, конечно, провоцирует!»

— У него отобрали листовку, — не обращая внимания на Галины слова, продолжала женщина. — Из города в Скальное понаехала куча гестаповцев. Разыскивают «Молнию»…

— Да о чем это вы? Я совершенно ничего не понимаю, — отбивалась от нее Галя, впервые услышав про какого-то там Горобца, листовку и молнию. При чем тут молния? Может, эта женщина сумасшедшая? Мороз прошел по спине девушки.

А женщина не отставала:

— Мне бы только предупредить. Больше всего надо опасаться полицая Дементия Квашу! Он самый опасный. Он знает много и до всего докопается, до всего, если его не убрать…

— Отстаньте от меня! Чего вы ко мне пристали?! — ускоряя шаг, ответила Галя.

— Берегитесь, ой берегитесь Кваши! — не отставала женщина. — Передай кому следует… или мне посоветуй, кого предупредить.

— Сейчас же отстаньте! Слышите?! — уже бежала Галя. — Я вас не понимаю. Слышите, не понимаю! Не приставайте ко мне, а то я буду кричать.

— Твое дело, — совсем спокойно сказала женщина и, остановившись, продолжала говорить вслед Гале: — Мое дело — честно предупредить. Кваша! Дементий Кваша! Некому мне больше сказать. Думала, ты там работаешь, может быть, знаешь. А так или не так — гляди сама.

Отстав наконец от Гали, жена полицая Кваши (это была Варька) шмыгнула в боковой переулок и исчезла, будто растаяла в вечерней темноте…

Два дня после свадьбы Варька ходила с распухшим, синим носом. Два дня нестерпимо что-то резало в животе и не давало свободно вздохнуть. Два дня все клокотало в ней лютой ненавистью. И два дня лелеяла Варька мысль о мести, придумывая для своего нового мужа самые злые кары и самые страшные муки.

В понедельник вечером вернулся домой Дементий трезвый, весь какой-то помятый, словно побитый пес. Приплелся пешком из самого Скального — просить прощения.

— Не хочу тебя ни знать, ни видеть! — кричала Варька. — Зачем ты мне, бандюга такой! Иди и на глаза мне не попадайся, потому как пожалуюсь пану коменданту! Ты у меня еще вот такими слезами заплачешь!

Хорошо зная, что никакой комендант не будет путаться в ее дела и что даже Полторак за нее не вступится, Варька еще больше свирепела и еще жарче грозила:

— Иди прочь, постылый! Не растравляй мое сердце, потому что я тебе не знаю что сделаю! Все нутро отбил, злодеюга ты, пьяница беспросыпный! Два дня ни разогнуться, ни вздохнуть не могу!

От обиды, злобы и бессилия Варька заплакала.

А Дементий не уходил. Он сидел у стола, одетый, в шапке, подперев голову кулаком, и скулил, сетуя на свою долю, клял «того котюгу» Полторака и доказывал, что сама она, Варька, виновата. Упрашивал ее, укорял, жаловался на трудную службу в полиции, чтоб хоть как-то разжалобить: мол, из-за каждого угла подстрелить тебя могут, как собаку, так и жди, оглядывайся, а тут дома такое творится, что свадьбы отгулять не успели, а уж…

— Убьешь тебя, — кинула Варька.

— Прочитала б, что пишут! В твоей же хате у Савки Горобца отобрали. «Молния» подписано. Оверко сам читал. Вчера на дежурстве все дочиста рассказал. А ты спьяна с этим Полтораком и не поняла ничего!

Тут Дементий начал пересказывать с Оверковых слов листовку, особенно напирая на слова «уничтожайте оккупантов и предателей полицаев», добавив еще и от себя пострашнее подробности, чтоб разжалобить молодую жену и вызвать к себе сочувствие.

— Все теперь боятся. Вон гестаповцев в Скальное полно понаехало, чтобы эту «Молнию» ловить, да и те боятся. А что же наш брат полицай? Только и поспевай во все стороны озираться. За село страшно нос высунуть.

— А что же! Могут и убить! Это им раз плюнуть! — наконец заинтересовалась Дементьевым рассказом Варька. — Моего дядьку Софрона в восемнадцатом партизаны в селе убили. Может, помнишь, в гайдамаках был.

— А как же! Тогда еще клуня у Ступаков сгорела… Партизаны — это такие, они могут.

— А только какие же сейчас партизаны? — засомневалась Варька. — Где они?

— Гм… Где! Все они теперь партизаны! Все как есть! Только молчат до поры. Ходит вокруг тебя, разговаривает, а только зазевайся — тут он тебе и всадит пулю.

— Жаль, что до сих пор никто не всадил, — опомнившись и поймав себя на мирном разговоре с ненавистным мужем, криво усмехнулась Варька. — Ну, да еще всадят! Будет тебе и гром и молния! А я вот нисколечко не пожалею!

— Дура! Шлюха! — вспыхнул Кваша. — Подстилка Полторакова! А тебя они, думаешь, по головке погладят? Не дай боже вернутся — на одной виселице висеть будем! Или, думаешь, муженек твой тебя пожалеет, как вернется? Жди! Он же первый и пристрелит!

А ведь и правда! Варька только виду не подала, а сама, услышав об этой «Молнии», испугалась не хуже самого Дементия.

Листовка, или, вернее, то, что рассказал про нее Дементий, заставила Варьку, несмотря на все ее легкомыслие, задуматься. Выходит, брехали немцы, когда говорили, что Красной Армии уже не существует, что Москва взята и войне вот-вот конец. До сих пор в пьяном угаре Варьке было просто ни к чему над этим задумываться. И только страх принудил ее оглянуться вокруг. А что, если Красная Армия, а с нею, гляди, и муж действительно вернутся? Да что там, по всему видно, что могут вернуться!

Особенно пугали Варьку слова, которые призывали уничтожать предателей полицаев. А ведь она теперь, выходит, полицаиха, полицаева жена! (И откуда только взялся на ее несчастную голову этот пьянчуга Дементий!) Да еще и комендантская кухарка! «Не посмотрят, что я беззащитная женщина, — жалела себя Варька, — придут — да сразу и в тюрьму! А может, пока те вернутся, тут найдутся такие, что пулю влепят! А что, разве не предупреждал меня кто-то, встретив ночью на плотине, чтобы остерегалась, чтобы звания людского не позорила… Не узнала кто — темно было. Да и не очень-то внимание обратила. Думала — Дементий защитит… Да, как же! Защитил! Наверное, печенку отбил… Ну, подожди же, собака, не забуду тебе! Ты у меня еще поскачешь!»

И уже зароились в голове мысли, ища спасения, выхода. Чтобы и сейчас хорошо было и потом не проиграть. И этому ненавистному Дементию так отплатить, чтоб до новых веников помнил! А то… А то хорошо бы и совсем от него отделаться. Варька так была зла на него, что, кажется, заплясала бы, если б он подох ненароком! «Ишь, собака, наговорил тут, настращал, чтобы разжалобить, а теперь опять разбрехался! И гляди-ка, еще грозится, предупреждает, чтобы про все это никому ни звука! Боится, что выболтал, секреты ихние раскрыл! Нет, голубчик, сам виноват. Не надо было трепаться! Вот расскажу про тебя жандармам! Или нет, лучше Мутцу, а он уж сам дальше… Попрошу, чтобы не говорил, откуда узнал про Квашину трепотню! Ох уж и всыплют ему, ох и отлупцуют! А то и вовсе порешат… Вот бы… А что, если не убьют, а только выдерут, а он потом узнает, откуда это на него?! А вот если бы и немцам, и тем, партизанам: остерегайтесь, мол, Кваши, он много знает и немцам продает… Чтобы на него, ирода, с обоих боков, чтобы никак уж не выкрутился! Вот было бы!.. Эх, знать бы, где они, эти партизаны! А рассказать есть что! Берегитесь, Кваша по следу вашему идет. Ничего вы еще не знаете, а тут уже и жандармов понаехало, чтобы «Молнию» ловить… А потом, если придется, всегда можно сказать: «А помните, вот тогда, как Савку Горобца арестовали, это ж я вас предупредила!» Вот только где их найдешь? Если бы знала, так уж нашла бы, сумела б им рассказать… Было бы тебе, Дементий, на бублики, знал бы, как беззащитную вдову обижать да мучить! Но кто же это и где мог выпускать эту «Молнию»?!»

И уж ласковее обратилась к рассвирепевшему Дементию:

— Тю, бешеный, уже и разорался? Сам побил, а мне — и слова не молви. Еще и грозит! И без тебя страшно. Ты вот скажи лучше, что это за люди такие, чтобы тут у нас эти листовки делали?

— «Де-е-лали»! — передразнил ее Дементий. — «Де-е-лали»! Тоже мне голова, соломою набитая. Не «делали», а как это… печатали! Печатали! Понимаешь?

— Печатали?

— Ну да! Знаешь, как в Скальном до немцев редакция газету печатала?

— Редакция? А где же у них эта редакция?

— А я знаю? Может, там, где и была, да и печатают потихоньку. Погоди, наши еще разберутся!

— А разве и теперь там что делают?

— Да, как будто делают…

Одним словом, Варька вдруг пошла на переговоры, и в этот вечер они с Дементием вроде бы и помирились.

Рассказать коменданту Мутцу, как Дементий выбалтывает гестаповские секреты, пересказывает советские листовки, твердит, что Красная Армия скоро вернется, а может, сам тайно связан с партизанами-подпольщиками, Варька решила еще в тот же вечер твердо. Но и мысль о «Молнии», о ком-нибудь, кто бы мог передать этим таинственным партизанам про Дементия и предупредить об опасности, тоже не шла у нее из головы. Потому что после того, как вернулся старый сожитель Полторак, да еще после недавних пинков Дементий стал ей нестерпим, и она хотела убрать его с дороги во что бы то ни стало. Целую ночь эти мысли не давали ей покоя. И где-то уже под утро стукнуло в голову: «А что, если и вправду в той редакции в Скальном кто-нибудь тайно выпускает листовки? Посмотреть, дознаться, сколько их там, прикинуть, кто самый ловкий, да и предупредить втемную, наудачу, не открывая себя. А вдруг? Гляди, кокнут-таки моего Квашу! Вот тогда уж я знать буду, где ниточка от клубочка. Тогда уж все будет в моих руках. Куда захочу, туда и поверну…»

Вот эти ночные «раздумья» после целого дня, проведенного близ управы, и привели Варьку к Гале. Потому что из тех двух, что работали в типографии, Галя, по Варькиному мнению, больше всех походила на партизанского подпольщика.

…Домой после этой загадочной встречи Галя уже не шла, а бежала. И дома долго не могла успокоиться, почти до самого утра не спала, ожидая чего-то, прислушиваясь к каждому шороху, звуку за окнами. Что же все это значит? Кто эта женщина? Друг? Враг? И почему она привязалась именно к ней? Что за этим кроется? Чем это грозит и чем кончится?

На работу она вышла пораньше и по дороге забежала в мастерскую Максима.

Максим обтачивал рашпилем зажатую в тиски железную трубку. Когда на пороге своей полутемной конурки он увидел девушку, лицо его мгновенно отразило все, что он в эту минуту почувствовал, — тревожное удивление, радость и… неудовольствие. Все это не укрылось от девушки, потому что Максим просиял, вспыхнул и сразу же потемнел, нахмурился.

— Галя, мы ведь, кажется, уговорились… Ясно?

— Меня никто не видел…

— Все равно. Приходить сюда тебе категорически запрещено.

— Я не могла ждать ни минутки…

— Все равно. Мы уговорились и…

— Потом, потом! — взволнованно и нетерпеливо перебила его Галя. — Сначала выслушай.

Это волнение и нетерпение сразу же передалось Максиму, хотя теперь уж ничего нельзя было прочитать на его сосредоточенном и замкнутом лице.

Внимательно выслушав Галин рассказ о вчерашнем странном приключении, Максим вдруг улыбнулся. Улыбнулся и так поглядел на девушку, что она сразу почувствовала себя спокойнее, увереннее. Волнение ее мало-помалу улеглось, и все это приключение здесь, рядом с Максимом, стало казаться не таким уже страшным.

— Так, ясно! — Улыбка сошла с Максимова лица, но глаза его вдруг блеснули веселыми, задорными огоньками. — Странно, конечно, да… может, и небезопасно. Но… — Он говорил таким тоном, словно его радовало и веселило то, что случилась такая таинственная и, наверно, небезопасная штука. — Но кто бы ни была эта женщина, ее сообщением заинтересоваться стоит, очень даже стоит… Они перехватили листовку. Переполошились, подняли всех на ноги и… хотят поймать «Молнию». Скажи: к вам, часом, не заходил такой выхоленный немчик, рядовой, с золотыми зубами и с кольцами на пальцах?

— Золотозубый? Погоди… Да, кажется, заходил. Ну да! Еще сказал, что хочет разменять деньги в кассе и не в те двери попал…

— Я так и думал, что он должен зайти к вам. Но пока можно не волноваться, в типографии ему зацепиться не за что. Женщина эта сказала правду. Наехало их тут немало. Вот они и прислушиваются, вынюхивают, хотят напасть на след. Значит, ясно! Надо быть осторожнее и глаз с них не спускать. И ни на какую провокацию не поддаваться. Даже если тебя и уверят в чем-нибудь, все равно молчи. Без дела встречаться со мной тебе не нужно. А насчет той женщины… Опять же… Кваша, конечно, не самая яркая звезда на темном полицейском горизонте. А про листовку — это важно. Пожалуй, и правда, есть она у них, но до времени прячут. А кто такой Савка Горобец? Ты не знаешь такого?

— Да нет! — пожала Галя плечами, с удивлением прислушиваясь к Максимовым рассуждениям, походившим скорее на мысли вслух, чем на разговор.

Девушка не все до конца поняла, о чем он толкует. Поколебавшись, осмелилась и спросила:

— Слушай, Максим, ты так говоришь, будто и до меня обо всем уже слышал. Я ничего не пойму. Какой-то Горобец, листовка, и что это, в конце концов, за молния? Почему ее ловят?

— Видишь ли, Галя, сейчас каждый из нас должен знать только то, что ему крайне необходимо знать. А что касается «Молнии»… Ну, если хочешь, ты тоже «Молния». Пока что… Но будет на них еще и гром. Ясно? Вот только надо бы сейчас все-таки выяснить: кто же это Савка Горобец?

13

Максиму было тогда лет тринадцать, он начал ходить в пятый класс. Жил на Горбе — так называлась эта часть Скального. Дом их был восьмым от края на центральной улице, по которой проходил старый Волосский шлях. Налево от это шляха, за крайними домами — широкая базарная площадь. Ниже, за базаром, кладбище, дальше — долина Бережанки. А направо, как раз напротив базара, стояла вторая скальновская (ее, в отличие от «заводской», называли «сельской») десятилетка. За десятилеткой протянулся покрытый леском лог, а дальше, за логом, раскинулись поля пшеницы, высились над Волосским шляхом древние степные курганы. Левее шляха, как раз напротив школы, за базаром дугою до самого леса выстроились высокие тополя; по-над яром еще с десяток глиняных хаток — хуторок, который с давних времен звался почему-то Куриными Лапками. За хуторком — мелкий и на самом деле поросший терном Терновый яр, а за яром, левее, шла дорога на сахаросовхоз «Красная волна».

От второй, «сельской» школы до Максимова дома улицей идти меньше километра. Но Максимов отец, известный на все Скальное паровозный машинист, отдал сына в первую, заводскую школу, до которой идти надо было километра три. Во-первых, в заводской учились дети всех отцовых друзей и коллег — «станционных», а во-вторых, почему-то Карпу Зализному казалось, что в «заводской» учителя и умнее и ученее, потому что они были «солиднее», то есть лучше и совсем по-городскому одеты…

Как-то пасмурным, дождливым днем в конце октября Максим понес отцу на станцию обед в плетеной соломенной кошелке. В конце улицы, недалеко от переезда, разлилась после вчерашнего дождя на всю мостовую мутная, разболтанная десятками подвод лужа. Пройти можно было только узенькой тропкой мимо глухих высоких ворот багажного кассира Ивана Сторожука. И как раз у самых этих ворот молча, опасливо озираясь по сторонам, стояла маленькая девочка с большим, сбитым из фанеры зеленым ранцем за спиной. На пухленькой левой ручонке болталась на веревочке в полотняном мешочке «невыливайка». А напротив девочки, загородив дорогу, сидел у ворот тощий, с облезлым боком, пестренький щенок. Широко расставив кривые передние лапы и присев на задике, щенок, явно заигрывая с девочкой, лениво, но довольно громко тявкал. Зальется, потявкает и смолкнет, подождет, наклонив голову набок, — одно ухо кверху, другое свисает на глаз, — и с любопытством смотрит на девочку.

А девочка стоит, испуганная, растерянно озирается и, не видя, кого бы можно позвать на помощь, и не решаясь громко кричать, молча заливается горькими слезами.

С ходу, не глядя, Максим двинул щенка сапогом. Тому, видно, не раз уже попадало от мальчишек, и он, обиженно взвизгнув, умолк и юркнул в подворотню.

— Ну, шагай, мамина кислятинка! — хлопнул ладонью по зеленому ранцу Максим.

Но девочка, ступив несколько шагов, снова в нерешительности остановилась — лужа в этом месте переливалась через тропку нешироким ручейком.

Максим повесил кошелку на забор, взял девочку под мышки, и мгновенно непреодолимая преграда осталась позади. Потом снял кошелку и, уже совсем машинально дернув кончик белой, в горошек, видимо материной, косынки, провел им по пухленькой детской рожице, стирая частые слезы.

И тут же, словно устыдившись своей сентиментальности, показал девочке язык.

— Бе-е-е! Мамина кислятинка!

— Сам ты кислятинка! — обозлилась спасенная и тоже высунула язык. — Сам! — И снова выступили из глаз и покатились по щекам большие, как весенняя роса, сердитые слезы.

Потом Максим встречал эту девочку уже часто. В школе, по дороге в школу, а порой возле станции, через которую ходила маленькая первоклассница.

И каждый раз при встрече Максим напоминал девочке о противном Сторожуковом щенке и дразнил ее, строя рожи и показывая язык. Тянулась эта игра годами. Давно уже вырос в кудлатого, всегда облепленного репьями, лениво-добродушного пса Сторожуков щенок, давно перестала бояться его Галя Очеретная, а Максим при встрече все дразнил и дразнил ее. Девочка долго обижалась. Какое-то время просто ненавидела Максима, плакала и, издалека завидев его, старалась избежать встречи.

С годами осмелев, она стала отвечать ему тем же. А уже в четвертом классе, когда Галя как-то вдруг стала вытягиваться, а Максим вернулся в школу после больницы, это взаимное подшучивание превратилось в своеобразную игру, забавлявшую обоих.

Теперь, завидев Максима, Галя нарочно останавливалась и, широко улыбаясь, ждала, когда он передразнит ее или просто напомнит о тощем щенке…

Сын известного на всю дорогу машиниста, Максим рос почти без отцовского глаза, веселым, живым и озорным сорвиголовой. Кипучая энергия, случалось, била в нем через край, и тогда остановить ее мог только отцовский широкий, с медной пряжкой ремень, который в равной мере хорошо и бритву правил и, как средство чисто педагогическое, направлял в надлежащее русло сыновнюю энергию. Но обращался отец к этой воспитательной мере не часто.

Бабушка Текля, мать отца, которая, собственно, выходила и воспитала Максима, была мягкой, удивительно покладистой по характеру и так любила и жалела своего единственного, рано осиротевшего внука, что помехой ему быть никак не могла.

Отца Максим очень любил и гордился им перед товарищами, хотя вечно занятый, молчаливый, даже на первый взгляд угрюмый, Карпо часто уезжал в рейс и потому дома бывал мало. Разговаривал он с сыном нечасто. Случалось это, только когда отец бывал немного выпивши или работал на маневровом паровозе, куда иногда пускал мальчонку.

Паровозу на маленькой станции развернуться было негде, и он больше простаивал. Да и вообще со всей работой отлично справлялся помощник, а отец тем временем беседовал с сыном — показывал, объяснял машину. Там, на паровозе, от его угрюмости и молчаливости не оставалось и следа.

Выпив, отец становился разговорчивым, ласковым, даже веселым. Выпивал он изредка, обычно в получку, в свободное от рейсов время выпить мог порядочно, но пьяным Максим его никогда не видал. Так только, навеселе. Тогда у него можно было спрашивать и выпрашивать все, что угодно, даже складной ножик с пятью лезвиями, штопором, вилкой и ножничками. Правда, только поиграть.

Матери мальчик совсем не помнил. Так вышло, что от нее не осталось даже фотокарточки. Он только слышал, что была она красивая, но болезненная. Да еще однажды за выпивкой приятель отца и бывший его учитель на паровозе, а теперь старенький путевой сторож Яременко удостоверил по-своему, что Максим вроде очень похож на мать.

— Этот у тебя счастливым будет, — сказал захмелевший Яременко отцу, кивая на Максима. — Лицом мать, а силой и характером в тебя. Такой висельник растет — земля под ним горит!

Учился Максим хорошо, хотя почти никогда за уроками дома его не видели. Зато часто встречали то на станции, то около завода, на речке, а то, случалось, и в чужом саду «шкодил», как говорила бабушка Текля. Громкая слава озорника и сорвиголовы годами сопутствовала Максиму. Хотя «шкодил» он не со зла, часто сам понимал, что хватает через край, даже каялся, но такой уж у него был нрав — непоседливый, горячий, ко всему любопытный.

Мальчик рос смелым и правдивым. Прыгал с десятиметрового мостка в реку наравне со взрослыми парнями; темной ночью один, к удивлению и восхищению девчонок-одноклассниц, проходил через большое кладбище, заросшее кленами, вязами и бузиновыми кустами. И если случалось, что за его проказы наказывали другого, он не боялся встать и громко, не хвастаясь, но и не без мальчишеской гордости сказать:

— Это сделал я.

Но порою, когда этого требовали нерушимые законы мальчишеской дружбы, от Максима нельзя было добиться слова — ни просьбами и обещаниями, ни отцовым ремнем. Время от времени этому ремню приходилось-таки исполнять свои педагогические обязанности. И исполнял он их, надо сказать, со всею добросовестностью.

Заметных результатов обычно не оказывалось, но этим обстоятельством отец не слишком огорчался. В душе он даже хвалил сына за твердость и стойкость.

— Каторжник сибирский, но молодец! — неторопливо разглаживая густые усы, говорил старик, когда Максим уже не мог его услышать. — А крепкий все-таки казачище растет…

Были у Максима и свои мальчишеские мечты: побороть не только всех своих соучеников по классу, но и стать чемпионом своей улицы среди однолеток; переплыть широченный заводской пруд на сколько-нибудь секунд быстрее абсолютного чемпиона этого дела молодого механика МТС Вани Павлюченко; иметь собственный велосипед, настоящий радиоприемник и научиться самостоятельно водить если не автомашину, то хотя бы трактор. Но самой заветной была, разумеется, мечта стать, как отец, паровозным машинистом.

До конца, до самозабвения захватывали Максима две вещи — кино и техника. Кино могло заменить ему все, все возможные и доступные для него виды искусства и наук, за исключением, конечно, техники. Он ни про одну кинокартину ни разу не спросил, интересная ли она, а только где и когда идет. Все фильмы казались ему чудесными. И были среди них такие, которые он умудрялся посмотреть по два, три, а то и по пять раз.

Если у какого-нибудь шофера спускал посреди дороги скат, Максим обязательно ему помогал. А когда ему выпадало счастье видеть, как шофер разбирал или собирал в моторе какую-нибудь деталь, это было для него настоящим праздником. Он останавливался, смотрел, советовал и приходил в себя, только когда мотор был собран, карбюратор прочищен, а колесо смонтировано. Тогда только Максим вспоминал, что наступил вечер и что бабушка, пославшая его за солью, должно быть, не дождавшись, уже несколько раз бегала на базарную площадь, обошла всех соседей, изболелась душой…

И хорошо, если, возвращаясь домой, Максим знал, что отец придет из рейса только послезавтра. Так ведь не всегда в жизни все удается.

И еще одна любовь была у мальчика — любовь, правда, тайная, которой он почти стыдился.

В третьем классе учителем у них был Трохим Трохимович. Наверное, учитель хорошо знал свое дело — достаточно сказать, что дети все как один любили его. А вот взрослые — те считали, что Трохим Трохимович чудак и вообще слегка «тронутый». Кое-какие основания у них, взрослых, для этого имелись. Однажды осенью, в начале учебного года, Трохим Трохимович принес в школу «Кобзаря» и… четыре часа подряд, вместо того чтобы объяснять ученикам премудрости четырех арифметических действий и склонение имен существительных, читал детям шевченковскую «Катерину». Поступок с педагогической точки зрения более чем странный. А вот ведь недаром говорят, что никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь. После того чтения Максим, сколько жил, был Трохиму Трохимовичу благодарен. «Катерина» произвела на Максима необычайное, просто ошеломляющее впечатление. Еще много дней после того он был словно в чаду. Потом выпросил у путейского сторожа, отцова приятеля Яременко, старое, еще дореволюционное издание «Кобзаря». И с тех дней навсегда полюбил поэзию.

Максима развлекало все — и Сторожуков щенок, и первоклассница Галя, и войлочный мячик, и пруд, и речка, и завод, и перронная суматоха, и дальние и ближние поезда, и грузные, тяжеловесные, как слоны, паровозы, потеющие блестящими каплями смазки и чихающие клубами горячего пара…

Так и шла эта исполненная веселых происшествий, маленьких неприятностей и больших радостей жизнь, пока несчастный случай внезапно и преждевременно не оборвал Максимово детство.

14

Это случилось сразу после того, как Максим перешел в седьмой класс и школу закрыли на летние каникулы.

Они решили большой ватагой пойти на Казачью балку, в лесок, собирать землянику — ребята из двух классов, вот уже второй день ставших седьмым «А» и седьмым «Б».

Сбор назначили на мосту. Собрались все, человек пятнадцать. Недалеко от моста, чуть выше по течению, решили сначала искупаться. А накупавшись досыта, выбежали на дорогу. Тут и встретилась им груженная большими белыми мешками машина. Обгоняя ребячью ватагу, она медленно, тяжело поднималась в гору, к станции.

С чем эти мешки — зерном, сахаром или мукой, — Максим так и не разобрал. Главным было сейчас то, что сверху, на мешках, — ни живой души. Не задумываясь, просто от избытка энергии, которая бурлила в нем после купания, Максим бросился вдогонку за машиной. Пружинистый скачок вверх — и руки цепко ухватились за задний борт, левая нога повисла в воздухе, а правая уперлась в чуть выступающий стык зеленых досок. Одно усилие — и вот уже мокрый, растрепанный Максимов чуб торчит над бортом. Еще мгновение — и сидел бы уже Максим на самой верхотуре, помахивая товарищам рукой и победно улыбаясь… Но тут случилось неожиданное. Точно вынырнув из мешка, перед Максимовыми глазами появилось чье-то лицо. Максим не разглядел, не запомнил, что это был за человек. Запомнил только черную, с пуговичкой кепку и глаза, прищуренные в злой ухмылке.

— Ах ты висельник! — И человек протянул руку. — Вот я тебе!..

Он и вправду, казалось, хотел толкнуть, ударить или, может, схватить Максима за чуб, но парень инстинктивно отпрянул назад. Нога не удержалась на борту, соскользнула, тело рванулось вниз, он тяжело стукнулся о борт подбородком, и руки сами собой разжались.

Наверное, он все-таки ушибся, упав на дорогу. Но боли не почувствовал, сразу же пружинисто вскочил на ноги. Кинулся с дороги в сторону, и… откуда взялась тут подвода, запряженная парою пугливых молодых лошадок? Максим услышал испуганный всхрап, треск, чей-то тревожный вскрик. Что-то тяжелое упало ему на ноги, зацепило, потянуло и с силой откинуло в сторону.

Все это произошло в один миг. Скатившись по прибрежному склону в кусты дерезы, Максим добрую минуту лежал, ничего не соображая. Потом сгоряча вскочил на ноги и, ослепленный болью, полетел вниз головой на дорожку.

Наверное, на какое-то время он, видимо, обеспамятел, потому что, когда ребята подбежали к нему, лежал неподвижно. Густой, холодный пот выступил на побелевшем лбу, глаза были закрыты.

Но вот веки затрепетали, глаза открылись, и он обвел товарищей затуманенным, изумленным взглядом.

Испуганные ребята нерешительно топтались возле него, не зная, что делать. Максим попросил:

— Поднимите меня.

Но стать на ноги или хотя бы сесть он уже не мог.

От острой боли потемнело в глазах, выступили слезы. Но Максим не плакал. Сжав зубы, он даже не стонал. Минутку передохнув, снова глянул на товарищей и твердо, отдыхая после каждого слова, приказал:

— …Отцу… никому… ни слова. Пусть только… кто посмеет… Тогда берегитесь… — Убедившись, что сам не поднимется, сказал: — Перенесите меня на берег.

Степан Горбенко, живший неподалеку, сбегал домой и принес рядно. Максима осторожно снесли вниз и положили в холодке под вербою. Больно ему было ужасно, но теперь он уже начал различать, где и как болит.

Огнем жгло левое бедро, и точно сверлом крутило в колене вдруг отяжелевшей и словно омертвевшей левой ноги. В правом боку сильно кололо.

Ребята осторожно стянули с него штаны. Весь он был в синяках, левая нога от колена и ниже посинела до черноты и начала опухать. Из разодранного до кости бедра сочилась кровь.

— К врачу надо, — испуганно прошептал кто-то из ребят.

— Не надо… Полежу тут до вечера, отдохну… оно и пройдет… Пока отец вернется… дома уже буду, в постели. Вот только, может… кто йоду достанет…

Отец должен был вернуться из рейса часов в двенадцать ночи. Значит, целый день еще впереди, потом ночь, а может, еще и следующий день, потому что снова на работу отец уйдет очень рано.

Пусть хоть как болит, он будет крепиться. Поболит и перестанет. И отец ничего не узнает.

Но ни йод, ни горячая вера в то, что как-нибудь обойдется, не помогли. Через час нога совсем почернела, одеревенела и стала вдвое толще. Закусив до крови губы, Максим лежал с закрытыми глазами, часто и тяжело дышал. Даже от того, что нужно было втягивать в себя воздух, была сильная боль. Иногда он будто проваливался в сонное забытье. А немного погодя Максим стал бредить. Испуганные ребята поняли, что нельзя дальше скрывать случившееся от взрослых.

Когда Карпо Зализный вернулся из рейса, он еще на станции узнал, что сын его лежит в больнице в бессознательном состоянии.

Целое лето, осень и часть зимы, до самого нового года, мальчик пролежал в гипсе. Потом два месяца лечился в специальном детском санатории-интернате в областном городе. И наконец, весь апрель и начало мая долеживал или, вернее, досиживал дома, под присмотром бабушки. Все время, пока Максим лежал в больнице, и после того, как дела пошли на поправку, его навещали учителя и товарищи. Он радостно встречал всех, но никакого сочувствия не терпел. Попросил, чтобы ему передали тетради и учебники за седьмой класс, и, не теряя времени, стал заниматься — тут же, в больнице. Но на учение уходило у него не все время. Да и вообще занятий ему всегда было мало.

Тут, в больнице, снова с остротой и свежестью первого впечатления припоминалась ему прочитанная Трохимом Трохимовичем «Катерина», вспыхнула с новой силой любовь к поэзии. Тут до конца ощутил он радость от прочитанной книжки. И разгорелась новая, может быть, самая сильная, его страсть.

Максим читал все, что попадалось под руку, читал каждую свободную минуту. Если запрещали, читал украдкой. Если не давали книжек, просил у соседей по палате, а то и из других палат. Если не было новой книжки, перечитывал старую. Десятки стихотворений, а то и целые поэмы заучивал наизусть.

Именно здесь, в больнице, попался ему «Овод». Прочитал он его один раз, потом другой. Максим уже знал, что останется калекой. И в Артуре, битом-перебитом жизнью, впечатлительном, израненном, нежном, но несломленном и несгибаемом, словно выкованном из железа, Максим нашел для себя опору.

Тогда, в больнице, Артур подействовал на него так же, как и впервые услышанная «Катерина». Замкнутость, колючесть Артура, его мужество, жертвенное романтическое отношение к людям, к любимой женщине — все это рождало в Максиме желание следовать герою «Овода», который не оставляет себе в жизни ничего, а всего себя, до конца, до последнего вздоха, отдает другим!

Еще ближе Максиму был Павел Корчагин. Он понимал, конечно, что они разные, эти люди, и все-таки в его представлении они были братьями, людьми одной судьбы, одного характера, стремления, цели.

Третьей после Артура и Павки героиней, к которой втайне примеривал свою жизнь мальчик, была Леся Украинка. Читать и перечитывать Лесю стало для него душевной потребностью. В каком-нибудь давно знакомом, не раз читанном стихотворении находил он раньше незамеченное, глубокое, впечатляющее.

Навсегда сохранилось в нем удивительно яркое ощущение обновления, величия и красоты мира, которое он испытал под воздействием Леси в первую весну возвращения к жизни.

Он сидел в постели у раскрытого окна и читал стихи. За окном цвели вишни, остро пахло свежим черноземом и первой зеленью. На глаза ему попалось стихотворение:

Но шепчу я упорно: «Не верю весне!»

Только тщетным неверие было —

Всколыхнулись и слезы и песни во мне…

О весна! Ты меня победила[6].

Это была случайность, совпадение. Но было оно таким неожиданным, что у Максима учащенно забилось сердце, он вдруг увидел, ощутил, понял, как самого себя, больную Лесю с ее радостями, печалями, чувствами и настроениями. Она, живая, была где-то тут, рядом с ним. Все видела, и чувствовала, и понимала так же остро, так же глубоко, как сейчас он.

К счастью, ему в этом году суждено было увидеть и почувствовать весну не только из окна.

Солнечным майским днем Максим в первый раз самостоятельно вышел из хаты. Постоял на солнечном пороге и, опираясь на костыль, боясь коснуться земли еще не окрепшей ногой, прошел через двор к огороду. Сделал несколько коротких шагов и почувствовал, что устал. Подошел к сбитой из тонких жердочек изгороди, отделявшей огород от двора, и, разомлев от весенних запахов, примостился на низеньком дощатом перелазе.

Взгляд его побежал вниз, вдоль огорода, к речке, обнял широкую долину, полетел за реку, вверх — и просторный, вечно прекрасный неоглядный и изменчивый мир раскрылся перед его зачарованными глазами.

Разделенные светло-зелеными полосками рвов, бархатисто-темными лентами сбегали к речке огороды. Такие же огороды поднимались вверх, туда, где вилась и исчезала за переездом мостовая. За серыми крышами домиков, четко вырисовываясь на густой синеве неба, белела стена элеватора, вздымалась круглая станционная водокачка.

Внизу, в широкой долине, меж зелено-синих, ярко-зеленых и светло-лимонных куп распустившихся раскидистых верб, ивняка и густой лозы, извивалась, ослепительно искрилась в солнечных лучах, рябила на мелких перекатах Черная Бережанка.

А по долине, повсюду, куда только доставал взгляд, на ровных, синевато-черных грядках, на огородах белели, сверху донизу усыпанные цветами, высокие, столетние груши-дички.

Весь мир кругом кипел белой пеной цветения, звенел птичьим щебетом, полнился мелодичным пчелиным жужжанием.

И точно так же кипело, звенело, пело в душе Максима.

Зрением, слухом, всем существом своим, словно увидев впервые, вбирал в себя парень несказанно чарующую симфонию цветов, запахов и звуков окружающего мира.

Хотелось лететь куда-то, петь, смеяться и плакать одновременно. И откуда-то из глубины души всплыла незваная, но особенно четкая, ясная мысль: «А ведь еще немного, один неудачный шаг — и всего этого прекрасного мира для меня уже не существовало бы».

Острое ощущение величия и красоты мира, радости, счастья жить на этом свете, быть неотъемлемой его частицей, сознание недолговечности, временности самой жизни щемящей сладкою болью пронизало душу хлопца.

Было тогда Максиму пятнадцать лет.

Беззаботное, безоблачное детство ушло навсегда. Осталось где-то там, за стенами больницы, на истоптанной тяжелыми конскими копытами дорожке…

15

Осенью Максим пошел прямо в восьмой класс. За лето он отдохнул, набрался сил, занимался с учителями.

С экзаменами за седьмой класс он справился за два осенних месяца, а еще за два, как раз к зимним каникулам, догнал свой класс. Он по-прежнему много читал, учился старательно, порою просиживал над учебниками целые дни, вечера и выходные.

Все, казалось, вошло в прежнюю колею, как будто ничего и не случилось. Но сам Максим был уже не тот. В классе он был по-прежнему первым учеником. Но веселого, неуемно-кипучего, острого на язык заводилы и сорвиголовы не стало.

Изменился Максим до неузнаваемости и внешне. Похудел, вытянулся, раздался в плечах. И в глазах появилось что-то новое, вдумчивое, сосредоточенное и как будто просветленное.

Никогда и никому не показывал Максим, как удручало его увечье. Юноша загонял эти чувства на самое дно своей души, даже самому себе в них не признавался. И все же чувства эти прорывались, может быть, даже неосознанно, прорывались в несвойственном для такого подростка, почти взрослом аскетизме.

Когда-то Максим не делал разницы между парнями и девчатами. Ему все равно было, кого довести до слез — первоклассницу Галю Очеретную или второклассника Леню Заброду, с кем переплывать наперегонки пруд — с однокашником Петром Забиякой или со старшеклассницей Ниной Чебанюк. Теперь он обращался с девчатами сухо и вежливо.

Всем своим поведением он хотел показать, что совершенно к ним равнодушен. «Ну что ж, — словно говорил он, — я действительно калека, однако то, как вы на меня смотрите, может, даже жалеете, абсолютно меня не интересует. Не нужно мне ни вас, ни вашего сочувствия. Сильным сочувствие ни к чему. Даже калекой я хочу быть и буду сильнее вас. Да и не только вас».

Как и прежде, он плавал в речке и на пруду, прыгал чуть ли не лучше всех с десятиметровой вышки. Выжимал тяжеленные гири, подтягивался, крутил «солнце» на турнике и добился того, что пожатия его руки не выдерживал никто из товарищей.

Максим приучал себя к купанию во всякое время года. Начинал в марте, заканчивал уже поздней осенью, когда берега схватывались ледяными кристалликами. Закалялся, чтобы потом купаться и зимой.

Легко одетый, зимой он большей частью ходил с непокрытой головой, ежедневно обливался до пояса студеной колодезной водой, а то и натирался снегом. Иногда такая тренировка оборачивалась простудой, но молодой организм выдерживал.

Из всех озорных ребячьих игр, которыми раньше так увлекался Максим, он оставил теперь только одну — «кто дольше вытерпит». Кто дольше вытерпит раскаленный докрасна уголек на ладони, кто дольше выдержит, когда чрезмерно сжимают руку, кто дольше задержит под водой дыхание. Чаще побеждал в этой игре Максим, а если чего не выдерживал, долго потом тренировался в одиночестве. Не было уже в этих играх прежнего веселого и безудержного ребячьего азарта. Теперь он был сосредоточен, молчалив и тяжело, не скрывая досады, переживал «проигрыш».

С отцом они стали большими друзьями. Отцов ремень быстро забылся. Пришло непривычное отцовское уважение к серьезному, вдумчивому сыну, который знал теперь много такого, о чем отец никогда и не слыхивал.

Претерпели большие изменения и сыновние идеалы. Нет, отцова паровоза Максим не разлюбил, но о том, чтобы стать кочегаром или машинистом, уже не мечтал. Теперь он думал о политехническом, видел себя инженером-конструктором, а может, изобретателем.

Ни перемены в жизни, ни любовь к поэзии не убили его увлечения техникой. Все, что пахло окалиной и машинным маслом, было его стихией.

И только в девятом классе на место тракторов и двигателей пришло радио. И вот оно, это радио, тесно сдружило Максима с соседским мальчиком Леней Забродой.

Приобретя множество пособий и схем (различные детали возил ему из города отец), Максим начал мастерить детекторные приемники.

И, как когда-то он сам, теперь при нем стал сначала постоянным болельщиком, потом пылким помощником сын скальновского стрелочника, белобрысый пятиклассник Леня Заброда.

Проворный, настойчивый Леня оказался на редкость смекалистым в технике. Спустя какое-то время он уже сам конструировал, «читал» различные схемы и монтировал радиоприемники не хуже Максима. Руки у Лени всегда были в ссадинах, рубашка замаслена, а то и прожжена, а глаза на счастливом лице упоенно сияли.

— У тебя, брат, просто золотые руки, — бросал ему Максим.

Леня в ответ только расцветал широкой, благодарной и счастливой улыбкой.

В Максима паренек просто влюбился. Они возились с деталями, подгоняли, монтировали, свинчивали, а потом затаив дыхание, забывая обо всем на свете, ловили в эфире ближние и дальние станции. Максим, хвастаясь иногда в школе силой своего приемника, никогда не забывал похвалить Леню.

— Карапуз, пятиклассник, — говорил он, — а уже талант! Самый настоящий Радиобог!

Леня дневал и ночевал в маленькой, заваленной железом каморке во дворе у Зализных. Жили они с Максимом душа в душу, дружили, словно однолетки. Но, как известно, полного счастья на свете не бывает.

У Лени была такая натура: увлекшись чем-нибудь одним, до конца этому отдавшись, он обо всем остальном забывал совершенно. И вот схватил двойку по физике. А через какое-то время — по математике. Испугавшись матери, Леня переделал двойку на пятерку. Но преступление вскоре раскрылось. Мать вызвали в школу. Сам директор просил ее присмотреть за сыном и повлиять на него. Она поняла это по-своему. Взяла хорошую хворостину и, выкинув предварительно из хаты все, что хоть немножко напоминало радио, так исполосовала Радиобога, что он два дня и сесть не мог. Это еще было бы, как говорят, с полгоря, если б немедленно не проведали обо всем пронырливые соседские мальчишки. «История» стала известна сначала на своей улице, а потом дошла и до школы.

— Радиобог, Радиобог! — кричали откуда-то из-за заборов замурзанные, в чернилах второклассники, когда Леня возвращался из школы. Так и осталось за ним это прозвище.

Чувствуя и свою вину во всем этом, Максим исхлопотал прощение у Лениной матери и начал подтягивать друга по математике и физике. Постепенно неприятный инцидент забылся и отношения выровнялись.

И все-таки уже студентом, услышав как-то, что Леня бросил десятилетку и пошел учеником слесаря в МТС, Максим подумал с легким раскаянием: «Уж не я ли этому причиной?»

Осенью тридцать седьмого, отлично окончив десятилетку, Максим поступил в политехнический институт. С первого же года его избрали секретарем курсового бюро. Потом факультетского и, наконец, заместителем секретаря комсомольского комитета института.

Большой город, новая, студенческая среда, новые, гораздо более широкие интересы и общественные обязанности целиком захватили парня и заполнили все его время.

Учился Максим хорошо. К нему быстро привыкли, стали уважать, полюбили. Он почувствовал себя равным среди равных.

За учением, за множеством других обязанностей — собрания, заседания, библиотека, театры — иногда и оглянуться было некогда, и даже поесть времени не хватало. И Максим не то чтобы привык, нет, просто начал забывать о своем увечье. Оно ему как будто и не мешало совсем, и парень уже не замечал его, как привыкли не замечать и другие…

Но вот вспыхнула война.

Нескончаемыми колоннами шли мимо института на запад войска.

За три дня общежитие почти опустело. Около военкоматов, райкомов партии и комсомола выстроились длинные очереди. Шли на фронт запасники, резервисты, шли добровольцы, формировались студенческие и молодежные батальоны, истребительные и ополченские подразделения.

Все это кипело, бурлило тут, рядом с Максимом, на его глазах, но шло мимо него, обтекало, как вода обтекает стоячий камень.

И тут-то прорвалось вдруг стремительно, как когда-то в детстве, обидное, нестерпимо острое ощущение своей неполноценности. Мучаясь этим, он просил взять его связистом, радистом, техником, кем угодно — только чтобы попасть в армию, чувствовать себя бойцом.

В военкомате с ним просто не захотели разговаривать. А в райкоме комсомола сказали:

— Иди и учись. Народу у нас хватает, силы свои надо распределять разумно, и учиться тоже кому-то нужно.

Все это было правильно, но Максим не успокоился.

Враг рвался на восток. Наши отходили, оставляя позади родную землю, бросая села и города. В начале июля немцы были уже совсем рядом. Бои шли на окраинах города. И тут Максим узнал, что формируются и перебрасываются на оккупированную территорию подпольные диверсионные и партизанские группы. Пролежав ночь с открытыми глазами, он прорвался утром к первому секретарю областного комитета комсомола.

— Я прошу направить меня во вражеский тыл на подпольную работу. Ясно?

— Не совсем, — усмехнулся невысокий русый толстяк с мелкими веснушками на переносье.

Он задал Максиму несколько вопросов: откуда сам, кто родители, с какого года в комсомоле, почему захотел именно в подполье? Выслушав, спросил:

— А может, с институтом эвакуируешься? Тяжело тебе будет, и… потом, откровенно говоря, я не уверен, что тебя утвердят.

— А я уверен. Только ты не возражай. Ясно?

— Немножко яснее! — Видно было, что секретарь сочувствует Максиму. Садись, — сказал он, помолчав. — Заполняй анкету, пиши заявление и мотивируй.

Через два дня Максима вызвали, но не в обком, а в военкомат. Трое в новеньком военном обмундировании долго с ним разговаривали.

Беседа свелась к одному, уже знакомому совету — хорошенько подумать и отказаться от своего намерения.

— Ни за что. Я все обдумал и решил твердо.

— Ну что же, — пожав плечами, сказал пожилой, с проседью полковник, мы вам не отказываем, но и обещать наверняка тоже не можем. Идите и еще раз все как следует взвесьте. Когда надо будет, вызовем.

Ночами вокруг города кольцом вспыхивали красные зарницы. Дрожали от взрывов окна, горели подожженные с воздуха дома. Вторую неделю на подступах к городу шли затяжные бои, а Максима все не вызывали.

Наконец в начале августа, когда он уже перестал ждать, его вызвали в обком комсомола. Проинструктировали, обеспечили необходимыми документами, деньгами, сказали пароль и отзыв и приказали добираться до родного местечка.

В Скальном Максим должен был появиться как беженец из прифронтовой полосы. Его задача организовать явочную квартиру и ждать, пока к нему явится секретарь Скальновского райкома комсомола Федор Кравчук, оставленный там в подполье. От него Максим и получит все дальнейшие указания.

Из города он выбрался на попутной военной машине. Потом по железной дороге добрался до станции Сыроежки, ближайшей к линии фронта. Тут переждал двое суток, затерявшись в толпе беженцев, и пешком отправился в Скальное.

В селе Петриковка он впервые столкнулся с фашистами. Это была какая-то маршевая часть. Танки, машины, мотоциклы забили все улицы, и в хатах, в садах и огородах кишмя кишело нахальной прожорливой солдатней.

На том берегу пруда, на горке, горела колхозная конюшня. Слышался шум, крики, гогот, тревожно ревела скотина, лаяли собаки. В хатах хлопали двери, звенели ведра, трещали кругом плетни и перелазы, дрожали как в лихорадке деревья, груши и яблоки градом осыпались наземь и на мышастые спины гитлеровской саранчи.

Но то, что увидел Максим в центре села, возле школы, ранило его еще больше. Школа была пустая, с распахнутыми настежь дверьми и вышибленными стеклами. Крыльцо и двор усеяны битым стеклом, сломанными рамами, изорванными книжками. А на белой, исклеванной пулями школьной стене, на самом видном месте, кто-то повесил два портрета — Ворошилова и Тимошенко.

Под портретами белел какой-то лозунг, писанный, как видно, черными чернилами от руки. Максим подошел и прочитал:

«Войне конец! Красной Армии конец! Тимошенко и Ворошилов отдали приказ прекратить бесполезное сопротивление непобедимой немецкой армии».

Заработала лживая, наглая геббельсовская пропаганда. И хотя она была примитивной, хотя перед ним было только «собственное творчество» какого-то малограмотного ортскоменданта, сердце Максима болезненно сжалось.

Враг уже хозяйничал на нашей земле как хотел. И уже нельзя было безнаказанно подойти, сорвать этот лозунг и крикнуть в голос ошеломленным внезапным вторжением и трагическим поворотом войны людям, что все это ложь, что не быть захватчикам тут хозяевами, что все это только временно…

Подходя к Скальному, он еще издали увидел развороченную бомбой, покосившуюся станционную водокачку…

Первым живым существом, встретившимся Максиму в родном городе, был Дуська Фойгель, сын скальновского аптекаря. А первой новостью размноженное под копирку и расклеенное на телеграфных столбах и на заборах объявление «местной» немецкой жандармерии о задержании и расстреле «большевистского агента-диверсанта, секретаря Скальновского районного комитета комсомола Федора Кравчука…»

16

Он увидел это объявление, едва ступил на перрон возле багажного склада. Глаза как будто ослепило ударом, на миг показалось, будто кто-то внезапно выстрелил ему в грудь. Опустив голову, минуту стоял так, ошеломленный, сдерживая расходившееся сердце.

Федора Кравчука он лично не знал. Его избрали секретарем уже не при Максиме. Да и был Федор не скальновский, а, верно, из областного центра. И все-таки Максим чувствовал себя так, словно потерял вдруг самого родного человека и остался совсем один в чужом и незнакомом месте.

С первой же минуты один, без связи и руководства… «Держись, парень, ясно?» — подумал он, усилием воли принуждая себя успокоиться.

— Т-так! Интересуешься, значит, Зализный!

Слова прозвучали настороженно и злорадно.

Максим поднял голову.

В двух шагах от него, сузив глаза, стоял Дуська Фойгель. С винтовкой за плечом, с белой повязкой полицая на рукаве черного пиджака. Взгляд тяжелый, пронзительный.

Когда-то Дуська учился не в «заводской», а в «сельской» — второй школе, но встречались они не однажды и хорошо знали друг друга. Знал Максим и о том, что Дуськин отец был из херсонских немцев-колонистов и года два назад его арестовали органы безопасности.

Максим сдержанно усмехнулся:

— О, Фойгель! Ну, вижу, ты тут ворон не считал!

Дуська не принял шутки. Слегка кивнув на объявление, так, словно Максим и не сказал ничего, переспросил:

— Знал дружка?

— Нет, не довелось. Видно, не здешний?

— Ага, — теперь и Дуська криво усмехнулся одними тонкими губами. — «Дружок» мой. Из комсомола меня за отца исключил. Маскировочку с меня сорвал. Через него, гада, никуда учиться не пустили… Ну и я с него тоже маскировочку содрал. Засек… И ваших нет! — И, посуровев, с издевкой и угрозой спросил: — Ну, а ты? Отвоевался, говоришь?

Максим ответил равнодушно, чтоб хоть что-нибудь сказать:

— Вояка из меня… сам видишь… Начали эвакуировать институт, а я домой.

— Документы! — властно приказал Фойгель.

Долго разглядывал паспорт, «белый» военный билет, студенческое удостоверение.

— А в мешке что? Оружие есть? Развяжи!

Возвращая после старательной проверки документы, сказал:

— Ну, иди… пока что… а там посмотрим. Но только чтоб немедленно, сегодня же, зарегистрировался в управе.

«Конечно, посмотрим!» — с отвращением подумал Максим, понимая, что Дуська берет его «на пушку», куражится, хочет власть свою показать. Пропустив мимо ушей последние Дуськины слова, он спросил:

— Про старика моего не слыхал?

— Все железнодорожники дали драпака, угнали их с эшелонами. Ну, да все равно далеко не уйдут, вернутся скоро, если не разбомбят. Он ведь у тебя, кажется, беспартийный?

— Вернется, — не отвечая на Дуськин вопрос, подтвердил Максим, вкладывая свой смысл в это слово. — Обязательно вернется.

Во время боев Скальное дважды переходило из рук в руки, его обстреливала артиллерия, и потому много домов в городке было разбито и сожжено. Почти что вся нагорная часть Максимовой улицы выгорела, только в нижней части ее уцелела хата Кучеренков. За Кучеренками, отделенная от соседней вишневым садом, стояла хата Зализных. Вернее — бывшая хата. Как раз на том месте, где было когда-то родное гнездо, лежали теперь поваленные стены и одиноко торчала уцелевшая, расписанная синими цветами печь.

Вишни вокруг хаты были иссечены осколками, зеленые листочки на них высохли и свернулись. Дальше, вверх по улице, чернели пепелища еще шести хат.

Долго стоял на пожарище Максим, раздумывая, что же ему теперь делать. Отец повел эшелоны на восток и сейчас где-то за линией фронта. Бабушка еще в прошлом году умерла, хата сгорела, секретаря райкома Кравчука расстреляли. Единственным близким человеком, если только он уцелел, был путевой сторож, старый Яременко, да и тот живет в будке где-то за городом. А тут — ни одного родственника, ни одного близкого человека, никаких связей. Так, словно после кораблекрушения выкинуло его на чужой и пустынный остров.

Холодная, тяжелая печаль сдавила сердце болью, отозвалась во всем теле. На какой-то миг он даже заколебался: а может, лучше вернуться в город?

Там у него, наверное, найдутся хорошие знакомые, там легко возобновить утраченные связи, да и проще затеряться в городской толчее. А тут… стоишь будто у всех на виду (в памяти встали прищуренные, холодные Дуськины глаза), и со всех сторон тебя видно.

Стараясь сосредоточиться, не растеряться, попробовал взглянуть на себя, на свое положение со стороны, трезвыми и беспристрастными глазами. Поискал даже, нет ли в этой ситуации хоть капли юмора.

Но оснований для юмора не было. И все-таки — вымученно, со злостью усмехнулся. «Так, ясно… Великий конспиратор! — подумал он про себя. — Сам напросился, а теперь сразу и растерялся. Что ж, этой глисты испугался? Не хватало еще, чтобы ты, не понюхав пороху, не испробовав ничего, ноги на плечи — и драпанул? Нет, право, весело поглядеть на такое со стороны!..»

Максим издевался над самим собой, и от этого на душе у него становилось как-то спокойнее, увереннее…

А из окружающих его развалин, из пепелищ поднимались и вставали рядом Артур, Павка Корчагин, нежная и волевая Перовская, мужественная и суровая Леся. Они стояли рядом, смотрели на него и… ждали.

Нет, и в горе я петь не забуду,

Улыбнусь и в ненастную ночь…[7]

«Тебя послали именно сюда и приказали работать именно здесь. Ты сам этого хотел. А те, что тебя послали, знают, что в нужную минуту ты будешь именно тут, а не где-нибудь в другом месте. Связи? Вокруг тебя твои земляки, такие же советские люди, как и повсюду. Вот и начинай, налаживай связи, потому что кому же, как не тебе, известно, кто тут что думает и чем дышит?»

Не выходя на улицу, низом, через обгорелый сад, Максим побрел к уцелевшей кучеренковской хате.

…Уже у Кучеренок (он нашел здесь старого деда, его невестку и троих детей) к Максиму вернулось утраченное было ощущение того, что он все-таки дома, в родных краях, а не в чужом, разрушенном мире.

Старик Кучеренко предложил ему остаться на первых порах в их хате:

— Живи, Максим, чего там! Вместе оно по нынешним временам вроде веселее даже…

Селиться в чьей-нибудь семье Максиму не хотелось. Но как раз сейчас приглашение было очень кстати.

И какую большую и неожиданную радость испытал он, когда старик Кучеренко, набивая самосадом старую, обугленную трубку, сказал:

— А Карпо словно чувствовал. Перед тем как уехать на восток, пришел к нам. «Кто его знает, что там и как со мною будет, — сказал он, — дело такое, война не родная мать. Хату, говорит, я замкнул. А вот это, попрошу, пусть у вас побудет». И оставил целый ящик всякого инструмента, из одежи кой-чего да еще сундучок с игрушками, вроде бы твоими.

Теперь рядом с Максимом были свои, советские люди, женщины и старики и, как оказалось потом, молодежь. Еще растерянные, сбитые с толку внезапным появлением фашистов, еще оглушенные взрывами, пожарами, суровыми репрессиями и массовыми расстрелами…

И все они, молодые, пожилые и совсем старые, стремились понять, что же произошло, хотели услышать живое человеческое слово, осмыслить ход событий, найти в новой обстановке свое место, определить свою дорогу. Хотели, но пока еще не могли, потому что, казалось, попали в глубокую яму, в которую не доходят голоса окружающей жизни. Их чувства были в значительной мере и Максимовыми чувствами. И кто же, как не он, должен был понять, что этих людей надо подбодрить, собрать, вооружить и направить живым словом правды…

Все, что касалось его отношений с «победившей властью», тоже стало складываться удивительно логично и значительно проще, чем ему поначалу казалось.

Максим хотел, как ему и советовали, как можно шире себя «легализовать» и создать с помощью такой «легализации» наилучшие условия для подпольной работы. А ему будто нарочно охотно шли навстречу.

Бывший знаменитый гуртоправ, потом свиновод, а позже просто «спец», служащий конторы «Утиль-сырье» (свиная шкура, кроличий мех, лекарственные растения, кости и тряпки), нынешний «шеф» района Мирон Рядненков сказал Максиму:

— Я тебя, парень, по правде сказать, совсем не знаю. И должен сурово предупредить: мы, немецкая власть, всякого, кто будет политикой баловаться, не похвалим. И с такими у нас не церемонятся… Немцы — нация культурная, любят, чтобы работали, и уважают… то есть я хотел сказать, значит, поощряют того, кто работает. А я знаю только, что Зализные давным-давно люди мастеровые, и надеюсь… И я тебя даже спрашивать не хочу… Работай… Мы эту, как ее, частную инициативу, — обеими руками… Потому что на частном интересе свет стоит. Словно… как бы это тебе так, по-простому… ну, как матица в потолке.

Не прошло и нескольких часов, как Максим, покончив со всеми формальностями, стоял перед развалинами бывшего банка с патентом на собственную слесарную мастерскую и даже с разрешением занять за особую плату полторы уцелевшие комнаты в разрушенном здании.

Он стоял и думал: «Ну вот, ты, Максим, уже и патент от немецкой управы имеешь. Да разве мог ты когда-нибудь подумать и разве взбрело б тебе в голову, что попадешь ты в мир капитализма и станешь хозяйчиком, хоть малюсеньким, а все ж таки собственником-предпринимателем… Смешно!»

Но смеяться Максиму вовсе не хотелось. Еще не обосновавшись и не открыв мастерской, он уже стал думать о клиентах. Первую неделю в своей мастерской он сидел очень мало. Дни напролет ковылял по местечку, опираясь на грушевую палку, искал, собирал и даже покупал всякий металлический лом — от сломанных ложек до ржавых часов.

Повсюду заглядывал, вмешивался в каждый разговор и так всем намозолил глаза, что к нему скоро привыкли и наконец перестали замечать, обращать на него внимание. А со временем у него появилось и прозвище — Хромой Максим.

Сам он никогда не разговаривал ни о войне, ни о немцах, ни о фронте. Интересовало его все «металлическое» да еще цены на продукты и табак. Встряхивая и прикладывая к уху истертые луковицы старинных часов, мимоходом справлялся, не продаст ли кто сломанный велосипед.

Покупая и перепродавая зажигалки и сигареты, прислушивался к каждому слову, возобновлял старые и заводил новые знакомства. Выискивал настоящие связи, распознавал настоящих, надежных «клиентов».

А тем временем учился и выучился-таки из стреляных патронных гильз паять зажигалки, на которые тогда возник большой спрос.

Первый настоящий «клиент» зашел к Максиму сам, и совсем неожиданно. Он ничем, ну решительно ничем не походил на «настоящего», такого, каким пробовал себе его представить Максим.

Это был обыкновенный сельский паренек. Вошел в мастерскую не постучав, как это было здесь принято, и не поздоровался. Высокий, но еще по-мальчишески нескладный. Длинные, тонкие, уже разбитые работой руки торчат из коротких рукавов линялой полосатой рубашки. Парусиновые штаны в каких-то застарелых — так что ничем их не выведешь — пятнах. Когда-то зеленые, со сбитыми каблуками парусиновые туфли на босу ногу. Длинный нос, большие серые глаза, пухлые губы, румянец во всю щеку и широкая, детская улыбка на губах.

Стоял, пристально, словно гипнотизируя, глядел на Максима, улыбался и, видимо, даже и не собирался хоть как-нибудь объяснять свой приход и вообще начать разговор. Максим подождал, но, так ничего и не дождавшись, начал первым:

— Ну, что скажешь, парень?

— А ничего, — даже расцвел от какого-то ему только одному понятного удовольствия тот.

— Так ничего и не скажешь?

— Да вот так-таки возьму и не скажу, — будто насмехаясь, отозвался тот ломким баском.

— Гм, ясно. Дело твое, конечно. Но ведь когда человек что-то делает, ну, например, к кому-нибудь заходит, то…

— А что, просто так уже и зайти к тебе нельзя?

— Нет, отчего же! — Это бесцеремонное «ты» насторожило Максима. — Кто ж говорит, что нельзя, но…

Он внимательнее взглянул на парня, который сверлил его веселым взглядом.

Парень будто хотел что-то сказать… Чудной какой-то. Совсем незнакомый. Зашел, смотрит, усмехается… Может… Кто его знает… Война, бомбежки, небывалые потрясения…

Максиму стало не по себе. И это от парня не укрылось. Он ступил шаг от дверей и сказал, хитро прищурясь:

— Ни за что не узнаешь!

И на миг будто что-то знакомое мелькнуло в этом долговязом и… да нет же, совсем незнакомом парне. Максим еще подумал, попытался вспомнить.

— Нет, не узнаю.

— Ах-ха-ха! — расхохотался парень, видимо обрадованный, что его так и не узнали. — А Радиобога забыл, ха-ха!

— Ясно! — облегченно воскликнул Максим. — Ясно! Леня Заброда!

Поднявшись, он подался навстречу парню. Но тот вдруг перестал смеяться и с какой-то деревянной церемонностью протянул ему большую красную руку.

— Здравствуйте, пане Зализный!

— Здравствуйте, пане Заброда! — ответил Максим в тон парню, и оба громко, заливисто, совсем по-детски расхохотались.

— Ну и выгнало тебя, браток! — с удивлением и удовольствием разглядывая Леню, сказал Максим. — Как же тебя узнаешь?! А вот хворостину, которой мать тебя тогда отстегала, я как сейчас вижу и забыть не могу.

И снова Леня захохотал, словно Максим напомнил ему что-то бог весть какое приятное…

— И был ты тогда обыкновенному человеку по колено. Перелаз наш помнишь? Так у тебя только голова над тем перелазом торчала… Ну и рад же я, что с тобой встретился, Радиобог! Рассказывай, где ты и как?

— Да вот так! — с восхищением и радостью, как и тогда, в детстве, смотрел на Максима Леня. — Они, гады, какими-то зажигательными шпарили и еще какими-то. Начисто все разнесет, а потом еще и запалит. Ну, мы в погребе отсиживались, а прямого, к счастью не было. Когда стихло, вышли, а от половины улицы — только тепленькое место… Все кругом затянуло дымом, и на вашей груше, на самом верху, наши ворота висят. Волной, значит… Ну, постояли мы, посмотрели… «Пойдем хоть к тетке Соломии, — говорит мама, — в ихнем углу вроде не бухало». Это к Казачьей балке. Да ты знаешь, на Выселках. Там у тетки сейчас и живем…

За то время, что они не виделись, Леня успел поработать в эмтээсовских мастерских и на тракторных курсах побывать, а перед самой войной должен был пойти на комбайн стажером.

— А этой осенью в армию бы пошел… Думал в летную часть… Да вот не успел… Теперь, значит, дома, натуральное хозяйство веду. Картошку выкопали, пшеница — в поле, чтоб никто не видел. А на днях меня разыскивали. Присылают из этого, ну на что колхоз переделали… из «общественного хозяйства»… Присылают, значит, полицая, чтобы немедленно в МТС возвращался.

— Ясно, — заинтересовался Максим. И осторожно спросил: — Ну и как? Что думаешь делать?

— Что думаю? — переспросил Леня. — А что мне думать? Пойду. «Arbeit macht frei»[8], — процитировал он вдруг издевательский афоризм, который фашисты выписывали на воротах концлагерей, и снова громко рассмеялся.

Ответ этот и особенно смех насторожили Максима.

— Думать всегда надо… Это, брат, никогда не помешает. Да и вообще… Ничего смешного я здесь не вижу. А веселого — еще меньше.

— Что же мне, по-твоему, плакать?

— Плакать не плакать! — Максим вдруг рассердился. Не оттого, что услышал сейчас, — ему и не такие речи приходилось слышать, — а оттого, что перед ним был Леня, его сосед, почти воспитанник, которому он искренне обрадовался. — Плакать не плакать, но… ты ведь и комсомольцем, наверно, был? — со злостью спросил он.

— Почему это  б ы л? — тоже как будто рассердился и уже совершенно серьезно спросил Леня. — Почему  б ы л? Может, ты и про себя мне скажешь  б ы л? — Он говорил совсем как взрослый и даже немного свысока, словно старший с младшим. — Я так думаю, Максим, что горячкой да гонором тут не возьмешь. Если надо, мы и поработать можем, чего там! Я это ихнее «Arbeit macht frei» перевожу по-своему: «Работа развязывает мне руки». Вот как! А плакать… Ничего, они еще от нашей «работы» заплачут. А у меня к тебе, правда, дело. Заходил на свой двор. Ну, старик Кучеренко меня увидел и про тебя сказал. Я здесь, в местечке, уже с месяц не был. А как услыхал про тебя — и бегом. Есть тут, понимаешь, в одном месте приемник испорченный. Но я хоть и Радиобог, а не могу справиться. Может, поможешь? Вместе, как тогда? А?

— Ясно, — просиял Максим и подумал: «Ты гляди, какой отчаюга парень вышел из этого Леньки! Так ведь он, Радиобог, и свяжет тебя, Максим, с людьми. Может, и не с теми, с кем ты должен был связаться, но уже наверняка с кем нужно связаться, и как можно скорее».

17

Дней через пять после того, как Заброды перебрались на Выселки, бои вокруг Скального затихли и немецкие войска продвинулись куда-то дальше на восток. Тетка Соломия решила: «Схожу-ка я в Бережаны да проведаю сватов Микитюков. Живы ли они там? Что-то в той стороне так гремело, так гремело…»

Вышла она из дому после полудня, а вернулась на другой день, к обеду. Микитюки были живы, а в узелке у тетки Соломин объявилась необыкновенная находка.

— Возвращаюсь я через Казачью балку, а там, недалеко от Стоянова колодца, машина поломанная брошена. А на машине — ящики. Один разбит, и в нем полнехонько мыла. — Развязав узелок и оглянувшись на окна (гляди, чтоб кто из соседей не зашел!), показала матери твердый, похожий на ракушечник, желтый брусок. — Это же какое богатство! Сходим под вечер, чтоб затемно вернуться. Ведь где ты теперь раздобудешь такое!

Мать повертела брусок перед глазами, плеснула на него водой, потерла.

— Ой, что-то оно на мыло не похоже. И не мылится вовсе.

— А может, оно такое, что только в горячей воде мылится, — предположила тетка.

— Ох, как бы это мыло не оказалось как та лапша, которую Семинишина Юлька нашла! Чиркнула спичку, а оно как шарахнет! Начисто всю трубу разнесло!

Подошел Леня, тоже повертел в руках брусок, понюхал и усмехнулся:

— Факт. Так тебе намылит, что не только трубу — всю хату разнесет.

Тетка перепугалась.

— Выкинь его, Леня, к бесу. Сейчас же выкинь. В воду его лучше, беги на речку…

Леня взял «мыло» и подался огородами, вниз, к реке, но в воду не бросил. На мелком песчаном перекате перешел речку и выгоном, мимо разрушенной мельницы, двинулся в гору, за село, на животноводческую ферму свеклосовхоза «Красная волна».

Дружок его Сенька Горецкий лежал на расстеленной дерюжке в маленьком палисаднике (чахлая слива, рядочек петушков, два куста георгинов, любисток и шелковая травка), грыз зеленый еще подсолнух и читал толстую, словно разбухшую, засаленную книгу.

Горецкие жили в совхозной постройке. Дом не дом, но и бараком его не назовешь. Это было длинное одноэтажное здание под шифером, в котором жило несколько семей. У каждой была своя отдельная квартира — две комнаты с кухней, свое крыльцо и свой старательно огороженный низеньким штакетником палисадник.

От чтения Сенька оторвался неохотно. Не поднимаясь, только повернув круглую, как арбуз, коротко остриженную голову, хлопнул по книжке ладонью.

— «Красные дьяволята»! В клубе нашел, на чердаке. Пальчики оближешь! Еще от Степана слыхал про нее, пять лет искал…

Как утверждал старенький Сенькин отец, чтение и погубило парня. Все свое время он посвящал книжкам, и после мушкетеров, графа Монте-Кристо, Шерлока Холмса и других героев, которых на каждом шагу подстерегали необычайные приключения, школьные науки казались ему сухими и неинтересными. Так что хочешь не хочешь, а после седьмого класса пришлось школу бросить. Не сидеть же третий год в одном классе! И он устроился учеником к совхозному киномеханику. Эта работа его удовлетворяла. К осени Сенька должен был уже самостоятельно разъезжать киномехаником и подбивал своего друга, тракториста и комбайнера Леню, которому раз плюнуть было получить права, идти к нему шофером… Однако война решила иначе, и оба они, и киномеханик и комбайнер, оказались безработными.

— А еще Степа сказывал, — продолжал Сенька, приглашая Леню широким жестом сесть рядом, — еще была такая книжка, толстенная-претолстенная! Называлась: «А… А… А… А… Е…»! Понял?

— Нет, — откровенно признался Леня, вытаскивая из-за пазухи желтый брусок.

— «Азия, Африка, Америка, Австралия, Европа». Вот такой романище! Дошло теперь? Пять частей света, и повсюду разные чудеса случаются с героями. Пальчики оближешь.

— Теперь приблизительно дошло. — Леня протянул другу брусок желтого «мыла».

Сенька постучал по нему ногтем, понюхал и безапелляционно заявил:

— Тол! Таким кусочком знаешь что можно сделать? Любую машину как фуганет — зубов не соберешь! — И, сразу забыв про «А… А… А… А… Е…» и про «Красных дьяволят», спросил: — Где?

Леня рассказал.

Круглое, все в рыжеватых веснушках Сенькино лицо загорелось.

— Может, махнем?

— Давай, — согласился Леня.

«Красные дьяволята» полетели в сенцы, а подсолнух — под крыльцо.

— Мам, я мигом! — крикнул Сенька в открытое окно.

Ребята перешли вброд речку, поднялись вверх на Выселки и степной дорогой через холмы направились к Казачьей балке.

Когда-то давно Скальное кончалось сразу же за станцией (возле первого железнодорожного моста), от него до Казачьей балки было километров восемь. А позднее, в начале двадцатых годов, когда поделили помещичью землю, много скальновской бедноты стало селиться дальше, вдоль речки. Так и образовались Выселки — новая улица, протянувшаяся на два-три километра.

Казачья балка — широкий, длинный, километров на пять, овраг — тянулась вдоль степной равнины. В начале ее стоял когда-то хутор богатея Стояна.

В тридцатом Стояна раскулачили и выслали, потом и хутор снесли. Осталось только несколько старых, недорубленных в голодном тридцать третьем вязов, одичавший, низенький вишенник и колодец, который и теперь еще звали Стояновым. Колодец был глубокий, но воду из него брали только для скота, потому что никто за колодцем не следил и его уже несколько лет не чистили, а сруб совсем сгнил и наполовину обвалился. Вода отдавала илом, и плавала в ней всякая нечисть…

На косогоре, на том месте, где когда-то был сад, стояла, осев на спущенные камеры, грузовая машина. Вокруг валялось два-три десятка отстрелянных гильз. В кабине кто-то оставил плащ-палатку и противогаз. А в кузове лежало с десяток зеленых касок, два больших мотка телефонного кабеля и прикрытый огромным, в несколько раз сложенным полотнищем брезента разбитый ручной пулемет Дегтярева. Тут же стояли ящики с толом — четыре целых и один разбитый.

Ребята все оглядели, покопались под сиденьем, надеясь найти уцелевший пистолет или гранату. Не нашли, уселись оба в кабине и взглянули друг на друга.

— Ну? — промолвил Леня.

— Что «ну»? — спросил Сенька.

— Что же мы, так все тут и оставим?

— А чего ж тогда приходить сюда было?

Они еще не успели подумать, зачем им эта взрывчатка, что они будут делать с нею, только знали: нужно непременно спрятать ее.

— Что же, тут, в овраге, закопать его, что ли? — вслух подумал Леня.

— Долгая, брат, история. Еще, гляди, и не успеешь. Прибежит кто-нибудь за «мылом».

— Значит, так и оставим?

— Опять двадцать пять! Кто же говорит, что оставим!.. Я так думаю: давай в колодце утопим. По-быстрому, а? Воды там метра два, да еще сучьями закидаем… Еще бы дохлую галку сверху — и ни один черт не догадается!

— А он в воде, не того, не испортится?

— Что? Тол? Вот это сказанул! Сто лет пролежит!

…Назад они возвращались не торопясь. Оставили в машине все как было (брезент, пулемет, плащ-палатку с касками и противогазом), чтобы никому и в голову не пришло, что кто-то здесь уже похозяйничал и что в кузове были ящики с толом…

Долгонько дожидалась Сенькина мать сына. Валялись забытые «Красные дьяволята», и воробьи давно уже расклевали брошенный под крыльцо подсолнух.

Хлопцы медленно шли вдоль дороги, притихшие, сосредоточенные, будто даже погрустневшие. Словно еще больше сдружил их, связал чем-то брошенный в колодец тол, им сейчас совсем не хотелось расставаться. Неожиданный этот случай разбудил в обоих глубоко скрытые, неясные еще для них самих чувства. Он тревожил, словно подталкивал: «Действуйте дальше, беритесь за дело!» Но как и куда идти и за что браться, они еще не знали.

Шелестит под ногами пересохший бурьян, осыпается, куда ни кинь глазом, переспевшее, вытоптанное жито. Вокруг стоит предвечерняя степная тишина, — кажется, будто и войны никакой нет. Только трещат кузнечики да закричит порой перепел…

Душевно звучит их непринужденный разговор о родных где-то там, на фронте, и — может быть, впервые — о том, как это получилось, что фашистов вон куда допустили, и скоро ли их остановят. И долго ли еще быть им тут под Гитлером…

— Если бы фронт был фронтом, можно б туда податься, — мечтает вслух Леня, — а то и непонятно, где он.

— Это верно, — откликается Сенька. — Немец уже раз приходил сюда. Так ведь тогда советская власть только на ноги становилась. И техника была не та. Но и тогда партизаны были. Тогда, только захоти, к партизанам можно было податься.

— А сейчас, думаешь, нельзя партизанить?

— Вроде техника не та. Машины, мотоциклы, самолеты, танки, минометы, не так-то легко из-под всего этого вывернуться. Попартизань тут с винтовкой или хотя бы даже с пулеметом!..

— Ну, с винтовкой, конечно… Да ведь на технику можно тоже техникой…

— А как ты думаешь? Есть тут у нас такие, которые остались? Ну, в подполье или в партизанах? Вот Федор Кравчук. Как ты думаешь? Случайно или оставили его?..

— На засаду-то он напоролся наверняка случайно. А что тут остался, так это, может, и неспроста…

— Вот был бы жив да нам повстречался…

— Хоть бы слово живое услышать о том, что на свете делается, и то…

Они подходили к Выселкам. Возле канавы, под акацией, остановились. Обо всем, кажется, поговорили, а расходиться не хотелось, будто должны были сказать друг другу что-то особенно важное…

Сенька попрощался, а все не уходил. Постоял, помолчал. А потом вдруг сказал:

— Услышать слово — это не штука…

— Не штука? Ого! А где же ты его услышишь?

— Слушай, Леня, чего скажу. Только — могила. Понял?

— К могиле можно еще крест и маузер, — с досадой протянул Леня. — Только это, брат, из монте-кристов, а мне сейчас что-то не до того.

— Тю! Не веришь? Правду скажу. Есть приемник, есть питание. Все есть. Как началась война, приказали всем приемники сдать. Ну, сложили их в нашем клубе, там они и остались. А перед тем, как полицаи их забрали, я стянул один и в конюшне, что от Курьих Лапок крайняя, замаскировал. Вроде все в нем на месте, а не действует. Никак не пойму, отчего…

— Так чего же ты молчал, Шерлок Холмс несчастный?! Кого Радиобогом звали, меня или не меня?

Приемник Леня наладил без особых усилий на следующий же день, и живое слово Москвы и Киева, который тогда еще стоял и боролся, сблизило и объединило их — своих и пришлых, старых и молодых, знакомых и совсем до того незнакомых.

Слушал эфир Сенька. Услышанное запоминал или записывал и пересказывал Лене, а позже — бабкиному Петру, «цыгану», как его тут называли. От Петра узнавал новости доктор-окруженец из совхозного медпункта Володя Пронин.

Приемник работал прекрасно, и никакой помощи от Максима Лене не требовалось — просьба помочь ему наладить приемник была предлогом для разговора более значительного и важного. Леня был уверен, что Максим может ответить не на один его тревожный вопрос, а может, и не только ответить…

Пойманное в эфире живое слово не погасло, не развеялось в воздухе. Рано или поздно оно должно было вызвать отклик. И в конце концов так оно и получилось — совсем незаметно, само собой, так же естественно, как растет трава, распускаются и цветут сады, как тает весной лед на реках.

Настал момент, когда Сенька рассказал Лене и про бабкиного Петра, и про врача-комсомольца Пронина.

А Леня уже про всех трех — Сеньку, Петра и Володю — рассказал Максиму. И еще Пронин и Петр ничего не знали о Лене, еще у Пронина, Петра и Сеньки мысли не было о Максиме и никто, кроме Максима, даже и не думал о Гале, а все они уже теснее, чем самые близкие люди, были связаны между собою этим живым словом.

18

Подпольную группу по единодушному соглашению возглавил Максим. С легкой руки Володи его стали называть командиром.

Слово «командир» сразу же наложило свою печать на группу не то чтоб военной, но уже и не гражданской организации. Во всяком случае, считалось, что дисциплина у них должна быть воинская, потому что существовать и действовать на оккупированной территории группа могла только при условии железной дисциплины и беспрекословного подчинения воле и приказам старшего. Группа сложилась только из парней, Галя Очеретная о ее существовании даже не знала.

При первой же встрече Максим и Володя Пронин поспорили. Максим определял профиль работы группы как пропагандистско-диверсионный, а Володя настаивал на военно-диверсионном.

— Агитировать нам некого и некогда, — сказал Володя. — Все давно без нас сагитированы, все за советскую власть, и вообще бумажками против танков не навоюешь. Надо начать против гитлеровцев вооруженную войну, убивать комендантов и полицаев, устраивать диверсии. Это будет самая надежная агитация и самая настоящая помощь Красной Армии.

Максим возразил:

— Да ты в обстановку вникни, в конкретные обстоятельства. Так можно рассуждать, если смотреть на все издали, со стороны. Взять хотя бы самую простую вещь. Там, за фронтом, читают газеты, слушают радио, а тут скоро два месяца никто даже сводки не слыхал. На это закрывать глаза не надо. Вооруженное выступление нашей группы для гитлеровской армии — все равно что комар для слона.

— Но ведь на захваченной территории не одни мы воевать будем, — не сдавался Володя, — это же только начало.

— Верно, начало. Вот потому-то, чтоб не остаться в одиночестве, и важно открыть народу правду о войне, рассказать, что делается в стране. Каждый день разоблачать геббельсовскую брехню и созывать на борьбу — вооруженную и диверсионную, на массовую борьбу. Звать, сплачивать и показывать пример. Это и есть самое главнее.

Ребята поддержали Максима.

Обычно мягкий и уступчивый, Володя на этот раз остался при своем мнении, но человек он был дисциплинированный, да еще и бывший военный, и подчинился большинству.

Бабкиному Петру поручили подумать об оружии. За Сенькой Горецким так и оставили радио. Лене Заброде — до войны он работал в МТС и был связан со многими ребятами — поручили подбор новых людей и связь с окрестными селами.

И только Володя Пронин, вчерашний студент и лейтенант медицинской службы с двадцать шестого июля сорок первого года, остался как будто без поручений. Его решили считать заместителем Зализного, но не действующим, а так, вроде бы командиром запаса, на тот случай, если Максим почему-либо выйдет из строя. А пока что работать ему, как прежде заведующим и главным и единственным врачом совхозной амбулатории, жить тихо, незаметно, не привлекать к себе внимания.

Казалось, иначе жить Володя не может. Похожий на подростка, худенький, молчаливый, он был живым воплощением скромности, вежливости, аккуратности. Серые глаза на худощавом, с чуть запавшими щеками лице всегда глядели спокойно, немного печально и как будто говорили, что парню во всем довериться можно. Он не из тех, кто будет лезть на рожон. Но чувствовалось, что, если потребуется, от слова своего не отступится.

Никто не мог им сказать, правильно они действуют или нет. Все ли, что надо, они предусмотрели, все ли, что необходимо, учли. И сами они этого не знали. Ведь еще каких-нибудь два-три месяца назад никто из них не думал о том, что придется ему стать подпольщиком.

Уставов по организации подпольных групп не было, а о конспирации они только читали — в лучшем случае в революционно-исторических или в приключенческих романах.

И теперь они должны были действовать, опираясь на этот книжный опыт и на собственное разумение и понимание обстановки и условий, которые продиктовала им жизнь, а главное — на зов горячих своих сердец, на чувства сыновней обязанности перед отчизной. Они поступали так потому, что не могли поступить иначе; потому, что все они были комсомольцами, детьми своей страны, своего самого лучшего на свете строя.

Старшему, Володе Пронину, было двадцать четыре года. Самым большим военным специалистом считался сержант Красной Армии Петр Нечиталюк, стройный, восточного типа юноша со смуглым лицом, густым смоляным чубом и горячими, цыганскими глазами.

Первый и единственный раз собрались они все вместе на, так сказать, организационное собрание в воскресенье.

В хату бабки Федоры прошли незаметно, по одному. Кто через базарную площадь, а кто совхозной дорогой.

Потом, когда случалось Максиму вспоминать это собрание, он видел перед собой прежде всего их сосредоточенные лица. И глаза их, будто обращенные в собственную душу, — уверенно-спокойный, все оценивающий взгляд, деловой, совсем не детский вид.

Никто из них, даже восторженный Сенька, не говорил громких слов. Никто и словом не обмолвился об опасности, которая их подстерегает, никто не предупреждал о сохранении тайны, о верности организации даже в самый страшный час. В час, который, может быть, страшнее смерти… Никто не говорил об этом, не повторял слова присяги, потому что никто им эту присягу не сочинил, а сами они не догадались. Она жила, эта присяга, в сердцах, как нечто совершенно естественное, неотделимое от их жизни и от того, что они собирались делать. Потому и говорили они не о ненависти к врагу, не о верности долгу, родине. По-деловому тихо, но горячо обсуждали будущую свою программу, которую заранее, применительно к местным условиям, разработал Максим, наметив цель, задачи и направление главного удара.

— Надо, чтобы они не имели ни минуты покоя, — говорил Максим. — Каждый день напоминать, что мы настороже, что мы не успокоимся, пока жив будет хоть один оккупант… Не давать им спокойно спать, ходить, есть, жить! Ясно? Они должны бояться, дрожать и озираться по сторонам, даже если нас и близко не будет. И главное — помощь фронту. Оттягивать побольше сил, саботировать, срывать снабжение. Они хотят вывезти нашу пшеницу? Не дадим им пшеницы! Саботировать, растаскивать, раздавать населению, жечь! Они хотят восстановить станцию и мост? Сорвать им строительство! Хотят выкопать свеклу? Пускай в поле вымерзнет! Не дать им восстановить завод! А если все-таки восстановят — снова взорвать! Людей наших гонять будут на строительство? Что ж, и мы туда пойдем, будем говорить с людьми, направим куда нужно народную ненависть. За Леней — эмтээсовская молодежь, а через нее агитировать в селах, в колхозах. Горецкому идти на станцию или на завод. Петру — на железную дорогу. Трудно нам будет иной раз. Ведь за каждого убитого фашиста десятки наших расстреляют, будут жечь села. Это так. Но трудно только начать. Увидите, мы еще доживем до того времени, когда их начнут здесь убивать не поодиночке, когда они целыми эшелонами до своего «Mein Gott’а» взлетать будут…

Однако наивно было бы думать, что все это сделает, поднимет на свои плечи одна их пятерка. Ясно, что нет. А только кто-то ведь должен начать. Вот потому, не зная и не гадая, есть еще какое-нибудь подполье в Скальновском районе и поблизости или нет его вовсе, они должны поднимать, сплачивать и вести за собою молодых и старых. Для того они и объединились! Но только не будет их видно и слышно без живого, вдохновенного слова, без призыва! Сейчас, именно сейчас больше, чем когда-либо, людям требуется правдивое, искреннее слово.

Слово! Никогда Максим так глубоко не задумывался над этим. Только сейчас, впервые в жизни, по-настоящему понял он, какая это великая сила. Понял и со жгучей досадой ощутил, как им недостает чего-то гораздо более важного, может быть, более действенного, чем оружие…

19

Эти Максимовы взгляды на силу слова оберштурмфюрер СД Пауль Йозеф Форст разделял целиком и полностью. Больше того — он значительно раньше уразумел вес и силу печатного слова. У Форста выработалось свое особое мнение на этот счет.

Вот только представления Форста о Скальновской подпольной типографии значительно расходились с действительностью, сбивая все его логические схемы совсем не на тот путь. Форст верно рассуждал, что листовка, которая попала ему в руки, вовсе не единственная, что есть еще и другие — они передаются из рук в руки, их читают, о них знают. И только для гитлеровцев и полицаев эти листовки остаются «невидимками». Верно рассуждал Форст и о том, что листовка — призыв к организованной борьбе, весть о том, что в борьбе с гитлеровцами появилась направляющая сила.

В представлении Форста листовка связывалась с какой-то настоящей, быть может, заранее, еще до прихода гитлеровцев, как это и бывало во многих случаях, подготовленной и законспирированной подпольной типографией. Она, видимо, небольшая, ее шрифты можно спрятать в обыкновенном маленьком чемодане — такие он видел в странах Западной Европы. Ну, и, конечно, работали в ней взрослые люди, большевистские конспираторы.

За два посещения управы — днем, а потом еще и ночью — Форст внимательно все проверил, изучил все обстоятельства дела. И когда узнал, что Панкратий Семенович с первых дней оккупации является тайным агентом гестапо, у оберштурмфюрера почти не осталось сомнений в том, что связь между подпольной типографией и типографией управы исключается, она просто невозможна.

И действительно, как можно было незаметно набрать и отпечатать листовку в комнате, которая помещалась в одном коридоре с комендатурой и районной управой? Даже если бы в этой комнате работали не Панкратий Семенович и Галя Очеретная, а двое отчаянно смелых подпольщиков?

…Поработав под самым боком оккупационной власти, Галя Очеретная убедилась окончательно и твердо, что ничего она тут сделать не может и только даром себя погубит. И от этого у девушки было такое ощущение, будто она сознательно дала себя заманить в западню. Грустно, обидно и горько было у нее на душе. Работа сразу опостылела. Нестерпимо ненавистным, противным, как облезлый пес, стал Панкратий Семенович. Галя не могла его видеть, терпеть рядом, в одной комнате, слышать его елейный, ехидно-сладенький голосок:

— Ох, смотри, голубка! Ведь за одну-единственную буквочку головы на плечах не сносим…

«Сама бы тебе ее скрутила, тварь ты вонючая, — со злостью думала Галя, — в самую рожу бы плюнула!»

Она решила любой ценой вырваться отсюда. Но когда сказала об этом Максиму, тот рассердился.

— И не думай! — отрезал он категорически. — Сторожукова щенка испугалась? Если мы с самого начала отступать начнем, у нас, и правда, ничего не получится.

Но Максим и сам видел, что Галя ничего сделать не сможет. А делать надо было непременно! И никто другой этого сделать не мог, потому что нигде поблизости, кроме Скального, типографии не было, да еще такой, где работал бы свой человек.

Дни, недели проходили впустую. Извелась, нервничая, Галя. Не спал ночами Максим. Перебирал в голове десятки самых разных — от простых до совершенно фантастических — вариантов и отбрасывал один за другим, как ненужный хлам.

Вытачивал зажигалки и мундштуки, починял старые ведра, разбирал или собирал ходики, будильники, бродил по местечку, а думал все об одном. Думал и ничего путного придумать не мог.

«Ясно… «Велики духом, да силою малы!» — думал он. — Конспиратора из тебя, парень, подпольщика не получилось! Бездарный ты, видать, человек. Ехал бы ты лучше в Кзыл-Орду или там в Уфу, да и зубрил бы свой сопромат…»

Особенно досадно становилось в те дни, когда Леня пересказывал ему сводки Советского Информбюро. Неутешительные сведения, а все-таки правдивы, все же не такие, какими забивали народу голову оккупанты. В своих сообщениях гитлеровцы не раз штурмовали Москву и Ленинград, с ходу брали Киев и Одессу, взбирались на Кавказский хребет и вообще в ближайшие две недели собирались победно закончить войну.

Однажды осенним утром Максим возвращался от Кучеренко, где иногда ночевал, в мастерскую.

Шел огородами, потом по берегу реки, до взорванного и позже кое-как настеленного оккупантами моста, пересекавшего Бережанку в центре города. Мастерская Максима находилась немного дальше, за мостом. Взбираться на насыпь было трудно, идти низом, по болотистому берегу, тоже не хотелось. Максим решил повернуть на центральную улицу, не доходя до моста, через двор управы.

Длинный одноэтажный дом райисполкома, в котором была теперь управа, фасадом выходил на центральную улицу, а задней стеною, с двумя крылечками и низенькой пристройкой, — на просторный пустой двор. Двор этот упирался одной стороной в обрывистый, хотя и не глубокий, заросший дерезой овраг. Узенькая стежка, срываясь с обрыва, мимо большой дощатой уборной, крытой ржавым железом, сбегала к самой речке. Ковыляя вытоптанной стежкой, что вилась меж тронутым осенней ржавчиной лозняком и вербами, Максим думал о том, как наладить выпуск листовок, которые рассказали бы людям правду, пробились бы к их сердцам, вселили мужество, а может, и заставили бы включиться в борьбу…

Повернув от речки, Максим перешел через чей-то огород, по оврагу поднялся к управе и вдруг остановился на краю двора, в дерезе. Оглянулся кругом, повел взглядом по окнам и… повернул назад, к уборной. Подергал одну дверь, другую, внимательно оглядел крючки, зачем-то пошарил рукой между досками и ржавым прибитым поверх них железом…

А через несколько минут, уже в своей мастерской, Максим вырвал чистый листок из тетради, куда заносил заказы клиентов, и написал текст небольшой, давно обдуманной листовки. Она начиналась призывом:

«Смерть немецким оккупантам!»

«Дорогие товарищи! Поздравляем вас с наступающим Октябрьским праздником. В прошлом месяце Красная Армия сражалась с фашистскими ордами в районах Ржева, Брянска, Можайска, Орла, Ростова. Сейчас идут тяжелые бои в районах Калинина, Волоколамска, Тулы. Наступление гитлеровских армий приостановлено. Блицкриг провалился. Скоро Красная Армия перейдет в наступление и погонит оккупантов с нашей земли. Помогайте Красной Армии громить врага. Не давайте оккупантам вывозить народное добро!»

Вместо подписи листовка заканчивалась словами:

«Наше дело правое — победа будет за нами!»

Только основное, только самое главное. Коротко, сжато, как зов, как лозунг, как выстрел в ночи.

Кончив писать, Максим оторвал от листка узенький чистый клочок бумаги и начал подсчитывать, сколько в тексте больших и маленьких «о». Подсчитав, записал: «О» больших — одно, малых — тридцать». Больших «а» было три, маленьких пятьдесят три. Больших «р» было два, маленьких — тридцать… Бумажку с цифрами положил в карман, а листовку закопал под стеной, в развалинах банка.

Вечером в глухом переулке за МТС он встретил Галю и пошел рядом с ней.

— Ты мне, Галя, вот что скажи: смогла бы ты вынести из типографии десяток… ну, не десяток, хотя бы пять букв в день?

Галя остановилась, подумала, представила себе, как она стоит около кассы, берет две буквы и одну незаметно опускает в грудной карман синего халатика. И только потом вопросительно взглянула на Максима.

— Ну, допустим, что могла бы… Даже двадцать.

— Ясно!

— А что ты с ними потом делать будешь? И каких именно букв? Все равно каких или нет?

— Нет. Вот только таких и столько, — он показал Гале бумажку с цифрами, — а как да что я буду с ними делать, это уж забота не твоя. Твое дело взять буквы, вынести их во двор, в уборную. В тряпочку какую-нибудь или в бумажку завернешь и засунешь в средней кабине в щель между досками и крышей… Ясно? Засунуть надо так, чтоб ничего не было видно. И выносить тогда, когда точно знаешь, что совершенно безопасно. Если помеха какая случится, лучше отложи. Много букв сразу не набирай.

И лучше всего выноси не больше одного, ну, от силы двух раз в день…

Галя не очень-то понимала, что будет делать с этими буквами Максим, не очень верила, что из этого что-нибудь получится, но для нее это было уже настоящее, связанное с явным риском и опасностью дело.

Как ни экономил Максим, всего со шпонами надо было вынести больше пятисот литер. За один раз Галя могла захватить четыре-пять десятков. Бывали дни, когда ей удавалось вынести буквы в первой половине дня, и тогда еще два-три десятка она выносила вечером, уходя домой.

Каждый раз, когда Галя прятала в щель новую порцию шрифта, предыдущей там уже не было.

Так продолжалось семь или восемь дней. Галя в те дни испытывала напряжение, страх и все-таки жила радостно-приподнятой, возбужденной жизнью.

Даже Панкратий Семенович теперь не казался ей таким противным.

А когда вынесла последнюю порцию, нервное напряжение спало, и Галя сразу почувствовала усталость и… облегчение.

Еще день или два ходила довольная, потом встревожилась: «Как там, вышел из этого хоть какой-нибудь толк? А может, так ничего и не вышло и весь заряд пропал впустую?»

Но Максим исчез куда-то, словно его и на свете не было.

Встретились они только за неделю до Октябрьских праздников.

— Хотел спросить, вернуть тебе шрифт или нет? Может, не стоит рисковать — таскать его туда-обратно?

— Да я его взяла так мало, что незаметно совсем, даже если кассы перевесят, — обрадованная встречей, взволновалась Галя. — А… как же?.. Вышло что-нибудь?

Ответ показался ей жестким.

— Ясно. А об этом… Видишь ли, Галя, нам никогда и ничего не надо друг у друга спрашивать. Нужно будет — я сам скажу.

Вместе с чувством обиды и недовольства собой пришла горечь неясного, неосознанного разочарования…

И хотя Максим, вымолвив эти обидные слова, усмехнулся, взял ее руку в свои и сильно-сильно сжал, чувство досады и горечи не проходило. Почему-то в его ответе ей почудилось невольное признание в том, что у них ничего не получилось.

И опять Гале стало не по себе. И опять ее стала нестерпимо раздражать ненавистная елейная физиономия Панкратия Семеновича.

20

Бывает так: живет рядом с тобой, встречается чуть не ежедневно, учится вместе, а потом и работает человек — ребенок, подросток, нескладная, длинноногая девчонка, с острыми локтями и худенькими плечиками, наконец, уже как будто и взрослая девушка. И ничем, решительно ничем не выделяется она среди других твоих знакомых, ничем особенным не привлекает твоего внимания, ничего в твоей душе не трогает. Однако же приходит такая минута… Еще вчера ты спокойно разговаривал с этой девушкой, спокойно попрощался и забыл про нее. А на другой день, встретив ее, вдруг останавливаешься, удивленный, взволнованный: «Как же это я раньше не видел, не замечал?» Стоишь и чувствуешь себя так, словно сию минуту на твоих глазах свершилось чудо.

Что-то похожее случилось с Максимом, когда он случайно встретился с Галей в левадах. Она стояла перед ним с полными ведрами на коромысле и сдержанно усмехалась. А он глядел на нее и не понимал: вправду ли перед ним та самая девчонка, которую дразнил он когда-то Сторожуковым щенком, или это ему только кажется?

Другие, может быть, этого и не видели. А Максиму девушка показалась такой милой, так сияла она молодой красой, что ему вдруг даже как-то страшно стало. Он растерялся, смутился, а потом встревожился при мысли, что Галя, кажется, заметила это его неожиданное восхищение и растерянность. Как хорошо, что в запасе оказался этот спасительный, из далекого-далекого теперь детства, Сторожуков щенок! Он снова вспомнил про него, но теперь уже не затем, чтобы подразнить Галю. Нет, просто щенок этот помог ему перебороть себя, скрыть смущение.

А может быть, Галя ничего и не заметила? Внешне все как будто оставалось по-старому. И все же отношения между ними с того времени стали складываться совсем по-другому. Каждый раз, встречая Галю, Максим чувствовал теперь эту тревогу. Он скрывал это еще непонятное ему, неосознанное чувство за подчеркнутой деловитостью, порой излишней резкостью и сухостью слов и выражения лица.

И кто его знает, какие сложные чувства владели юношей, когда он так резко отвечал на вопросы Гали. Он понимал, конечно, что для собственной ее безопасности не нужно Гале знать больше того, что связано с выкраденным из типографии шрифтом. Галя — единственный человек, который вооружает организацию самым острым сейчас оружием. И по всем неписаным законам конспирации Максим должен оберегать, жалеть ее, уж коли на то пошло, как товарища, который выполняет чрезвычайно важное задание, как друга вообще, как человека, на руках которого двое осиротевших детей.

И все же… все же не только потому, что этого требовали суровые условия подполья. Ясное дело, это было главным, но… к тому же была жалость, был страх именно за ее судьбу. И, наконец, было смущение, потому что рассказать Гале, как он не умеючи бился, пока наконец у него что-то получилось, Максиму было просто неловко.

Раза два или три в своей жизни он бывал в типографии областной газеты (как-то несколько недель замещал редактора институтской многотиражки) и теперь думал: был бы только шрифт, а остальное приложится. Ну что там, действительно, сложного — собрать буквы все вместе, перевязать, чтобы крепко держались, шпагатом…

На деле оказалось, что без сноровки да без оборудования не так-то легко их собрать. Они расползались, как живые, эти буквы, растекались, как вода, между пальцами. И связываться они почему-то не хотели, и вставали не так и не туда.

А тут еще делать это все надо было с оглядкой. Ведь он не на практике в своей типографии, а на оккупированной территории, в подполье, где не то что выпущенной листовки, а только этой кучки шрифта достаточно, чтобы угодить на виселицу.

Можно было, конечно, при малейшей тревоге все это выбросить через разбитое окошко в заросшую бурьяном, лебедой и лопухами яму банковского подвала. И там бы оно так рассеялось, что сам черт не найдет. Да разве мог он вот так просто раскидать шрифт, добытый такой дорогой ценой!

Почти целый день мучился с непослушными литерами Максим, рискуя каждую минуту быть накрытым, не раз, увидев подозрительного посетителя, вставал перед выбором: оставить шрифт на столе или выкинуть в яму?

На смену шпагату, который так и не выдержал испытания, пришла маленькая, аккуратная деревянная коробочка из-под колесной мази, с фанерным дном. Теперь наконец прижатые обломком металлической ученической линейки буквы улеглись одна к другой, строчка за строчкой. Их можно было легко переставлять, менять, можно было наглухо закрепить, заполнив свободное место в коробочке деревянными планочками.

Набор выглядел вполне пристойно. Но… отпечатать листовку не удавалось, потому что поверхность набора из-за неприметных неровностей фанерного дна была волнистой — одни буквы запали, другие выпирали наружу, прорывая бумагу.

Чтобы выровнять набор, Максим выстелил дно совсем уже, казалось бы, ровной тоненькой железкой, вырезанной из консервной банки. Но и это не помогло. Буквы, хоть плачь, ложились волнами, и отпечатка не получилось.

Максим пришел в отчаяние.

Еще с час промучился он, размышляя, так и сяк выравнивая и без того ровную блестящую железку, гладенькую как стекло… Как стекло!

А что, если и вправду положить на дно кусочек обыкновенного стекла?

Наконец-то поверхность набора стала действительно идеально ровной.

— Ясно! — обрадованно вздохнул Максим.

С типографской краской, к счастью, тревожить Галю не пришлось. В развалинах бывшей редакции газеты Максим нашел целую коробку этой краски. Переложил немного в баночку из-под ваксы, и она так и хранилась у него в мастерской на подоконнике, не привлекая ничьего внимания. Смастерил Максим сам и два маленьких валика, натянув на деревянные палки по куску обыкновенной велосипедной камеры…

Потом еще муки были с краской, которая под валиком никак не хотела ложиться ровным слоем, заливала буквы и жирными черными пятнами расходилась по бумаге. И нужно было еще придумать «подушку», искать для этой «подушки» суконную тряпку и втирать в нее краску и уж только потом легонько наносить ее на литеры.

Наконец, уже на другой день утром, Максим осторожно положил на шрифт чистый листок бумаги, прикрыл его сверху сложенной вчетверо газетой и, аккуратно, равномерно прижимая, провел валиком дважды. Потом снял газету, перевернул бумажку, поднес к глазам и, забыв на миг, где он, широко взмахнул руками и запел:

Пусть ярость благородная вскипает, как волна!

Идет война народная, священная война!

Пел, сам себе дирижируя, и широко улыбался, а в руке его белым мотыльком трепетала чистая, четко отпечатанная настоящая листовка.

«Смерть немецким оккупантам!

Дорогие товарищи! Поздравляем вас с наступающим Октябрьским праздником!..»

21

Настоящего своего имени Петр Нечиталюк не сказал никому. Не знала его даже родственница бабки Федоры Поля, которая отдала ему паспорт своего мужа Петра, ушедшего с начала войны на фронт. Настоящий Петр на фотографии тоже был черный, кудрявый и с первого взгляда казался похожим на этого неизвестного солдата, что поселился в хате бабки Федоры в Курьих Лапках.

— Правда, очень уж ты цыгановат против Петра, — смеясь, сказала Поля, передавая паспорт. — Ну да все равно. От своих не спрячешься, а чужие, если задумаешь куда податься, недоглядят.

Появился новый Петр в Скальном, когда еще все гремело и грохотало вокруг, а в городе рвались снаряды и горели дома.

За городом, в амбулатории совхоза «Красная волна», разместилась войсковая санчасть. Никто не заметил, сам ли он пришел или его привели и почему-то оставили одного посреди двора, только мать Сеньки Горецкого нашла Петра под шелковицей, в каких-нибудь десяти шагах от амбулатории, уже беспамятного, с насквозь пробитым левым плечом. Сознания он лишился, наверное, от потери крови.

Был он смуглый до черноты. Но и через эту смуглоту проступила на лице смертельная бледность.

С трудом высвободили женщины из закостеневшей руки ремень автомата, отнесли раненого в амбулаторию.

Положили прямо на пол, на разостланную солому, — больше некуда было.

Сухонький невысокий лейтенант медицинской службы (фамилии его тогда никто из женщин не знал) разрезал ножом сорочку, обработал рану, а медицинская сестра тетя Даша, лет пятнадцать заведовавшая лабораторией, перевязала.

Помогала им Сенькина мать, старая Мария Горецкая, да еще три молодицы из совхоза. А раненых набралось уже человек двадцать. Вокруг грохотало все сильнее и сильнее. И никто — ни женщины, ни врач — не знал, что происходит, где сейчас свои, а где чужие.

Откуда-то принесли еще двух. Пока их перевязывали, во дворе неожиданно появились немцы. Пришли они не от речки, где гремел бой, а откуда-то из степи, от Волосского шляха.

Зазвенели и посыпались оконные стекла. Двое без шапок, в зеленых расстегнутых мундирах, вбежали в помещение. Лица у них были разгоряченные, глаза испуганно и настороженно бегали. Врач бросился им навстречу, чтобы заслонить собой раненых. Передний немец, высокий, с рыжими усиками, автоматом с размаху двинул доктора в грудь, тот не удержался на ногах и упал навзничь, ударившись головой о косяк. Другой — низенький, с бритой головой, в очках — крикнул:

— Рус, польшевик! Сдавайс! — и сразу застрочил из автомата вдоль комнаты.

Двух красноармейцев, которых привели последними, немец убил сразу, Петру прострелил левое бедро. Тетя Даша бросилась к невысокому немцу в очках и толкнула его автомат кверху. Он молниеносно ударил ее сапогом в живот, выстрелил в грудь и снова застрочил автоматом, убив еще пятерых раненых. Немец с усиками что-то крикнул, тот, в очках, огрызнулся, но оба сразу же выбежали из комнаты.

В одну минуту все утихло. Пропали куда-то, как сквозь землю провалились, немцы, и только за станцией все еще погромыхивало, словно отдаленный гром.

Первой опомнилась Мария Горецкая:

— Бабы! Надо их по хатам прятать, а то вернутся — всех порешат.

И, не дожидаясь ответа, кинулась через двор к чьему-то окну, заколотила в раму, созывая людей. Следом за Марией выбежала еще одна — подалась полем на Курьи Лапки.

Спустя час, когда сбежавшиеся отовсюду женщины вынесли почти всех раненых, появилась возле амбулатории глухая бабка Федора.

— Тут, кажись, где-то солдатиков раздают? — будто и не случилось ничего, загудела она, как из бочки, басом. — Так, может, и мне одного дадут, будет с кем покалякать…

«Калякать» с бабкой Федорой было непросто: собеседника она не слышала, сама без передышки говорила и говорила, лишь бы перед ней было живое существо, человек — так человек, теленок — так пускай и теленок.

Было ей за семьдесят, но, высокая и коренастая, она чувствовала себя еще крепкой. Недавно она схоронила своего деда Родиона и осталась в доме совсем одна.

В ее хату на Курьих Лапках и отнесли смуглого, цыгановатого азербайджанца.

Раны его оказались «удачными». Под бабкино «каляканье» и под присмотром молодого врача Володи Пронина солдат понемногу поправился. Соседи к нему привыкли и стали звать «бабкиным Петром». А сама бабка про него говорила «мой цыганенок».

Болея за всех раненых, которых приютили люди, Мария Горецкая не раз посылала к бабке Федоре Сеньку — поглядеть, как он там, а то и занести какой-нибудь еды посытнее. Так и началось близкое их знакомство, а потом и дружба.

Бабка Федора жила на самом юру. За хатой с десяток вишенок, груша-дичок возле крытого красной глиной погреба, низенький облупленный сарайчик. Дальше, по-над Терновой балкой, поле, за полем кладбище. Наискосок, через овраг, километра за два, длинные постройки — совхозные конюшни.

Пережила бабка Федора двух мужей. Детей у нее не было. Через силу не трудилась, но и ленивой ее никто не считал. Нрав у нее был мягкий, разум сметливый, хотя с недавнего времени, как начала глохнуть, часто забывала, где и что лежит, порою не узнавала соседей и не все уже могла понять из того, что происходит вокруг. Может быть, на все Скальное она одна осталась неграмотной. Смолоду не выучили, а когда начались ликбезы, сама не захотела: «Оно мне теперь ни к чему. Так уж как-нибудь доживу».

И потому первая книжка попала к ней в хату только теперь, вместе с Петром.

Днем бабка что-то негромко бормотала себе под нос и неторопливо, однако ни на минуту не останавливаясь, хозяйничала — ковырялась в огороде или в хате убиралась. Без дела сидеть не могла.

Спать бабка укладывалась в одно время с курами, чуть только начинало темнеть, а вставала вместе с солнцем. Оттого и огонь в ее хате почти не зажигали. Даже настоящей лампы никогда у нее не было. Так только, какая-то скляночка с фитилем. Да и та лишь теперь пригодилась, когда поселился у нее раненый солдат.

Сначала, когда Петр еще лежал, бабка Федора, копошась у печки, подробно и подолгу рассказывала ему про своего деда, который у пана за что-то там самого лучшего пса прикончил, про отца — николаевского солдата, про то, как она в первый раз замуж выходила, а то еще про какого-то петриковского Свирида, который пьяный середь зимы замерз у самого своего порога. Бывало, и Петра спрашивала, кричала как глухому:

— А ты, сынок, сам-то издалека?

Петр отвечал. Бабка прикладывала руку к уху, вслушивалась и, ничего не разобрав, качала головой.

— Так, так… А после царской, когда Махно с Деникой вот туточки проходили, так тоже не знай откуда человек до нас прибился. Не наш. Вроде бы заграничный, аж из-за Умани.

И опять начинала рассказывать о чем-то своем, забыв, о чем спрашивала.

Когда Петр уже почти поправился (плечо зажило, и только рана на бедре еще не совсем затянулась), Сенька затеял с ним в карты играть. Ну, бабке что, керосин где-то достают, пускай себе забавляются.

А сама забиралась на печь.

— Мне, должно, пора уже. А вы — как знаете. Хотите погулять, так гуляйте. Так-то… Только глядите, чтоб хату не спалить, — говорила бабка.

Еще какое-то время она, укладываясь, шуршала на печи. Что-то бормотала себе под нос — то ли молилась, то ли кого поминала. А потом утихала, и через минуту в хате раздавался ровный бабкин храп. Теперь уже до самого утра не разбудить ее, хоть ты тут из пушек стреляй.

— Сигнал, — усмехаясь, говорил Сенька и вносил в хату зеленую вылинявшую сумку от противогаза.

И в тусклом свете ночника, при завешенных окнах начинало в бабкиной хате твориться такое, что, наверное, ни одному человеку в Скальном, а прежде всего самой Федоре и в голову никогда бы не пришло.

Да и правда, трудно было поверить, что в самой обычной сумке от противогаза помещается настоящая подпольная типография, которая вскоре вступит в единоборство с целым потоком бумажной геббельсовской лжи, запугиваний, провокаций и хвастовства.

Добившись наконец своего, Максим с сожалением уничтожил первую, самую дорогую на свете листовку, сложил типографию в сумку и передал ее Сеньке. Печатать листовки нужно было именно в хате неграмотной бабки Федоры, куда за десятки лет даже случайно не попадала ни одна книжка и никакая напечатанная бумажка, кроме разве паспорта да налоговых квитанций.

Бумагу из ученических тетрадей собирали где только можно было. Если кто кинется проверять, такую бумагу можно встретить в каждой хате, где были ученики. Один листок разрезали на три равные части, на таком лоскутке как раз и умещался текст листовки.

На день типографию вместе с напечатанными листовками закапывали под терновыми кустами в овраге.

К ночи снова откапывали.

Удобнее было работать вдвоем. Один подкладывал и держал за края листок, а другой, крепко и равномерно нажимая, несколько раз проводил по нему валиком.

Шрифт время от времени смазывали краской. Но печатать вдвоем они не могли. Кто-то должен был все время дежурить во дворе. А брать третьего Максим категорически запретил.

Когда приходил вечер и бабка с печи «подавала сигнал», типографию выкладывали на сундук, служивший бабке столом, а сумку вешали на гвоздик у окна. Затем Сенька усаживался на бугре за воротами. Осенние ночи стояли темные, тихие. Отсюда хорошо было слышно, кто бы и откуда ни подходил — от кладбища, с базара, с Волосского шляха или из оврага.

Шел конец октября, уже начались ранние в том году морозы, и, посидев или потоптавшись часа три, Сенька промерзал до костей.

Зато «бабкиному Петру» в хате порою становилось по-настоящему жарко. Работа в одиночку не клеилась. Бумага сползала набок, перекашивалась, и тогда листовка либо совсем не годилась, либо получалась неаккуратной, некрасивой. Склонив над сундуком цыганскую голову, Петр нажимал и нажимал, пока не начинали ныть руки, а лоб не покрывался испариной. Дело подвигалось медленно. К тому же еще в первый вечер Петр натер валиком мозоль на указательном пальце правой руки. Они попробовали с Сенькой поменяться местами, но ослабевший после ранений Петр на холоде долго выдержать не мог…

Оба работали с увлечением, только Петр делал все молча, аккуратно и сосредоточенно, а Сенька, если бы и хотел, не мог сдержать своего буйного восторга.

Печатали четыре вечера подряд, пока не извели всю, какая была, бумагу, напечатали больше четырехсот листовок. Потом «типография» снова была уложена в зеленую сумку, сверху положили листовки, застегнули. В ту же ночь Сенька отнес сумку в совхоз и отдал Володе Пронину.

Тут, в амбулатории, стоявшей на отшибе между пустыми коровниками и наполовину пустыми жилыми корпусами, решено было ее хранить.

Несколько десятков листовок сразу взял с собой Сенька. Живой, общительный, да еще проработавший несколько лет помощником киномеханика, он был в Скальном довольно популярным человеком и мог бы распространить листовок гораздо больше. Но Максим разрешил ему взять только незначительное количество и приказал передать лично двум-трем самым верным и надежным товарищам. Ему очень хотелось, чтобы эти листовки прежде всего попали к людям, которых немцы гоняли на железную дорогу и на завод. А если удастся — и работавшим там военнопленным.

Остальные листовки (не сообщая, откуда они взялись и где хранятся) Сенька небольшими порциями за несколько дней перетаскал от Пронина к Лене Заброде.

Леня должен был раздать листовки товарищам из тех сел, где ему приходилось работать от МТС на комбайне или на тракторе. Пока что в пяти больших селах Скальновского и соседнего районов нашлось у него шесть таких настоящих, надежных друзей. Он дал им листовки, ничего не объясняя, но уже одно это крепко связало юношей с неведомым еще им подпольем.

Фамилии своих «агентов» Леня не раскрывал никому, даже самому Максиму. Потом будет видно. Время покажет, кто из них выдержит первую проверку и на кого можно будет опираться в дальнейшем. Дорога была каждая листовка. Ни одна не должна была пропасть понапрасну.

Максим приказал своим и велел передать это «агентам»:

— Листовок не расклеивать и не разбрасывать. Ясно? Раздавать только надежным людям и предупреждать: «Прочитай и передай товарищам!»

Белыми мотыльками выпорхнули листовки из юношеских рук и… пропали, будто в воду канули.

Максим чувствовал себя как молодая мать, которая впервые отправила в далекий путь свое дитя, а теперь и беспокоится, и гордится, и тревожится о его судьбе, не зная, где оно и что с ним.

А листовки гуляли по районам, мотыльками порхали из рук в руки; скрытые от вражеских глаз, они ободряли советских людей, разрушая гитлеровскую ложь и провокации.

Люди тихонько переговаривались между собой: «Брешут! Ленинграда и Москвы они не взяли. И «приказ» Тимошенко и Ворошилова — их выдумка. Красная Армия воюет. Немцы вон, сами видим, эшелонами раненых везут…»

Лишенные возможности знать правду, люди так стремились услышать живое слово, что листовки эти зачитывали до дыр и так оберегали, что ни одна не попала в руки гитлеровцев.

И уж Максиму казалось недалеким то время, когда из их пятерки вырастет не одна и не две подпольные группы, когда они наконец смогут достать из Стоянова колодца Ленькино «мыло» — и на много километров кругом полетят под откос эшелоны, станции, железнодорожные колеи, загорятся жандармские и полицейские управы и насмерть перепуганные оккупанты не будут знать, куда им податься, где и кого ловить. И вынуждены будут на него, «хромого Максима», и еще многих таких Максимов, Ленек, Петров и Галь отвлекать с фронта полки, а то и целые дивизии.

Веселее, увереннее и смелее почувствовала себя теперь пятерка.

22

И только Галя Очеретная ничего этого не слышала, не знала и даже ни о чем не догадывалась. Камнем на шее у нее висела ненавистная работа. Все нестерпимее становилась мысль, что торчать тут, в этом змеином гнезде, — напрасная, просто безнадежная затея. Все гаже, противнее становился Панкратий Семенович, который стал уже поговаривать о том, что управа собирается выпускать какую-то газетку. Галя нервничала, стала угрюмой, худела и чахла на глазах.

И дома девушка покоя не имела. Грицько хоть и был, как прежде, послушным и внимательным, а все-таки… Лицо у парня обветрилось, глядеть он стал исподлобья не то настороженно, не то со злостью. На глазах дичал, шастал где не следует, таскал со станции уголь, а из-под молотилки зерно.

Носился с патронами, с каким-то белым, похожим на вермишель, порохом. Когда этот порох горел, то прыгал по всему двору, словно на пружинке. Грицько набрал где-то цветных ракет, начал с мальчишками меняться и однажды притащил настоящую гранату. А тут еще простудилась маленькая Надя. И сразу, будто кто-то только и ждал этого сигнала, посыпались неприятности одна за другой.

Как-то в воскресенье перед Октябрьскими праздниками, недалеко от МТС она встретила свою школьную подружку, дочь лесника из соседнего, километров за сорок, Подлесненского района, Яринку Калиновскую. В коротенькой меховой шубке, шапке-ушанке, невысокая, круглолицая, хорошенькая Яринка бежала куда-то к станции, постукивая по мерзлой земле каблучками на подковках. Завидев ее издалека, Галя обрадовалась и бегом поспешила навстречу.

— Яринка! Здравствуй! Как ты тут очутилась?

А Яринка даже не улыбнулась. С явной неохотой остановилась, даже отшатнулась, боясь, что Галя бросится обнимать ее. И стояла, видно, недовольная встречей, досадуя, смущаясь и стараясь скрыть свое смущение.

— Ты что, Яринка? Не узнаешь меня?

— Нет, чего же… Просто так… Спешу… На станцию. Машина там как раз в нашу сторону идет.

— Ну как ты, где? — все еще ничего не понимая, но уже чуя что-то недоброе, спрашивала Галя.

— Живу дома. Какая теперь работа? Для кого она и зачем?

Помолчала с минуту и с явным осуждением, не то спрашивая, не то утверждая, сказала:

— А ты, я слышала, в немецкой типографии работаешь? Или в управе? — На слове «немецкой» она сделала заметное ударение и сразу же, обойдя Галю, шагнула куда-то в сторону. — Ну, прощай… Спешу…

Галя так и осталась стоять посреди улицы, как оплеванная.

Досада, тоска и обида душили ее. Ей хотелось броситься вслед за Яринкой, крикнуть: «Постой! Послушай, как ты могла подумать такое?» Но она сдержалась.

Домой она уже не шла, а бежала. Оскорбленная, растерянная, она с ужасом вспоминала о том, что не только Яринка так на нее глядела, и до этого она не раз ловила на себе странные, непонятные взгляды. Бывало, увидев ее, кто-нибудь из знакомых или школьных подруг пожмет плечами и заторопится дальше. «И чего это они? Неужто я так изменилась, что люди стали меня обходить?» — спрашивала себя Галя. А оно, выходит, вон что! И хоть бы какой толк был от этой работы — не жалко и потерпеть, а так… Эх, послушалась Максима, теперь, гляди, еще не раз покаешься!

А Максим вон уже сколько времени и глаз не кажет. Издали только раза два видела его. Верно, ему сейчас не до нее.

Под вечер следующего дня в типографию забрел заместитель немецкого коменданта, белобрысый и долговязый лейтенант Клютиг. Шнырял по комнате, расспрашивал о чем-то, моргал круглыми желтыми, будто сонными глазами. Вертел во все стороны стриженной под бокс маленькой головой на длинной шее.

Клютиг заходил в типографию не в первый раз. Зайдет, повертится немного и выйдет. Галя на него внимания не обращала. Он и сейчас прошелся из угла в угол, поковырял зачем-то шрифты в кассе и, когда Панкратий Семенович отвернулся, воровато обхватил девушку за талию. Панкратий Семенович тоненько, угодливо хмыкнул. А Галю морозом по спине сыпануло. Вывернулась и в один миг оказалась у самого окна. «Только этого мне еще не хватало!» — подумала она тоскливо.

Дома, уткнувшись лицом в подушку, целый вечер проплакала, еле сдерживаясь, чтобы не разрыдаться в голос и не растревожить детей.

Утром поднялась осунувшаяся, с красными опухшими глазами. На работу не пошла. Осталась дома присмотреть за больной сестренкой.

Три дня, пока Надийке не стало легче, сидела дома. Готовила обед, ходила по воду, стирала и таким образом немного отвлеклась от тяжких мыслей. Но чуть только переставала заниматься домашними делами, опять на глазах выступали горькие слезы.

Удрученная своими заботами, она и не заметила, как прошли Октябрьские праздники. Не раз она порывалась пойти к Максиму или хотя бы Грицька к нему послать, но так и не решилась. Не осмелилась нарушать его запрет и… стеснялась почему-то. Не хотела ему такой на глаза показываться — растерянной и зареванной.

На четвертый день за ней из управы прислали полицая с приказом завтра с утра выйти на работу.

Панкратий Семенович с недоверчивым видом выслушал рассказ о больной сестренке и все бурчал. Работы накопилось много, пришел заказ из управы соседнего района, еще какие-то отчетно-финансовые формы для гебита приказано напечатать. Дело стоит. Хозяева могут разгневаться, в неблагонадежности заподозрить.

Галя, закусив губу, молчала. Но атмосфера в типографии становилась с каждым часом напряженнее, над девушкой явно сгущались тучи.

Гром грянул уже под вечер.

Панкратий Семенович в одном из бланков заметил вдруг опечатку и обнаружил ее только тогда, когда половину бланков уже отпечатали. Виновата была Галя. Недоглядела. Не до того было.

Старик схватился за голову, забегал по комнате и впервые, кажется, за все время раскричался:

— К черту! К чертовой бабушке, прошу вас, с такой работой! Это вам не при большевиках! От голодной смерти спас, пожалел — и вот тебе благодарность! По-комсомольски — косо, криво, абы живо! Вот как выгоню… заберут в Германию, там тебя выучат. Сразу б вас в хозяйские руки надо! Только вот характер у меня мягкий…

Галя не сдержалась, сверкнула на него горячим от ненависти взглядом и так стукнула об пол набивной щеткой, что старик даже подскочил от неожиданности и испуганно втянул голову в плечи.

— Провалиться вам с вашей работой и с вашими хозяевами вместе! Хоть в Германию, хоть к черту на рога — только бы вас не видеть!

— Тю, сумасшедшая! Сбесилась! — отступил от нее Панкратий Семенович и, сверля девушку настороженно-пытливым взглядом острых, как иголки, глаз, проговорил уже примирительно, сладеньким голоском: — Уж и слова ей не скажи!

Эта кротость не обманула Галю. Она уже знала, как мстителен был этот продавшийся немцам Панкратий Семенович. Но она была в таком исступлении, в такой ярости, что хоть на виселицу, ей сейчас было все равно.

Домой она возвращалась в тяжелом настроении — и на белый свет не смотрела бы. Не выдержали, сдали нервы. Ломило голову, боль сжимала сердце. Все впереди казалось беспросветно-темным, мрачным. Что теперь будет с ней — не знала. Твердо решила: в типографию к этому постылому Панкратию, к гадюке Клютигу она не вернется. Ни за что не вернется — пусть ее хоть на куски режут…

И не оккупанты были ей теперь страшны, не Панкратий, не полицаи. Так у нее закаменело сердце, что и самой лютой смерти, кажется, не побоялась бы! Она сейчас боялась одиночества, безысходности и безнадежности, которые сразу завладели ею. А тут еще и день такой выдался, хмурый какой-то, хоть и морозный, гнетуще серый, тоскливый.

Когда Галя перешла деревянный мостик и повернула в гору, к станции, начало смеркаться. На улице было пусто, только по дворам кое-где еще виднелись люди. Дома стояли здесь только по правой стороне, на крутом берегу речки. Слева почти отвесной стеной поднимался над мостовой глинистый, заросший густой дерезой обрыв. Невдалеке от того места, где мостовая сворачивала влево на переезд, зияла почти на всю улицу глубокая впадина.

Обходя ее, Галя взглянула на старенькие, почернелые от времени дощатые ворота и сразу узнала их. Так это ж Сторожукова хата! Те самые ворота, где когда-то не давал ей пройти щенок! Вот тут, в этой впадине, и лужа стояла… Что-то теплое, ласковое шевельнулось в ее груди.

Галя подняла голову, глянула вдоль улицы и — в нескольких шагах впереди себя увидела Максима.

Еще глазам своим не поверила, а уже ударило ее в грудь хмельной волной, прошло по всему телу, пламенем залило щеки.

Максим вышел на дорогу снизу, из переулка. В коротеньком сером пальтишке, без шапки, он шел ей навстречу и сдержанно улыбался одними глазами.

На миг Гале показалось, что где-то сквозь серую пелену туч пробился солнечный лучик. Она так обрадовалась этой встрече, так ей, оказывается, недоставало сейчас именно его, Максима, таким он показался ей родным, близким, что девушка даже и не пыталась сдержать охватившую ее радость.

Они поздоровались, не сговариваясь, молча поняв друг друга, свернули в переулок и пошли вниз, к реке.

Приглядываясь к девушке, Максим замедлил шаг.

— Ты что, не заболела? Нет?.. Что-то осунулась с тек пор, как мы виделись в последний раз. Слушай, Галя, а как ты вообще живешь? Как дети? Может, чего надо? Денег, дров, хлеба? Тут такие хлопцы есть: скажу — и помогут.

Ничего Гале пока не надо было, кроме одного: чтобы он, Максим, был тут, шел рядом, приглядывался к ней, чтобы она слышала его ровный, участливый голос. Нет, больше ей ничего не надо.

Внизу, уже в лозняке, Максим показал Гале крошечный, густо исписанный клочок бумаги.

— Что ты принесла в прошлый раз я уже использовал. Но надо еще столько таких вот букв, — провел он пальцем по бумажке. — Новости есть, очень важные, Галя.

Максим коротко рассказал Гале о положении на фронтах, о горячих боях под Москвой, о параде седьмого ноября на Красной площади. Ничего лучшего, ничего более дорогого нельзя было и придумать. Галя снова почувствовала, что она жива, что она не одинока. Физически ощущая, как спадает с ее плеч тяжелый груз, как легко и вольно становится на душе, Галя поднесла к глазам Максимову бумажку и внимательно стала всматриваться. «А — 11, а — 87…»

— Так-так, — прикинула она вслух. — Тут добрых два-три килограмма шрифта пойдет.

— Думаешь, заметят? Опасно? — насторожился Максим.

— Да кто ж его знает… Волков бояться — в лес не ходить!

Максим помолчал, подумал.

— Ясно! Ты пока что начинай… С завтрашнего дня и начинай, чтоб не носить большие порции. А я что-нибудь придумаю. Если они и взаправду все там взвесили, придется обеспечить общий вес.

Они шли узенькой тропкой вдоль берега, Галя — впереди Максима. Над ними, касаясь плеч и головы, свисали голые ветки верб, хлестали по рукам бархатистые прутики краснотала, шелестели под ногами, потрескивали пересохшие стебли трав. Быстро темнело. В густой чаще прибрежных зарослей было пусто и глухо. Но Галя об этом не думала. Ей было хорошо. Чуть позади себя она слышала Максимовы шаги, ощущала совсем рядом теплое его дыхание, даже, кажется, слышала размеренные удары сердца.

Горечь, тоска, беспросветность — все забылось, развеялось. Галя не расспрашивала Максима, но про себя думала: «Нет, значит, все-таки вышло. И подтвердила привычным Максимовым словом: — Ясно!» Теперь она опять знала, что ей делать, как держаться, для чего жить на свете.

Когда они уже простились и Галя повернула тропкой через свой огород к дому, ее вдруг укололо что-то досадное, неприятное. Сначала она не поняла, в чем дело, но потом, через минуту вспомнила: Панкратий Семенович, ссора, взрыв ее неистовой ярости, решение никогда в типографию не возвращаться.

«Ох, и наделала ж ты делов, девка! — от души покаялась она самой себе. — Хорошо, что хоть Максиму не сказала. Все бы прахом пошло. Как бы я ему тогда в глаза поглядела?»

Но сейчас даже ссора с Панкратием Семеновичем не казалась ей такой страшной и непоправимой.

— Как-нибудь помиримся! — подумала она вслух и усмехнулась весело и задорно.

23

С фанатической страстью отдавался Максим созданию подполья и того же требовал от друзей. Укорениться, обрастать людьми, портить нервы врагам и неустанно вместе с тем искать связей с настоящим, большим подпольем, а может, и (если назреют такие условия) с Большой землей.

Термин этот начал уже бытовать тогда в радиопередачах, как символ советской родины, находившейся по ту сторону фронта.

События предоктябрьских дней на фронтах и особенно под Москвой, парад на Красной площади, всенародная мобилизация там, за линией фронта, давали в руки Максиму острое и разящее оружие. Наступил самый благоприятный момент для хлесткого удара по немецкой пропаганде, и пропустить это время было бы преступлением.

Выслушав Сенькину информацию и просмотрев все, что тот успел записать, Максим сел сочинять новую листовку.

Он обдумывал каждое слово, чтобы возможно экономнее использовать бумагу, шрифт и сказать как можно больше. Писал, а потом старательно подсчитывал буквы, запятые, точки. Возбужденный, взволнованный, бормотал себе под нос, сам того не замечая:

Стихи стоят

свинцово-тяжело,

Готовые и к смерти

и к бессмертной славе…

Когда листовка была готова, все знаки подсчитаны, Галя стала выносить из типографии литеры.

Все теперь у нее складывалось просто чудесно. Надийка выздоровела, в работе появилась настоящая заинтересованность. И старый Панкратий то ли отошел, пересердился, а может, притворился, что не сердится, только он больше теперь молчал. Лишь иногда Галя ловила на себе его настороженный, колючий взгляд. Да что взгляды! Все равно ничего не заметит. А насчет того, как он теперь к ней относится… Эх! Даже визиты Клютига, по-прежнему безмолвные, трогали ее теперь гораздо меньше.

Вынося шрифт, Галя не боялась уже, что вдруг станут проверять, перевешивать кассы. Каждый раз, забирая очередную порцию, Максим оставлял точно такую же старательно вывешенную на стареньком скрипучем безмене порцию гвоздей, разных неприметных для глаза железных кусочков. Галя эти кусочки рассыпала по гнездам, а гвоздики, когда старик выходил забивала прямо в кассы.

Все шло своим чередом. Галя выносила шрифт из типографии. Максим до времени припрятывал его в развалинах банка. А когда литер собралось нужное количество, он набрал текст листовки и сразу же уничтожил написанный от руки оригинал.

Тяжелый брусок набора перешел потом к Сеньке Горецкому, а от него уже попал в хату бабки Федоры.

Вторая листовка вышла большая, на весь листок. Такие листы до войны продавали обычно пачками в писчебумажных магазинах, и Сенька Горецкий раскопал две полные пачки в разбитой заводской конторе.

Печатать вторую листовку было труднее, чем первую, Петр с Сенькой возились с этим всю неделю, пока хватило бумаги.

Готовыми листовками туго набили зеленую сумку и вместе с «типографией» снова отправили на сохранение к Володе Пронину. Под тяжелой дубовой решеткой, о которую обычно очищали у порога обувь, был закопан в песке деревянный ящик с толстой крышкой. В нем лежали автомат и две винтовки. Володя положил туда сумку, закрыл сверху решеткой, и теперь топчись тут хоть сто человек, никому и не приснится даже, на чем он стоит.

К Лене Заброде или снова к Сеньке листовки возвращались небольшими пачками уже от Володи.

Были они теперь гораздо конкретнее и обстоятельнее.

А главное — появилась в них еще одна новая и важная примета.

Когда Максим отбил первую, пробную листовку и еще раз перечитал ее, ему уже показалось, что чего-то существенного недостает.

«Но чего же? — спросил он себя. И сразу ответил: — Ясно, чего!.. Подписи. Написать: «Подпольно-партизанская комсомольская группа или организация»? Но зачем немцам и полицаям знать: «группа», да еще «комсомольская»?

Начнут вылавливать всех комсомольцев подряд. Нет, для немцев хорошо бы что-нибудь позагадочнее… И по возможности пострашнее, поугрозистей…»

Максим задумался. Ковыляя взад-вперед по мастерской, старался поймать самое нужное слово и повторял давно уже, как песню, заученные строки:

Сияньем молний, острыми мечами

Хотела б я вас вырастить, слова!

«Хотела б я вас вырастить, слова…» Подожди! А может… Так?»

Литер для найденной вдруг подписи не хватило. Но лишний раз встречаться с Галей и подвергать ее опасности Максим не хотел. Кусочек обыкновенной резинки, острый ножик… и вот большие буквы крепко наклеены на деревянный брусок и закреплены внизу, под текстом набора.

Отпечаток на бумаге получился выразительным и угрожающе строгим: «МОЛНИЯ».

24

Максиму хотелось увидеть свое «оружие» в деле, но идти на преждевременное открытое и сознательное «замыкание» он не торопился.

Ему важен был разговор со своими людьми, а не с жандармами. Однако Максим понимал, что такое «замыкание» может произойти неожиданно, помимо его желания и воли. Он готовился к этому, и теперь, когда оно, по-видимому, произошло, его это не удивило и не испугало. Он только хотел знать, где, как и почему это случилось и кто такой Савка Горобец.

Листовка попала к жандармам на четвертый или на пятый день после того, как ее отпечатали. Значит, они уже знают, что где-то тут существует типография и подпольная организация «Молния». И все, кто прочитал листовку, об этом знают. И неизвестная женщина, которая вчера на улице остановила Галю и рассказала ей про Савку, Дементия Квашу, Дуську и о том, что прибыл взвод СД во главе вот с этим золотозубым… Что в этом рассказе правда и что неправда — определить сейчас трудно. Но ясно одно: золотозубый рыскает по местечку и к нему, Максиму, в мастерскую заходил не случайно…

Сперва Максиму, как и всякому человеку, которому угрожает опасность, казалось, что все догадки и подозрения падают именно на него. А он — как под стеклянным колпаком, отовсюду его видно, стоит лишь пошевелиться — и он схвачен. Но это ощущение было у него лишь до тех пор, пока он не попробовал поставить себя на место тех, кто ищет… Да, он на виду, но ведь у тех, кто его ищет, глаза завязаны. Они могут только предполагать, а точно знать никак не могут.

А он, Максим, знает, что его ищут. Он может следить за каждым их движением и вовремя избегать расставленных ловушек. И не только избегать, но и нападать: путать, сбивать со следа, наносить неожиданные удары!

Но для этого прежде всего надо все знать. И первым делом узнать — кто этот Савка Горобец? Надежная стена стала между «Молнией» и гестаповской командой золотозубого или тонюсенькая пленка из стекла, в которую только пальцем ткни — и она рассыплется? А может, просто случайный, ничего не знающий человек?

Галя до сих пор никогда не слышала о Савке Горобце, а у той тетки спрашивать не могла.

Леня Заброда и Сенька тоже никак не могли вспомнить такого имени.

Володя Пронин и Петр Нечиталюк ничего не могли сказать о Савке, они впервые о нем услышали.

Всем было сказано: прислушиваться к каждому слову врага, следить за каждым шагом полицаев и немцев, глаз не спускать с золотозубого — и обо всем как можно скорее докладывать ему, Максиму.

И было приказано: держаться настороже, чтоб никого не захватили врасплох. Лучше дома не ночевать, а если негде больше, так, по крайней мере, ложиться спать в таком месте, чтоб в любой момент можно было ускользнуть из рук. Соблюдать комендантский час, затемно не шататься и лишний раз никому не попадаться на глаза.

А если кому-нибудь — или всем им — придется бежать, пусть собираются в левадах под Бережанкой, на сто пятнадцатом километре. Максима они найдут в железнодорожной будке путевого сторожа Яременко. Как-то Максим встретился со стариком на базаре и на всякий случай предупредил его. Не застанут в первый раз, пусть зайдут к старику через день. А если он там не объявится, что ж… Они об этом услышат. Всякое сейчас может случиться. Они ведь тоже воюют, а на войне как на войне…

Одно только не может и не должно попасть в руки врагу — шрифт. Да что шрифт! Ни одна добытая с таким риском буковка не должна попасть в руки жандармов.

Ни одна не должна пропасть. Если даже только один из них останется на свободе, он должен спасти и сберечь типографию.

Потерять ее, отдать немцам — все равно что на фронте сдать оружие врагу или сдаться в плен с оружием в руках.

Все эти приказы и донесения шли от Максима и возвращались к нему по «цепочке» через Леню Заброду.

В тот день, когда Максим узнал от Гали, что произошло «замыкание», в брезентовой сумке под порогом амбулатории осталось всего двадцать пять листовок. Остальные Леня уже передал друзьям в селах или распространил через Сеньку по всему Скальному. Оставшаяся пачка ожидала посланца из соседнего Подлесненского района. Кто должен был прийти, Максим не спросил, только приказал Лене забрать у Пронина листовки и как можно скорее передать в Подлесненский район и попросить товарища две-три из них наклеить там в самых людных местах. Пусть золотозубый или еще кто пошевелит мозгами, где эти листовки напечатаны — в Скальном, в Подлесненском, а может, в каком другом месте.

Кроме того, Максим приказал Лене наклеить одну листовку на видном месте возле станции, а Сеньке Горецкому — на стене или на воротах сахарного завода. Клеить их надо было «насмерть» — так крепко, чтобы их нельзя было оторвать, чтоб целыми в руки жандармам они не попали.

— Пусть сдирают по кусочку, пусть поработают… Ясно?.. Так-то, Радиобог. И еще скажи Сеньке, чтобы к приемнику в эти дни не подходил…

Ночевать в тот вечер Максим пошел к Кучеренкам. О том, что он там иногда ночует, знали только Леня Заброда и Сенька Горецкий.

Спал Максим в тесной кухоньке, в углу между печкой и глухой стеной. Единственное крохотное кухонное окошко выходило в сад. Кроме двери в хату был в этой кухоньке еще выход в сени. А уже оттуда можно было вылезти на чердак или перейти на другую половину, которая так и осталась недостроенной и теперь служила Кучеренкам коровником…

В полночь, когда Максим, начитавшись изодранного, без начальных и последней страниц «Тиля Уленшпигеля», погасил коптилку, сдернул с окошка занавеску и начал уже было засыпать, кто-то тихо стукнул в раму.

«Пепел Клааса стучит в мое сердце», — спокойно, сквозь сладкую первую дрему подумал Максим. Он угрелся на своем твердом топчане, и вылезать из-под одеяла не хотелось.

Он еще полежал, уговаривая себя, что этот стук ему только приснился. Поднялся, когда стукнули еще. Тихо, чтобы не побеспокоить хозяев вышел в сени и оттуда уже выглянул в сад.

Ночь стояла тихая, мороз крепчал, и небо было чистое и звездное. Снегу не было, но легкий иней прикрывал промерзшую землю, стволы и ветви вишен. У самого окна под раскидистой грушей виднелась чья-то невысокая фигура. Максим сразу узнал круглоголового и коренастого Сеньку Горецкого.

— Что-нибудь случилось? — спросил его Максим уже на кухне.

— Да нет! — ответил Сенька. — Просто решил, что переться сейчас через город домой не конспиративно. Перебуду у тебя ночь, а на рассвете в левады. Никто и не заметит.

— Нечего шляться по ночам, — упрекнул его Максим. — В таких случаях лучше дома сидеть. Ясно?

— Ясно-то оно ясно, но…

И Сенька высыпал на Максима ворох новостей.

Сначала похвалил немцев за то, что всех собак перестреляли и теперь гуляй ночью, где хочешь. Листовки удалось расклеить, и их приклеили так крепко, что зубами даже не выгрызешь! Одну — около завода, другую — на стене дома, как раз напротив заводской площади. Ну а третью Ленька, наверное, на станции прилепил… На улицах повсюду парами разгуливают полицаи («боятся по одному, собаки!»), а на дорогах при выезде из города патрулируют в засадах немцы. Он сам прошел низом, огородами, незаметно, так, что нигде ни звука не было.

Потом Сенька сказал, что вчера утром, наверное случайно, забрел к ним в хату незнакомый полицай, спросил, не ночевала ли у них какая-то женщина, и больше не возвращался.

Но самая важная и интересная новость касалась Вилли Шульца, о котором Максим слышал от Сеньки и раньше.

Уже больше двух недель Сенька работал на железной дороге. Вместе с другими грузил на машину, а потом сваливал около завода песок и гравий. Шофером на этой машине был Вилли Шульц, которого все называли Шнапсом. Вилли человек живой, общительный. С Сенькой он быстро «подружился», и теперь они даже на «ты». У всех, у кого только можно, Вилли выменивал на сигареты и на кремни от зажигалок самогон и не скрывал, что полицаев, жандармов и даже, кажется, самого Гитлера сильно недолюбливает.

Как-то Сенька спросил у него в шутку:

— Вилли, а разве ты не нацист?

— Нет! — Вилли вроде бы даже обиделся.

— Ну, так, может, социал-демократ?

— Нет.

— Выходит, беспартийный? — констатировал Сенька.

— Нет! — снова запротестовал Вилли.

— А кто ж ты такой? — удивился Сенька.

— Человек. Прежде всего — человек, — сделал Вилли широкий жест рукой.

— А нацисты, — отважился Сенька, — выходит, по-твоему, не люди?

— Нет. Дерьмо! — расхохотался Шнапс.

И вот сегодня этот Шнапс отвел Сеньку в сторону и выложил удивительные вещи. Конечно, Сенька мало что понимал по-немецки, однако же уловил, что ему надо быть поосторожнее. Дальше выяснилось, что в районе появились «партизанен» и «листофка» и золотозубый, Пауль Форст, привез сюда целый отряд СД. Золотозубый — вонючая свинья. И притом страшная и очень опасная свинья А он, Вилли, — война не гут, фашизм не гут — не хочет, чтоб Сенька думал, будто все немцы зер шлехт, как этот Форст. Под конец Вилли сказал, что жандармы арестовали какого-то Савку, и Сенька сразу понял, вернее, догадался, кто такой этот таинственный Савка Горобец.

В прошлую субботу Сенька прихватил на работу двенадцать оставшихся из его доли «Молний». Сложенные вчетверо и перевязанные тонюсенькой ниточкой, они под толстыми отцовскими штанами, над правым голенищем, лежали незаметно вместе с плоским алюминиевым портсигаром.

Правый карман в тех штанах был нарочно разодран, и, закуривая, Сенька всякий раз засовывал руку почти до колена, так что всегда, если нужно было, мог прихватить вместе с портсигаром и «бумажку».

В тот день из Скального и окрестных сел согнали на станцию много народу. Надо было разобрать завалы на запасных путях. Люди работали вяло, нехотя, как сонные. Впереди, напротив элеватора копались на путях военнопленные.

Слоняясь между разбитыми вагонами и разбомбленными станционными постройками, Сенька ткнул две листовки знакомым ребятам и три передал бывшей соседке по парте Клаве Некраш, которая жила на территории завода. Передавая листовки, Сенька пояснил:

— Видела? Кто-то под вагонами раскидал. Между прочим интересные известия… Пальчики оближешь. Возьми почитай, передай знакомым, коли охота…

Шестую листовку Сенька отдал молча, без объяснений.

Двое немецких солдат из тодтовской команды вели через перрон к водокачке четырех военнопленных с лопатами в руках — то ли грузить, то ли закапывать что-то…

Когда пленные проходили мимо Сеньки, один из них крикнул по-русски:

— Братцы, табачку нет у кого?!

Они замедлили шаг. А гитлеровцы как-то на это совсем не отреагировали. Должно быть, уже понимали, что значит русское слово «табачок». И Сеньку сразу, как говорится, осенило. Он сунул руку в бездонный карман, вытащил вместе с портсигаром листовку и, развернув страничку, высыпал на нее весь, какой только был, табак. Потом, секунду поколебавшись, поверх табаку положил еще пару газетных листочков, разрезанных на завертку. Смял все это в один комок, метнулся к пленным и сунул в первую протянувшуюся ему навстречу руку. Немец что-то вяло буркнул и, верно, больше для порядка отпихнул парня локтем. Но сверточка у пленных не отобрал.

Стоя на шпалах Сенька видел, как высокий чернобородый, с запавшими желтыми щеками на ходу бережно развернул сверток и какое-то время внимательно, дольше, чем это было необходимо, вглядывался в него. Потом быстро смял в кулаке и спрятал в карман.

К концу дня у Сеньки оставалось еще шесть листовок, а никого, кому бы он решился отдать их прямо в руки, казалось, уже не было. Он было хотел нести их назад, домой. Но минут за двадцать до конца работы на перрон въехал знакомый грузовик и остановился против зеленого вагона, стоявшего на путях возле разрушенной станции. Машину вел Вилли Шнапс, а в кабине рядом с ним сидел жандарм со шрамом на лице.

Как только машина остановилась, жандарм открыл дверцы и, не захлопнув их, побежал через пути. Вилли Шнапс пересел от руля на его место, повернулся спиной к станции и, спустив ноги на ступеньку, вытащил из нагрудного кармана губную гармошку.

Жандарм подбежал к Сеньке, который первым попался ему на глаза.

— Ком! — слегка хлестнув его по плечам тоненькой лозинкой, буркнул он и приказал стать рядом.

Потом стал сгонять этой лозинкой к Сеньке и других:

— Ком, ком, ком!

Когда набралось двенадцать человек, жандарм подал им знак следовать за ним.

— Марш, марш! Шнеллер!

И быстро зашагал к зеленому вагону.

В вагоне стояли длинные зеленые ящики. Грузили их в машину по двое. И все-таки перетаскивать их было так тяжело, что после второго захода у всех чубы взмокли. Первым сбросил черный, сильно изношенный ватник пожилой, усатый человек, работавший в паре с Сенькой. За ним поскидали верхнюю одежду все остальные. И все это — ватники, шинели, пальто — сложили в ряд на низеньком штакетнике станционного палисадника.

Вот тут-то, верно, на четвертом заходе, когда его напарник заковылял следом за остальными к вагону, а Сенька остался возле машины передохнуть, вытереть рукавом потное лицо, на глаза ему попался оттопыренный карман первого от края ватника, висевшего на заборе. Сенька насторожился, оглянулся вокруг. Жандарм возился с чем-то в вагоне, люди толпились перед широко раскрытыми дверьми, а Вилли Шнапс, повернувшись спиной к станции, самозабвенно наигрывал на гармошке «Лили Марлен».

Сенька нашарил листовку, быстро сунул ее в карман ватника, а сам опрометью кинулся через пути к вагону. На всякий случай он стал в пару с другим, тонкошеим пареньком в обшитых кожею валенках.

Пока грузили машину, Сенька успел разложить по карманам все шесть листовок, а чуть только закончили погрузку, первым схватил свое пальто и, одеваясь уже на ходу, юркнул вниз, под вагоны.

— Ясно! — коротко заключил Максим, когда утих горячий Сенькин шепот. Это все, конечно, очень смело и очень романтично, но при чем тут Савка Горобец?

— Ну как это при чем? Да тот пожилой, усатый, в ватнике и был Савка Горобец. Это я теперь припомнил.

В общем, кто-то его там так называл.

— Ну и что, какой из себя этот таинственный Савка?

— Обыкновенный дядька. Из Петриковки, кажись. Только, видно, такой, из пьянчужек, — нос у него как слива.

— Нос, говоришь? — смеясь, переспросил Максим. — Это уже кое-что! А как же листовка попала к жандармам? Сам отдал или…

— Да вот толковал мне Шнапс, а что — я так и не разобрал. Вроде был он при этом и видел, как Савку арестовали. А почему да где…

— А если случится что… как думаешь, узнает тебя твой Савка или нет?

— А черт его знает… — Сенька заколебался. — Вроде бы не должен. Ну, а если бы даже узнал? Я ведь там не один был!

25

Форст вызвал Савку на допрос не через два, а через пять часов, уже в полночь.

За это время Савка Горобец успел десятки раз обдумать и случай с листовкой и всю свою жизнь. И так перетрусил, так перетлел своей заячьей, отравленной алкоголем душонкой, что, когда его снова привели в комнату с затененной абажуром лампой, мог только дрожать.

За столом, будто прошло всего несколько минут, по-прежнему сидел Форст. Он был такой же, как и при первой встрече, свежий, подтянутый, оживленный и так же поблескивал золотозубой улыбкой.

— Извините, пожалуйста, что задержал. Все, знаете, дела, — заговорил Форст. — И прошу прощения еще раз, но, поскольку час уже поздний, давайте, милейший, перейдемте сразу к главному.

Отодвинув слегка лампу, Форст налег грудью на стол и какое-то время молча всматривался в Савкино лицо. Он так и забыл сомкнуть губы, и блеск золотых зубов бил прямо в глаза, гипнотизировал Савку.

«Ну, Савка, что ж ты знаешь? — думал Форст, изучая арестованного. Если знаешь что-нибудь, долго у нас не продержишься, не из таких».

— Подумать вы успели. Времени было достаточно, а молчание ничего хорошего вам не даст. Тут ведь все наоборот, сказанное слово — золото, а не сказанное — дерьмо!.. Начинай про «Молнию»…

Но перепуганный Савка вряд ли понимал и слышал что-нибудь. Он сидел неподвижно и только бессмысленно смотрел на золотые зубы гестаповца.

— Ну, хватит! — вдруг заорал Форст и стукнул кулаком об стол. — Говори! Долго я с тобой тут цацкаться буду?

Савка от неожиданности даже подскочил на стуле и, придя в себя, умоляюще скривился:

— Не виноват же я, ей-богу, не виноват!

— Я тебя не спрашиваю, виноват ты или нет. Я тебя про «Молнию» спрашиваю!

Савка глядел на Форста так, словно спрашивал: кто из них двоих сумасшедший? При чем тут молния?!

— Н-не знаю. Е-е-й-богу, н-н-е видел… — затрясся он.

Он не заметил подписи на листовке, а может быть, просто забыл о ней.

— Кто тебе дал листовку?

— Вот… говорила-балакала… — Савка начал что-то соображать. — Только кто ж мне ее давал?

— Где ты взял листовку? — не понял его ответа Форст. — Кто и где ее напечатал?

— Не знаю, н-н-ничего не знаю…

— Не крути, Савка. Запомни: я все уже знаю, но только мне хочется, чтобы ты сам сознался. Я хочу смягчить твою вину… Ну, где взял листовку?

— Нашел в кармане.

— Очень правдоподобно! А кто ее туда положил? Святой дух?

— Н-н-не знаю…

— Да ты что? Колода деревянная? Тебе в карман лезут, а ты и не слышишь? Смешно! Но допустим на минуту, что ты действительно такой теленок. Тогда как думаешь, когда тебе ее подкинули и где именно?

— Не помню!

— Ты что, раздевался где-нибудь, спать ложился в тот день?

— Не помню.

— А что же ты помнишь?

— Ничего не помню.

— Так-таки ничего и не помнишь? — почти что искренне удивился Форст.

— Ничего, — так же искренне ответил Савка. Он уже собрался с мыслями, казалось, нащупал под ногами твердую почву и решил ничего не объяснять.

— Так-таки ничего?

— Ничего.

— И давно это с тобой? — посочувствовал Форст.

— Всегда, — грустно покачал головою Савка.

— Как это всегда? — уже и вправду заинтересовался Форст.

— Если выпью, так ничего уже не помню, — выложил наконец Савка свой последний козырь.

— Ага, — — понял Форст. — Только ты, Савка, не туда попал, скажу я тебе… Выходит, что тебе эту листовку подсунули, когда ты пьяный был?

— Не знаю. Может, и так.

— Ага. Наконец-то хоть какое-то предположение… А где же ты пил?

— Не помню.

— А не кажется тебе, Савка, что все это уж слишком? — Форст начал терять интерес к допросу.

Савка помолчал… Молчал и Форст.

— Вот что, Савка. Я тебя предупреждал, и вина, значит, будет не моя. Я тебя хотел пожалеть, а ты… Человек я больной, нервы у меня ничего такого не переносят, но… ты сам виноват. Я должен помочь тебе все припомнить. Такая уж у меня обязанность. У нас есть возможность помочь тебе припомнить все, день за днем, час за часом, с того времени, когда мамочка завернула тебя в первую пеленку… Ну, в последний раз спрашиваю: будешь говорить?

— Так, ей-же-ей, не знаю… — захныкал Савка.

— Ну, хватит!

Форст постучал карандашом по абажуру.

— Возьмите, — приказал он по-немецки. — Только слегка, так, чтобы он почувствовал, понял, что ожидает его впереди. Одним словом, покажите ему перспективу.

Савка ничего этого не понимал, только почувствовал, как чья-то твердая, железная рука скрутила назад его руки, сдавила их жесткими пальцами… И Савка словно сам собой встал на ноги и двинулся к двери, не к той, через какую его ввели сюда, а к противоположной. Кто-то, кого Савка за спиной у себя не видел, втолкнул его в соседнюю, ярко освещенную — так ярко, что от сильного света резало глаза, — комнату с белыми стенами.

Посреди комнаты Савка успел еще заметить большой пустой стол. Больше он ничего не увидел, потому что в следующий миг его резко крутанули на месте, и прямо перед собой он увидел лицо Веселого Гуго.

Гуго какое-то мгновение внимательно всматривался в Савкины глаза. Губы его шевельнулись, и шрам стал потихоньку растягиваться. Гуго действительно усмехался, Усмехался почти добродушно, почти что ласково, по крайней мере довольно. И усмешка эта была такая страшная, что у Савки потемнело в глазах.

Потом Гуго стал неторопливо связывать Савке за спиной руки тонкой, врезавшейся в тело бечевкой. Связывал и ласково, как кот, увидевший перед собой сало, мурлыкал:

— Ну вот, вот и хорошо! Ну, а теперь, детка, держись! Держись, птенчик…

Страшное, усмехающееся лицо Гуго поплыло куда-то вбок, и вместо него Савка увидел Дуську. Тот стоял перед ним без пиджака, в одной нижней, с засученными рукавами сорочке.

И вдруг связанные за спиной Савкины руки с неимоверной силой рвануло вверх. Раз, другой, третий… Что-то хряснуло, нестерпимо острая пронзительная боль огнем залила все тело…

Когда Савку вывели, Форст, не вставая из-за стола, устало потянулся, откинувшись на спинку стула, выдвинул ящик, нашел какую-то пилюльку и, кинув ее в рот, запил водой. Потом из того же ящика достал клочок ваты и принялся старательно затыкать уши.

Заткнул, снова откинулся на спинку кресла, закурил и, пуская через ноздри дым, стал прислушиваться.

Поначалу за стеною было тихо. Потом Форст услышал приглушенный шум (видимо, отодвигали стол), потом опять тишина — и вдруг… нечеловеческий, прорвавшийся сквозь вату, зверино тонкий визг обезумевшего от боли человека.

Закусив сигарету, Форст пальцами крепко прижал вату в ушах. Посидел так немного, отнял пальцы — визг не прекращался, только стал еще тоньше, нестерпимее.

Форст снова заткнул уши.

Он повторил это несколько раз, пока наконец визг не прекратился. Что-то там, за стеною, тяжело стукнулось об пол, затопало, и все стихло.

Форст закурил новую сигарету, прищурился. Дверь скрипнула, на пороге встал Веселый Гуго. Вид у него был несколько смущенный, а ужасная его усмешка казалась сейчас растерянной.

— Дохлый, стерва! — Гуго с досадой пожал плечами. — Сразу, сволочь, сомлел!

Форст помолчал, подумал, потом рывком поднялся на ноги.

— Ну что же… Отлейте… и на сегодня хватит. Повторить завтра в шесть, а потом привести ко мне.

Нет, Форст совсем не был уверен, что Савка и есть та самая ниточка, которая приведет его к заветному клубку.

26

К утру ситуация изменилась.

Накануне у Форста была в руках только одна, отобранная у Савки, листовка. И был Савка, который, разумеется, за свою выходку на Квашиной свадьбе уже заслуживал самой суровой кары, однако про «Молнию» мог и не знать.

Кое-какие подозрения падали на полицая Квашу: ведь Савка именно к нему принес листовку. К тому же комендант Мутц доложил Форсту о подозрительной болтовне Кваши.

А кроме того, в истории с «Молнией» могло быть замешано еще довольно много людей, участие которых опять-таки было неясно.

За всеми этими людьми Форст установил негласную слежку, а Квашу поручил лично Дуське Фойгелю. Пока что эта слежка ничего еще не дала.

Конечно, можно было бы по известному и проверенному способу «густого сита» сразу же арестовать всех этих подозреваемых, а потом уже выбивать из них «Молнию».

Но «Молнию» можно выбить, а можно и не выбить.

А ему в этой ситуации нужно было не просто наказать несколько десятков людей, а непременно раскрыть, захватить, уничтожить и «Молнию» и ее типографию.

Однако напасть на след «Молнии» оказалось не так просто.

И если Максим с того времени, как листовка попала в жандармерию, чувствовал себя словно под стеклянным колпаком, если ему казалось, что все и всюду только на него и смотрят, то и Форсту было не так уж легко. Он должен был выбирать среди тысяч, искать, по существу, иголку в сене. И Форст опасался, что один его неосторожный шаг так насторожит «Молнию», что она станет неуловимой навсегда, хотя бы он, Форст, и уничтожил население целого района.

Но его сюда послали не для того, чтобы уничтожить кого бы то ни было. Это и без него умели делать — и делали неплохо. Ему поручили раскрыть и выловить определенных людей, вот эту самую «Молнию».

Форст не подозревал, что «Молния» уже следит за ним. А у него пока не было никаких определенных данных о подпольщиках. Савка попался ему в руки случайно. Все прочие только подозревались, не больше.

Если бы Форст когда-нибудь получил возможность сравнить свои подозрения с реальными фактами, он убедился бы, что напрасно оставил без внимания и Выселки и совхоз. А уж про хату бабки Федоры и говорить нечего: сто лет ходил бы мимо — ив голову бы не пришло подумать о ней.

В сущности, по-настоящему он подозревал только Галю и Максима. Да и то без всякого основания. Галю просто потому, что она работала в типографии, а Максим был студентом и в Скальном появился внезапно и уже во время войны.

За Галей следил Панкратий Семенович. Форст сам вместе со Шроппом придирчиво проверил и перевесил ночью все кассы. Ничего подозрительного он не обнаружил и почти уверился, что взять что бы то ни было и вынести из типографии совершенно невозможно. Ничего не дала и слежка за Максимом, которую вели Дуська, Шропп да и сам Форст.

Итак, накануне в руках Форста была фактически одна-единственная и к тому же не очень надежная, гнилая ниточка — Савка. Но угро сразу принесло неожиданные новости. В поле зрения жандармерии попало еще три листовки с подписью «Молния». Начальник полиции Туз обнаружил две листовки около завода, а Дуська — одну на станции. Было еще очень рано, не закончился даже комендантский час, и Форст, отложив утреннюю беседу с Савкой, приказал, пока не появились на улицах люди, снять эти листовки и немедленно принести к нему.

В ожидании посланных на эту «операцию» полицаев Форст сидел в кабинете и размышлял. «Чем объяснить, — думал он, — что листовки расклеили только через несколько дней после того, как ими уже хвастал Савка Горобец? Что это? Попытка, к тому же наивная, отвлечь внимание от Савки? Неопытность или беспечность неумелых конспираторов? А может быть, вызов? Может, эта «Молния» так уверена в своих силах, что отважилась действовать под самым носом жандармерии и отряда СД?»

Полицаи возвратились ни с чем. Листовки «живыми» в руки не давались. Они были приклеены каким-то дьявольским красноватым клеем навечно, и отдирать их со стен можно было только маленькими клочками. Таким образом, у Форста в руках по-прежнему оставалась одна-единственная, отобранная у Савки, листовка.

Но все это сразу забылось, едва лишь вернулся со станции Дуська. Вместо листовки, которая ему тоже «не далась», он принес совсем уж неожиданную и, как показалось Форсту, многообещающую новость.

И была эта новость связана с Дементием Квашей и его молодой супругой.

На обратном пути со станции, уже на мосту, Дуська встретился с Дементием. Кваша сменился с дежурства еще в среду вечером и теперь, пробыв дома четверг и ночь на пятницу, возвращался из Петриковки в Скальное. Дуськин дружок и поднадзорный заплетал ногами, как пьяный, хотя был совершенно трезв. Голову опустил, лицо осунулось, даже посерело.

— Ты что в землю смотришь, молодожен? — спросил его Дуська, сразу поняв, что с Квашей творится что-то неладное. — Варька выспаться не дала?

— Эх, — вяло отмахнулся Кваша, — не знаю, как тебе и сказать…

— Да так прямо и скажи, — посоветовал Дуська, почуяв что-то интересное.

— Думал промолчать, — продолжал Кваша с тоскою. — Мое горе, думал, мне и терпеть. Как говорится, взялся за гуж… А сейчас гляжу, как бы чего похуже за этим не крылось…

— А ты не молчи, — поощрил Дуська. — Ежели так, молчать нельзя!

И Кваша рассказал.

В среду вечером, на третий день после того, как он сказал Варьке про листовку и они вроде бы помирились, Дементий сменился с дежурства в полиции. Собираясь домой, решил зайти в управу, узнать, не будет ли там петриковской подводы.

Шел, видимо, пятый час, на улице было пасмурно, быстро темнело. Спускаясь вниз по улице, Дементий издали увидел на крыльце управы наглухо укутанную в теплую шаль женскую фигуру. «Тю, ну совсем с Варькой схожа! — подумал Кваша. — Гляди! Да это и вправду Варька! Откуда она тут взялась? Вроде бы и не говорила, что в Скальное собирается…»

Удивленный Дементий уже было и рот раскрыл, чтобы окликнуть жену, но тут же спохватился, раздумал. В полицаевой груди вспыхнуло ревнивое подозрение, он остановился, прислонился к телеграфному столбу. Сразу зароились в голове десятки разных предположений, черных, неприятных. И в каждом из них он, Дементий Кваша, видел себя набитым дураком, каждое тут же переходило в уверенность.

«Ну, погоди же, — все больше распалялся Кваша, всем телом прижимаясь к шершавому, холодному столбу, — погоди, ты у меня не выкрутишься теперь, шлюха Полторакова!»

А Варька торопливо зашагала от управы вниз и повернула вправо, на мостик. Она была чем-то, видно, озабочена, не поднимала головы и не оглянулась ни разу.

Сумерки сгущались, но Кваша пока хорошо видел, как Варька перешла мост и двинулась дальше — только не по той дороге, которая, перерезая насыпь, вела на Петриковку, а правее, по мостовой, куда-то к станции.

Дементий кинулся следом. Прижимаясь к плетням, воротам, кустам дерезы, он крался за Варькой, пока та, миновав переезд, не остановилась под чьим-то забором в глухом проулке возле МТС. К тому времени стало совсем темно — то ли не было видно луны, то ли она поздно всходила, да и небо затянули рваные, косматые тучи. Дементий присел за густым кустом дерезы, в неглубокой канаве как раз напротив проулка. Кругом — ни души. Варькина фигура по ту сторону мостовой почти сливалась с глухим и высоким забором. Кажется, она поджидала кого-то. Не иначе, как свидание тут назначила. Но кому? Ясно, не Мутцу. На черта она ему? Полтораку? Так тому и в Петриковке хватает места… Тогда… Тогда, чего доброго, может, самому начальнику полиции Тузу? Он, гад, так к бабам и липнет, так и липнет… А может, что-нибудь и того хуже? Может…

Одним словом, воображение у Кваши так разыгралось, что даже пот на лбу выступил. Вдруг совсем близко от него застучали по мерзлой земле шаги. Кваша от испуга и неожиданности чуть не убежал куда глаза глядят. Однако удержался. Мимо быстро прошла женщина, и так близко от него, что Дементий мог бы поклясться — это была девушка, которую он не раз встречал в управе. Кажется, она работала в типографии вместе со знакомым Дементию Панкратием Семеновичем.

«Как бы она не вспугнула Варьку…» Дементий замер, стараясь сдержать гулко колотившееся сердце.

О том, что эта девушка может интересовать Варьку, Кваша даже и не подумал. Тем удивительнее было видеть, как Варька кинулась к ней. У Кваши голова пошла кругом от такой неожиданности.

Варька пошла рядом с девушкой по темной, глухой и пустой улице. Они тихо о чем-то говорили, даже как будто спорили. Но о чем именно — Дементий расслышать не мог. А когда, спохватившись, вскочил на ноги и осторожно вдоль канавы двинулся следом за ними, было поздно. Девичьи сапожки затопотали еще быстрее, а Варька, круто повернув назад, вынырнула из темноты в двух шагах от Кваши.

Все это, таким образом, чуть не закончилось полным провалом, и на самом интересном и самом непонятном месте. Хорошо еще, что Дементий, скорее с испуга, чем из осторожности, мгновенно присел и замер под кустами дерезы.

Варька пробежала мимо, чуть не задев его по лицу юбкой.

И все-таки, пересиливая страх и внезапно охватившую его слабость, Кваша решил не отставать от Варьки, выследить ее до конца.

На улице стояла уже темная осенняя ночь. Варька снова нырнула в глухой проулок и направилась вниз, к речке. Дементий заторопился следом за нею.

У сожженной мельницы по льду она перешла на другой берег. Потеряв в темноте Варьку, Дементий постоял на берегу, прислушался, уловил едва слышные, уже приглушенные расстоянием шаги и пошел на них в гору, тропинкой, по чьим-то огородам и канавам.

Левады, огороды, переулки, улицы вели вверх, в гору, уводили от центра, казалось, в самую степь. И все удивительнее и непонятнее, все страшнее казалось Кваше это неожиданное путешествие…

Наконец Варька вышла в степь, пробежала мимо кладбища, через Терновую балку, к совхозу и, взойдя на одно из семи крылечек длинного, под шиферной крышей здания, тихонько постучала в дверь.

За дверью кто-то отозвался. Дементий не расслышал, но ему показалось, что отозвалась женщина. Варька тоже подала голос. Дверь тихонько скрипнула, и Дементий остался один посреди огромного двора. Напротив в здании ни одного огонька. И в той квартире, куда зашла Варька, тоже было темно, — там, видимо, тщательно завесили окно.

Он мог потребовать, чтоб отворили дверь, а то и просто выломать ее. Но сделать это Кваша не решался… Минул один час, проплыл другой, на исходе был уже и третий, а Варька все не выходила, да, верно, и не собиралась выходить.

«Ночевать останется», — с покорной и тупой тоской подумал промерзший Кваша.

Стоять так дальше было глупо, холодно и… страшно. Мало ли что могло случиться, что могла выдумать, с кем связаться Варька.

Кваша отправился в полицию уже под утро, до окончания комендантского часа.

В караульном помещении было тепло и накурено. Поздоровавшись с дежурным полицаем Степкой, Кваша уселся на табуретку, за деревянный некрашеный стол, снял шапку, подложил ее себе под щеку, решил подремать часок. Но только упала на стол тяжелая голова, усталость, волнение и тепло сразу разморили его, и в ту же минуту Дементий провалился в тяжелый, непробудный сон…

Проснулся он оттого, что не хватало воздуху. Чем-то, словно водою, залило рот и нос. «Тону!» — с ужасом подумал Кваша и рванулся с места под громкий гогот, от которого зазвенели стекла.

Гоготали Степка и Оверко, только что вернувшиеся с патрулирования: они засунули Кваше в нос зажженную цигарку.

Дементий водил вокруг вытаращенными глазами, долго откашливался, потом глянул на окно, все сразу вспомнил и молча бросился к двери.

— Э, гляди, не одурей! — все еще гогоча, закричал вслед Оверко.

До совхоза Дементий бегом бежал. Прямо с ходу, без стука влетел в сени и встал на пороге узенькой кухоньки.

В плитке весело пылал огонек, а старая Горецкая, сидя на низеньком стульчике, перед раскрытыми дверцами, чистила над миской картошку. Увидев полицая, который вломился в хату незваный, непрошеный, она побледнела: Сенька сегодня дома не ночевал. И так и осталась сидеть на стуле со стиснутым в руке ножом и недочищенной картошкой.

— Где она? — не здороваясь и ничего не объясняя, накинулся на Горецкую Кваша.

«Она»? Значит, дело не в Сеньке. Горецкая пришла в себя и побледневшими, но уже послушными губами спросила:

— Кто это «она»?

— Ну, женщина! Та, что ночевала тут.

— Женщина? Да господь с вами! Никакой женщины тут не было и нет. Со сна, что ль, привиделось?

— Я тебе покажу — со сна! — кинулся через кухню в комнату Кваша. — Ты гляди, старая, говори лучше правду, а то хуже будет!

Но Горецкая поняла уже, что речь идет не о Сеньке, и только плечами пожала.

— Тут что, больше никто не живет? — вернулся из комнаты Кваша.

— Я живу. И сын живет. Сенька.

— Сын? А где же он?

— На работу погнали, на станцию.

Больше она ничего объяснить не могла, как ни приставал к ней Кваша. Еще, правда, сказала, что слева, в шестом номере, живут старики, родители совхозного зоотехника, а справа, в четвертом, — бывшая продавщица из совхозной лавки.

Не совсем доверяя своей памяти, Кваша решил заглянуть и в шестой и в четвертый.

Старики из шестого номера тоже ни о какой женщине не знали. Квартира бывшей продавщицы была уже на замке.

Сбитый с толку, злой Кваша растерянно топтался на крылечке. «Может, я и правда что-то напутал, — сомневался он, ругая себя. — Да нет! Сам же видел. Не повылазило же мне! Сюда она зашла, в пятый!»

Так ни с чем и побрел Кваша в город. Шел не торопясь, лениво, устало. Не дойдя до середины Терновой балки, отделявшей совхоз от Курьих Лапок, остановился закурить. Вынул из кармана кисет, скрутил цигарку, повернулся спиной к ветру, чтобы чиркнуть зажигалкой, и… увидел Варьку.

Она вышла из ворот совхозной амбулатории, повернула направо, к оврагу, и сразу же пропала где-то за кустами.

Уже не прикуривая, как был, с цигаркой в зубах, Кваша снова бегом припустился за женой, но не догнал. Раза два мелькнула перед глазами Варька: один раз — за оврагом, на озимом поле, другой — возле кладбища. И потом как провалилась в узеньких окраинных проулках.

Поколебавшись, Дементий решил прекратить наконец эту дурацкую беготню, вернуться в Петриковку и поговорить с Варькой как следует, в открытую, напрямик…

— Ну, и что же она сказала? — едва сдерживаясь, чтобы не обнаружить свою заинтересованность и нетерпение, спросил Дуська, выслушав рассказ Кваши.

— А ничего, — растерянно махнул рукой Дементий. — «Иди, говорит, подальше. Залил, говорит, буркалы, черт те где прошатался, а теперь мне заливаешь? Нигде, говорит, не была и ничего не знаю».

— Бил?

— Какое там! Самому чуть глаза не выцарапала.

— Правильно. Сразу бить — это, брат, нельзя. Сначала выведать надо. Дело такое, знаешь… может, за ним что и политическое кроется.

И Дуська, не заходя в полицию, повел раздосадованного Квашу прямо к Форсту.

27

Выслушав Дуську, Форст сразу же, как гончая, напавшая на след, насторожился. Больше всего его поразило то, что Савка с этой своей листовкой так поспешно, глухою ночью подался из Скального в Петриковку и пришел именно в Варькину хату. Может, эта Варька и к коменданту Мутцу устроилась с какими-то определенными намерениями? Встречалась же она с Галей Очеретной, да еще при обстоятельствах более чем подозрительных.

Теперь, в связи с новыми данными, все — и Очеретная, и появление расклеенных листовок, и Савка Горобец в особенности, — все предстает в совсем ином свете. Варькины странствия и свидания состоялись как раз перед тем, как появились расклеенные листовки. Так не связано ли это с теми людьми, с которыми она встречалась минувшей ночью?

Утренний допрос Савки Форст отложил. Вместо этого допросил Дементия Квашу. Еще раз уточнил, когда, где, с кем встречалась Варька, что отвечала, когда Дементий потребовал у нее объяснений. Не намекал ли ей Дементий на связи с подпольщиками, не напугал ли ее? Нет, Дементий даже и не подумал о таком, у него ведь в голове совсем другое было. За это Форст Квашу похвалил и снова стал допрашивать: не догадался ли он, Дементий, незаметно обыскать Варьку, — может, она с собой что-нибудь принесла? Например, листовку?

Нет, до этого Дементий тоже не додумался — и заработал легонько в зубы. Совсем легонько, и было бы, наверное, совсем не больно, если бы на пухлой Форстовой руке не было колец.

Закончив таким манером с Квашей, Форст, по своему обыкновению, вежливо предупредил:

— Тысяча извинений, но супруге о нашем разговоре ни словечка. Заруби себе на носу. И чтоб глаз с нее не спускал. Головой ответишь.

И сразу же взялся за тех, кого, по сведениям Кваши, позапрошлой ночью навещала Варька. Это было расследование детальное, придирчивое, но скрытное — такое, чтобы у поднадзорных не могло возникнуть ни малейшего подозрения.

За Галей Очеретной гестаповцы следили с самого начала, хотя встречи ее с Максимом они и проворонили. Семья Горецких тоже была изучена довольно основательно, но это ничего нового Форсту не дало. Зато совхозный медпункт, лекарь-окруженец Пронин и его подопечные раненые — от всего этого Форста просто в жар бросило. Он радовался, что наконец-то, как ему казалось, напал на правильный след, и досадовал, что с самого начала не обратил внимания на такой махровый «цветочек», проворонил его и заметил теперь совершенно случайно.

Приказав Шроппу и Дуське следить за каждым шагом Кваши, Варьки, Горецких и в особенности Пронина, Форст уже только к полуночи вернулся к Савке Горобцу.

— Ну вот. Тысячу извинений, что приходится опять тебя беспокоить, Савка, — встретил он Горобца. — Садись, не доводи себя опять до неприятностей, рассказывай.

Измученный, до смерти перепуганный Савка, услыхав эти слова, умоляюще взглянул на Форста и не выдержал, заплакал.

Слезы, как ртутные шарики, нечасто, одна за другой, выступали на глаза и по усам скатывались на грудь.

— Вот хоть верьте, хоть нет — и рад бы сказать, так, ей-же-ей, ничего не знаю и не помню. Хоть убейте…

— Э, нет, Савка! Чего нет, того нет. — Форст перегнулся через стол. Золотые зубы заблестели перед самым лицом Горобца. — Так легко ты, Савка, не отвертишься, нет! Ты нам скажи все, что знаешь, все, что нам надо! Потому что ты ведь много знаешь, Савка!

А Савка в этом золотом блеске увидел страшную усмешку Гуго, бледное, сухое лицо Дуськи и сразу почувствовал, как все у него внутри обмякло.

— Вот, говорила-балакала, — отчаянно крикнул он, — ну, что я там знаю? Лучше бы вы меня сразу убили.

— Нет, Савка, ты подумай: будешь говорить или нет? Не до утра же нам с тобой тут сидеть. И плакать дело не мужское. Да и… есть же у вас такая поговорка — Москва слезам не верит.

— Да если бы я знал, про что говорить-то…

— Ну, например, про «Молнию».

Савка только тяжело вздохнул.

— Или про тех, кто тебе дал листовку…

Савка пожал плечами.

— И чего это тебя именно к ней понесло, к Варьке? Варька у вас кто, связная или тоже листовки распространяет? Или, может, вы ей какое особое задание дали и с этим коменданту Мутцу подсунули? Ну! Говори! Про Варьку!

От этих вопросов у Савки и вправду голова пошла кругом, и он только глаза вытаращил. Так, молча, с раскрытым ртом, и сидел.

— Ну что же, Савка, выходит, ты еще не готов к ответу?

Форст стукнул перстнем о графин. Сразу же за спиной у Савки скрипнули двери, и, словно два архангела, возникли сзади Гуго и Дуська.

— Ну, деточка, ну, птенчик… — склонилось над Савкой в соседней комнате искаженное лицо Хампеля.

И Савка, не помня себя, дико, беспамятно заверещал на какой-то неслыханно высокой, безумной ноте. Нестерпимо острая боль привела его в чувство, Савка, весь в поту, как в росе, жалобно глотнул воздух и по-детски умоляюще забормотал:

— Не надо, не хочу… Скажу, все скажу. Что хотите, скажу!

Но сказать хоть что-нибудь Савка действительно не мог.

С короткими перерывами Гуго и Дуська пытали Савку до самого утра. Савка снова терял сознание, но теперь Гуго ловко и быстро, со знанием дела приводил его в чувство, и все начиналось сначала.

Бесконечно повторяющиеся допросы, истошные Савкины крики, хрипение и стопы, бледное, будто высосанное Дуськино лицо и мертвенная усмешка Гуго все это до смерти надоело Форсту.

Стоя над распростертым на цементном полу, мокрым с головы до пят, бесчувственным Савкой, Форст убедился: ни в чем таком, что связано с «Молнией», Савка действительно не замешан. Если бы Савка знал что-нибудь и что-то делал, он давно бы уже тут рассказал. И все же с ним еще не покончено. Если взяться за него с другого конца, из этого ничтожества можно еще, наверно, кое-что выудить…

28

Дав отдохнуть себе и Савке часа два, Форст снова начал допрос. Обвисший, обмякший Савка едва держался на стуле. Где-то там позади, за спиной у него, стояли Дуська и Веселый Гуго.

Форст сидел на своем месте за столом. Он долго сосредоточенно и серьезно разглядывал Савку, будто в первый раз увидел его. Казалось, что-то даже участливое светилось в его взгляде.

И Савка ловил этот взгляд «Павиль Ивановитша» с собачьей преданностью, словно это была единственная теперь сила, которая могла защитить его, отвести все страшное, ужасное, что притаилось там, за спиной. Сознание у Савки совсем померкло. Остался один только страх перед теми, кто сзади, и готовность все, все сделать — хоть сапоги лизать тому, кто был сейчас перед ним, кто сам ни разу еще его не ударил и от кого зависело все.

Форст разжал губы и как-то вяло, гадливо усмехнулся.

— Ну, знаешь, Савка… Даже смотреть на тебя неловко. Какой-то ты… ну, как дитя малое. Вижу, без моей помощи тебе из этого дела не выкрутиться. Хочешь, я тебе помогу.

— Хо-очу, — всем существом своим потянулся к нему Савка.

— Вот и хорошо! Тогда давай вместе будем припоминать весь тот день: где ты ночевал, когда встал, что делал, где был, с кем встречался? Когда именно обнаружил листовку? С кем встречался из тех, кого можешь вспомнить и опознать? Кого подозреваешь?.. Ну, будешь говорить?

— Буд-д-д-у, — протянул Савка, чувствуя за спиной усмешку Гуго.

И они действительно проследили весь тот день, минута за минутой и шаг за шагом, припоминая все самые незначительные подробности, все мельчайшие детали. «Припоминал» и делал из этого выводы больше Форст. Но Савка усердно прислушивался к его соображениям и старался как можно точнее отвечать на вопросы.

Больше всего Форста заинтересовал эпизод с выгрузкой зеленых ящиков.

— А сколько там было народу? — спросил Форст.

Савка заколебался. Но тут из-за спины отозвался Веселый Гуго. Он сам сгонял грузчиков к вагону, и, если он не ошибается, их было двенадцать.

Мог ли он их опознать? А кто его знает! Он находился в вагоне и лиц не запомнил, но попробовать можно. Да и Вилли Шнапс, то бишь Шульц, мог бы помочь — он все время сидел в машине.

Гуго говорил по-немецки, и Савка ничего не понял, хоть и напрягал зачем-то (скорее всего от страха) все свое внимание. Форст снова повернулся к Савке:

— А если б тебе их показать, опознал бы ты тех, кто грузил с тобой зеленые ящики? Понимаешь ли, надо, обязательно надо их опознать.

— Опознать? — На мгновение словно какой-то колючий лучик пронизал затемненное Савкино сознание. Опознать — выходит, еще кого-то отдать в руки этого Гуго и Дуськи на нестерпимые муки.

Савка вздрогнул, как от холода повел плечами, заколебался.

Форст заметил это.

— Только смотри… Малейшая ложь — и… — он кивнул головой куда-то поверх Савки, в ту сторону, где были Гуго и Дуська.

Лучик сразу погас.

— Опознать? — еще раз переспросил Савка. — Да, да… Я попробую, обязательно постараюсь… опознать.

В тот же день Савку привезли на станцию в крытой черной машине с одним узеньким окошком. Медленно провезли вдоль заводской колеи, на несколько минут останавливаясь то возле элеватора, у моста, а то около завала на путях.

Вел машину немецкий солдат из отряда СД, тот самый, который привез в Скальное Пауля Йозефа Форста. Рядом с ним в кабине расположился начальник полиции Туз.

В кузове, скрытые от посторонних глаз, сидели четверо — сам Форст, Веселый Гуго, Савка Горобец и Вилли Шульц.

Из всех четверых один только Вилли Шульц не был заинтересован в этой операции. Он почти демонстративно уселся спиной к оконцу и на людей не смотрел. Явился он изрядно навеселе, в машину сел только после строгого приказа Шроппа и решительно заявил, что никакие там грузчики его не касаются, никого из них он не запомнил и не запомнит никогда, потому что все они тут на одну рожу. И сразу достал из кармана губную гармошку.

Форст, хоть и понимал, что пользы от Вилли никакой нет, играть все-таки категорически запретил, чтобы не привлекать внимания к машине и важное дело не превращать в балаган. Вилли Шнапс явно обиделся и откровенно заскучал. Остальные трое «охотились» со вниманием и старанием.

Последний проблеск, последняя искорка человеческого мелькнула в Савке, когда он углядел через окошко невысокого, круглоголового парня с веснушками на лице. Парень стоял на путях, как раз в том месте, где в субботу находился вагон с зелеными ящиками. Стоял, опершись на лопату, и, будто нарочно открыв лицо жандармам, с интересом разглядывал черную машину.

Достаточно было одного взгляда, чтобы Савка сразу же узнал его. Он твердо был уверен, что парень этот в субботу в паре с ним таскал ящики. Но… вдруг как-то стало Савке не по себе. Стало жалко этого паренька и совестно. Не мог он, не хотел его опознавать. Несмотря на весь свой страх перед Форстом, перед жестокой, застывшей усмешкой Гуго, плечо которого сейчас касалось его плеча, Савка твердо решил не выдавать парня.

На беду, было в этом пареньке что-то такое, что запомнилось не одному Савке. Его заметил и Веселый Гуго.

В ту минуту, когда Савка уже поверил, что машина вот-вот двинется дальше, железная рука больно стиснула Савкино плечо.

— Узнал?

Перед самыми глазами, закрывая собой весь белый свет, встала холодная усмешка Гуго.

И сразу угасла в Савкином сознании вспыхнувшая было искорка.

— Да, д-да… узнаю, — испуганно забормотал он.

И тут вдруг сорвался со своего места, затопал сапогами к двери пьянехонький Вилли Шнапс. Он ухватился за ручку, ему непременно и безотлагательно понадобилось выйти. И Форсту пришлось потянуть его за полу назад, чтобы утихомирить и успокоить «это пьяное ничтожество».

Машина отъехала немножко дальше. Туз вышел. Вилли снова рванулся за ним, но Форст и на этот раз его не выпустил.

Минут через десять Туз доложил Форсту, что этот хлопец и есть Сенька Горецкий, тот самый парень, в доме которого, по сведениям Кваши, после подозрительной встречи с Очеретной ночевала Варька Калита…

Для Форста это было уже что-то. Такое совпадение, по его мнению, случайным быть не могло.

29

Убедившись, что Савка ничего больше не знает, Форст не решался все-таки отправить его в концлагерь. Что-то беспокоило его, когда он думал о Савке.

Почему именно Савке подкинули «Молнию»? Почему, обнаружив у себя листовку, Савка помчался именно к Варьке? И почему именно там стал хвастать листовкой?

Не менее загадочной была для Форста и связь с «Молнией» Гали Очеретной. Поверить в то, что Галя в типографии могла набирать и печатать (хотя бы даже только набирать) листовки, Форст мог только в том случае, если допустить, что агент гестапо Панкратий Семенович ведет двойную игру и она делает это с его согласия.

Да, но эта ночная встреча с Варькой… И почему сразу после той встречи рано утром Очеретная побежала вдруг к хромому Максиму Зализному? Может, какая-нибудь романтическая история? Но почему никто, даже Панкратий Семенович, раньше ничего не замечал?

А выследил, что Галя забегала рано утром к Максиму, именно он, Панкратий Семенович.

Еще когда Галю брали на работу, Шропп приказал Панкратию следить за каждым шагом девушки. Сначала это был приказ вообще, для порядка. Потом уже с определенной целью.

Но что значит приказ в сравнении с тем наслаждением, с каким следил за девушкой обиженный ее «неблагодарностью» Панкратий, сам, по собственной, так сказать, охоте!

А Галя, высказав все, что думала, прямо в глаза Панкратию Семеновичу, и не подозревала даже, каким мстительным был этот человечек и какого смертельного врага нажила она в его лице.

После того взрыва, когда Галя решила не выходить на работу, Панкратий Семенович, пожалуй, даже стал ласковее, чем прежде. А уже после того, как с ним поговорил сам Форст и они ночью перевесили и проверили все кассы, сделался Панкратий Семенович таким сладеньким, таким мягоньким, что хоть к ране его прикладывай. Слушая, как выпевает он своим елейным голоском, как сюсюкает: «А не подашь ты мне, доченька, вон ту бумажку, будь так добренька?», «А теперь вот эту формочку будем набирать, дочка», — Галя едва скрывала усмешку. «Если бы эти твои слова да собаке понюхать, сразу, наверно, сдохла б», — думала она про себя.

Затаив злость, не доверяя девушке ни на маковое зерно, Панкратий Семенович следил за каждым ее шагом, взвешивал каждое слово. Всякий раз, когда Галя хоть на минутку выходила из комнаты, рылся в ее пальто, а когда она уходила домой, следил за нею из окна до тех пор, пока она не скрывалась за домами. Утром приходил на работу еще затемно и сразу прилипал к окну. А однажды, когда над рекою встал туман, вышел во двор и спрятался в густой дерезе за уборной.

Вот тогда-то и увидел Панкратий Семенович Галю. Она показалась на берегу почти за час до работы, перешла мостик, не выходя на улицу, спустилась с насыпи вниз и тропинкой прошла к Максимовой мастерской.

Форст узнал про это посещение тут же и сначала не придал ему большого значения. Но теперь, когда обнаружил, что перед тем была у девушки ночная встреча с Варькой, ее причастность к «Молнии» показалась ему несомненной. В чем выражалась эта причастность, Форст понять не мог. Но все же это уже был шаг, и немалый. Еще недавно у Форста в руках был один только сомнительный Горобец и одна только листовка загадочной «Молнии». А потом сразу, с двух сторон, от Горобца и от Варьки, потянулась ниточка к Сеньке Горецкому. Затем эту самую ниточку Варька протянула к лекарю Пронину. А дальше совсем уже нетрудно было проследить и выяснить, что у лекаря Пронина есть целая компания клиентов-окруженцев, а у Сеньки Горецкого имеется старый приятель Леня Заброда (кстати сказать, бывший сосед Зализного). Еще, правда, не доказано, был ли этот Максим Зализный связан со всеми с ними — с Горецким, Прониным, Варькой. Зато несомненна его связь с Галей Очеретной, а через Галю… Одним словом, все они между собой связаны, и только от него теперь зависит, когда потянуть за веревочку и накрыть их сеткой.

Но для Форста главное не это, главное — выследить типографию. А тут нужны спокойствие, собранность, ловкость. «Без паники, мой друг, без шума и истерики! Торопиться особенно некуда. Семь раз отмерь, один отрежь! Чтоб не насторожить их и не напугать! Только б начальство не торопило!..»

Да, Форст имел все основания чувствовать себя игроком, сидящим за шахматной доской. «Только не горячиться! Еще один ход, еще… еще десять ходов, двадцать! Но только твердо, неумолимо… Ох, если бы не начальство!..»

И вдруг на́ тебе, неожиданность! Глупая, слепая, а ведь в один миг может все перепутать — все ходы и все фигуры — и начисто испортить всю игру!

30

Расклеить листовки в соседнем Подлесненском районе так и не удалось.

Завернув эти двадцать пять листовок в вощеную бумагу из-под противоипритной накидки да еще сверху окутав тряпицей, Леня сунул сверток под большой камень за оградой МТС, на самом углу улицы. Ждал воскресенья, чтобы передать их Яринке Калиновской. Утром назначена была встреча у ее дедушки, на окраине Скального.

Леня выскочил из дома еще затемно, даже не позавтракал, — думал, вернется через час, не позже, — и зашагал вдоль железной дороги к МТС.

На улице едва-едва серело. С вечера ударил сильный мороз. А теперь, под утро, словно бы на оттепель повернуло. Терновые кусты, березки, клены, рядки абрикосов покрылись густым синеватым инеем. Низко над землей ползли темно-сизые, тяжелые, клубящиеся снеговые тучи.

От утреннего, пронизывающе-сырого холода Леня поеживался. То, что идти надо вдоль путей почти через весь город, на самый конец Киселевской улицы, его не радовало. Скорее бы отнести листовки, отдать их Яринке и вернуться домой…

Втянув голову в плечи, спрятав руки в рукава коротенького ватника, парень все ускорял шаг, почти бежал.

Когда дошел до МТС, перед ним — в долине и на холмах по обоим берегам речки — открылось Скальное. Воздух стал прозрачнее. Сиреневые столбы дымов на той стороне не поднимались в гору, как вчера в морозном воздухе, а тянулись наискось в сторону речки — к снегу, а то и к большой оттепели.

В этой прозрачной предрассветной рани холод казался еще пронзительнее и резче. Уходя из дому, Леня сказал матери, что хочет заскочить на базар (по воскресным дням базар начинался очень рано), купить какие-никакие подметки или хоть набойки для ботинок. Он и вправду туда собрался, потому что договорился встретиться с Сенькой.

Возле МТС, оглядевшись и ничего подозрительного не заметив, парень отвернул тяжелый, белый от изморози камень и сунул пакет с листовками за пазуху. Минутку поколебался: идти мимо станции или прямо, через пути? Решил — прямо, чтобы никому и в голову не пришло, что он прячется.

Перед вокзалом посреди пустых, покрытых инеем путей пыхтел бело-сиреневыми клубами паровоз. Кругом не видно было ни души. Даже возле паровоза Леня никого не заметил и пошел напрямик, через пути, к водокачке.

Когда до паровоза оставалось несколько десятков шагов, откуда-то с перрона вдруг донеслось:

— Стой! Эй, ты, слышишь, стой!

Нельзя сказать, чтобы этот окрик застал его врасплох. Леня готов был ко всяким неожиданностям. В первый момент он подумал даже, что кричат не ему. Потому не оглянулся, не ускорил шага. Шел по путям, чуть скосив глаза в ту сторону, откуда кричали.

Сбоку, шагов за сто от него, наперерез двинулись двое полицаев с винтовками.

— Эй, оглох? Стой, тебе говорят!

Теперь сомнения не было, кричали ему.

Лене до паровоза оставалось шагов двадцать, а полицаям — больше сотни. Значит, только там и можно укрыться, на паровозе.

«Будут обыскивать», — подумал Леня и, уже сознательно делая вид, что окрик этот к нему не относится, стараясь не ускорять шага, шел своей дорогой, незаметно сворачивая к паровозу.

— Стой! Стой, говорю! — кричал низенький полицай.

Сзади послышалась грубая, грязная ругань, застучали по мерзлой земле сапоги. Полицаи, наверно, бежали к нему, но паровоз уже встал между ними и Леней, скрыл от них парня.

Два прыжка — и Леня схватился обеими руками за поручни, подпрыгнул, легко подтянулся и вмиг очутился на тендере. Внутри никого. В лицо пахнуло жаром. Ослепляя, гудело в топке белое, с синими переливами пламя.

Где-то за спиной, на рельсах, ударил выстрел.

Леня вырвал из-за пазухи пакет с листовками, бросил в топку и повернулся лицом навстречу полицаям.

Впереди, легко перескакивая через рельсы и шпалы, взъерошенным, злым псом прыгал Дуська. За ним, сопя и тяжело топая кирзовыми сапогами, бежал Оверко.

С паровоза навстречу им, чуть побледневший, но широко улыбающийся, спокойно и неторопливо сходил Леня Заброда.

— Ты что, глухой?

— А что? — усмехнулся Леня.

— Сказано тебе — стой! Значит, стой!

— А это мне разве?

— «Разве»! — передразнил Дуська. — Чего в топку кинул?

— В топку? В какую топку? — с искренним удивлением повел плечами парень.

— Придуривайся! — ткнул его винтовкой Дуська.

Он вскочил на паровоз, быстро, по-собачьи обнюхал все углы, ничего не нашел и оттого насторожился еще больше.

С другой стороны паровоза появилась вдруг голова в темной ушанке, с седыми усами и измазанными сажей щеками.

— Ваш? — сердито кивнув, спросил Дуська.

Машинист, верно, возился где-то под колесами, никого не видел и только плечами пожимал от удивления: откуда взялись на его паровозе все эти люди?

— Ты кто такой? Чего здесь шляешься? — схватил Дуська Леню за рукав.

— Здешний, скальновский, — все еще усмехался Леня. — На базар шел.

— «На базар»! — снова передразнил полицай. — На базар через паровозы не скачут и от полиции не утекают. Айда! Мы тебе такой базар покажем — сразу язык развяжешь.

Дуська ударил парня в лицо острым, сухим кулаком, потом дулом винтовки — в грудь.

— Руки назад. Идти — не оглядываться. А бежать попробуешь или перемолвишься с кем — уложу на месте.

Еще удар, прикладом по спине.

И вот Леня, еще минуту назад уверенный, что очень скоро вернется домой, в теплую хату, шагает посередине мостовой, в сопровождении двух полицаев с винтовками, направленными ему прямо в спину.

Уже совсем рассвело. Блестит, искрится на деревьях густой иней. Розовеют над крышами космы дымов. Во дворах и на улице появляются люди. Они останавливаются и молча, долго провожают глазами парня под конвоем полицаев.

— Забродиного парня за что-то схватили. Ведут куда-то. Должно, в полицию.

— За что ж они его?

— А теперь разве спрашивают, за что?

Весть переходит из уст в уста, со двора во двор, эстафетой передается вдоль улицы и наконец доходит до базарной площади.

31

Леню втолкнули в камеру, где сидел Савка Горобец.

Сдержав невольную дрожь при виде этого истерзанного, видно не раз уже битого человека, Леня поздоровался.

Савка, обрадовавшись свежему человеку, радостно ответил на приветствие и сразу же спросил:

— Это за что же тебя, а?

От этого вопроса Леня насторожился, ответил неохотно, хмуро:

— Не знаю…

Разговор не клеился. Савка еще спросил что-то и, не получив ответа, подумал, что парень, должно быть, до смерти перепугался, так же как он, Савка, и лучше его сейчас не трогать.

Но Леня не был ни растерян, ни подавлен, ни даже испуган. Короткое, как вспышка молнии, мгновение страха он пережил только тогда, когда вскакивал на паровоз и кидал листовки в топку. А уже в следующую секунду, поворачиваясь лицом навстречу запыхавшимся полицаям, думал: «Черта лысого теперь они мне пришьют что-нибудь». И от этой мысли сразу успокоился и заулыбался.

Сейчас он тоже молчал не от испуга. Сразу, как увидел Горобца, вспомнил: в тюрьмах к арестованным часто подсаживают провокаторов. Об этом он не раз читал в книжках, слышал от старших и от Максима.

Да и не до разговоров ему было сейчас. Совсем другие мысли тревожили его. Ничего страшного не произошло.

Ничего они не видели, подержат да и отпустят. А вот… передаст кто-нибудь из тех, кто ему сейчас встретился на пути, о его аресте домой? И домашние, догадаются они сказать об этом Сеньке Горецкому? И можно ли сделать что-нибудь, чтобы предупредить Максима, если он не узнает об этом сегодня?

Втолкнув Леню в камеру, Дуська сообщил об этом случайном аресте начальнику полиции Тузу.

Тот все выслушал, но дальше докладывать не торопился. Ему самому не терпелось выслужиться, засвидетельствовать перед начальством свое усердие и сообразительность, и для начала Туз своей властью послал к Лене домой Дуську и Оверка — нагрянуть, застать врасплох, произвести в хате и во дворе обыск, и при этом родным про арест Леньки — ни слова.

Но внезапный этот обыск, длившийся около часа, не дал почти ничего. Дуська вел себя так, словно о существовании какого-то там Леньки и не подозревал, а просто обыскивал хату с одной-единственной целью убедиться, не спрятано ли где оружие или краденый подсолнух. Однако ж, не найдя никакого оружия, Дуська прихватил с собой стеклянный пузырек со столярным клеем.

Клей этот для Дуськи и Туза был уже убедительным вещественным доказательством, потому что цветом и крепостью он весьма напоминал тот, каким приклеены были листовки у завода и на станции.

Добыв такие доказательства, Туз доложил об аресте начальнику жандармского поста Шроппу. Тот с такими делами не тянул. Потратив ровно столько минут, сколько нужно было, чтобы коротко расспросить Туза, он тут же доложил обо всем Форсту. Оберштурмфюрер приказал немедленно привести арестованного.

Позже Форст так и не мог объяснить себе, отчего при взгляде на этого высокого, худощавого юношу с продолговатым лицом и красивыми, большими глазами он вдруг почувствовал какое-то странное, острое волнение.

Внимательно вглядываясь в спокойное Ленино лицо, Форст нарочито небрежным тоном спросил:

— Ты чего по ночам шляешься?

Полные, еще по-детски пухлые губы юноши растянулись в улыбке.

— А я не шляюсь.

— Как это не шляешься?! Ты что, про комендантский час не знаешь?

— Знаю, — еще шире улыбнулся юноша. — Но меня ведь после комендантского часа задержали.

— А за что же тебя задержали?

— А я и сам не знаю.

— Как так не знаешь?!

— А вот так. Не знаю — и все.

— Ты мне, парень, не крути! Я этих фокусов-покусов не люблю, — начал неожиданно для себя сердиться (что с ним случалось очень и очень редко) Форст. — Ты лучше честно признавайся.

Помолчав с минутку, сдержав внезапный гнев (потом он понял, что парень раздражал его своей улыбкой, спокойствием, твердыми, независимыми ответами), спросил:

— Местный?

— Да.

— Как зовут?

— Леонид.

— Да… Нет, подожди, я не про то. Name, то есть я хотел сказать фамилия?

— Заброда.

— Как? Как? — словно ужаленный, подскочил Форст.

— Заброда.

— Ленья Запрода? — переспросил жандарм, чувствуя, как в груди что-то оборвалось и он, охваченный мгновенным страхом, теряет в себе уверенность, потому что все, что он так старательно подготовил, гибнет, ускользает у него из-под рук. Пусть этот Леня только ниточка, пусть даже самая тоненькая, но если ее неосторожно оборвать, Форст навсегда потеряет след, который ведет в типографию «Молнии», к центру основного гнезда большевистских конспираторов.

— Когда его задержали?! — выпучив глаза, закричал Форст.

Оказалось, что уже больше трех часов назад.

— Кто?! — окончательно теряя выдержку, проревел Форст. — Кто… Кто его арестовал?!

На лисьем Дуськином лице отразилось замешательство. Он смущенно и все-таки браво вытянулся.

— Ты?!

С неожиданной для его солидности легкостью и гибкостью Форст выскочил из-за стола, остановился перед Дуськой и, нагнув голову, какое-то мгновение сквозь стеклышки очков внимательно в него вглядывался. Глаза его стали узенькими и колючими, как два гвоздика. Он крепко сжал губы, в их уголках набухали и лопались пузырьки.

— Ты, ты… — Он просто задыхался от ярости. — Кто тебе позволил? Ты что, приказ забыл? Да ты знаешь, что ты натворил? Знаешь?

И, сбив с Дуськиной головы шапку, Форст обеими руками вцепился в реденький полицаев чуб и, волоча Дуську за собой по комнате, выкрикивал:

— Знаешь? Знаешь? Знаешь, скот-тина?!

Все застыли, вытянувшись в струнку, как громом пораженные.

А Форст, протащив Дуську по комнате, бил его изо всей силы пухленькими кулачками в морду, потом дал пинок в зад и наконец, совсем уже обессилевший, завизжал:

— Вон! Вон с глаз моих! Все вон!

Полицаи и жандармы, подталкивая впереди себя вконец пораженного Леню, еле протиснулись в дверь.

«Сбесился он или что? — думал Леня, сдерживая усмешку. И про себя решил: — Теперь меня, наверно, отпустят».

Но он ошибся. Его снова втолкнули в камеру к Савке Горобцу. Форст, оставшись в комнате один, грузно опустился в кресло.

Идиоты! Дураки! Кретины! Не спросить разрешения! Так все перепутать! Вместо того чтобы проследить, загнали на паровоз и все сорвали! Теперь все может прахом пойти, а то и пошло! Три часа! Конечно, они уже все предупреждены, насторожились, приготовились… Может, еще удастся задержать и арестовать кое-кого… Но типографии ему уже, наверно, не увидеть. Они спрячут ее, перенесут или уничтожат. И он, такой всегда осмотрительный, изобретательный, он останется с носом… Нет, надо действовать! Сразу! Немедленно!

Но как? Что делать? С чего начинать?

Отпустить парня и дать им время успокоиться? Но где гарантия, что они будут действовать именно так, как ему хочется?

Нет! Не годится!

Одна-единственная остается неверная, а все-таки надежда, что они еще не успели известить друг друга, что… А может, они действительно ничего не знают про этот идиотский арест?

Значит… Значит, бить тревогу сию же минуту, напасть и арестовать, обыскать. Пока не спохватились…

За полчаса все силы жандармерии и полиции были подняты на ноги; всего под рукой оказалось вместе с отрядом Форста и несколькими надежными солдатами из «Тодта» (охрану лагеря военнопленных Форст трогать побоялся) тридцать пять человек. А этого, чтобы сразу, одновременно накрыть девять «точек» (так выходило по его расчетам), было явно недостаточно. Надо ведь не только арестовать десять — двенадцать человек (которые, кстати, могут оказать вооруженное сопротивление), но и обыскать, причем обыскать молниеносно. Стало быть, хочешь не хочешь, операцию надо разбить на два этапа.

«Ударить всей силою по центру, — решил Форст, — а те ребятишки никуда не денутся».

Центром «Молнии» он считал совхозную амбулаторию. Самыми опасными силами — клиентов доктора Пронина, окруженцев, живших на Курьих Лапках, поблизости от совхоза, а руководителем, во всяком случае одним из них, Володю Пронина.

Максиму Форст отводил роль хотя и важную, но, учитывая его инвалидность, второстепенную. «Ребятишками», которые «никуда не денутся», он считал Леню, Галю и Сеньку.

Варьку он вообще решил не трогать. Пускай не подозревает, что ее раскрыли. Еще при случае может пригодиться в качестве приманки… Кто знает, какие там у них связи да разветвления…

Приняв решение, Форст провел короткий инструктаж с подчиненными.

Операцию, которую Форст назвал про себя «Операция «Молния», оберштурмфюрер начал в половине первого.

Начал с тяжелым сердцем и без всякой уверенности в успехе.

32

— Полицаи парня какого-то поволокли…

— Забродиного парня арестовали…

Слух этот шелестом прошел вдоль улиц следом за Леней, которого вели под винтовками Оверко с Дуськой, и наконец докатился до базара.

— Полицаи поймали Леньку Заброду!

От кого первого услышал Сенька эти слова, он потом припомнить не мог. Знал только, что стоял возле длинного, сбитого из неструганых досок стола, меняя у какой-то старой спекулянтки поношенную отцову сорочку на несколько стаканов синеватой крупной соли. Сначала слова эти как-то не дошли до его сознания, и только через две-три минуты он тревожно насторожился.

— Кого? — переспросил он, надеясь, что ошибся.

— Леньку Заброду. У них еще хата сгорела!

Рука, державшая стакан с солью, дрогнула. Но пальцы сразу же крепче стиснули холодное стекло. «Спокойно, — приказал себе Сенька, чувствуя, как сводит кожу на черепе, — спокойно! Ни о чем больше не расспрашивать. И сейчас же к Максиму… Немедленно, как можно скорее!»

Он нашел в себе силы не спеша, будто ничего и не случилось, отмерить пять стаканов соли, завязать в мамин белый, с синей каемкой платок, отдать спекулянтке сорочку и только тогда незаметно рвануть с базара.

Пораженный этим, как ему казалось, просто немыслимым арестом, парень с какой-то особенной яростью припоминал все, что писалось про такие ситуации в книжках, как в подобных случаях действовали опытные конспираторы…

Этот самый «опыт» конспиратора натолкнул его на мысль, что главное сейчас — не повредить каким-нибудь неосторожным поступком своим товарищам, внимательно смотреть, не следит ли за ним кто-нибудь.

Прежде всего нужно немедленно известить Максима.

Но так известить, чтоб ни одна душа его сейчас с Максимом не увидела и об этой встрече не узнала.

К хате Кучеренков он подкрался снизу, с огородов, постучал в кухонное оконце. К счастью, Максим был именно у Кучеренко. Сенькин сигнал услышал сразу и немедленно вышел к нему в сад.

Они укрылись за погребком, и Максим молча, сосредоточенно выслушал тревожное сообщение Сеньки. Выслушал так спокойно, что ни одна черточка не дрогнула на его лице. Еще какую-то минуту подумал, бросил свое привычное:

— Так, ясно… — И, словно посмеиваясь над собой, добавил: — Ясно, что ничего не ясно. Где, когда и как его арестовали?

— Вели, говорят, рано утром. А где и как — не знаю.

— А за что? Как думаешь?

— Не знаю.

— Так… Обо всем этом мы должны разведать как можно скорее. — Лицо Максима потемнело, густые брови сошлись на переносице. — А сейчас… Максим поглядел на часы — было ровно половина первого. — Случайно это или не случайно, все мы должны быть готовы к худшему. А для начала попробуем пустить на «верный» след золотозубого. Ну что ж, дорогой товарищ Шерлок Холмс, принимая во внимание, что обе ноги у тебя целы, на тебя вся надежда. Соль оставь у себя для маскировки (да и мать ведь, наверно, ждет), но домой тебе возвращаться пока что некогда, да и небезопасно. Сейчас ты должен как можно скорее предупредить Петра, потом связаться с Прониным, забрать у него «гвозди» и любой ценою вернуться с ними так, чтобы ни один человек ничего не заметил… Нет, нет, не сюда! Дважды возвращаться на одно место нам сегодня не рекомендуется. Ты Галю Очеретную знаешь?

— Это ту, что к немцам пошла работать?

— Да, ту самую девушку, что работает в немецкой типографии. Где она живет, знаешь?

— Ага. На той стороне, за МТС, туда, к Выселкам.

— Так вот… «гвозди» отнесешь прямо к Гале Очеретной. А я уже там буду. Ясно?

Сенька, в первый раз услышав от Максима про Галю Очеретную, сначала заморгал глазами, потом сразу все сообразил и утвердительно кивнул головой.

— Гляди, чтоб в засаду не попасть, — предостерег его Максим. — Если у Гали что не так, ищи меня на кладбище, возле склепа Браницких. Там не найдешь, — значит, я у Яременки на сто пятнадцатом километре, ну, а если и у него меня не будет, — Максим усмехнулся, — тогда, брат, я уж и не знаю где. Только помни — ни один «гвоздь» не должен попасть к немцам! Любой ценой спрятать и сберечь. Даже ценою жизни. А теперь дуй, парень!

— Я мигом! — Сенька выскочил из погреба, скользнул мимо хлева в соседний вишенник и подался огородами в гору, к базару.

Максим постоял, подождал, пока скрылась за садами Сенькина фигура, и, не заходя в хату, захромал тропинкой за терновыми кустами вдоль оврага, вниз, к речке.

33

«Операция «Молния», как и опасался Форст, началась неудачно.

Две машины (на одной из них сидел сам «Павиль Ивановитш») в половине первого выскочили из местечка и двинулись к почти уже пустой базарной площади.

Завидев на машинах немцев и полицаев, даже самые заядлые базарники и спекулянтки пособирали свой немудреный товар и стали разбегаться кто куда. Перескакивая через канавы, они бежали в огороды, на кладбище, а двое или трое — к Курьим Лапкам.

Этот непредвиденный инцидент Форсту не понравился. В его план входило ударить тихо и молниеносно. Но делать было нечего. По его приказу машины, свернув с базарной площади одна — влево, другая вправо, охватили Курьи Лапки с флангов.

Из пяти намеченных к аресту окруженцев троих на месте не оказалось. По словам хозяев, постояльцы с утра ушли на базар и еще не возвращались (забегая вперед, можно сказать, что с этого дня они так и сгинули из Скального навсегда и больше про них никто, по крайней мере из немцев и полицаев, ничего не слышал).

Четвертый, приземистый здоровяк из сержантов, сверхсрочник, жил у совхозного пасечника деда Лагоды на правах внука. Степан был дома, но живым в руки жандармов даваться не хотел.

Хата деда Лагоды стояла на крутом пригорке, огородом к балке. Степан, сидевший у окна, увидел цепь эсэсовцев и полицаев, когда они уже подошли к воротам.

Гранату-лимонку, наверно, он носил всегда при себе. Не колеблясь ни минуты, выскочил в чем был во двор и с порога метнул гранату к воротам, эсэсовцам под ноги. Пока они, хоть и невредимые, только поцарапанные щепками от дощатых ворот, опомнились, помчался что было духу вниз, в балку, рассчитывая, верно, затеряться в терновых кустах. Бежал ровным, открытым местом, не защищенный ничем от автоматных и винтовочных пуль, шмелями загудевших ему вдогонку.

Вконец разозленный и раздосадованный таким неудачным началом и излишним шумом, кляня на чем свет стоит своих вояк, Форст приказал прекратить стрельбу, обойти и взять Степана живым, но за общим гамом никто его слов не расслышал и чья-то автоматная очередь скосила Степана. Он упал руками вперед на мерзлые комья, не добежав всего нескольких шагов до терновых кустов.

И сразу же, неожиданно для Форста, загорелась подожженная кем-то из ретивых эсэсовцев хата деда Лагоды.

Форст пришел в ярость, глядя на весь этот устроенный его командою тарарам…

Посчастливилось ему в Курьих Лапках только с бабкиным Петром. Да и тут не обошлось без осложнений — они прямо-таки преследовали сегодня оберштурмфюрера.

Петр сидел, не ожидая никакого лиха, у стола и читал какой-то засаленный, принесенный Сенькой приключенческий роман.

В хате было тепло, в печи полыхали, потрескивая, подсолнечные стебли, и на душе у парня было спокойно.

Застучали за стеной шаги по мерзлой земле. Чья-то тень мелькнула за окном, стукнули двери в сенях. Видно, бабка Федора, хлопотавшая у печки, на минутку выбежала в хлев за подтопой или в погреб за картошкой.

Когда рывком раскрылись двери в хату, было уже поздно. Первыми ввалились Туз, Дуська и Оверко. Позади — сам начальник жандармского поста Шропп.

Не помня себя от радости, что им не оказали сопротивления и что Петр, которого они и не чаяли застать, сидит-таки дома, они, не давая парню опомниться, накинулись на него и свалили на пол. Дуська и Оверко скрутили Петру назад руки бабкиным полотняным полотенцем, а Шропп и Туз начали обыск.

Шропп заинтересовался посудником с обливными мисками, набитыми тарелками, деревянными ложками и еще бог весть какой пропастью всякого бабкиного добра. А Туз взялся за старый, обитый железом сундук — еще бабкиной матери приданое. Он поднял тяжелую крышку, нагнулся и, сунув голову в сундук, стал перебирать лежалые штуки домотканого полотна, старое, латаное, чисто выстиранное белье, занавески, полотенца, тряпочки.

И в эту-то самую минуту встала на пороге глухая и грозная бабка Федора. В крапчатой, с засученными рукавами кофте, широкая старая юбка подоткнута, голова повязана толстым коричневым платком, на ногах шлепанцы, а в руках охапка подсолнечных и кукурузных стеблей.

Бабка выходила в хлев за подтопой и не заметила, как проскочили в хату непрошеные гости. Не слыхала глухая ни топота сапог, ни шума, ни хлопанья дверей и, войдя, просто оторопела от неожиданности. Стебли выпали из бабкиных рук, рассыпались по полу. Метнувшись к рогачам, она ухватила кочергу потяжелее.

— Ах ты нехристь поганый! Середь белого дня в чужой сундук лазить? А ты его наживал, добро это? А ты его туда положил? — И так вытянула Туза кочергою, что тот даже подскочил, выпустил тяжелую крышку, и она, больно стукнув его по плечам, прищемила полицаеву голову.

А бабка, не видя и не слыша ничего кругом, снова и снова била Туза кочергой по пояснице.

От стремительного бабкиного наступления Дуська и Оверко на какой-то миг оторопели и только глаза таращили, не выпуская, впрочем, из рук Петра.

Шропп опомнился первый. Уразумев, что Тузу приходится солоно, подскочил к бабке и изо всей силы двинул ее прикладом автомата в бок. Придя от боли в исступление и не глядя уже, кто перед ней, бабка бросила Туза и так хватила Шроппа кочергою по рукам, что тот уронил автомат и бросился из хаты; бабка рассвирепевшею тигрицей с тяжелой кочергой в руках понеслась за ним. Еще дважды проехалась по начальнику жандармов кочерга: раз — по плечам, на пороге в сени, и второй — по голове, уже посреди двора. Ноги у Шроппа подкосились, он стал оседать.

И в третий раз занесла над ним бабка кочергу, но в это время откуда-то сбоку, от хаты, протарахтела автоматная очередь.

Теперь пошатнулась бабка Федора. Но все же нашла в себе силы оглянуться и, занеся еще раз кочергу, ступила два шага навстречу Веселому Гуго.

— Я тебе стрельну, нечистый!

На третьем шагу бабка, будто сломившись в поясе, грузно, всем своим отяжелевшим телом, осела на землю, чтобы не подняться с нее уже никогда.

Бросив связанного Петра в кузов и подпалив бабкину хату, карательный отряд двинулся дальше, к амбулатории. Машины шли тесно, одна за другой, почти впритык. Форст сидел в кабине передней машины, рядом с шофером.

Снова повернули на базарную площадь, перебрались через Терновую балку Волосской дорогой и повернули налево, в совхоз.

Когда подъехали к первому совхозному коровнику, Форст с удивлением заметил: на ветровом стекле, словно на водной глади, вскакивают какие-то странные пузырьки. В один миг стекло покрылось тоненькой паутинкой трещин, а на месте пузырьков встала полукругом пронизь дырочек.

Еще не успев сообразить, что к чему, Форст почувствовал, как больно рвануло его за левую руку.

И сразу же после того шофер зачем-то крутанул влево, машина осела на правый бок и со скрежетом остановилась.

Уже открыв дверцы, Форст скорее догадался, чем расслышал за шумом мотора треск автоматной, а может, и пулеметной очереди.

Остановилась и вторая машина, стукнувшись фарами о борт передней, и тоже осела на задние колеса.

В первой машине было прострелено и разбито ветровое стекло, ранен в ногу шофер, продырявлены оба правых ската.

Во второй простреленным оказался один только задний скат, тоже правый.

Немцы и полицаи растерялись, не слыша команды, так и сидели, оцепенев, в машинах, будто ожидали новой очереди из-за облупленной стены коровника.

Только Веселый Гуго автоматически отозвался на это новое происшествие очередью зажигательных пуль по крыше коровника.

А Форст, оглядевшись кругом выкатившимися от ярости глазами (неожиданные выстрелы почти никогда его не пугали), грохнул такой отборной, такой изысканной русской матерщиной, что даже самый большой знаток дореволюционных босяцких трущоб мог бы ему позавидовать. И лишь после этого немцы и полицаи опомнились и запрыгали из машин через все борта. Посыпались на землю, как переспелые груши на ветру.

…Через каких-нибудь сорок минут Форст с забинтованной рукой уже стоял перед выломанными дверями амбулатории, на том самом месте, где зарывал Пронин типографию «Молнии», и, закусив нижнюю губу, глядел на часы.

Хмуро светился пасмурный и короткий осенний день, один из последних дней ноября. Над Курьими Лапками, сливаясь с низкими тучами, стлались клубы белого дыма. Горела во всю свою длину сухая крыша совхозного коровника.

С начала операции прошло уже полтора часа. Вся территория совхозных построек была полностью прочесана и обыскана. Но не только «Молнии» с ее типографией — куда там! — даже того, кто стрелял из-за угла, найти не удалось. В амбулатории тоже никого не оказалось. Военный врач Пронин исчез бесследно. И Сенька Горецкий тоже (взамен Форст решил задержать его мать, Марию Горецкую). Столько времени потрачено, так много излишнего шума и перестрелки, а арестован только один, да и то сомнительный участник «Молнии» — Петр Нечиталюк. И к тому же прострелены скаты, ранен сам Форст и его шофер.

Теперь, когда взбудоражен, наверное, весь район, когда крайне необходимо задержать «ребятишек», у которых, весьма возможно, находится типография, он вынужден торчать здесь, тратить время на замену скатов. Драгоценное время, которого у Форста не хватает даже для того, чтобы провести обыск в каждой совхозной квартире.

Успеть бы до ночи накрыть тех, кто остался. Разбить отряд на две группы. Одну бросить на станцию за Очеретной, другую пустить на розыски Зализного. И окружить село, перекрыть все тропки, чтобы за ночь и птица из Скального не вылетела. И немедленно по телефону вызвать к утру собак-ищеек!..

34

Опасность надвинулась внезапно. Как все сложится дальше, этого пока никто не знал. А когда не знаешь, откуда надвигается опасность, что она несет с собой, — спеши всюду успеть первым. Только бы опередить врага — и победа останется за тобой. Так всегда поступали самые ловкие и самые предусмотрительные герои прочитанных Сенькой романов. Так думал и так хотел действовать и Сенька.

Когда Сенька сказал Максиму: «Я мигом!» — эти слова прозвучали для него самого совсем по-новому. Раньше, если мать посылала его за водой, за топливом, вообще за чем-нибудь по хозяйству, он тоже отвечал: «Я мигом!» и сразу же за очередным приключенческим романом забывал обо всем.

Теперь Сенька действительно торопился, вкладывал в это всю свою энергию. Он должен, несмотря ни на что, прийти как можно скорее и вовремя предупредить товарищей об опасности.

Зажав в руке узелок с солью, Сенька мчался огородами, перепрыгивая через плетни и канавы, цепляясь ногами за пересохший бурьян и тыквенные плети, спотыкаясь о мерзлые комья.

С огородов, внимательно кругом оглядевшись, перебежал глухою улицей на кладбище и, скрывшись за земляным валом, подался в гору.

Втягивая холодный воздух, шмыгая носом, он бежал, отирая пот с разгоряченного лба.

Вот и кладбище. Сенька остановился, передохнул и, сняв с головы шапку, осторожно выглянул из-за насыпи. Сразу же за рвом вверх к базарной площади тянулся потемневший на морозе озимый клин. За ним виднелись серые точечки ларьков и дальше под клубящимися пепельными облаками рядок застывших в безветрии тополей над Волосским шляхом. Слева за базаром были видны почерневшие крыши Курьих Лапок. Добраться до них можно либо прямо — через озимь и базарную площадь, либо, сделав крюк, снова кладбищем до Терновой балки, а потом по балке в гору.

Минута, пока Сенька соображал, куда ему лучше податься, стала решающей, потому что в тот самый миг, когда он уже твердо решил — лишь бы скорей! — рискнуть и броситься прямиком, с базара во все стороны стали разбегаться люди. Их было немного, и они быстро исчезли из виду. Но вслед за ними на площадь с Волосского шляха вырвались два грузовика. Они круто развернулись на площади — даже сюда, на кладбище, донесся вой моторов — и помчались прямо на Курьи Лапки. Обе машины были набиты вооруженными людьми.

Взмокшему от пота, обмякшему от усталости Сеньке стало так досадно и горько, что просто захотелось плакать.

«Неужто к Петру? А может… может, это просто случайно?» — со слабой надеждой подумал Сенька. И с отчаяния, — кажется, в первый раз в своей жизни, — громко и горько по-мужски выругался.

Выругался и снова бросился через кладбище налево, к балке. Мчался, не разбирая дороги, вслепую перескакивая с могилы на могилу, цеплялся полами за почерневшие кресты. Где-то напоролся на колючки, расцарапал щеку и разорвал платок. Сквозь дырочки посыпалась крупинками соль, но этого он уже не замечал.

Только когда перескочил поле и побежал, прикрытый высоким бурьяном и кустами, в гору, заметил, что держит в руках пустую косынку. Машинально вытер ею пот со лба и спрятал в карман.

«Может, а может, еще…»

В смертельном отчаянии, как дикая птица в силках, билась одна только эта мысль.

Но навстречу ему от Курьих Лапок эхо уже донесло отрывистую дробь автоматных выстрелов.

«Поздно! Выходит, не случайно… И с Леней не случайно… Но как, откуда?»

Однако размышлять сейчас было некогда.

Не теряя времени, Сенька выскочил из балки и, невидимый из Курьих Лапок, уже из последних сил помчался через Горб, в совхоз, прямо на совхозные конюшни и коровники, белевшие впереди облезлыми, сухими стропилами.

«Хоть сюда не опоздать… Лопнуть, а предупредить Пронина и выхватить у них из-под носа «гвозди»…»

Страх, холодный, непреоборимый, такой, какого он прежде никогда не испытывал (даже читая самые кошмарные эпизоды в приключенческих романах), с каждой минутой все сильнее терзал Сеньку. Не за себя и не за свою жизнь. Об этом он вообще не думал. Сенька смертельно боялся, что снова опоздает, что не сумеет предупредить Пронина и захватить «гвозди»! И тогда — куда ж, на что он годится и как в глаза товарищам посмотрит?..

Только когда они с Прониным вытащили из песка сумку от противогаза, когда отошли от амбулатории и остановились за стеной разрушенной кузницы, где уже никто не мог захватить их врасплох, только тогда этот холодный страх отпустил Сеньку.

В Курьих Лапках все утихло. Лишь мутно-белые клубы дыма тянулись волнами через холм, вниз, к балке.

Володя Пронин стоял с непокрытой головой, держа в руке измятую воинскую фуражку. Прядь белокурых волнистых волос спадала ему на белый высокий лоб. Небольшой, сухощавый, с запавшими щеками, Володя сейчас еще больше походил на мальчишку, и ни короткая кавалерийская куртка, ни заправленные в хромовые, офицерские сапоги галифе не мешали этому сходству.

Говорил Володя тихо, неторопливо. И на вид был совсем спокойный, как будто даже равнодушный ко всему, что творилось вокруг. Только глаза, глубокие и лучистые, глядели на Сеньку сочувственно и откровенно грустно.

Оба они понимали, что дела оборачиваются гораздо серьезнее, чем это казалось на первых порах.

— Похоже, что этот арест не случайный, — тихо говорил Володя. — И Петра, наверно, тоже накрыли. А то бы он уже прибежал, предупредил. Похоже, они напали на какой-то след. А может, организовали массовую, как они говорят, «акцию» и хватают подряд всех подозрительных, прямо по списку. Ты так и передай Максиму.

— А ты?.. — все еще не отдышавшись, взглянул на него Сенька. — Ты что, тут разве остаешься?

— Да. Попробую выяснить, что и как. Если удастся, встретимся, как уговорились, на сто пятнадцатом километре. Скажи Максиму, что я их тут задержу как можно дольше.

Володя кашлянул, сейчас только заметил в руке фуражку и глубоко натянул ее на голову.

— Ну, тебе тут долго задерживаться не стоит. — Володя положил руку парню на плечо. — Поспешай! До встречи!

Сенька только тут почувствовал, как он устал, как врезается ему в плечо лямка от спрятанной под пальто Сумки с тяжелыми «гвоздями» и как ему не хочется оставлять Володю одного в опасности, которой, наверно, не избежать. А может, лучше обоим отсюда податься?

Но ведь Максим не давал приказа возвращаться с Володей. Да и Пронин человек военный, сам знает, как лучше.

Сенька молча сжал Володин локоть, круто повернулся и, не оглядываясь, юркнул за угол кузницы.

Ему надо торопиться, опередить эсэсовцев с холма. И он опять спустился в балку, побежал через терновые заросли и озимь, через кладбище, поросшие сухим, подмерзлым бурьяном пустыри, крутой, весь в дерезе, пригорок, огороды, левады…

Спина взмокла, воздуху не хватает. Каждый шаг отдается болью в голове. А брезентовая лямка все глубже впивается в плечо, и все тяжелее становится сумка с «гвоздями», будто в нее все время подсыпают чего-то.

Перебежав по тонкому льду речку выше плотины, возле сожженной мельницы, Сенька остановился перевести дух. Перевесил сумку на другое плечо, оглянулся назад, за речку, прислушался. Кругом тишина. И там, за левадами, за кладбищем и Терновой балкой, тоже тихо. Только клубящийся дым, казалось, гуще, чем прежде, уходил в холодное небо.

За холмами таяли в дыму и пламени Курьи Лапки, скрылись совхоз, амбулатория, длинный, с семью крылечками, дом. Мать, наверное, ждет не дождется Сеньку к обеду. И жареная картошка давно уже перестоялась, доспела и переспела в духовке тыквенная каша, а его все нет да нет.

И казалось, уже давным-давно он выскочил наспех на базар.

— Куда ж ты, не евши? — крикнула мать от плиты.

— Я, мама, мигом! — кинул свое обычное Сенька, закрывая за собой дверь.

Думал — вернется через полчаса, И вот уже вечереет, а он так и не вернулся. Может, и не вернется никогда, не ступит на родное крылечко, не увидит матери, братьев, отца и так и не дочитает «Зверобоя»? Может, было это последнее «мигом», которое услышала от него мать?..

35

Володя Пронин был немножко пессимистом и считал себя человеком невезучим. Характер у него был мягкий, уступчивый, «нежный и гордый», как говорила мать.

Володина мама предпочитала слова возвышенные, выражения романтические и вообще любила, как говорится, показать «эрудицию». Все вокруг звали ее «докторшей».

Володин отец, Клим Климович Пронин, в своем городе очень уважаемый врач-терапевт, дома отходил на второй план, в тень. На первом всегда была мать. Привыкнув за долгие годы к тому уважению, которое оказывали ее мужу люди, она полагала профессию врача самой лучшей на свете.

И хотя в школе Володя больше любил физику и числился в классе одним из лучших математиков, по окончании школы, в тридцать шестом, он поступил все-таки в медицинский.

В институте он хотел стать хирургом, но мать считала, что лучше ему быть терапевтом, и опять-таки настояла на своем.

После сдачи государственных экзаменов Володя в звании старшего лейтенанта медицинской службы сразу попал в армию. Несколько дней прослужил в тыловом госпитале, потом его направили на санитарный поезд, а еще через неделю, когда их поезд в районе Винницы разбомбили, — в медсанбат.

На фронте Володя окончательно уверился, что жизнь его пошла не по той колее: во-первых, он врач, а скажем, не артиллерист, а во-вторых, не хирург, а терапевт.

С первого же дня медсанбатовской службы ему стало ясно, что лечить грипп, ангину и даже язву желудка на фронте не потребуется. Таких болезней тут, оказывается, и в природе не существовало. И пришлось ему вместо выслушиваний и выстукиваний обрабатывать раны — огнестрельные, колотые, резаные, рваные — и ампутировать, ассистировать при сложных операциях. И теперь Володя страдал от недостатка знаний и практики.

Но и это было еще не самое горькое. Неожиданно, не успев даже оглянуться, попал он в окружение и оказался на оккупированной врагом территории. Впечатлительный и чуткий, Володя чувствовал себя почти преступником, дезертиром, чуть ли не изменником. И это мучило его так нестерпимо, что задушило всякий страх перед врагами да и перед самой смертью. Все время, пока Володя жил в совхозе под Скальным, лечил своих раненых и работал в амбулатории, он обвинял себя в нерешительности, безынициативности, даже трусости.

Почему он тогда не схватил автомат, который спокойно стоял за приоткрытой дверью палаты, и не уложил на месте тех двоих, что первыми ввалились в помещение и стали расстреливать больных? Почему не выбежал во двор, не убил там еще нескольких и сам не погиб на месте от вражеских пуль?

Как случилось, что он, комсомолец и командир, сразу не бросился на врагов, которых, кстати, ненавидел самой горячей ненавистью, не уложил их на месте? Смелости не хватило? Растерялся? Испугался?

Сейчас трудно все это представить — тогдашнее свое состояние, свои мысли, чувства, действия.

Все случилось тогда так внезапно.

Увидев немцев, ворвавшихся в амбулаторию, Володя в первую минуту действительно немного растерялся. Однако уже в следующий миг почти бессознательно бросился за автоматом. Но тут, прижав дверь спиною, загородила ему дорогу Сенькина мать, Мария Горецкая.

Володя остановился. Почему она его не пускает? Что делать? Оттолкнуть? Но додумать всего этого Володя не успел — безоружный, кинулся наперерез немцам, заслоняя собою раненых.

Удар автоматом в грудь отбросил его в сторону. Он покачнулся и, пытаясь удержаться рукою за стену, упал навзничь, больно ударившись головой о порог. Перед глазами поплыли желтые круги, и все вокруг потемнело.

Наверное, какое-то время он был без сознания, потому что ни выстрелов, ни криков не слыхал. И ничего, что стряслось тут, — ни того, как расстреливал раненых гитлеровец и как была убита тетя Даша, ни того, как немцы ушли, — он уже не видел.

Очнувшись, понял, что сидит на полу, упираясь плечами в дверной косяк. В голове словно сотни моторов гудят, нестерпимо трезвонят какие-то колокола, и кто-то льет на голову холодную воду.

Потом, немного придя в себя, увидел склонившееся над ним лицо Марии Горецкой. Она прикладывала к его голове холодный компресс и, хоть и перепуганная, в голос кляла… нет, не немцев, а его самого, военного врача Пронина…

— Мальчишка, как есть мальчишка! Доктор, а соображение как у ребенка! Да где это видано! Тут больных полно, раненых, люди кровью истекают, а он и сам туда же… Разве это докторово дело — за автоматы хвататься? Людей спасать, вот что делать надо! Ты бы хоть сообразил своей головой: как они без тебя?

И вот с того времени тетка Мария взялась его, точно дитя малое, опекать, заботилась, как о родном сыне, и приказывала, что и как делать, будто он, Володя, так и оставался врачом, а она по меньшей мере стала начальником медсанбата.

Сначала по ее приказу женщины разобрали по хатам всех уцелевших раненых, потом тут же, во дворе, похоронили убитых. А через несколько дней, когда вокруг все утихло, фронтовые части прошли и немецкое командование установило «вспомогательную власть» из разных «бывших» и прочего отребья, тетка Мария, разузнав по людям, что и как, пошла к самому шефу района.

На «прием» к нему она, к своему удивлению, попала очень легко и сразу выложила все свои жалобы. Была у них в совхозе фельдшерица тетя Даша, так ни за что расстреляли, и вот теперь сколько людей без медицинской помощи осталось. И все «совхозные» послали ее просить, чтоб он посодействовал — определил к ним врачом «окруженца».

Бывший гуртоправ и свинарь Рядненков, которого скальновцы не баловали ни вниманием, ни посещениями, уже несколько дней одиноко торчал в своем кабинете, не зная, с чего начать и за что браться. Тетка Мария была у него первой посетительницей, и потому он ей даже обрадовался. Внимательно выслушал, подумал для порядка, чтобы показать, что он все-таки «настоящая власть», и… согласился на ее просьбу.

Согласиться должен был и Володя Пронин. А что еще он мог сделать, оглушенный, пришибленный, не понимающий, что творится вокруг него и как это он вдруг у себя дома, на советской земле, попал в окружение, по существу в плен? Плен! Какое страшное, позорное слово! Ну чем оно лучше дезертирства, даже измены? Там, за фронтом, который сейчас уже далеко, про него, Владимира Пронина, так, наверно, и думают: трус, дезертир, изменник… Потом, если, конечно, не умру раньше, перед своими за все отвечу. А сейчас… сейчас я должен думать не о себе. Где бы ни был, пока я жив, пока я врач и около меня больные и раненые, я должен думать о людях, спасать жизнь раненых, выхаживать своих бойцов. И правду говорит тетка Мария — как я могу бросить их на произвол судьбы?

Но эти мысли не успокаивали растревоженную Володину совесть. Что там ни говори, ему вообще отчаянно не везло в жизни и теперь тоже не повезло ужасно. Но обязанности врача, мучения раненых, чувство ответственности за их судьбу отвлекали Володю от тяжелых мыслей, заставляли забывать о себе.

И вот, старательно припрятав автомат в яме возле амбулаторного порога и перекинув через плечо санитарную сумку, Володя ходил окраинами Скального от хаты к хате, перевязывал, лечил, ухаживал за больными и ранеными бойцами. А в свободное время заходил в его амбулаторию и кое-кто из местных. Он помогал всем, чем мог. Жил тут же, в пустом амбулаторном помещении, а питался как придется. Тетка Мария, сын которой Сенька вскоре подружился с Володей, заботилась об его одежде и белье и вообще относилась как к родному.

Работы у Пронина хватало, и это спасало его от черной безнадежности. Время от времени Сенька стал пересказывать ему сводки Совинформбюро. А когда вступил в подпольную группу, Володя почувствовал себя куда лучше. Но… так уж, видно, на роду было написано, чтобы ему всегда и во всем ужасно не везло. Мало того, что организация не совсем согласилась с ним насчет вооруженной борьбы и завела свою «типографию», так еще и отвела ему самую пассивную роль — «сторожа», хранителя этих «гвоздиков» и «мотыльков».

Прошло почти три томительных месяца. Встали на ноги, выздоровели его подопечные. Эсэсовцы напали на след «Молнии». Где-то там, всего за несколько сот шагов от него, может быть, снова льется кровь, горят хаты, и кто-то из его бойцов, возможно, уже в руках жандармов. А он, военврач Пронин, стоит на новом распутье. Предупрежденный об опасности, но не связанный никаким определенным заданием и уже, собственно, почти свободный от прежних своих обязательств перед бойцами разве он не имеет права действовать теперь по собственному усмотрению.

Теперь у него, бойца подполья, комсомольца Владимира Пронина, на какое-то время развязаны руки, и, выходит, он может хоть перед самим собою, перед совестью своей выполнить свой самый главный долг. Выполнить и показать всем, кто его знал тут и оставшимся по ту сторону фронта, что он хоть и виноват в том, что попал в плен, но совесть его чиста и умереть за родину он не боится!

Боевой автомат вместо сумки с красным крестом сейчас тут, при нем. А враги, если только они сюда заявятся, двигаться будут непременно оттуда, с запада, вот этой единственной проезжей дорогой с Волосского шляха на совхоз.

Выйдя из-за кузницы, Володя пересек совхозную улицу, перелез через ограду и пошел напрямик между пустующими конюшнями и коровниками.

Он шагал твердо, уверенно, спокойно. Порой останавливался, прислушиваясь, не доносится ли из-за Терновой балки отзвук далекой стрельбы и шум моторов. Автомат держал открыто, по-солдатски за плечом, не боясь, что кто-нибудь может увидеть его вооруженным. Оружие придало ему бодрости, и он снова почувствовал себя по-настоящему свободным человеком.

Последним в ряду совхозных построек, у самой дороги, стоял длинный, крытый соломой коровник. За ним с левой стороны раскинулось свекольное поле, с правой — озимь, балка, кусты и далекие, затянутые дымом крыши Курьих Лапок.

Оглянувшись кругом и убедившись, что никто за ним не наблюдает, Володя вошел в коровник, влез на чердак и устроился в углу. Крыша над ним была дырявая, но от постороннего глаза все-таки укрывала. Володя проделал под стропилами еще одну дыру и просунул в нее дуло автомата. Теперь ему видно было все вокруг и далеко вперед — и балку, и до самого горизонта свекольное поле, и обгорелые, задымленные крыши Курьих Лапок, и дорогу, на которой вот-вот появится враг.

Две машины, одна за другой, вырвались с Волосского шоссе и, подскакивая на кочках, объезжая глубокие выбоины, казалось, медленно, но неотвратимо приближались к совхозу.

От машин до коровника остается не больше сотни шагов. В кузове передней машины сидят в несколько рядов вооруженные немцы. В задней — полицаи. В кабинах по двое — шофер и, видимо, офицер.

Володя дает первой машине поравняться с коровником и, когда до гитлеровцев остается метров десять, бьет короткой очередью по передней кабине. Потом переносит прицел на колеса — одна, вторая очередь, и когда машины с пробитыми скатами останавливаются, наскочив одна на другую, Володя поднимает дуло автомата чуть повыше, целится в немцев, сидящих в кузове, жмет на гашетку и… вмиг теряет всю свою выдержку и спокойствие. Снова с болью, с лютой досадой чувствует себя самым разнесчастным на свете человеком. Он даже не замечает автоматной очереди, которой Гуго прострочил солому и дерево над его головой.

Да, так оно и есть, неудачник. И ничего уж с этим не поделаешь. Сколько хочешь жми на гашетку, все равно автомат молчит — и все тут.

Еще надеясь на что-то, — может, просто заело, — Володя вырывает диск из гнезда. Нет… Просто все патроны, которые оставались в нем, он отстрелял. А запасного диска не было.

Единственное, чего ему сейчас хотелось, швырнуть в гитлеровцев ненужный теперь автомат, уткнуться в руки головой и зареветь в голос, по-детски.

Но он не заплакал, лежал как каменный.

А в лицо уже потянуло дымком. Где-то рядом, над головой, вспыхнула сухая солома.

Володя опомнился. Сунул зачем-то пустой диск в карман, отполз в глубь чердака и, пригибаясь под стропилами, побежал в противоположный угол. В темном углу запутался ногами в соломе, ударился обо что-то твердое и упал. Под руками скользнула ровная, отполированная грань какого-то ящика. «Неужели приемник?» — успел еще подумать он и вскочил на ноги.

Там, позади, занялось и охватило коровник пламя, галдели, стреляя во все стороны, немцы. Но Володя уже спрыгнул с чердака и скрылся за соседней постройкой.

Бежал, не оглядываясь и не прислушиваясь. Обогнул конюшню, пролетел вдоль невысокой каменной ограды. Потом, наткнувшись на калитку, выбежал на летний ток и затерялся между высокими скирдами соломы.

За лесопосадкой Володя остановился, вскинул на плечо автомат, который все время почему-то держал в руке, перевел дух, оглянулся, прислушался и понял, что за ним никто не гонится.

Сзади, за деревьями, над совхозом, сине-черными клубами валил дым. Бледное в свете сумеречного, угасающего дня, трепетное пламя, перекинувшись с коровника на конюшню, разливалось по крышам.

«Собак у них, наверно, нет», — подумал Володя. И тут же без связи с предыдущим вспомнил и пожалел, что не смог забежать к Марии Горецкой хоть на минуту.

Стоял среди пустого поля, тяжело дышал и с жалостью, с сыновней благодарностью думал о Марии Горецкой, словно о родной матери. «Как она там? Что теперь передумает, перетерпит? И у кого спросит, с какой стороны нас обоих высматривать?»

36

Когда Максим среди белого дня появился на пороге Галиной хаты, она и обрадовалась и, вспыхнув вдруг осенней калиной, смутилась.

Максим сразу заметил это и, усмехнувшись, пошутил:

— Ходит гарбуз по огороду, ищет своего рода: а живы ли, здоровы ли все родичи гарбузовы?

В хате Очеретных недавно пообедали, прибрали и помыли посуду и теперь, видно, отдыхали.

Галя сидела на лежанке с маленькой Надийкой на коленях — читала ей книжку с цветными картинками, На домотканом половике посреди комнаты возился со старыми, заржавевшими коньками Грицько.

Максимова шутка понравилась мальчику. Всегда серьезный Грицько, взглянул на Максима, улыбнулся.

Галя улыбнулась тоже.

И только курносенькая, толстощекая Надийка была явно недовольна появлением незнакомого человека, который стал нежданно-негаданно на пороге и перебил рассказ про Ивасика Телесика на самом интересном месте.

Максим подошел к Грицьку, взял в руки конек и с непритворным интересом оглядел его со всех сторон.

— Снегурки? — как равный равного спросил гость мальчика.

— Угу, — дружелюбно глядя на Максима, ответил Грицько.

Он знал, что сын паровозного машиниста Зализного, студент, который держит в городе мастерскую. Так что особых причин для восхищения у мальчика не имелось. Но было что-то в Максиме такое, что вызывало к нему симпатию всех мальчишек-подростков.

Мальчишек радостный народ

Коньками звучно режет лед… —

продекламировал Максим.

И то, что он сказал именно эти давно знакомые слова, мальчику тоже почему-то понравилось.

— Так, так… — вздохнул Максим. — Тебя вроде Грицьком зовут?

— Грицьком.

— Ясно… На лед в этом году не выходил?

— Нет еще.

— А хорошо ходишь? В прорубь не заносило?

— Ог-го! — только и протянул мальчик.

— Я, брат, тут когда-то самым лучшим бегуном был, — с откровенной завистью сказал Максим, возвращая конек. — А теперь вот… калика перехожий. Гнаться будут — далеко не убежишь. Вот с той стороны прошел, так уже и отдохнуть надо, если позволите… Ну, так позволите отдохнуть или прогоните?

— Ага… — только и смог выдавить на это совсем очарованный Грицько.

— Чудесно! Ну, а теперь, коли так, есть к тебе у меня одна просьба… Тут у вас, если на улицу выйти, всю дорогу до самой станции видать. Так ведь?

— Так, — насторожился мальчик.

— И к речке тоже? И на Выселки на ту сторону, — до самого Горба?

— Ну и что? — почти шепотом, чувствуя, что за этими словами скрывается что-то таинственное, спросил Грицько.

— Да вот попросить тебя хочу… Ты на улице не погуляешь немножко, пока я малость передохну? Ну, а если кого подозрительного заметишь — полицаев там или еще кого… Ты ж хлопец разумный, сам понимаешь… Так дай знать. Ладно?

Он еще спрашивает! И то ладно, что Грицько сразу как был, раздетый, не кинулся во всю мочь к дверям, вовремя вспомнил в последнюю минуту, что есть тут еще и Галя. Он вопросительно глянул на нее, поймал в ее взгляде: «Да, иди… Так надо!» — и сразу же начал одеваться.

На вопросительный взгляд встревоженной Гали, когда Грицько уже выбежал из хаты, Максим снова ответил шуткой:

— Ну вот… теперь, если ты и вправду не боишься Сторожукова щенка… Ведь не боишься?

И в ответ на улыбку продолжал, как о чем-то самом обычном:

— Тут, понимаешь, утром одного из наших арестовали… ты его знаешь, наверное, — Заброду Леню. Конечно, может, и случайно. Но… лучше быть готовым ко всему… Ты мне вот что скажи: у тебя здесь родственники какие-нибудь или хоть друзья хорошие, если переждать надо будет или укрыться, есть поблизости?

— Родственники? — насторожилась Галя. — Тетка неродная есть в Петриковке… Это ничего, что неродная, человек она хороший… А ты разве думаешь…

— Пока еще трудно сказать… Но на всякий случай. Лучше, если все заранее сообразишь… А сейчас… понимаешь, мы не можем, не имеем права ждать. Надо сбить их со следа, отвести подозрение от парня. Я ведь хотя и не военный человек, а про то, что лучшая оборона это нападение, понимаю!

Максим не представлял действительных размеров опасности. Не знал, что произошло в Курьих Лапках, не подозревал, что «бабкиного Петра» арестовали, что прячутся где-то от преследования Сенька и Володя. И Форст вот-вот нападет на совхоз, а там и на его мастерскую.

Он еще верил в душе, что арест Лени просто случайность, что еще можно его выручить. И они обдурят, должны обдурить золотозубого! Он верил в это и казался совсем спокойным, хотя в глубине души все-таки волновался. Не потому, что боялся немцев или преследования — нет! Волновался оттого, что боялся напугать Галю, оттого, что вынужден был прийти к ней в эту сиротскую хату и, может быть, навлечь на этих детей смертельную опасность. Однако волнения этого Галя не замечала, потому что выражалось оно лишь непривычным для Максима многословием. Ему казалось, что чем дольше и спокойнее он будет говорить, тем лучше подготовит Галю ко всяким неожиданностям.

И Галя действительно успокоилась.

— Да… конечно… Одним словом, правильно. Не пойму только: что же делать надо?

— Надо сейчас, немедленно, самое позднее — сегодня ночью, отпечатать новую листовку и расклеить хотя бы в двух-трех местах в Скальном.

— Листовку? Но я не знаю…

— Да, я понимаю! Я сам понимаю, что приходить к тебе с этим после встречи с той женщиной… Да и вообще… у тебя дети на руках!.. Я сам понимаю, что это глупость, почти преступление, но я хочу, Галя, чтобы и ты поняла. У меня это сделать невозможно, можно всех и все провалить. А больше доверить тайну нашей типографии я не могу никому. Да и видно отсюда все. За час мы успеем, а как только закончим, скроемся, и никто нас не найдет.

Он говорил теперь словно в замешательстве, торопясь и волнуясь. Никогда еще Галя не видела его в таком смятении. Она никак не могла понять причины, а когда поняла, сразу же сердито перебила его:

— Да ты что? И как тебе только не стыдно, Максим! Как ты мог подумать? Я ж совсем не про это. Я только думаю: как мы наберем эту листовку?

Но Максим говорил, не останавливаясь:

— Понимаешь, текст у меня в голове. Я по дороге все обдумал. Совсем коротенько. Главное тут, чтобы листовка была свежая. Набрать ее недолго. Двадцать минут, а потом Сенька заберет набор и отпечатает уже сам где-нибудь в другом месте.

— Да ты постой, Максим, из чего же мы ее наберем?

— Как из чего? — опомнился наконец Максим. — Сенька сейчас принесет. Ты ведь знаешь Сеньку?

— Какого Сеньку? Киномеханика Горецкого? Ну кто ж его не знает!

— Точно, его… А листовка совсем маленькая. Литер У нас для нее хватит. Всего семь — десять строк. Понимаешь? Листок бумаги у тебя найдется? Сейчас мы сделаем все расчеты…

37

Листовка должна была начинаться словами:

«Товарищи! Свободные советские люди! Помогайте Красной Армии уничтожать фашистскую погань! Пусть наша родная земля горит под ногами оккупантов!..»

Была она действительно короткая, всего на десять строк, и заканчивалась привычным лозунгом: «Смерть немецким оккупантам!» И подписью: «Молния»…

План у Максима был такой: набрать и закрепить листовку здесь, у Гали. Самое сложное и кропотливое — набор. Это минут двадцать — тридцать, если работать вдвоем. Потом, уже с готовым набором, они с Сенькой, ни минуты не задерживаясь, спускаются вниз, к речке, в тальник, и в любом первом попавшемся удобном месте печатают ну хоть десяток листовок.

Итак, листовки должны и могут быть готовы еще к вечеру. Ночью Сенька расклеит их в нескольких местах в самом центре Скального, и наутро (как раз, может быть, к этому времени в жандармерии станет известно еще и про листовки в Подлесненском) гестаповцы убедятся, что арестованный Леонид Заброда к «Молнии» никакого отношения не имеет, что «Молния» живет, действует, борется и после его ареста.

Грицько прибежал в хату как раз тогда, когда Максим уже дописывал на сером клочке обложки ученической тетради текст листовки.

— В совхозе пожар! Что-то большое горит, наверно, конюшни! А низом, от плотины, сюда вроде пробирается какой-то…

— В темном пальто? — спросил Максим, заканчивая писать.

— Угу… На полицая не похож…

Этот «какой-то» оказался Сенькой Горецким. Раскрасневшийся, разгоряченный, весь он будто дымился от быстрой ходьбы. Пот стекал по щекам на подбородок, волосы на голове слиплись, намокли, а глаза блестели радостью оттого, что он все-таки успел и снова видит перед собой Максима.

— Ну, как? Что там? Что горит? — с ходу забросал его вопросами Максим.

— Сейчас, — вместо ответа бросил Сенька и, не здороваясь, направился прямо к кадке с водой в углу, под посудным шкафом. Достал из шкафчика литровую кружку и зачерпнул воды.

— Две машины с немцами и полицаями перегнали меня около базара, сказал он, напившись. — Наскочили на Курьи Лапки. Слышно было — стреляли, потом запалили какие-то хаты. Я уже решил туда не забегать…

Возбуждение Сенькино улеглось, румянец с лица стал сходить, и на переносье резче выступили крапинки веснушек. Заговорил он тихо, спокойно, словно о самых обычных вещах. Рассказывая о Курьих Лапках, снова подумал о Петре — что там с ним? — пожалел, что не успел предупредить, но вслух об этом не сказал и мыслей своих не выдал.

— …Подался напрямик к Володе. Предупредил, забрал «гвозди» — и сюда. А в совхозе загорелось, уже когда я через речку перешел… Володя передавал: коли что — задержит их.

Теперь стало ясно, что угроза гораздо серьезнее, чем думалось сначала. Но лицо Максима оставалось бесстрастным, только глаза блеснули.

— Ну что ж, — сказал он тихо, — выходит, листовка наша еще нужнее стала. — И перевел на Галю прищуренный взгляд. Ему хотелось успокоить, подбодрить девушку.

Но Галю не надо было успокаивать. Максим понял это по ее лицу, вдруг напомнившему ему ту зареванную девчонку, которую он спас от грозного щенка, а она вспыхнула, разозлилась и (куда только девался ее испуг!) сердито показала ему язык.

Галя спокойно пересадила на теплую лежанку Надийку, дала ей в руки книжечку и быстро подошла к столу.

— Ну что там у тебя? — спросила она Максима. — Показывай. Время не ждет…

Было их тут, в этой хате на краю села, трое. Восемнадцатилетний паренек, девушка, его ровесница, да еще двадцатидвухлетний калека. И с ними двое детей — мальчишка тринадцати и девочка четырех лет.

На дворе угасал один из самых глухих дней поздней осени сорок первого года. Наступали сумерки. Предзакатное солнце пряталось где-то за непроглядными, темными тучами. Казалось, будто его вообще сейчас не было. Вокруг на сотни километров залегла черная ночь фашистской оккупации. Их преследовали, нескольких уже задержали. Вся могучая военная машина гитлеровцев была сейчас направлена против них, и все же они не отступали. Они могли спрятать, раскидать, наконец, уничтожить шрифт, убежать, укрыться где-нибудь и переждать. Но они даже и не думали об этом.

Оторвав взгляд от бумажки и не отвечая на Галины слова, Максим спросил ее, Сеньку, а может, самого себя:

— А все-таки, чертяка им в глотку, очень бы я хотел знать: то ли это мы дурни, то ли они так уж хитры? Как они напали на след? Неужели мы такие никудышные подпольщики? Или нас выдал кто-то?! Просто не верится, чтобы гестаповцы сами оказались такими умными, а?

Никто ему на это не ответил.

Да он и сам понимал, что времени для размышлений нет. Нагнулся над столом и быстро стал подсчитывать количество литер в новой листовке:

— «О» — двадцать пять, «т» — тринадцать…

Сенька снял с плеча тяжелую сумку, достал из нее и положил перед Галей закрепленный в деревянном ящичке набор предыдущей листовки. И только теперь Галя поняла, для чего был нужен шрифт, который она с такими усилиями выносила, и уразумела Максимову «технику» печати.

— Вот уж никогда бы не додумалась до такого, — похвалила она Максима.

— Беда хоть кого научит калачи есть, — Максим на миг оторвался от подсчетов. — Выбей ножом одну шпону, ослабь набор и разбирай шрифт на отдельные кучки. А ты, Сенька, оденься потеплей — и к Грицьку…

Быстро сориентировавшись, Сенька залез на чердак полуразвалившегося сарайчика — он стоял повыше хаты и ближе к улице. Через дырявую крышу видно было в одну сторону станцию, а в другую — Выселки, долину Бережанки и противоположный берег. Грицько остался на улице, у ворот.

38

И вот между Максимом и Форстом началось невидимое состязание на быстроту, состязание на жизнь или смерть.

Форст и Максим в ту минуту ничего друг про друга не знали. И ни один из них не знал, что думает, что собирается делать в следующую минуту другой.

Форст хотел напасть внезапно, а если это не удастся, то разыскать и вместе с другими задержать и Максима Зализного.

Максим вначале только догадывался, а теперь уже твердо был уверен, что «Павиль Ивановитш» будет его разыскивать, а может, уже и бросился на розыски.

Знал, что мог бы еще убежать, но не имел права и не хотел оставлять поле боя. Он шел навстречу опасности, подкладывая на пути преследователей своеобразную «мину», чтобы запутать, сбить их со следа, посеять неуверенность в их душах.

Форст и Максим словно мчались к одной точке, где пути их должны были скреститься. Выиграть мог тот, кто первым дойдет до этой невидимой точки скрещения.

На стороне Форста был перевес в силе и оружии, и действовать он мог открыто.

Максим должен был скрываться. Но у него было и преимущество: он знал, чего добивается Форст. И хоть издалека, но все-таки следил за тем, что тот делает. А Форст об этом еще не догадывался.

В тот момент, когда Максим в Галиной хате писал первые строчки новой листовки, автоматная очередь уже продырявила стекло кабины, в которой сидел Форст, и пробила гестаповцу левую ладонь.

Максим подсчитывал количество букв, а Галя выбирала литеры из старого набора, Форст старательно прочесывал со своей командой территорию почти совсем опустевшего совхоза.

Ни в совхозе, ни в амбулатории жандарм ничего не нашел. Он не только не поймал, но даже издали не увидел того или тех, кто обстрелял машину. Форст топтал ногами песок, в котором прятали типографию, и даже не догадывался об этом, как не догадывался и о том, что в коровнике, возле которого он стоит, горит радиоприемник, снабжавший подробной и правдивой информацией «Молнию». Ничего, кроме неприятностей и непредвиденной задержки — нужно было менять два ската, — «операция» в совхозе «Красная волна» Форсту не принесла.

Задержка, которую нельзя было предвидеть, случилась и у Максима. Когда все литеры были подсчитаны и Галя быстро разобрала знаки на отдельные кучки, выяснилось, что не хватает четырех «т», трех «н» и семи «м». Значит, надо было заново обдумать и переписать листовку, так, чтобы обойтись наличными литерами…

Тем временем Форст, чтобы не растягивать операцию, решил сначала заменить скат у задней машины. Потом приказал Шроппу с полицаями ехать назад, с ходу, не ожидая его, Форста, окружить развалины банка и прилегающие здания, все там обыскать и, если вдруг посчастливится, непременно задержать Максима Зализного. А потом, независимо от результатов, всех полицаев и незанятых немцев бросить на перекрытие улиц и вообще всех возможных выходов из Скального.

Когда наученный уже горьким опытом Шропп остановил машину за несколько сот метров от развалин банка и полицаи боязливо, а потому медленно окружили мастерскую, Максим наконец скомпоновал листовку так, что теперь ее можно было набрать из имеющихся литер. Закончив раскладывать нужные знаки на отдельные кучки, Галя высыпала остатки набора на дно брезентовой сумки.

Теперь в пустой деревянный ящичек со стеклянным дном можно было набрать текст новой листовки.

Первую машину с полицаями Сенька Горецкий не увидел и о том, что она уже в центре, около развалин банка, не знал. То ли он не был еще тогда на чердаке, то ли прозевал — неизвестно. Зато вторую, которую он посчитал первой, заметил сразу.

И хотя людей в ней издалека различить не мог, но что машина, несшаяся вдоль главной улицы, то скрываясь, то вновь выныривая из-за сожженных хат, и есть одна из «тех», в этом он был совершенно уверен.

Когда посланный Сенькой Грицько прибежал в хату, были набраны две первые строчки новой листовки:

«Товарищи! Свободные советские люди! Помогайте Красной Армии…»

— Галя! — крикнул еще с порога Грицько. — Тот Сенька говорит — машина с немцами уже к мосту идет!

Выпалив все это единым духом, Грицько остался стоять на пороге, ожидая, что последует дальше. Но Максим даже головы не поднял. Галя быстро оглянулась на мальчика и тоже ничего не сказала. С минуту в хате стояла непонятная, удивительная для Грицька тишина. Он ведь не знал, что в эту самую минуту Максим и Галя прикидывают в уме, через сколько времени машина будет тут.

Выходило так: с горы по плохой дороге проехать через все Скальное вниз к мосту, потом, уже по этой стороне, подняться вверх, к станции, и мимо станции, мимо МТС доехать до хаты Очеретных (если только эта машина не задержимся у Максимовой мастерской или еще где-нибудь) понадобится пятнадцать — двадцать минут, а набор закончить можно минут за восемь — десять.

Первой отозвалась Галя.

— Слушай, Максим, — привычно, не глядя на свои пальцы, она продолжала набирать в коробочку литеру за литерой, — ты на меня не сердись. Сам понимаешь, тебе не так просто будет отсюда выбраться в последнюю минуту… Уходи немедленно. Договорись с Сенькой, где ты его ждать будешь. А я, что тут да как, знаю и управлюсь сама. Сенька тоже всегда успеет выскочить и догонит тебя. Ладно, Максим? — вкладывая в последние слова всю свою теплоту, закончила девушка.

Какое-то время в хате слышно было только Надийкино всхлипывание.

И в этот миг Максим вновь болезненно и остро ощутил свое увечье, увечье, которое стало помехой не только для него, а может, вот как сейчас, обернется и для других бедою. Этих горьких его мыслей Галя не узнала. Максим замкнул, спрятал в себе свою боль — он хорошо понимал, что сейчас надо послушаться Галю…

— Ясно. Пойду! — коротко сказал он, вставая из-за стола. — Когда закончишь набор, закрепи его вот этой дощечкой. — Он взял свою грушевую палку, вышел на середину комнаты и снова остановился. — Слушай, Галя, ты тоже не обижайся. Но на войне как на войне. Что бы ни случилось, но «гвозди» — он кивнул головой на шрифты, — ни один «гвоздь» не должен попасть к немцам в руки. Их нужно беречь, как оружие. Потому что лучше смерть, чем это… И, как ни будет трудно, если до того дойдет, лучше все уничтожить, раскидать, утопить… Это я, конечно, так, на всякий случай. Но если что случится, стоит только сказать: «гвозди» там-то, — и каждый из наших поймет. — Максим помолчал. — «Гвозди» и «мыло». Теперь тебе надо знать и об этом. «Мыло» в Стояновом колодце на Казачьей балке… А ты тоже не задерживайся. Пересиди где-нибудь, может, у той же тетки… А меня искать на сто пятнадцатом километре. У Яременко.

— Торопись, Максим!

Они говорили, совсем позабыв о Грицьке. А он так и стоял на пороге, точно окаменев от любопытства, лишь глаза у него горели.

Максим заметил Грицька, только когда ступил на порог. Ласково сжал ему руку выше локтя и молча, не прощаясь, вышел в сени.

Во дворе он задержался минуту. Сказал Сеньке, что будет ждать его с «гвоздями» в лозняке, возле сожженной мельницы, повернулся и захромал огородом, вдоль обсаженного вишнями рва, вниз, к речке…

На улице смеркалось. Куда девалась машина, разглядеть с чердака было уже невозможно, так же как мост и отрезок пути к переезду. А дорогу, на которой могли появиться немцы, когда проедут мост, хорошо было видно и от ворот.

Проводив взглядом Максима, Сенька соскочил с чердака и стоял теперь рядом с Грицьком под старой акацией у ворот. В предвечерней морозной тишине где-то далеко за станцией, должно быть, на подъеме у переезда, заревел и сразу стих мотор. Сенька, оставив Грицька у ворот, вбежал в хату.

— За переездом слышно машину.

— Ладно. — Галя работала быстро, сосредоточенно, спокойно. — Зови сюда Грицька… Если до МТС доедут, а я еще не кончу, беги вниз и жди меня в лозняке или немного подальше, возле плотины. Я уже кончаю.

Когда Грицько вернулся в хату, Гале осталось набрать только несколько слов.

— Одевай, Грицько, Надийку, — сказала сестра. — Скоренько одевай…

А там, на улице, уже ясно слышался нарастающий гул моторов. Машина появилась из-за станции и помчалась вдоль лесопосадок к МТС и тут остановилась.

В густых сумерках можно было скорее угадать, чем увидеть, как прыгали на землю из машины во все стороны человеческие тени. «Боятся», — подумал Сенька, метнувшись от ворот к хате.

— Немедленно, сейчас же вниз! — приказала Галя. — Чтоб тебя даже издали никто не заметил. Не бойся, пока они дойдут, я успею.

Теперь уже не нужно было посылать Грицька к воротам. Немцы уже высадились из машины. Они приближались. И Галя могла тут, в хате, рассчитать до последнего шага, сколько они прошли, сколько им еще осталось пройти…

Размеренно, неторопливыми, ловкими движениями она вложила последнюю литеру, подперла строчку деревянной палочкой с наклейкой «Молния», заклинила дощечкой, закрепила, туго завязала все беленьким платочком, чтобы не выпала ненароком какая буква, и вложила в брезентовую сумку. В хате было почти темно, чуть только серели окна.

— Ну, Грицько, ты ведь у меня братик разумный и не такой заметный. Бери эту сумку и беги вдоль рва на берег. А там тропкой к плотине. Сенька будет ждать тебя. Отдашь сумку и стой возле дуплистой вербы. Я подойду туда. — Галя нагнулась, нацепила мальчику сумку через плечо и поцеловала его в щеку. Таких «телячьих» нежностей Грицько обычно не терпел, но сейчас промолчал. — А если меня не дождешься, домой лучше не возвращайся. Иди низом прямо к тетке Килине в Петриковку. Там меня и жди.

Галя взяла Надийку на руки и пошла к дверям.

— А ты куда? — уже в сенях спросил Грицько.

— Я на минутку только к тетке Мотре.

— Смотри ж не копайся! — рассудительно, как старший, приказал мальчик и сразу исчез, будто растаял где-то за хатой в глухих сумерках.

У соседки, пожилой тетки Мотри, уже светил масляный каганец. Мотря сидела на низкой табуретке перед лежанкой и шелушила над решетом кукурузу.

— Хочу у вас Надийку на часок оставить. Грицько днем куда-то на станцию подался, да так и не вернулся. Пойду поищу, а то как бы чего не случилось…

Уже не думала, похоже это на правду или нет, — не до того было. Торопливо раздела сестренку, поставила на пол и кинулась к дверям.

Надийка потянулась ручками вслед и заплакала. Но у Гали, чтоб оглянуться, уже не было ни времени, ни сил.

На улице было совсем темно. Спотыкаясь о какие-то комья, девушка перебежала двор, вышла на тропку меж огородами и, не пройдя и десяти шагов, остановилась от неожиданного хриплого окрика:

— Хальт!

Прямо в глаза блеснул фонарик.

— Хенде хох! — заверещал кто-то из темноты уже другим, высоким и испуганным голосом…

39

Старательно выполняя все, что ему приказывали Галя, Максим или Сенька, Грицько ни разу не спросил, не заикнулся даже о том, что они, собственно, делают, чего опасаются.

Заходя время от времени в хату, он даже нарочно глаза опускал или смотрел в сторону, чтоб ненароком не взглянуть на стол. Он ведь не девчонка, чтоб подглядывать и выпытывать. Да и вообще Грицько был не из тех ребят, которым надо долго все разъяснять.

Что ни говори, а ему уже тринадцать. Кое-что в жизни своей он повидал. Как это не знать, что такое «гвозди», тринадцатилетнему человеку, который живет в 1941 году на Украине, в райцентре, где есть типография и газета да еще родная сестра этого человека в этой типографии работает. Нет, тут уж и вправду надо быть растяпой, чтобы сразу же не смекнуть, что именно и против кого затевается в их хате…

Когда Грицько Очеретный с тяжелой сумкой через плечо шустрым мышонком шмыгнул с порога за угол хаты, а потом в вишенник и очутился на дне заросшего густой промерзшей травой рва, он хорошо понимал, какая на него возложена ответственность. Может быть, всего несколько минут назад он и вправду был еще мальчишкой. Но сейчас, вот тут, в вишеннике, притаился уже совсем взрослый, сосредоточенный, осторожный Григорий Очеретный. Прижался, слившись с землей, затаив дыхание, никому не заметный, даже если бы прошли за шаг от него, и огляделся. Ему надо было пронести сумку через огород на берег реки и там, в лозняке, отдать Сеньке либо Гале — и только. Но все равно он должен быть осторожным и чутким, как птица, и проползти, если нужно будет, ужом по траве между вражеских ног, да так, чтобы и стебелек не колыхнулся. Ни один «гвоздь» не должен попасть в руки немцев, потому что будет это хуже смерти. Он ведь хорошо слыхал Максимовы слова, да и сам знает, что это значит и чем грозит.

Тихо вокруг. И в этой тишине ясно слышно, как шумит внизу вода возле плотины, где речка еще не успела замерзнуть, да размеренно пыхтит на станции паровоз.

Грицько знал — тишина и темень всегда могут подвести — и крался вдоль рва так неслышно, что под ногами ничто не шелохнулось.

Продвигался медленно, останавливаясь и прислушиваясь через каждые пять — десять шагов. Уже на середине огорода, как раз возле куста шиповника, вдруг насторожился, свернувшись тугим клубочком: то ли показалось, а может, и вправду где-то впереди в лозняке звякнуло что-то и глухо вскрикнуло…

Грицько замер, но услышал только, как колотится собственное сердце так сильно, что его, наверно, можно было услышать даже издали.

Затаив дыхание, он прислушался. Ждать пришлось недолго. Внизу что-то глухо стукнуло, кусты зашуршали и… вверх забухали чьи-то сапоги. Ближе, еще ближе…

Грицько распластался по земле, почти совсем не дыша.

Шли соседним огородом. Старались, видно, ступать как можно тише. Вот они уже совсем близко. Грицько слышит, как тяжело, с присвистом, дышит один из них. Наконец различает неясные очертания человеческих фигур. Сколько их — разобрать трудно. Может, только двое, а может, и трое. Идут не гуськом, а в ряд. Вот-вот крайний наступит мальчику на голову или на руку.

Грицько даже глаза зажмурил, но тут, верно, крайний наткнулся на колючки шиповника, с досады приглушенно вскрикнул, шарахнулся в сторону и… «Что там у них звякает? Оружие! Немцы или полицаи?.. Они идут вверх, а там ведь Галя…»

Они прошли. Заглохли шаги, а Грицько все еще лежал, распластавшись, во рву, и, может, впервые в жизни его детскую грудь раздирали тяжкие сомнения. Крикнуть бы! Предупредить! Предостеречь Галю, а потом в сторону. Кто там, в темноте, поймает… Да не поймал бы, конечно, если бы не эти «гвозди»… Да и потом… Разве он имел право рисковать тем, что дороже жизни? Нет, нет! Они ему доверились… А может, удастся все-таки? Нет… Эти прошли, а поблизости другие могут быть. Да и одно дело, если Галю без ничего задержат, а другое — если еще и он с «гвоздями».

Не услышав больше ни одного подозрительного звука, никакого шелеста впереди, Грицько пополз дальше, в конец огорода. Недалеко от первого куста остановился. Еще послушал, подумал. Сразу лезть в кусты не решился. Ведь если эти появились, могут быть и другие.

Хорошо бы где-нибудь здесь затаиться и выждать. Но где же спрятаться? Пока доберешься до кустов, шуму наделаешь… И кто его знает, ждет тебя там Сенька или, может, кто другой?

Грицько осторожно поднял голову, ничего не услышал, не увидел и… вдруг вспомнил. Неслышно переполз через вал и спрятался в глубокой воронке в двух шагах от рва. В той самой воронке от бомбы, где была убита летом его мать.

Теперь осталось перейти самое опасное место — из огорода в кусты, за которыми его могло подстерегать все, что угодно. Припав к пологому склону и высунув голову из ямы, он слушал и вглядывался в темноту так долго, пока привыкли глаза и можно было различить черные силуэты стволов верб на фоне затянутого тучами неба.

Шли минуты. Парень уже утратил ощущение времени. А кругом все так же стыла ночная тишина, нигде ничто не шелохнулось, и только шум воды на плотине будто приблизился, стал слышнее.

Наконец ему надоело ждать, он устал. Ведь если бы кто-нибудь был поблизости, здесь, в кустах, так уж, наверно, ворохнулся бы. Но он, Грицько, опять-таки на всякий случай переползет потихоньку в кусты и там еще прислушается. Не до утра ж ему, на самом деле, сидеть тут!

Грицько глубже натянул на голову шапку, расправил на плече брезентовую лямку, сильнее уперся носком правой ноги в мерзлую землю и… В эту самую минуту где-то позади, наверху, раздался оглушительный свист. Он словно выстрелом пронзил мальчика и снова пришил его к земле. Грицько еще и подумать ничего не успел, как сразу, будто только этого свиста ждали, зашелестели совсем рядом кусты… И хотя Грицько все время был настороже, он вздрогнул и крепко сжал зубы.

А в кустах затопали, кто-то закашлял.

— Комм! комм! — отозвался поблизости чей-то хриплый басок. — Все! Можно идти. Зовут.

Слышно было, как кто-то, бухая сапогами, вышел из кустов. Один, за ним через секунду другой. Задний, видно, за что-то зацепился, споткнулся.

— О, доннерветтер!

— Кочки какие-то, — отозвался первый.

Блеснул на миг лучик карманного фонарика, прошел над самой головой Грицька.

— Брось-ка, слышишь? — испуганно зашипел тот, что вышел первым. — А то пальнет из кустов на свет, и зубов не соберешь.

Должно быть, он толкнул своего напарника-немца под руку, потому что фонарик мгновенно погас.

«Боится, сволота», — подумал Грицько, и от этой мысли ему как-то сразу стало легче, совсем не страшно.

— Тут какая-то яма. Бери левее, — послышалось совсем рядом.

Потом топот стал отдаляться, затихать, пока совсем не пропал где-то в кустах.

«Видно, засаду какую-то сняли», — понял Грицько. И все-таки, перед тем как выйти из своего укрытия, еще подождал и послушал, а потом стал пробираться сквозь кустарник так осторожно, что ничто за ним даже не шелохнулось.

Никто в лозняке Грицька не ждал. Не было там ни Сеньки, ни Максима… Если бы кто-нибудь был, так он ведь тоже бы услышал, что те ушли, дал хоть какой-нибудь знак.

Еще немного посидев, Грицько ощупью нашел старую, дуплистую вербу, просунул руку в дупло и там, на самом дне, под сухими листьями и гнилой древесной трухой, нащупал завернутый в тряпочку пистолет «ТТ». Тот самый, который он летом закопал под сливой, позже перенес в сарайчик, а уже глубокой осенью решил спрятать в дупле, чтобы не узнала Галя.

Мальчик колебался одно мгновение. А потом решительно переложил пистолет за пазуху и, осторожно ступая, пошел вдоль речки, в гору, к размытой плотине.

Возле плотины, присев на камень под холмом, долго, наверное с час еще, ждал, тщетно вглядываясь в темноту. Ждал, пока не начали мерзнуть ноги и холод пополз по взмокшей в дороге спине. Никого не было ни видно, ни слышно, только шум воды на быстрине между камнями будто ватой закладывал уши.

Мальчик сидел, мерз все больше и больше, думал про Галю, Максима, Сеньку. Соображал, что могло с ними случиться, что теперь ему делать дальше.

На душе у Грицька становилось все тяжелее. И такая горькая, такая жгучая досада охватила его, что, если б не было стыдно, впору заплакать.

Из-за реки потянуло ветерком. Сперва Грицько почувствовал его дыхание на своем лице. Потом, когда ветер покрепчал, в стороне над водою, зашелестел кустарник. Шелест этот рос, приближался, словно вдоль берега катилась невидимая воздушная волна, и, наконец, заволновались, закипели кусты рядом.

Впереди, как будто чья-то невидимая рука раздвинула темный занавес, тучи внезапно расступились, и в просвете между ними выглянул бледно-желтый серпик молодого месяца.

Стало светлее. Сначала из темноты проступила, тускло поблескивая чистым льдом, речная гладь с темной полоской клокочущей воды возле плотины. Потом можно стало различить силуэт сломанной вербы, кусты, очертания крутого берега. Впереди угадывался голый пустырь бывшего мельничного двора. От мельницы уцелели только остатки каменного фундамента, да под берегом, в том месте, где когда-то были мельничные колеса, кипела сейчас шапка пены, а из нее торчали три черные, низко, у самой воды, срезанные сваи.

Кругом было пусто, безлюдно. Так пусто, что Грицько не выдержал и свистнул дважды.

Никто на его свист не отозвался.

В небе тревожно клубились тучи, и серпик месяца мелькал меж ними, будто желтый листочек на темных волнах.

Грицько стоял на берегу, притопывал, согревал ноги и, глядя на белую кипень вокруг черных свай, думал о том, что никого он, видно, не дождется и только даром теряет время, надо что-то делать, куда-то идти… А куда он пойдет? Только туда, куда ему приказала Галя. К тетке Килине! Стало быть, надо вернуться назад, идти снова берегом до самого моста или по улице на тот конец Скального. А потом пройти около трех километров до хуторов, которые в последние годы слились с Петриковкою. А тетка Килина? Она, собственно, никакая ему не тетка. Была когда-то женой маминого брата, дяди Пилипа. Дядя давно умер. А у тетки, сколько Грицько ее помнит, другой муж — дядька Онисим. Они уже с Очеретными мало роднились. И конечно же тетка Килина удивится. Что это вдруг он заявился среди ночи, да еще с сумкой? А что он ей скажет?

Раздумывая, Грицько машинально расстегнул сумку, сунул в нее руку и перебрал все, что там было. Буковки — «гвоздики», завязанный в платок брусок набора, два резиновых валика с деревянными ручками, коробка из-под ваксы… Хорошо хоть ни мороз набор не возьмет, ни сырость в земле, ни вода… Знать бы куда, отнес бы хоть на край света… Но куда нести? А то, гляди, еще на какого-нибудь черта наскочишь. Отберут, и выйдет тогда, что провалил он, Грицько, все дело и родную сестру немцам выдал.

Желтым листочком ныряет меж тучами серпик-месяц. Тускло поблескивает лед на реке. Кипит, пенится вода возле плотины, струится под берегом узенькой черной полоской, взбивает вокруг черных свай холмики пены и через несколько метров вниз по течению уходит под лед…

Первая свая торчит у самого берега, вторая — как раз на середине пенистого потока. И метра за три от нее — третья, самая высокая. Сразу за ней, уже на тихой заводи, волнистыми бугорками застыл лед…

Попусту ждать больше нечего. Может, Галя давно уже у тетки и ждет его там? А может… А что, если без сумки подкрасться осторожно к хате и прислушаться?

Грицько отходит назад, вниз по течению метров двадцать, пробует осторожно носком сапога ступить на лед. Убедившись, что лед крепкий, выпускает из рук лозину, за которую уцепился, и, держась подальше от берега, идет обратно к плотине, пока снова не подходит к сваям.

Здесь он поворачивает к берегу, пружинисто сгибая ноги в коленях, подпрыгивает, — нет, лед крепкий, не дрогнул даже. И все же, ступивши еще несколько шагов, Грицько на всякий случай ложится на живот и ползет все ближе и ближе к третьей свае.

Чем ближе к воде, тем лед бугристей, а над самой бурлящей полыньей вздымается высоким горбом. Убедившись, что лед под ним не подломится, Грицько снимает сумку с плеча, забрасывает брезентовую лямку за сваю и, подтянув, тихо сталкивает сумку в воду. Без плеска проваливается она в глубину.

Какое-то мгновение перед глазами Грицько поблескивает еще темный кружок воды, а потом его снова быстро затягивает пеной. Теперь сумка со всем шрифтом лежит, зацепившись лямкой за сваю, где-то на дне. И никто не догадается об этом, не найдет ее.

Должно быть, не напечатают этой ночью листовку. А так торопились с нею и так рисковали и Максим, и Галя, и Сенька, и Володя Пронин.

Зато Грицько теперь твердо уверен — никогда уже «гвозди» не попадут в руки немцам. Все-таки он их обдурил. Он сам или кто-нибудь другой, кому он расскажет про сумку, возьмет, если надо будет, самую обычную палку и легко ее вытащит… Если узнает обо всем этом Максим Зализный, наверняка похвалит его.

И сразу, почувствовав себя свободным, как птица, вырвавшаяся из западни, Грицько отползает от полыньи, выходит на берег и, не чуя холода, легко и бодро шагает назад, такой знакомой, что даже ночью с нее не собьешься, прибрежной стежкой.

Поравнявшись со своим огородом, Грицько долго стоит возле дуплистой вербы. Прислушивается, колеблется. Может, подползти к хате? Может, положить пистолет назад в дупло? Зачем он ему теперь, когда «гвозди» лежат спокойно на дне? Но, хоть его так и тянет подойти к родному дому, сделать это Грицько не решается. Не может он ослушаться Галю. И раз уж она приказала к тетке, то никуда, а только к ней и надо идти.

А с пистолетом — тут уж дело другое. Тут ему никто ничего не приказывал, его воля. И пистолет так и остается у Грицька за пазухой…

Через час мальчик был уже на другом конце села, на Киселевке.

Узенькая, пропаханная мерзлыми колеями улочка, приземистая старая груша возле поваленного плетня, а дальше, прямо на голом юру, чья-то неогороженная хата. За нею в темной, пустой степи вьется извилистый шлях на Петриковку.

Поравнявшись с грушей, Грицько остановился передохнуть и оглядеться, перед тем как выйти в степь.

Разгулявшийся было по-настоящему ветер начал теперь стихать. Притаившись позади, спало, а может, притворялось только, что спит, Скальное — большое, темное, словно вымершее. Ни огонька, ни звука. Нигде ничего не шелохнется, даже собака не гавкнет.

Ветер разогнал тучи, и длинные тени испуганно метнулись вдоль улицы. Сразу так посветлело, что можно было даже разглядеть кружевное переплетение ветвей, тенью упавшее на мерзлую землю.

В небе за спиной Грицька светил, сползая к горизонту, раскалившийся докрасна месяц.

А впереди, в каких-нибудь двадцати — тридцати шагах от мальчика, четко вырисовываясь на фоне проясневшего неба, стояли двое с черными под козырьками фуражек лицами и с винтовками через плечо.

Увидев мальчика, полицаи на миг остолбенели от неожиданности.

Молчал, боясь пошевелиться, и Грицько.

Первым опомнился кто-то из полицаев.

— Тю! — воскликнул он приглушенно. — Что за наваждение! Ты откуда взялся? — все еще не решаясь тронуться с места, спросил он.

Голос этот словно вывел Грицька из столбняка.

Грицько только теперь понял, в какую страшную беду он попал.

— А ну, давай сюда! — приказал полицай.

«Конечно, можно бы и подойти, — мелькнуло у Грицька в голове, — ну, потаскали бы, побили…» Но неслышный до того пистолет за пазухой вдруг, казалось, обрел и вес и форму и холодной тяжестью налег на грудь!

— Ну, тебе говорят! — уже сердито крикнул полицай.

Грицько послушно ступил шаг, другой и… вдруг, крутнувшись на месте, рванул назад. Мчался вдоль улицы, и впрямь не чуя под собою ног, да и всего своего такого легкого, будто разом утратившего вес тела. В ушах свистело, а земля мягко пружинила под ногами.

Полицаи на миг растерялись и, только когда Грицько отбежал уже на порядочное расстояние, завопили в два голоса:

— Стой! Стой! Стой!

С криком они кинулись вслед за мальчиком.

— Слышь ты! Стой, говорю, стрелять буду! Вот, гром меня разрази, сейчас стрельну!

Мальчик слышал за собою топот по мерзлой земле, слышал крики, но все это доходило до него будто сквозь туман.

Хорошо расслышал лишь слова «стрелять буду». Слова эти сбили его с пустой улицы в сторону в поисках хоть какого-нибудь укрытия.

Через низенькую жердинку перескочил он в чей-то двор. Что было у него справа, Грицько не видел. Может, хата. Глаза видели одно: в конце пустого прямоугольника, по которому он бежал и никак не мог перебежать, что-то серело. Не то дереза, не то еще какие-то кусты, а дальше темнели густые верхушки деревьев.

Ближе, еще ближе, вот уже прямо на него надвинулись серые кусты. Еще один прыжок… И вдруг тяжелый удар в спину оторвал его от земли, отбросил в сторону. И Грицько, теряя сознание, полетел в какую-то глубокую яму. Падая, успел еще услышать где-то за спиной далекий-далекий, совсем не страшный звук выстрела.

Потом все стихло.

Туча заслонила луну, вокруг все снова потонуло во тьме.

Запыхавшиеся полицаи остановились, осторожно заглянули в огороженный жердями двор.

— Попали или не попали? — спросил писклявый голос.

— Эге. Так ты и попадешь! — с насмешкой ответил низкий басок.

— И что за наваждение? Откуда он взялся?

— Кто его знает. Мальчишка какой-то. Может, от соседей возвращался.

— Гм… А чего ж ему было бежать?

— А я знаю?

— А может, подойдем к саду, глянем?

— Ага. Еще стрельнет оттуда между глаз.

— Да ну. Так вот и стрельнет! Подойдем!

— Так он тебя и дожидается! Нашел дурака! Он уж, наверно, где-нибудь на другой улице. На печь залез…

Зайти во двор, подойти к кустам малины полицаи так и не отважились. Постояли немножко и, нарочито громко топая сапогами, побрели вдоль улицы.

Но Грицько ничего этого уже не слышал…

40

Яринка оторвала усталые глаза от книжки, глянула в простенок между дверями и посудным шкафчиком, на потрескавшийся, засиженный мухами циферблат часов. Прислушалась.

Старые ходики с привязанной к цепочке вместо гири подковой показывали четверть одиннадцатого. И в хате и на улице — казалось, во всем мире стояла такая тишина, что размеренное тиканье маятника отдавалось в ушах, словно стук молота по наковальне.

Спать не хотелось. Какое-то чувство настороженности, охватившее девушку с самого утра, все не проходило.

Яринка Калиновская приехала в Скальное из Подлесненского района под вечер в субботу. Она уже заранее знала, что получит от Лени Заброды какое-то важное задание, возможно, «специальную передачу».

Переночевала она у дедушки Нестора в хате. На рассвете вышла на берег, к старому вязу, на свидание.

Лени Заброды на условленном месте не было. Не пришел он ни через десять минут, ни даже через тридцать. Не явился и через час.

Вернувшись к деду, Яринка решила подождать здесь до обеда, потом до вечера. Внешне спокойная, но вся настороженная, Яринка поприбрала хату, приготовила обед, постирала и вывесила на мороз дедово белье. После обеда наносила в кадку воды и, пока дед рубил в сарайчике сухую вербу на растопку, села кое-что ему зашить и поштопать.

Медленно угасал день, а Леня так и не объявился. И тогда она решила, что останется здесь еще на одну ночь и на рассвете в понедельник опять наведается в условленное место.

По старой привычке дед залез на теплую печь сразу же после ужина. Поговорил немного с внучкой о том о сем и быстро уснул. Спал тихо, дышал ровно, словно ребенок.

А Яринка, зная, что ей теперь не уснуть, тщательно завесила одеялом и рядном маленькие оконца, заперла на засов дверь в сени и зажгла каганец.

Из стопки, которую она оставила тут еще со школьных времен, вытащила книжку с оборванной первой страничкой, накинула на плечи кожушок, присела на низенький стульчик у натопленной лежанки и зачиталась.

Оторвалась от книжки только тогда, когда почувствовала, что в глаза будто песок попал. Прислушалась к тишине, к ровному дыханию деда, прошлась по хате и подтянула цепочку ходиков, потом дунула на коптилку, отвернула угол рядна и выглянула на двор.

Тучи, с вечера затянувшие небо, сейчас расступились. Прямо над крышей сарайчика в глубоком просвете плыл, протыкая острым рожком встречные облака, уже покрасневший серпик месяца. Стало так светло, что можно было увидеть белые столбы забора, соседский плетень через улицу и глубокие колеи на дороге. От сарайчика упала черная полоса тени, протянулась через весь выбеленный лунным светом, будто присыпанный снегом, двор и затерялась в кустах малины и смородины, неясно сереющих на темном фоне густого вишенника.

Мертвая тишина стояла над притаившимся городком и, казалось, над всем опустевшим, словно обезлюдевшим миром. И Яринка сначала даже не поверила, когда до ее слуха донесся какой-то неясный шум, голоса, топот. Шум приближался, вот уже отчетливо простучал по мерзлой земле топот бегущего человека.

Яринка уперлась горячим лбом в холодное стекло. За минуту до того пустая, безлюдная улица сразу ожила. Чья-то легкая тень метнулась через невысокую изгородь за сарайчик и пропала в темноте.

Звонко затрещали ломкие от мороза стебли малины, блеснула на улице короткая вспышка, и оглушительный выстрел разорвал тишину. Вслед за ним сразу бабахнул второй…

Где-то за огородами, по замерзшей речке, гулко прокатилось клокочущее эхо. И опять все утихло.

На улице, у ворот, показались два вооруженных человека. Чуть слышный, пробивался сквозь стекла невнятный отзвук то ли разговора, то ли спора…

«Полицаи, — только теперь опомнилась Яринка, — гонятся за кем-то…»

Все это было так неожиданно, что Яринка даже испугаться не успела. Только сердце вдруг словно оборвалось в груди и гулко заколотилось. Она так и осталась стоять, будто окаменела, прижавшись к окну и не сводя глаз с полицаев. Что они будут делать дальше? Зайдут во двор, пойдут в сад? А что же тот, кого они преследуют? Убежал? Может, уже далеко где-нибудь? А может… может, он там, в кустах?

Минуты, пока полицаи стояли и спорили у ворот, показались Яринке вечностью.

Когда их шаги утихли, девушка оторвалась от окна, накинула на плечи платок и как была, не одеваясь, бросилась в сени. Тихо отодвинула засов, осторожно, чтоб не звякнуть щеколдой, приотворила дверь и, припав ухом к узенькой щели, долго прислушивалась.

Во дворе опять потемнело. Тоненький серпик месяца заволокло тучами. Снова, как и прежде, стояла над селом глубокая тишина.

Неслышной тенью выскользнула Яринка во двор. Какое-то время постояла под кустом сирени, прислушиваясь и приглядываясь, и только когда убедилась, что никого поблизости нет, а шаги полицаев отдаются эхом где-то на околице, возле кузницы, решилась перейти в малинник.

На беглеца она наткнулась сразу, чуть только ступила в кусты. Неподвижным холмиком он темнел среди полегших стеблей малины. Яринка склонилась над ним, провела рукой. Он лежал лицом к земле, может, убитый, а может, только без памяти.

Раздумывать было некогда.

Подхватив беглеца под мышки, Яринка перевернула его на спину и, к удивлению своему, легко оторвала от земли…

И вот уже снова дверь на засове, а окна тщательно завешены. Снова мигает желтым язычком каганец. Так же тикают в звонкой тишине старенькие ходики и по-прежнему сладко и тихо, как ребенок, спит на печи дедушка Нестор. Но в хате появился еще один человек.

За пазухой у него, замотанный в белую тряпочку, лежал новенький пистолет «ТТ». Правое плечо оказалось насквозь простреленным. На груди зияла черная, рваная рана. Нижняя и верхняя сорочки, серенький пиджачок и даже пола ватного пальтишка — все пропиталось кровью. Лицо бледно-восковое, нос заострился, глаза закрыты. Но тело теплое, и сердце в груди хоть и совсем слабо, чуть слышно, а бьется…

В шкафчике нашелся пузырек давно забытого там йода, в печи в горшке еще не простыла вода, а в сундуке было много чистых, еще бабушкиных, слежавшихся полотенец.

Через несколько минут раздетый, обмытый и туго перевязанный мальчик лежал, прикрытый одеялом. Он так и не пришел в себя.

И только теперь, когда напряжение немного спало, Яринка решилась разбудить деда.

Долгую минуту дедушка Нестор спокойно, без удивления, будто такое среди ночи случалось с ним не однажды, всматривался в лицо мальчика и наконец легонько вздохнул:

— Ох-хо-хо! Достукались, иродовы души! С детьми уже начали воевать…

Чуб у дедушки, борода и усы белые-белые и даже на взгляд мягкие, точно пух. А глаза большие и синие, как у ребенка.

— Крови, видно, много потерял, — словно сам с собой рассуждал дед. Ему бы чего-нибудь горячего к ногам да укрыть потеплее. Да напоить бы горячим молочком или чаем крепеньким с калиной или с малиной. А на лоб мокрую тряпочку — у него жар, видно, начинается.

Дед, покряхтывая по-стариковски, неторопливо оделся, сунул ноги в теплые валенки.

— Ты, внучка, растапливай печку, а я тряпки эти кровавые уберу с глаз подальше. Да и малины заодно наломаю…

Прошло, наверно, больше часа, пока мальчик глянул на свет помутневшими глазами. Зрачки его были неподвижны, лишь веки дрогнули да затрепетали, словно крылья мотылька, ресницы.

Яринка стояла около него с чашкой горячего, настоянного на малиновых веточках чая. Всматриваясь в восковое лицо, она видела, как постепенно, будто возвращаясь откуда-то из бездонных глубин, яснеет взгляд и проступают на щеках еле заметные розовые пятна. И в тот момент, когда его взгляд, уже совсем прояснившийся, встретился с Яринкиным, девушка узнала мальчика. Ведь она не раз когда-то заходила к Гале Очеретной. И сразу возникло ощущение неловкости: «А может, я зря Галю обидела тогда… А что, если…» Яринка недодумала, переполненная жалостью к мальчику, который вот среди ночи, неизвестно почему и как, очутился на другом конце Скального.

А Грицько тоже не отрывал прояснившегося взгляда от лица Яринки. Он тоже узнавал и, узнав, слабо усмехнулся. Выражение радостной успокоенности и облегчения появилось на его не по-детски напряженном, посуровевшем лице.

— Галя, — слетело с посиневших губ, — Галя… «гвозди» в речке, на третьей свае… около Волковой плотины… Я…

Он глубоко втянул в себя воздух, захлебнулся, и лицо его сразу перекосилось от нестерпимой боли. Взгляд снова погас, помутнел, и мальчик начал бредить. Он все время повторял про какие-то гвозди, утопленные близ Волковой плотины, про мыло в Стояновом колодце Казачьей балки. Забывал об этом лишь на некоторое время, и то лишь для того, чтобы позвать Галю, остеречь от выстрелов маму или покликать маленькую Надийку. Не хотел или не мог выпить ни одного глотка чаю и, как ни подносила ему к губам ложечку Яринка, отворачивал голову.

Слова его стали сливаться в неясное, слабое бормотание. Щеки покрылись пятнами, в горле заклокотало, и на губах вдруг выступила кровь…

Глухой ночью, не приходя в себя, Грицько тихо скончался.

В хате дедушки Нестора не спали до утра. Но никто — ни сам дедушка, ни Яринка — так и не заметили, когда из-за низких туч начал щедро сеяться первый в том году густой, пушистый снег.

Шел он не прекращаясь, обильный и тихий, несколько часов подряд. И к утру, чуть только выкатилось из-за синего горизонта ясное солнце, все вокруг — поля, село, реку и даже черные пожарища и развалины — прикрыла девственно чистая, искристо-белая пелена.

41

В полдень из города привезли двух собак-ищеек. Но они уже были не нужны.

Глубокий снег запорошил все следы, искать типографию стало невозможно. А выловить людей Форст успел раньше.

К концу операции он стал гораздо осмотрительнее. Отправив из совхоза к мастерской Максима первую машину, он сразу же приказал послать низом, напрямик через речку, трех полицаев и одного жандарма в засаду близ огорода Очеретной.

Сам же на другой машине, как только заменили скаты, помчался через мост к МТС и там, уже в темноте, остановившись и приказав всем рассыпаться цепью, повел «наступление» на Галину хату.

Правду говоря, он уже ни на что не надеялся. Даже и не думал, что как раз тут ему больше всего повезет.

Сеньку внезапно оглушили чем-то тяжелым, когда он пробирался в заросли лозняка. Быстро связали руки, забили тряпкой рот и, оттащив в сторону от тропинки, бросили на мерзлую землю. Потом его вместе с Галей (ее схватили минут на пятнадцать позднее) втащили в кузов грузовика и повезли в полицию.

Максим (Галя словно чувствовала это) успел уйти незамеченным всего за несколько минут до засады. Не задерживаясь, берегом подошел он к разрушенной Волковой плотине. Там долго ждал, пока совсем не стемнело. Потом, зная, что быстро двигаться не может, перешел по льду на другую сторону реки и просидел здесь еще час. Издали до него доносился приглушенный шум, в темноте возле станции несколько раз вспыхивали и сразу же гасли желтые полосы автомобильных фар.

Не хотелось верить, что их там захватили врасплох. Уж кто-кто, а Сенька сможет ускользнуть от них. И все-таки чем дальше, тем больше Максима охватывала тревога. Он сдерживал ее, придумывал для собственного успокоения всевозможные объяснения. Мало ли по каким дорогам ушли его друзья из Галиной хаты. Все не предусмотришь. Может, горою пришлось убегать или еще как-нибудь. Возможно, Сенька давно уже на кладбище, ждет его возле склепа Браницких, а Галя с Грицьком где-нибудь далеко в степи, торопятся на хутор к тетке?

Но и на кладбище у склепа Браницких Максим никого не встретил.

Стараясь согреться, он прохаживался среди могилок и терпеливо ждал. Было уже далеко за полночь. Максим промерз до костей, передумал все, что только мог придумать, и мало-помалу убедил себя в том, что если Сенька не явился до сих пор, значит, он сюда вообще уже не явится.

Ветер совсем утих. Тучи, ненадолго раздвинувшиеся, снова заволокли небо, и из мрака на замерзшую землю, на голые кусты и могилы посыпался непроглядно густой снег.

Теперь, в снежной мгле, можно было проскочить незаметно куда угодно прямо под носом у врага. Но куда?.. Ни в мастерскую, ни к Гале, ни к родственникам своих товарищей, а тем более к Кучеренкам Максим вернуться не мог. И не только потому, что боялся засады! Нет! Он не хотел наводить на след, бросать тень на новых людей. А больше… больше ему здесь, на родной земле, кроме Яременко, сейчас идти некуда… Снег сыпал все гуще и гуще, холодными пластами оседал на плечи, спину, голову. Максим сначала стряхивал его, потом перестал.

«Надо двигаться, — думал он. — До утра успею. Погреюсь, разведаю, что и как, а там…»

Он вышел в степь и пошел холмами вдаль почти вслепую. Где-то уже далеко, за Казачьей балкой, перешел речку, вскарабкался на крутой береговой склон и пошел напрямик, вдоль железнодорожных лесопосадок.

Идти было все тяжелее. Снег, вначале только припорошивший жнивье и озимь, становился все глубже, ноги вязли почти по щиколотку, но Максим упорно пробивался вперед. Шел, останавливался, прислушивался, отдыхая минутку, и снова шел…

Он не представлял себе, сколько прошел и где находится. Чувствовал только, что блуждает уже, верно, несколько часов.

Над степью сквозь густую пелену снега начал пробиваться серый, мутный рассвет. Все дальше и дальше в степь, медленно рассеиваясь, отступала от Максима темнота. И наконец совсем рассеялась.

Незаметно, как-то вдруг, перестал идти снег.

Еще не совсем рассвело, но степь, незапятнанно чистая, чуть-чуть подернутая сиреневой дымкой, расстилалась перед Максимом далеко-далеко, насколько хватал глаз, — до ясного, словно вымытого, горизонта. И нигде ни пятнышка на этой яркой белизне.

Только за Максимом тянулся по бело-сиреневой степной равнине черно-синий глубокий след.

Убегая от этого предательского следа, Максим взял круто вправо, и снова с фатальной неумолимостью след потянулся за ним вдогонку.

— Так… — Максим остановился, вытирая ладонью взмокший лоб. И, не петляя уже, не оглядываясь, подался вперед. Синий след, не отрываясь, будто привязанный, потянулся за ним верным псом.

По этому следу и нашли его получасом позже жандармы и полицаи, патрулировавшие на ручной дрезине дорогу.

Когда Максима привели в полицию, Володя Пронин был уже там. Его забрали еще ночью.

Местности Володя совсем не знал и, оказавшись ночью в степи, долго бродил, выбиваясь из сил, по холмам и оврагам, пока не захватил его в поле снег. Измученный, ослепленный непроглядной снежной завирухой, он совсем запутался в белой круговерти и, побродив еще с час, пришел почти на то же самое место, откуда начал свои странствия, — попал прямо в руки к Дуське и Веселому Гуго. Он набрел на них, тоже ослепленных снегом, недалеко от сожженной конюшни. Столкнулся грудь с грудью, так что ни отступать, ни бежать было некуда. Они так и вцепились в него разъяренными псами. Хорошо хоть, что ненужный уже автомат он успел потихоньку выпустить из рук. Он остался где-то там, засыпанный снегом и никем не замеченный.

Листовка, которая должна была появиться в эту ночь, запутать жандармов и помочь выпутаться Лене Заброде, так и не была отпечатана. За теми, кто мог и должен был ее выпустить, наглухо закрылись двери тюрьмы…

Мгновенная, трагически короткая вспышка молнии во мраке — и затем еще непрогляднее, еще чернее ночь…

И все-таки Форст понимал, что торжествовать ему рано. Он знал, что конец чего-то одного может таить в себе начало другого, что вспышки молний всегда предвещают большие грозы.

42

От непонятной ему самому тревоги и нетерпения оберштурмфюрер не мог дождаться, пока стемнеет, — приказал первым привести на допрос Максима.

Допрос происходил в том же кабинете, где перед тем пытали Горобца. Тот же большой стол посреди комнаты, тот же стул перед ним и затененная бумажным абажуром лампа, кресло, в котором удобно устроился Форст, поблескивая золотыми зубами.

И все-таки что-то изменилось. Что-то появилось новое, хотя, на первый взгляд, и неуловимое.

Левая рука Форста туго забинтована. А правой он, сам того не замечая, нервно выстукивал какой-то нескладный мотивчик.

У Максима руки были свободны. Жандармы отобрали у него суковатую грушевую палку, с которой он никогда не расставался, и теперь Максим прихрамывал заметнее, чем обычно, с непривычки не зная, куда девать руки.

Привели его на допрос Дуська и Веселый Гуго. Открыв дверь, Максим задержался на секунду на пороге, окинул быстрым взглядом комнату, понял и оценил обстановку и, не дожидаясь приказа или приглашения, пошел, припадая на ногу, прямо на Форста, к столу. Заранее зная, что пустой стул предназначен для него, повернул его, опять-таки не дожидаясь приглашения, чуть наискось и, отодвинув подальше от стола, сел, вытянув вперед искалеченною ногу. Откинувшись назад, оперся о спинку стула, положил сильные руки ладонями вниз на колено здоровой ноги и только потом, внимательно, не скрывая интереса, взглянул прямо в лицо Форсту. Смотрел не мигая, спокойно и вопросительно, как человек, который ждет без нетерпения и тревоги, чтобы ему объяснили, зачем его сюда привели.

Этот взгляд захватил Форста врасплох. Только теперь он вдруг заметил, какую нервную дробь выбивала на столе его рука. Оборвав постукивание, убрал зачем-то руки под стол, чувствуя разом и досаду на себя и непонятную еще, почти беспричинную «непрофессиональную» злость на того, кого он собирался допрашивать.

Хищная золотозубая усмешка из-за притененной абажуром лампы запоздала, получилась не в меру деланной и на Максима не подействовала. Форст это понял сразу. «Не смей! Отвернись и гляди в землю!» — вдруг захотелось ему крикнуть на Максима, чей взгляд все больше выводил его из себя. Однако Форст сдержался. «Удивительно, — подумал он про себя, — я как будто нервничаю».

— Вот что, пане Зализный, или, если вам так больше нравится, товарищ Зализный, прошу прощения за беспокойство, но должен вас предупредить абсолютно откровенно — вас выдали. Выдал один человек, который сидит тут у нас… вы будете иметь с ним очную ставку… и одна женщина, которую мы оставили на свободе в качестве приманки. Одним словом, я хочу, чтобы вы со всей серьезностью уяснили себе одно: мы знаем все.

Лицо Максима оставалось непроницаемым. Он слегка подался вперед и, не отрывая взгляда от Форста, чуть заметно, одними уголками губ, усмехнулся.

— Что касается этого, пане… извините, не знаю вашего чина, у меня нет никаких сомнений. Я уверен, что вы знаете все. Да так оно и должно быть. Но, к сожалению, я-то ничего не знаю и, заметьте, абсолютно ничего не понимаю.

Сказано это было таким ровным, искренним и даже несколько наивным тоном, что Форст даже заколебался.

На какой-то миг ему удалось сдержать злость и вернуть свою обычную наигранную словоохотливость. Опять сверкнула широкая золотозубая усмешка.

— Вот что, голубчик, послушайте моего искреннего совета — и вам же лучше будет. Вы знаете, за что вас арестовали. Не надо притворяться, затягивать дело и доводить себя до ненужных… гм… как бы это сказать… эксцессов. Я человек мирный. Предпочитаю, чтоб все было без истерики, без скандала, и не терплю, просто видеть не могу крови…

— Удивительное совпадение! — уже открыто усмехнулся Максим. — И я тоже! Вот только не могу понять: чем бы я мог быть вам полезен?

Уловив в этих словах иронию, Форст снова разозлился и, не сдержавшись, грохнул кулаком об стол.

— «Молния»! Нас интересуют кое-какие подробности о «Молнии». Рассказывайте! Сейчас же!

— Молния? — В Максимовых глазах мелькнул и сразу погас огонек не то насмешки, не то удивления. — Видимо, я не так понял? При чем тут молния?

— Вы меня очень хорошо поняли.

— Может быть. Но ведь… молния… А не лучше ли было бы обратиться с таким вопросом непосредственно к специалистам?

— Каким таким специалистам? — насторожился Форст.

— Ну, для начала Ломоносов, Франклин… Да в любой энциклопедии, если ее раскрыть на слове «молния»…

Форст вскипел и — чего с ним на допросах не случалось — вскочил на ноги.

— Слушайте! Я бы не советовал вам шутить в вашем положении…

— Нет, отчего же? — искренне удивился Максим. — Я просто к тому, что сейчас вроде бы и правда время не то, чтобы самообразованием заниматься. Но если вы хотите, чтобы я, так сказать, своими словами… то пожалуйста! Молния — это обычное в наших широтах, однако очень сложное явление природы. У наших крестьян есть по этому случаю даже старинная поговорка: голыми руками молнии не возьмешь…

— Довольно! — Форст медленно опустился в кресло и сдержанно, с холодной злостью процедил: — Вы сами очень хорошо знаете, что мы ее уже взяли. И… потом… я вас предупреждал по-хорошему. Таким образом… Таким образом, не моя будет вина, если… если ты… вынужден будешь все-таки заговорить.

Форст подал незаметный знак Гуго и Дуське.

Этот знак Максим скорее почувствовал, чем заметил. Почувствовал потому, что знал: так должно быть, готовился к этому. Ни тюрьма, ни этот допрос не поразили Максима. Он был готов ко всему, что ожидало его.

Когда Гуго, подскочив сзади, схватил Максима за правую руку, чтобы заломить над головой, Максим мгновенно засунул для равновесия здоровую ногу под ножку тяжелого стола. Потом дал возможность жандарму отвести свою руку немного назад и неожиданно для Гуго одним движением сильных, натренированных мускулов рванул его на себя. Пораженный и разозленный отпором, Гуго клещом вцепился обеими руками в руку парня. Но Максим недаром гнул железо и крутил «солнце». Согнутая в локте рука его стала железной. Гуго уперся ногами в пол, согнулся, напрягаясь изо всех сил, тянул к себе, по разогнуть руку Максима так и не смог. А тот, выждав, вдруг молниеносно опустил руку, и Гуго, никак того не ожидавший, грохнулся на пол. В тот же миг Дуська, попробовав вцепиться в левую руку Максима, легким перышком перелетел через всю комнату, до самой стены. Для него хватило короткого, почти незаметного толчка в грудь.

Форста будто пружиной подкинуло с кресла, он схватился за кобуру.

Люто заревел, поднимаясь с полу, Веселый Гуго. Откуда-то от самых дверей заверещал Дуська.

Казалось, еще минута — и Максима пристрелят, растопчут, разорвут на куски.

Но и на этот раз Форст неимоверным усилием сдержался. Оторвав руку от кобуры, он вдруг высоко задрал голову и громко, неестественно весело расхохотался.

Гуго и Дуська так и застыли там, где застал их этот неожиданный приступ веселья, и долгую минуту смотрели на своего шефа как на сумасшедшего.

А Форст хохотал все сильнее.

— Гут! Зер гут! — отрывисто кидал он, захлебываясь смехом. — Гут, партисан! Очень карашо, партисан!

Ох-хо-хо-хо!

И так же неожиданно, как начал, оборвал смех, сказал:

— Ну, хватит. На сегодня достаточно! Надеюсь все-таки, что мы еще договоримся. — И, как бы подчеркивая свое превосходство, уверенность в своих силах, добавил: — Отведите в камеру. И чтоб там никто его и пальцем не тронул. Что ни говори, а мужество надо уважать. Я по крайней мере привык уважать мужество. Нравятся мне вот такие боевые парни!

Бросался бодрыми, даже веселыми словами, но глаза с холодной злобой и едва скрытой растерянностью смотрели Максиму вслед.

«А что, если все они окажутся такими?» — подумал со страхом Форст. И мысль эта была еще страшнее оттого, что он все больше и больше убеждался: задержанные и есть те самые, за кого он их принимает, та «Молния», которую (как выразился только что этот калека) «голыми руками не возьмешь».

43

Уже первые допросы показали, что его предчувствия сбываются.

Леня Заброда широко усмехался своей детски искренней улыбкой и удивленно пожимал плечами. Клей? Да! Его клей. Вернее, их, они заклеивали на зиму окна в теткиной хате. А при чем тут какие-то листовки, он просто не понимает. И на станции он, конечно, был. Шел в МТС. Все ведь знают, что он там работает. А сейчас самый ремонт в разгаре тракторы починяют. Ну, ясное дело, слышал — кричит сзади кто-то, так ведь и не подумал даже, что это ему. А на паровоз вскочил, чтоб не обходить. Что-то в топку бросил? Что же бросать, если в руках ничего не было? А вот когда стрелять начали, он, конечно, остановился. И сам пошел навстречу…

Леня отвечал на вопросы скупо, сдержанно, степенно.

А Сенька Горецкий — тот заговорил охотно, даже весело:

— Вот я вам сейчас все расскажу, вы только послушайте…

Рассказывал Сенька много, но только не о типографии и не о «Молнии». Он так горячо и так уверенно обосновывал каждый свой шаг, каждое слово и поступок, что минутами Форсту начинало казаться: а может, этот словоохотливый, простоватый паренек действительно ни к чему не причастен? А Сенька без умолку все выяснял, объяснял, время от времени выражая удивление и даже негодование, что вот его, человека, который день и ночь у всех на глазах, на немецкой работе, вообще могли арестовать! Разве что с кем другим по ночному времени спутали…

Галя Очеретная перед допросом очень боялась. А когда переступила порог кабинета, вся сжалась в комок.

Форст это сразу заметил и, чтобы окончательно запугать девушку, накинулся на нее с бранью и угрозами: мы, дескать, тебе такую работу дали, доверили, а ты…

И тут — совершенно неожиданно для него — Галя вдруг рассердилась… Куда и страх подевался! На черта ей сдалась эта работа! — закричала она. Пускай они подавятся этой работой! И пусть лучше скажут, за что ее арестовали! Ведь они сами хорошо знают, и шпион их Панкратий Семенович тоже: в типографии той, чтоб ей провалиться, не то чтобы печатать, а дотронуться до литер нельзя. Так для чего же было ее арестовывать и детей сиротить? Мало того, что мать убили?.. — От обиды и лютой ненависти Галя заплакала.

Петр поразил своим апатичным, как подумал про себя Форст, равнодушием. Невозмутимо, флегматично он твердил одно: он действительно Петр Нечиталюк, а больше ничего не знает и не понимает…

Он, и правда, мало что понимал. Форст, раздражаясь, так калечил и уродовал и русский и украинский язык, что Петр понимал его речь только с пятого на десятое.

— Кто ты такой и откуда?

— Не понимаю.

— Национальность?

— Украинец.

— Да какой же ты украинец?

— Украинец.

— Да ведь ты и говорить по-украински не умеешь.

— Украинец, украинец…

А Володя Пронин решил твердо идти напролом и ни в чем не хитрить.

— Да, я из окруженцев, — сказал он Форсту. — Военный врач. Остался тут для того, чтобы лечить и выхаживать раненых красноармейцев. Этим тут, в Скальном, и занимался. Больше ничего не знаю и знать не хочу. И, чтобы в дальнейшем не было между нами никаких недоразумений, предупреждаю заранее: ни на один ваш вопрос отвечать не буду!

И Форсту оставалось только скрывать свое бессилие да злобно удивляться. Эти юнцы, по существу дети, встали перед ним какой-то глухой, непреодолимой стеной. Он снова и снова думал в тревоге: «А не наделал ли я в самом деле сгоряча непоправимых глупостей?»

Именно теперь, когда они все были у него в руках, когда он мог делать с ними все, что захочет, — именно теперь Форст утратил всю свою самоуверенность.

Да, это ему не Горобец. Форст знал уже точно — тайну типографии у них не вырвать ни за что, никакими силами.

«Молнию голыми руками не возьмешь», — с досадой вспомнил он Максимовы слова. — Ну что же, может быть, и так, но вы у меня еще запоете, птенчики! Не возьму? Тогда я из вас эту «Молнию» выбью!»

44

К ним никого не допускали. Никому из родных и знакомых ничего о них не говорили. Когда через два дня выпустили, по приказу Форста, из тюрьмы Марию Горецкую, ей даже не сказали, что Сенька арестован и сидит тут же, в полиции.

Никто толком не знал, за что их арестовали и отчего поднялась вся эта кровавая кутерьма. За что убили маленького Грицька, и окруженца Степана, и бабку Федору, почему сожгли совхоз и Курьи Лапки.

А Форст тем временем все допытывался о связях, о типографии и со злобой и яростью выбивал из арестованных «Молнию».

Связей у них, собственно, не было никаких. Никто никого не мог предать, даже если бы и не выдержал пыток. А что касается типографии, так ведь все, кто имел к типографии хоть малейшее отношение, все были уже в тюрьме. Конечно, они могли бы сказать: все мы тут, никакой специальной типографии нет и не было, а делалось все очень просто — вот так-то… И всё. И пусть даже смерть, но с нею настал бы конец страданиям и мукам. Но никто из них не подумал об этом. Пока живы, пока в руках у них есть оружие, они должны бороться. Это оружие — их тайна, их типография. До последней минуты, до последнего своего дыхания они будут надеяться, что еще используют когда-нибудь это оружие… Самой большой, самой заветной мечтой их было: пусть хоть кто-нибудь из них спасется, выберется из Форстовых лап и наперекор всем жандармам, всем эсэсовцам выпустит листовку, пусть даже только одну…

Но не одна только эта надежда поддерживала их. Им придавала силы еще и мысль, уверенность в том, что они хотя и были на воле плохими конспираторами, но тут, в тюрьме, тут они должны остаться и останутся победителями. Они молчат и будут молчать до самой смерти. Молчать, гордясь тем, что самого важного, самого основного жандармы не знают и так никогда и не узнают. Тут жандармы со всей своей силой и властью бессильны.

В камере они помогали друг другу как могли. На допросах держались независимо и с достоинством, пока не теряли сознание от нечеловеческих мук.

Всегда кичившийся своей уравновешенностью, Форст в конце концов потерял выдержку. Он стал нервничать, срываться. И, уразумев наконец, что может забить их всех до смерти, но так ничего и не выпытать, решил изменить тактику — поселить между ними недоверие, «расколоть» изнутри…

Начал он с Гали. Девушка сидела отдельно от всех, в одиночной камере вспомогательной полиции, и ей, наверное, было тяжелее всех. Встречалась она с товарищами только изредка, случайно, большей частью на допросах.

Форст приказал привести к себе девушку как-то среди дня.

— Ну вот, деточка… Будем с этим кончать наконец, — сказал он будто спокойно, равнодушно.

Галя насторожилась.

Эта настороженность не укрылась от жандарма.

— Варька рассказала мне все. А потом уж, делать нечего, «раскололись» и все ваши товарищи.

Сначала Галя не поняла даже, о чем он говорит, и, пересиливая себя, попробовала улыбнуться.

— Не знаю ни о какой Варьке… И не слыхала никогда…

— Не только слышали, но и очень хорошо знаете! Это та самая Варька, с которой у вас была встреча в ночь с двадцать седьмого на двадцать восьмое ноября у МТС. Вы сами это очень хорошо помните.

Форст говорил равнодушно, как о чем-то совсем неинтересном. А Галя сразу все вспомнила и содрогнулась.

«Так это та, что встретила меня ночью и невесть что плела про полицая Квашу? Выходит, ее Варькой зовут? И она, наверно, все время следила за нами? Значит, он и вправду знает что-то…»

За все время следствия Форст в первый раз заговорил с Галей вежливо, обращался на «вы». Это тоже было подозрительно и опасно.

«Что-то выведал», — с горечью подумала Галя.

А Форст продолжал тихо, даже сочувственно:

— Нет, нет, не думайте, что я вас провоцирую. Что я снова буду вас допрашивать… Нет! Мне уже совсем ничего не нужно. Просто вызвал вас формальности ради. Может, имеете что заявить? Нет? Тогда я вас отпускаю. Можете отдыхать…

И тут бы Форсту, заронив в душу девушки первое сомнение, остановиться. Но, выбитый из колеи, он уже плохо следил за собой.

— Да и потом, если хотите, ваше положение просто по-человечески вызывает у меня сочувствие. Правду говоря, я был чрезвычайно поражен поведением ваших товарищей. Никогда бы я не подумал, что они так… я бы сказал, дружно станут валить все на одну вас… Но… об этом потом… Идите отдыхайте.

Форст не отрывал взгляда от Гали, но ничего на ее лице не прочитал, хотя в груди у нее все ожило, затрепетало от радости. «Брешет, все брешет, мерзавец! И сам себя выдает!» — подумала девушка, успокаиваясь.

На этот раз Форст не заметил изменения в ее настроении. «Поверила! Лед тронулся! — подумал он, довольный собою. — Теперь — в одиночку и дня два не трогать. Пускай думает, терзается сомнениями».

В официальном, так сказать, следствии Варька была упомянута впервые. Ей и не снилось, что жандармы, полицаи и даже собственный муж считают ее чуть ли не самым главным участником подпольной организации. И она спокойненько разгуливала себе на свободе, стряпала в кустовой комендатуре. Для оберштурмфюрера она была приманкой, червячком, который и не догадывается, что давно уже посажен на крючок. Оставляя Варьку на воле, Форст чуть ли не самого себя хотел перехитрить. Хотел, чтоб никто из тех, кого он пока еще не обнаружил, не догадался, что раскрылось все именно через Варьку. И чтоб именно через нее, если от арестованных ничего не добьется, распутывать дальше клубок «Молнии», держаться за эту ниточку, и она непременно приведет его к типографии.

За Варькой следили, наблюдали за каждым шагом, к каждому ее слову прислушивались и родной отец, и собственный муж, и два любовника… В свою очередь за Квашей следил дружок Дементия, полицай Оверко, а за ними двумя пристально наблюдал Дуська. А уж за всем этим тесно сплетенным клубком сам Форст.

На допросы Галю больше не вызывали и стали прилично кормить. Делал это Форст демонстративно, так, чтобы заметили остальные. Чтобы убедились Галя «раскололась».

Изолировав таким образом девушку, Форст поместил всех ребят в одну очень тесную и холодную камеру, посадил на голодный паек, по два дня не давал ни хлеба, ни воды. Расчет его был прост: уже от того только, что они невольно в этой тесноте будут толкаться, задевать и бередить свои раны, от одного этого они в конце концов возненавидят друг друга. А он неторопливо, опытной, уверенной рукой будет усиливать и направлять этот процесс.

Дрожжами в тесте должен был стать Савка Горобец.

Подсадив Савку к ребятам, Форст на другой же день «подбросил» через Квашу доказательства того, что это именно он, Савка, выдал Горецкого. Как угодно, любым способом, но внести в камеру распрю и злобу. Пусть все это сначала обратится только против Савки, один вид его, изменника и провокатора, станет возбуждать их ненависть. Эта ненависть разъест их, как ржа железо. Пусть они мстят Савке, пусть (как раз на это Форст и рассчитывал) Савку задушат, убьют. Пусть. Савки не будет, а ненависть останется, будет искать выхода и наконец в тесноте, боли, холоде, голоде неминуемо выльется на своих.

И снова насмерть перепуганного Савку стали водить на допросы. Били, заставляли доносить обо всем, что делается в камере, учили, что говорить на очных ставках. И он покорно бормотал ребятам при Форсте, что своими глазами видел, как Сенька напихивал людям полные карманы листовок, как Галя передавала листовки Варьке и как Максим к этой же Варьке привозил ночью какие-то «железные машины».

Форст делал вид, что искренне во все это верит. И после очных ставок приказывал отнести Савке еды повкуснее, а главное — поароматнее. Полицаям приказано было следить, чтобы Савка съедал свою порцию сам, на глазах у голодных ребят.

И Савка ел. Ел, трясясь всем телом от жадности, давясь, чавкая… Уже за одно это можно было его возненавидеть.

Но и этих фокусов Форсту показалось мало. Он сфабриковал протокол, в котором якобы со слов Гали было записано, что она выносила из типографии готовый набор и передавала Максиму. А Максим где-то (где именно — она не знает) печатал листовку и возвращал набор обратно в типографию.

Каждый день Форст по нескольку раз вызывал к себе двух, а то и трех ребят на допрос. Сначала приводили Леню. Форст «допрашивал» его минут двадцать — тридцать, а затем Гуго с Дуськой вводили в кабинет Максима и Сеньку.

Ребят ставили в угол, лицом к стене, а Форст, будто продолжая спокойный, давно уже начавшийся разговор, негромко, но четко выговаривал каждое слово:

— Итак, гражданин Заброда, вы говорите, что в то утро Зализный послал вас передать пачку листовок Пронину? Так и запишем! Листовки эти вы вынуждены были бросить в топку паровоза, потому что…

— Ничего я не говорил и не скажу, — бросал Леня. — Брешете вы все!

Но Форст не обижался. Слова его были адресованы Максиму и Сеньке. Именно в их души хотел он заронить недоверие к Лене.

А еще через несколько часов или следующей ночью Форст уже сеял зерно сомнения в Ленину душу. Да, Форст готовил свое адское варево со знанием дела, с уметом психологии и всех возможных слабостей человеческой натуры. Изготовил, поставил на огонь страданий и страстей и поджидал, пока оно закипит.

Ждать спокойно у него не хватало времени — торопило начальство. Час проходил за часом, день за днем, а в поведении арестованных не замечалось никаких перемен. По-прежнему стояли они твердо на своем, по-прежнему спокойно и тихо было в камере. Никто ни с кем не ссорился, не кидался с кулаками, и никто по-прежнему не пытался убить Савку Горобца.

На пятую ночь Форст не выдержал и решил собственной персоной явиться в тюрьму и самому проверить, что там происходит.

Стояла глухая декабрьская ночь. Мороз свыше тридцати градусов зло щипал щеки. Скрипел под ногами сухой снег. Шропп, Гуго и Дуська проводили Форста до тюрьмы, а сами остались в теплом кабинете начальника полиции. А в ту половину здания, где были камеры, с оберштурмфюрером пошел один только Туз. Осторожно приотворив двери, они зашли в узкий, темный коридорчик и прислушались.

Холодно тут было, как в ледяной пещере, и тихо, как в могиле. За глухими дверями камеры никто не ругался и не дрался, даже голоса не подавал.

«Неужели они могли заснуть на таком холоде?» — подумал Форст. На цыпочках он неслышно подкрался к двери, осторожно приложил ухо к холодному ржавому железу. Долго, внимательно вслушивался, пока наконец не уловил: в камере что-то тихонько, чуть слышно журчало тихим лесным ручейком. И только если сильно напрячь слух, можно было распознать в этом журчании человеческий голос, даже отдельные неразборчивые слова.

В камере беседовали. Собственно, не беседовали, говорил кто-то один. Да словно и не говорил, потому что слишком уж плавно и ровно, действительно как ручеек, текла его речь. Пел? Нет, на песню это не похоже. Тогда… Неужто и вправду там, в этом ледяном аду, во мраке, кто-то еще мог читать стихи?

45

Да, Форст не ошибся. В кромешной тьме ритмично лился, журчал весенним ручейком слабый и все-таки страстный Максимов голос:

Я не затем, слова, растила вас

И кровью сердца своего поила,

Чтоб вы лились, как вялая отрава,

И разъедали душу, словно ржа.

Лучом прозрачным, лунными волнами,

Звездой летучей, искрой быстролетной,

Сияньем молний, острыми мечами

Хотела б я вас вырастить, слова!

Чтоб эхо вы в горах будили, а не стоны,

Чтоб резали — не отравляли сердце,

Чтоб песней были вы, а не стенаньем.

Сражайтесь, режьте, даже убивайте,

Не будьте только дождиком осенним,

Сжигать, гореть должны вы, а не тлеть![9]

И долго еще, как завороженный, вслушивался гестаповец в это тихое, плавное и страстное журчанье за тюремными дверями. Вслушивался и не мог оторваться, не мог стряхнуть с себя это колдовство, чувствуя, как по спине пробегает колючий холодок.

…В первый же день, как только их посадили в одну камеру и полицай шепнул, что это Савка их выдает, Максим сразу насторожился. А приглядевшись к истерзанному, потерявшему человеческий облик Савке, предупредил товарищей:

— Ребята! Им зачем-то нужно натравить нас на него. Ясно?

А когда их стали убеждать, что Галя не выдержала и «раскололась», Максим сказал:

— Ясно! Какой-то философ утверждал: когда человек перестает верить товарищу, он перестает верить себе. И тут уже всему конец.

И обломком кирпича, случайно попавшимся ему в руки, нацарапал на стене: «Но пасаран!»

Максим сразу же установил в камере строжайшую дисциплину и режим. Каждый, несмотря на тесноту, по нескольку раз в день должен был делать зарядку (разве уж так был избит, что и подняться не мог). И каждый в течение суток, независимо от настроения или состояния, должен был непременно рассказать своим товарищам не менее двух интересных историй из своей жизни или вычитанных из книг. Девизом и программой группы стало: «Все за одного, один за всех!» Твердым, нерушимым законом: «Еду — самому голодному, тепло — самому слабому. Сам погибай, а товарища выручай!»

Максим большей частью рассказывал о великих людях, о подвижниках духа, творцах и изобретателях. Леня порывался в космос, в межпланетные путешествия. Сенька чуть не дословно запомнил целые тома приключенческих и шпионских романов. Володя увлекался полководцами (а вовсе не Пироговым и Пастером). Петр раскрывал товарищам сокровища восточных сказок и легенд. Кроме того, каждому разрешалось рассказать о своем крае, о родных и близких, о своем детстве и своих мечтах.

Но хочешь не хочешь, а наставало время, когда все должны были выговориться, притомиться и умолкнуть. А ночи, нестерпимо холодной и голодной, конца-края на видать. И тогда выручал Максим. Он начинал читать стихи:

Коль взор я поднимаю к небосводу,

Светил там новых не ищу, тоскуя;

Увидеть братство, равенство, свободу

Сквозь пелену тяжелых туч хочу я,

Те золотые три звезды, чей свет

Сияет людям много тысяч лет…

И тернии ли встречу я в пути

Или цветок увижу я душистый,

Удастся ли до цели мне дойти,

Иль раньше оборвется путь тернистый, —

Хочу закончить путь — одно в мечтах —

Как начинала: с песней на устах![10]

Множество стихов — украинские, русские, белорусские, польские, французские, грузинские, английские, итальянские — целые тома, один за другим, читал на память, без умолку. Порой не верилось даже, что человеческая голова может вместить в себя столько рифмованных и нерифмованных строк.

Вот только не всегда находились у них время и силы, забыв обо всем, упиваться этими стихами. Потому что изо дня в день надо было кого-нибудь из товарищей, а порой сразу нескольких поддерживать, согревать, а то и попросту спасать от смерти. Смачивать присохшую к ране одежду или растирать онемевшие, затекшие руки и ноги, а то обмахивать шапкою иссеченные в кровь, горящие страшным огнем спины. Но чаще всего смотреть, чтобы истерзанный товарищ, лежащий без сознания на полу, не замерз. И в этом случае теснота, на которую, как на союзницу, рассчитывал Форст, становилась другом заключенных. Двое ложились на пол, двое других клали на них бесчувственное тело, а сами примащивались сверху и часами согревали товарища, пока тот не приходил в себя и не начинал двигаться.

Спасаясь так и оберегая друг друга, ребята не обходили и Савку Горобца.

Разумеется, они знали, что Савка вел себя в тюрьме не только не мужественно, а просто гадко, знали, что как-то он причастен все же к их аресту, — а на Форстов крючок не пошли, не поймались. Когда полицаи кормили Савку и он по-животному жадно чавкал, а они корчились от боли в голодных желудках, не ненависть, нет, жалость рождалась в их чистых сердцах. А ненависть… ненависть они оставляли для других, для тех, кто пал так низко, что мог довести человека до такого состояния.

Поначалу, оказавшись в одной камере с незнакомыми ему ребятами, Савка ни на что не обращал внимания.

Собственно, он и не жил уже, а только существовал. Стонал и кричал, когда его били, ел, когда давали, и говорил только то, что приказывали. И все-таки какая-то искорка тлела еще в нем и даже однажды вспыхнула в этом измученном побоями человеке.

Случилось это на третий день их пребывания в общей камере, сразу после трехчасового допроса, на котором Форст с помощью «свидетельств» Савки старался как можно крепче связать окруженцев с Максимом и типографией. У Гуго с Дуськой в тот день работы было достаточно — били Савку, били Максима с Володей, били Сеньку, но больше всего били Петра.

Окровавленного, бесчувственного, его окатили с головы до ног водой и бросили в камеру. Мокрая одежда сразу задубела, надо было немедленно спасать парня. Его раздели и, поделившись кто чем мог, переодели в сухое. Тесно прижавшись, отогревали своими телами, дышали на руки, осторожно растирали грудь возле сердца, пока наконец Петр не открыл глаза. А потом подтащили Петра в угол, привалились к нему со всех сторон, опять согревали. Он сидел, свесив голову на грудь, и тяжело, прерывисто дышал.

В этот момент широко распахнулась дверь, вошли Гуго, Оверко, Дуська и Кваша. Они принесли Савке еду — полный котелок горячего, пахучего варева из пшена, картофеля, капусты и еще каких-то овощей. Как и прежде, они усадили Савку на пороге, поставили перед ним котелок и дали в руки ложку. Дуська встал у него за спиной, Кваша и Оверко — возле двери, а Гуго — чуть дальше, в темном узеньком коридорчике.

Казалось, вся тюрьма наполнилась запахом вареной картошки, и от этого запаха — палачи знали — у узников начнет сводить желудок от боли.

Один Савка оставался глухим ко всему, что тут происходило. Торопливо, обеими руками придерживая ложку, он жадно ел и громко чавкал.

Немного приглушив горячей пищей голод, Савка, видимо, случайно, оглянулся. Оглянулся и… так и застыл с повернутой в сторону головой. Парни сидели, крепко стиснув губы и сжав кулаки. Они опустили головы, отвернулись, даже зажмурились, чтобы ничего не слышать и не видеть. И только Петр исподлобья, пристально глядел на Савку. Что-то страшное было в этом горящем, обжигающем взоре, и Савку вдруг будто насквозь прожгло, пробудило ото сна. Он испуганно отвернулся. Казалось, впервые за все эти дни Савка понял, где он и что с ним делается.

Что-то дрогнуло в Савкиной груди под ненавистно-голодным обжигающим взглядом Петра, — казалось, оборвалось сердце.

Савка снова зачерпнул ложкой из котелка, но ко рту ее не поднес — не слушалась рука.

— Ишь, стерва, налопался так, что и не лезет! — злобно выругался Дуська.

Полицаи исчезли, грохнув железной дверью. Казалось, все шло как прежде. И все-таки что-то изменилось.

Что-то произошло с Савкой.

На следующий день Горобца после допроса бросили в камеру избитым и бесчувственным. И уже его, а не Петра обогревали своими телами и спасали от смерти узники.

Придя в себя, Савка не мог уже не удивляться тому, что вот они и его спасают и согревают. Он все теперь замечал и — думал, не мог не думать.

Савка все больше убеждался в том, что эти мальчики, которые в дети ему годятся, совсем не такие, как он. Они живут в этом аду своею жизнью, бесстрашно делают свое дело. Нет, тюрьма не пришибла их. Да что там! Кажется, даже самое страшное их не пугает. Неужто в самом деле они ничего не боятся?

Так понемногу стала отогреваться темная Савкина душа. Будто вместе с теплом своих тел ребята передали ему и какую-то частичку своих смелых душ. И уже не такой страшной стала казаться Савке смерть, впервые он решился на какое-то противодействие своим палачам. Пусть этой Савкиной смелости поначалу не на много хватало, но только поначалу.

Тяжелее всех переносил голод и холод Петр — он совсем ослаб и обессилел. И Савка, чтоб хоть немного искупить свою вину перед ребятами, решил: будь что будет, а надо изловчиться, обмануть своих палачей и припрятать хотя бы картофелину, хотя бы кусочек хлеба для больного Петра.

Форст все еще на что-то надеялся, даже после того, как подслушивал ночью под дверью камеры.

Как раз после этого он приказал совсем ничего не давать ребятам, даже воды.

И вот когда у ребят уже вторые сутки капли воды во рту не было, Савке принесли особенно пахучий обед и большой кусок белого хлеба в придачу.

И Савка решил рискнуть.

Хлебнув несколько ложек, он разломил краюху пополам и довольно ловко сунул один кусок за пазуху уже истлевшей, засаленной стеганки. Но разве могло что-нибудь укрыться от зоркого Дуськиного ока?

Мигом все поняв, ястребом налетел он на Савку, опоясал его по плечам нагайкой и вырвал из-за пазухи хлеб. И тут вдруг произошло нечто необычайное. Савкины глаза засверкали, лицо злобно перекосилось. Он отпихнул от себя Дуську и швырнул через голову, в камеру, на ребят, оставшийся у него в руках кусок.

Дуська стремглав кинулся в камеру. Но не успел. Хлеб, мгновенно разорванный на кусочки, уже оказался в голодных ртах, и Дуська, растерявшись, неподвижно застыл посреди камеры, не зная, на что решиться.

Воспользовавшись этим, Савка бросил и другой кусок. На этот раз Дуська изловчился, перехватил хлеб и выскочил в коридор, на ходу пнув сапогом Савку под бок. Савка взвился от боли и ярости, ослепнув от злобы и ненависти, швырнул вслед Дуське котелок. Пшено, картошка, капуста — все разлетелось по цементному полу.

Савку нещадно избили, о его поведении немедленно было доложено Форсту.

И вот Савка опять в страшном кабинете. Сидит перед столом со знакомой до отвращения лампой, чернильницей и мраморным прессом. За спиной у него Веселый Гуго и Дуська. А за столом Форст. Он уже не улыбается, не поблескивает золотыми зубами, он брызгает пеной и выливает на голову Савки поток грубой ругани и самых страшных угроз.

Но Савка не отвечает на вопросы. Сжавшись в комок и втянув голову в плечи, он непривычно молчит, ощетиненный, видно, готовый ко всему. Страшное, отекшее, обросшее бородой лицо его покрылось пятнами, а за узкими щелками глаз прячется что-то до беспамятства яростное, жгучее, острое, как лезвие.

Савка упрямо молчал. Так упрямо, что Форст наконец не выдержал этого молчания. Вскочив на ноги и обежав вокруг стола, он остановился перед Савкой и наотмашь ударил его сверкающим перстнями кулаком в подбородок. Голова Савки подскочила кверху, как неживая, и сразу же упала на грудь. Форст замахнулся снова, но ударить уже не успел.

Собрав все свои последние силы, Савка бросился на Форста. Метил он в горло, но не рассчитал и обеими руками вцепился в воротник френча. Он скрутил его со всей силой, с последней, дикой энергией так, что Форст даже захрипел.

Стягивая воротник со всей ненавистью, которую вызывала в нем золотозубая рожа, Савка повис на Форсте и вместе с ним повалился на пол.

Остолбенев от неожиданности, Веселый Гуго на какую-то секунду замер у стула. Потом кинулся отрывать Савкины руки от Форстова воротника. Но оторвать не мог. Свирепо бил полумертвого Савку по голове кулаками, коваными сапогами пинал в грудь и в живот. Но и это не помогало. А Форст уже хрипел и задыхался.

Тогда Веселый Гуго схватил со стола мраморный пресс и, размахнувшись, ударил Савку в висок. Савка обмяк, тело его конвульсивно дернулось, и он затих.

Но и после этого нелегко было Гуго оторвать скрюченные Савкины пальцы от воротника эсэсовца…

И вот он лежит на полу, этот неприкаянный пьянчужка Савка Горобец, мертвый, лицо залито кровью.

А над ним белый, как стена, с вытаращенными от испуга глазами стоит Форст. Тяжело отдуваясь, растирая шею левой рукой, он никак не может опомниться от удивления, что так вот закончился его хитроумно задуманный «психологический эксперимент». Всем своим существом чувствует, что и типография, и «Молния», и все большевистское подполье так же недосягаемы для него, так же далеки, как и в самом начале этой, казалось бы, такой несложной истории.

46

Уходили последние дни декабря.

Приближался новый, тысяча девятьсот сорок второй год.

Начальство из гебита не понимало, что случилось с оперативным и проницательным Форстом. Начальство торопило, а следствие явно зашло в тупик, тянуть с ним дальше не имело смысла.

Теперь уже просто из упрямства старался Форст выбить из арестованных хоть что-нибудь, хоть какие-нибудь крохи, только бы успокоить свое уязвленное самолюбие и реабилитировать свою «профессиональную честь».

Уже не для фюрера, а для себя самого хотелось ему приподнять хоть краешек завесы над этой таинственной «Молнией».

Так и не дождавшись, пока клюнет кто-нибудь на его приманку, Форст решился наконец арестовать Варьку.

Но Варька только подтвердила все, что Форсту было уже известно, и вконец разочаровала рассказом о своих ночных похождениях. Вся эта история, напугавшая Дементия, никакого интереса (если не считать разговора с Галей) для Форста не представляла. А как раз о самом существенном, разговоре с Галей, Варька (хоть и перепуганная, но хитрющая, как всегда) даже словом не намекнула. Только припомнила, что возле МТС встретила однажды какую-то девушку и спросила, где лучше перейти через речку. И это Варькино упоминание удивительно совпало с теми показаниями, которые все время давала на допросах Галя.

А шла тогда Варька в Скальное затем, чтобы пожаловаться на своего разбойника Квашу и показаться хоть какому-нибудь врачу. Правда, идти жаловаться в управу она раздумала и на другой день, как известно, про все рассказала своему коменданту Мутцу. А с доктором…

Все в Варькиных показаниях было чистой правдой и объяснялось до чрезвычайности просто.

Когда она поговорила с Галей, на улице уже совсем стемнело. Возвращаться в Петриковку было поздно, да и боязно. И Варька решила заночевать у своей старой подруги Саньки Середы, с которой еще до войны трудилась сообща на ниве торговли Санька работала в совхозном ларьке и жила в совхозном доме рядом с Горецкими.

Вечером, тщательно завесив окна, подруги долго беседовали, поведали друг другу о своем житье-бытье за последние полгода. Среди всего прочего Варька рассказала Саньке, как «ни за что» побил ее новый муж, Дементий Кваша. Саданул сапогом в живот, и у нее с этого часу так в боку печет и колет, что она который уже день разогнуться не может… «Еще, не доведи боже, печенку отбил», — даже слезу уронила Варька. А Санька посоветовала ей с этим не шутить и завтра же с утра пойти к доктору. У них тут, на медпункте, как раз и доктор есть, из окруженцев. Да такой знающий, что люди просто не нахвалятся им.

Утром, чуть только рассвело, они с Санькой попрощались. Санька собралась на базар в соседнее село — в Покотилиху, а Варька подалась сразу же на медпункт.

Только Володи Пронина она там не застала (его еще затемно вызвали к больному ребенку). Покрутилась у дверей, подождала и, промерзнув, решила отложить посещение до другого раза. Прошла через балку в Скальное, а уже оттуда, низом, назад, в Петриковку.

Санька подтвердила показания Варьки.

Отыскался и дед, который тем утром позвал Володю к своей внучке.

А на очной ставке с арестованными Варька попросту никого из них не опознала. Всех она видела впервые. Не узнала даже замученную Галю Очеретную, хотя прежде видела ее дважды.

Кляла на все корки своего супруга Квашу, пьянчуг Оверка и Дуську, первейших, по ее мнению, врагов немецкой армии, злодеев и хапуг. И вообще несла что-то такое несусветное, что Форст решил — если это и не совсем полоумная, то по крайней мере безнадежная кретинка — и приказал гнать ее к чертям из тюрьмы, к превеликому удовольствию самой Варьки, ее мужа, старосты Полторака и кустового коменданта Мутца.

А в это время в соседнем Подлесненском районе полиция обнаружила у какого-то пожилого окруженца еще одну листовку, подписанную «Молния». В тот же день Максима, Володю и Галю поздно вечером бросили в крытую машину и повезли на очную ставку в соседний район.

Машину, чтобы она не очень бросалась в глаза, мобилизовали в «Тодте», вел ее Вилли Шульц. В кабине рядом с Шульцем сидел сам Форст. А в кузове с высокими бортами и брезентовым верхом охраняли арестованных Веселый Гуго, Фриц Боберман, Дуська, Кваша и Оверко.

Уже около полуночи добрались до небольшого, вытянувшегося вдоль глубокого оврага села, и тут-то выяснилось, почему пойманного с листовкой человека не привезли в Скальное — боялись, чтобы не умер в дороге. Местные «власти» так за ним «поухаживали», что человек был уже чуть теплый. Пожилой, заросший густой черной бородой, он лежал на полу посреди большой комнаты сельской управы и — не то чтобы узнать кого — вряд ли вообще видел что-нибудь перед собой. Опухшее лицо его было залито высохшей уже кровью. Ему выбили зубы, сломали ребра и железным шкворнем размозжили левое колено. По всему видно было, что несчастный не дотянет до утра. Ни о каком следствии и очной ставке и речи быть не могло.

Форст, постоянно теперь пребывавший в раздраженном состоянии, с досады набил морду какому-то местному полицаю, отобрал конфискованную листовку и, решив, что вернется в Скальное рано утром, пошел ночевать к местному старосте.

Арестованные остались в чьей-то с виду нежилой, но натопленной хате. Всех троих завели и бросили на мягкую солому в маленькой, с одним узеньким оконцем кухоньке. Дуська засветил и поставил на припечек, под самым потолком, сделанную из разбитой склянки тусклую коптилку, обшарил, оглядел, даже обнюхал, как собака, стены и каждый уголок. В узком проходе в большую комнату посадил Оверка с винтовкой наготове.

В первый раз со времени ареста Максим, Галя и Володя попали в теплую хату, на мягкую солому. Обессиленные, измученные, разомлевшие, они не почувствовали, как погрузились в глубокий, но тяжелый и тревожный сон…

Разбуженный каким-то грохотом, гамом, хохотом, первым проснулся Максим. Воздух в кухне был тяжелый, каганец под потолком беспокойно мигал. В узком проходе на стуле сидел уже не Оверко, а Дементий Кваша. Рядом на соломе спали товарищи. Галя лежала на левом боку и глухо сквозь сон стонала, вздрагивала. Володя спал на спине. Нос у него, верно, был совсем заложен, потому что дышал парень через открытый рот и в груди у него что-то хрипело, булькало и клокотало.

А в большой, ярко освещенной комнате за плечами у Кваши шло веселье. Целые облака синего махорочного дыма стлались под потолком, слышен был громкий разговор, хохот, выкрики, звон посуды, шарканье сапог: это местные полицаи принимали у себя приезжих коллег и жандармов. Шумный банкет тянулся уже, верно, не первый час и, по всему видно было, заканчивался. Иногда только прорывался сквозь общий гам деревянный, отрывистый хохот Гуго и петушиная трескотня Дуськи. И, пронизывая весь этот гам, тоненько, надсадно попискивала губная гармоника. Шофер Вилли Шульц, не слыша и не замечая никого вокруг себя, сосредоточенно и грустно тянул свою любимую «Лили Марлен».

«Ликует буйный Рим…» — мелькнуло в голове Максима. И сразу же на смену этой пришла острая и злая мысль: «Эх, выхватить бы сейчас автомат да перестрелять всю эту сволочь!» Он хорошо понимал, что ничего, к сожалению, из этого не выйдет — слишком они слабые, замученные, еле держатся на ногах.

А шум и гам тем временем понемногу утихал. Первым, отяжелев от плотного ужина и выпивки, удобно примостился в уголке на полу Веселый Гуго. Прилег и сразу же уснул. Его примеру последовали немцы из зондеркоманды. Оверко, сменившись с дежурства, давно уже спал, свернувшись калачиком под лежанкой. И даже Дуська не выдержал. Приказав Кваше глядеть в оба и, коли что, бить тревогу, он поднял воротник кожуха и вытянулся у кухонного порога, прямо возле ног Кваши.

— Подремлю немного, — сказал он, зевнув, и через минуту уже посвистывал носом.

И только двое местных полицаев о чем-то устало и неохотно пререкались над миской с солеными огурцами да тоненько и хрипло попискивала «Лили Марлен».

Наконец умолкла и она.

Скрипнула лавка, и внезапно вынырнул из-за Квашиной спины, заслонив собою проход, Вилли Шульц. Блеснул лучик карманного фонаря, резкий свет ударил Максиму в глаза — он отвернул голову. Лучик сразу погас, а немец куда-то исчез.

Но не прошло и минуты, как Вилли, держа в одной руке глубокую миску, а в другой тарелку, переступил через сонного Дуську, локтем бесцеремонно оттолкнул Квашу и вошел в кухню. Поставив перед удивленно насторожившимся Максимом еду (в тарелке было нарезано сало, а в миске — огурцы, квашеная капуста и вареная картошка), Вилли снова вернулся в комнату и принес хлеб и недопитый самогон.

— Буди своих, ешьте, — тихо приказал он Максиму.

По-видимому, он не был уверен, что парень его понял, ткнул себе пальцем в рот, тряхнул за плечо Володю и повторил:

— Эссен.

Максим недолго колебался. «А почему бы и не поддержать свои силы, коли случай подвернулся? А что к чему, видно будет потом». И стал будить товарищей.

Не осмеливаясь ни в чем перечить немцу, Кваша молча наблюдал за всем этим.

Вилли стоял тут же, рядом с ним, прислонившись плечом к стене. Арестованные, отказавшись от самогонки, ели несмело, старательно пережевывая еду и время от времени украдкой поглядывая на этого странного немца.

Вилли переступил с ноги на ногу, закуривая сигарету, спросил:

— Может, кто из вас говорит или хоть понимает по-немецки?

Максим мгновение подумал и, решив, что ничего страшного в этом нет, ответил:

— Немного…

Вилли сразу оживился:

— Слушайте! Чем я могу вам помочь? Я очень хочу хоть чем-нибудь быть вам полезен.

Максим с досадой поморщился. «Опять обычная, примитивная провокация!» Но повода грубо отвечать человеку, который дал им, голодным, поесть, у него не было. И потом — нужно было выиграть время и, используя такую неожиданную возможность, подкрепиться.

— Вы уже помогли нам. И за это мы вам очень благодарны.

— Ну что там… Вы же понимаете, я не об этом. Я хочу помочь по-настоящему.

— Не знаю, что бы вы могли еще. Разве только воды дать.

— Может… Может, вам сообщить кому-нибудь надо о себе? Может, какие-нибудь вещи нужны? Я передам..

— Нет, нечего нам сообщать и ничего особенного не нужно.

— Слушайте, — настаивал Вилли, и в голосе его угадывалась неподдельная искренность, — слушайте, я знаю о вас очень многое. По крайней мере, больше, чем Форст. И немножко догадываюсь. Я видел, как ваш товарищу мой товарищ, подкладывал людям на станции в карманы листовки. И видите, я никому ничего не сказал. Я даже взял незаметно одну себе. Но, к сожалению, прочитать не могу.

— Мы ничего не знаем ни о каких ваших листовках. Оставьте нас с этими листовками, если вы действительно хотите нам добра.

— Я искренне хочу вам помочь, сочувствую вам…

— Спасибо… Но я не знаю, что вам ответить на это… Нет, мы не знаем, к сожалению, чем бы вы могли нам помочь. Может, вы имеете влияние на ваших начальников? Так уговорите их, чтобы не держали нас напрасно в тюрьме и отпустили!

— Я понимаю… Вы мне не верите и не можете поверить. Я понимаю. И мне очень горько от этого. И стыдно. Вы мне не верите, потому что я немец. И мне сейчас стыдно за немцев, стыдно оттого, что я зовусь немцем…

Жандармы спали. Кваше и во сне бы не приснилось, что немец может говорить подобное. Для него это была пьяная болтовня чудного шофера, про которого давно уже слух идет, что у него не все дома.

На последние слова Максим решил совсем не отзываться. Он только пожал плечами, не скрывая своей досады. «Передал бы ты мне лучше, парень, автомат, — подумал Максим. — Но ведь этого я у тебя не попрошу. Может, тебе только это и нужно. Может, только и ждешь…»

— Я знаю, — горько усмехнулся Вилли, — вы не примете моей помощи. Но я найду все-таки, чем вам помочь. И всем, кому только можно будет, расскажу, какие вы смелые и мужественные люди.

47

Дальше тянуть было невозможно. И Форст решил хоть как-нибудь, хотя бы для вида и для начальства, положить всему этому конец.

Вернувшись из Подлесненского района, он пришел в комендатуру, покрутился в управе и так, чтобы его никто не заметил, забежал на несколько минут в типографию к Панкратию Семеновичу. А потом, уже среди ночи, вдруг приказал Веселому Гуго немедленно привести старика в жандармерию.

Гуго, по обыкновению, прихватил с собой Дуську, поднял Вилли Шульца и, вытащив Панкратия Семеновича из постели, через несколько минут доставил его к Форсту.

Вилли приказано было ждать возле жандармерии, и он, наверное, с час проторчал на морозе. Наконец Гуго появился снова, уже без Дуськи, и приказал отвезти Панкратия Семеновича домой. Промерзший Вилли злился:

— И что это за цаца такая, что его еще и возить надо! Уж если отпустили, дорогу домой сам найдет.

— Не твоего ума дело.

— Ну, если не моего, тогда пусть его кто поумнее везет. А я, дурак, пока посплю!

— Не ерепенься и делай, что говорят. Это наш человек!

— Ну, еще бы не наш! Чистейшей воды ариец!

— Ариец не ариец — это дело другое. А все-таки помогает нам разоблачать врагов фюрера.

— Этот? — удивленно сплюнул Вилли, заводя мотор.

Панкратий Семенович ехал домой на немецкой машине, довольный, с сознанием добросовестно выполненного долга.

Форст передал ему листовку, подписанную «Молния», и приказал сделать точно такой набор. Панкратий Семенович выполнил этот приказ со всей тщательностью. Он радовался, что может отплатить этой неблагодарной девчонке, да еще услужить при этом немецкой власти. Правда, с подписью было немало мороки. Никакие шрифты тут не подходили. И где только они взяли такие литеры? Но Панкратий Семенович справился и с этим — вырезал литеры из линолеума.

Набор был готов только к ночи. Панкратий Семенович заправил его, смазал типографской краской и отвез Форсту. Еще добавил к набору — уже от себя два резиновых валика и коробку типографской краски.

Все это в протоколах следствия, которые за ночь сфабрикует Форст, должно было служить вещественным «доказательством», обнаруженным при аресте у Гали Очеретной.

Таким образом, вся тяжесть «преступления» должна была пасть в первую очередь на Галю. Это она тайком, используя служебное положение, сделала набор, передала его Максиму Зализному и Пронину, а те уже делали отпечатки и поручали Заброде, Горецкому и Нечиталюку их распространять. Панкратий Семенович же, заподозрив что-то неладное, стал следить за девушкой, выследил и вот поставил в известность жандармерию.

К этим «вещественным доказательствам» Форст добавил еще две попавшие ему в руки листовки, подшил сюда же протоколы следствия, которые — это он знал наверняка — начальство читать не станет, и написал коротенькую докладную. В докладной всему этому делу придавалось сугубо местное значение. Группа фанатично настроенной молодежи выпустила несколько листовок, сразу же была открыта и обезврежена и теперь в полном составе предстала перед лицом немецких оккупационных властей для ответа по законам военного времени.

Докладную записку начальство прочитало внимательно. Осмотрело и вещественные доказательства и немедля вынесло приговор.

Сначала решено было всех шестерых повесить в ближайшее время на базарной площади в Скальном. Повесить, широко оповестив население об их преступлении, чтобы навсегда отбить у других охоту к подобным делам.

Но случилось так, что эта хоть и неприятная, но сравнительно незначительная история совпала по времени с крупным поражением под Москвой. И… стоит ли, «когда наша армия вынуждена отойти на заранее подготовленные позиции, испытывая при этом значительные потери», стоит ли в этой ситуации так уж широко оповещать, что тут, в глубоком тылу, на давно завоеванной и освоенной территории, кто-то — пусть дети — осмелился поднять руку на немецкий «орднунг», на великую Германию? Какое впечатление это произведет на местное население и, в конце концов, на усталых и измученных русскими морозами солдат фюрера? Не лучше ли в такой ситуации убрать этих молодых фанатиков без лишнего шума? Расстрелять тайно, чтобы никто ничего не знал. И даже родным сказать, что арестованные вывезены в Германию или еще куда-нибудь. Наконец, и Форсту следует посоветовать, когда он приведет приговор в исполнение, сделать так, чтобы и могила их осталась никому не известной. Потому что могут найтись фанатики, для которых эта могила станет могилой героев!..

Форсту поручили приговор привести в исполнение на месте. Но пока этот приговор дошел до Форста, в Скальном случилось еще одно не такое уж значительное, а все же досадное и загадочное для Форста происшествие.

На другой день по возвращении из жандармерии внезапно умер в своем доме заведующий районной типографией Панкратий Семенович Рогачинский.

Эта смерть никого в городке не удивила. Умер старый человек — что тут особенного? Удивился и насторожился один только Форст, чуял за этой смертью какую-то тайну. Но как ни бился, а тайны разгадать не смог. Ни соседи, ни жена Панкратия ничем помочь ему не смогли. Пришел с работы здоровехонький и даже веселый. Ночью куда-то отлучался, но вернулся тоже бодрый. А на другой день ему стало плохо. Закололо в груди, схватило сердце, и он скончался. Доктора не звали — растерялись. Да и где их, докторов, найдешь теперь? Жандармерию не известили — не знали, что это надо сделать. Так и похоронили. Вот и все, что мог выпытать Форст. Но встревожился он неспроста, и предчувствия его были не напрасны.

Тайну своей смерти Панкратий унес с собой в могилу. А кроме него на всем белом свете о ней знал только один человек. И он совсем не собирался кого бы то ни было посвящать в нее.

Этим человеком был немецкий шофер Вилли Шульц по прозвищу «Шнапс».

Когда Вилли вез Панкратия Семеновича домой, он уже твердо был уверен, что этот плюгавый старикашка выдал смелых ребят, которым он, Вилли, так хотел хоть чем-нибудь помочь. Выдал, а теперь помогает Форсту уличить их окончательно. И наверное, старая гнида, загубит еще не одного честного и хорошего человека, если только не положить этому конец.

Шел второй час ночи. По небу проплывали высокие рваные тучи. Притихшие улицы Скального опустели.

Первой мыслью Вилли было выстрелить Панкратию в затылок, а потом завезти куда-нибудь к речке и кинуть эту падаль в заснеженный ров. Вилли скосил глаза вбок. Втянув шею в жирные плечи, зябко спрятав руки в рукава, Панкратий трясся, как студень, рядом на сиденье. Вилли стало противно, и он передумал. Надо ли поднимать шум вокруг этого слизняка? Да и стоит ли он пули? Хватит с него и одного путного удара, ну хотя бы молотком, например.

И все-таки сделать это тотчас Вилли не решился. Отвез Панкратия Семеновича домой. Постоял, пока тот стучал в запертую ставню. И только когда Панкратий Семенович, гремя засовами, запер за собой наружную дверь, тронулся назад.

В гараже, загнав машину на место, Вилли отыскал под сиденьем тяжелый французский ключ. Выйдя из гаража, перекинулся несколькими словами с дежурным около ворот, спросил, не холодно ли ему, и зашагал — только не к казарме, а в ту сторону, откуда только что вернулся. К дому Панкратия Семеновича на Киселевке.

Шел смело и уверенно пустыми улицами. Знал, что никого, кроме какого-нибудь полицая или немца, сейчас не встретит. А этих, особенно полицаев, Вилли не боялся. Даже если бы они и заподозрили что-нибудь, всегда можно выкрутиться, а на худой конец прикинуться пьяным.

Но никто ему за всю дорогу так и не встретился.

Подойдя к дому, Вилли так же, как Панкратий, постучал в боковое окно и сразу, обходя кусты сирени, прошел к дверям и встал на большом плоском камне, вкопанном перед порогом.

Сначала в доме было тихо. Потом чуть скрипнули двери. Едва слышно будто мышь пробежала — прошелестела солома на земляном полу уже у наружных дверей. И снова все стихло. Кто-то там, в сенях, стоял у двери, отделенный от Вилли одной только струганой доской, и долго не решался отозваться.

Вилли тихо, но нетерпеливо несколько раз постучал в дверь.

— Кто? — отозвался наконец испуганный, хриплый от волнения старческий голос.

— Открывай! От коменданта Форста, — приказал по-немецки Вилли. — Скорее там, некогда!

Немецкая речь, по-видимому, успокоила хозяина, хотя вряд ли он разобрал, что ему говорят.

Загремел один засов, другой, брякнул большой, наверное в сельской кузнице кованный, крюк, заскрежетал ключ в замке, и дверь немного, на узенькую щелочку, приоткрылась. Потом совсем распахнулась. В темном проеме дверей в одном белье и накинутом на плечи тяжелом одеяле, в валенках на босу ногу перед Вилли стоял, согнувшись, Панкратий Семенович. Он весь дрожал. Руки, придерживающие концы одеяла, тряслись.

— Что? Что такое? Кто? — прошелестел он тонкими темными полосками губ.

Вилли не ответил на вопрос. Нащупав правой рукой в кармане холодную сталь тяжелого ключа, левой он крепко ухватил Панкратия за грудки, перетащил через порог и прислонил к стене. Тот не сопротивлялся — от страха его совсем будто парализовало. Он мелко, всем телом, дрожал, склонив голову на левое плечо, и тоненько высвистывал носом.

Оставалось лишь достать из кармана ключ. Но Вилли захотелось, чтобы этот подлец узнал перед смертью, за что его казнят. Но как это сделать? Панкратий, видимо, ни слова не знал по-немецки.

— Шпрехен зи дейч?

Панкратий дрожал и не отвечал ни слова. И тогда Вилли, до предела напрягая память, перебрал весь запас известных ему украинских слов. Арсенал у него был небольшой, он знал всего семь-восемь общих для всех славян, исковерканных слов: «курка», «яйка», «водка», «масло»… «Нет, не те… Ага, вот это, кажется, годится».

Он подтянул к себе поближе обмякшего Панкратия и, горячо дохнув ему прямо в ухо, выговорил четко, выразительно, выделяя каждое слово:

— Шмерть немецкий оккупанта!

Панкратий под его рукой вдруг затих, перестал дрожать. Тело его сразу отяжелело и медленно поползло по стенке вниз.

Не удержав, Вилли выпустил из рук смятую сорочку, и Панкратий мешком осел в глубокий снеговой сугроб перед самым порогом.

«Что за черт?! — подумал удивленный Вилли. — Притворяется или…» Он еще раз приподнял Панкратия Семеновича за воротник, встряхнул, отпустил, и тот снова, как мертвый, сполз в снег.

«Может, и вправду об него даже и ключа не придется марать?»

Но разгадать эту загадку Вилли уже не мог.

Чувствуя, что так или иначе, а ударить эту груду костей и мяса он все равно не сможет — не побороть ему в себе отвращения, — Вилли сплюнул, отер руки о полу шинели и, оставив Панкратия Семеновича на снегу, быстро направился к калитке.

Только через полчаса, не дождавшись мужа и вконец растревожившись, старуха Рогачинская вышла во двор и нашла Панкратия уже окоченевшим.

Сперва у нее с испугу отнялся язык. Потом, когда она немного отошла, кричать, звать соседей все равно не осмелилась. Побоялась, что, если наделает шуму, и сама, чего доброго, пойдет за мужем вслед. Она молча втянула мертвого в хату. А уже утром рассказала соседям, что помер сам, в постели, неожиданно и тихо. Кое-что зная, а еще больше догадываясь о мужниных делах, старуха сочла за лучшее для себя попридержать язык. Все равно ведь старика уже не вернешь, а, гляди, свою голову потеряешь…

48

В третьем часу ночи с тридцатого на тридцать первое декабря их вывели из камер, втолкнули в грузовик.

Борта машины сразу же со всех сторон густо облепили солдаты из команды СД.

Машина была та самая, на которой однажды утром приехал в Скальное Форст. И, как тогда, вел ее сухощавый и молчаливый немолодой шофер, из тех, которым такие выезды были уже не в диковинку.

В кабине рядом с шофером примостился Веселый Гуго с автоматом в руках, парабеллумом в кобуре и двумя гранатами на поясе.

Из полицаев на «операцию», чтоб не было лишних разговоров, взяли только двоих — Дуську и начальника полиции Туза. Дуська примостился на борту грузовика вместе с немцами, а Тузу приказали сесть на заднее сиденье легковой машины. За рулем этой машины сидел Шропп, а рядом с ним, проверив все и отдав приказ двигаться, уселся Форст. Он также, как и все остальные, кроме пистолета был вооружен еще и автоматом.

Мороз крепчал. Небо было чистое, звездное, ночь тихая, а воздух такой прозрачный и звонкий, что каждый звук, даже скрип снега под сапогами, отдавался эхом на том берегу широкого пруда за заводом.

Далеко на востоке из-за темных контуров станционной водокачки несмело выплыл в звездные просторы серп луны.

Ступали все осторожно, будто крадучись. Разговаривали тихо, почти шепотом, точно воры.

Перед тем как двинуться в путь, Дуська приказал осужденным лечь на дно кузова лицом вниз и угрожающе прошипел:

— Без разговоров! Скажете слово или шевельнетесь — пуля в затылок без предупреждения.

Никто не оглашал им приговора. Никто не посчитал нужным сказать, куда их везут. Да они и без того безошибочно сразу все поняли.

Машины — грузовая впереди, сзади на небольшом расстоянии легковая выехали с глухого полицейского двора в переулок, повернули на центральную улицу и мимо управы, мимо развалин банка с мастерской Максима, мимо пожарищ, где стоял когда-то его двор и двор Лени Заброды, помчались в гору, к Волосскому шляху.

Шли с погашенными фарами. Молча горбились, подскакивая на ухабах и хватаясь руками за борта и друг за друга, солдаты конвоя. Молчали узники. Только моторы ревели оглушительно и надсадно, и этот рев отдавался эхом по всему городку.

Максим не мог видеть, куда их везут, но по тому, как напряженно ревела, поднимаясь в гору, машина, догадывался, какой дорогой они едут, представлял себе родные места и мысленно прощался с ними.

Машины взобрались на гору, пересекли базарную площадь, прошли дорогой вдоль выгоревших Курьих Лапок, спустились в Терновую балку и, выехав из нее, повернули налево. Ехали теперь узкой, заметенной снегом, непролазной дорогой мимо обгоревшей совхозной конюшни.

Мороз становился все сильнее, острые струйки холода пробивались сквозь узенькие щелочки в дне кузова и насквозь, казалось, пронизывали тело. Руки и ноги осужденных закоченели, холод становился все нестерпимее. И хотя дорога была короткой, слишком короткой, потому что была последней в их жизни и каждого из них вела к смерти, все-таки они хотели, чтоб она поскорее кончилась. Да и вообще чтоб кончилось скорее все — все эти муки.

Наконец, когда самому слабому из них, больному Петру, стало уже казаться, что из машины он попал вдруг в теплую хату бабки Федоры и начинает согреваться, когда Галя до крови закусила задубевшие пальцы, чтоб не заплакать от жгучей боли, а Володя Пронин — терять уже нечего! — готов был, собрав остатки сил, кинуться на немцев и пускай не убить, так хоть сбросить одного под колеса, тогда машина остановилась.

Со скрежетом отвалился кованный железом задний борт, на все стороны посыпался с машины конвой. Им тоже приказали сойти на землю.

Теперь, среди степного безлюдья, Дуська стал как будто смелее и громко приказал встать по трое, чтобы дальше идти уже пешком.

Но так неестественно, так жутко прозвучал здесь громкий Дуськин голос, что он и сам это почувствовал и опять перешел на полушепот.

Галю мучил нестерпимый холод и боль во всем теле. В голове гудело. Но и теперь она думала не о себе. Она думала о том, что Максиму так и не вернули его грушевую палку и идти ему по глубокому снегу будет тяжело, почти невозможно. И Гале хотелось пройти этот последний в ее жизни путь, все равно, долгий он или совсем короткий, рядом с Максимом. Однако исполниться этому последнему в ее жизни желанию не было суждено.

Когда ребята сняли с машины почти беспамятного, пышущего сухим жаром Петра, тот, взяв девушку за руку, судорожно стиснул ее и так и не отпустил. Освободиться от него, отнять руку можно было только силой. Но этого сделать она не могла — боялась в последнюю минуту обидеть товарища. И Галя осталась с Петром. Рядом, поддерживая товарища с другого бока, стоял Володя.

А Максима взяли в середину Леня и Сенька. Положив им руки на плечи, он ступил больной ногой в снег. Ребята двинулись вместе с ним, Галя и Володя с Петром — на шаг сзади.

Впереди узников выступали Гуго и Дуська. С боков и сзади широким полукругом их ограждал вооруженный конвой. Форст и Шропп замыкали шествие.

Шли напрямик ровной степной целиной, по колено увязая в глубоком снегу.

Высоко над мглистым горизонтом светил рожок луны, и все кругом было хорошо видно. Вслед за людьми тянулись по зеленовато-белому искристому снегу черные тени.

Шли медленно, тяжело месили сухой, сыпучий снег, с трудом переставляя непослушные ноги и мало-помалу согреваясь на этом трудном пути. Теперь уже они все видели, куда их привезли и куда ведут.

За спиной, там, где чернели на снегу машины, остался совхоз. Левее тянулась заросшая терновыми кустами и шиповником, засыпанная снегом балка, вдоль которой пробирался когда-то с тяжелой противогазной сумкой Сенька. А дальше темнело и терялось в ночи кладбище.

Впереди, еще невидимая, но уже близкая, пряталась за снеговыми сугробами речная низина. А справа до самого мглистого горизонта искрилась ровная, заметенная снегом степь.

Узники, хотя никто их теперь не останавливал, не угрожал им, по-прежнему шли молча, каждый думал о своем. И никто из них не знал, что думает, что чувствует, о чем вспоминает сейчас другой.

Но вот впереди, за последней извилистой грядой, снежные сугробы вдруг сразу оборвались…

Вся процессия без приказа, точно обо всем уже было договорено, вслед за Гуго и Дуськой повернула вправо, и широкая, казалось — бесконечная, залитая лунным светом, перекрещенная густыми тенями долина распахнулась перед ними.

Максим на миг даже остановился, словно от толчка. Чем-то до боли знакомым, родным повеяло вдруг на него.

Долина переливалась в лунном сиянии зеленоватым светом. Тени от деревьев и сугробов казались не черными, а темно-синими. Внизу неровной широкой полосой по обе стороны скрытой под снегом речки тянулись к самому горизонту седые от инея заросли верб и лозовых кустов. А вдалеке, не густо разбросанные по склонам прибрежных холмов, сказочным зеленовато-синим цветом цвели раскидистые столетние груши.

И Максим остро ощутил на миг, как пахнуло на него из этой глубины тонким, горьковатым запахом весеннего цветения. Вырванный на этот короткий миг из прошлого, встал перед Максимом тот далекий, особенный, весенний день его детства, когда после тяжелой и долгой болезни в первый раз он вышел из дому, встал у перелаза и как-то по-новому увидел эту давно знакомую долину, эти лозы, вербы и древние груши, все в кипени белого весеннего цветения, и впервые в жизни всем своим существом почувствовал, как прекрасна и неповторима жизнь.

Всколыхнулись и слезы и песни во мне…

О весна! Ты меня победила!

Тогда взволнованная, взбудораженная до предела душа его с незнакомой до этого сладостью вбирала в себя красоту родной земли. До слез, до сладкого щемления в груди радовался Максим тому, что он живет, любуется этим несказанно прекрасным миром.

И сейчас, в последние минуты его жизни, родная земля снова раскрылась перед ним, будто знала, что провожает своего сына в последний путь, что навеки прощается с ним. Раскрылась только для него и для его друзей, только им явила свою нетленную красоту. Их враги и убийцы, что идут рядом с ними, как слепые, не видят, не могут увидеть своими ослепшими от крови глазами этой красоты.

А Максим шел, исполненный трепетной любви и благодарности к родной земле, которая одарила его таким блаженством в последний час.

Как можно было жить и не всегда замечать эту красу!

Но Максим не мог сейчас не думать о том, что эта нетленная, вечно обновляющаяся краса, от которой на глазах выступают слезы восхищения, в последний раз предстала перед его глазами.

Он знал, что видит всю эту красу в последний раз. Всегда меняющаяся и все же неизменная, она будет жить и после него, и тогда, когда на свете не останется ни одного человека, который бы знал или хотя бы что-нибудь слышал о нем. И с особенной ясностью и нестерпимой тоской в сердце ощутил вдруг Максим, как тяжко покидать этот волшебный мир, уходить в небытие.

«Как горько думать, что мы так ничего и не добились…»

«Мы!» Максим вдруг глубоко, всем существом, почувствовал, что не только о своем думает сейчас каждый из его товарищей. Нет! Он знал, что все они в эту минуту думают об одном…

Будто очнувшись от сна, он испугался, что на миг, пускай на один только миг, забыл о своем долге старшего, о том, что он, именно он, должен сейчас отвечать за них всех, помочь им выдержать до конца и, даже умирая, не унизиться перед врагом и не упасть духом. Он не должен, не имеет права, и все они тоже не должны думать сейчас о смерти. Потому что не может быть небытия для того, за что они умирают!

«Что ж, пусть умру, но мысли не умрут!»

Пускай они погибнут, не успев свершить того, что хотели, но умрут они не подлой смертью. Умрут за свой народ, за будущее всех людей. Умрут с верой в то, что правда победит. И пока будут живы, — а им жить и жить в веках, — идеи, за которые они сейчас полягут, до тех пор и они, с именами или безымянные, вечно будут бессмертны в памяти людей. Вот только сейчас, немедленно надо сказать об этом товарищам, и так сказать, чтобы они поняли. Да ведь и верно, разве уже тем, на что они отважились, что начали делать и что пережили и выдержали, разве не заслужили они права умереть с чистой совестью и с высоко поднятой головой?

— Товарищи! — тихо, но отчетливо, так, что слова его услышали все, они дошли даже до пылающего в жару Петра, сказал Максим. — Товарищи! Война есть война. На фронте тоже бывает так, что человек падает в первую же минуту от первой пули, не успев даже выстрелить… Разве будет кто упрекать этого человека? — Он помолчал и через минуту добавил громко: — Не время сейчас упрекать самих себя за свои ошибки и за то, чего мы не успели сделать. Поздно и не к чему. Будем верить в то, что мы умираем честной смертью, и помнить, что впереди у нас еще последний и тяжкий подвиг.

— И все-таки я не прощу себе, пока жить буду, — серьезно сказал Володя, отвечая не только на Максимовы слова, но и на свои собственные мысли, — не прощу, что хоть нескольких не уложил там, возле конюшни.

Они шли, перекидываясь время от времени тяжелыми словами. И никто уже не запрещал им этого, а может, не прислушивались к их словам. Даже черный от злости, с душой скорпиона Дуська шел молча, не оглядываясь. От холода он втянул голову в плечи, сгорбился. Одно ухо его барашковой шапки развязалось и болталось, как у собаки. «Как Сторожуков щенок», — подумал Максим. Хотел сказать об этом Гале, но передумал. Не такая была минута.

Никто из них не удивился, когда Петр наклонился к Гале и, будто для нее одной, хоть его слышали все, хрипло прошептал:

— А зовут меня по-настоящему Джамиль… Джамиль Ибрагим-оглы…

— А я и не знала, — искренне удивилась Галя. И, сильнее сжав руку юноши, так же искренне добавила: — Не знала, что у тебя такое красивое имя. Очень красивое… Джамиль-оглы!..

Сенька Горецкий все время молчал. И лишь погодя, когда все притихли, углубившись в свои думы, кинул:

— Пускай! Все равно они у нас так ничего и не вырвали. Ни «гвоздей», ни «мыла»! И целую роту эсэсовцев мы оттянули на себя больше чем на месяц…

Видимо, с час их вели вдоль речки, по глубокому снегу. Остановили далеко в степи, над размытым талыми и дождевыми водами оврагом. И тут, поняв, что дороге конец и дальше они уже не пойдут, ребята тихо запели. Первым начал Максим, за ним — Галя, их поддержали все остальные.

Голоса у них были слабые, сорванные в застенке, охрипшие от холода. Но звенели они среди глухой зимней ночи, над молчаливыми, пустыми полями уверенно и дружно.

— Прекратить! — вдруг заорал где-то сзади Форст.

Что-то неразборчиво, но яростно завизжал Дуська, проревел Веселый Гуго.

Никто из осужденных не обратил на них внимания. Песня выровнялась и окрепла.

И тогда по приказу Форста, а может, и без приказа, эсэсовцы бросились на ребят, стали бить их прикладами, рукоятками пистолетов, толкать, загоняя на край оврага.

Часы показывали пятый час утра тридцать первого декабря. Всего несколько часов не дали им дожить до нового, тысяча девятьсот сорок второго года.

49

Они погибли, как неизвестные солдаты.

Никто, кроме их палачей, не слышал и не видел, как они умирали, не знал, где они похоронены.

Мерзлые комья на дне глубокого оврага покрыли их тела. Замели, заровняли следы глубокие в том году снега.

Родным было сказано, что их за антигерманские выступления осудили и вывезли в концлагерь куда-то в Германию. И долго еще о них думали как о живых, высматривали, выплакивая очи, со всех дорог. А потом еще много лет говорили и писали как о без вести пропавших.

Даже те трое или четверо, которые получали от Лени листовки и потом раздавали их дальше, не знали, что сталось с ребятами. Они могли только догадываться, что арест группы молодежи в Скальном связан именно с этими листовками. Никто, казалось, не знал, что остались от ребят «гвозди» в сумочке от противогаза, затопленные Грицьком в реке, и ящики «мыла», брошенные в Стоянов колодец.

И никто не догадывался, что они, эти ребята, живут и еще долго будут жить в слове «Молния». В слове, которому суждено было стать грозой для захватчиков и остаться в памяти людей в этом краю еще на долгие годы.

Молодые, сильные, красивые, они погибли, а листовки, подписанные словом «Молния», напечатанные на непрочной бумаге и непрочными красками, сохранились. Они оказались бессмертными.

Листовки те пошли в народ. Их сберегали как самое драгоценное и передавали по одной из района в район, из села в село и из дома в дом. Они переходили из рук в руки, несли людям слово правды, укрепляли веру в победу, будили дух непокорства и борьбы.

Листовки путешествовали по Скальновскому, Подлесненскому, Балабановскому и еще по многим районам. А иные долетали даже в Умань, Первомайск, Винницу…

Их берегли, читали, видели или только слышали о них и пересказывали друг другу еще долго, неделями, месяцами, всю долгую и суровую зиму, до самой весны.

И казалось, что кто-то невидимый и неуловимый еще и теперь, весной, печатает те листовки, что таинственная «Молния» живет, действует и борется…

50

Оправившись от катастрофы под Москвой, немцы снова почувствовали себя господами на оккупированных территориях. Грабили и вывозили народное добро, чинили скорый суд и расправу, карая, высылая в концлагеря и расстреливая всех, кто был или казался непокорным. Они хозяйничали и вели себя так, будто пришли сюда если и не на веки вечные, то по крайней мере на тысячу лет.

В Скальном немцы отремонтировали железную дорогу, сахарный завод, мельницы, маслобойни. Им нужно было на месте перемалывать украинскую пшеницу, жать из подсолнуха масло и делать сахар из украинского бурака. Они вывозили все — муку и сахар, масло и железо, награбленную мебель и дверные ручки, сгоняли людей в каменоломни, развозили по дорогам камень и песок, чтоб проложить на весну своей армии надежные дороги.

Как раз перед Новым годом, вечером тридцать первого декабря, Форст вернулся со своей командой в гебит. Доложил, что приговор приведен в исполнение, передал в уездную жандармерию изготовленный Панкратием Семеновичем набор, две листовки, валики и банку с клеем, отобранную у Лениной тетки во время обыска. И на этом дело «Молнии» было закрыто и, казалось, закончено навсегда.

Но для самого себя закрыть историю с «Молнией» Форст так и не смог. Еще долгие месяцы мысль об этом вызывала в нем беспокойство, тревогу, рождала скверные предчувствия и смутный страх.

Ведь ни одного убедительного доказательства того, что открыта и уничтожена та самая «Молния», которая выпускала листовки, у него не было. Он только догадывался, но по-настоящему так и не знал, где и как печатались листовки, подписанные этим словом. Никакой типографии он не нашел, и никто ему, если не считать фантазий Савки Горобца, ни разу о ней не сказал.

Перед глазами Форста вставали иногда как страшные призраки большевистские конспираторы-подпольщики, в существование которых он еще и до сих пор не без оснований верил. И эти призраки долго портили ему настроение, мешали спать по ночам.

Оберштурмфюрер боялся, что в один из дней появятся новые листовки, подписанные «Молния», что так и не раскрытая им подпольная организация снова и громко заявит о себе. Тогда-то и обнаружится, что он обманул начальство… и дальнейшей его карьере и славе ревностного и опытного разведчика и следователя придет конец. Позорный и бесславный конец.

Но проходили дни, недели, даже месяцы, а «Молния» так и не подавала никаких признаков жизни.

И Форст понемногу стал успокаиваться. Успокаиваться и даже, за отсутствием других дел, забывать об этом неприятном инциденте в его «блестящей практике».

Он убеждал себя в том, что эта так и не попавшая в его руки подпольная типография, в конце концов, только мертвая техника, которая лежит сейчас где-нибудь никому не нужным, неопасным грузом. А ему, Форсту, и на этот раз повезло, и он таки выследил, открыл, уничтожил настоящую «Молнию» тех самых, кто создал типографию и печатал листовки.

Конечно, не все в гебите шло так тихо и гладко, как этого хотелось бы и как старались показать оккупационные власти. И конечно, Форсту было не так уж спокойно. То здесь, то там будто сами собой вспыхивали фуражные склады, что-то слишком уж часто выходили из строя машины, исчезало из колхозных складов и токов зерно и случались всякие иные происшествия — антинемецкие разговоры и надписи, утаивание продуктов, предназначенных к сдаче гитлеровской армии, тайный забой скота.

Но все это шло своим порядком и ничего общего с загадочной «Молнией» не имело, как не имело и происшествие, случившееся с Форстом в конце апреля, когда его в лесу по дороге от Кочержинцев к Гречаной обстреляли из автомата, к счастью для него без последствий.

Миновали январь, февраль, март. Наступила середина апреля. На смену долгой, холодной, с глубокими снегами и сильными морозами зиме пришла дружная весна с давно не виданным в этих краях разливом рек, непролазными болотами и топкими дорогами.

Как-то уже под вечер в гебитскомиссариат пришло неприятное известие — в Скальном убит начальник районного жандармского поста Шропп. В шифрованном извещении не было сказано ни слова о том, как это произошло.

Вечером Форста вызвали к начальнику жандармерии. Он только что по фантастически трудному, черноземному бездорожью вернулся из соседнего района и не успел еще даже умыться с дороги. Был злой, утомленный, голодный и заляпанный грязью. Не думал, совсем забыл за это время даже о существовании Скального с его шроппами, тузами, дуськами и веселыми гуго. Но смерть Шроппа сразу напомнила ему о «Молнии».

В Скальное Форст выехал в полночь, с воинским эшелоном, который отправлялся на запад по проложенной уже колее.

Ехал он в солдатской теплушке. Было холодно и очень неуютно. Поспать по-настоящему так и не удалось. На рассвете он сошел на станции Скальное, весь помятый, с задеревеневшими ногами, промерзший насквозь. А тут еще, как назло, и стакана чаю негде было достать. Потому и приказал Форст жандарму Фрицу Боберману, который приехал за ним вместе с полицаем Оверком на пароконной подводе, чтобы вез его прямо на жандармский пост и там согрел чаем, а то и чем-нибудь покрепче…

Солнце должно было взойти еще не скоро. На улице стыл серый, мутный рассвет.

По колени увязая в жидкой, залившей всю мостовую грязи, пара крепких гнедых коней еле вытянула со станции на переезд тяжелый, кованый фургон.

Потихоньку стали спускаться вниз. Слева, тусклым оловом разлившись по всей долине, поблескивала речка. На том берегу, меж темных полосок огородов и вишенников, чернели стены и крыши домов. Прямо в низине, за мостом, перелившись через плотину и соединившись со взбухшей рекой рябил желтоватой рябью пруд. А за ним, на фоне сиреневого неба, уходила вверх высокая труба сахарного завода, вырисовывались темные контуры серого тяжелого здания. Поблескивала красным новая, свежепокрашенная крыша, чернели темные провалы окон.

Сахарный завод всего только несколько дней назад расчистили, восстановили железнодорожную колею к нему и подъездные площадки, старые, разбитые машины заменили новыми, привезенными с соседнего Пищанского завода. Через день-два завод должен был начать переработку перемерзшей, но все-таки уцелевшей до весны в буртах свеклы.

Почернев от холода, зябко ежась, Форст с отвращением озирался кругом, щурил заспанные глаза на мутную воду, на далекое заводское здание, недовольно, сквозь зубы расспрашивал Бобермана, что же тут произошло.

Под ложечкой у него сосало, все тело ныло от усталости и холода, в голове шумело, а перед глазами все будто расплывалось и двоилось… Монотонно бубнил приглушенный и, казалось, какой-то ненатуральный голос Фрица. Боберман рассказывал, что фельдфебель герр Шропп был убит при несколько загадочных обстоятельствах и совсем не тут, в Скальном, а в Петриковке. Что и как — сам Боберман еще точно не знает, еще с ночи (герра Шроппа убили вечером) там герр крайсландвирт Шолтен, и Веселый Гуго, и Дуська, и Туз со всей своей полицией.

С чувством досады и злого разочарования Форст подумал сперва не о Шроппе, а о том, что вот придется-таки на этой подводе тащиться непролазным болотом в проклятую Петриковку. В который уже раз с застывшей в глазах усталостью и скукой обвел взглядом все вокруг — мостовую, голые черные пригорки с огородами, широко разлившуюся речку…

Глаза на миг задержались на далеком красном пятне заводской крыши, и… Форст вдруг начал торопливо протирать заспанные глаза. Что это? Неужели галлюцинация от бессонницы и усталости? Черт! Мерещится ему эта ненавистная молния… А может, и правда далеким ослепляющим сполохом блеснула над красной крышей в темно-лиловом небе настоящая молния?

На миг Форсту показалось, что он помешался. Над крышей, быстро расходясь во все стороны и кверху, взвился гигантский клуб черно-серого дыма. И… крыша на глазах у Форста сначала очень медленно стала подниматься, а потом с сумасшедшей быстротой рванулась кверху, подержалась какую-то секунду в воздухе и… вся окутанная дымом, вместе со стенами рухнула вниз. И сразу же завод, будто там, за прудом, его и не было, растаял, развеялся, исчез из глаз.

Через несколько секунд издалека, как бы в подтверждение того, что Форсту это вовсе не чудится, эхом прокатился по воде, сотрясая воздух и понемногу замирая за далекими холмами, оглушительный гром…

В утренней тишине, в сельском безмолвии этот гром был таким неожиданно оглушающим, что даже кони, будто натолкнувшись на невидимую стену, разом остановились.

Трое на телеге испуганно переглянулись. Посиневшие щеки Форста отвисли, нижняя губа отвалилась, открыв золотые клыки.

Несколько минут стояла кругом неправдоподобная, одуряющая тишина. И только через какое-то время Боберман, спохватившись, хлестнул по конским спинам, и фургон, грохоча колесами по камням, разбрызгивая во все стороны жидкую грязь, помчался вниз, к мосту.

У заводской ограды, во дворе и вокруг завода не было ни одной души. Все будто вымерло. Только клубилась еще в воздухе смешанная с желтым дымом пыль да остро пахло чем-то горьковато-кислым.

От большого заводского здания остались одни разбитые, расколотые стены. Пустой двор густо засыпан мелкими каменьями, толченым кирпичом, скрученным железом.

…Через час растерянный, перепуганный Форст бегал по комнатам жандармерии. Опасаясь еще какой-нибудь неожиданности, а то, может, и нападения, он никак не мог решить: ехать ли в Петриковку, возвращаться в гебит или послать туда жандарма? Связаться по телефону он не мог ни с кем. Где-то, наверное взрывом, оборвало провода. А послать кого-нибудь проверить это просто не догадался.

Немного успокоился Форст только тогда, когда в жандармерию пришли Веселый Гуго, Туз и Дуська. Все трое с головы до ног были забрызганы грязью, лица их вытянулись и посерели.

Поздоровавшись, Веселый Гуго еще с порога начал докладывать. Они вернулись из Петриковки и привезли с собой мертвого Шроппа. Обнаружить преступника или хоть напасть на его след не удалось. Но за убитого Петриковка поплатится. Она уже окружена немецкими солдатами и полицаями, ждут только приказа.

Шропп был убит накануне вечером, еще даже как следует и не стемнело. Они — Шропп, Гуго, Дуська и Туз — кончали ужинать у кустового крайсландвирта Мутца. Потом сразу должны были выехать в Скальное. На улице было еще так светло, что никто и не подумал зажечь лампу и выставить дозорных. Шропп поднялся из-за стола первым. Подошел к окну, чиркнул спичкой — хотел закурить, и в эту самую минуту кто-то швырнул в окно гранату.

Шроппа сразу убило. Мутцу разворотило плечо, а Тузу поцарапало щеку и ухо.

— А когда я выбежал во двор, — закончил Веселый Гуго, — никого нигде не было. И можно было бы подумать, что граната брошена какой-то таинственной силой, если бы я не подобрал на крыльце вот это…

Форст с опаской взял у Гуго вчетверо сложенную бумажку, развернул, взглянул и… отшатнулся, пораженный.

В руках у него была свежая листовка. Совсем коротенькая, всего в десять строк. Начиналась она словами: «Товарищи! Свободные советские люди! Помогайте Красной Армии уничтожать фашистскую погань!» И заканчивалась привычным и властным, как приговор: «Смерть немецким оккупантам!»

И подпись, четкая, страшная своей лаконичной выразительностью: «МОЛНИЯ»!

Авторизованный перевод с украинского Э. Хайтиной.

БЕЛОЕ ПЯТНО

Степ охрестять блискавками…

М. Чернявський

КАПИТАН САПОЖНИКОВ

Нас было семеро.

Самому старшему, мне, в то время исполнилось уже двадцать шесть. Самой младшей, Насте, — семнадцать.

Я, Александр Сапожников (Сашко Чеботаренко тож) — командир в чине капитана.

Двадцатитрехлетний лейтенант Парфен Замковой — комиссар.

Двадцатипятилетний старший лейтенант Семен Лутаков — начальник штаба.

Двадцатилетний старшина Левко Невкыпилый — начальник разведки.

Рядовые Петро Гаркуша и Павло Галка (которых мы экономии ради называли просто «святые»), оба девятнадцатилетние, — минеры-подрывники.

Настя Невенчанная, конопатая хрупкая девчонка, — радистка в чине ефрейтора.

А все вместе составляли мы организационно-партизанскую десантную группу, которая была выброшена с парашютами на временно оккупированную территорию во вражеский тыл примерно в двухстах пятидесяти километрах от линии фронта.

Командировал нас туда в начале августа сорок третьего года отдел партизанского движения штаба одного из Украинских фронтов для осуществления диверсионных акций на коммуникациях врага и ведения разведки.

Я один из всей группы направлялся во вражеский тыл уже в третий раз. Все остальные — в первый…

Двадцать пять лет незаметно пролетело с того времени. Давно распрощался я со своей военной профессией, и военкомат перевел меня в запас второй очереди. Работаю главным агрономом совхоза. Имею двадцатилетнюю дочь — студентку университета. Мои же годы неуклонно и неумолимо, хотя опять-таки как-то словно бы и незаметно, приближаются к пенсионным. Все чаще, как говорится, дают о себе знать к погоде старые раны. Вечером не сразу приходит сон. Подолгу лежу я с открытыми глазами в темноте и все чаще вспоминаю те времена, всех своих тогдашних товарищей и ту короткую августовскую ночь. Чаще всего представляю себе тогдашнюю Настю, Петра и Павла, Яринку Калиновскую, и не раз и не два от этих мыслей и воспоминаний становится мне по-настоящему… страшно.

Тогда, хорошо помню, никакой страх меня не брал. Привык к опасностям, втянулся. А вот теперь, через двадцать пять лет, когда мысленно ставлю я на место семнадцатилетней Насти или девятнадцатилетней Калиновской двадцатилетнюю Яринку, родную дочь… Ставлю и спрашиваю себя: а вот если бы сейчас, сегодня, возникла такая необходимость, приказал бы ты Яринке идти на службу к гитлеровскому коменданту или средь ночи выброситься с парашютом на оккупированную врагом территорию? Спрашиваю и… не решаюсь ответить себе даже мысленно, ощущая, как мороз проходит по коже… Почему же? Неужели потому лишь, что Яринка — р о д н а я  дочь, а Настя или Калиновская — чужие? Но нет ведь! Все мое существо протестует против этой страшной и позорной мысли… Уже тогда Настя была для меня, может быть, роднее всех на свете! Да и все другие… Все они — и Яринка Калиновская, и Петро с Павлом, и Парфен с Левком… Следовательно, все это — и настроения, и чувства, и мысли, — наверное, от старости! А страх… Страх — от более глубокого осознания естественной для пожилого человека, простой и потому такой действительно страшной сегодня мысли: ну в самом деле, как можно было сбрасывать с самолета в тот кровавый ад, в пекло, в то звериное логово беззащитную, хрупкую семнадцатилетнюю девчонку, в сущности еще ребенка! Но ведь и сегодня я не отважусь поставить на место Насти родную дочь, потому что Яринка совсем, ну совсем ведь девочка… Дитя, да и только. Стоит лишь посмотреть, как она играет во дворе с котенком или гоняется по лугу за мотыльками. Ребенок…

Ребенок?! Но ведь ей уже двадцать! А Насте тогда было всего лишь семнадцать. А казалась она мне в ту пору совсем взрослой девушкой. Может, потому, что и мне сровнялось всего лишь двадцать шесть? Да и не приказывал я Насте, не толкал ее из самолета! Ни я, ни кто-либо другой. Сама рвалась туда этаким ангелом-мстителем на шелковых крыльях парашюта, ни на минуту не задумываясь, какие опасности подстерегают ее…

Все мы тогда не задумывались над этим. Не было ни времени, ни условий, ни возможностей. Все мы тогда — и четырнадцатилетние, и двадцатишестилетние — чувствовали себя одинаково ответственными за судьбу, жизнь, честь нашей Родины, Земли, Народа…

Все это до времени сделало нас взрослыми и мужественными. И наверняка в тех условиях моя Яринка действовала бы точно так же, как и Настя…

И все же, когда я вспоминаю ту ночь, глубокое звездное небо и белый купол парашюта над притаившейся, загадочно темной землей, ощущаю вдруг запоздалый страх. Даже теперь становится страшно за них, как за собственных детей. За Яринку и особенно, как это теперь ни странно, за Настю…

А вот тогда чувство страха, особенно чувство  т а к о г о  страха, было для меня, в самом деле, совершенно неизвестно. Для меня да, собственно, и для всех моих боевых товарищей. Потому что тогда бояться должны были не мы, а нас. И действительно, враги нас боялись. Ибо мы падали сверху, как гром с ясного неба, на их поганые головы и сеяли во вражеском стане панику и ужас.

Впервые меня забросили во вражеский тыл минером-подрывником на железнодорожную линию неподалеку от Курска. Тогда из нашей группы остался, выполнив задание, в живых и возвратился на Большую землю лишь я один.

Вторично — уже начальником разведки — меня забросили в апреле сорок третьего на Сумщину. Во время приземления гитлеровцы в воздухе расстреляли командира и комиссара, и я вынужден был возглавить группу. Уже в середине мая меня, раненного в ногу, вывезли из партизанской зоны на самолете. Лечился я около двух месяцев. А потом дал согласие выброситься за линию фронта в третий раз.

Назначили меня командиром группы и откомандировали Украинским штабом партизанского движения в распоряжение штаба одного из Украинских фронтов.

Линия фронта в то время почти надвое рассекала Донбасс, а штабные службы размещались в портовом городе на побережье Азовского моря. Вся группа, пройдя необходимые тренировочные занятия, уже ждала меня. Вместе готовились мы недолго. Ровно столько, сколько нужно было, чтобы ближе познакомиться и, как говорят, притереться друг к другу. Хотя члены группы в таком деле были новичками, они казались мне надежными, подобранными удачно. Все шестеро добровольно изъявили желание направиться во вражеский тыл, собирались на задание охотно, даже с энтузиазмом.

Парфен Замковой перед войной служил в пограничниках, до этого был секретарем комсомольской организации одного из полков в Сталинграде. Он имел уже двухлетний партстаж и происходил из шахтерской семьи.

Семен Лутаков, человек молчаливый и сосредоточенный, что называется, врожденный штабист, пошел в десантники с должности адъютанта батальона. А молоденький красавец с тонкими черными усиками, Левко Невкыпилый имел уже три медали «За отвагу» и успел заслужить репутацию лучшего разведчика одной из дивизионных разведок фронта… Правда, меня поначалу беспокоила показная «партизанская» удаль и беспечность наших подрывников Гаркуши и Галки и вызывала некоторую тревогу хрупкая, гибкая, как подросток, радистка Настя Невенчанная… Однако я вскоре убедился, что хлопцы в совершенстве овладели своим минерским делом, а Настя, всегда замкнуто-серьезная, даже слишком суровая на вид девчонка, была просто талантливой, можно сказать, незаменимой радисткой, радисткой по призванию. К тому же все они были хорошо тренированными, смелыми парашютистами.

На Украине в то время уже действовало множество подпольных организаций, партизанских групп, отрядов и даже соединений. Не со всеми из них, особенно с теми, которые возникали стихийно, была связь у штаба партизанского движения. И вот в помощь им штаб тщательно готовил и посылал через фронт все новые и новые организационные, диверсионные и разведывательные группы.

Нас должны были сбросить в одну из степных областей, почти всю войну, по сути, остававшуюся недосягаемой как для штаба, так и для нашего командования вообще. Задачи перед нами ставили самые широкие и, так сказать, комбинированные: связаться с руководством подпольного обкома, который (доходили такие сведения) уже в третьем составе организовывался и действовал в городе К. или где-то поблизости от него; разыскать в лесу на севере области партизанский отряд имени Пархоменко и, наладив связь со штабом, во всей своей деятельности базироваться на этот полумифический отряд; организовывать систематические диверсии на железнодорожной линии с двумя стратегически важными железнодорожными узлами; разведать пути передвижения немецких подразделений, расположение фашистских гарнизонов, характер и систему возможных оборонительных сооружений в верхнем течении Южного Буга.

Кроме того, устроившись и укоренившись, мы должны были приступить к изучению и посильному «оживлению» «Белого пятна», постепенно продвигаясь в глубь его степных просторов, налаживая связи с сельским населением, распространяя сводки Советского Информбюро, организовывая партизанские, подпольные разведывательные и диверсионные группы.

«Белое пятно»… Название это возникло не сразу. Хотя сам по себе факт привлек наше внимание, встревожил и насторожил с первой минуты, как только перед нами открыли карту.

Огромная, почти во всю стену, карта К-ской области, занавешенная черной шторкой, висела в недоступной для посторонних комнате партизанского отдела штаба. Показывали нам эту карту за время учебы всего лишь несколько раз.

Верхний левый угол ее выделялся волнистым зеленым клином северных лесов, которые, перейдя границу соседней области, подходили чуть ли не вплотную к городу К. Весь этот зеленый угол был утыкан красными флажками, обозначавшими группы и отряды, уже известные штабу из тех или иных источников. Три-четыре флажка возвышались и вокруг самого города. Неплотной цепочкой вытянулись они и вдоль западной границы области. А вся центральная и юго-восточная часть карты была немой. Зияла как-то особенно резко подчеркнутой флажками жуткой пустотой.

Когда черная шторка раскрылась перед нами впервые, мы молча, с чувством какой-то неосознанной тревоги рассматривали эту немую пустоту. Стульев в комнате не было. Изучали мы карту стол, прижимаясь плечом к плечу и лишь изредка обмениваясь короткими фразами.

Я изучал карту особенно пристально и тщательно. Но не только карту. Одновременно я изучал, конечно, и своих будущих бойцов, незаметно следя за каждым из них и за всеми вместе — такими еще молодыми, оживленными. Следил за выражением их лиц, ловил слова, прислушивался к замечаниям, мыслям, предположениям и просто шуткам.

Будущий начальник разведки, всегда подчеркнуто сдержанный, Левко Невкыпилый небрежно и чуточку покровительственно (от желания казаться более взрослым и солидным) провел рукой вдоль разноцветных разводов, значков, букв и цифр карты и тихо, но многозначительно произнес:

— Terra incognita[11].

Как потом выяснилось, Левко вообще был не прочь исподволь подчеркнуть свою образованность и начитанность. Он, вероятно, был высокого мнения о себе, своей славе опытного разведчика, своем владении немецким языком. И при случае напоминал об этом не совсем обычными или не часто у нас употребляемыми словами. Любил, между прочим, чтобы и звали его не просто Левком, а Львом. И что самое странное, его манера никогда не вызывала у нашей чуткой и насмешливой молодежи желания посмеяться. Более того, поведение Левка даже как-то импонировало нам.

Хотя именно в ту минуту у карты его глубокомысленная латынь не попала, как говорится, в цель. Потому что как раз в этот момент светловолосый и редкозубый Петро Гаркуша, растянув в широкой улыбке свои полные розовые губы, ткнул пальцем в центр «Белого пятна» и звонко воскликнул:

— Настя, посмотри-ка сюда!

И когда Настя приблизила свое сосредоточенно-строгое веснушчатое лицо к карте, хмыкнул и весело добавил:

— Это именно здесь!..

— Что здесь? — не поняла Настя.

— А жаба!

— Какая жаба?

— А вот, написано! Попадешь вот сюда, тут она тебе и даст прикурить! Жабы, они конопатых любят!

Следом за Петром, присмотревшись к карте, весело хмыкнул чернявый горбоносый Павло Галка.

А Настя и не рассердилась, и не улыбнулась. Да она и вообще, кажется, никогда не улыбалась. Лишь пренебрежительно прищурилась на «святых» шутников и тихо, сквозь зубы, бросила:

— Говорила — макухи, макухи вы и есть!..

«Макухи» — это было у Насти почему-то самое крепкое ругательство.

Не поняв немудреную остроту парня, я тоже невольно взглянул на карту. Там над плоским ногтем Петра на пересечении степного тракта и крохотной речушки с каким-то татарским или половецким названием Кагарлык еле виднелся кружочек маленького села в самом деле со смешным названием Жабово.

Отодвинув обоих «святых», а вместе с ними и Настю в сторону, вплотную к карте подошел наш будущий начальник штаба, приземистый, коротко остриженный Семен Лутаков.

— Век здесь жил и ничего смешного в этом не виде, — уперся он указательным пальцем в карту. — Вот! — медленно начал водить пальцем вокруг села Жабово. Водил и вслух читал: — «Новобайрацкий, Терногородский, Балабановский, Скальновский…» районы. Все это мои родные, знакомые места. Среди ночи с закрытыми глазами могу пройти. Вокруг, как в песне поется, «ни лужочка, ни лесочка». Только вот здесь, за Подлесным, стало быть, изрядный для того края лесок, урочище Зеленая Брама.

Лутаков на минутку умолк, задумался. И все мы вдруг устремили взгляд на его круглое, полное лицо. А он, не замечая этого, пожал широкими плечами и тихо, будто к самому себе обращаясь, закончил:

— Одним словом, не то что партизанам, зайцу здесь негде укрыться.

— Ну, что же, — вздохнул почему-то в ответ на его слова наш будущий комиссар Парфен Замковой. — Так, значит, и запишем. — Он круто свел густые смолистые брови, и острые скулы под сухой смуглой кожей его сурового лица резко обозначились. — Так, значит, и назовем… как это и положено на всякой карте, «Белым пятном»…

Мы должны были приземлиться в полутораста километрах от «Белого пятна», у Каменского леса, в котором действовал отряд имени Пархоменко. Приземлиться почти вслепую, без видимых ориентиров, так как связь с отрядом наладить до сих пор не удалось. Имели мы о нем лишь отрывочные сведения от командира партизанской кавалерийской бригады, которая в марте этого года прошла рейдом где-то неподалеку от этих мест.

А знали все мы и помнили только одно: выбрасываемся над Каменским лесом, в районе села Казачьего. Место сбора — озеро Сорочье.

На случай встречи с руководством подпольного обкома меня вооружили определенными полномочиями и соответствующим документом. Документ этот — обыкновенное удостоверение личности командира группы с печатью, авторитетней подписью и просьбой непременно способствовать и помогать нам — был написан на обыкновенной пишущей машинке в несколько необычном месте: на желтоватом подоле моей нижней солдатской рубашки. И чтобы предъявить этот документ, нужно было подол рубашки опустить в кипящую или, по крайней мере, в очень горячую воду или подержать над пламенем.

Нескольких товарищей из группы вооружили еще и другими документами. Настя, например, имела паспорт с харьковской пропиской и удостоверение от бургомистра, что она-де эвакуируется к своей тетке, которая живет в К-ской области. Всем другим выданы были документы на имя макеевских, горловских и таганрогских полицаев, которые эвакуируются вместе с немецкими учреждениями в далекий тыл, за Днепр.

Наконец меня вызвали в штаб и назначили время вылета: в ночь с третьего на четвертое августа сорок третьего года.

Лето стояло сухое, погода на удивление летная. Хотя, правда, не для десантников: в тех краях по-настоящему темнело только в десятом часу, а рассветать начинало около пяти. Следовательно, продолжительность ночного полета самое большое — шесть часов. Лететь же туда и обратно около шестисот километров, учитывая разные неожиданности и вынужденные отклонения от курса над линией фронта или во вражеском тылу, так как небо — насколько хватало глаз — чистейшее, луна полная и светит с десяти вечера и до самого утра.

До степного аэродрома мы добирались на двух виллисах часа три в сплошном облаке пыли, так была разбита машинами и танками степная дорога. На выгоревшей полынной земле аэродрома несколько часов отдыхали в холодке, под крылом какого-то искалеченного самолета.

Поднялись в воздух, когда уже совсем стемнело, в половине одиннадцатого. Самолет, старенький тесный ТБ-3, со скрипом набирал высоту. Сначала было в нем тесно, темно и невыносимо душно. Особенно в нашем нелегком снаряжении, с парашютами. Когда поднялись выше, стал уже ощущаться холод.

Курить командир самолета запретил строжайшим образом, а разговаривать никому не хотелось. Угомонились, умолкли даже наши «святые» Петро и Павел. Сбившись поплотней, прижимаясь друг к другу, молчала вся моя группа, углубившись, быть может, в самые важные сейчас для каждого мысли.

В общих чертах я представлял себе, с чем мы можем столкнуться. Имел определенный опыт и, несмотря на то что именно этот вылет представлялся сложнее предыдущих, чувствовал себя спокойно. Конечно, настолько, насколько вообще можно быть спокойным в подобной ситуации.

Я догадывался, какие мысли и чувства тревожат сейчас каждого из новичков. Кто-то волнуется и, сдерживая это волнение, больше всего боится показать его перед другими. Другой страстно желает, чтобы полет закончился как можно скорее. Третьему хотелось бы растянуть его как можно дольше. И у каждого в темноте перед глазами целый мир, сложный, многокрасочный и переливающийся, как в калейдоскопе. Мир родных, дорогих лиц, яркий мир уже прожитой жизни и призрачный, запутанно мерцающий — жизни будущей.

Я уже переживал все это. Однако ни советовать что-либо, ни делиться своим опытом, ни тем более утешать кого-нибудь сейчас не мог и не хотел. В конце концов, все, что надо и можно сказать, уже сказано. А опыт… Не всегда твой опыт пригоден для другого. К тому же бывают подчас такие минуты, когда просто бестактно навязывать кому-то себя и свои чувства.

Парашюты у нас были автоматические. Хотя, в случае необходимости, можно было воспользоваться и кольцом. Обо всем остальном твердо договорились со штурманом еще на земле: «приготовиться» — открытый бомбовой люк; «прыгай» — сирена; чтобы приземлиться наиболее плотно, прыгать друг за другом, не задерживаясь ни на миг, одновременно с крыла, через боковую дверь и через бомбовой люк…

В какой-то миг (бывает такое ощущение), когда самолет уже набрал высоту, показалось, будто он остановился на месте и неподвижно повис в воздухе. Повис и висит. Невыносимо долго, бесконечно и, главное, неизвестно, когда тронется с места. Вышел я из этого состояния, вероятно, через час. Привели меня в чувство странные и беззвучные вспышки каких-то шаровых молний в темноте, справа и чуточку ниже, под крылом самолета.

Спустя час, вероятно, мы вышли на линию Днепра, нас обстреливали зенитки, и где-то слева метался в серой мгле, нервно вылавливая нас, луч прожектора. А самолет круто забирал вправо и вверх…

Через полчаса нас обстреляли еще раз. Самолет забрался еще выше. Стало невыносимо холодно.

А потом, не уловив мгновения, когда это случилось, я заметил прямо у себя под ногами открытый люк. «Приготовиться!..» Когда же именно он открылся? Как это я не заметил? Быть может, уже давно? Быть может, была и сирена, которую мы за шумом мотора не услышали?

И вот… в темноте тесного самолета возня, общее движение. В лицо резко бьет холодная струя. Усиливается шум мотора. Пронзительный воющий звук с болью врывается в уши. Перед глазами на миг возникает тусклый прямоугольник дверцы с голубоватой точечкой далекой звезды в верхнем углу.

Первым, как и было условлено, исчезает в этом прямоугольнике начальник разведки Левко Невкыпилый. За ним бесплотными тенями почти одновременно прыгают Петро с Павлом. Настя, что-то там на себе поправляя, задерживается на несколько секунд. Парфен Замковой и Семен Лутаков бросаются следом за нею тоже почти одновременно: Замковой в дверь, а Лутаков в люк. В самолете сразу же становится просторно. Чья-то рука ложится мне на плечо. «Штурман», — мгновенно фиксируется в голове, и я, уловив свою очередь, рывком бросаюсь к люку. Бросаюсь и… зацепившись ногой, останавливаюсь… Да… Лутаков… Приземистый, широкоплечий Лутаков в ватной стеганке, с вещмешком, автоматом, гранатами и тяжелой, килограммов на двенадцать, батареей питания для рации, которую мы, нарушая инструкцию, отобрали у Насти, застрял в узком для него люке. И, на какой-то миг растерявшись, вместо того чтобы оставить начальника штаба на попечение штурмана и скорее выбрасываться в дверь, я начинаю помогать Лутакову. Нащупываю у него за спиной и поправляю автомат, проталкиваю мешок с вещами и продуктами… А тем временем проносятся секунда за секундой. Проходит, быть может, целая минута, а то и вечность. Лутаков в конце концов проваливается в отверстие люка и мгновенно исчезает. Вслед за ним я…

Знакомый уже резкий провал с ощущением того, будто все внутренности подкатили к самому горлу, острый, болезненный свист и рев в ушах. После этого такой сильный, что отдается болью во всем теле, рывок, громкий, будто выстрел, удар распустившихся строп и… тишина. Внезапная, неожиданная, всегда, сколько ни прыгал, поразительно полная и глубокая тишина. Будто все и сразу куда-то провалилось…

Над головой, заслонив все небо, белый купол парашюта. А сам я, кажется, неподвижно повис над мутновато-серебристой, залитой призрачным лунным светом бездной…

Вниз, в ту загадочную и страшную бездну, которая встретит меня неизвестно чем — кустами, деревьями, столбами, речкой или автоматными очередями, — лечу, кажется, дольше, чем следовало бы… Кажется?.. Или же наш самолет и в самом деле забрался так высоко?

Ночь лунная, тихая, безветренная.

Я стремительно падаю вниз. Земля сереет подо мной невыразительно, тускловато. Что там? Лес, на который нас планировали сбросить? Однако то, что виднеется внизу, на лес словно бы не смахивает. Что же тогда? И где он, этот Каменский лес, в котором, по нашим расчетам, должен базироваться партизанский отряд имени Пархоменко?.. Но, что бы ни было, прежде всего на всякий случай нужно предохранить глаза…

Закрыл лицо согнутой в локте рукой. Подогнул ноги, вытянул носки и почти в тот же миг коснулся ими мягкой земли. От неожиданности упал на колени, резко отбросил корпус назад, не удержав равновесия, свалился на правый бок, и… парашют сразу же прикрыл меня сверху.

Несколько секунд, всего несколько секунд в темноте под парашютом. Слух напряжен до предела. Вокруг тишина. И в тишине, никем, вероятно, не пуганные, рьяно свиристят, заливаются кузнечики.

Подо мной сухая высокая стерня…

Опасности, кажется, нет. Выползаю из-под парашюта и, не освобождаясь от строп, не поднимаясь на ноги, всматриваюсь в часы. Стрелки светятся в сумерках. Хотя потребности в этом фосфорическом свете и нет. Ночь такая лунная, что на часах можно прочесть даже мелкие цифры. Десять минут третьего. Эге!.. Выходит, летели мы изрядно, чуть ли не четыре часа. Хотелось бы только знать, куда же нас занесло.

Лежа освободился от парашюта, еще какой-то миг прислушивался и, не услышав ничего подозрительного, поднялся на ноги и огляделся вокруг.

Степь… Ровная, бескрайняя — голая сухая стерня — степь расстилалась во все стороны.

И ни малейших признаков жизни: ни человека, ни зверя, ни птицы. И не то что леса, ни единого деревца или кустика! Какие уж там развесистые дубы, орешник, клены, лесное озеро! Какой там отряд имени Пархоменко! Вот, оказывается, чего стоит одна минута! Застрял человек в люке, и пожалуйста! А ко всему этому еще и значительная высота — могли рассеяться на много километров!

Степь, стерня. Тускло-невыразительный, размытый горизонт. Ни овражка, ни лощинки. И даже намека на какое-либо жилище, лесок или хотя бы лесополосу… Ну, лесополоса-то, конечно, где-то должна быть! И человек… По крайней мере, один! Начальник штаба Семен Лутаков. Ведь я выбросился почти следом за ним. И — странно! — так нигде и не заметил его. Ни в небе с парашютом, ни здесь!

Еще раз с надеждой осмотрелся. Пустота, тишина, стерня. Кузнечики стрекочут. Да луна, полная и веселая, скатываясь уже к западу, повисла на звездном небе, уставилась на меня и улыбается насмешливо: ну, дескать, что ты теперь делать будешь? Не то что копны, валочка, охапки соломы нигде не оставлено! Парашют и тот негде спрятать. Придется тащить с собой. А куда? Поднял глаза к небу, нашел Полярную звезду, сориентировался по ней…

Стоять да размышлять долго — нет смысла. Ничего путного, стоя на месте, не придумаешь. До утра ведь не так уж и далеко. Значит, надо трогаться. И трогаться, если уж думать о лесе, обязательно на север. Лесополосы, если они здесь есть, все равно должны тянуться вдоль и поперек. В этой ситуации на жилище набредешь, по всей вероятности, лишь случайно. Точно так же случайно, но вполне вероятно, можно наткнуться… ну по крайней мере на Лутакова. Можно было бы подать условный сигнал свистком. Но тут и так каждый стебелек виден чуть ли не за версту! А любопытно все же, черт возьми, куда это я попал?!

Кое-как свернул парашют, перебросил через плечо, автомат перевесил на грудь, пистолет вложил в верхний карман зеленой куртки и тронулся на север. Луна оказалась у меня за спиной и чуточку слева. А тень моя, все удлиняясь и удлиняясь, продвигалась передо мной, скошенная чуточку вправо. Под ногами тихо шелестела шершавая стерня, и кузнечики, разбрызгиваясь во все стороны из-под сапог, умолкали на краткое мгновение лишь для того, чтобы тотчас же продолжить свою песню у меня за спиной.

Иду десять минут… полчаса… уже почти час, а вокруг так ничего и не изменилось. Степь и степь. Голая стерня и монотонное, какое-то мертвящее стрекотание кузнечиков. Луна опускается все ниже, ее зеленовато-белый диск заметно тускнеет, наливается вишневой краснотой, и от этого тень моя все удлиняется и удлиняется, очертания ее блекнут, стираются.

Иду. Неизвестно где, неведомо куда. Неприятное ощущение, хотя это в моей практике не впервые.

А как же они? Настя, «святые» да и все остальные? Ведь они в такой обстановке впервые! Не сказал бы, что очень удачно все началось. Только что нас было семеро. И вот за какой-то миг — никого. Словно их и не было.

Луна все увеличивается, опускаясь к самому горизонту. Будто я незаметно поднимаюсь вверх по склону какого-то огромного пологого бугра или косогора. И это ощущение не обманывает меня. Через некоторое время впрямь замечаю, что горизонт передо мной поднимается все круче, все выше и приближается. Ровный, темный, будто по ниточке обрезанный. Вот он — рукой подать! И сразу же над ним, прямо перед самыми глазами, звездный занавес неба.

Шагаю энергичнее, все ускоряя и ускоряя ход. И горизонт, вместо того чтобы отдаляться, уходить от меня, как это бывает всегда, приближается, движется навстречу с жуткой неправдоподобностью. Останавливаюсь, встряхиваю головой, но, как только трогаюсь с места, сразу же трогается мне навстречу и четкая линия горизонта.

Шаг… десять… сорок, быть может, пятьдесят… Под сапогами затрещал сухой бурьян. Стерня закончилась, осталась где-то позади. Мелкая борозденка, сухие будылья, снова бурьян, глубокая, по колено заросшая чертополохом канава, и… горизонт вдруг исчез, провалился, упал прямо мне под ноги.

Высокий пустынный степной грейдер тянется вдоль хребта длинного степного пригорка. По одну сторону стерня. По другую, прямо передо мной, низкорослая разреженная кукуруза. Ровными рядками сбегает она вниз, теряется в предрассветной мути. Горизонт исчез, отошел, отбежал далеко-далеко, бог весть куда. Мрак вокруг какой-то белесо-мутный и непроглядный. Его уже не пробивает свет низкой луны. Только где-то очень далеко, вероятно на самом дне этой мути, полыхает пожар. Что же это горит? Скирда соломы, копна, стожок или, быть может, несколько домов одновременно? Дыма отсюда не видно. Одно лишь беззвучное, жутковато-тревожное пламя переливается, мерцает то белыми, то красноватыми языками. И такая же жуткая, такая же тревожная тишина вокруг. Ни звука, ни голоса. Если, конечно, не считать мертвенного, сухого свиристения кузнечиков.

Напрасно напрягаю я слух и зрение.

Лишь непроглядная мгла, далекие тихие пожары и кузнечики…

А я блуждаю тут уже более часа. Скоро уж, пожалуй, начнет, светать. И что тогда делать в голой, незнакомой степи?

Решаю свернуть направо и держаться дороги. Глядь, и попадется какая-нибудь вешка, какой-нибудь ориентир… Переступаю глубокий кювет и двигаюсь вдоль кукурузы. Она еле достает моих колен. В случае чего хоть слабое, но все же укрытие. Прилег, и тебя уже не видно.

Иду вдоль дороги. Слева далекий пожар. Справа четкая темная линия грейдера и телеграфные или телефонные столбы с оборванными… да, и здесь, казалось бы в глубоком тылу, с оборванными проводами. Возможно, какая-то старая, забытая богом и людьми линия.

Закончилась кукуруза. Твердое, заросшее хилой травой, вероятно, несколько лет не паханное поле… Хоть бы крохотный, самый ничтожный ориентирчик! И вдруг — острый смрад горелой резины. Такой здесь неожиданный и… знакомый, будто на каком-нибудь прифронтовом шоссе… Этот запах словно бы пробуждает от сна, снимает усталость и настораживает. Останавливаюсь и сразу же осознаю — светает!

А впереди в кювете, перевернутая набок, лежит разбитая обгоревшая машина. И впечатление такое, что горела она еще этой ночью. Хотя дорога по обе стороны и безлюдная, а степь пустая. И разливается вокруг тебя такая глубокая, извечная тишина, что не верится, будто здесь мог произойти взрыв, всего лишь несколько часов назад уничтоживший эту машину.

В серебристом рассвете становится хорошо видна вся дорога впереди. Мягко изгибаясь, спускается она к неширокой пойме узенькой речушки. Дальше через бетонный, чудом уцелевший здесь мостик вырывается на противоположный пригорок и, прорезав небольшое, молчаливо замершее сельцо, исчезает в бескрайней степной дали.

Пойменный луг начисто выкошен или вытоптан. Лишь кое-где низенькие обломанные кустики лозняка. Да еще темные лоскуты осоки над водой. И сельцо голое, ободранное. Хаты в большинстве своем без крыш. Просто потолки и на них вороха почерневшей соломы. Даже деревьев, не говоря уже о садах, не густо. А улиц всего две. Одна вдоль дороги, а другая поперек, через огороды к речке. Село дворов на пятнадцать. Черт возьми, интересно все-таки узнать, куда я залетел!..

Слева от дороги пригорок, седой от полыни, которая росла здесь, вероятно, еще при половцах, глубоко пропахан узким, с глинистыми обрывами оврагом.

Наконец я избавлюсь от парашюта!

Место для него нашлось в глубоком русле пересохшего ручья на самом дне оврага. Вкладываю его туда, прикрываю глыбой влажной рассыпчатой глины, притаптываю ногами (теперь никто на него не натолкнется, по крайней мере до первого дождя) и направляюсь дальше. По глубокому буераку прохожу к лугу, ложусь за кустом пожелтевшего, привядшего конского щавеля, присматриваюсь и прислушиваюсь.

Над поймой белыми хлопьями туман. И справа, где-то вдали, в излучине речушки, торчат сиротами три старые-престарые, узловатые и обломанные вербы.

Слева мостик. Тот самый, на бетонных опорах, с цементным настилом. А сбоку, на высокой насыпи, столбик и широкая дощечка, прибитая поперек…

На противоположном пригорке, совсем рядом с мостиком, ощерилась ободранными стропилами одинокая хатенка. Прилепилась одна, в сторонке от улицы. Неогороженный дворик. Несколько вишенок. Старый перекосившийся хлевушок с обвалившейся стеной. Узенькая полоска огорода вдоль насыпи к речушке. И от хлевушка чуть ли не до самого берега темная ленточка конопли-ма́терки.

Село пустое, будто брошенное людьми. Ни лая собак, ни пения петухов, ни даже скрипа дверей не слышно.

Немного переждав, решаюсь и неторопливо, уверенно, не пригибаясь, иду через луг напрямик к этой избушке. Перейдя речушку вброд (вода достигает только до щиколотки), поднимаюсь на насыпь. Присев на корточки, всматриваюсь в столбик перед мостиком. На почерневшем от солнца и дождей прямоугольнике доски четко, ясными, хотя и малость выцветшими латинскими буквами написано: «Schabovo». Что же это по-нашему?

Ша́бово или Шабово́? И где оно может находиться?.. Карту, конечно, здесь разворачивать и рассматривать никак невозможно. Уж потом, где-нибудь там… Да и не помню, чтобы на карте было такое… А все же… Постой! Что-то, однако, словно бы знакомое! Где-то уже вроде бы слышал нечто подобное… Шабово… Шабово… Что-то словно бы вертится на языке… Но вспомнить при всем желании никак не могу! С досадой и надеждой пристально всматриваюсь в эту пометку и… в правом уголке доски, в самом низу, замечаю совсем уже выцветшие корявые разводы химического карандаша. Буквы маленькие, бледные, писанные, видимо, давно и торопливо, однако постой, постой… наши буквы! Ша… бово… Да нет же! Какое там «ша»! Ну да, в самом деле! «Жа»! Ну конечно же только так: «Жабово»!

И вот, скажи на милость, прежде чем постичь весь ужас того, что связано с этим словом, в голову приходит глуповатая, брошенная кем-то из моих «святых» еще там, по ту сторону линии фронта, у той карты, фраза: «…тут она (то есть жаба) тебе и даст прикурить!»

…Ну и ну! Нужно же такому случиться!.. В самом деле Жабово. Ни за что бы не поверил! Наверняка то самое Жабово! Та самая terra incognita — неведомая земля! Самый, можно сказать, ее пуп. Получается, выбросили нас, как слепых котят, по крайней мере в полутораста километрах от того места, в которое целились. Как же это произошло?

Но… Разве теперь, в эту минуту для меня не все равно? Сразу же чувствую, как я устал, выбился из сил, проголодался, как тяжкий груз многодневной усталости от тренировок, странствий, самолета, прыжков и ночных блужданий давит мне на плечи и пригибает к земле. Но… спокойно, спокойно. Главное — без паники.

Еле пересиливая себя, свою усталость, почти отчаяние, разочарование, я медленно, грузно сползаю с насыпи. Сползаю и, скрываясь в серой мгле рассвета, пригибаясь, с трудом шагаю вдоль полоски высокой конопли. Ноги еле-еле передвигаются, поясницу ломит, ремень автомата больно трет шею, а в ноздри, в грудь набивается резкий, густой — кажется, и не продохнешь — запах перезревшей конопли…

Вот тебе и Каменский лес, вот тебе и Сорочье озеро, вот тебе и отряд имени Пархоменко!..

Однако же и воняет эта проклятая конопля! Но деваться мне некуда. Сворачиваю с еле протоптанной дорожки и пробираюсь в заросли конопли. Конопля жесткая, густая и высокая, как лес. Пробиваюсь к середине, стараясь не ломать стеблей и не оставлять после себя следа. Потом осторожно ложусь у самого краешка напротив перекосившегося хлевушка. Расстегиваю воротник, располагаюсь поудобнее и, отодвинув от глаз жесткие стебельки, затихаю. Теперь (если, конечно, за мной никто не следил) меня не видно никому, а я вижу и могу следить почти за всем. Прямо передо мной, всего в нескольких шагах, хлев. Ободранные рыжие стены, возле двери несколько снопиков кукурузы, вязанка сухих подсолнухов. Дальше неогороженное подворье, густо заросшее травой. Курчавится она до самой улицы, почти совсем затягивая две, наверное, очень давние, теперь еле заметные колеи. Справа давно не мазанная, исхлестанная дождями хатенка. Два окошка, некрашеная дверь сбита из четырех досок, истертый порог и перед ним плоский темный камень. И прямо из-под самого камня трава-мурава. Густая, зеленая, на которой даже и тропинки не видать. Быть может, здесь никто и не живет? Однако ж… от улицы две вишенки, дальше кусты смородины, под окнами яблонька, и на нижней, срезанной ветке совсем еще новый кувшин. А прямо перед моими глазами — заметил я это не сразу, — у самой грядки конопли, рукой можно дотянуться, что-то длинное (не поймешь что), прикрытое чистенькой полосатой дерюжкой. Ну что ж… Полежим, подождем, посмотрим… На дворе уже белый день, вот-вот взойдет солнце. Стало быть, торопиться, а главное, деваться мне все равно некуда.

Но солнце, оказывается, всходит не так уж и быстро. Пока оно брызнуло ослепительно белым веером из-за бугра, належался я и натомился в этой мертвой, словно бы завороженной тишине! Вымерли они все здесь или, может, их выселили гитлеровцы? Если так, можно отлеживаться тут хоть до второго пришествия. Однако не лежится! Снедает нетерпение, мучат сомнения, хочется двигаться, хочется поскорее что-нибудь выяснить. И я не удержался. Сам не ведая, как и зачем, подтянулся на локтях и, осторожно просунув руку, тихонько потянул за кончик полосатой дерюжки. Потянул и… сразу же инстинктивно с испугом отдернул руку… Чего-чего, а вот чтобы из-под дерюжки показалось лицо… мертвое… конечно же мертвое человеческое лицо… никак не ожидал! Ну и ну! Соседство в самом деле неожиданное, ничего не скажешь! Лишь через несколько минут пересиливаю оторопь и заставляю себя присмотреться повнимательнее. Уже закостеневшее лицо. Желтый ровный нос заострился. Восково-желтое ухо. А щека потемнела и втянулась. Рыжеватые, коротко остриженные, с челочкой на лбу волосы. На висках запеклась кровь. Молодой… Под голову подложена пилотка. Обтянутое голубовато-серым мундиром острое плечо, и на нем измятый ефрейторский погон… Немец!

Торопливо прикрываю его дерюжкой и отползаю подальше в коноплю. Вот тебе, оказывается, и «Белое пятно»! Вот тебе и terra incognita!

А в голове уже цепляются одно за другое и этот мертвый немец, и опрокинутая обгоревшая машина, и вчерашний (или, вернее, сегодняшний) далекий пожар!

И вместо того чтобы впасть в отчаяние от этого ужасного соседства, да и вообще от положения, в котором я оказался, я вдруг нежданно-негаданно ощущаю острый прилив бодрости. А на душе от этого становится яснее и надежнее… Вот тебе и глухая степь… Вот тебе и окрестят ее молниями…

Положение мое, однако, все же безвыходное. И как только я попал в эту вонючую коноплю?

Никто, конечно, не смог ответить на мой вопрос. Даже и потом, через двадцать пять лет.

Неверный расчет маршрута? Сбились с курса во время обстрелов? Повреждены зенитками приборы? Или же и в самом деле не хватило времени, не выдержали нервы штурмана, и он, чтобы успеть возвратиться через фронт затемно, выбросил нас в спешке где пришлось? Кто знает! Тайна эта так и останется нераскрытой. Ибо в тот же предрассветный час, быть может, даже именно в те минуты, когда я пробирался к своей конопле, на аэродроме с нашего самолета приняли последний сигнал. Где-то в районе Запорожья попал он под плотный огонь зенитных батарей, был подбит, загорелся, и экипаж — летчик и штурман-радист — погиб.

Лежу в соседстве с мертвым гитлеровским ефрейтором. Положение складывается довольно трудное. Ведь если кто-то пристроил здесь этого укокошенного гитлеровца, да еще и дерюжкой прикрыл, так должен за ним явиться. Неизвестно когда, но в любую минуту.

Взвесив все это, принимаю единственно возможное в этих обстоятельствах решение: оставаться в конопле, лежать тихо и наблюдать. И ежели эти наблюдения не подскажут иного выхода, пересидеть в конопле до следующей ночи.

План не хуже и не лучше всякого другого. Но… что, если явятся за ефрейтором немцы? И если с ними будет еще и собака? Можно, правда, понадеяться на эту удушливую коноплю, острый, невыносимо острый запах которой станет для меня спасением. Однако лучше уж приготовиться к худшему. И я, пока вокруг тишина и безлюдье, устраиваюсь поудобнее. Под руку пистолет, перед самым лицом автомат, ослабляю пояс, поудобнее прикрепив на нем гранаты в расстегнутом подсумке. Потом, не снимая с плеч мешка, достаю бутерброд из НЗ и принимаюсь завтракать, не обращая внимания на соседа.

А тем временем из-за хлевушка-развалюшки, из-за крутого, седого от полыни и чабреца бугра выкатывается красное заспанное солнце.

С первыми лучами сразу же, словно по команде, начинается в селе какое-то движение, возникают явные признаки жизни. Конечно же не полные, не те характерные для летнего сельского утра, к которым я привык. Ни лая собак, ни мычания коров, ни веселой переклички голосов, ни даже куриного кудахтанья или пения петухов я не слышу. Хотя, правда, и странно было бы услышать такое в конце второго года оккупации… Вместо всего этого где-то там, в глубине улицы, гулкий, неожиданный удар: дверь хлопнула, свалился ли какой-то столб или ударили топором по бревну, кто ж его знает! Затем послышался скрип. И теперь уже наверняка можно было сказать, что это колодезный журавль, потому что сразу после этого звонко брякнуло ведро. Донеслись приглушенные человеческие голоса. Раздались частые-частые удары топора. В другом месте косу начали клепать, и гулкие удары железа по железу раскатились вдоль поймы, понеслись гулким эхом за степные бугры.

— Никита! Слышь, Никита! — вдруг звонко стрельнуло словно бы у меня над самой головой. Я даже вздрогнул.

С улицы из-за хлевушка выскочила, проложив за собой на влажной от росы траве темный след, девочка. Стройная, высокая, с туго заплетенной косой. Ноги босые, загоревшие на солнце до черноты. На ней коротенькое, явно городского покроя синенькое платьице, из которого девчонка давно уже выросла. Вбежала с улицы, остановилась посредине двора и зовет громко да весело, так, будто ничего не случилось — и войны никакой нет, и нет этого мертвого ефрейтора:

— Никита! Слышь, Никита!..

Это было первое живое существо, которое я увидел здесь. И оно так не гармонировало с окружающим, суровым и мрачным, что мне даже не по себе стало.

На голос девочки, будто проснувшись, щелкнула задвижка. Скрипнула, приоткрывшись, медленно отошла в глубь сеней дверь «моей», до этого казалось, нежилой хаты. Переступив через порог, остановился на темном камне парень или мужчина, только очень щупленький и сухощавый. Прядь непричесанных темных волос спадает ему на глаза; вылинявшая, с расстегнутым воротником солдатская гимнастерка не подпоясана. Широкие рыжие латаные брюки и стоптанные сандалии на босу ногу. Настороженно, коротко глянул он в мою сторону, вернее, в сторону того, что было под дерюжкой.

— А эта дрянь еще здесь? — перехватив его взгляд, так же звонко спросила девочка.

«Ого!» — радостно отметил я. И потом каждый раз, когда вспоминалась мне эта девочка в городском платьице, уже ставшем ей тесным, девочка, которую встретил и увидел я в самом центре неведомого и загадочного «Белого пятна», у меня всегда становилось как-то радостно на сердце.

На ее вопрос хозяин хаты, которого звали Никитой, не ответил. Вместо этого, отведя взгляд от дерюжки, спросил сам:

— Ну, зачем звала, Оксанка?

— Пойдем мы сегодня за колосками или не пойдем?

— А почему же?.. После полудня, может, и пойдем.

— Я могу и одна… Только бабуся не пускает. Боится!

— Да, да… Я и говорю… Туда, к полудню, — как-то невпопад или словно бы не расслышав, продолжал Никита. — Я тогда зайду.

— Я буду ждать! — звонко бросает Оксанка, поворачивается и сразу же исчезает так же неожиданно, как и появилась.

Ну вот, есть, оказывается, в этой хатенке живые люди. Теперь внимание! Следить, запоминать, делать выводы: сколько их здесь, что будут делать? Чем дышат? Если судить по той девчонке, люди здесь хорошие. Хотя торопиться с выводами рискованно.

Никита ступил на росистую траву и неторопливо побрел за хлев. Вышел оттуда с охапкой сухих будыльев в руках. Вошел в сени, не прикрыв за собой дверь. Сразу же после него появилась во дворе женщина с ведерком и лопатой. Она прошла неподалеку от меня в огород, нарыла картошки и быстро вернулась, старенькая, но крепкая еще, высокая и сухощавая бабуся. В рябенькой, перехваченной поясом кофтенке и широченной, длинной, почти до пят, синей поношенной юбке. На ногах чуни, на голове темная косынка. Лицо строгое, тяжелое, с крупными выразительными чертами. Этот Никита, если бы поставить его рядом с женщиной, казался бы мальчонкой, такая была она стройная и величественная, несмотря на худобу.

Вскоре из трубы повалил легкий синеватый дымок, и долго, возможно час, из дома никто не показывался.

Второй раз Никита вышел из хаты уже в серой фуражечке с козырьком. В руках держал серп и топор. Прошагал мимо меня, и теперь я смог убедиться, что это скорее молодой парень, чем взрослый мужчина. Вероятно, сын, а то и внук этой бабушки. Вот только очень хлипкий, замученный, и не определишь сразу, сколько же ему лет — двадцать или все тридцать? И с левым глазом у него что-то неладно…

Никита пошел куда-то вниз, а немного погодя вышла из хаты старуха. С плетеной корзинкой, с решетом и ножом. И, насколько я мог разглядеть, начала собирать на огороде помидоры, рвать фасоль. Подворье несколько часов оставалось пустым. В хате, кроме этих двух, словно бы никто больше не жил. Примерно в десятом часу они возвратились снизу, с огорода, вместе. Он нес снопик осоки и вязанку сушняка, она — полную корзину и решето. Потом она с ведрами на коромысле и узелком тряпья направилась вниз к речушке, а он пошел вверх, в село. Вели они себя так, будто и не лежал у них на подворье под полосатой дерюжкой мертвец. Так, словно все это было совсем будничным…

Старуха через какой-нибудь час возвратилась с полными ведрами воды и выстиранным тряпьем на коромысле. Сын — я почему-то уже думал о нем как о сыне — не показывался до самого вечера…

Боже мой, каким невыносимо тяжелым и длинным был для меня этот день! Более длинного я, кажется, не запомнил за всю свою жизнь! Чего только не пережил и не передумал, как только не перемучился я за тот летний день, неподвижно изнывая в конопле! И меньше всего думал я о собственной безопасности. А если иногда и появлялась назойливая мысль о том, чем все это для меня закончится, старался отгонять ее, потому что и в самом деле… ну, что может со мной случиться в конце концов на родной земле, среди своих людей? Да еще после всего, что я испытал во время двух первых вылетов во вражеский тыл и нескольких месяцев пребывания на оккупированной земле.

А вот что растерял позорно, по-глупому всю группу, что остался один-одинешенек, как пень… Ведь у меня опыт! А они попали в такую ситуацию впервые! Ни один из них о таких обстоятельствах до вчерашней ночи и представления не имел. Для них все это в самом деле — terra incognita. Да где там… просто геенна огненная, в которой, как кажется в первое время, всюду лишь и поджидают тебя одни гитлеровцы да полицаи. Невыносимая досада грызла меня.

И все же нужно было держаться, держаться до вечера, по возможности изучать обстановку, делать из этого выводы и потом действовать.

Обстановка, как говорится, в близком радиусе была несложной. Пустое подворье, мертвый ефрейтор и двое незнакомых, по всей вероятности, своих людей. И больше ничего живого. Не то что курицы там или собаки, даже кошки, кажется, у этих людей не водилось. За весь день во двор, кроме Оксанки, ни один человек из сельских, из соседей, так и не зашел. Интересно только — вообще сюда люди не заходят или же их отталкивает сейчас этот мертвый ефрейтор?

Из села до меня не доносилось ничего определенного. Правда, можно было составить хотя бы какое-нибудь представление о движении на дороге. Судя по всему, ее можно было бы считать магистральной в этих краях, но движение было довольно слабым. За все время протарахтели два мотоцикла, проехали поодиночке четыре военных грузовика да еще простучал кто-то на телеге. Одним словом, не густо…

А солнце поднималось все выше и выше. День разгорался над безбрежной степью знойный, августовский. И ко всем моим мукам и страданиям начали присоединяться новые, досадные, нестерпимые и, казалось, непреоборимые. Прежде всего — это опасное соседство и постоянное, ежесекундное напряженное ожидание, что вот-вот кто-то появится. Потом неподвижность, от которой деревенеет тело. А шевелиться, двигаться, даже позу изменить опасно! Погода безветренная, а высокая конопля на открытом месте просматривается со всех сторон. Стоит только шевельнуться, а она уже и задрожала вверху над тобой, заходила ходуном. И получается, ветра нет, а конопля мотается. А тут еще солнце так припекает, так парит, семь потов из тебя выжимает. А еще вонь разомлевшей на солнце конопли… Невыносимо хочется то покурить, то воды напиться. Со мной ведь было только немного еды… От всего этого так умопомрачительно разболелась голова, что казалось, не выдержу боли, волком взвою. А тут еще за мертвяком ефрейтором, как я и предполагал, в самом деле приехали.

Приехали в открытой запыленной легковушке. Примчались с дороги на открытое всем ветрам подворье и остановились у самой конопли. В машине, кроме водителя, пожилого усатого солдата, были еще двое молоденьких немцев и… (ну да, так и я знал, так и думал!) огромная, с высунутым от зноя красным языком, клыкастая овчарка. Она сидела, тяжело дыша, рядом, всего в нескольких шагах от меня, но так и не учуяла ничего, не встревожилась. Один лишь раз передернула шкурой, словно бы воду с себя отряхивала, и чихнула. Видно, и в самом деле ей, как и мне, очень уж неприятен был густой, острый дух перезревшей и распаренной на солнце конопли.

Водитель так и не поднялся из-за руля.

Молодые немцы, ничем не интересуясь, никуда не заглядывая, не посмотрев даже на хату и хлевок, соскочили с машины и сразу же к мертвецу. Стащили с него дерюжку и старательно расстелили на траве. Потом вдвоем — один за колени, другой за плечи — уложили на нее ефрейтора, втиснули в кузов. Сами вскочили следом, стали по бокам, держась руками за борта. Машина фыркнула, газанула, рывком взяла с места и мгновенно исчезла…

А мне нужно было все это перетерпеть, выдержать и пережить… Правда, фактор неожиданности был бы тут в мою пользу. Автомат наготове, гранаты под рукой. Живыми бы они не ушли, но… что бы из этого потом получилось?

Всему на свете, оказывается, бывает конец. Солнце, надолго задержавшись в зените, постепенно принялось сползать вниз, ближе к горизонту. Жара не спадала до самого вечера. А духота осталась невыносимой и с наступлением сумерек. Однако день — тот день! — все-таки закончился….

Под вечер старуха на летней плите, которую я только теперь заметил возле хлевушка со стороны улицы, сварила что-то похожее на кулеш. Перед заходом солнца возвратился домой Никита с котомкой за плечами.

Зашло наконец солнце. Старуха залила водой огонь и понесла чугунок с пахучим варевом в хату. Никита пошел следом. Грохнула, наглухо закрывшись за ними, дверь, и все снова стихло, будто вымерло. И в селе, и в степи. Снова затянули свою древнюю, мертвенно-однообразную песню кузнечики.

Дождавшись, пока совсем стемнеет, я встал. Отсиживаться тут дольше я уже не имел права. Действовать! Во что бы то ни стало действовать! И чем скорее, тем лучше! Нужно уходить из этой опостылевшей конопли!

Двери в сени и в горницу открылись легко и почти беззвучно.

В горнице, оказывается, тускло мигает каганец. Справа большая печь, слева, напротив, старенький поставец да вдоль стены под окошками длинная скамья. За печью, вероятно, полати или кровать, в углу напротив двери голый стол.

Сын сидел на низеньком стульчике возле скамьи и крутил ручные жернова. Мать — на скамье, рядом. Брала из ведерка зерно и медленно сыпала из пригоршни в отверстие посредине верхнего подвижного камня. Оккупационная «мельница» скрежетала, шипела и слегка погромыхивала.

На скрип дверей мать и сын повернули головы.

Мать — неторопливо, сын — порывисто. Мать смотрела на меня со спокойным любопытством, казалось, совсем не удивляясь, как будто узнавала в сумерках кого-то из соседей. Сын вытянул тонкую жилистую шею, хмуря сухонькое, с острыми чертами личико. Лишь теперь я понял, что ему не больше двадцати. Он был очень истощен и потому казался преждевременно состарившимся. Левого глаза у него не было. На его месте темнела глубокая впадина, прикрытая синими, навеки сомкнутыми веками. Правый, здоровый глаз казался округленным, как у птицы, и очень напряженным.

Они смотрели на меня, не торопясь задавать вопросы. Вместе с ними смотрела на меня изо всех углов единственной полупустой горницы откровенная, ничем не прикрытая бедность. От этого больно сжалось сердце.

Прикрыв за собой дверь, я шагнул от порога и, прислонившись спиной к стене, стал между дверью и поставцом. Автомат поперек груди, рука, стиснувшая рукоятку пистолета, в кармане, гранаты в открытом подсумке на поясе. Держа и обитателей комнаты и окна хаты под прицелом, приказал:

— Сидеть на месте. Не бойтесь. Молчите и слушайте внимательно. Я советский парашютист…

Парень еле заметно, но словно бы с привычной уже досадой пожал плечами. На темном, будто вырезанном из дуба, лице матери не дрогнула ни одна черточка.

— …Я советский парашютист. Вчера ночью выбросился с самолета возле вашего села. Вы советские люди и должны мне помочь. Вы меня поняли?

Тонкая шея сына дернулась, а единственный глаз стал еще более напряженным.

— Я не понимаю, чего вы от нас хотите? — высоким, по-детски писклявым голосом, с досадой и раздражением сказал он. — Мы ничего не знаем, ничего не видели. Оставьте нас в покое.

— Вы мне не верите?

— Мы ничего не знаем и знать не хотим, — уже со злостью бросил одноглазый. — Чего вы к нам пристали? Уходите!

— Мне некуда идти. Я действительно советский парашютист, и вы обязаны мне помочь.

— Мы ничего не знаем и знать не хотим, — как-то глуповато тянул одноглазый. — Чего вы к нам пристаете? Полиция и жандармерия запретили нам впускать в хату незнакомых людей и выходить на улицу от заката и до восхода солнца. Они, когда ворвутся, будут стрелять без предупреждения. Мы ничего плохого не делаем. Нас не за что стрелять. Мы ничего не слыхали, ничего не знаем и знать не хотим.

Мать все еще молчала, спокойно, без особого любопытства, но внимательно рассматривала меня. Одноглазый говорил приглушенно, неторопливо, как-то заученно. А единственный глаз его словно бы рос и наливался все большей тревогой.

Мне только теперь стало по-настоящему жутко. Охватили неуверенность, непонятное подозрение.

— Слушайте, — предупредил на всякий случай. — Я тут не один. Мои товарищи здесь… неподалеку. Они знают, что я зашел в вашу хату. И если вы меня… если со мной что-нибудь случится, они безжалостно покарают вас как предателей. Кроме того, уже скоро здесь и вообще будут наши. Они тоже будут знать, как вы принимали советских парашютистов. Мне крайне необходима ваша помощь. Слушайте…

— Чего вы от нас хотите! Мы боимся, — продолжал одноглазый, сердито сверля меня круглым глазом.

И тут вдруг порывисто, по-молодому поднялась со скамьи старуха.

— Подожди, Никита, помолчи, — властно приказала она.

Стояла против меня, высокая, стройная. Лицо ее вдруг удивительно изменилось. Исчезло, словно его и вовсе не было, выражение спокойно-равнодушного любопытства. Вместо него сверкнуло во взгляде что-то сосредоточенное и решительное. Это грубоватое, обветренное крестьянское лицо показалось мне вдруг не только мужественным, но и красивым.

Перемена эта произошла так внезапно, что я и сам невольно умолк и даже смутился.

— Подожди, Никита, — повторила старуха ровно, однако безапелляционным тоном. — Помолчи. А ты, хлопче, — обратилась она ко мне, — нас не пугай. Пуганые… Есть кому пугать, благодарение богу, и без тебя. Лучше послушай меня… Если ты и в самом деле наш человек, поверь нам и не бойся… А если ты… паскуда какая, все равно терять мне нечего. Нажилась, слава тебе господи! Если же ты в самом деле, как говоришь, свой и оттуда, буду тогда, сколько жить придется, проклинать себя за то, что своего родного человека не поддержала, бросила на произвол судьбы. Мне тогда и жизнь такая не в жизнь!..

Говорила она отрывисто, но явно в глубине души волнуясь. А голос был ровным, звучал властно:

— Говори, чего тебе нужно. Поможем всем, что только будет в наших силах.

Смотрела, пронизывая меня острым, молодым взглядом, и я просто не узнавал в ней той забитой, измученной женщины, которую видел минутой раньше. Ни тени страха, ни следа забитости. И сын тоже… Сидел, так и не поднимаясь со стульчика, переводил взгляд с меня на мать, с матери на меня и… смотрел ясно, умно, а лицо, сухощавое и болезненное, стало сосредоточенным и каким-то просветленным.

— Садись, рассказывай и не бойся, — властно, негромко приказала мне женщина и сама снова села на скамью.

А я… В груди у меня что-то вдруг задрожало и оборвалось. Видимо, сказалось вдруг все: и непреоборимая усталость, и голод, и стыд, и волнение… И мне, взрослому человеку, который вот уже третий год играет в жмурки со смертью, вдруг стало ясно, что если я не сделаю сейчас чего-то особенного, чего-то необычного, то обязательно… разревусь. Разрыдаюсь здесь, на глазах у этих незнакомых, но уже родных мне людей.

— Мама, — сказал я, — спасибо вам, мама… Скажите, нет ли у вас случайно горячей воды?

Довольно живо для своего возраста она метнулась к печи, открыла заслонку и прямо руками, большими и узловатыми, вынула из печи и поставила на шесток большой кувшин.

— Вот… Приготовила Никите голову помыть. Такая горячая, пальца не удержишь…

И тогда я, теперь уже, наверное, по-настоящему удивляя их, по-настоящему рискуя показаться сумасшедшим, совершил недозволенное. Отвернувшись к шестку, высвободил из-под ремня подол сорочки, скомкал его и погрузил в горячую воду, прямо в кувшин… Подержав так, слегка отжал воду и, подойдя к каганцу, расправил мокрое полотно.

— Посмотрите и… верьте мне, мама…

На мокром желтоватом подоле теперь ясно, как на проявленном негативе, выступали слова моей секретной, сверхсекретной, предназначенной лишь для подпольного руководства справки. С фамилией, званием, полномочиями, печатью и подписью высшего начальника.

Единственный глаз Никиты так и прикипел к этому диву. А когда наконец он посмотрел на меня, его губы растянулись в широкой детской улыбке. И глаз, утратив недавнюю напряженность, сверкал откровенным и искренним восторгом…

Женщина, один лишь раз взглянув в мою сторону, тотчас же с как-им-то вежливым и сдержанным достоинством отвела глаза:

— Не нужно мне этого, сынок. Зачем оно!.. Да и читаю я еле-еле… При таком свете и разглядеть-то ничего не сумею.

Говорила она, как и раньше, ровным, спокойным голосом, хотя ощущались уже в нем и какие-то новые, более теплые нотки.

А я стоял перед нею с автоматом на шее и мокрым подолом рубашки в руках. Выглядел, вероятно, со стороны дурак дураком, а чувствовал себя счастливым.

Зачем я совершил это безрассудство, поддавшись внезапному порыву? Сказалась нечеловеческая напряженность последних суток? Острая безвыходность? Сдали нервы? Не знаю, не могу сказать! Может быть, потому, а может, и нет. Не знаю… Знаю лишь одно. И уверен в этом твердо и непоколебимо и по сей день. Если бы тогда в той хате я поступил иначе, то всю жизнь чувствовал бы угрызения совести. Мне и сейчас кажется, что я должен был поступить именно так, и только так.

Это было какое-то необычное прозрение, что-то тогда еще не до конца осознанное. Прозрение и большое духовное потрясение. Как будто я по-настоящему, ощутимо прикоснулся к душе моего народа. Поэтому и должен был поступить так: на душевность ответить душевностью. Тогда эта старая крестьянка из маленького, затерянного в степной безбрежности села Жабова стала для меня всем: высшим начальством, матерью, Родиной! Она олицетворяла в себе все самое святое, чем я тогда жил, олицетворяла всех, кто боролся и страдал там, на фронте, и тут, в степи, на бесконечных просторах этого «Белого пятна». И я передал в ее руки свои главнейшие полномочия, будто в руки самого народа, ради которого и прибыл сюда…

Когда я невзначай обмолвился, что, сидя целый день в конопле, видно, пропитался ее запахом на всю жизнь, Никита признался:

— А мы догадывались… Еще утром, когда Оксанка забежала, я заметил, что в конопле кто-то есть. Думал только, из полиции, чтобы за нашей хатой следить.

— А почему должны были следить именно за вашей хатой?

— Да, верно, не только за нашей. Они тут за всеми следят. Как только тебя прозевали?

— Не иначе потому, что вышел я к вам засветло. Не ждали уже… А почему так зорко следят именно за вашим селом?

— Может, и не только за нашим… Но ведь случилось-то с этим Рихардом где-то здесь, совсем близко.

— А что же случилось?

— Так убили же его вчера вечером!

— Это тот, который со мной в конопле лежал? Кто он такой? Кто его убил?

— Рихард?.. Да сам-то он только шофер. А возил шефа новобайрацкой жандармерии Бухмана.

— Ну и чьих же это рук дело?

— Да кто его знает… Ловят… А убит совсем неподалеку отсюда. Возвращались они из Солдатского поселка вчера, когда уже совсем стемнело. Этот Бухман, сволочь, смелый, ничего не боится, даже по ночам рыщет. Ну и… Видел я сегодня эту машину. Вот здесь, на дороге. Только промчались они, значит, через Жабово, выскочили туда, на ровное, слышим, взрыв какой-то. Даже стекла зазвенели. То ли гранатой, то ли чем-нибудь другим, этого я еще не знаю. Машина вверх тормашками и сразу же загорелась. Рихарда — насмерть, а Бухману хоть бы что. Постоял на дороге, дождался, пока какая-то немецкая машина появилась, остановил, Рихарда подвез и уложил возле нашей конопли, а сам назад, в Солдатский поселок… Помчался туда с немцами, а вскоре и заполыхало там.

— И кто же это сделал?

— Кто его знает, — покосился куда-то в сторону Никита.

— Ну, кто не кто, а уж что «Молния», так наверняка! — вдруг спокойно сказала старуха.

— Много вы знаете! — недовольно буркнул Никита. — Лучше бы помолчали.

— А чего мне молчать? Кому же еще, как не «Молнии»?

— То есть, как — молния? — ничего не понял я.

— Да-а… — протянул неохотно Никита. — Есть тут якобы в наших краях такая «Молния». Партизаны или подпольщики, кто его знает!.. Где бы что ни случилось, все сразу же: «Молния» да «Молния»! Вот как в сорок первом было: Калашник да Калашник, так теперь «Молния».

— Мне бы сейчас напасть хотя бы на какую-нибудь искорку от этой «Молнии»…

Никита промолчал, будто не расслышал. Потом пожал плечами и заговорил совершенно о другом:

— Про вас тоже уже знают… Оксанка слышала, как полицай Гришка Распутин хвастал, будто где-то утром нашли парашют. Только не здесь… Где-то дальше, аж возле Подлесного, туда, к Зеленой Браме. Теперь, говорят, облава большая собирается.

— А людей? Не слыхал, никого не задержали?

— Нет, об этом не было слухов.

«Эге, вот оно, выходит, как, — думал я. — Пятно, пятно, да не такое уж и белое!.. Есть и тут к чему руки приложить. Вот только бы ниточку какую-нибудь…»

Достаю из планшета карту и, развернув ее на столе, ориентируюсь, время от времени обращаясь с вопросами.

— Выходит, сейчас я вот здесь… Ага!.. Совсем неподалеку Новые Байраки…

— Да до Новых Байраков рукой подать… Но только ты обходи их за версту! Жандарм там — что лютый тигр. И староста Макогон — собака из собак! — добавляет старуха.

— Дальше, чуточку в сторону, и опять-таки недалеко, Терногородка, потом Скальное…

— Тоже местечко, прости господи! Есть, говорят, там такой Дуська! Начальник полиции. Детей им стращают. Сотни людей собственной рукой перестрелял.

А Подлесное и Зеленая Брама, оказывается, аж вон где! Далеко же кого-то из моих занесло, если это и в самом деле наш парашют найден. Видать, безвыходное положение было, если даже и припрятать не успел… Сразу же, как только будет возможно, разведать все в той местности. Быть может, и не один, быть может, и еще кто туда попал… Думаю я обо всем этом, но в то же время и бабусиных слов мимо ушей не пропускаю. Запоминаю на всякий случай и названия сел, и фамилии, и ее характеристики. И жандарма Бухмана, и того Дуську (какое-то странное для мужчины имя! Или, может, прозвище?), и того старосту, собаку из собак, Макогона. На веку, говорят, как на долгой ниве… гора с горой, говорят… Однако у меня уже голова, кажется, кругом пошла. Да и неудивительно. Вторые сутки не сплю, не ем, да и обстановочка, сказал бы, не очень уютная… «Молния», значит. Неплохо сказано: «Молния»… Старуха о чем-то перешептывается с Никитой возле печки. О чем это они?.. Заставляю себя сосредоточиться, но это не совсем мне удается… Так и клонит в сон…

— …Послушай, сынок! — трясет меня за плечо женщина. — Малость передохнул, и хватит! Если уж просишь, чтобы помогли, то слушай нас. Уходить тебе пора. Потому как место у меня такое, сам видишь… Долго не насидишься… Собирайся, Никита, и айда!.. Прямо через обрыв к Соленой балке, а там левадами вдоль посадки… Возле «Незаможника» будьте внимательнее. Пройдете, а там уже и до Панька рукой подать… Есть тут такой Панько, свой человек…

И вот я снова в степи, снова лунная ночь. Только путешествую уже не один, а с этим еще вчера совершенно неизвестным мне одноглазым парнем. Двигаюсь уже не наобум, а словно бы зная, куда и как. Идем большей частью молча, придерживаясь балок, левад и лесополос.

Только иногда переговариваемся шепотом.

— …Это твоя мать? — спрашиваю парня.

— Нет! — сразу отвечает мне Никита. — Бабушка… Я сирота… Отца бандиты убили в двадцатом. Грызло тут такой был, атаман. А мать в тридцать третьем от голода…

Долго обдумываю, а потом все-таки решаюсь.

— А с глазом у тебя что? — спрашиваю.

— С глазом? Да… ничего! Теперь без глаза еще лучше… В Германию не возьмут. — И, так и не ответив на мой вопрос, торопливо спрашивает сам: Скажи, а наши близко?

— На Донбассе, — отвечаю. — Миус, Кальмиус, слыхал?

— Не приходилось… А как ты думаешь, наши тут скоро будут? Наши говорят, что осенью могут быть…

— А кто это «наши»?

— Ну, так… хлопцы, девчата. Есть такие, наше радио, Москву ловят.

— А из этой самой «Молнии» ты хоть кого-нибудь знаешь? Только говори правду.

Мы идем вдоль какой-то молодой посадки по заросшей пыреем меже. Под ногами шуршит трава, еле слышно потрескивает сухой бурьян. Никита долго-долго молчит, тянет почему-то с ответом, обдумывает. Потом бросает скупо:

— Да… так, разве догадываюсь малость. Расспрашивать же о таком не будешь. — И снова переходит в наступление: — Скажи, а это правда, что наши теперь все в погонах, как когда-то?.. А автомат у тебя тоже новый? Да?.. Я такого еще и не видел… А «катюши»? Видел ты их хоть раз? Ох и боятся же их немцы! Только услышат — «катюша», так сразу и драпают… А там, справа, видишь, темнеет?.. Солонецкие хутора были. В мае немцы сожгли дотла. Бой был. Чуть ли не всю ночь стреляли. Облава. Из наших так никого и не поймали и убитых не нашли. А немцев убитых аж четверо… «Молния» даже мотылька такого, листовку, значит, пустила…

— А та девушка, Оксанка, которая ефрейтора дрянью называла, чья она?

— Оксанка? Соседки нашей, бабушки Ганны, внучка. Она не здешняя, из Киева. Ее отец майор. Может, теперь уже и генерал. Приехала в гости к бабусе, а тут война, немцы. Вот и застряла…

— Боевая, видать, девчонка. Сколько ей?

— Да, пожалуй, около пятнадцати будет. А так, чего же, боевая! Они с бабкой Ганной обе боевые. В сорок первом от немцев нашего раненого командира спасли и выходили. Да и так…

Что «так», Никита уже не закончил, умолк надолго. Уже, вероятно, перевалило за полночь. Низом широкой балки мы вышли к старой разреженной лесополосе.

Взобрались на высокий бугор, и там Никита велел остановиться.

— Ты тут присядь, подожди, а я сейчас, — шепотом сказал он и сразу же легкой тенью перемахнул через межу, исчез бесшумно в темных кустах.

Садиться я побоялся. Земля под ногами была мягкая, будто нарочно распушенная цапкой, и теплая. Присяду — и сразу же засну… Встал за кустом бересклета, оперся плечом на ствол старого, скрученного степными ветрами абрикоса. Напротив, за межой, вниз по косогору сбегали, теряясь в серой мгле, какие-то кусты. В самом низу, в широкой балке, сверкал в лунном свете плес. Еще дальше, за плотиной, виднелось высокое белое здание, вероятно, мельница. За ним вверх и направо четко распланированные ряды яблоневого сада и черными пиками на звездном фоне неба с десяток тополей. А тут, на этой стороне, куда сбегают темные кусты, в которых исчез, затерялся Никита, в сумерках деревьев — дом под железной крышей и силуэт высокого колодезного журавля.

Никита появился неожиданно, как и исчез, вынырнул передо мной, будто из-под земли.

— Пошли, — сказал шепотом.

Кусты за межой оказались крыжовником и смородиной, посаженными несколькими рядами вдоль огорода. Между ними картофель. Ноги увязают в мягком черноземе, запутываются в картофельной ботве. Но через минуту шагаем уже по узенькой, хорошо утоптанной тропинке. Сад — яблони, груши, вишенник. Сколоченная из жердей ограда, невысокий перелаз, большое подворье. Хата с крыльцом, на две половины, хлев, амбар, колодец с выдолбленным корытом возле.

Посредине двора бричка. Пара серых коней, головами к передку, жуют, аппетитно похрустывая. А возле калитки невысокая коренастая фигура в белой неподпоясанной рубашке, в темных штанах, заправленных в сапоги. На голове широкий брыль. Лицо затенено. Виднеется из-под брыля лишь клинышек короткой бородки.

Встретив нас, мужчина молча поворачивается и направляется через двор к крыльцу. Мы следуем за ним. Две деревянные ступеньки, темные сени, дверь налево. Освещенная лишь призрачным светом луны огромная комната. Шкаф, еще какая-то мебель, высокий, под самый потолок, с большими листьями фикус.

— Хотите перекусить? — приглушенно, будничным голосом спрашивает мужчина.

— Благодарю… сейчас не хочется, — отвечаю тоже приглушенно.

Он не настаивает.

— Дядя Панько, — шепотом говорит Никита, — так я, пожалуй, побегу.

— Давай, — спокойно, даже равнодушно соглашается дядька Панько.

— Спокойной ночи, — шепчет Никита.

— Спокойной ночи, — говорю я, ловя в темноте его руку. Нашел, пожал. — До свиданья. Спасибо, Никита. Передай бабусе мое огромное спасибо.

Не ответив, Никита исчезает. Так тихо, что за ним даже и дверь не скрипнула.

Дядька Панько тянет меня куда-то направо.

— Прошу теперь сюда…

Отгороженный простыней темный закуток с одним-единственным, прикрытым занавеской окошком.

В углу топчан, на нем постель.

— Можете раздеться и спокойно отдыхать, — гудит где-то за стеной дядька Панько. Через минуту, помолчав, добавляет: — Я буду спать здесь, рядом, за стеной на диване. Без меня ни ночью, ни утром на дворе не показывайтесь. На той половине ночуют новобайрацкий комендант и начальник полиции. Побоялись на ночь глядя домой возвращаться.

«Да, да, — с каким-то удивительным равнодушием, сквозь непреоборимую сонливость, ломоту во всем теле и шум в голове лениво думаю я. — Соседство снова — ничего не скажешь. Действительно, можно спать спокойно. Нащупываю узенький деревянный топчанчик, присаживаюсь на краешек, а потом, наткнувшись на высокую подушку, падаю навзничь. Складываю руки на автомате. — Нужно обдумать, сориентироваться, что к чему… В это крохотное окошко не пролезешь никак. Не лучше ли присесть возле стенки у входа и подождать до утра? Ну да, так и сделаю», — думаю и… сразу же проваливаюсь, будто под воду, в глубокий, неодолимо глубокий, без сновидений сон…

Дядька Панько, невысокий, приземистый, с рыжей бородкой и ясными синими глазами мужчина лет под пятьдесят, будит меня около девяти часов утра.

За окном весь мир залит ослепительными, сверкающими лучами солнца. За окошком в кустах бузины яростно спорят о чем-то воробьи. Комендант и полицай уже давно уехали по своим делам. Дядька Панько побывал на мельнице, — он, оказывается, мельник, — извлек из вентеря на пруду большую щуку и ждет меня к завтраку. На столе шипит только что поджаренная яичница с салом, лежит непочатый душистый каравай и стоит кувшин с простоквашей.

О парашютистах дядька Панько еще ничего не слыхал. Ни от своих людей, ни от кого-либо другого. О том парашюте в Подлесном, правда, между комендантом и полицаем шла речь за ужином. Но чего-то большего и они пока не знают. Если же что-нибудь будет, кто-нибудь объявится, его люди обязательно сюда сообщат. Ведь это же не иголка в сене. От немцев, возможно, и спрячешь, а от своих ни за что! Ему же покамест приказано укрыть меня здесь. Место, дескать, совершенно безопасное. Пересижу до вечера, а там уже кто-то, кому положено, явится за мной и поведет куда следует. В Новые Байраки или еще куда… Этого он уже не знает… Да и вообще больше ни о чем не расспрашивает и не рассказывает… Будто и не догадывается… кто я… Странный человек. На самом деле не интересуется мною и тем, что в мире происходит, или же прикидывается?.. Или, быть может, знает больше меня?!

Так или иначе, в моей судьбе его роль ограничивается тем, что продержит день и передаст кому-то другому. Очень, очень хорошо! Большущее спасибо ему и за это! Но… впереди еще один трудный, невыносимо трудный день бездеятельности и неизвестности. И можно только представить себе, что думают сейчас о нас там, за линией фронта, как приникают к приемникам, напрасно вылавливая в эфире наш голос. А я, командир группы, даже и приблизительно не представляю, где теперь мои люди, что с ними происходит. Быть может, кого-нибудь уже и в живых нет!.. Невыносимая, усугубленная тоской и нетерпением неизвестность, от которой хоть головой о стену бейся…

Поскорее бы уж встретиться с кем-то таким, с кем можно было бы повести серьезный разговор о розысках десантников и о том, ради чего я сюда прибыл. А что такие люди тут есть, у меня уже не было никаких сомнений.

На всякий случай дядька Панько все-таки велел мне забраться в амбар и спрятаться на чердаке. Там, под соломенной крышей, было довольно просторно. Света, пробивавшегося в небольшое отверстие между стропилами, тоже хватало, особенно когда глаза уже привыкли к сумраку. В углу, вероятно именно для такого случая, была постелена солома и брошены сверху рядно и подушка. Рядом корзинка с яблоками и грушами и кувшин с водой. Создавалось впечатление, что до меня здесь уже бывали и, вероятно, не раз.

Короче говоря, устроился я довольно комфортабельно. Не было, к тому же, ни малейших сомнений или предчувствий и в отношении дядьки Панька. Но день, который снова тянулся для меня на этом чердаке целую вечность, оказался еще более трудным, чем вчерашний. Вот только осточертевшего запаха конопли не было…

В отверстии, у которого я простаивал часами из осторожности, тоски и просто из любопытства до невыносимой ломоты в пояснице, открывались передо мной часть пруда, плотина, мельница, противоположный бугор и часть дороги, теряющейся где-то за редкой лесополосой, за подсушенными солнцем кленами, ясенями и вязами.

Хозяин меня не беспокоил, надолго исчезая со двора. Казалось, жил он здесь одиноко. Потому-то лишь благодаря отверстию в крыше имел я в тот день возможность «развлекаться».

Примерно около двенадцати часов из-за пригорка на той стороне плотины послышались далекий топот и перестук колес. А через минуту на дороге показалась и подвода, спускавшаяся вниз к плотине. На подводе сидели, свесив ноги, несколько человек. Все с винтовками. Сердце мое, признаюсь, екнуло: конечно, полицаи, кто же еще! Невольно оглянулся в сумрак чердака. Что же делать? Оставаться здесь или выйти во двор? Со стороны мельницы, вероятно, совершенно не видно того, что происходит во дворе. И, пока они пересекут плотину, можно еще успеть спуститься вниз, а потом через сад и кусты смородины перебраться в лесополосу. У меня оставалось еще несколько минут на размышления. Поэтому преждевременно решил не паниковать. А тем временем из-за лесополосы на дорогу выкатила вторая подвода. За нею третья. И когда первая была уже возле мельницы — четвертая. На двух средних, груженных большими рыжими мешками, полицаев не было. Только по одному ездовому. На задней, тоже груженной мешками, рядом с ездовым сидел еще и полицай с винтовкой. Мешки действовали успокаивающе, и с побегом я не торопился… Вот если они проявят какие-нибудь подозрительные намерения, направятся на плотину…

Подводы остановились на утоптанной площадке возле мельницы. Полицаи соскочили с телег и сразу же разлеглись под стеной в холодке на травке. Один подошел к пруду, оперся на заставки и начал энергично бомбардировать воду камешками. Ездовые, ослабив на конях сбрую и привязав к оглоблям торбы с овсом, начали вносить мешки на мельницу. Работали неторопливо, отдыхая и перекуривая. А закончив дело, тоже прилегли в холодке под каменной стеной. Потом напоили коней, сами перекусили, развязав узелки, и, наконец оставив в карауле одного из полицаев, отправились в обратном направлении. Тянулось все это примерно часа два. И все это время я неотрывно следил за ними из своего укрытия. Но вот наконец подводы скрылись за лесополосой и я, несмотря на одного оставленного полицая, который, кстати, вошел в мельницу, решил немного отдохнуть, прилег на солому, закрыл глаза. Лежал, размышляя, стараясь осмыслить свою странно-неожиданную тревогу и… не заметил, как задремал…

Разбудил меня какой-то внезапный грохот. Я вскочил на ноги и бросился к стрехе. Со сна и от неожиданности сердце у меня неистово стучало, глаза слепило солнце. Лишь через какой-то миг, освоившись, увидел: в широко открытые ворота, у которых стоял в своем брыле дядька Панько, въезжала во двор, приглушенно шумя мотором, легковая немецкая машина. Проснулся я, вероятно, тогда, когда она газанула, взбираясь с плотины на каменистый косогор, уже возле самого дома.

Остановилась машина посреди двора, на том самом месте, где вчера ночью стояла бричка. Из нее вышло двое немцев. Один — толстый, с большим животом. Таким, что полы коричневого широкого френча не сходились. Другой — худощавый, длинношеий, в обычной немецкой форме пехотинца. У обоих на поясах большие черные кобуры. У толстого на голове пилотка, у армейца большая, с высокой тульей фуражка. Толстый потянул за собой с сиденья автомат. А с переднего места, из-за руля, тем временем выпрыгнул еще и третий — водитель. Хотя, наверное, по профессии и не шофер, потому что одет был слишком уж нарядно: хорошо подогнанный серо-голубой мундир, новенькая фуражка и на плечах новенькие небольшие серебристые погоны.

Немцы разгуливали по двору, разминая ноги. Толстый что-то кричал дядьке Паньку, который закрывал ворота, или же полицаю, который торопился к воротам снизу, со стороны плотины. Я невольно подумал: «Теперь бежать уже некуда… Теперь придется повоевать». В том, что уложу всех троих при первом же их подозрительном действии, я был абсолютно уверен. Вот только что будет потом… это уж другое дело…

Однако гитлеровцы (какие-то, вероятно, чины из района или области) вели себя мирно. Размявшись, все, кроме полицая, вошли в дом. В комнате они долго, очень долго, если учесть мое положение, обедали. Полицай все это время торчал с винтовкой у ворот.

Снова на подворье немцы вышли с шумом, возбужденные, с расстегнутыми френчами, из-под которых белели нижние рубашки, с раскрасневшимися (даже издали видно), лоснящимися мордами. Весело перекликаясь, они некоторое время расхаживали по подворью и саду. Рвали с деревьев сливы, груши, трясли яблони. Лениво лакомились созревшими плодами, иной раз лишь надкусив яблоко или грушу, с хохотом швыряли ими друг в друга.

Чуточку позже они вышли на берег пруда, принялись раздеваться. Толстый, в коричневом мундире, разоблачился совсем, догола, шагнул в воду, блаженно, по-женски писклявым голосом заохал и захлопал себя широкими ладонями по отвисшему тяжелому животу. Двое других остались в трусах. Подкравшись, они внезапно обрызгали толстяка водой. Тот взвизгнул, подпрыгнул и с хохотом и криками помчался вдоль берега. Опьяневшие, они долго и весело гонялись друг за другом, хохотали так, что эхо звонко раскатывалось над прудом. Полицай, все стоявший с винтовкой у ворот, хохотал угодливо, по-холуйски, хотя они его и не видели.

А у меня чесались руки. Меня оскорбляла вся эта суета, то, как они весело развлекались и безнаказанно резвились в самом сердце наших степей, возле нашего пруда. Особенно возмущал толстяк. И я еле сдерживал острое, почти непреоборимое желание полоснуть по ним очередью из автомата.

Набегавшись и накричавшись, они искупались и, наконец, утихомирились. А через час, приказав бросить в машину два мешка муки, уехали.

Уже совсем под вечер из мельницы во двор вышли полицаи (их там оказалось трое), поужинали, покурили и, как только зашло солнце, возвратились на мельницу, вероятно, на свои посты.

Наконец все вокруг — пруд, голые бугры, сад и дорога на той стороне — окуталось синими, густыми вечерними сумерками. И дядька Панько разрешил мне выйти из моего укрытия.

Затемно, перед самым восходом луны, дядька Панько молча повел меня по тропинке мимо хаты вниз, к плотине. Тихо было вокруг. Мельница над нами, вверху, призрачно белела, словно бы совершенно безлюдная. Лишь в лотках пенилась, клокотала вода, срываясь с колес, несколькими упругими струями падала на огромные плоские камни, разбросанные вдоль речушки.

Речушка эта бурно вытекала прямо из-под мельницы и затихала, входя в низкие ровные берега в двадцати — тридцати шагах от плотины. Пробираясь в густых зарослях аира и чернотала, прикрытая сверху высокими вербами, текла дальше, в темноте неслышимая и невидимая, давая знать о себе лишь влажностью и прохладой ночного прибрежного воздуха.

Мы шли по узенькой, хорошо утоптанной тропинке. Через некоторое время остановились под раскидистой, с молодыми ветвями и старым стволом вербой.

— Теперь идите прямо за этим вот парнем и не сумлевайтесь, — сказал дядька Панько.

Я присмотрелся внимательнее. Парень в чем-то темном, из-под чего светилась белая рубашка с расстегнутым воротником, без головного убора, коротко остриженный, стоял, прислонившись спиной к вербе. Оказался он мальчишкой лет четырнадцати. Услышав слова дядьки Панька, он сразу молча повернулся ко мне спиной и направился в сумрак скрытой кустами тропинки.

Я не удержался, спросил:

— А куда идти?

— Не сумлевайтесь, — ответил мне уже где-то за спиной дядька Панько. — Придете куда следует…

И исчез, неслышно растворился в ночи.

Шли мы, наверное, около трех часов, а то и больше, все время молча. Чем дальше, тем светлее и светлее становилось вокруг. Где-то у нас за спиной взошла и неторопливо поднималась вверх по крутому косогору звездного неба огромная, преступно беспечная и ясная луна.

Мальчишка шагал по-взрослому широко, не оглядываясь. Коротко предупреждал: «Ров. Камень. Пенек…» Лишь в одном месте произнес несколько слов:

— Здесь у нас родник. Вода очень вкусная. Напейтесь, если хотите.

Воспользовавшись этим приглашением, я растянулся, на холодной траве и приник губами к источнику. Вода и в самом деле была удивительно вкусной, словно бы сладкой, и такой холодной, что зубы заломило.

После меня напился и мой провожатый. Тронулись дальше. Из балки в балку, с пригорка в ложбину. Берега пошли преимущественно голые. Лишь кое-где темнели лоскуты притоптанной скотиной осоки и торчали низкие ободранные кустики. Под ногами сухой бурьян, стернище. Порой на тропинку склоняло тяжелые метелки просо. Повстречались две скалы. Выступали, выразительно темнея, еще издалека видные, выпирали над самой речкой округлыми крутыми гранитными лбами. Перед тем как обойти такую скалу, мальчик останавливался, выжидал и прислушивался.

Пересекли небольшой луг с несколькими копнами сена. За ним тропинка снова нырнула в левады, в заросли верб, лозы, лопухов, чернобыла и конского щавеля. Остро-знакомо, тревожно ударило в ноздри запахом конопли.

Мальчик остановился. Оглянулся.

— Тут будем переходить улицу. Присядьте, а потом поодиночке.

— А где мы? — спросил я, приседая.

— В Новых Байраках.

Он пригнулся, сделал шаг, шмыгнул куда-то за кусты и исчез.

Через минуту после этого издалека донесся тихий свист. Приняв его как сигнал, тронулся и я. Перешагнул через неглубокий ров и вышел на дорогу. Справа, на открытом месте, речушка разлилась широким плесом. Над этим плесом деревянный мосток, далее колодец с высоким журавлем, вербы. Из-за старой вербы подошла к нам высокая женщина.

— Ты? — спрашивает мальчика, не называя имени.

— Я, — тихо отвечает мальчик.

— Все в порядке?

— Ага.

— Хорошо. Возвращайся домой. А вас прошу за мной.

Идем теперь куда-то вверх. Кусты остались позади, начался огород. Картофельная грядка, по ней то тут, то там высокие подсолнухи, несколько старых деревьев, вероятно груш. Впереди в лунном свете выступает какое-то огромное приземистое здание… Рига? Да, рига. С низенькими, утопающими в лопухах стенками и высоченной, но провалившейся крышей. Навстречу нам выходит мужчина. Рослый, плотный.

— Иди, Парася, поспи, — слышу шепот. — Ничего уже больше не нужно.

Женщина, не задерживаясь, идет дальше. Мужчина молча и сильно стискивает мой локоть… И ведет. Мимо риги, по картофельным грядкам, по густой высокой ботве кабачков. Переступаем через белую жердь и входим на подворье. Большая, с крытым крыльцом хата. Темные сени. Узенькая дверца в кухню завешена еще и плотным одеялом. Она закрывается за нами, и я оказываюсь в сплошной, непроглядной темноте.

— Одну минутку, — доносится откуда-то сбоку густой спокойный бас. — Сейчас я ее, проклятую, разыщу…

Легкий шорох. Стук. Потом вспыхивает зажигалка. Мужчина засвечивает керосиновую лампу и пристраивает ее в закутке. Из темноты выступают просторная кухня, печь, стол. На столе что-то горбится, прикрытое полотняным рушником. Окно наглухо закрыто чем-то темным.

Возле печи, повернувшись ко мне лицом, мужчина. Ему лет под сорок. Высокий, статный, хотя уже и чуточку грузноватый. Бритое, полное, спокойное лицо с крупными четкими чертами, негустые, опущенные усы, умные, внимательно-спокойные глаза. Хотя взгляд их тоже какой-то тяжеловатый, твердый. На голове темная суконная фуражка военного образца; темный, с накладными карманами китель, синие широкие галифе и хорошо начищенные новые сапоги.

Стоит, рассматривает меня и, наконец, произносит низким, густым басом:

— Ну, а теперь… здравия желаю, капитан… капитан Сапожников, если не ошибаюсь? — Он широко улыбается и, не дожидаясь ответа, продолжает: Чудесная, скажу я вам, фамилия для конспирации. При случае и необходимости можно назвать, например, и по-нашему — Чеботаренко. Все остается так, как и было. А вместе с тем звучит как совершенно новая фамилия… — Не переставая улыбаться, подходит ближе ко мне. — Но прежде всего познакомимся… Я староста села Новые Байраки Макогон…

Последнее слово для меня как неожиданный удар. Оно внезапной и неудержимой дрожью пронизывает все мое существо. Вероятно, и на лице что-то такое отражается — улыбка на его губах гаснет…

Он неторопливо протягивает мне руку, а я подсознательно тянусь к своему карману. «Неужто совпадение? Неужели тот самый?.. Тот самый, «собака из собак»? Макогон?..» Фамилия такая нечастая, что сразу, как только произнесла ее Никитина бабушка, засела в моей памяти…

— О-о-о! Да вы уже, вижу, успели кое-что прослышать, — сразу же меняет тон мужчина, и лицо его становится замкнутым. — Только прошу вас, не нужно… — добавляет он поспешно и не без иронии. — Я говорю, не нужно выстрелов. В конце концов черт не так уж страшен, как его малюют.

Макогон грузно опускается на стул, так и не дождавшись моего рукопожатия.

— Хорошо… Садитесь вот сюда, — указывает рукой на топчанчик. — Нам, вероятно, и в самом деле следует сначала объясниться.

Он хмурит густые брови, морщит высокий лоб, собираясь с мыслями. А я так и стою на месте, не зная, как себя вести дальше…

— Дело такое… — наконец неторопливо, тяжело начинает он. — О себе ничего не буду говорить. Не уполномочен, понимаешь, — переходит он на «ты». — А вот о тебе… Дело в том, что там очень обеспокоены вашим молчанием. Не знают, где вы и что с вами. Прошлой ночью снова сбросили человека на Каменский лес к пархоменковцам… К розыскам подключили и меня. Имею приказ разыскивать и, если что, связать с обкомом или хотя бы известить его. Обо мне же отныне и в дальнейшем будешь знать только ты. Раскрываюсь, понимаешь, лишь перед тобой в связи с вашими непредвиденными обстоятельствами. Ни один человек из твоих ничего обо мне не должен знать.

— Т-так, — крайне обескураженный, бормочу я, неуклюже усаживаясь на топчан. С острой тревогой, страстной надеждой и страхом оттого, что сразу же могу утратить эту надежду, спрашиваю: — А вы?.. Есть у вас какие-либо сведения?.. Хотя бы о ком-нибудь из моих людей…

Спрашиваю, а у самого все еще не выходит из головы — Никита, бабуся, ее слова о «собаке из собак»…

— Нет… покамест… Да и вообще, вероятно, этим будете заниматься, по крайней мере в ближайшее время, без меня. Но… сначала я все-таки должен удостовериться… Ты же, наверное, сможешь дать мне какие-то доказательства того, что ты настоящий капитан Сапожников? А чтобы поверил мне, скажу, что родился ты на Курщине, посылал вас сюда триста двадцать шестой, в твоей группе, кроме тебя, шестеро.

И он одну за другой называет фамилии моих товарищей, а я…

— Собственно… — медленно тяну я, учитывая все, что произошло со мной за эти двое суток.

Твердо взвесив все «за» и все «против», прихожу к выводу, что не поверить этому так обстоятельно информированному человеку все равно что не поверить уже теперь, задним числом, Никитиной бабушке… И вот староста села Новые Байраки внимательно рассматривает подол моей солдатской рубашки.

Осмотрев мою «справку», Макогон помолчал, потом сказал:

— Ну что ж, капитан Чеботаренко, думаю, что этот документ тебе тут больше не понадобится. Снимай во избежание лишних хлопот рубашку, а я найду тебе какую-нибудь другую… А эту, думаю, лучше всего просто уничтожить. Хотя… можно, конечно, и припрятать где-нибудь в надежном месте, чтобы потом внукам показывать. Лучше всего — вырезать этот лоскут, в бутылку да в землю. Хороший, проверенный способ. Сто лет будет храниться… Великий будет подарок внукам, если… конечно… доживем. — Макогон теперь улыбнулся скупо и как-то грустновато. И, немного помолчав, начал уже о другом. — О твоих покамест нигде никаких слухов. Кроме того, подлесненского, парашютиста. Однако где-то они есть. Живые или мертвые, но на свободе. В руки гитлеровцам, по крайней мере в ближайших районах, не попал ни одни. Гитлеровцы, найдя парашют, организовали облаву чуть ли не по всей области. Несколько дней каждый уголок будут прочесывать. Ну а мы свое: всем группам и организациям «Молнии» велено быть на страже днем и ночью, разыскивать, укрывать, спасать. Особенно в направлении Каменского леса. Не исключено, что твои, сориентировавшись, будут пробираться все же к месту сбора…

Макогон закурил, расстегнул ворот кителя и, сдерживаясь, чтобы не зевнуть, закончил:

— Ну что ж… утро вечера мудренее, как говорят умные люди. Давай поужинаем чем бог и моя Парасочка послали — и на боковую. Живому человеку положено хоть малость поспать не только в мирное время.

Ночевал я в той самой риге, мимо которой недавно проходил. В уголке, на свежей соломе, настеленной за ворохом ржаных снопов. Спалось мне, откровенно говоря, плохо. Не выходили из головы товарищи: где они сейчас, что с ними? Не совсем к тому же укладывалось в голове и все то, что творилось сейчас со мною. Как же это так?.. Неужели же эта старушка или, по крайней мере, внук ее Никита так и не знают, к кому меня спровадили?.. А если бы знали… Тогда к чему бы было говорить о «собаке из собак»? Одним словом, было о чем подумать в этой риге. Да и времени хватало. Вся ночь, да еще и предстоящий день!..

Только уже под вечер, возвратившись со службы домой, Макогон, отпустив ездового, поставил коней головами к бричке, прямо посредине двора, подбросил им в передок свежей викосмеси и тогда уже позвал меня в дом, чтобы вместе пообедать. Детей у моего случайного хозяина не было. Жили они вдвоем с женой, и чувствовали мы себя в доме почти в полной безопасности. Хотя, на всякий случай, дверь в сенях закрыли на задвижку и автомат я, как всегда, держал под рукой.

Обедали мы вдвоем, в большой комнате. Хорошо понимая, что действую не конспиративно, а то и просто по-глупому, я все лее не удержался:

— А знаете ли вы, товарищ Макогон, какого мнения о вас все те, кто направил меня сюда?

— Могу лишь догадываться, — насторожился Макогон. — А разве что?..

Выслушав мой рассказ, он улыбнулся сдержанно и грустно.

— Ни я их, ни они меня, эти люди, вовсе не знают… Возможно лишь, как старосту. Да и то издалека, понаслышке… А если уж ты крайне хочешь знать правду, капитан… То ее обо мне, да и то не всю, знают тут лишь трое: моя Парасочка, тот мельник да еще один добрый человек, к которому я вас через некоторое время и отправлю… Ты ведь случайно натолкнулся на одно из звеньев подпольной цепочки «Молнии» в том, наверное, месте, где она, эта цепочка, в какой-то мере переплетается с моей… Конечно же, если бы этот одноглазый мальчик знал, к кому направил тебя мельник, — не сносить бы Панько головы… Да ты уж его на этот раз не выдавай!.. Потому что, если бы у тебя все шло так, как было задумано с самого начала, мы могли бы и не встретиться. А если бы и встретились где-нибудь значительно позднее, то только по одной-единственной линии — линии разведки, капитан… И говорю я тебе об этом совершенно сознательно, на всякий случай… Ну, а тут, когда вдруг исчез целый десант, кто-то там вверху решил побеспокоить и меня, но не успел еще я и подумать, а мельник уже обратился к моей жене: так и так, мол, настоящий советский парашютист объявился… Что ни говори, а магарыч с тебя причитается!

Когда обед близился к концу, я уловил какой-то неопределенный однообразный, все нарастающий гул или, вернее, топот. А когда понял, что это такое, на улице вдруг раздалась песня. Не очень громкая, не очень бодрая и слаженная. Но пело, несомненно, много людей.

Первым бросился к окну Макогон. Отвернул уголок занавески, взглянул на улицу и, повернувшись ко мне, непонятно улыбаясь, сказал:

— Не хочешь ли, капитан, полюбоваться, кто за тобой охотится? Посмотри!..

Вдоль улицы, громко стуча сапогами, поднимая розовую в лучах низкого уже солнца пыль, двигался строй не строй, но изрядная, на сотню, а то и больше людей, колонна. Одеты кое-как: в немецкое, полунемецкое, военное и полувоенное, гражданское, с белыми повязками на рукавах, но все до единого вооружены винтовками, карабинами, автоматами. Было у них даже два или три ручных пулемета.

— И все это, брат, на тебя одного, — улыбнулся Макогон. — Охотились целый день, да так ничего и не обнаружили.

Я не без любопытства и, откровенно говоря, не без жути проводил глазами эту собранную ради облавы на меня и моих товарищей колонну полицаев, ведомую толстым, с большим животом немцем в коричневом мундире, удивительно похожим на того, который вчера носился по берегу пруда нагишом.

Полицаи были, видать, до крайности утомлены, вымотаны, однако еще бодрились. Тяжело шагая по мостовой, они широко раскрывали рты и истошными хриплыми голосами выводили:

Соловей, соловей, пташечка,

Канареечка жалобно поет!..

В самом конце колонны четко, даже лихо выступали двое — в зеленых коротеньких стеганках, пилотках, новых кирзовых сапогах. Вооружены они были тоже новыми автоматами, правда, образца сорок первого года, с круглыми дисками. Лихо стуча каблуками, они, казалось, громче всех выкрикивали:

Ать, два, горе не беда!

Канареечка жалобно поет!..

А я с немым изумлением, будто завороженный, смотрел им вслед расширенными от удивления и недоумения глазами. И только после долгого молчания, наконец опомнившись, прошептал одеревеневшими, непослушными губами:

— Т-т-товарищ Макогон, честное слово, те двое в хвосте мои… мои «святые»… то есть… я хочу сказать, мои хлопцы!

СТАРШИНА ЛЕВКО НЕВКЫПИЛЫЙ

Случилось это, вероятно, потому, что людям в тот момент было не до неба. Хлопот хватало и на земле.

В центре села жадно и беспрепятственно хозяйничал пожар. Пламя охватило добрый десяток дворов. Время было сухое, самый разгар жатвы. И все, к чему прикасался огонь, сразу же вспыхивало и горело с какой-то особой яростью, потрескивая и постреливая: хаты, амбары, стога, пристройки над погребами, заборы, кучи сушняка и хвороста. Недолго сопротивлялись огненной стихии даже зеленые вишни, яблони и груши-дички вокруг хат. Листья на них сначала лоснились, потом сразу же начинали увядать, сворачиваться в трубочки и мгновенно дружно вспыхивали.

Перекрывая клокотанье огня, пронзительно визжала в хлеву свинья, тревожно мычала корова, испуганно кудахтала где-то одинокая, случайно уцелевшая курица. Время от времени над всем этим прорывались короткие автоматные очереди, грубые выкрики немцев.

И только люди, согнанные к колодцу, молча стояли тесной толпой. Окруженные десятком полицаев с автоматами и винтовками, взрослые и дети, женщины и мужчины, старые и помоложе, стояли, прижимаясь друг к другу, скорее настороженно, чем испуганно наблюдая за тем, что происходит вокруг. Молчание было жутким, потому что не плакали, потрясенные несчастьем, даже дети. В зареве пожара выступали словно бы отлитые из меди застывшие лица да иногда короткой красноватой вспышкой сверкали широко открытые глаза…

А с чистого, звездного, лунного неба прямо на головы людей, прямо в огонь стремительно опускался пышный белый парашют…

Начальник разведки партизанского десанта старшина Левко Невкыпилый падал прямо в огонь и уже ничего не мог изменить.

Огни он заметил сразу, как только раскрылся парашют. В первую минуту они показались обыкновенными кострами. Поэтому Левко верилось, что самолет шел не очень высоко, а костры эти, по счастливому стечению обстоятельств, являются партизанскими сигнальными знаками.

Но он почему-то все летел и летел. А огни, быстро вздымаясь ему навстречу, занимали все большее и большее пространство, разливались во все стороны и превращались в настоящий пожар. Можно уже было различить, что внизу горят дома, пылает чуть ли не все село, а он, Левко, летит с очень большой, оказывается, высоты…

Все, что происходило с ним, укладывалось в быстротечные минуты. И сама жизнь решалась теперь одним мгновением. Но мысль работала точно так же молниеносно, фиксируя тончайшие ощущения и малейшие перемены.

Он опускался, видимо, в самый центр действий карательного отряда. Значит, прежде всего оружие! Самое главное — не даться в руки живым, уничтожить как можно больше врагов, если уж так сложились обстоятельства. Если уж погибать, так погибать, как говорится, с музыкой. Левко так и подумал: «С музыкой», всем существом, всем телом ощущая только свое оружие: автомат, гранаты, пистолет… Стрелять нужно сразу, еще даже не приземлившись как следует, не обращая внимания на парашют, не освобождаясь от него…

Огонь стелется по земле. Густыми космами клубится дым. И все это летит прямо на Левка. Только бы не попасть в огонь, не утонуть в нем… Но кажется, он летит прямо в пламя, прямо в центр огромного пожарища. И теперь уже ничто его не спасет! Вспышка отчаяния! Боль бессильного бешенства, от которой темнеет в глазах… Всего на какую-то долю секунды… долю секунды, которая, собственно, решает все… Земля сильно толкает его в кончики пальцев. Колени привычно, автоматически пружинят. Его обдает жаром. Парашют валится и тянет куда-то в сторону. Левко механически срывает стропы, и они летят вслед за парашютом. Сам он падает на спину и сразу же вскакивает на ноги, будто ванька-встанька. И бросается в сторону от невыносимой жары, пышущей ему в лицо…

Лишь потом уже, значительно позже, он восстановил в памяти все, что с ним случилось…

Летел он, оказывается, на охваченную пламенем огромную ригу. Высокая, крутая, покрытая снопами пересушенной соломы, крыша ее уже прогорела и провалилась внутрь. Однако огонь еще не утихал. Имея, вероятно, какую-то пищу (снопы, дрова или сено) в самой риге, пламя, ослепительными языками пробивая шлейфы дыма, взвивалось высоко в небо.

Левко приземлился всего лишь в нескольких метрах от глиняной стены. Парашют воздушной струей потянуло в огонь. Какой-то миг он, еще сопротивляясь этому сквозняку, развернутым зонтом висел над стеной. Но потом качнулся в сторону и мгновенно вспыхнул. Левко успел лишь оторваться от строп и пустить их вслед за парашютом.

Был он в каком-то странном состоянии. В каком-то предельном напряжении всех физических и душевных сил. Будто при вспышке молнии, которая каким-то чудом не погасла, а так и осталась гореть… Все казалось совершенно нереальным. Как в тяжелом, но очень ярком сне…

Вокруг было на удивление пусто и тихо. Никто не нападал, вообще никого и не было. Трещало, гудело и постреливало лишь пламя. В обе стороны тянулась длинная низенькая и глухая рыжая стена. Внизу вдоль стены заросли лопухов, крапивы, лебеды. Бессознательно Левко попятился подальше от огня. Нога провалилась в какой-то неглубокий окоп. Чуть не упал. Покачнулся, задержался и осмотрелся вокруг… Терновые кусты, негустой, с обгоревшими и пожухлыми уже листьями вишенник. Светло как днем. А позади, за спиной, темнота. И из этой темноты он, конечно, виден как на ладони. Оттуда, из темноты, из вишенника, что-то сверкнуло. Где-то близко, совсем рядом. Сверкнуло и погасло. Левко сделал еще два шага назад. То, что было невидимым, ясно выступило из темноты.

Под кустом неподвижная, застывшая, съежившаяся в клубочек человеческая фигура. Девчонка лет двенадцати или пятнадцати… Сидела, простоволосая, охватив руками колени и положив на них подбородок. И в этой позе было что-то обреченное, что-то от загнанного звереныша, которому уже некуда бежать… Хотя, возможно, не только это. Возможно, еще и напряженность и упорство… Когда старшина остановился рядом, девчонка даже не пошевельнулась. От этого ему стало вдруг жутко.

— Ты почему здесь? — спросил машинально, бессмысленно.

В ответ холодное и, показалось, презрительное молчание. Лишь глаза сверкнули живыми огоньками и снова погасли.

— Ты… видела? — спросил уже определенно, имея в виду себя, свое появление, парашют.

— Ничего я не видела, — невозмутимым, глуховатым, даже сердитым голосом ответила девочка.

И в ее ответе сквозило то, что она уже ничего не боится и даже его появление ее уже не удивляет.

— Что здесь происходит?

— Угоняли в неметчину… Кто-то немца убил… Теперь жгут село…

— А люди где?

— На улице. Возле колодца.

— А немцы? Много их?..

— Наверное, много… Тоже на улице. Сюда, в сады да в огороды, боятся…

— А ты?

— Что я?

— Почему здесь, одна?

— Ты что, не знаешь, почему сейчас люди прячутся?..

Он промолчал. А она добавила, уже не ожидая вопроса:

— Хлопцы в степь да на посадку подались, а у меня мама с Мишкой возле колодца… Мишка больной…

— Что за село?

— Солдатское.

— А там, дальше, что? — кивнул он головой куда-то в глубину сада.

— Ковтюхов огород, а за ним поле…

— Так ты что же, так и будешь сидеть здесь?

Девочка промолчала.

— Тебя тоже ловят? В неметчину?

— Да, будь они прокляты.

— Ну, что же… На всякий случай, ты ничего не слыхала и не видела.

— Не беспокойтесь…

— А может, пойдем вместе? — он снова кивнул куда-то на север, почувствовав вдруг, что не может оставить эту незнакомую девочку.

— Нет! — энергично повела она плечом. Потом, помолчав немного, посоветовала: — А вам лучше бы не задерживаться здесь… Шли бы, пока темно…

Он постоял еще минуту и потом, понимая, что любое его вмешательство сейчас не поможет, ничего, кроме новых осложнений, не даст, тихо шагнул в заросли сада.

Встретились двое. Незнакомые, неизвестные друг другу, встретились на миг, как родные, и разошлись, возможно, навсегда, навеки… Но остался в сердцах след на всю жизнь — память об этой ночи и об этой встрече…

«А все же, дружище, судьба к тебе покамест милостива!» — подумал Левко, остановившись уже за селом в кукурузе и только теперь придя в себя. Он сориентировался по компасу, нашел в небе ярко мерцающий огонек Полярной звезды, передохнул и попытался осмыслить, что же случилось.

Солдатское… Солдатское… Неужели так далеко? И так неточно?.. Почему? По карте выходит, до Каменского леса около тридцати километров. Далековато, что ни говори! Солдатское… Солдатское… Вот поди предугадай, что с бухты-барахты попадешь в какое-то там Солдатское!

В штабе на большой карте, которую он старательно изучал несколько дней, Левко запомнил десятки населенных пунктов севернее города К. вдоль южной границы Каменского леса. Среди них было и небольшое сельцо Солдатское… Где-то приблизительно в районе предстоящих действий. Левко и сейчас, закрыв глаза, четко видит эту картину. Отметки, кружочки, надписи большими, маленькими и мельчайшими буквами. Среди них Солдатское. Среди самых мельчайших… И все же Левко запомнил и его. Поэтому сейчас вспоминает: до леса отсюда около тридцати километров. И прямо на север, в район Сорочьего озера, к месту их сбора. Далековато, ничего не скажешь! Но решение может быть только одно: к месту сбора! Топтаться до утра, разыскивая своих здесь, и неразумно и крайне рискованно… А кроме того, встречи с товарищами могут произойти и по дороге. Ведь, если уж случилась такая неточность, все равно место сбора остается неизменным. Следовательно, вперед на север! И чем скорее, тем лучше. Больше успеешь пройти до утра.

Он шел напрямик в стороне от дорог, по стерне через кукурузные плантации, свеклу, просо или подсолнухи. Порой по нескольку километров тянулись затвердевшие, заросшие редким сорняком — осотом, молочаем, чертополохом — непаханые поля. Шел, не особенно и остерегаясь, твердо зная, что среди ночи не встретит здесь ни полицая, ни гитлеровца.

Да и видно было в открытом поле далеко. Лишь под утро, когда закатился за горизонт необычайно большой, докрасна раскаленный диск луны, на короткое время потемнело.

Через два часа после того, как он вышел из Солдатского, начало светать.

Нужно было подумать о том, где провести день. Вокруг — открытая степь. Только впереди, вдалеке — невысокий, осевший, уже, вероятно, не раз распахивавшийся, а теперь заросший седой полынью курган.

На макушке, как оказалось, курган этот был разрыт, и, судя по всему, очень давно. Незасыпанная яма заросла полынью, деревеем, чабрецом.

Быстро светало. На востоке над далеким горизонтом багрово прояснилось небо. Низко над полями тревожно пламенела утренняя заря. На западе, в нескольких километрах от кургана, обозначилось в долине какое-то сельцо… Если верить карте и если он, Левко Невкыпилый, не ошибается, сельца этого в данном месте быть не должно…

От этой неопределенной догадки в груди глухо защемило. Но… что поделать? Должен оставаться целый день именно здесь. Одинокий, ничем не защищенный, открытый любой неожиданности…

Левко распахнул стеганку, сбросил на землю мешок и лег в полынь. Потом снял с головы старый картуз и положил перед собой автомат…

Почти весь день степь вокруг была безмолвной, пустой. Лишь коршун над головой да треск кузнечиков в бурьяне. И эта тишина, казалось бы такая сейчас желанная, с каждым часом все больше тревожила и пугала.

Уже под вечер на востоке степь вдруг ожила, зашевелилась сотнями темных мелких фигур. На зеленом фоне кукурузного поля они, как муравьи, возникали из оврага и длинной цепью рассыпались по степи. Двигались, не увеличиваясь и не приближаясь, мимо его одинокого кургана куда-то на север…

А позже такой же муравейник зарябил и на западе от него, в направлении того сельца, не отмеченного почему-то на карте.

«Облава! Безусловно, облава! — с каким-то даже облегчением подумал Левко. — Выходит, о нас тут уже узнали! И наверное, никто из наших не попался, раз идут облавой…»

Этот бесшумный муравейник справа и слева прокатился мимо Левка и через каких-нибудь полчаса исчез, рассеялся где-то на севере по оврагам и ложбинам.

«Теперь вслед за этой облавой и мне будет безопаснее двигаться», — подумал Левко, до предела измотанный длительным напряжением.

Дождавшись наконец сумерек, разбитый так, словно бы он от восхода до заката размахивал цепом, старшина Невкыпилый тоже тронулся дальше на север.

Целый час он брел по кукурузному полю и выбрался в разреженное, вытоптанное полицаями просо. Впереди из-за посветлевшего горизонта высунулся краешек полной луны. Навстречу из-за бугра вынырнули дубы. Старые, кряжистые дубы… Наконец-то лес! Но ведь с момента ухода с кургана не прошло и двух часов! Нет, радости этот лес Левку почему-то не принес. Лишь тревогу да настороженность. Не мог же он, в самом деле, ошибиться в расчетах. А если так, если не ошибается, то леса здесь, на этом месте, быть не должно…

Лес оказался, правда, всего лишь небольшой рощицей в широком степном овраге. Посадка, а не лес. Левко пересек ее за каких-нибудь полчаса. И все же… все же на карте этой рощицы не было. И это обескуражило и даже напугало старшину больше, чем огонь, в который он летел с неба, и облава, которую каким-то чудом пронесло мимо него.

Но потом, кажется, все начало складываться более благоприятно. И степная равнина, и грейдер, широкий, хорошо накатанный, с востока на запад, и даже пересохший ручеек в кустиках аира — все это как будто бы подтверждало то, что идет он по намеченному маршруту. И вот в половине четвертого впереди на фоне звездного неба показались зубцы далекой темной стены леса… Теперь уже, наконец, настоящего, того самого долгожданного Каменского леса!

Левко сначала заторопился, почти побежал. Потом спохватился, замедлил шаг и, не доходя с полкилометра до лесной полосы, залег в густых зарослях подсолнуха. Впереди до самой лесной опушки простиралась голая стерня. Ярко и неутомимо разливала вокруг свой зеленоватый свет луна. При этом освещении каждая былинка видна была как на ладони.

Левко пролежал минут десять, осмотрелся, прислушался и, не обнаружив ничего подозрительного, двинулся дальше к спасительной, такой желанной и, наконец, достигнутой лесной черте.

Чистую, заросшую сочной лесной травой полянку с двумя узловатыми дубами посредине надвое пересекает узенькая, хорошо утоптанная тропинка… А по-настоящему лес начинается с кустов орешника. Дальше черноклен, граб, молодой дубняк… Тропинка, огибая кусты, вьется куда-то вниз. Мягкая прохлада освежает разгоряченное лицо. Пахнет прелыми листьями, грибами и еще чем-то лесным, горьковато-мятным. Узенькая глубокая лощина, заросли папоротника, бузины. Крутой пригорок, и за ним сплошной дубовый лес…

Тропинка сбивается куда-то в сторону и выводит Левко к длинной и ровной, будто по линейке проведенной, лесной меже. От быстрой и долгой ходьбы ноги гудят, тело сводит судорогой. Спина и лоб мокрые.

Лес негустой, перекрещенный темными тенями, какой-то по-домашнему уютный. Безветрие. Ни шелеста, ни шума. Тишина особенная, глубокая, как самый крепкий сон. Удивительная, торжественная тишина, как в заколдованном царстве.

По карте до Сорочьего озера оставалось километров десять. И если идти от Солдатского строго на север, оставив справа село Казачье, обязательно на него выйдешь.

Покамест можно было идти вдоль полосы. Неизвестно, правда, сколько. Какой-нибудь километр-два или до самого озера? Квадратов или лесных кварталов на карте не обозначено. Но, прежде чем пробиваться дальше, нужно было отдохнуть и перекусить, хотя сейчас Левку совсем не хотелось есть.

Старшина выбрал уютное место возле старого дуба. Сел на голую, устеленную лишь прошлогодними, спрессованными в лепешку листьями землю. Достал из мешка плиточку шоколада, отломил кусок, положил в рот и, расположившись поудобнее, прислонился к шершавому и теплому стволу…

Проснулся он внезапно. Вероятно, от холода. Вздрогнул всем промерзшим телом и широко раскрыл глаза. Все вокруг него в сизой густой измороси — выпала крупная роса. Было влажно и по-настоящему прохладно. Меж стволов запутались синие космы тумана, пронизанные розовыми полосами не жаркого еще, низкого и невидимого солнца. Верхушки деревьев звенели заливистым, оглушительным птичьим щебетом. В правой руке Левка стиснута надломленная плитка шоколада. Только теперь ее сплошным подвижным слоем ее облепили желтые лесные муравьи.

Левко огляделся. Как это он только позволил себе заснуть?

Вокруг все спокойно. Кроме птичьего щебета, никаких других звуков. Парень постепенно успокаивался. Сдул с шоколада суетливых муравьев, брызнул себе в лицо росой с большого папоротника, растер ее ладонью и, перекусив шоколадом, двинулся дальше.

Он долго шел вдоль узенькой межи. Потом, когда она исчезла, пробивался напрямик через лес, который с каждым шагом становился все гуще и плотнее. Шел ровно три часа. И тут внезапно из-за кустов орешника открылось перед ним озеро…

Оно сразу же ему не понравилось. Не таким представлял его себе, не таким выглядело оно на карте. По крайней мере, там оно было значительно больше. А тут в глубоком овраге, плотно окруженном лесом, почти круглая небольшая впадина, до отказа наполненная черной тяжелой водой. Обыкновенный пруд. И вода показалась Левку такой же, как она обычно бывает в пруду, охваченном по краям ряской и водорослями.

С одной стороны озеро упиралось в ровный зеленый вал, похожий на старинную, сплошь заросшую водяными и лесными травами плотину.

Левко остановился на пригорке, под кустом орешника. Снизу, со стороны озера, тянуло прохладой, густо замешенной на холодной мяте, бузине и валерьяне. Остановился и, сдерживая в себе внезапную тревогу, пытался понять, что же его здесь насторожило.

Быть может, Сорочье озеро где-то чуть дальше? Вон там, за теми дубами? А это лишь его начало, исток, почему-то не обозначенный на карте? Но бывают ли такие неточности на картах? Одним словом, как бы там ни было, а обходить его он все же не имеет права… Местность кажется очень глухой, безлюдной. Тем лучше…

Он достал из кармана свисток. И несколько раз с условленными интервалами просигналил: «Пить-пить, пить-пить!» Слабенький писк утонул без ответа в зеленых зарослях и птичьем щебете.

Левко долго стоял, затаив дыхание, прислушиваясь и всматриваясь в заросли. Не обнаружив ничего подозрительного, решил обойти озеро вокруг. Весь путь, от места первой остановки и обратно, прошел довольно быстро и без особых трудностей. В зарослях насыпи, похожей на плотину, нога человеческая не ступала, вероятно, уже десятки лет. Сотню шагов, которые отделяли его от противоположного берега, Левко одолевал дольше всего, минут двадцать, острекавшись крапивой, исцарапав себе лицо и руки.

В конце плотины Левко заметил в густых зарослях следы какого-то очень старого, истлевшего уже сруба. И сразу же за ним в побегах высокой бузины притаился каменный фундамент какого-то здания: кладовки, погреба?.. Вероятно, здесь когда-то, очень давно стоял дом. Все заброшено, почти сровнялось с землей, проросло бурьяном и многолетними кустами, совершенно одичало.

А все же… что-то тут было настораживающее. Непостижимое и неуловимое. И вместо того, чтобы тронуться дальше, как он уже было решил, старшина попятился глубже в кусты. Присел на какой-то старый, тоже насквозь прогнивший пенечек. Оттуда ему хорошо видны были гать, место, где укрывался под бурьяном старый сруб, и весь противоположный берег. Сидел долго, вслушиваясь в монотонный лесной шум. И все пытался понять свою тревогу, которая с каждой минутой все острее давала себя знать…

Вокруг тишина, глушь, безлюдье.

Уже с большим трудом Левко подавлял в себе желание подняться, снова обойти пруд, окликнуть кого-то в полный голос, подать о себе весть. Он почему-то был уверен, что на этот раз непременно услышит ответ.

Наконец все-таки поднялся. Обходя заросли орешника, подул в свисток: «Пить-пить!» Повернулся лицом к черной воде, держась рукой за гладенький ствол черноклена, шагнул по крутому склону вниз: «Пить-пить!»

И, будто в ответ, что-то внезапно треснуло, взорвалось у него в затылке. В глазах вспыхнула, мгновенно угаснув, ослепительная молния. И все вокруг поглотила тьма…

Сначала в помутившееся сознание пробился однообразный гул человеческих голосов. Потом шум и тупая боль в голове.

Левко вздохнул, попытался вытянуть руки и вдруг почувствовал, что они у него связаны за спиной. Что за странный сон? Лежит, вероятно, неудобно, и оттого ему мерещится черт знает что! Так иногда бывает… Нужно заставить себя проснуться… Однако на сон это словно бы не похоже… Тогда где ж он? Ага… Ночной пожар, костер, на который он падает с неба. Да, да… потом лес… черное озеро… Звук свистка: «Пить-пить!»

Так ничего больше и не вспомнив, Левко опять глубоко вздыхает и широко раскрывает глаза.

Под правой рукой у него что-то жесткое и колючее. Пахнет сухим сеном. Он лежит на боку, и руки у него… в самом деле крепко связаны. Так крепко, что левую он даже не ощущает. Онемела… Сейчас, вероятно, ночь… Какое-то еле освещенное слабым желтоватым светом помещение. Он пробует повернуть голову, и резкая боль, сразу возникнув где-то в затылке, острой вспышкой бьет в темя и распирает виски. Невыносимо тоскливое ощущение зарождается в груди и отвратительной вялостью разливается по всему телу. Что же с ним случилось? Здесь, кажется, кто-то есть… Кажется, он слышал какие-то голоса…

Желтоватый свет, приближаясь, становится ярче. Кто-то невидимый подошел из сумерек и нагнулся над ним, держа в руке обыкновенную керосиновую лампу. Свет ослепляет, и Левко закрывает глаза.

— Ну что?.. Очнулся? — слышится откуда-то из-за спины молодой голос.

— Кажется, — неторопливо отзывается прямо над Левком глуховатый, с хрипотцой басок.

— Здорово ты его!..

— Ничего… Смерть ему суждена не от этого… Ну как? Немного очухался?

Эти вопросы обращены, оказывается, уже к нему, к Левку. Из-за руки, которая держит лампу, из сумрака появляется над ним незнакомое лицо. В глазах, отражаясь от лампы, два колючих огонька. Густо нависшие брови. Кончик носа острый. Запавшие темные щеки и сухой, костлявый подбородок. Резко очерченные, твердые губы выталкивают неторопливо и скупо:

— Ты кто такой?

Левко молчит. Прищурив глаза, лихорадочно размышляет: «Где я?.. Кто они?.. Полицаи?.. Или… может… может, партизаны? А что, если они нашли у меня «справку?» по-настоящему ужасается он. — Что я им скажу? Не поверят… Как же узнать, кто они? Ничего, ни слова определенного первым не говорить. Не отвечать прямо ни на один вопрос… Даже тогда, когда они будут признаваться, кто такие. Даже тогда… До тех пор, пока не будет убедительных, твердых доказательств!»

Резко очерченные губы кривятся в еле заметной улыбке:

— Гордый… Даже не отзывается.

— А может, он еще оглушен? Может, дать ему воды? — слышится молодой голос сбоку.

— Почему бы и нет?.. Воды не жаль.

Кто-то рукой поддерживает ему голову. Левко не отказывается, пьет. Вода капает из обливной кружки, стекает по подбородку на шею. Напившись, Левко откидывает голову на сено, крепко зажмуривает глаза. Какой-то неведомый до этого страх холодит ему сердце. От сознания этого страха на душе у парня тоскливо и муторно, ему становится стыдно самого себя…

Некоторое время все молчат. Лишь немного погодя — тот же хрипло-глуховатый басок:

— Так что же ты, так и будешь безмолвствовать?

— А где я? — решается наконец Левко.

— Сам должен знать, куда тебя несло. Никто тебя сюда не звал.

— А вы кто такие?

Молчание. Потом еле слышное коротенькое «гм», за которым кроется, вероятно, скупая ироническая улыбка.

— Вот что… голубь сизокрылый… Задаем вопросы здесь мы. А твое дело только отвечать.

— Я ничего не буду говорить, ни слова, пока не узнаю, где я и кто вы…

— Гм… героический парнишка! Надолго ли только хватит твоего героизма? А нам с тобой возиться недосуг… Лучше бы говорил по-хорошему. А то, когда шлепнем, разве лишь деве Марии будешь рассказывать. Тебя кто послал? Дуська? Туз? Или сам Мюллер?..

Левко молчит, не отвечает. Но эта немецкая фамилия… Мюллер… Тогда получается… он у партизан… но в чем же они его подозревают? Мюллер? Неужели?.. Неужели они нашли его распроклятую «справку»? Возможно. Возможно, нашли, а возможно, и нет. Во всяком случае, он должен молчать до тех пор, пока не удостоверится окончательно… Мюллер… Ох, черт, как ломит затылок!..

Интересно, чем это они его так угостили?..

— Так что же, будем молчать?

— Я сказал, — тихо, но твердо отвечает Левко.

— Ну… дело твое… Только запомни, времени у тебя не так уж и много. Только и успеешь в грехах исповедаться и покаяться. Посиди, остынь да подумай, пока мы добрые.

Лампа плывет куда-то вверх и исчезает.

Цепкие сильные руки хватают старшину за плечи и тащат куда-то в сторону. Усаживают в углу, спиной к стене. Напротив, высоко вверху, в нише лампа. Фитиль прикручен… Двое — один, щуплый и невысокий, и второй, массивный и плечистый, — неслышными тенями промелькнув перед его глазами, пропадают в темном отверстии.

Они не появлялись очень долго. Левко сидел в полутьме, медленно привыкая к призрачному свету, осваиваясь в незнакомом помещении.

Он, оказывается, в глубоком погребе, стены которого обшиты прогнившими, покрытыми плесенью досками. Чадит лампа. На полу толстый слой сухого свежего сена. Справа ниша. Большая, на полстены, и, вероятно, глубокая. Отверстие ее заложено деревянными ящиками и мешками. Прямо перед глазами узкое темное отверстие — вход. Виднеется и несколько обыкновенных земляных ступенек с настеленными сверху дощечками. Ступеньки теряются где-то вверху, в сплошной темноте. Итак, не что иное, как глубокий и темный погреб. С неба и… прямо в яму. Забавно все-таки. Неужели это где-то поблизости от того черного озера… Возможно даже, что сейчас совсем и не ночь… Возможно, где-то там, наверху, ясный солнечный день… Чем они его так оглушили? И откуда они взялись? Сколько уже прошло времени? Они, вероятнее всего, партизаны из отряда имени Пархоменко. Ведь именно здесь, в этом лесу, им надлежит быть. А этот погреб… Нет, на землянку что-то не похоже. Какое-то укрытие, какая-то секретная база. И потом этот Мюллер, который якобы должен был послать Левка сюда! Местный фюрер? Комендант? Гестаповец? Командир карательного отряда? Похоже, именно они и являются партизанами. Но… рисковать, довериться, не имея твердой убежденности, поверить на слово он не имеет права. Надо выждать. Подойдут (если уже не подошли) наши, свяжутся с партизанами, услышат, что его задержали. Увидят отобранное у него снаряжение, и… все станет на свое место. Хорошо бы проверить, что они у него отобрали и что оставили. Самое главное, конечно, та «справка»! Если они уже знают о ней, если они в самом деле партизаны, тогда… Известно же, что партизанам негде держать пленных. Значит, стоит лишь нашим, нашему командиру где-то задержаться на одни или двое суток, тогда, чего доброго, могут в самом деле шлепнуть, как говорит этот высокий. Чертова ситуация! Хоть бы узнать, что же со «справкой».

Проверить это он не имеет никакой возможности. Руки у него скручены назад, связаны крепко, умело, и попытки освободить их не дают ни малейших результатов. Ох, не перехитрить бы самого себя с этой «справкой»! Ведь настоящее удостоверение имеет один лишь командир! А что, если с командиром случится что-нибудь непредвиденное? Гм… Будто в слепом полете можно что-нибудь предвидеть! Чертова «справка»! Вот так ситуация!

Время тянется невыносимо медленно и невыносимо нудно.

Хоть бы часы! Но он не может нащупать даже, оставили или не оставили они ему часы…

Беззвучно отделяется от стены, становится между ним и светом какая-то тень…

— Если хочешь, можешь подкрепиться, — раздается над головой молодой голос.

Да, это он, тот самый, низенький и щуплый.

— Было бы чем… — коротко бросает Левко.

Незнакомец становится на нижнюю ступеньку и на цыпочках тянется к лампе. Чуть-чуть увеличивает свет. В подвале светлеет. Этот незнакомец в самом деле низенький и худенький, будто мальчик. В каком-то коротковатом свитере. На голове темная фуражка со странным большим козырьком. Лица не видно. Оно скрывается в тени даже при свете. Из-под козырька виднеются лишь тонкая, с острым кадыком шея и пятно округлого подбородка.

Неслышно, будто тень, неизвестный делает два или три шага, и на колени Левка ложится что-то завернутое в бумагу.

— Ешь!

— А чем я его возьму? Носом?

— И то правда! Повернись, развяжу тебе руки. Все равно ничего сделать не сможешь и никуда отсюда не убежишь.

Руки совсем онемели… Некоторое время Левко размахивает ими над головой, разгоняя застоявшуюся кровь, потом растирает. Заодно убеждается в том, что часы ему все же оставили. Интересно, который час?

Но выдавать свое любопытство в присутствии постороннего не торопится. Разворачивает бумагу — обрывок газеты, — достает оттуда свой же, кажется, бутерброд (на ржаной краюхе жирная американская тушенка и ломтик голландского сыра) и неторопливо, но с аппетитом жует…

Незнакомец в странной фуражке снова тянется к лампе, прикручивает фитиль.

— Перекусишь и, если хочешь, можешь поспать, — бросает он и точно так же, как и появился, исчезает.

Покончив с бутербродом, Левко вытирает клочком газеты замасленные пальцы и, смяв сложенную вчетверо бумажку в кулаке, долго-долго сидит, опершись о холодную стену, присматриваясь и прислушиваясь. Есть ли здесь еще кто-нибудь, кроме него? Сидит и ждет так долго, что тот, кто мог бы здесь таиться, уже не выдержал бы и должен был выдать себя если не словом, то хотя бы каким-нибудь движением или дыханием. Но, кажется, сейчас в погребе и в самом деле никого нет.

Левко поднимается с земли. Переступает с ноги на ногу, размахивает руками, выгибает спину, разминает онемевшее тело. Потом осторожно, неторопливо, почти ощупью обходит свою неожиданную тюрьму по кругу. Обшивка истлела и в некоторых местах даже проваливается от прикосновения пальцев. Ниша, размеры ее трудно установить, плотно забита мешками и ящиками. Какие-то, вероятно, продукты… Если бы в этих ящиках было оружие, тогда ему не развязали бы рук или, по крайней мере, не оставили бы одного. Земляные ступеньки круто поднимаются вверх, и конца им не видно…

Левко становится на нижнюю. На ту самую, на которой недавно стоял незнакомец. Точно так же тянется рукой к лампе. Однако выкручивать фитиль не решается. Просто подносит часы к слабому желтоватому огоньку. Без пяти двенадцать… Гм… двенадцать… А может, двадцать четыре? Следующего или, кто его знает, какого дня… или ночи?

…Лоскут газеты… Пол-листа. Низ. Вся верхняя часть с заголовком оторвана. Газета немецкая. И, судя по какому-то случайному подзаголовку (больше ничего старшина при таком свете прочесть не может), довольно устаревшая: «Эластичное и плановое сокращение фронта на Северном Кавказе… Героические немецкие орлы под Новороссийском…» Следовательно, отзвук Сталинградского котла. На другой стороне — фюрер с оторванной головой. Один лишь мундир и рука с зажатой перчаткой и свастикой на рукаве… Более крупные буквы заголовков: «Провидение господнее всегда с немецким народом! Наше время — впереди. Тотальная война и тотальная мобилизация…» Да… Немцы или гитлеровские холуи — пускай даже эта газета и старая — подобным образом обращаться с изображением «обожаемого фюрера», вероятно, побоялись бы. А впрочем… Эта далекая глушь… И третий год войны как-никак…

Левко еще и еще раз обходит вдоль стены погреб — всего какой-то десяток коротеньких шагов. Потом располагается на старом месте. Сидит, полудремлет, прислушивается… В погребе тихо, нигде, кажется, никого. За ним не следят, не прислушиваются. Но береженого и бог бережет. Левко словно бы невзначай, спросонок кладет руку за борт стеганки, еле заметно шевелит пальцами. Боковой большой карман между подкладкой и верхом расстегнут и совсем пуст. Да… Но в том же кармане под самым бортом куртки пришит еще один маленький тайный карманчик. И в нем прощупывается сложенная вчетверо бумажечка. Удостоверение на имя шахтинского полицая Бабченко, который по приказу местных гитлеровских властей передвигается на запад, в Винницкую область… Никем, оказывается, не обнаруженная, не замеченная, лежит себе эта бумажечка спокойненько на месте! Так! Что же дальше? Наверное, лучше всего уничтожить, пока есть время и условия. Но ведь стопроцентной уверенности нет! Уничтожить? Или оставить? Нет, уничтожить он всегда успеет… Лучше с этим подождать…

Его будит свет. Лампа поднесена к самому лицу. Левко оторопело хлопает глазами, прищуривается и отворачивается.

— …Такой еще, оказывается, молодой, — спокойно констатирует где-то рядом хриплый, глуховатый басок, — и уже такой стервец.

Левко молчит.

— Ну, так как? Может, уже поговорим? А?

Левко по-прежнему молчит. Потом, будто не услышав вопроса, переспрашивает сам:

— Кто вы такие?

— А ты не догадываешься?

— Нет.

— Ну, тогда пускай тебя разбирает любопытство… Ты откуда же знаешь немецкий язык?

— А вам откуда известно, что я знаю немецкий язык? — удивляется Левко. «Во сне что-то, наверное, сболтнул?»

— Мы, голубь сизокрылый, все знаем.

— Тогда должны знать и то, откуда я знаю…

— А нам вот хочется, чтобы ты еще и сам рассказал.

— Ну, в школе учил, в институте. Студент я…

— Оно и видно… А эта школа или институт в Берлине, Мюнхене или Вене?

— В Харькове! — сердито бросает Левко, говоря на этот раз чистую правду.

— Так я тебе и поверил, — гудит басок, кажется, совсем добродушно.

— А он, может, из тех самых, из хвостдойчей, — подбрасывает сбоку щуплый молодым голоском, — как Генрих или Дуська.

«Вот тебе новая морока, — сокрушается Левко. — Дался им мой немецкий язык! Можно было бы, конечно, возражать… Но если они и в самом деле что-нибудь знают, что-нибудь подслушали? Тогда можно по-настоящему запутаться. Пускай уж лучше так. И все же кто они? Почему не говорят это прямо? И о парашютистах ни слова. Неужели еще ничего не слышали или хотя бы по моему снаряжению не догадываются? Какая-то хитрая игра. Фашистская разведка? Ей пальца в рот не клади… Ну, а если наши… Должны же они быть бдительными и оберегать себя от гестаповских шпионов? И о десанте их никто не предупреждал. Слепой ведь прыжок!..»

— …Так вот что, голубь сизокрылый, ждать тебе уже недолго. А перед смертью покаяться следует. Давай не стесняйся… Кто тебя сюда послал? Что ты тут у нас потерял? И чего искал? Кого еще знаешь из таких вот «искателей», как ты? Кто предупредил гестаповцев о Балабановке? Кто выдал скальновчан? Не знаешь? Рассказывай лучше правду. Легче на душе будет, когда предстанешь пред ясными очами немецкого господа бога… Ну так как?

— Кто вы такие?

— Ага… Значит, не желаешь! Ну что ж! Времени у тебя еще немножко есть. Подождем…

И снова исчезают.

Кто они? Почему так мягко допрашивают? Они (и за это — девять из десяти) партизаны. Но все тут какое-то странное. И они тоже странные. На военных не похожи, скорее на ночных сторожей в колхозе, что ли? И почему они все предупреждают, угрожают, что нет времени, а сами тянут? «Исповедуйся», — говорят. Ха! Может, они кого-то или чего-то ждут? Но кого и чего? Какие «грехи» имеют в виду?

Грехов у Левка на душе немного. Точнее, один, двухгодичной давности. Соврал в военкомате… Отец у Левка — учитель, физик. Мать — врач. А он у них единственный. Что ни говори, а воспитывали они его. Научили читать, когда ребенку еще и пяти лет не исполнилось. Тогда же начали учить немецкому языку. В школу отдали в шесть лет. В институт приняли его как отличника, когда ему шестнадцать стукнуло, а первый курс закончил — не было еще и семнадцати. Без нескольких недель. Тут — война! Нюся, секретарь из деканата, которой он поплакался, что забыл паспорт дома, механически отстучала справку. «Студент второго курса, год рождения такой-то, для предъявления в военкомат»…

То, что он прибавил себе целый год, в военкомате не заметили, послали в запасной учебно-резервный батальон… Ну, за эти два года отслужил он и отвоевал этот свой грех добросовестно, ничего не скажешь… А теперь вот, выходит, еще один грех. Возможный грех. В зависимости от того, как дальше пойдут дела. Все же, что ни говори, а лежит в потайном кармашке еще один, теперь уже по-настоящему поддельный документ. И нужно же, чтобы так случилось! И как все это кончится?

— …Ничего он тебе не скажет!

Левко очнулся и насторожился. Голос резкий, властный. Такого тут он еще не слыхал. Прозвучал словно бы над самым ухом. Что это?.. Галлюцинация?

— …У него, понимаешь, нет выбора. А посулам твоим он не поверит. Дураков на такое не посылают.

Что-то прогудел уже знакомый хрипловатый басок. Откуда доносятся эти голоса?

— …Допрашивать по-ихнему мы не умеем и, вероятно, не научимся… снова звучит тот, властно-резкий голос. — А тебя сюда послали не к теще на блины. Сам знаешь, чем рискуешь.

— Так я же разве что? — оправдывался басок. — Я тебя ожидал. Отсюда все равно никто никуда не выйдет. Могила…

— Ждал и дождался. А сейчас пора кончать… Дальше рисковать мы не можем.

«Могила»… «Пора кончать»… Слова, от которых мороз подирает по коже. «Партизаны, ясно же, партизаны! — лихорадочно пробует убеждать себя Левко… — Но как с ними объясниться?»

— А Галина сказала — доложить Викентию и чтоб без него не решать, говорит щуплый.

— Ну да! Близкий путь! Кругом облавы, а мы тут у моря ждем погоды! Пора!

Как в кошмарном сне, от стены опять отделяется темная тень. Приближается, становится человеческой фигурой. Среднего роста, в чем-то вроде военного. Крепко сбитая, энергичная, подвижная. Даже тогда, когда стоит спокойно, Левку кажется все же, что она двигается. Двигается непрерывно, куда-то торопится. Левко про себя, бессознательно так и называет эту фигуру: Подвижный…

— …Ты уж надумался и, конечно, будешь говорить! — скорее утверждает, чем спрашивает Подвижный, будто команду подает.

— Я не знаю, что и, главное, кому должен рассказывать.

— Запомни. Нам не до шуток. Нет времени для них. Будешь молчать — расстреляем.

— А если не буду молчать, тогда что? Все равно я должен знать, с кем свел меня случай. Иначе…

— Предположим, ты попал, куда хотел, нашел, чего искал, — резко, иронично бросает Подвижный. — Предположим, мы партизаны… Ну и что?

— Тогда естественно, — отваживается Левко, — естественно будет предположить, что я советский парашютист.

— Гм… А ты, вижу, любишь пошутить. Гляди, чтобы плакать не пришлось.

— Нет, почему же! А если я серьезно?

— Ну, ежели ты серьезно, то и мы серьезно. — В голосе Подвижного слышится явная ирония. — Нам скрывать нечего. Хозяева положения тут, как видишь, мы. Да, мы советские партизаны.

— Пархоменковцы! — не удержавшись, радостно восклицает Левко.

— Гм… Так тебя, оказывается, послали разыскивать их?

— Да. Именно их. Я в самом деле советский парашютист.

— Ну, вот! Я так и думал. Так и знал! — почти победоносно, насмешливо тянет Подвижный. — Как же иначе! Теперь тут таких «парашютистов» из гестапо знаешь сколько за дураками охотится? Только дураки, дорогой мой, теперь уже все перевелись.

— Так вы не верите?!

— Допустим, не верю. Как ты нам докажешь? Попытайся, докажи, а мы послушаем. Например, вот: объясни, как же это ты так обмишулился, попав не к пархоменковцам, а к нам?

— Как это не к пархоменковцам?

— А так… Где Крым, а где Рим!

— Не понимаю.

— Допустим… Тогда рассказывай подробно, как и что. Где приземлился, куда шел, что видел и… чего искал.

— Приземлился в селе Солдатском… Определился по азимуту, ну и… вышел на Каменский лес, к Сорочьему озеру…

— Гм… И долго же ты шел?

— По времени? Или по расстоянию?

— Все равно.

— Ну, пожалуй, километров тридцать — тридцать пять…

— Гм… Подожди. Что-то я не пойму. Нескладно врешь… Можешь мне хоть что-нибудь рассказать про Солдатское?

— Ну как же!.. В ту ночь немцы подожгли село. Я чуть было не угораздил прямо в огонь.

— Вернее, угораздил и выскочил невредимым. Ну что же, бывает! В сказочках, конечно. Но теперь уже кое-что проясняется. Новичок ты, видать, в этих местах. Не ориентируешься… И «легенду» плохо усвоил. Неграмотно, можно сказать. А еще карту в планшете носишь, сопляк!

— Как это, — по-настоящему обиделся за «сопляка» Левко, — ничего не понимаю?

— То-то и оно!.. Подожди, поймешь. Мне тоже еще не все ясно. А что касается Солдатского, как ты говоришь, тут действительно… должно было бы иметь место, как говорят… Могло быть! В ту ночь действительно горело, действительно немало было там твоих дружков! Вот они и направили тебя к нам по азимуту, как ты говоришь.

— Ну, если так… если не верите…

— Так трудно же и поверить! Пойми! — с какой-то даже досадой воскликнул Подвижный.

— А что здесь непонятного?! — бессознательно почувствовав эту досаду, цепляясь за нее, как утопающий за соломинку, воскликнул Левко.

— А вот то́! Давай не горячись и скажи мне лучше, куда ты девал свой парашют? Говори правду, ибо мы сразу же все выясним и проверим. Не думай, мы не побоимся и пойдем туда, где ты его припрятал. Знаем, не сегодня на свет родились, нас твои дружки на этот раз не тронут. Очень уж им хочется, чтобы мы тебе поверили.

— Так нет же парашюта! — тяжело вздохнул Левко.

— Нет? Как же это? Парашютист — и вдруг без парашюта?

— А так… Нет — и все. Сгорел парашют на пожаре.

— Гм… А ты веселый парень! Знаешь, я так и догадывался, что он сгорел! Что же это гестапо на такую операцию да парашют пожалело?! Как-то не верится. Или просто не было под рукой советского?

— Я правду говорю!..

— Хватит! — сурово крикнул Подвижный. — Всю правду скажу теперь тебе я! Засыпался ты, парень! С головой. Неудачливый вышел из тебя разведчик. Если хочешь знать правду, хотя она тебе уже ни к чему, Солдатское, и Сорочье озеро, и эти пархоменковцы отсюда по крайней мере в полутораста километрах! Плохо ты, видать, слушал, чему тебя учили.

— Так девушка же сказала: Солдатское! — задетый за живое и оскорбленный в своих лучших чувствах разведчика, забыв даже о смертельной опасности, почти умоляюще воскликнул Левко.

— Возможно… Девушка, возможно, и сказала. Действительно, то село, которое подожгли в ту ночь твои дружки, отсюда недалеко, около тридцати с гаком километров, и называют его у нас коротко Солдатским… А на карте обозначается оно чуточку иначе: Солдатский поселок!..

— Господи, боже мой! — почти застонал от отчаяния Левко, хватаясь обеими руками за голову. — Неужели же и в самом деле так?!

Это восклицание было таким неподдельно-искренним, столько было в нем удивления, боли и отчаяния, что даже Подвижный снова, кажется, внутренне заколебался и очень долго молчал, будто не зная, что на это ответить.

— Представь себе… — наконец произнес он тихо. И сразу же коротко приказал: — Хватит! Нечего тянуть кота за хвост! Обыщите его… и как можно тщательнее.

Потом сразу куда-то исчез. Растворился в темноте, будто его и не было.

Левко снова остался один. Долго сидел просто так, ни о чем не думая, прибитый и оглушенный. Потом подумал: неужели это правда? Неужели их могли сбросить так далеко и так неточно? Если только это правда, тогда… и надеяться напрасно! Он, разведчик, поверил, как дурак, какой-то девчушке, ничего у нее даже не переспросив. А вот все другие, совершенно неопытные, не разведчики, конечно же сориентировались правильно. Да и на этот Солдатский поселок ни один из них не натолкнулся… Сориентировались как следует и направились в настоящий Каменский лес, к настоящему Сорочьему озеру. Это не важно, что далеко. Все равно дойдут. Всегда дойдут, когда знают точно, куда именно нужно идти. А он… Никто, вероятно, из них даже и не догадывается, что… «Хватит!.. Тянуть дальше нечего! Обыскать! И как можно тщательнее!» Обыскать! Мама родная! А «справка»! Если и есть еще хоть какая-нибудь капелька надежды, то… Обыщут, найдут удостоверение шахтинского полицая, и… чем он им тогда докажет? Как они после того ему поверят?.. Уничтожить! Немедленно и как можно осторожнее уничтожить!

Стараясь скрывать каждое движение, заложил правую руку за борт стеганки, указательным пальцем, нащупал в потайном карманчике проклятую бумажонку, поддельный документ, который должен был бы в других условиях спасти его, а теперь вот… Зажал его двумя пальцами. Потянул потихоньку. Вытащил. Опустил руку с бумажкой на колени. Подвинул осторожно к правой левую руку. Взял обеими. Р-р-раз! Рванул… И в тот же миг что-то юркое и упругое, что-то темное метнулось от стены и тяжело упало ему сразу на грудь, на руки и на колени.

— Ух ты, гад! — пригрозил молодой, знакомый уже голос щуплого.

Так произошло непоправимое. И теперь уже все, теперь конец! Спасти его может только чудо. Но чудес, как известно, не бывает…

Его обыскали. Теперь уже действительно отобрали все подчистую. Оставили в одной рубашке и штанах. Отобрали и часы, которые указывали в ту минуту ровно половину пятого утра или вечера неизвестно какого дня.

Фитиль в лампе подкрутили, в погребе стало хорошо видно. Хотя он все равно никого из них не увидел. Ибо тот, Подвижный, приказал стать лицом к стене и не оглядываться. Предупреждение было излишним. Левко и сам уже не интересовался никем и ничем. Он стал теперь абсолютно равнодушен ко всему на свете. Весь мир был на одной стороне, а он, Левко Невкыпилый, на другой.

Он еще что-то вспоминает, прощается с родными, товарищами и знакомыми. Прощается с землей и небом, облаками и травами, солнцем и луной. Со всем-всем, о чем успел узнать и что успел увидеть в свои, оказывается такие короткие, двадцать лет. Он думает обо всем, что еще стоит у него перед глазами, но для него уже недостижимое, далекое и равнодушное к нему. Он теперь один-одинешенек во всем мире, один на один со своим огромным одиночеством. Вот получается как! Выходит, в твою последнюю, в твою смертную минуту остаешься ты с самим собой! Все еще словно бы рядом, возле тебя, но уже будто за толстой, непроницаемой стеной прозрачного стекла… Ты один. Этот миг ты должен пережить, эту грань перейти лишь сам-друг. Никто этого с тобой не разделит и не переживет, хотя тех, кто рад был бы своей грудью защитить тебя от смерти, нашлось бы немало… И в этом одиночестве, которое чувствуешь с глазу на глаз со смертью, и таится то, что люди называют страхом. Великим страхом…

И все же Левко не должен, не может, не имеет права поддаваться страху! Он не смеет выказать его перед ними… Пускай эти хлопцы — свои люди, к которым он спустился на парашюте, чтобы оказать им помощь, пускай они все же подумают о нем хорошо, как о смелом, мужественном человеке! Пускай даже не теперь, пусть вспомнят тогда, когда все выяснится, когда узнают о том, что он, Левко, в самом деле свой!

Но, в конце концов, «страх вовсе не в опасности, он в нас самих…». Левко вычитал это когда-то у Стендаля, и фраза засела у него в голове. «В нас самих…» А если в нас самих, то, выходит, мы сами можем его и преодолеть! Конечно, не бояться смерти — очень высокое искусство, и владеет им далеко не каждый. И менее всего самые большие жизнелюбы. К сожалению, очень часто открывается оно именно перед тем, кто уже не дорожит жизнью. Или вот как и ему, старшине Левку Невкыпилому, постигшему неизбежность, окончательную, неотвратимую свою обреченность. Ну что же, спасибо, что оно, это искусство, открывается — собственно, уже открылось! — ему хотя бы и таким вот образом!

Ему заламывают руки назад и снова крепко связывают. Кто-то там берет конец веревки и слегка дергает. Левку кажется, что это может быть тот высокий, с глуховатым баском.

Подвижный спрашивает, не хочет ли он в последний раз что-нибудь сказать.

— Я хочу, чтобы вы запомнили: я советский парашютист. Моя фамилия Невкыпилый Лев Никанорович. Отец — Никанор Петрович, до войны жил…

— А что-нибудь другое ты не хочешь сказать? — прерывает его голос Подвижного. — Правда могла бы еще кое-что изменить: кто послал? Кто выдает вам подпольщиков? Кого и чего искал ты здесь?

— Нет… все… — тихо подытоживает Левко.

— Тогда действительно все!.. Слушать приказ, не оглядываться… Ведите!

Оказывается, ведут его вовсе не по тем ступенькам, которые все время маячили перед его глазами, поднимаясь куда-то вверх, в темноту. Перед ним чья-то нога отодвигает снопик соломы, и в полу у самой стены открывается узенький, освещенный снизу слабеньким лучом лаз.

Высокий (а это, оказывается, в самом деле он) слегка дергает за веревку и толкает Левка в плечо:

— Давай… Ногами вперед. Туда, вниз.

Левко осторожно, послушно опускает в лаз левую ногу, нащупывает ступеньку и тогда уже смелее ставит рядом с левой и правую. Ага! Так вот какое дело! Вот где, выходит, они скрывались! Хотя могли прятаться и там, в темной глубине верхних ступенек.

Ступенька за ступенькой по узкой щели (в одну стену упираешься спиной, а противоположной касаешься носом) протискивается Левко куда-то вниз, в какое-то подземное царство.

На глубине человеческого роста, внизу, еле-еле освещенный, теряется в сумраке настоящий подземный ход.

Этакая узенькая пещера, вдоль которой, согнувшись почти вдвое, может пройти человек. Шагов через десять в неглубокой нише — лампа, источник того слабого луча.

— Вперед! — командует глуховатый басок.

Левко продвигается, сгорбившись, вдоль стены. Путешествие это для него особенно тяжкое, даже унизительное. И бесконечно длинное. Хотя успел он сделать не более двадцати шагов. Под ногами скользко. Чем дальше, тем все ощутимее. Склизкое болотце, слякоть, потом вода… Впереди серое светлое пятно.

— Не останавливаться! — команда за спиной.

Под сапогами хлюпает вода. По щиколотки, выше, вот уже почти вровень с верхом голенищ.

— Не останавливаться!

Впереди все больше проясняется, светлеет. И вот уже можно догадаться, что там отверстие, а свет естественный, дневной свет, хотя и какой-то тусклый.

Вода, поднявшись вровень с голенищами, так и держится на одном уровне. Дно твердое, песчаное. Еще несколько шагов и… Левко наконец выпрямляет спину и невольно останавливается… Справа и слева от него густой стеной стоит высокий камыш. Полузалитый водой вход в подземный лаз маскируется этим камышом почти наглухо. Перед глазами ровная, черная гладь лесного озера. Того самого озера… Над озером клубами серой ваты низкий бесцветный туман. Прямо из тумана — крутой противоположный берег. Темная зелень осоки и камышей, густые заросли лозняка, зеленые кудрявые купы дубняка и темно-голубое, чистое, рассветное небо.

Ослепленный утренним светом, Левко плотно смежает веки и глубоко, полной грудью вдыхает живительную смесь по-особенному сейчас острых, неповторимо ароматных лесных запахов…

— Не останавливаться! — рывок за веревку. — Не оглядываться!.. Может, все-таки завязать ему глаза?

— Да… пускай уж!

— Налево и прямо вдоль берега!

Еще два-три десятка шагов по колено в холодной утренней воде, мимо камышей, через осоку, пробираясь в водяных лилиях, под нависшим над самой водой шатром вербовых ветвей. Потом еле заметная в лесных зарослях узенькая тропинка. Спускаясь с пригорка, она срывается прямо в воду.

— Налево. На тропинку. Прямо, по тропинке. Не оглядываться!

…Не оглядываться!.. Не оглядываться!..

Ни дуновения ветерка, ни малейшего шума. Спят деревья, травы, спят вода и воздух, спят птицы. Или же только притаились в ожидании близкого уже солнца… Над самой водой — куст калины, весь в гроздьях покрасневших ягод. Сомкнулись над тропинкой ветви буйнолистного орешника. Почти в рост человека вымахали папоротники, побеги бузины. Колючая ежевика с синими, будто бы повитыми туманцем, ягодками густо заплела длинными колючими плетями темный ивняк.

…Не оглядываться!.. Не оглядываться!..

Узенькая тропинка крутыми витками продирается среди кустов куда-то вверх… Шагает по этой тропинке Левко Невкыпилый. Мягко ложатся ему на плечи шершаво-холодные лапы орешника, касаются щек, скатываются за воротник холодные тяжелые шарики росы. Лес тихий, окутанный утренним сном, весь в серебристо-синей измороси… Скоро-скоро, через какое-то короткое время под первым, несмелым еще солнечным лучиком заискрится, заиграет это синеватое серебро мириадами золотых огоньков, засияет всеми цветами радуги… Вот только успеет ли увидеть все это старшина Невкыпилый?..

…Идти прямо… Не оглядываться!..

Он идет, так и не видя своих конвоиров, так и не взглянув в лица своим друзьям-врагам, которые провожают его сквозь эту лесную сказку в последний далекий путь. Такой далекий, что из него никому и никогда не было возврата.

Правда все это или только мерещится ему?

Неужели это он, Левко Невкыпилый, старшина Невкыпилый, Лев Никанорович Невкыпилый (он любил и настаивал, чтобы называли его именно так — Лев!), полный сил, молодости, энергии, желаний, надежд и планов, идет по этой сказочной тропинке для того, чтобы всего лишь через несколько шагов превратиться в ничто?!

Он, наполненный горячим трепетом жизни! Человек, в сознании которого может вместиться вся необозримая вселенная! Он, кто был уже студентом, читал Толстого и Шевченко, знал наизусть огромное множество чудеснейших стихов, изучал философские системы и строение атома, постиг величие и бесконечность невидимых миров!

И виноват, наверное, в этом ужасном, что с ним сейчас происходит, он сам. Только он! Чего-то недосмотрел, чего-то недодумал. Где-то в чем-то не так повел себя. Перехитрил, выходит, самого себя…

…Не оглядываться!.. Не оглядываться!..

И самое бессмысленное, самое невероятное, что все отнимут у него свои, родные люди, ради которых он не жалел даже самого дорогого — жизни!

Как это по-настоящему страшно, когда — свои. Нет, вероятно, ничего страшнее, ничего трагичнее.

Но не нужно, не нужно… Страх, он, оказывается, в нас самих. И не бояться смерти — великое искусство. Быть может, самое великое и самое страшное из искусств!

…Не оглядываться! Не оглядываться!..

А так ведь хотелось бы дожить до нашей победы! Только бы до победы! Ибо самое страшное то, что не доживет он, не увидит и не почувствует победы! Нашей! Его победы!..

…Не оглядываться!.. Не оглядываться!

ЛЕЙТЕНАНТ ПАРФЕН ЗАМКОВОЙ

Ночь лунная. Небо звездное, чистое. А внизу — бездонная темнота. Летишь — и не знаешь, когда, куда и как долетишь. Нужно подготовиться к приземлению, а определить приземление можно лишь приблизительно. Что там внизу, под ногами?

Где-то сбоку, под необычайно большим, густо-малиновым шаром луны, сверкнули и сразу же исчезли из глаз какие-то костры. Мелькнули, и сразу же что-то заслонило их… Куда он падает?

Сильный, неожиданно острый удар снизу в левую подошву так, будто кто-то выстрелил с земли и пуля прошила все тело до самого темени. Левая нога сразу же перестала ощущаться. Правая же еще летела в пропасть сквозь мгновенную вспышку шума и шелеста. Успел еще понять, что резко заваливается на правый бок. И все…

На какое-то время потерял сознание. Сколько это длилось, не мог бы сказать даже приблизительно. Однако, вероятно, не особенно долго. Хотя бы потому, что, опомнившись, увидел: стоит над ним все та же луна, только вроде бы еще огромнее, еще багровее.

Инстинктивно рванул левую руку (хотел взглянуть на часы), и сразу же в глазах потемнело от нового, невыносимого приступа боли, которая остро отдалась где-то в надбровье.

Пока преодолел эту боль, прошло много долгих мгновений. Потом попытался хоть как-то сориентироваться.

Вокруг невысокие, в человеческий рост, редкие кусты и старые, потемневшие пеньки. Поблизости от Парфена таких высоких пней пять или шесть. Именно на одном из них он вывихнул, а может, и сломал ногу.

Теперь лежит на боку, заломив под себя левую руку, запутавшись в стропах парашюта. Под боком, врезаясь в ребра, жестко, неприятно давит граната или пистолет. Пошевельнуться боязно. Каждое движение причиняет такую боль, что от нее мутится в голове, а перед глазами вспыхивают ослепительные искры.

Однако нужно что-то предпринять. Хотя бы замаскировать парашют. Ведь он так откровенно белеет, так нахально светится, распластавшись на кустах!

Превозмогая боль, слабость, горечь неудачи, пересиливая самого себя, Парфен все-таки высвобождает левую руку, правой достает из кобуры пистолет. Потом из кармана — гранату и, заняв таким образом «круговую оборону», затихает и прислушивается.

Ночь стоит беззвучная, будто завороженная призрачным, угасающим уже светом полной луны. Вокруг темные кусты и мертвые пни. Вверху жуткая звездная пустота. Ощущение такое, будто на всей планете, кроме него, комиссара партизанской десантной группы лейтенанта Парфена Замкового, нет ни единой души.

Однако свои-то, наверное, должны все-таки быть где-то поблизости! Быть может, стоит лишь подать голос, и товарищи сразу же поспешат на помощь?

Свисток из нагрудного кармана достать не так уж сложно. Парфен зажимает его губами: «Пить-пить!» Короткая пауза, и снова: «Пить-пить!» Потом умолкает и ждет ответа. Ни единого звука, ни шелеста. Вокруг все мертво, притаилось, словно заколдованное.

А время не ждет. Ночь, какой бы она ни была, идет на убыль. Пускай и заколдованная, пускай и неслышно, незаметно, а все-таки с каждым мигом уплывает она в вечность, приближая утро… Утро, которое не должно захватить его врасплох!

Он обязан перебороть обстоятельства, помочь самому себе, во что бы то ни стало выйти из этого страшного положения!

А покамест еще раз: «Пить-пить! Пить-пить!»

Тишина, пустота, безлюдье.

И все же Парфен Замковой здесь не один! Сразу же, как только в звездном чистом небе раскрылся таинственный белый цветок парашюта и стал приближаться к темной земле, три пары глаз зачарованно, испуганно, с восторгом следили за ним. Следили, пока не увял он, опадая мягкими белыми волнами на темные кусты!

Аполлон Стреха, Тимко Цвиркун и Марко Окунь, остолбенев от удивления, плотно прижавшись друг к другу, сидели на гребне косогора и смотрели на белый купол парашюта, как на чудо, как на что-то сверхъестественное даже и в такую, далеко не обычную, страшную ночь.

Вот уже почти два года с нетерпением ждали они встречи с чудом: с Калашником, с настоящим подпольщиком из «Молнии», с рейдовым отрядом Наумова, который, был слух, прошел поблизости где-то в марте, с советским разведчиком-парашютистом, с каким-то загадочным самолетом «оттуда»…

Ждали они долго, упорно, терпеливо, хотя терпение их уже иссякало и в конце концов начало лопаться…

И вот… именно тогда, когда они меньше всего ожидали этого, когда вовсе и не думали об этом, озабоченные делами более земными, значительно более сложными и опасными, чем те, которые возникали в их героических детских мечтах, чудо свершилось!

Хлопцы даже растерялись, не зная, как к этому отнестись, с чего начинать и что же делать с этим долгожданным «чудом», которое объявилось вот здесь, в зарослях орешника, клена и шиповника, в зарослях бывшей Карапышевой левады, всего в каких-нибудь двух-трех десятках шагов от них!

К чести «великих конспираторов» из седьмого «А», следует сказать, что свое «чудо» они заработали честно. И не только терпеливым, почти двухлетним ожиданием. Нет, потому что ждали они активно, желая встретить его не с пустыми руками.

Горячее желание «чуда» и действия появилось у них давно, у всех троих сразу, еще в ноябре сорок первого на терногородской дороге. По этой дороге, осенней, болотистой, как раз на Октябрьские праздники немцы куда-то перегоняли пленных из Терногородского концлагеря. Быть может, в Новые Байраки, быть может, еще куда… А они втроем стояли в толпе женщин возле мостика в Жабове. Пришли туда за пять километров, чтобы передать хотя бы узелок сухарей голодным, а может, и спасти кого-нибудь из своих или «чужих», все равно… Одним словом, мало ли что могло случиться! Ведь отцы и Марка и Тимка с самого начала войны служили в Красной Армии, где-то, может, неподалеку воевали…

Своих отцов среди пленных они, к счастью, не встретили, а сухарей голодным так и не смогли передать.

Вместо этого хлопцы увидели такое, чего не забудут всю свою жизнь, о чем люди потом с ужасом будут рассказывать друг другу по всей области…

Они собственными глазами увидели, как гитлеровский фельдфебель убил человека. Пристрелил в упор, в спину, обессилевшего красноармейца…

Добил и, как потом выяснилось, еще живого столкнул с мостика в речку сапогами и прикладом винтовки… Через несколько минут красноармеец вдруг поднялся из воды, ловя руками воздух, ища, за что бы ухватиться. И фельдфебель опять стрелял и не мог попасть, а потом подбежал к берегу и бил красноармейца по рукам и по голове тяжелой палкой…

Именно в ту минуту мальчишки почувствовали: произошло что-то невероятное, и не только тут, на жабовском мостике. Почувствовали, что так вот просто, как до сих пор, и они, никто другой жить уже не смогут… Что жизнь вдруг перевернулась, стала невыносимой и что они сразу, в один лишь миг стали взрослыми. И должны что-то делать, что определило бы теперь их новое место в жизни, оправдало бы их существование в этом мире…

Было им тогда, если разделить поровну, по тринадцать лет. Только самому щуплому — Аполлону Стрехе — перевалило уже три месяца на четырнадцатый. Высокому круглолицему Тимку Цвиркуну исполнилось ровно тринадцать, а Марко Окунь не дотянул до «юбилея» около трех месяцев.

Жили они по-соседски в одном конце Солдатского поселка. Все трое — единственные сыновья. Аполлон Стреха — без отца, Тимко Цвиркун — без матери. И лишь у Марка Окуня до самого начала войны были и отец, и мама, и даже две бабушки.

Аполлон своего отца не помнил. Был батька командиром-пограничником. И погиб где-то на границе в стычке с бандой, когда сыну не было еще трех лет. Мать после этого возвратилась в родное село. Работала в аптеке. Сына любила без меры. И это опостылевшее мальчику, необычное в селе имя Аполлон дала ему именно она.

Мать Тимка умерла в больнице во время тяжелой операции за два года до войны. Отец его — тракторист, так же как и отец Марка. Оба пошли в Красную Армию еще в июне сорок первого года. И теперь Марко и Аполлон жили при матерях, а Тимко — при старенькой бабушке.

В школу их отвели вместе. С первого же дня они и там по-соседски устроились все втроем на одной скамье. И учительница Людмила Потаповна так и не смогла их рассадить… Держались все время своей группкой, обособленно, за что уже в четвертом классе приклеили им прозвище «великие конспираторы».

Весной сорок первого все трое перешли в седьмой класс. Но учиться дальше им уже не довелось. И кто знает, доведется ли вообще.

Сразу же после той страшной сцены у жабовского моста появилась надежда на желанное «чудо». Появилась уверенность, что вскоре в их жизни что-то изменится. Они найдут нужных людей, которым будут помогать, вместе с которыми будут бороться с оккупантами.

Как-то в декабре Аполлон Стреха принес и показал друзьям листовку: «Товарищи, не верьте лживой фашистской пропаганде!..» Подпись под листовкой была странная и чуточку загадочная: «Молния». А из самого содержания можно было догадаться, что выпустил листовку кто-то здешний, что действует в их местах какая-то «Молния». И что, ежели по-настоящему захотеть, можно эту «Молнию» разыскать.

Хлопцы стали настойчиво готовиться к встрече и упорно разыскивать тропинки к «Молнии». Зимой в бывшем помещении сельского Совета, от которого остались одни обгоревшие стены, они обнаружили в завале и потом перепрятали в более надежное место четыре ведра винтовочных патронов и целехонькую пулеметную ленту. Позднее добыли еще две гранаты лимонки с детонаторами, ящик взрывчатки, похожей на мыло, и даже пистолет ТТ. Его они выкрали на той же терногородской дороге у смертельно пьяного жабовского полицая, который уснул в кювете.

Однако шли дни, недели, месяцы. Промелькнул год, а «Молния» так и оставалась для них недостижимой. Такая досада! Если бы ее не было! А то ведь действовала! Безусловно действовала! Ведь в последнее время, точно так же, как в сорок первом о Калашнике, только и говорят повсюду о «Молнии» да о ее делах!.. А вот ребятам почему-то никто из этой «Молнии» не встретился. Не хотят связываться? Обходят? Быть может, даже остерегаются? Но почему же? Потому, что Аполлонова мама работает в аптеке?.. Как-никак, а теперь и аптека словно бы немецкая и для немцев! Кто его знает!

А время, хотя и невыносимо медленно, все же шло себе да шло. Дожили наконец и до великой победы под Сталинградом. И хотя ребята нигде не могли об этом прочесть, все-таки слух о радостном событии докатился и до них. Невидимой, но могучей волной прокатился этот слух по всей оккупированной земле.

Стало быть, скорее уже можно было надеяться на встречу с Красной Армией, чем на какое-либо другое «чудо» — на «Молнию», разведчиков или подпольщиков. А все-таки хлопцы надежды не теряли.

Жили незаметно, как и все. Хлопотали дома на огородах, помогая матерям и бабушке, выходили работать на «общественное хозяйство», унося оттуда с немалым риском все, что под руку попадется: зерно — так зерно, а нет зерна, то подсолнух, кукурузу. Если не было и этого, хоть десяток свекловичных корней. С особенной старательностью разыскивали и собирали на зиму скупое степное топливо.

Однажды, насыпав песок в подшипники, вывели из строя комбайн. Потом, когда гитлеровцы вывозили зерно на станцию, прокололи камеры у трех машин. А как-то ночью, перед тем как должны были угонять в Германию очередную группу девчат и парней, обошли до утра все хозяйства, все дворы и ото всех, какие были, телег пооткручивали с колес и припрятали гайки…

Молодежь собирали и отправляли в Германию уже не раз и не два. И вот совершенно незаметно дошла очередь и до них. Никто этого не ожидал, когда вдруг забегали по дворам полицаи, приказывая второго августа собираться в сельуправе всем шестнадцати- и пятнадцатилетним. Правда, был это уже не сорок первый, и не сорок второй, и даже не начало сорок третьего года, поэтому в срок не явилась в сельуправу ни одна живая душа. На следующий день после повторных угроз пришло в разное время человек десять. Покрутились, повертелись, а тут и вечер наступил. Куда же на ночь глядя? На третий день к обеду согнали к сельуправе уже порядочно ребят. С мамами, бабушками и дедушками. И с котомками. Даже несколько подвод уже подъехало. Стоял на выгоне напротив бывшей церкви шум, плач, крики. Вертелись полицаи, с кем-то переругивался староста: оказывается, с лошадьми была неувязка. Суетились, хлопотали до самого вечера, и снова никто никуда не выехал. Еще и потому, что теперь, в августе сорок третьего, и полицай, и староста пошел не тот. Растерянные пошли теперь старосты и полицаи, встревоженные и осторожные. И никого никуда, как это было раньше, не торопили. Да и сами не торопились.

На четвертый день налетел в Солдатский поселок сам шеф районного жандармского поста из Новых Байраков Бухман. Прихватил с собой нескольких немцев и свору свеженьких, бежавших из-за Днепра полицаев. Сразу же «закрутил» все гайки, пригрозил кому расстрелом, а кому виселицей, некоторых избил. Навел, одним словом, порядок. Всех детей, которых успели согнать, закрыл на замок в сельуправе. Вместе с ними загнал туда же и кое-кого из родителей, которые успели своих ребят припрятать, и только под вечер вскочил в машину и помчался назад, в Новые Байраки. Отъехал недалеко, каких-нибудь два-три километра за Жабово, и… неожиданно уже в сумерках возвратился в Солдатский поселок. Вихрем ворвался в тихое, никем не предупрежденное село. Полицаи и гитлеровцы окружили весь центр, вытолкали, выгнали из домов всех, кто в чем был, и тогда Бухман приказал своим поджигать дома.

Улица, подожженная сразу в нескольких местах, запылала. А смертельно напуганные люди, сбившись возле колодца, дрожали, окруженные полицаями, так и не поняв, за что на них такая напасть, чем заслужили они такую жестокую кару.

Знали об этом, по крайней мере в первый час после облавы, изо всего села только трое: Аполлон Стреха, Тимко Цвиркун и Марко Окунь.

Что очередь может дойти и до них, если не подоспеет к тому времени Красная Армия, хлопцы, конечно, допускали. Однако о том, чтобы их угнали в Германию, не могло быть и речи. А чтобы они оказались хитрей, нужно было подготовиться и встретить опасность во всеоружии.

Главным у них во всем был самый маленький ростом, неказистый Аполлон Стреха. Он и внес очень уместное предложение — окопаться, соорудить такое тайное укрытие, чтобы их днем с огнем никто не нашел. Ну, а место подходящее разыскали уже сообща. Подошла для тайника бывшая Карапышева левада, крутой, некогда засаженный редким дубняком и кленами косогор над речушкой. Дубы и клены давным-давно, еще до войны, украдкой и на скорую руку были вырублены. Остались высокие почерневшие пни и обломанные скотиной кусты. Обыкновенная непригодная для пахоты земля, «неудобь», до черноты выбитый скотом выпас, который теперь уже называли просто тырлом, совсем забыв, что когда-то был он, особенно там, внизу у речушки, возле глубокого оврага, и в самом деле зеленой левадой. Овраг, узкий и глубокий, вымытый талыми водами, быть может, за много сотен лет, пересекал эту леваду пополам. Снизу, от речушки, переходя с бугра на бугор, окаймлял ее вырытый в сорок первом противотанковый ров.

Копать свое укрытие хлопцы решили именно в этом овраге, в нескольких метрах от крутого обрыва. Как раз среди кустов шиповника, в зарослях чертополоха и полыни. Копали по ночам, когда в эти пустынные места не то что гитлеровца, и собаку калачом не заманишь. Копали не торопясь, наперед зная, что осуществить задуманное будет нелегко. Поклявшись страшной клятвой никому никогда не выдавать своей тайны, копали с начала мая и чуть ли не до середины июля. Сначала — узенький колодец, вглубь метров на шесть. На дне этот колодец расширили, сделали более просторным и начали долбить узенький лаз в сторону, к обрыву.

Копать, не имея возможности повернуться, лежа на животе в тесной штольне, мог лишь один человек. Они сменяли друг друга. Пока один долбил твердую глину, орудуя коротенькой саперной лопатой, двое других вытаскивали землю ведрами и рассыпали в противотанковом рву… Продвигалось дело крайне медленно.

К тому же копать имели возможность не каждую ночь. Случалось, работали только двое, а иногда и кто-нибудь один. И все же, словно бы незаметно, дело подвигалось…

Иногда бывали такие минуты, когда Марко или Тимко теряли терпение. Только Аполлон с настойчивостью и упорством, которые ни разу не изменили ему, не отступал.

— Как хотите, — говорил он товарищам в трудные минуты. — Бросите, все равно буду рыть один!

Штольню — боковой выход из колодца к обрыву — до самого конца не докопали. Старательно измерив, оставили слой глины с полметра толщиной. В случае необходимости его можно было пробить несколькими ударами лопаты и незаметно выбраться в овраг через узенькое отверстие. Верхний лаз колодца маскировали дерном в старой деревянной бадье. Бадью «утопили» вровень с землей. Дерн в ней время от времени поливали, чтобы трава ничем не отличалась от окружающей.

Потом, когда закончили возню с колодцем и штольней и начали расширять подземную пещеру, дело пошло веселее. В июле просторная, с широким лежаком-завалинкой вдоль стены пещера была уже вполне закончена. В ней могли стоять почти во весь рост, сидеть и лежать несколько человек. Закончив рытье подземелья, хлопцы перенесли туда набитые соломой мешки, старые дерюжки, две бутылки растительного масла, каганец, все наличное оружие и уже более или менее спокойно ожидали дальнейших событий.

Во избежание риска Аполлон приказал товарищам всегда иметь при себе тертый табак.

— А это еще зачем? — удивился недогадливый Марко, зная, что никто из его товарищей еще не брал цигарки в рот.

— Голова! — презрительно процедил сквозь зубы Аполлон. — А про собак забыл? Посыпь каждый раз здесь вот, вокруг ямы, ни одна тебе овчарка след не возьмет!..

…Но перед этим была еще история с миной, с небольшой магнитной миной с часовым механизмом.

Несколько ящиков таких мин везли на машине на фронт трое молодых гитлеровских солдат. Заночевали в Солдатском поселке у близких соседей Аполлона, Вергунов, напротив, через улицу. Остановились они там еще засветло. Вели себя более или менее пристойно. Хотя и пристрелили последнюю на подворье у Вергунов курицу, но потом навязывали все же старой Вергунихе свои не «ост», а настоящие рейхсмарки и целых два куска мыла. От денег Вергуниха отказалась, а мыло, поколебавшись, взяла.

Немцы приказали тогда старухе достать еще и шнапс — самогон, а курицу зажарить.

Шнапс откуда-то принес немцам двенадцатилетний Вергунихин внук Микола. Оказалось сразу же, что этого шнапса завоевателям мало. Выпив его, они снова достали из машины, сбросив на траву какие-то ящики, мыло и снова послали хлопца за шнапсом.

Выпили прямо во дворе, сидя на деревянных ящиках. Громко разговаривали, быстро пьянея, пытались заводить песни, на всю улицу хохотали.

Уже перед заходом солнца к Аполлону забежал Тимко, и они, присмотревшись к этим немцам, решили на всякий случай подойти поближе. Ведь можно услышать или увидеть что-нибудь интересное, нужное!

Опьяневшие немцы встретили «кляйн польшевик партизан», как они говорили, весьма приветливо. Хохотали, хвастались, кого-то бранили, предлагали мальчикам сигареты к шнапс и все допытывались о каких-то «гут русише фройляйн»… Так и не объяснившись с «туземцами», ржали еще громче. Потом тыкали хлопцам под нос мыло. Белое и непривычно зернистое, будто из глины. А один, со шрамом через всю щеку, тот, который более твердо держался на ногах, достал из ящика, на котором сидел, какой-то металлический предмет.

— Пиф-паф! — ткнул Тимку под нос и расхохотался на все подворье. — Рус Иван бу-бу-бух!

Тимко отпрянул и тел: еще больше развеселил немцев. Аполлон же, сразу сообразив, что это мина, начал присматриваться к ней внимательнее. Немцу это почему-то неожиданно понравилось, и он принялся даже рассказывать, где тут что следует подкрутить и как эту мину устанавливать. Слов его Аполлон почти совсем не понял, а вот что это за мина, скумекал. Тем более что слышал уже о таких минах и раньше.

Немец поиграл с миной и потом, когда игра эта ему надоела, сунул куда-то позади себя за ящик…

Когда немцы, переночевав, на рассвете тронулись дальше, одной мины (если бы захотели проверить) они не досчитались бы. Возвращаясь домой от Вергунов, ее прихватил с собой на всякий случай Аполлон. Прихватил просто так, на всякий случай. Прихватил потому, что «плохо лежала», не зная еще, не думая наперед, зачем она ему и что он с нею будет делать. Спрятал в лопухах под каменным фундаментом аптечного домика. И некоторое время о ней и не вспоминал.

…В тот день, когда налетел на село новобайрацкий жандарм, Аполлонова мама посоветовала ему немедленно скрыться с глаз, пока все затихнет.

Невысокая, сухощавая, с большими грустными темными глазами на бледном лице, она была болезненной. А в тот момент, когда стояла на крыльце, запирая на замок аптеку, показалась сыну какой-то особенно бледной и утомленной.

У Аполлона даже сердце непривычно сжалось от жалости к маме. Но он, конечно, и виду не подал.

А мама постояла на крыльце, прислушалась к шуму на улице и потом словно бы между прочим сказала:

— Если бы не жандармы, «наши» тут ни за что вас теперь трогать не посмели бы. Посуетились бы вот так некоторое время, да все и затихло бы… Красная Армия, говорят, уже к Днепру подходит…

И именно тогда Аполлон вдруг вспомнил о своей мине…

Мамин совет он выполнил лишь наполовину. На глаза никому не попадался. Но из села никуда не ушел. Все слонялся за заборами, по садам и огородам, поблизости от подворья сельского старосты… А в удобный момент, когда жандарм со всеми своими немцами, умаявшись наконец, зашел к старосте на поздний обед, Аполлон быстро сунул мину в его автомобиль, прямо к шоферу под сиденье…

Взрыв хотя и произошел, да пострадал не жандарм, а всего только шофер, как потом выяснилось. А Бухман лишь рассвирепел пуще прежнего.

И теперь вот, среди тихой ночи, захваченное врасплох, его родное село, его Солдатский поселок, вспыхнуло, взорвалось огнем и горит, как сухая щепка. И неизвестно еще, что с людьми будет…

Они — Марко, Тимко и Аполлон — все трое, как всегда, начеку, выскочили из села легко и беспрепятственно. Сидят теперь на пригорке под шиповником рядом со своим надежным укрытием. Сидят, еще не зная толком, что же там случилось. Почему уцелел жандарм? Чем же это закончится? И как бы получше обо всем разведать? Сидят, тревожатся за родных, ничего еще не зная об убитом шофере, вовсе и не подозревая, что о сожженной жандармской машине мгновенными кругами, будто волны по воде, расходятся всякие слухи и догадки. И что люди, все до одного, кто только узнал об этом, поступок Аполлона приписывают «Молнии». Той самой «Молнии», встречи с которой хлопцы так долго ждут, будто счастья какого или чуда! Ждут, даже и не подозревая, что сами уже становятся легендой и чудом… И что вообще «чудо», которого они так ждали, уже здесь, с ними, совсем рядом, расцветает над головами в ночном звездном небе белым колокольчиком гигантского ландыша.

Лунная августовская ночь в степи. Глухая степная балка. Вокруг — полно немцев и полицаев. Фронт, вероятно, за тысячу километров отсюда. Гитлеровцы подожгли твое село. Сам ты, спасаясь от неволи, а то и от смерти, притаился на гребне косогора, под ненадежными редкими кустами.

Ночь. Безлюдье. Тишина, звездное небо. Ни гомона, ни шелеста, ни звука, и вдруг в этом звездном небе, прямо у тебя над головой, раскрытый парашют! Откуда? Как? Ведь перед тем ни малейшего звука, даже намека на шум самолета! Или, быть может, им было просто не до того?.. Но как бы там ни было, видение это потрясло хлопцев своей невероятностью, неожиданностью.

Первым заметил в небе раскрытый парашют Аполлон Стреха. Он даже глазам своим не поверил. Только подумал испуганно: «Что это со мною?! Задремал или спятил?» Быстро-быстро замигал глазами, но видение не исчезло. Попытался заговорить, но, как это бывает в кошмарном сне, горло ему сдавило, а губы стали сухими и непослушными. Он только и смог, что расставить остренькие локти (сидел посредине) и слегка, осторожно, будто за ним мог наблюдать кто-то невидимый, толкнул товарищей. Цвиркун и Окунь, неизвестно почему, правильно поняли этот жест, подняли глаза к небу. И сразу же заприметили то, что первым увидел Аполлон. Инстинктивно теснее прижались друг к другу и втянули головы в плечи.

Парашют с темным пятном под белым куполом стремительно и неудержимо летел прямо на них. А они, как завороженные, сидели неподвижно и оцепенело. Они были так потрясены, что, вероятно, продолжали бы сидеть на месте, даже если бы парашют и в самом деле шлепнулся прямехонько им на головы… Лишь после того, как между ними и луной промелькнула темная тень, все трое, словно по команде, зажмурились…

В лицо дохнуло легким ветерком. Прошелестели, будто спросонок, кусты неподалеку. Что-то тяжело, глухо ударилось о землю и… все вокруг снова замерло, затихло.

Веря и не веря, Аполлон робко раскрывает глаза, осторожно осматривается по сторонам… Лица товарищей в лунном свете блед непривычно ные, чуточку даже зеленоватые. Глаза расширены, и в них тревожные искорки. Тишина. Степь. Чистое звездное небо. Будто минутой раньше вовсе ничего не случилось. Но ведь что-то все-таки было: шум, ветерок, шелест! Подавляя острый холодок испуга и неуверенности, все трое одновременно искоса смотрят в сторону, осторожно направляя взгляд вниз. Смотрят, боясь натолкнуться на что-то страшное. Видят все те же привычные, замершие кусты. Только на кустах, на их черной поверхности, застыло невероятно белое волнистое пятно.

Между тем первым, потрясающим, и следующим мгновением, когда (по крайней мере, так им показалось) шевельнулся край белого полотнища, прошла, кажется, целая жизнь. Полотнище шевельнулось бесшумно, одним краешком, и снова замерло.

Они сидели еще довольно долго. Снизу, из кустов, донесся пронзивший их еле слышный, скорее угаданный, чем услышанный, вздох-стон…

— Хлопцы, а что… — сказал Аполлон робко, дернув правым плечом, будто сбрасывая с себя оцепенение.

— …если там наш! — закончил за него Марко тоже еле слышным шепотом.

— А кто же еще! — вдруг, будто его разбудил этот шепот, встрепенулся и Тимко.

— Может, человек там сильно ударился или… — произнес Марко.

— …получил ранение и нуждается в помощи, — докончил Тимко.

— А мы тут!.. — резко, уверенно, как будто это и не он сидел здесь в оцепенении еще минуту назад, вскочил на ноги Аполлон.

Из-под ноги у него сорвался комок сухой земли. Совсем маленький. Сорвался и зашуршал по косогору в сухом бурьяне. В другой раз, возможно, никто бы этого и не услышал, но теперь, в напряженной и таинственной тишине, шелест комочка прогремел настоящим громом…

Услышав этот неожиданный шорох, Парфен Замковой, понимая, что он с парашютом все равно виден отовсюду, громко предупреждает:

— Не подходить! Стрелять буду.

Шорох обрывается, затихает и больше не повторяется.

Парфен, держа пистолет в руке, минуту выжидает, закусив губу, пересиливая боль. Не дождавшись отклика на свое предупреждение, допуская, что шорох, быть может, исходит вовсе не от человека, на всякий случай еще раз произносит твердым и на редкость ровным голосом:

— …Почему ты прячешься? Я знаю, что здесь кто-то есть! Кто?!

И, к величайшему своему удивлению, сразу же слышит в ответ:

— Дядя, не стреляйте, это мы!

Голос мальчишеский, ломкий, но страха в нем вроде бы нет, только волнение. Кажется, даже радость. Вот так оказия! Не хватало сейчас только детей! Откуда они здесь взялись? Или, вернее, куда это он так неудачно (а гложет, и удачно?) приземлился?

— Кто же вы такие?

— Стреха, Цвиркун и Окунь! — поспешно, как когда-то в школе, отвечает Аполлон.

— Гм… — довольно растерянно резюмирует Парфен, не зная, как ему с этими цвиркунами[12] быть дальше. — А сколько же вас? — спрашивает просто так, лишь бы выиграть время.

— Да трое же!.. — удивленно отвечает все тот же голос.

— Гм… тогда так… тогда двое стоят на месте, а один — ко мне! — уже по-военному приказывает Парфен. — Только не вздумайте чего-нибудь!.. Я вас вижу, шутить не буду… Ежели что, не успеете и «мама» сказать.

— Да вы ничего не думайте, мы свои!

— А чего ж тут думать! Давай сюда.

— Сейчас я! — После этого приглушенный короткий шепот и снова громко: — Иду!.. Только вы не стреляйте! Руки у меня пустые. Вот! Смотрите сами.

Парфен, конечно, ничего не видит. Он слышит только голос мальчика, шепот, опять голос, а потом шелест.

Щуплый, низенький мальчик с острым носиком быстро выныривает из-за куста. Останавливается в двух-трех шагах, освещенный луной. Руки протянул ладонями вперед. В узких темных штанишках, рубашка заправлена за пояс, на голове круглая кепчонка, и из-под нее прядями давно, видно, не подстригавшиеся волосы.

Какое-то мгновение молча, внимательно он рассматривает незнакомого человека, который упал к ним прямо с неба. Потом, удовлетворив первое любопытство, тихо спрашивает:

— Вы, дядя, с самолета?

— С самолета, конечно… Можешь теперь руки опустить.

— А самолет наш?

— А чей же, ты думал?

— Ну…

— Вот тебе и «ну»! Зачем же это прыгать сюда кому-нибудь другому, сам подумай.

— Оно-то так… Только мы этого самолета почему-то не услышали.

Хлопец говорит тихо, глуховато, отдельные буквы произносит чуточку шепеляво, с еле заметным присвистом.

— Не прислушивались, вот и не услышали. Высоко шел. А больше никого вы здесь не заметили?

— Нет, не видели. А разве?..

— Да… ничего… А вы почему же здесь?..

— А мы — от Германии!

— Прячетесь?

— Ну да.

— И много вас?

— Здесь? Трое пока.

— Выходит, теперь будем вчетвером. Зови товарищей, чего же… Оружие у вас есть?

— Сейчас при себе нет.

— Гм… А вообще, выходит, есть?

— Вообще, конечно. Без оружия теперь сами знаете! Война!.. Ф-ю-ю-ють!.. Хлопцы, сюда!

Они подходят по одному и останавливаются рядом с первым. Один чуть выше шепелявого, в пиджачке, без фуражки. А за ним совсем долговязый, туго обтянутый тесноватым, с короткими рукавами свитером, в изношенной пилотке.

Останавливаются и тихо здороваются.

Шепелявый, подойдя первым, кажется, только сейчас понял, что человек с неба лежит неподвижно неспроста. Словно бы опомнившись, встревоженно спрашивает:

— А с вами, дядя, что?

— Да… — по-мальчишески «дакает» Парфен. — С ногой что-то… Оступился на ваших пеньках.

— Болит или как? — мгновенно присев на корточки, склонился к его ноге шепелявый.

— Да и болит и… Кто его знает! Вывихнул, подвернул, а может, и сломал, — жалуется Парфен, вдруг почувствовав себя с этими мальчишками как с давнишними знакомыми и оттого совсем уже успокоившись. Так, будто он прыгнул в самое что ни на есть безопасное место на всей земле, чуть ли не в дом родной.

— Немедленно нужно осмотреть! Которая? — потянулся к сапогу хлопец.

— Нет, сначала парашют… Скорее парашют… Сможете вы его где-то тут хотя бы временно припрятать?

— Ого! — откликается теперь низким баском долговязый. — Еще и как припрячем! И парашют и вас, если нужно. Так припрячем, что ни одна собака не найдет! Год будут искать и не догадаются!..

Парашют, стало быть, теперь не проблема. Да и вообще, попав после приземления к своим (пускай это всего лишь мальчики, но мальчики местные, сами прячутся от оккупантов), Парфен успокоился. Мальчики пообещали припрятать его так, что ни одна собака не найдет. А это для начала решало многое, давало простор для маневра, возможность выигрыша во времени.

Хлопцы эти, его новые друзья, ознакомят Парфена с тем, что происходит вокруг. Они станут его глазами и ушами, его разведкой. Именно они могут скорее всего услышать что-либо о его друзьях-десантниках. А там, чего только не случается, помогут напасть на след местных подпольщиков, а то и связать с партизанами из отряда имени Пархоменко. Дело теперь лишь во времени. Не зная еще даже того, где, в каком месте он находится, Парфен уже верил твердо: дело только во времени! Нужно только как можно категоричнее предупредить хлопцев, взять с них пионерское слово, чтобы они вели себя осторожно, держали язык за зубами.

Ну и с ногой… с ногой, надо думать, тоже все будет в порядке. Обычный, хотя и очень болезненный вывих. Надо будет разуться, туго забинтовать ее, приложить холодный компресс, и, глядишь, боль утихнет.

Однако все началось именно с ноги.

Сразу же после того, как хлопцы на скорую руку свернули парашют, Парфен попытался подняться и… не смог.

— Это здесь, совсем недалеко, — подбадривал Аполлон.

Но комиссар не мог идти. Малейшее движение отдавалось болью прямо в мозгу. И такой невыносимой, что голова шла кругом. Даже луна в небе испуганно растягивалась гармошкой и прыгала куда-то вниз!

Хлопцы попытались поддержать его под руки. Он, мол, будет передвигаться на одной ноге, опираясь на их плечи, один даже сможет поддерживать поврежденную ногу. Но сразу же, как только ребята взяли его за плечи и попытались посадить, Парфена бросило в пот, и он почувствовал, что теряет сознание…

Это было уж совсем плохо. Просто позор! Крепкий, закаленный, тренированный лейтенант ведет себя, будто какая-нибудь неврастеничная барышня!

Передохнув, Парфен попросил ребят осторожно стянуть с ноги сапог. Однако довольно просторный сапог теперь словно прирос, прикипел к больной ноге.

Тогда он велел снять у него с ремня финку и разрезать голенище.

Кирзовое голенище поддавалось туго. Операция была нелегкой, болезненной. Выдержал ее Парфен, до крови закусив губу, благодаря одной лишь солдатской гордости.

Когда стянули разрезанный до твердого задника сапог, оказалось, что резать нужно еще и штанину… Нога выше щиколотки уже заметно распухла. Острая боль не затихала ни на миг. Парфен попросил ребят взять из мешка два индивидуальных пакета и, не обращая внимания, если он будет стонать или дергаться, туго перебинтовать. Откинувшись на спину, стиснув зубы, выдержал и эту операцию. Да и хлопцы, его спасители, действовали более ловко и толково, чем он ожидал. Аполлон, например — как-никак, а все-таки сын заведующей аптекой, — знал, что в таких случаях нужно было бы применить йод и холодный компресс, но о йоде сейчас и думать было нечего, а бежать по воду далеко, понадобилось бы много времени. Обошлись прохладными листьями сочного степного подорожника.

Стягивание сапога, перевязка, перенос в укрытие продолжались долго. Слишком даже долго, как показалось Парфену. Держался одной лишь мыслью, что множество людей в этой войне и даже в эту минуту испытывают куда более сильные, поистине невыносимые, по-настоящему адские муки.

«Что ни говори, — пытался он мысленно перебороть жгучую боль, — мне еще хорошо, совсем хорошо… Мне еще вон как повезло! Мало сказать: повезло! Я просто-таки, как говорится, в рубашке родился!..»

Но все же, когда мальчишки обвязали его под мышками стропами парашюта и начали спускать в темный колодец, открывшийся вдруг на ровном, заросшем сухой травой месте, Парфен надолго потерял сознание…

«Что ни говори, а мне в самом деле везет! — подумал Парфен, придя в себя и осмотревшись вокруг. — И вообще, и с этими мальчишками! Это ж только подумать! Попасть в такую неприятность с ногой и вдруг…» Эти дети, это надежное укрытие, которое словно бы специально было приготовлено для него! Мягкая солома, одежда, пища, вода и даже лампа. Настоящая керосиновая лампа, которая вполне прилично освещает каждый угол этой пещеры и лица его новых боевых товарищей. Молодцы хлопцы! Молодцы! И теперь уже ясно, что он сможет довериться им целиком.

Парфен, казалось, совсем уже приободрился, настроение у него улучшилось, на душе снова стало надежно, появилась уверенность, что все будет хорошо: он вскоре встретит своих, и задание командования будет выполнено… От этих мыслей даже боль, казалось, чуть затихла…

Он лежал на соломе, под головой у него был мешок, тоже набитый соломой. Справа от него на глиняной завалинке сидели хлопцы. Слева светила лампа, бросая желтоватый отблеск на их совсем еще детские лица. Самый маленький только что убрал у него со лба влажную тряпочку, поставил на лежак кружку с водой, и теперь все трое сидят молча. Внимательно, с любопытством посматривают на человека, который упал на них прямо с неба.

Оказался этот человек вовсе не дяденькой, а молодым, слишком даже молодым парнем. И это было еще значительней и интересней. При других обстоятельствах они с таким, конечно, были бы просто на «ты», а вот поди же… Парашютист, и отважный какой! Где уж там на «ты».

Парфен отпил несколько глотков, передохнул. Еще раз присмотрелся к их сосредоточенным лицам.

— Ну что же, партизаны, давайте познакомимся поближе…

Это «партизаны» хлопцам явно понравилось. Однако ни один из них и бровью не повел. Их лица так и остались замкнутыми, сурово-сосредоточенными.

— Начнем с тебя, — продолжал Парфен, обращаясь к самому высокому и, как ему казалось, самому старшему. — Тебя как зовут?

— Тимко, — низким баском прогудел высокий и добавил, сдержанно улыбнувшись: — Тимко Цвиркун.

— А тебя? — перевел взгляд на среднего, с вихрастыми, русыми, давно не стриженными волосами.

Тог вздернул редкие рыжеватые бровки, отчего личико его с большим ртом и сухими острыми скулами обрело недетски-строгое выражение. Буркнул скупо, коротко:

— Марко… Окунь…

— А тебя?

Самый маленький ростом, который оказался самым старшим и носил фамилию Стреха, насупился, помолчал. Потом было открыл рот и снова крепко стиснул губы. У него, оказывается, не было переднего зуба, и поэтому некоторые слова он произносил с присвистом.

— Я к тебе обращаюсь, — повторил Парфен.

— А! — дернул плечом Стреха.

— Что «а»?

— Его Аполлоном зовут, — опередил других высокий, широко и словно бы даже насмешливо улыбаясь.

— А!.. — уже по-настоящему сердито буркнул Аполлон. Чувствовалось, что имя это ему совсем не по душе, что причиняет оно ему одни лишь огорчения и что он так и не может простить этого «скверного» имени своей хорошей матери.

— Ну почему же? — успокоил его Парфен, — Имя как имя!.. Нормальное. А скажите, хлопцы, это все вы сами вырыли или помогал кто?

— Сами.

— А как же вы рыли?

— Ночами.

— А кто еще знает об этом укрытии?

— Никто. Только мы втроем.

— А долго копали?

— Да почти три месяца.

— И никто не заметил?

— Никто. Мы понемногу. И сразу же все прикрывали.

— А матерям что говорили?

— А что им говорить? Все равно целое лето ночуем то в степи, то здесь, только не дома. Чтобы, значит, в Германию не захватили внезапно.

— А почему к партизанам не ушли? — спросил Парфен, помолчав.

— К партизанам? — Аполлон даже свистнул сквозь дырочку в зубах. — Если бы мы знали, где они, эти партизаны!

— А что, нет разве партизан?

— Есть-то они есть, почему же. А вот только где…

— Откуда же вы тогда знаете, что есть?

— Ну, как же!.. Всюду только и слышно: «Молния» да «Молния»! Говорить о них говорят повсюду, а вот разыскать — не разыщешь.

— А про отряд имени Пархоменко ничего не слыхали?

Все трое приумолкли и задумались.

— Пархоменко? — переспросил Аполлон. — Нет, что-то не слыхали… Правда, никогда не слыхали…

— Ну, как же! А где Каменский лес, знаете?!

— Ле-ес? — удивился Аполлон. — Каменский?! Где же это у нас такой лес?

— Нет у нас такого леса! — добавил и Марко.

— У нас только Подлесненский, Зеленая Брама! Вот разве еще Круглый? Так там и леса кот наплакал! — закончил Тимко. — Всего десятин восемь!

— Постойте! — воскликнул Парфен. — Что-то вы не того. А ну возьмите-ка планшет, карту. И лампу давайте сюда. Ну, вот же он, Каменский лес! — постучал ногтем по зеленому пятну севернее города К.

— В самом деле есть такой! — протянул Аполлон, склонив голову, чуть не касаясь острым носиком карты. — Только это вон где!..

— То есть как это «вон где»?!

— А так и есть. Километров полтораста отсюда, если не больше.

— Ка-ак?! — воскликнул, поднявшись на локоть, Парфен и сразу же упал на спину от боли. — Полтораста километров?! Быть того не может! А мы, по-вашему, сейчас где?

— Может, не может, — нахмурился Аполлон, — а только где же нам сейчас еще быть! Вот здесь!

И он ткнул тоненьким, с черной каймой грязи под ногтем, розовым пальцем в какую-то точку между Новыми Байраками и Терногородкой…

Долго с недоверчивым удивлением смотрел на это место застывшими глазами ошарашенный Парфен.

«Так это же… так это же… — думал он, вспоминая огромную карту в штабной комнате и разговор у этой карты, — так это же, выходит… «Белое пятно»!»

И, обескураженный неожиданным горьким открытием, надолго умолк. После катастрофы с ногой это был второй тяжелый удар.

Парфен лежал молча, с закрытыми глазами, переживая случившееся: «Как же это так? Как могло случиться такое? И что же теперь делать?» Если бы не нога, он мог бы как-то выйти из положения и сориентироваться. А так?

Выходит, их выбросили вовсе не туда, куда нужно, а прямо в самый центр неразведанного «Белого пятна». Да еще и рассеяли бог весть на сколько километров друг от друга. Именно потому и не оказалось тут поблизости никого из своих… Все они, конечно, здоровы. Не каждому же ноги ломать! Каждый в свое время сориентируется и, поняв что к чему, примет единственно правильное решение, станет пробиваться к Каменскому лесу… А он? Он, выходит, так вот и останется, если с ногой что-нибудь серьезное, с этими мальчиками. Не сможет в первое время и весточки своим подать. Единственная надежда — на мальчишек, на то, что рано или поздно, а свяжут они его с кем-нибудь из здешних подпольщиков. А тогда работа для него обязательно найдется. Ведь теперь у каждого честного человека работа одна и самая главная… И хватает этой работы всюду, где бы ты ни оказался. Связывайся со своими людьми, организуй и действуй!..

— Хлопцы! Послушайте, хлопцы! Стало быть, выходит, что придется вам, друзья, постараться, поработать… Дело очень срочное…

Ребята с готовностью ждали его распоряжений.

— Нужно, хлопцы, на люди, в разведку. Послушать, присмотреться, разузнать. Обязательно нужно разыскать хотя бы одного нашего парашютиста. Ну и, конечно, хоть кого-нибудь из этой, как вы говорите, «Молнии»…

— Гм… — задумался Аполлон.

— Конечно же будем искать, — расшифровывает Марко.

— День и ночь будем! — прибавляет и Тимко.

— И «Молнию», — продолжает Аполлон. — Будем искать и «Молнию». Мы ее вот уже второй год разыскиваем… Будем искать дальше… Но…

Располагая настоящей большой тайной и чувствуя свою ответственность, хлопцы теперь не решались выходить из укрытия днем. Сидели в пещере, изнывали от безделья в темноте, так как лампа пожирала много воздуха и керосина. Ухаживали за больным, кормили, поили, сменяли на ноге холодные компрессы. Перебивая друг друга, поведали со всеми возможными подробностями о том, как хотели угнать их в Германию, как подложил Аполлон новобайрацкому жандарму мину и как тот возвратился в Солдатский поселок, живой и невредимый, не раненный даже, и сжег их село.

Они рассказывали, а Парфена грызла досада. Беспокоился, тревожился за судьбу этих неизвестных ему людей из незнакомого села, с которыми, быть может, уже расправились гитлеровцы.

А притихшая было боль в ноге снова вспыхнула. Не помогали и компрессы. К ноге нельзя было даже прикоснуться, не то что вытянуть, как это часто делали при вывихе. А вдруг это не просто вывих, а перелом?!

Как только в степи начало темнеть, Аполлон и Тимко отправились в разведку. С Парфеном остался Марко. Только сидел он теперь главным образом не в укрытии, а вверху, под шиповником, возле открытого входа.

Ночью Парфен не сомкнул глаз. Мучили неизвестность, необычность положения, не давала уснуть нога. Да и нетерпение донимало. Думал: что принесут ему хлопцы из разведки?

Ребята вернулись уже под утро. Утомленные, но довольные. Принесли буханку хлеба, корзинку помидоров, кувшин простокваши и сумку яблок и груш.

Еда не шла Парфену на ум. Его знобило. А временами становилось невыносимо жарко, бросало в пот. Потом снова начинало лихорадить, и он натягивал на себя все, что только было в пещере, прикрываясь сверху еще и парашютом.

Новостей у ребят было немного, и радости особой разведка не принесла. Всего-навсего один только слушок о том, что где-то на порядочном от этого места расстоянии немцы наткнулись на советский парашют… Подробности неизвестны. Вот и все!

А в Солдатском поселке вроде бы затихло. Улица догорела. Людей, продержав до утра возле колодца, «просеяли», отобрали десяток помоложе, а остальных распустили. Отобранных, говорят, погнали в райцентр и держат в тюрьме при полиции. Запертые же в сельуправе ребятишки выбрались ночью через чердак и разбежались кто куда. Их никто уже почему-то и не разыскивал… По всему было видно, что оккупационная власть на глазах распадается. Полицаям и разным старостам уже не до ребят. Не появлялся больше в селе и жандарм. Не хватало у него рук, не хватало сил. Вероятно, были более важные дела в других местах. Все вокруг взбудоражил, расшевелил слух о советских парашютистах. Стало быть, жандарм должен был готовить, снаряжать и выводить в степь облаву. Пронесся новый слух о каком-то советском десантном батальоне…

За ночь состояние ноги значительно ухудшилось. Не было и намека на то, что опухоль спадет и боль затихнет. Наоборот, нога подозрительно одеревенела, покрылась сизовато-черным налетом, и опухоль начала подбираться к колену. Усиливался жар. Парфен все время был словно в каком-то тумане, в полубреду. Окружающее воспринимал как сквозь густую сетку. В голове гудело. Порой начинало невыносимо звенеть в ушах…

Новости же от хлопцев поступали малоутешительные. В районах вокруг проводились широкие полицейские облавы. Гитлеровцы напуганы и потому хватают каждого, кажущегося им подозрительным… Возле села Жабово (это почти рядом) найден еще один парашют. По всем селам объявлено о вознаграждении тому, кто задержит, убьет советского партизана-парашютиста или хотя бы укажет его местонахождение. И как завершающий удар — потрясающая весть о том, что новобайрацкий староста Макогон задержал и выдал жандармам сразу двух советских парашютистов…

Получалось так, что не только с ним, но и со всем десантом, на который возлагалось столько надежд, творилось что-то неладное.

А он, комиссар десанта, лежал в пещере. И не мог хоть чем-нибудь помочь ни товарищам, ни самому себе. Правда, у него были его хлопцы. Они его оберегали, поддерживали, кормили и даже пытались как-то лечить. И все же в главном, в самом важном, вот уже третий день не могли помочь ничем.

С ногой становилось все хуже, опаснее. Парфен явно начал ослабевать. Все реже и реже возникали промежутки, когда он мог трезво размышлять, четко воспринимать окружающее. Все чаще впадал в беспамятство, погружаясь в какой-то жаркий, удушливый туман, утрачивая ощущение реального, начинал бредить.

Бред причудливо переплетался с действительностью, с окружающим. Мечась в жару, он все настойчивее просил, даже приказывал ребятам разыскать парашютистов, отвести его к Сорочьему озеру, призвать на помощь «Молнию».

Приходя в сознание, покрывался потом, пил воду, спрашивал, нет ли чего нового, а потом снова начинал метаться и говорить что-то такое страстно-настойчивое и путаное, что у хлопцев даже мороз по коже пробегал.

В бреду проходили перед ним события реальные и фантастические. Одни видения посещали его лишь раз и исчезали навсегда, другие повторялись. Часто грезилось ему, будто он летает, широко раскинув руки, свободно и плавно парит высоко в темном, очень синем небе. Под ним широкий, ярко-зеленый простор, вверху — синева неба, он чувствует себя сильным, на душе от ощущения свободного полета восторг и радость.

Особенно мучительно было одно видение. Он, Парфен, карабкается, цепляясь пальцами, ногтями, на обрывистую, крутую скалу. Под ним — страшная бездна. Он обязательно должен взобраться по этой почти отвесной стене на далекую вершину. Должен… ибо иначе — смерть… И он карабкается изо всех сил. Знает: единственное спасение — взобраться наверх. Но знает также, что не сможет. Изнемогая от страха, он карабкается, вгрызаясь ногтями в гранит… Страшный миг надвигается неумолимо, руки слабеют, тело начинает сползать вниз… И все же не срывается, не проваливается в бездну, лишь кричит, пугая ребят, и приходит в сознание… Лежит весь в поту, измученный. И сердце в груди стучит так, будто вот-вот разорвется на части…

В бреду над ним однажды склонилась мать. Что-то ему говорила, но он, как ни напрягал слух, ни одного слова не разобрал… В другой раз он видел себя правофланговым в первом взводе студенческого батальона, под Черкассами, в лагерях. Шел мимо высокой трибуны. На трибуне стоял, принимая парад, сам комкор. Парфен шагал легко, с радостным ощущением праздничности парада, красоты слаженного строя. Он, Парфен, хоть и некадровый военный, любил четкий солдатский строй, марши. Любил летние армейские лагеря, вообще службу армейскую.

Вот и сейчас… Шагая в колонне, он смотрит на невысокого комкора, который поднимает руку к козырьку, готовясь приветствовать их. Но именно в этот миг нога Парфена становится вдруг тяжелой, он сбивается с шага и с ужасом видит, что он, лучший курсант батальона, ломает строй, нарушает торжественность момента…

Парад в Черкассах сменяется маршем по заснеженной улице приволжского города, в котором после Сталинградской битвы и первого ранения Парфен учился на ускоренных курсах среднего комсостава.

А потом он видит себя в блиндаже, в котором его принимали в партию перед боем… Вместо партбилета кто-то дает ему в руки старую отцовскую буденовку. Зеленая, с большой красной звездой, она всегда висела после смерти отца в маминой комнатке над черными выгнутыми ножнами именной — за взятие Перекопа — сабли…

На четвертый день подземной жизни «человеку с неба» становится еще хуже. Он быстро-быстро говорит что-то неразборчивое, потом хрипло, страшно вскрикивает и отчужденно смотрит на Аполлона безумными покрасневшими глазами.

Аполлону боязно. И Тимку и Марку боязно и жутко. Теперь хлопцы теряются, не зная, как вести себя, с кем посоветоваться. Опасность с каждой минутой становится все более грозной. Может стать и смертельной. К кому же обратиться за помощью, кому открыть такую великую тайну, доверить такую драгоценную жизнь? Вот если бы у них, хотя бы у кого-нибудь, был отец или старший брат! Или кто-нибудь близкий из учителей!.. А так… Одна бабушка и две мамы. Зачем втягивать этих беспомощных и без того растерянных женщин в такие опасные и важные дела? Да и что они смогут?

Хотя, правда, одна из этих мам — а именно мама Аполлона — как-никак аптекарь, фармацевт. Все же какая-то медицина. Но… не лежит, совсем не лежит душа у Аполлона к тому, чтобы впутывать в такое дело еще и маму. И не потому, что он боится выдать ей свою тайну, Нет! А все-таки… И слабенькая она у него, какая-то болезненная… К тому же, если правду сказать, далекая от всего этого. Если и вовсе не равнодушная. Только и знает: «Берегись, не лезь куда голова не влазит, и без тебя вода освятится! Осторожно, ежели что, так и знай, не переживу я!»

Если бы она была просто колхозницей, как вот у Марка! А то жена командира Красной Армии, да еще и пограничника, женщина с образованием! А вот фотографии отца зачем-то недавно убрала со стены и неизвестно куда девала! Может, спрятала, а может, и… Это одно. А вот другое: то, что мама хотя и не совсем на немцев, но все же при немцах работает, Аполлону совсем не нравится! Он уже давно простил бы ей даже опостылевшее свое имя, если бы мама не якшалась с плюгавым врачом из Паланки, который, где только не появится, сразу же заводит одну и ту же песню: о еде, о сале, о масле. И терногородский Роман Шульга, который иногда наведывается в аптеку, тоже ему не очень нравится. Здоровый такой, как бык! Нарочно, видать, прихрамывает. Прикидывается. Остался здесь, в МТС, работает на немцев и даже не стыдится! Да еще этот случай с немцами новобайрацкими… Надо же ей было яйца в селе покупать, чтобы у немцев на какие-то никому не нужные лекарства выменивать! Грех ему, конечно, свою мамку осуждать — любит он ее и жалеет. Чтоб не расстраивать ее еще больше, не скажет он ей о больном парашютисте. Нет, не скажет. Они еще немножко подождут и, может, все-таки что-нибудь придумают.

Но ждать дольше некуда.

Хлопцы не такие уже маленькие и неопытные, чтобы не понимать, чем все это может закончиться.

В пещере мечется в жару и бредит их парашютист. Вверху, поджав ноги и положив подбородок на колени, молчит, думает тяжелую думу Аполлон Стреха. Заводила Аполлон, который не привык молчать, который всегда все решает первым и слово которого всегда бывало окончательным. Теперь он молчит. Молчит и Марко. Молчит и Тимко…

Хотя нет! Это они тогда, раньше молчали, потому что Аполлон говорил всегда первым. А теперь, не дождавшись слова от Стрехи, наконец решается и первым подает голос Марко Окунь:

— Как ни крути, Стреха, а придется все-таки сказать…

— Что сказать?

— А то…

— Кому?

— Кому, чему! Кого, чего! Маме твоей! — наконец выпаливает Марко. — Больше нам говорить некому.

— Что ни говори, а она самая близкая нам. И опять-таки в этих делах что-то понимает, — добавляет Тимко.

Аполлон еще некоторое время возражает им, доказывает, что его мама ничего сама не сможет сделать, а связей у нее никаких.

Хлопцы настаивают. Аполлон долго молчит. Потом, не ответив ни «да», ни «нет», поднимается и все так же молча идет в степь. Хлопцы сидят и смотрят ему вслед…

Внезапное известие о парашютисте, как это и предполагал Аполлон, сначала сильно испугало маму. Но потом, немного придя в себя, она быстро положила в кожаную сумку какие-то инструменты и, никого не разыскивая, ни к кому не обращаясь, сразу же велела сыну вести ее в степь…

Еще сильнее она пугается, когда они втроем спускают ее, обвязав парашютными стропами, в какой-то колодец. Лишь на дне его она отходит и оглядывается вокруг. Оглядывается с любопытством, не скрывая того, что эта нора ей по душе и все это она мысленно одобряет.

Потом на ее лице еще раз вспыхивает страх, когда она осматривает опухшую уже выше колена, почерневшую, с набрякшими, раздутыми венами ногу парашютиста. Осматривает недолго. Сразу же, забыв о своем страхе, приступает к делу. Срывает грязные бинты, чем-то обмывает ногу, протирает, смазывает йодом и пробует осторожно, чтобы не причинить боли, прощупать…

Парфен пришел в сознание, наверное, именно от боли. Некоторое время он внимательно и сосредоточенно рассматривал миниатюрную темноволосую женщину с остреньким, очень похожим на Аполлонов носиком.

Рассматривал молча, потом глубоко вздохнул.

— Здравствуйте! — встретившись взглядом с парашютистом, громко поздоровалась женщина. — Я мама Аполлона!

— Здравствуйте, — ответил Парфен. — Рад вас видеть, спасибо! — И добавил: — Быть может, скажете, что там у меня такое?

— С полной уверенностью сказать сейчас трудно. Но… слушайте, товарищ… я сегодня найду знающего, надежного врача. Вы еще подержитесь. Он сделает все, что необходимо и что от него будет зависеть. Хотя прямо скажу, вы солдат, скрывать от вас нечего. Уж лучше знать все наперед… Понимаете, может оказаться, что обычных мер, простой помощи будет недостаточно… Возможно, ради того, чтобы спасти вас, придется… Одним словом, вы меня понимаете. — Она умолкла и перевела дыхание. — Лучше готовить себя к худшему… — И вдруг, уже обернувшись к хлопцам, добавила с упреком: — А вы… тоже мне «великие конспираторы»!

Ребята молчат, опустив головы. Особенно неловко чувствует себя Аполлон… «И почему я не сказал ей сразу?!» — думает он, даже и не подозревая в ту минуту, что уже на следующий день мама приведет к больному парашютисту именно того подслеповатого врача из Паланки, а его, Аполлона, пошлет ночью не к кому-нибудь, а к Шульге, тому самому хромому Шульге из Терногородки… И что все они — и врач, и Шульга, и даже его мама окажутся из той самой «Молнии», связи с которой они так настойчиво и так неудачно искали больше года!..

РЯДОВЫЕ ПЕТРО И ПАВЛО

Война затягивалась, входила уже в третий год, и они были детьми этой войны. Им было всего по девятнадцать. По-настоящему смелые, они обладали глубоким чувством долга и поэтому охотно, чуточку даже бравируя этим, играли со смертью. Ведь молодым не верится, что смерть может коснуться их… даже сейчас, когда смерть уже нахально заглядывает в глаза.

А как просто, даже счастливо все начиналось!

В тот июньский день, они — школьники одной из ворошиловградских школ, не имея еще полных семнадцати, заявили в райкоме о своем желании оставить школу и пойти на завод, чтобы заменить родителей, которые ушли на фронт.

Правда, у них самих родителей не было: отец Павла умер еще в двадцать шестом, а Петро воспитывался в детском доме. Однако эти обстоятельства для общего дела существенного значения не имели. Пусть на фронт ушли не их отцы, а отцы и братья других ребят, но ведь на заводе, который теперь должен работать исключительно на войну, кто-то же должен был оставаться!

Сравнительно легко (им не хватало тогда нескольких месяцев до восемнадцати) в труднейший момент эвакуации Донбасса, в сорок втором, они добились того, что их зачислили добровольцами в армию.

Сначала хлопцев отправили на Волгу в резервный полк, где их знакомили со всеми видами оружия, обучали военному делу.

В полку они постоянно ощущали голод и постоянное желание поскорее вырваться на фронт. Однако старательно учились.

На фронт их не послали. Вместо этого предложили школу парашютистов-разведчиков. Они согласились. Дело свое освоили быстро и хорошо. Но и теперь во вражеский тыл их не отправили. Снова послали в глубокий резерв, как оказалось позднее, в одну из частей будущего Юго-Западного фронта.

Вместе с этим фронтом они прошли весь путь по окружению вражеских армий под Сталинградом. Принимали участие в боях рядовыми бойцами-автоматчиками. На родной Донбасс возвратились победителями, с медалями за оборону Сталинграда.

И только после этого нынешним летом вспомнили о них, предложили работать во вражеском тылу. Они охотно согласились. Довольно долго еще после этого готовились и тренировались в группе на побережье Азовского моря. Были очень довольны тем, что и дальше тоже будут воевать вместе…

Последней в их группу явилась миниатюрная, комичная в своей по-детски строгой замкнутости, веснушчатая радистка Настя Невенчанная. Потом прибыл командир — капитан Сапожников, и они, наконец, вылетели…

С самолета, услышав команду, выбросились они почти одновременно. И лишь теперь, впервые за два последних года, да и то, как оказалось, совсем ненадолго разлучились.

Опускаясь, они почему-то не заметили в небе других парашютистов. Оба, коснувшись земли, испытали гнетущее чувство одиночества, затерянности в совершенно незнакомом, чужом месте.

Петро Гаркуша стоял средь ровного поля в просе, метелки которого не доставали ему даже до края кирзовых голенищ. Освещенное тусклым светом луны, просо стелилось во все стороны, казалось бы, бесконечной равнины. И лишь в одном месте этого пустынного пространства темным силуэтом выделялось дерево. Высокое… И не какое-нибудь там, а дуб! За ним еще какие-то деревца или кусты. Опушка леса… Наверное, опушка! Петро даже не особенно и обрадовался. Ведь именно так и должно быть. Это тот самый Каменский лес, в котором он, Петро, встретит своих, в котором где-то здесь поблизости уже ждут его Павло, капитан Сапожников, все товарищи. Следовательно, и этот чертов парашют, белеющий здесь на все поле, можно будет там понадежнее пристроить.

Петро бодро, решительным и уверенным шагом направился к лесу. Дорогу ему преградила межа с глубокими колеями и высоким, в ромашках, гребнем посредине. За межой был ров, заросший травой, терновыми кустами, шиповником, боярышником и бересклетом, одним словом, всем, чему и положено расти на любом порядочном лесном валу…

Петро решает, что лучше всего сейчас пойти по меже вдоль рва. Достает из нагрудного кармана маленький свисток и подает тихий условный сигнал: «Пить-пить!» Будто какая-нибудь маленькая лесная птичка пропищала спросонок и умолкла. А через минутку снова: «Пить-пить!» И прислушивается…

Вокруг тишина. Глубокая ночная тишина. И поле и лес безмолвствуют.

Петро идет вдоль лесного оврага, то отходя, то вплотную приближаясь к лесу, то скрываясь под густой тенью деревьев, то снова появляясь на освещенной опушке. «Пить-пить!..»

А в ответ — мертвая, плотная тишина. «Пить-пить!» Он идет уже пять, десять, пятнадцать минут… «Пить-пить!» Спина покрывается потом, ремень автомата врезается в плечо. И без того тяжелый парашют кажется совсем уже невыносимым грузом. Бросить его нельзя. А закопать покамест еще негде!..

Межа, а за нею и ров сворачивают круто влево. Луна остается за спиной. Петро идет… Сколько же это он идет? Километр, два или больше? «Пить-пить!» Заросли терна переползли через ров прямо на межу. Над ними раскинул свой колючий шатер боярышник. Дальше кусты. Невысокие. Недавняя, видно, вырубка. Петро кладет парашют в тень, под куст боярышника, усаживается на него и какое-то время отдыхает, расстегнув ворот. Сняв пилотку, вытирает ею мокрый лоб. Потом, передохнув, снова сигналит: «Пить-пить!»

И вдруг в ответ раздается тихое, но вполне отчетливое: «Пить-пить!» Такое в этот миг неожиданное, что ему даже не верится. Быть может, почудилось? Он долго ждет, вслушивается, не просвистит ли еще. Но никто не подает голоса. Странно! Тогда он, рассердившись и не придерживаясь уговора свистеть только дважды, заводит продолжительное: «Пить-пить, пить-пить, пить-пить!»

И точно так же слышится в ответ: «Пить-пить, пить-пить, пить-пить!» Ах ты! Смеется над ним кто-нибудь, что ли? Он с досады опрокидывается спиной на парашют и какое-то время лежит, уставившись на звезды, вслушиваясь в тишину. Попробовать посвистеть еще раз, что ли? «Пить-пить!» — «Пить-пить!» — сразу в ответ. И откуда-то с противоположной стороны неожиданно оглушительный голос:

— Ну и долго вы собираетесь тут свистеть?

Голос Павла!

Петро вскакивает, бросается на этот голос… В самом деле Павло! Поднимается из-под куста. Хлопцы трясут друг друга за плечи так, будто расстались по крайней мере несколько лет назад… Наконец, опомнившись, успокаиваются.

— А кто там еще? — шепотом спрашивает Павло.

— Где?

— Ну там! — кивает в сторону кустов Павло.

— А разве это… не ты?..

— Что?

— Ну… свистел, сигналил.

— И не думал.

— Гм… Странно. Эй, а ну, кто там? Чего дуришь?

Тишина. До неправдоподобности глубокая тишина. Хлопцы ждут. Ждут, пока не надоедает ждать. «Пить-пить!» — сигналит теперь уже Павло. «Пить-пить!» — сразу же откликается из кустов.

Павло решительно (ведь они теперь вдвоем!) шагает через ров и углубляется в заросли кустов. Петро бросается за ним. Но Павло успевает сделать всего лишь несколько шагов… Ф-р-р-р-р-р! Из куста прямо перед его носом выпорхнула какая-то птичка и сразу же скрылась из глаз. Хлопцы останавливаются, ждут. «Пить-пить!» — сигналит Павло. В ответ — тишина. «Пить-пить!» — повторяет он. И снова тишина.

— Тьфу!.. Чтоб ты сдохла! — с досадой плюет Петро, и хлопцы возвращаются к меже.

Оба они уверены, что перед ними Каменский лес и что они после того, как малость передохнут, встретятся со своими и разыщут партизан. И что свои где-то здесь, совсем недалеко, в лесу или в поле, и точно так же уже разыскивают их.

«Пить-пить!» — сигналят хлопцы по очереди, идя вдоль лесного буерака. Но в ответ не откликается даже птица. Долго идут сигналя и встречают за все это время лишь одно живое существо — ежа! Он намеревался пересечь перед ними межу, не успел и свернулся в колючий комок прямо в колее…

Межа и овраг снова круто сворачивают влево. Навстречу тянет влагой, низинной прохладой. «Пить-пить!» Крутой спуск. Тропинка сужается, огибает кусты осоки, какие-то лужи, болотца. Зеркальце воды в зарослях. И только здесь, наконец, осмотревшись как следует и измерив глубину водоема палкой, избавляются они от своих парашютов, утопив их в глубоком болотном окошке. Вдобавок они засыпают еще это место кувшинками и ветками вербы.

Миновали несколько крохотных озер, пересекли какой-то ручеек. Тропинка вьется вверх, все влево и влево. Луна светит теперь им прямо в лицо, потом постепенно плывет направо, а позже скрывается за их спинами…

На часах уже сорок минут третьего. Они блуждают около двух часов. Скоро, вероятно, и рассветать начнет. Идут, идут, и наконец:

— Слушай, так это же тот самый дуб, от которого мы начали!

Проходят еще несколько шагов, чтобы убедиться окончательно.

— Ну да!.. То же самое место. Терн и боярышник!

Останавливаются, утомленные и обескураженные.

— Так это, выходит, и весь лес? — с досадой говорит Петро.

— Это ничего не значит… Может быть, просто перелесок. А лес где-то там, дальше… Давай-ка лучше малость перекусим. Все равно ведь день придется провести здесь…

— Не хочу я, — возражает Петро, покорно переступая ров вслед за товарищем. Они углубляются в кусты, продираются на полянку и устало ложатся на траву в густой тени знакомого им раскидистого дуба.

«Пить-пить!» — пробует еще раз Павло.

Но лес вокруг молчит.

Спят они по очереди, прислонясь спиной к стволу.

Утро, прохладно-росистое, искристо-солнечное, оглушает их разноголосым щебетом. Всходит солнце, и птицы приветствуют его радостным пением.

Только хлопцам не весело. Они до предела устали. В пояснице стреляет. Лица бледные, заспанные и осунувшиеся. Горбатый нос Петра еще более заострился и словно бы увеличился. Неподвижно, будто у птицы, смотрят на белый свет его подернутые пленкой усталости глаза.

Полные крупные губы Павла словно бы увяли. Глаза на безбровом лице запали. Но держится он бодро. Хотя и не совсем естественно, все же улыбается и предлагает:

— Давай для начала чего-нибудь поедим.

— Да не хочется. Не лежит душа, — как и вчера, опять отказывается Петро.

— Душа солдату по уставу не положена, раз! — возражает Павло, широко сверкнув своими редкими зубами. — Опять же, так дело не пойдет, два! Когда собираются вместе двое солдат, один должен быть старшим, три. Следовательно, назначаю себя старшим, четыре! Приказываю завтракать, пять! И… вышел зайчик погулять!

Заставил-таки Петра улыбнуться…

Достали из мешка банку тушенки, кусок хлеба, позавтракали и закурили. Потом еще раз неторопливо, теперь уже хоронясь в кустах, обошли лесок…

Вокруг раскинулись пустые, кое-где пересеченные мелкими овражками поля. Совершенно чистые, открытые. До самого далекого, подернутого сиреневой дымкой горизонта не за что глазом зацепиться. Только на севере, где-то на самом окоеме, в густой синеве еле виднеется низенькая зубчатая гряда… Лес? Ну конечно же лес! И именно тот, который им нужен, Каменский! Днем пересекать открытое поле опасно. А вот как только стемнеет и если все будет благополучно, они направятся в ту сторону…

На всякий случай прочесали этот небольшой, почти сплошь дубовый лесок с орешниковым, грабовым и кленовым подлеском еще и поперек. Тропинка завела их вниз, в балку, к холодному лесному источнику. Здесь было множество кустов орешника, густо облепленных плодами. Хлопцы полакомились орехами, напились ключевой воды и, не встретив ничего интересного или подозрительного, возвратились назад, к своему большому дубу. Время тянулось и долго и нудно. Однако радовало их главное — они были вместе, чем могли развлекали друг друга, поочередно отдыхали. Примерно в полдень Петро поделился своим недоумением:

— Послушай, Павло, как ты думаешь, почему это за весь день в поле не было ни одного человека?

Павло встал на ноги, в который уже раз окинул взором поля: массивы проса, стерню, заросшие бурьяном и желтым донником полосы, низкую кукурузу, подсолнухи, всю раздольную, подернутую легким прозрачным маревом степную даль.

— А и в самом деле…

Степь действительно поражала странной в эту пору пустотой, угнетала непривычным безлюдьем. В этом таилась какая-то скрытая опасность, тревога.

Тревога эта, как потом выяснилось, была не напрасной.

Люди из окружающих сел не вышли в поле сегодня, не выйдут завтра, возможно, не выйдут и послезавтра. Притаились, держатся как можно дальше не только от лесных опушек и левад, но и от поля. Поближе к дворам и родным порогам, пока пронесет беду, — ведь по безбрежным степным просторам нескольких районов из края в край перекатывались гитлеровские облавы. Выискивали, выслеживали не только неизвестного, который убил жандармского шофера, но и советских парашютистов…

Смертельная опасность пришла именно с той стороны, откуда они ждали спасения. Накатилась с поля, в глубине которого, где-то на синем горизонте, темнел зубчатой стеной вожделенный Каменский лес.

Сначала из-за далекого пригорка, что за участком проса и желтой стерней, появилось несколько подвижных точек. А через какую-нибудь минуту сыпануло по горизонту, будто горохом из пригоршни. Живые темные точечки сыпались и сыпались, разливаясь поперек поля. Они двигались, приближались, росли на глазах, затемняя, заслоняя далекую синюю полоску леса живым плотным частоколом.

Павло вскочил, вытянул шею. Толкнул спящего товарища.

— Петро, Петро, погляди!

— Что это?.. Какие-то люди… — бормотал Петро, протирая глаза. — Войско какое, что ли? — И оживленнее, с надеждой: — А может, пархоменковцы, а?!

Павло молча присматривался, как там, в поле, этих подвижных точек становилось все больше и больше. Они вытягивались длинной-предлинной цепью. И уже можно было различить отдельные фигурки. Становилось все очевиднее, что это какая-то вооруженная, организованная масса, продвигающаяся вперед с определенной целью. Продвигающаяся, как и надлежит продвигаться военным, цепочкой, с установленной дистанцией, как бывает при наступлении или…

— Боюсь, Петро, — наконец заговорил Павло, — не партизаны это… Скорее, немцы и полицаи. Боюсь, что похоже оно…

Парень умолк, заметив, что справа, значительно ближе к ним, выкатывается из-за низкой кукурузы еще одна цепь, направляясь мимо леса вниз к балке.

— …похоже оно, Петро, на облаву, — заканчивает Павло.

— Тогда нам отсюда нужно сматываться, и как можно скорее.

Но цепь перед ними уже удвоилась. Часть ее движется через просо прямо на лес, а другая сворачивает все дальше в сторону, обходя лес слева. И уже отчетливо видны вооруженные полицаи.

— Сматываться, Петро, нам уже поздно. Долина просматривается с обеих сторон. Пока пересечем лес, ничего, а на тех голых буграх окажемся перед ними как на тарелочке.

Петро резко встряхивает головой, отводит со лба прядь черных волос и глубже натягивает измятую пилотку.

— Тогда нужно обмозговать, — говорит он, стряхнув с себя остатки сна и сосредоточившись. — Обмозговать и, лучше всего, подождать их здесь.

— Или залечь во рву. Там такой естественный бруствер. Пока они нас… знаешь сколько мы их успеем скосить!

— Да нет! — уже окончательно придя в себя, пожимает плечами Петро. Стрелять мы покамест не будем… Стрелять в самом крайнем случае…

— Как это — не будем? — удивляется и настораживается Павло.

— А так… Сначала давай малость поиграем с ними в жмурки. У них там теперь, знаешь, всякой твари по паре. Разного сброда отовсюду. Видишь, сколько? Из нескольких районов, вероятно, согнали, да еще и из наших краев, из-за Днепра, беглых подобрали. Недаром же нам давали эти справки. Можно так незаметно втереться к ним, что будь здоров! Прежде всего проверим, на месте ли документы, потом достанем из мешка белые повязки… Вот так!

Цепь, растянувшись широким фронтом, уже сотнями ног топчет просо. Она приближается, фигуры людей увеличиваются на глазах, постепенно, неумолимо. Павло, прищурившись, различает уже лица, винтовки за спиной. Какая-то веселая злость стискивает ему горло и холодит грудь.

— Играть так играть, — цедит он сквозь зубы, соглашаясь с предложением товарища. И со страшной ясностью понимает, что ничего другого не придумаешь. Что надежды на спасение нет почти никакой, но… пострелять и умереть они еще успеют, а тем временем… рискнем! Авось и пронесет!

А Петро тем временем как бы размышлял вслух:

— Так… Значит, с мешками придется распрощаться. Можем затолкать их в это вот дупло… Никто не найдет… Вишь, как хорошо! А сверху еще и листиками посыплем. Будем надеяться, что собак у них тут не густо и что не к каждому дубу, да еще и на опушке, они будут этих собак пускать. Теперь каинову печать на левую… нет, кажется, надо на правую руку. — Он вытаскивает широкую белую повязку с надписью «Schutzmann», уже порядком заношенную и грязную. Смотри!.. Еще и как лихо выходит. Ну, «лимонку» прямо в карман, автоматы в руки и… отойдем чуточку дальше, за те вон кустики… Вот так. Встанем за этими кустами и подождем… Они-то ведь не из железа. Тоже смерти боятся. Да еще и как боятся. Ого! Обязательно будут в лесу жаться друг к другу. А мы затеряемся среди них и — вперед, в облаву. Будем искать, проследовать самих себя… Прочешем лесок до самой низины, а когда на пригорок начнут подниматься, малость «устанем». Незаметно оторвемся от общей колонны, отстанем и… приляжем. Они пойдут себе дальше, а мы останемся. Если, конечно, какая собака, четвероногая или двуногая, шуму не поднимет. Ну, да все равно… выбирать не из чего…

Они отходят в глубь вырубки. Над почерневшими дубовыми пеньками, утонувшими в высоком папоротнике, густое переплетение пышных кленов, ясеней, грабов, орешника. Высоко поднимают белые зонты кусты болиголова, валерианы и деревея.

Останавливаются за кустом терна. Собственно, не за кустом, а в зарослях переплетенных между собою многолетних корневищ. Петро притаился между кустом терна и буйными побегами молодого вяза, Павло — в пяти шагах, скрывшись за кустом заплетенного ежевикой шиповника. Совсем, выходит, неплохая позиция. С поля, с опушки их не видно, прямо через кусты терна не продерешься. Хочешь не хочешь, обходи с боков… И где только Петро научился? Вроде бы с виду и не очень оборотистый, а вот, поди же… врожденный, настоящий разведчик!

Напряженно, затаив дыхание, хлопцы ждут… В лесочке, среди деревьев и кустарников, пронизанных золотистыми лучами предвечернего солнца, все еще стоит глубокая тишина… Глубокая и жуткая.

Петро выжидает — напряженный, подтянутый, готовый к любой неожиданности: побежать, упасть на землю, нажать на спуск автомата или швырнуть гранату. Он весь — внимание, весь — слух и зрение. Глаза широко открыты, ноги как пружины, одна рука сжимает гранату, другая — автомат… Как это начнется? И чем закончится? С чего придется начинать — с автомата или с гранаты?..

Ожидание долгое, напряжение невыносимое. Время, казалось, тянется не минутами, а по крайней мере часами.

А потом все закружилось вихрем, так что разведчик не успевает фиксировать в памяти свои и чужие действия. Все происходит как бы само по себе, как бы в тумане. А он — Петро — просто стоит и слушает, наблюдает все это со стороны…

Разом возникает, надвигаясь, монотонный однообразный гул. Слитный, будто дружный дождь по соломенной крыше, шорох ног… И, прорываясь сквозь этот шорох, где-то совсем близко хриплый, скрипучий голос:

— Дистанцию!.. Мать вашу так… Не разрывайся! В отару не сбиваться, болваны!.. Дистанцию!..

Рядом, всего в трех шагах, качнулась и отошла в сторону ветка бузины. И, будто из воздуха появившись, высунулась чья-то харя… В почти такой же, как и у Петра, пилотке, только надетой почему-то поперек, под круглым носом тараканьи рыжие усы, круглый разинутый рот и такие же округленные, испуганно-застывшие глаза. На какой-то бесконечно длинный миг эта физиономия упирается невидящим взглядом в лицо Петра, будто ожидая чего-то необычного — взрыва, выстрела, и потом вдруг облегченно вздыхает:

— Х-ху!.. Ну, что там?..

— А что? — внешне спокойно, но каким-то деревянным голосом переспрашивает в свою очередь Петро.

— Что ты там видишь?

— Тебя вижу.

— Э!.. Слушай, давай лучше вместе… Ближе друг к другу. Не так страшно.

— Давай! — охотно соглашается Петро, сбрасывая внезапное оцепенение. — Эй, Павло, давай-ка ближе!

Рыжий полицай с тараканьими усами, пожилой уже мужчина, медведем проломившись сквозь кусты, подходит к хлопцам.

— Тю!.. — восклицает не то с досадой, не то с удивлением. — А я думал…

— Индюк думал и сдох, — почти механически парирует Петро.

Где-то позади, удаляясь, вероятно двигаясь вдоль цепи, сыплет матом обладатель скрипучего голоса:

— В отару, в отару не сбивайтесь, как овцы… так вас… растак!..

Рядом с хлопцами и рыжим уже ломятся через кусты еще четверо или пятеро. В синем мундире, в изодранном немецком кителе, в черном пиджачке с белой повязкой на рукаве, а один в зеленой, такой, как и у парашютистов, стеганке.

— А я думал, Петро, — совсем уже осмелев среди людей, заканчивает усатый.

— Так я же Петро и есть! — улыбается в ответ Гаркуша.

— Гы!.. Может, и Петро, да только не тот. Тот вон он!.. А вы, хлопцы, откуда же? Терногородские или из Скального?

— Бери еще дальше, — включается в игру Павло Галка. — А ты?

— Я что. Я здешний. Новобайрацкий. А вы не иначе откуда-нибудь из Гуманя?

Слово «новобайрацкий» на миг чудно как-то вспыхнуло в голове Петра, кольнуло тревожно и коротко, будто тонкой иглой, и сразу же, не задерживаясь в сознании, сгладилось. Задумываться некогда.

— Нет, дяденька, мы, почитай, из самого Донбасса! — теперь уже прямо отвечает полицаю парень.

— Хе! Занесло вашего брата куда! — заключает усатый, совсем не удивляясь, а радуясь, что пробивается сквозь опасный лес не в одиночестве и что есть с кем душу отвести. — А в Балабановку четверо аж из Харькова прибилось! А у нас тоже есть один, из самого Ростова топает… А на Донбассе где же вы служили?

— В макеевской полиции.

— А теперь, выходит, в Скальном? Вакуированные, выходит?

— Выходит, — неопределенно тянет Петро.

— Сегодня там, а завтра еще где-нибудь, — помогает ему Павло.

— Вы, получается, теперь у Дуськи, — встревает в разговор еще какой-то, в пиджаке, в военной фуражке и с карабином на веревке вместо ремня.

— А нам все равно, у Дуськи или у Гануськи, — уже наглеет Павло.

— Что и говорить… Перепуталось все, грешное с праведным, — жалуется усатый. — Уже и не поймешь, где наши, а где скальновские… Нагнали людей незнамо сколько. Давай, давай, — слегка подталкивает он Петра в спину, — не отставай. У тебя ведь, что ни говори, автомат. А с моей хлопушкой на них не полезешь. Вооружены они знаешь как!

— Кто это там такой вооруженный? — то ли всерьез, то ли в шутку хитро спрашивает Петро.

— Ну, парашютисты, кто же еще! — шевелит тараканьими усами полицай. — Говорят, сброшено их видимо-невидимо!

— А ты уж и перепугался?

— Ну, перепугался не перепугался, а умирать зазря никому не охота, ничуть не обижается усатый.

— …Дистанция, дистанция, так-перетак! — скрипит все ближе, где-то за спиной.

Они спускаются в балку, перепрыгивают через ручеек, проходят мимо знакомого уже источника. В низинных зарослях лозы, орешника и черноклена хлопцы замедляют шаг, пробуя незаметно отстать, но усатый и другие прилипли к ним как смола. Низинные заросли остались позади. Начался редкий дубняк на косогоре. Все вокруг как на ладони. Неужели им так и не удастся отвязаться от неожиданных попутчиков?

— Давай, давай! Веселее, так вашу… растак, — скрипит за дубами.

На душе у Павла сразу же становится муторно. Игра, которая началась так удачно, теперь явно перестает ему нравиться.

Дубы редеют, расступаются в стороны и остаются за спиной. Старая вырубка, кусты, темные купы терновника, полянка… За зеленым валом рва стерня. Дальше желтые пятна сурепки, кукуруза и далекий-далекий пустынный горизонт.

У рва приказано сделать привал.

Раздосадованные и встревоженные хлопцы сразу же валятся в траву. Усатый полицай опять рядом… Остальные чуть поодаль.

В обе стороны, сколько видно вдоль лесного вала, темными группами спины, головы, плечи. Лежат, сидят, сопят, матерятся, перематывают портянки, дымят самосадом.

«Ну и ну! — с досадой думает Петро. — Да еще и Новые Байраки! — вспоминает услышанное еще там, на той стороне леса. — Какие такие Новые Байраки в районе Каменского леса?..» И перед закрытыми глазами у него возникает огромная карта за шторкой… «Белое пятно»… Неужели?! Этого только не хватало! А тут еще эти типы! Нет, игра явно не нравится Петру. Совсем не нравится. А как вроде бы хорошо все начиналось!

Усатый таракан, которого зовут, оказывается, Терентием Грушкой, пристает и пристает со своими дурацкими вопросами:

— Хлопцы, ну а как у вас там… Вакуироваться все успели?

— Не иначе, — неохотно бросает Петро. — Откуда же нам знать? Нам сказано: «Айда!» Вот мы и пошли.

— Ну, а вот, к примеру… У него вроде бы сила великая?

— У кого это «у него»?

— Ну, у Сталина, выходит, — испуганно оглядывается по сторонам усатый.

— А ты бы у него и спросил…

— Ну, а на Днепре? Как, по-твоему, немец удержится?

— А об этом уж спрашивай у немцев.

— Ну, а как с нашим братом? Не слыхали? Ежели, к примеру, попадешь к ним в руки?

И тут не выдерживает Павло, с досадой резко переворачивается на спину, закидывает руки за голову и тихо, но выразительно чеканит:

— Как же, слыхали… Вешают нашего брата.

Петро окидывает товарища сердитым и предостерегающим взглядом. Глаза усатого Грушки таращатся, усы нервно подергиваются. Он умолкает. Надолго. Лишь сопит молча, с натугой сосет цигарку…

— О! А это еще что за хлюсты? Откуда здесь взялись? — заскрипел вдруг прямо над головами хлопцев знакомый уже им голос.

На гребне рва возвышается фигура. Они видят сначала тупоносые голенища гармошкой — сапоги, над ними широченные синие диагоналевые галифе, черный френч с накладными карманами, перехваченный накрест ремнями, и уже потом, над всем этим, тонкогубый огромный рот, длинный нос, серые пронзительно-колючие глаза и кожаную фуражку, натянутую по самые брови.

Услышав этот скрип, Терентий Грушка слишком быстро для своего возраста вскакивает на ноги.

— Так что Дуськины приблудились, пан Митрофан!

Вслед за Грушкой неохотно поднялось на ноги и несколько других полицаев. Лишь парашютисты неосмотрительно так и остались: один — сидеть, другой — лежать.

— А вас что, не касается? — пропустив мимо ушей ответ Грушки, гаркнул «пан Митрофан». — Вста-а-а-ать!

Хлопцы с ленцой, явно выгадывая время, поднялись на ноги.

«Пан Митрофан» придирчиво острым взглядом ощупал обоих с ног до головы.

— Кто такие будете?

— Ну, говорят же вам, — прикидываясь обиженным, пожал плечом Павло. И сплюнул сквозь редкие зубы.

— Как оказались здесь? Почему от своих отстали?

— Перемешались еще там, в Длинном яру, — бросил кто-то из полицаев между прочим, хотя его никто об этом не спрашивал. А Павло сразу же воспользовался репликой, ухватился за спасительную ниточку:

— А нам — «свои», не «свои» — не все равно? Кроме Дуськи, считай, еще никого и не знаем! Ваши ли, наши…

— Это как же, позвольте? — совсем уже насторожился, нахмурив мохнатые брови, «пан Митрофан».

— А так… Вакуированные мы… Новенькие, — прикинулся ласковым и глуповатым ягненком Павло.

— Документы! Живо! — гаркнул Митрофан.

Бумажки-удостоверения на имя эвакуированных макеевских полицаев Петра Гаркуши и Павла Галки перечитал внимательно, слово за словом, даже от старательности губами беззвучно шевеля. Прочел, повертел, заглянул, что там на обороте. Потом посмотрел на свет и, не обнаружив ничего подозрительного, бросил уже спокойнее, даже безразлично:

— Ну, хар-рашо! Встретимся с паном Фойгелем, разберемся.

И вместо того, чтобы возвратить, старательно свернул документы и спрятал в нагрудном кармане.

«Вот тебе и поиграли!» — думал Петро, понуро глядя вслед Митрофану, который уже шел куда-то дальше вдоль рва.

— Да, — обозначив в грустной улыбке редкие зубы, бросил Павло. — Да… Не было, не было, да и выскочило!..

Друзья снова неторопливо уселись на траву, спустив ноги в ров. Не глядя друг на друга, будто по команде, начали сворачивать цигарки.

— Полицай Грушка, полицай Грушка! — раздалось через минуту с левой стороны, покатившись вдоль лесного рва. — Полицай Грушка, на левый фланг!

Грушка сплюнул, ругнулся и, набросив ремень винтовки на плечо, помчался вдоль рва в ту сторону, куда несколькими минутами раньше ушел Митрофан…

Возвратился он очень скоро, насупившийся, со строгим, что называется, официальным выражением на тараканьей физиономии. Не сказав никому ни слова, сел возле хлопцев, исподлобья взглянул на одного, на другого и грозно повел усами.

А снизу по меже поднимался толстый, разомлевший на солнце немец в коричневом мундире с большой черной кобурой на животе. Левой рукой с зажатой в ней пилоткой вытирал потный лоб и лысину, а правой слегка ударял полицаев по спинам свежесрезанной палкой.

— Steht auf! Steht auf! Vorwärts! — приказывал незлобиво, словно бы даже шутя. — Vorwärts, meine Kinder[13], туда-растуда фаш матка!

В тот день, принимая участие в облаве на самих себя, Петро и Павло топтали стерню, прочесывали просо и шелестели в кукурузе еще около двух часов.

Солнце, скатываясь к горизонту, становилось все ласковее. Опускался золотой вечер над тихими полями. И такими чужими, лишними казались здесь, на этом ласковом степном просторе, эти одетые кто во что горазд, вооруженные люди, с их хриплыми, пропитыми и прокуренными голосами, грязной бранью, трусостью и ненасытной жадностью людоловов, жаждой крови…

Хлопцы устали и проголодались. С каждой минутой все грустнее и неприятнее становилось у них на душе. Грушка, с застывшей, сосредоточенной и недоверчиво замкнутой рожей, не отставал теперь от них ни на шаг. Все время неподалеку вертелось еще несколько полицаев. Видно было, что это неспроста… Одним словом, приближалось что-то недоброе, явно угрожающее. А как хорошо все начиналось! Вроде бы очень удачно выпутались. Каменский лес — вот он, рукой подать! Думалось, скоро встретятся со своими, а там и с партизанами, немедленно свяжутся со штабом. И даже тогда, когда вместо своих столкнулись с полицаями, все еще казалось таким нестрашным, даже чуточку смешным. А теперь вот, видать, доигрались. Сами себя загнали в западню и попали в плен к полицаям. Документы у них отобраны, и сами они фактически взяты под стражу. Убежать, отстать — ни малейших шансов. И неизвестно, чем все это закончится.

А тут еще эти Новые Байраки, Скальное, Терногородка! Совсем не должно быть всего этого в районе Каменского леса! Куда это их занесло? Неужели они приземлились не там, где нужно? Куда исчезли капитан Сапожников, Настя, все остальные?

Было уже совсем темно, когда они остановились в каком-то селе. Там уже было полно полицаев. Хорошо еще, что это были, как выяснилось, не скальновские, а терногородские и еще какие-то головорезы, которые называли себя «русской добровольческой армией». Именно у командира этого сброда, оказывается, были и две овчарки-ищейки…

Село растянулось длинными улицами вдоль бесконечной балки. В центре села на большом выгоне, давно заросшем молочаем, полынью и чертополохом, дымилась солдатская походная кухня. Полицаев покормили какой-то похлебкой и, выставив усиленную охрану, уложили спать вповалку на том же выгоне под ясной луной.

Хлопцам было не до сна. Они лежали плечом к плечу, думали, но переброситься между собой даже словцом не имели ни малейшей возможности — Грушка лежал рядом. Теперь они уже не сомневались, что он к ним специально приставлен. На протяжении всей ночи он так, кажется, и не уснул. Стоило лишь кому-нибудь из хлопцев шевельнуться, как он сразу же, вздыхая, отрывал от земли голову. А когда Павлу понадобилось отойти по нужде, побрел за ним и Грушка. Одним словом, все складывалось не очень весело.

Светила, будто ради великого праздника, по-глупому ясная луна. Все вокруг было забито полицаями и всякой швалью, собранной сюда чуть ли не со всей области. Кроме того, откровенно говоря, и бежать было некуда и не к кому.

На следующий день толклись в этом селе чуть ли не до одиннадцати часов утра. Все ждали какого-то приказа, никак не могли согласовать, как действовать дальше и кому кого слушать.

Наконец, уже с наступлением жары, тронулись. Новобайрацкие, как и вчера, отдельно, своим собственным маршрутом, а терногородские с «добровольцами» вместе.

Долго брели по ровным, как стол, полям, по стерне, по бурьянам, по целине. Степь лишь кое-где была разрезана неглубокими ложбинами и покрыта негустыми старыми лесополосами.

После обеда вышли к широкой пустынной долине какой-то речки. Вдоль дороги, ближе к речке, расположилось небольшое сельцо. И тут полицаям повезло. В расселине глинистого обрыва возле села собака, которую выпросил у «добровольцев» и вел теперь на поводке толстый немец, к чему-то начала принюхиваться.

К немцу подошел Митрофан, присмотрелся, нагнулся, поковырялся в отвалах свеженасыпанной глины и вытащил на свет… новенький парашют…

Это была удача. Стало очевидно, что сюда сбросили, как они и предполагали, не одного парашютиста. Значит, парашютист должен быть тоже где-то поблизости…

Облава задвигалась, забурлила. Поднялся шум и гам. Все в этом крохотном селе и вокруг него перерыли и перевернули вверх тормашками. На кого-то кричали, кому-то угрожали, кого-то до крови избили, кого-то даже арестовали. Рыскали несколько часов, чуть ли не до вечера. И хотя никого и ничего больше так и не нашли, все же ясно было, что селу этому еще придется хлебнуть горя.

Петро с Павлом, плотно стиснув зубы, под надзором Терентия Грушки тоже участвовали в обыске крайней от дороги хаты, которая стояла на отшибе, поодаль от улицы. Жили в этой хате сухощавая, статная и высокая старуха и болезненный, кривой на один глаз хлопец, вероятно, их ровесник. Старуха, пока полицаи переворачивали все в доме и во дворе, не обращала на них никакого внимания, хлопотала то в огороде, то возле летней кухни за хлевом. Хлопец сидел на пеньке возле хаты и молча следил за всем происходящим своим единственным, неестественно напряженным большим глазом.

В хате, в хлеву, на неогороженном дворе было пусто, хоть шаром покати. Только Грушка, оказавшийся удивительно старательным сыщиком и обладавший нюхом поистине собачьим, нашел, к чему придраться. Отыскал, вишь, чьи-то следы на грядке конопли. Кто-то вроде бы тут ходил недавно или даже лежал.

— Ага! Так вот где вы парашютиста прятали! — обрадовался Грушка.

А хлопец невозмутимо глянул на него и криво улыбнулся.

— Немец здесь убитый лежал… А свои брали его в машину. Вот и вытоптали… Гришка Распутин, полицай наш, все знает…

Закончив с обыском, какое-то время отдыхали на травке. Напились воды, закурили. Угостили куревом и одноглазого. Павло Галка спросил:

— А как называется эта речушка?

— А ты что, привезенный? — вопросом на вопрос ответил одноглазый.

— Выходит, привезенный…

— Ну тогда Кагарлык!

— Чудное какое-то название. А село?

— Что село?

— Село как называется?

— Жабово. А что?

— Фюйть!.. — не удержавшись, свистнул от удивления Павло. И сразу же спохватился. — Ничего особенного. Просто так спрашиваю…

И чуть позже, уже готовясь в дорогу, улучил минутку, чтобы сказать Петру:

— Ну? Что ты скажешь, а? Жабово!..

— Сами себе и напророчили, выходит, — нахмурился Петро.

— Да… Теперь действительно смотри, чтобы нам самим жаба прикурить не дала.

— Давай-давай! Стройся! — скрипел, спускаясь вниз к речушке, «пан Митрофан».

С наступлением вечера облаву прекратили. Оставив в Жабове засаду, кое-как выстроились на дороге возле мостика и тронулись уже колонной.

Впереди степенно и неторопливо шагал толстый немец в коричневом мундире. В хвосте, в последней четверке, Петро с Павлом. Шли они в середине. По краям с одной стороны Грушка топорщил тараканьи усы, с другой косился носатый верзила в черном пиджаке с парабеллумом на поясе и винтовкой на правом плече. Замыкая колонну, шел в сторонке, по обочине, сам «пан Митрофан».

Таким образом, о побеге не могло быть и речи. Вокруг голая степь. Слева стерня, справа редкая низенькая кукуруза. Солнце, скрываясь за горизонтом, плавит на золото белые легкие тучки. Пахнет чабрецом, пылью, сухой свежей соломой.

Петро, понуро свесив голову — черный чуб падает прямо на глаза, неторопливо передвигает ноги вслед за передним полицаем, устало думает свою невеселую думу: «Вот и еще один день позади… Заканчивается еще один золотой вечер. Если бы знать наперед, сколько их еще осталось нам? Неужели так и не удастся выкрутиться? Не может этого быть! Просто не может быть! Знать бы только, где же это рассыпались и блуждают сейчас наши. Или, быть может, они уже все вместе, и только мы так вот по-глупому влипли?..»

Шагает рядом с Петром непривычно молчаливый Павло, думает о чем-то своем.

«Неужто и в самом деле занесло нас на «Белое пятно»? Неужто это и есть то самое Жабово, которым мы еще недавно там, в засекреченной штабной комнате, возле карты пугали Настю? Макухи мы, выходит, и есть, ежели так! Просто не хочется верить! И с этими харями тоже, можно сказать, влипли… Связались, а теперь никак не развяжемся. Хорошо, что хоть ночь впереди. Может, что-нибудь сможем придумать… Казак не без счастья, девка не без доли!»

Дорога по огромному пологому степному косогору поднимается все вверх и вверх. Наконец выровнялась, вымахнула на перевал и еле заметно, плавно начала снова спускаться вниз, скрываясь где-то далеко-далеко в размытой синей дали. А ближе, примерно в двух-трех километрах, показалось большое село. Раскинулось по долине, рассыпалось соломенными крышами, полосками огородов и темными купами вишенника. Дым поднимается над трубами, возвышаются на пригорках пирамидальные тополя. Охватывая полсела, стальным серпом сверкает речка.

— Это что? — спрашивает у полицая Павло.

Но Грушка совсем уже обнаглел.

— А вот придем, там тебе и скажут, — бросает он с нескрытой угрозой в голосе. Или это Петру мерещится? Ведь вот сразу же и вроде бы даже охотно ответил Павлу верзила в черном пиджаке.

— Да чего там! — словно возразил он Грушке. — Новые Байраки! Чего же…

«Нет, мы действительно-таки сунулись не туда, куда следует!» — с горечью, теперь уже без прежних сомнений заключают оба «святые».

Сразу же возле крайней хаты степной грейдер переходит в мостовую. Выбоистую, запущенную и неровную. Добрая сотня ног поднимает оглушительный грохот. Идти становится все труднее. Задние, пытаясь взять ногу за передними, подскакивают на ходу, топчутся, сбивая соседей. Колонна втягивается в русло широкой улицы, обсаженной вдоль оград кустами желтой акации.

Впереди, в голове колонны, размахивая палкой, что-то кричит толстый немец. Не только хлопцы, но даже и полицаи не могут взять в толк, чего он хочет. Один лишь Митрофан, хотя и был дальше всех от немца, сразу же разгадал.

— Песню! Песню, туда вас растуда! — скрипит он немазаным колесом.

И сразу же где-то рядом с Петром раздается тоненький-тоненький, по-девичьи писклявый дискант:

Соловей, соловей, пташечка…

Петро удивленно скосил глаза. Да, как это ни странно, но, вытянув жилистую шею и вытаращив глаза, запевает именно Терентий Грушка. И десятки голосов нестройно, зато громко поддерживают его:

К-канареечка жалобно поет!

И парашютисты, словно только и ожидая этого, пропустив лишь первые два такта, сразу, подчеркивая тем самым, что они ничего не замечают, ничего не боятся и вообще здесь в доску свои, подхватывают смело, перекрывая даже густой басище носатого верзилы в черном пиджаке:

…И ать и два, горе не беда!

Канаре-ечка жалобно поет!

С этой «Канареечкой» они прошли почти все село. В центре, неподалеку от речки, завели их в большое, на два крыла, помещение школы. В конце длинного, тускло освещенного коридора с ободранными, исписанными всякой гадостью стенами и затоптанным полом были расположены вдоль стены деревянные, наспех сколоченные козлы для винтовок. Митрофан приказал сложить оружие. Хочешь не хочешь, пришлось расставаться хлопцам с автоматами.

«Вот тебе и «Канареечка», чтоб она сдохла», — подумал Петро, цепляя ремень автомата на гвоздь.

«Ничего… как говорят, еще не вечер и еще будет видно, кому придется жалобно запеть», — подумал и Павло, притрагиваясь рукой к «лимонке» в кармане.

Однако, как только они вместе с несколькими полицаями вошли в небольшую классную комнату с голыми стенами и рыжими, набитыми соломой мешками на полу, в дверях появился Митрофан.

— Обыскать! — приказал резко, доставая парабеллум.

И не успели хлопцы даже сообразить, к кому относится это «обыскать», как уже руки им быстро и привычно заломили назад. Тут, в четырех стенах, в центре села, полицаи действовали смело, не то что в степи. К тому же они, вероятно, заранее обо всем договорились.

— Да вы с ума спятили! — с показным удивлением крикнул Павло. А Петро лишь пожал плечами и от досады сплюнул.

Четыре «лимонки», два немецких пистолета и какие-то старые перочинные ножики, конечно, ни о чем еще не свидетельствовали. А больше ничего у них не нашли.

Когда хлопцам, наконец, приказали сесть в углу, в комнате было уже совсем темно. Кто-то зажег и поставил на подоконник керосиновую лампу.

— Грушка! — приказал Митрофан, все еще держа пистолет в руке. — Смотри за ними в оба. Не отходи ни на шаг! Знаю я таких субчиков!.. — Рука у него заметно дрожала, и он долго не мог попасть пистолетом в кобуру. Наконец вложил, застегнул. — Пока я позвоню пану Коропу или пану Макогону, смотрите здесь, ежели что… сами знаете…

— Слушаюсь, пан Митрофан! — выпятил грудь и грозно оттопырил усы Терентий Грушка. Он сразу же встал у окна с винтовкой на изготовку. Остальные полицаи разлеглись на мешках, отгородив хлопцев от дверей.

— Я в-вас-с выведу на чистую воду! Видал и не таких! — еще раз на всякий случай пригрозил Митрофан, круто повернулся на месте, показав перехваченную новыми ремнями спину, энергично шагнул к порогу и… вдруг отпрянул, попятился назад.

Дверь перед его носом разом широко и резко открылась, и в проеме появился высокий, грузноватый, но энергичный человек.

— Пан Митрофан? — спросил, видимо не сразу привыкнув к полутьме. И тотчас же, узнав: — Здоров!

— Здравствуйте, пане… — вытянулся Митрофан. Он назвал при этом фамилию, но хлопцы ее не расслышали.

Человек шагнул от порога и пожал Митрофану руку. Был он в синих галифе и кителе. Лицо в тени, под козырьком фуражки. Голос грудной, басовитый. И вел он себя здесь уверенно, привычно, по-хозяйски. Видно было сразу, что полицаи не только хорошо знают его, но боятся и безоговорочно подчиняются каждому его слову.

— У тебя тут какие-то чужие приблудились, — уверенно сказал новый, будто давно уже зная обо всей этой истории с хлопцами.

— Да, собственно, да, — явно удивился, но еще больше встревожился Митрофан.

— Где они?

— Здесь… Уже вот здесь! — Не зная, угодит или не угодит этим начальству, он добавил: — Вот они… Мы их малость уже разоружили.

— Молодцы! — похвалил мужчина и, переступая прямо через полицаев, которые не успели вскочить с мешков, направился к хлопцам. — Встать! — приказал негромко, ровным, но властным голосом.

Ребята поднялись.

— Кто такие будете?

— Полицаи, — за обоих ответил Павло, твердо глядя этому человеку в переносицу.

— Допустим на минутку… А откуда?

— Ну, из Скального же! Мы ведь говорили! — как с моста в воду, бросился в разговор Петро. — Сколько же можно талдычить!

— Из Скального? — нагнулся чуть ли не к самым их лицам мужчина, и в голосе его послышалась скрытая угроза. — И вы в этом уверены? Очень, очень хорошо… Вот именно вас, голубчики, мне и не хватает… Пан Митрофан, там у меня бричка возле ворот. Вывести! Я как раз собирался погостить в Скальном, а тут и попутчики случились…

Петро втянул голову в плечи и закусил губу. А Павло заметно побледнел…

Когда их уже подталкивали, дергая за одежду, к двери, Митрофан как-то обмяк и облегченно-радостно сказал:

— Ну вот… я так и думал… Не иначе, думаю, как парашютисты.

А Терентий Грушка громко, с глуповато горделивой глубокомысленностью добавил:

— Яснее ведь ясного. Сразу же было видно.

Их повели по тускло освещенному коридору. Полицаи, бродившие там, торопливо, испуганно уступали хлопцам дорогу, прижимаясь к стенам. А потом долго смотрели вслед с нескрываемым испугом и удивлением. И в мертвой тишине как-то болезненно отдавались эхом шаги и раскатывался басовитый грудной голос того, в галифе:

— Пан Митрофан! Все, что у них отобрали, тоже отправить со мной.

На дворе была уже ночь. Синяя-синяя августовская ночь. В небе, казалось Петру, как-то особенно мерцали синевато-зеленым пламенем звезды. В воздухе густо пахло укропом и неуловимо-тонко яблоками. Где-то впереди квакали лягушки. И, кажется, всходила или только лишь готовилась всходить луна… И… елки зеленые! Какие все они — и краски, и звуки, и запахи земные были в эту минуту милые сердцу, до боли родные и… недосягаемо далекие! Нет, не верится, не хочется верить, чтобы все это он видел, слышал и ощущал в последний раз!

В центре школьного двора, неясно темная, стояла бричка, запряженная парой серых высоких коней. Вожжи держал, сидя на козлах, ездовой с автоматом на шее и брылем на голове.

Их оружие этот, в галифе, приказал положить в передок, в ноги ездовому. Хлопцев со связанными назад руками усадили на заднее сиденье, спинами к лошадям. Неизвестный расположился рядом с ездовым, но лицом к хлопцам. Усевшись поудобнее, широко расставив ноги, достал из глубоких карманов галифе по пистолету, ткнул этими пистолетами хлопцев в спины, будто примеряясь, и сказал:

— Вот теперь уже можно и трогаться.

— А помощь не понадобится? — заглядывая снизу в лицо незнакомцу, спросил Митрофан.

— Не понадобится, — как-то насмешливо кинул тот. — Дело, можно сказать, привычное. Да и недалеко здесь… Сначала к пану Бухману в жандармерию заглянем… Тронулись!

Однако произошла задержка.

— Стой! — вдруг неожиданно вскрикнул Павло. — А документы?

— Какие такие документы?! — искренне возмутился тот, в галифе, и ткнул Павла пистолетом в затылок. — Не шевелись, понял? У меня, ежели что, разговор короткий…

— Да наши же документы! — будто не услышав этого предостережения, продолжал Павло. — Они у него, у этого папа Митрофана!

— А, верно, — охотно подтвердил Митрофан. — Совсем выпало из головы… Дырявая голова, прости господи.

Он достал отобранные еще вчера у хлопцев удостоверения и аккуратненько уложил их сам в левый карман кителя неизвестного, поскольку руки у того были заняты пистолетами.

Наконец тронулись. Кони рывком вынесли бричку на улицу, колеса загрохотали по мостовой.

— Счастливо!.. — с явным опозданием крикнул вслед Митрофан.

Его пожелание утонуло в грохоте колес.

КАПИТАН САПОЖНИКОВ

…Новобайрацкий староста Макогон был на особом счету не только у районного коменданта, с которым работал и дружил, но и у самого шефа жандармского поста герра Бухмана. В полиции же от начальника Коропа, его заместителя Митрофана и до самого последнего полицая Макогона боялись, прислушивались к каждому его слову и выполняли каждый его приказ. Хотя про себя, иногда, как говорится, плакались «в подушку». Потому что пан староста не брезговал перед герром жандармом приписывать себе многие из их полицейских заслуг…

Потому-то и не удивительно, что печальная весть о двух советских парашютистах, задержанных и выданных немецким жандармам старостой Макогоном, распространилась уже на следующий день. Сначала в Новых Байраках, а потом и дальше, из села в село, видоизменяясь и обрастая новыми подробностями.

И хотя позднее говорили и другое, будто эти «парашютисты» были просто беглыми полицаями, проверить этого, конечно, никто не мог. Мысль о такой проверке не приходила в голову даже самому Митрофану. С него достаточно было и того, что Макогон однажды между прочим обронил при нем: на очной ставке все выяснилось, и эти полицаи остались в Скальном. Но никто, конечно, этого объяснения не слыхал и проверить не мог. И слух о парашютистах расходился все шире и шире…

Правда, произошло это уже потом, позднее…

Покамест же серые кони вынеслись со школьного двора на мостовую, и мы поехали вдоль темной широкой улицы вниз, к центру села.

— Сворачивай влево! — приказал Макогон.

Я с большим трудом сдерживал сытых, разгоряченных лошадей, сворачивая в темный узенький переулок.

Грохот стих, мостовая осталась позади. Позванивали мелодично лишь втулки колес да глухо молотили копытами пыльную дорогу серые. По сторонам белели хаты, возвышались черные ажурные кроны акаций.

— Влево! — приказывает Макогон.

Параллельно мостовой пролегала широкая, с накатанной колеей улица. Однако и по ней едем недолго.

— Круто направо!

Такая же широкая немощеная улица. Белые стены и темные окна хат. Кусты. Дорога идет на подъем. Сытые кони легко мчат тяжелую бричку. В свете низкой луны стелется за нами вдоль улицы призрачный хвост пыли. Кое-где во дворах еще хлопочут люди. Срываются иногда голоса, звякает ведерная ручка, стукают двери. Появление этой подводы на улице, вероятно, ни у кого не вызывает удивления. И потому, что еще не так поздно, и потому, что серые лошади Макогона здесь всем хорошо известны. Тут не то что присматриваться да интересоваться, тут старайся лучше, чтобы сам, не дай бог, на глаза не попался…

— Влево! Круто влево! — командует Макогон в конце улицы, уже возле крайней хаты.

Узенькая полевая межа. Справа степь, слева ров, заросший дерезой, и за рвом огороды, сады…

— Влево, влево!

Возвращаемся, кажется, назад, в центр? Похоже, но, кажется, и не совсем… Улица обыкновенная, подобная тем, которые уже проехали. Только теперь она полого сбегает вниз, пересекая еще какие-то улочки и переулки.

За одним из этих переулков, кажется, уже за последним, дорога круто срывается вниз.

— Придерживай, придерживай! Там очень крутой спуск! — кричит сзади Макогон.

Туго натягиваю вожжи. Кони, приседая на задние ноги, чуть не обрывают шлеи.

Хаты остались где-то позади, отошли в сторону. Слева и справа за валами заросших густой дерезой рвов огороды и сады. Навстречу снизу в лицо туго бьет прохладой. Из сумерек выныривают высокие вербы. Овраг. Левады. Плес. Деревянный мостик через речушку, и за ним слева журавль над срубом колодца.

Макогон, забрав у меня вожжи, направляет коней прямо к длинному корыту, приказывает:

— Не мешкать! Скорее в левады и домой!

Он прыгает с телеги, подходит к корыту и разнуздывает коней.

Осматриваюсь по сторонам. Узнаю улицу, которую пересекал позапрошлой ночью с парнишкой, лица которого даже не запомнил.

Скрипит журавль, звякает цепь. Макогон выливает в корыто ведро за ведром. Кони, пофыркивая от удовольствия, пьют холодную воду.

Хлопцы какое-то мгновение сидят, потрясенные и тихие, как цыплята, не понимая, где они, что с ними происходит, что будет дальше и для чего им развязывают руки.

— Скорее! — приказываю уже я и сую им в только что развязанные руки автоматы. — Все, все забирайте! Вот здесь, в передке. И за мной…

Они не переспрашивают, не выясняют. Однако не задерживаются.

Перепрыгивая неглубокий окоп, бегу вьющейся в зарослях лозняка и бурьяна тропинкой.

Ребята удивительно спокойно и расторопно следуют за мной.

Отбежав сотню-другую шагов, останавливаюсь на полянке. Они с разгону наскакивают на меня и, еле удержавшись на ногах, замирают.

Поворачиваюсь к ним лицом и снимаю с головы брыль. Блестящие вытаращенные глаза. Бледные в лунном освещении лица.

— О-о-о-о! — наконец выдавливает Петро Гаркуша.

— Т-так, это же вы… товарищ капитан! — то ли с упреком, то ли с восторгом восклицает и Павло Галка.

Пока добираемся по уже знакомой мне тропинке к риге Макогона, хозяин, оказывается, уже ждет нас дома. Когда я, спрятав ребят в риге за снопами, выхожу во двор, серые уже стоят головами к бричке, распряженные. Макогон вышел мне навстречу со стороны амбара, из густой тени. Вошли в хату, закрылись на кухне…

Внешне Макогон казался совсем спокойным. Сел рядом на топчан, положил фуражку, достал сигарету, прикурил от лампы.

— Ну, вот… — сказал, выпуская дым через ноздри. — Можно сказать, с креста сняли твоих «святых»… А хлопцы у тебя, оказывается, бравые, не пищат… Молодцы, одним словом! Только забирай ты их, ради господа бога, и уматывайтесь от меня как можно скорее! А то свяжешься с вами, сам головы на плечах не удержишь. — Он утомленно улыбнулся, жадно затянулся сигаретой. — Они, бедняги, конечно, ничего не поняли… Так условимся, что им и знать ничего не следует. Ведь это ни к чему… Одним словом, обо мне ни звука…

В три затяжки выкурив всю сигарету, он поднялся на ноги, бросил окурок в ведерко под шестком, зачем-то прислушался, как там зашипело.

— Ну что ж, капитан… Сейчас я все-таки поеду в жандармерию. Думаю, так будет лучше. А вас моя Парася тем временем проведет к Цымбалу. Он, Цымбал, все эти хитроумные подпольные штучки знает. Ему и карты в руки. И устроит и связь поможет наладить. Меня же вы не знали, не видели и вспоминать не должны. Меня для вас не существует. — Минутку помолчал, задумался, даже глаза закрыл. — Ну что ж, желаю тебе удачи, капитан! Как говорится, будь здоров и не поминай лихом… Кто его знает… Не скоро, вероятно, не скоро, а быть может, когда-нибудь еще и встретимся…

Горло мне что-то подозрительно стиснуло. Я крепко-крепко сжал его большую, тяжелую, с твердыми узловатыми пальцами ладонь.

— Спасибо, товарищ Макогон. За все спасибо.

— Бога благодари, — вероятно, чуждый всяким сантиментам, пошутил Макогон.

Известными лишь ей глухими тропинками жена Макогона вывела нас из села. Она, видимо уже привыкшая к ночной тревожной жизни, часа три водила нас по степным глухим ярам и лесополосам. И только под утро вывела в Балабановку к Цымбалу.

Пожилой, сухощавый сапожник встретил нас в вишневом саду в конце огорода. Поздоровался буднично и просто, как будто случайно встретился с близкими соседями после недолгой разлуки. Пожал каждому руку, сказал неторопливо:

— Так вот вы какие! Шуму, можно сказать, на целую область. А сами, оказывается, совсем молоденькие. Ну, что же… Молодцы, хлопцы, молодцы!

Потом отпустил жену Макогона и, взглянув на Петра и Павла, которые устало пригорюнились на валу заросшего пыреем рва, сокрушенно покачал головой.

— Натомились, молодцы? А отдыхать, к сожалению, некогда… Уж как-нибудь потом отдохнем. До утра нужно успеть на место. А до «Раздолья» как-никак пятнадцать километров…

В поле за лесополосой нас ждала телега с ездовым в синем мундире полицая и с винтовкой через плечо. Попрощались с Цымбалом и тронулись по предрассветной степи.

Хлопцы мои совсем обмякли и, сидя в задке телеги, клевали носами. Молодой полицай неторопливо помахивал кнутиком, еле слышно напевая себе под нос какую-то песенку и не проявляя к нам, по крайней мере внешне, никакого интереса. Черта, между прочим, присущая, кажется, всем, кого я встречал здесь за эти три дня. Два года страшной оккупации и кровавой неравной борьбы наложили здесь на всех свою печать и приучили к осторожности и сдержанности.

«Раздолье»! Это было настоящее раздолье — неожиданный, обсаженный с трех сторон тополями, а с четвертой старыми вербами зеленый оазис в бескрайней степи. Поистине райский уголок! И старый Цымбал, секретарь подпольного райкома, как я узнал позднее, был словно последним пропускным пунктом, пересыльным комендантом или святым Петром на пути в этот рай.

Подъезжали мы к нему, не таясь.

Взошло солнце. Степь звенела, стрекотала, разливалась птичьим щебетом, сияла каплями росы. Она была такой привольной и безбрежной, что глаз человеческий не мог различить, где в далеком синевато-малиновом мареве небо сливается с землей.

И в самом центре этого простора — буйно зеленый лесистый массив, изумрудный прямоугольник в обрамлении высоких тополей. Несколько десятков гектаров сада, темные крыши каких-то зданий; внизу, в долине между вербами и осокорями, в камышах, лозняке, кувшинках исходит легким паром пруд.

Дорога ведет на узенькую и невысокую гать. С нее в липовую аллею. Липы — старые, с узловатыми, оплывшими стволами — смыкают густые кроны прямо над нашими головами. А за черными стволами, сколько видно, сады. Яблони, груши, сливы, черешня. А под гору — за липовой аллеей — малинник, смородина, крыжовник, барбарис. И между кустами пасека. Десятки пчелиных хорошо ухоженных ульев. Воздух над всем садом звенит, полнится пчелиным гулом, пахнет медом, яблоками и горьковатым вербовым дымком.

А на большом подворье, обрамленном длинными строениями, заросшем травой, перед окнами большого, на два крыльца, приземистого дома встречает и приветствует нас милый дедусь-пасечник… Ну, дедусь не дедусь, однако человек пожилой. Приветливое округлое лицо, ясные зеленовато-серые глаза, светло-русая лопаткой бородка. На нем старый чистый парусиновый костюм, летние парусиновые туфли. На голове сетка от пчел, в руке забитая сотами рамка.

— С благополучным прибытием! — приветливо улыбается дедусь. Здравствуйте. — И добавляет, протягивая руку для приветствия: — Меня зовут Виталий Витальевич.

Удивленный и растерянный, невольно осматриваюсь я вокруг.

За пасекой на грядках с помидорами трое девчат. «Наш» полицай на подворье распрягает коней. А поодаль, возле хлева, еще один полицай — высокий, русый, без шапки — прогуливает золотисто-гнедого сытого коня. Мои «святые», передремав в дороге, удивленно протирают глаза и недоуменно смотрят вокруг: в действительности ли все это происходит или мерещится?

Дедушка-пасечник Виталий Витальевич, вероятно понимая наше состояние, мягко и успокаивающе улыбается:

— Не беспокойтесь и не обращайте внимания… Сегодня тут у нас только свои…

Через каких-нибудь полчаса, хорошо позавтракав, Петро с Павлом укладываются спать в пустом хлеву на ворохе свежего сена. А мы с Виталием Витальевичем садимся на деревянную скамью под дуплистой липой и закуриваем.

— Вы даже и представить себе не можете, какое это счастье для меня и для всех нас! Подумать только, встретиться с людьми оттуда! — с ноткой грусти говорит Виталий Витальевич. — Это же только подумать — два года!

Он умолкает, и я замечаю, как меняется его лицо. Минуту назад мягкое и приветливое, оно становится вдруг суровым и замкнутым. Над переносицей прорезается глубокая вертикальная морщина, губы плотно сжимаются. Под глазами у него резко обозначаются тяжелые мешки, а в глазах вспыхивают колючие огоньки…

— Вам, вероятно, это показалось странным? — с горечью спрашивает он и рассказывает после этого сдержанно, скупо, приглушенным голосом.

Раздолье — бывшее опытное хозяйство К-ского сельскохозяйственного института. Главным образом — акклиматизационная станция. А уже возле нее и все хозяйство практического вспомогательного характера…

Он — Виталий Витальевич — преподаватель института и заведующий опытной станцией. В сорок первом, в июле, его пригласили в райком партии, предложили остаться в подполье, поселиться в этом хозяйстве и ждать связей и указаний.

Он и остался.

После того как одна за другой провалились в первые же месяцы несколько подпольных групп и погибла чуть ли не вся оставленная руководящая верхушка района, он понял, что никаких связей и никаких указаний не дождется. А сидеть сложа руки не имеет права, совесть ему не позволяет. Начал действовать сам. Начал с малого. Разыскал и устроил на работу двух бывших студентов-комсомольцев. Сначала, конечно, действовали как и большинство в их условиях в то время. С горем пополам смонтировали приемник, записывали сводки Совинформбюро, писали листовки от руки. А потом попала к ним печатная листовка «Молнии»… Через хлопцев ниточки потянулись в соседние районы. Наконец нащупал их и сам товарищ Цымбал. А уж от него и до областного центра дошли. А там, конечно, поняли: хозяйство — подходящее место для такого, пускай и небольшого, подпольного центра.

Сейчас хозяйство в образцовом порядке. Фрукты, пасека, овощи. Все здесь под персональной опекой самого гебитскомиссара. Он оказался даже каким-то специалистом по сельскому хозяйству. Хозяйство это имеет подобие охранной грамоты, этакое табу для всех. Имеет также и постоянную охрану — пятерых полицаев. Все пятеро — бывшие студенты Виталия Витальевича. Чувствуют себя хлопцы, конечно, неловко, стыдятся, все это болезненно переживают, но… положение сложное, враг жестокий, коварный, и бороться с ним в белых перчатках трудновато… Виталий Витальевич — заведующий хозяйством. В его власти нанимать и увольнять рабочих. Вместе с тем он вроде начальника подпольного штаба и руководителя крупной, по их масштабам, партизанской базы. В окрестных районах действует уже десятка полтора партизанских групп под общим названием «Молния». А чуть дальше, за Подлесным, в Зеленой Браме, базируется партизанский отряд «Молния». У Виталия Витальевича осуществляется связь между группами, концентрируются данные разведки, координируются иногда и боевые и диверсионные операции, печатаются листовки. Опять же и материальные резервы… Одним словом, действуют как могут и умеют. Хотя связь с Большой землей не налажена, информация случайная, опыт обретают из практики, вслепую. Есть много горячих голов, а опытных руководителей маловато. Не хватает, в сущности вовсе нет, взрывчатки, оружия, боеприпасов, только разве что от немцев перепадет.

— Но, как и в той пословице, — просветлело лицо Виталия Витальевича, казак не без счастья, а девка не без доли. Мы вот только мечтать могли о вашем появлении. Человека с Большой, свободной земли два года в глаза не видели. А тут вдруг вы, как манна небесная голодному или вода жаждущему! Не отпустим вас ни за что, и не думайте! А девушку вашу, не беспокойтесь, разыщем, обязательно разыщем. Только условие. За это вы первую радиограмму на Большую землю шлете от нашего имени. Будем настоятельно просить, чтобы вас тут и оставили. Помогайте, организовывайте, командуйте. А возможностей и хороших людей у нас хватит!

Виталий Витальевич был так обрадован и взволнован, что и меня растрогал и взволновал. Хотя мне радоваться было нечему. Скорее, наоборот. Вот он говорит о первой радиограмме, о нашей девушке… А где она, наша девушка, наша Настя? Может, уже и в живых ее нет. Мы втроем нашли убежище, защиту, связи, а остальные наши товарищи? Даже представить трудно, где они сейчас могут быть. И что мы сейчас без них, без всей группы? Без Лутакова, без Насти, без ее рации. Все равно как глухие и немые! На нас такие надежды возлагают, от нас так много ждут, а мы… Да таких, с голыми руками, и без нас тут достаточно! С плохо скрываемой горечью слушал я хорошего, взволнованного человека — Виталия Витальевича.

А вокруг все тихое такое, ласковое! Пчелы звенят. Неважно, что в ульях, кроме меда, шрифты, листовки, оружие. Яблоки пахнут. Девчата на грядке красные помидоры собирают. Стройный молодой «полицай» золотистого коня выгуливает… А от пруда по тропинке кто-то в одних трусах, коренастый такой, прямо квадратный, направляется к нам. Курортник, да и только!.. Однако погоди, погоди. Какая знакомая фигура! Кого же мне этот крепыш, этот «курортник» со стриженой головой, напоминает? Так похож… на кого-то… знакомого!

— Виталий Витальевич, кто это там? Тоже «полицай» или…

— Где? Этот? Одного новенького я нанял, — Виталий Витальевич широко улыбается. — Говорит, будто в пчелах отлично разбирается.

СТАРШИЙ ЛЕЙТЕНАНТ СЕМЕН ЛУТАКОВ

Настроение у него испортилось, еще когда он застрял в бомбовом люке. Понял, что кучность прыжка безнадежно нарушена, и его отнесет далеко от товарищей. На какое расстояние, сказать трудно, однако лишней мороки не избежать — это абсолютно ясно. Неудача с первого же шага. И неудача именно с ним…

Семен Лутаков был человеком впечатлительным. Даже слишком впечатлительным. Хотя постороннему и в голову не пришло бы, что за типично крестьянской внешностью скрывается тонкая, легко ранимая натура. Настроение у него могло изменяться мгновенно от малейшего, почти неприметного для других раздражения. Когда же огорчение, которое причиняли ему люди, обстоятельства или же он сам, было особенно сильным, оно почему-то тянуло за собой воспоминания обо всех предыдущих неудачах. И «настроение падало ниже нуля» или «с самого дна души всплывали на поверхность давнишние утопленники», как он любил говорить в такие минуты. Он умел скрывать свои настроения, подавлять их силой воли, зажимать в кулак. И естественно, что никто из знакомых, включая даже самых близких товарищей, ничего об этих «нулях» и «утопленниках» не знал и даже не догадывался. Иногда он казался им просто толстокожим. Глядя на его приземистую, коренастую, почти квадратную фигуру, сильные руки, энергично посаженную на мускулистую шею круглую, коротко стриженную голову, простые и грубоватые черты лица, действительно можно было поверить, что парня ничем не прошибешь. Даже из пушки, как выразился однажды любимец девушек студент Яков с ветеринарного факультета. Вот только его глаза, небольшие, но удивительно синие… Да кто к этим глазам будет присматриваться? Была, правда, одна… А может, и сейчас где-нибудь есть… Только где-то невероятно и недостижимо далеко.

…А тем временем его кто-то сверху пихает, протискивает в люк. «Штурман, наверное», — думает Лутаков, и от одной мысли, что все товарищи давно выбросились и уже на земле, у него становится на душе горько: значит, теперь он останется один, оторванный от своих… Ищи тогда ветра в поле! А еще начальник штаба! Кто-то держит его за плечи, кто-то больно нажимает на подбородок, что-то острое вонзается в бок… Он и сам изгибается всем телом, дергает плечом и… приходит в себя после резкого рывка. Парашют раскрылся так внезапно, что Семен впоследствии не мог даже вспомнить, произошло ли это автоматически или же он сам непроизвольно рванул за кольцо. Ведь все складывалось так непредвиденно! Фактура у него дай боже, а тут еще и довольно увесистый пакет с батареями для рации!.. Нужно же было, чтобы именно он взял их! Что они будут делать без батарей, ежели… А пока он висит под белым шатром в воздухе. Светит вровень с его лицом полная луна. Под ногами серебристо-синеватый плотный сумрак. И летят ему навстречу какие-то огни. Костры? Сигнал? Пожар? Огни все приближаются. Мерцают тревожно, растут, летят навстречу и вместе с тем куда-то в сторону. Так, будто он стоит на месте, а это загадочное пламя несется мимо него… Все внимание Семена сосредоточено сейчас на этом ночном пламени. И только когда сапоги касаются земли, Семен возвращается к действительности.

Приземлился легко, привычно. Лишь чуточку качнулся и сразу же твердо стал на ноги. И тотчас — безветренно! — белыми волнами опустился возле него парашют. Удачно, ничего не скажешь! Семен еще со студенческих, невероятно далеких теперь времен полюбил парашютный спорт после первого же прыжка с осоавиахимовской вышки. Хотя всю прелесть его почувствовал, когда несколько раз прыгнул уже с самолета…

Лет пять с огромным увлечением занимался он парашютным спортом. И с каждым прыжком заново переживал, заново смаковал каждую неповторимую минуту полета и ощущение собственного тела в безбрежном воздушном океане. И только сегодня было не до этого. Приземлился почти бессознательно, механически. Все внимание было устремлено на другое: где свои? Где враги?

Остро и знакомо пахнет полынью и чабрецом. Вокруг ни своих, ни чужих. Ясная лунная ночь. Степное раздолье. Пологий, прорезанный мелкими и глубокими буераками, давным-давно не тревоженный плугом целинный косогор. Выжженный солнцем сухой бурьян, чертополох, травы. Внизу неширокая извилистая долина плавно изгибается, скрываясь где-то за холмами. Кое-где темнеют кустик, одинокая верба. Между кустиками зеркально посверкивают тихие озерки… Речушка? Наверное, речушка. На самом гребне холма на четком горизонте, совсем близко, мерцают, трепещут красными крылышками огни… Теперь они уже не похожи на обыкновенные костры. Кажется, все-таки это пожар. С того, противоположного края долины, от огней, Семена никто не увидит. Но если кто-нибудь есть там, за спиной? Видно же вокруг, вероятно, на много километров…

Семен тащит парашют к ближайшему углублению, и потревоженная полынь пахнет еще сильней, еще приятнее, напоминая о чем-то очень родном. И вся эта долина, речушка, буераки, как мучительно пробуждают они в нем что-то давно забытое! На дне такой лощины земля должна быть влажной, а под сапогами будет ощущаться сыпучая, с мелкими камешками дресва. Так оно и есть… А ближе к пойме в тени глинистого обрыва должны расти бузина, стрекучая крапива и какиш. Так в далеком детстве называли они хрупкий съедобный молочай — круглые высокие стебли с темно-зелеными, похожими на крылья летучей мыши листиками…

Как же все это напоминает ему… Нет, в самом деле, как все похоже, невероятно похоже! Кажется, стоит пройти в ту сторону, за тот вон холмик, и сразу же откроются обрыв, глубокий овраг. А на самой вершине на меже (туда отец годами выносил со своего участка и складывал в кучу камни) куст шиповника… Это поле Семен помнил с тех пор, как стал что-то помнить… По крайней мере, с двадцатого года. И смотрел он на все это, по крайней мере, до тридцатого.

И нужно же было случиться так, чтобы эта узенькая песчаная, усеянная меленькими и плоскими, будто отшлифованными камнями, еще дедовская или прадедовская, нивка снова досталась отцу в момент великого земельного передела в конце гражданской войны.

Каждую весну этот целинный склон, который, казалось, никогда и не вспахивался, вспыхивал красными петушками. А вся балка с весны до осени покрыта была синими васильками, голубыми петровыми батогами, а ниже, на влажном дне яра, буйно перло из земли множество всякого лапчатого зелья…

Летом в двадцать первом голодном году на этой песчаной нивке, на склоне, обращенном к солнцу, раньше всего, намного раньше, чем рожь, вроде бы даже в июне, созрел, побелел редковатый ячмень. И они чуть ли не первыми в селе испекли из нового в том году урожая темные рассыпчатые ячменные лепешки.

В те годы распахивали все, что только поддавалось распашке. Внизу по обеим берегам речушки зеленели левады и огороды, засаженные капустой, огурцами, тыквой и коноплей. Только самые крутые склоны, бугры, яры и обрывы оставлялись на все длинное лето пастухам. Бедные, выгорающие на летнем солнце сельские пастбища… И все же приволье, раздолье, счастливое и солнечное детство для малышни. Почти десять самых лучших весен и лет своего детства беззаботно провел Семен на таких вот, как сейчас перед ним, Буграх.

Бугры пустели только поздней осенью, когда пастухи уже не выгоняли туда скот. Но безлюдно и пустынно было здесь не так уж и долго, до первых красных петушков, как тогда говорили…

В один из летних дней во время жатвы Семен увязался на Бугры за старшим братом Петром. А был он тогда еще совсем малым, даже и пастухом самостоятельным не успел еще стать. Бугры были от села примерно в семи километрах. Однако Петро, вообще очень строгий двенадцатилетний пастух, на этот раз смилостивился над Семеном и взял с собой, вырвав наперед твердое обещание слушаться и заворачивать корову. У них тогда в хозяйстве не было ни лошадей, ни другой скотины, одна только длиннорогая корова Лыска. Там, на Буграх, и захватил их памятный ливень с градом. Дождь лил как из ведра не меньше часа. А потом ударил град. Шел недолго, каких-нибудь пять-шесть минут. Но и от этого все поле вдруг стало белым, как зимой. К тому же градины летели с голубиное, а то и с куриное яйцо. Во всех селах окрест побило стекла в окнах. Об этом граде у них вспоминали часто даже много лет спустя.

А у братьев в тот момент всего и укрытия-то было что старый домотканый мешок. Петро положил Семена в межу под куст шиповника, сам упал на него сверху и прикрылся мешком.

Когда дождь и град затихли и стало после этого очень холодно, промокшие до нитки, продрогшие и напуганные мальчишки погнали корову домой. Как только выбрались с Бугров на жабовскую дорогу, встретили отца. Он, встревоженный и напуганный, спешил им навстречу, неся свою старую свитку и сухие сорочки…

Именно после этого града, примерно через неделю, направляясь в поле, отец прихватил с собой две лопаты: обыкновенную и кривую. Снял аккуратными пластами с косогора против их надела несколько метров зеленого дерна и вырыл на этом месте прямоугольную ямку. Потом выложил из заготовленного дерна боковые стены, забил впереди столбик, закрепил перекладину, поставил несколько поперечных досок, покрыл их лозняком, соломой, присыпал землей, сверху покрыл дерном, и вышла землянка хоть куда. И для укрытия от всякой непогоды и так вообще, забава и радость для всех пастушков. Несколько лет была эта землянка для Семена и Петра чуть ли не роднее родной хаты.

Поддерживали ее пастухи и потом, уже после организации колхозов, когда земля была обобществлена, а Семен с Петром подросли и, собственно, на Буграх уже и не бывали…

Как же ярко вспомнил все это за один миг старший лейтенант, взглянув на эту степь, долину, на эти голые целинные бугры! Так и встало все перед глазами, будто вчера происходило. Даже досаду неудачи немного пригасило. Аромат чабреца и запах степной полыни! Они словно дразнили его, очаровывали, подталкивали: иди скорее вот туда, поторопись! Пересеки этот бугор, и, быть может, в самом деле произойдет чудо! Перед взором твоим откроется знакомый овраг, стремительный обрыв и быть может — кто его знает! — ты встретишь там не только тень своего детства, но и кого-нибудь из своих товарищей. Да и все равно, где-то нужно найти надежное укрытие для парашюта.

И он идет… Шуршит под ногами сухая трава, скачут, разбрызгиваются во все стороны из-под сапог мириады кузнечиков. Семен перескакивает через ручеек, поднимается на гребень ближайшего бугра, и перед ним в волшебно-изменчивом лунном свете открывается пологий яр. Ниже переходит он в обрыв. А наверху темнеет что-то похожее на куст… Да, так и есть! И когда наэлектризованный этим видением Семен почти бегом приблизился к кусту, он оказался шиповником! Правда, вроде бы чуточку ниже того, из его детства, хотя и более пышный, разросшийся, густо усеянный ягодами…

Удивительное, потрясающее сходство! Удивительное, потрясающее совпадение! Спина Семена покрывается мурашками. В голове туманится… Сразу же за кустом средь ровного сухого поля возвышается еще один, намного ниже куст бурьяна. И уже словно в каком-то затмении или во сне Семен тычет сапогом в этот куст… Заросшая сухой лебедой и чертополохом кучка камней… Может, у него и в самом деле что-нибудь с головой? Может, лунная болезнь или еще какая-нибудь чертовщина?

И уже будучи не в силах удержаться, цепенея от невероятного, странного предчувствия, он решительно направляется вниз, шагая по тропинке, которая бог весть когда и неизвестно чьими ногами протоптана. Шаг, два… десять… и с каждым шагом спуск становится все круче, а склоны оврага стремительнее…

Над головой суживается полоска звездного неба. И луна скрылась за холмом. Тропинка берет круто вправо. И сразу же за поворотом снова открывается луна, а на крутом, будто нарочно ровно срезанном склоне бросается в глаза темный прямоугольник…

Да, старая, давнишняя яма. Из нее густо поднимаются вверх лебеда, чертополох, чернобыльник, конский щавель и еще какие-то травы. Темный, будто специально высаженный на ровном склоне прямоугольник бурьянов.

И возле этого прямоугольника его вдруг озаряет догадка!

Семен останавливается. Он возле землянки своего детства. Самое страшное — вот оно, только теперь! Как, почему очутился он здесь, на расстоянии добрых полутораста километров от того места, куда направлялся? И если это правда, если… Невыносимо тяжкий груз опускается Семену на плечи. «Подумать только, как же мне не повезло! Ну почему я такой несчастливый? Ведь не в первый раз со мной такое… Ну, пускай не совсем такое, но в целом… Есть ли где-нибудь на свете более бесталанное существо!..» Семен Лутаков, агроном, парашютист и начальник штаба, устало опускается на землю, где отшумело, отгудело, отбегало его нелегкое и все же веселое детство…

Настроение ниже, гораздо ниже нуля… И с самого дна взбудораженной потрясением души всплывают на поверхность все до единого, какие только утонули там, «утопленники»…

Всегда с ним так… Еще когда, закончив сельскую семилетку, был он секретарем комсомольской организации, мечтал пойти непременно только в авиацию. Тогда колхозы делали первые свои шаги, жили подчас очень трудно, а то и голодно. И райком комсомола почти в приказном порядке направил его в сельскохозяйственный техникум… А потом, уже значительно позже, проходя в институте высшую вневойсковую подготовку, он опять попал на факультет, который осваивал не штурманскую (были в то время и такие) и даже не артиллерийскую, а именно пехотную, стрелковую премудрость. Тогда он взялся за парашютное дело в спортивном кружке Осоавиахима. И что же? За год перед войной в летних лагерях дивизионная комиссия присвоила ему звание младшего лейтенанта. В июне сорок первого, наспех и досрочно сдав последний экзамен в институте, не подержав в руках долгожданного диплома, он направился добровольцем в военкомат.

Их город очень быстро, за несколько дней, превратился в прифронтовой, и в военкомате с младшим лейтенантом долго не возились. Выслушали его сообщение о том, что он-де парашютист, и немедленно отправили в маршевый, уже действующий полк командиром… стрелкового взвода.

Два года суровых военных испытаний. Тяжелое ранение, два новых кубика в петлице и должность «адъютанта старшего» — то есть начальника штаба батальона. Сталинград, Дон, Донбасс… И наконец, когда он уже совсем и не мечтал об этом, ему приказывают отобрать в батальоне несколько добровольцев в десантники… И ошеломляющая встреча с отцовским полем, и Семен не знает, как ему быть, с чего начинать.

Огромная луна, вдоволь насмотревшись на обескураженного Семена, наконец будто бы узнала в этом парашютисте знакомого пастушонка и постепенно начала сползать вниз. До захода, правда, еще далеко, но здесь, в овраге, темные тени удлиняются, становятся гуще. «До утра уже совсем недалеко, а я все здесь, — думает Семен. — Нужно что-то делать. Во-первых, с парашютом… И потом, быть может, в этих оврагах еще кто-нибудь есть. Может, притаился кто-нибудь из своих и выжидает?»

Семен нащупывает в кармане гимнастерки свисток и не спеша, нехотя дует: «Пить-пить!»

Вокруг немая тишина. Даже кузнечики умолкли — время позднее. «Да, — думает Семен, — конечно, была минута-другая задержки. Да еще и высота… Ясно, отнесло, возможно, и на десяток километров. О чем только думал этот олух штурман!» Но разве Семену теперь не все равно? Теперь думать — и хорошенько думать! — нужно ему, Семену Лутакову, пастуху из села Паланка Терногородского района, начальнику штаба десантной организационно-партизанской группы, старшему лейтенанту…

Еще некоторое время он сидит, стараясь овладеть собой, перебороть вялость и болезненную усталость во всем теле.

Обдумывая все случившееся, он машинально ощупывает сухую траву. Под руку попадаются мягкие, гладенькие стебли, короткие, с похожими на крылышки летучей мыши листиками… Он! Свидетель и друг детских лет сладкий молочай, какиш!

Когда-то, в те далекие-далекие теперь и такие, кажется, всегда солнечные годы, они, пастушата, каждый день носились оживленными стайками по этим буграм. Энергичные, подвижные, веселые и шумные, были они почти всегда голодными, как волчата. И набрасывались, как прожорливая саранча, на все, что было хотя бы чуточку съедобным. Ели все: зеленый терен, недозревшие ягоды шиповника, щавель, паслен и желтые продолговатые ягоды дерезы. Высасывали также крохотные и сладкие цветочки белены, грызли молодыми зубами этот вот какиш…

Семен сжимает в пальцах тугой стебелек и, напрягая руку (кожица у этого растения крепкая, жилистая), ломает его у самого корня. Привычно, будто все это было только вчера, счищает мягкие, листики, потом старательно и осторожно обдирает жесткую кожуру, а мягкую скользковатую сердцевину, из которой на руки брызжет сок, некоторое время раскатывает, будто тесто, в ладонях… Пастушата всегда так делали, чтобы отошел, откачался горьковатый, невкусный сок и стебель стал вполне съедобным. Раскатывали и обязательно напевали при этом:

Качай молочай,

Та в вино умочай,

А з вина та в г. . .

Щоб солодше було!

Этот ритуал был строго обязателен. Считалось, что без этих слов какиш останется горьким и невкусным.

Семен и сейчас, раскатывая хрупкий стебелек, про себя повторяет эту припевку и даже слабо улыбается, а потом кладет обработанный стебелек в рот, стискивает зубами хрупкую, прохладно-водянистую массу и… Нет, не холодноватый, еле уловимый солоновато-горький привкус стебля ощущает он. Где там! Рот его полон хмельного, волнующего и пахучего детства.

Подобное радостное и тревожное ощущение бывало у него и раньше. Соберет, бывало, за городом горсть земляники, купит бумажный кулечек смородины или же вонзится зубами в сочную грушу, и вдруг наплывают на него воспоминания неповторимого детства!.. Их вызывают не сладость груши, не нежный аромат земляники, не кисловатый вкус смородины, а что-то неуловимое, какие-то особенные, как бы никем не знаемые, лишь тобой в счастливую минуту уловленные ароматы, тонкие ощущения далекого детства…

Но сейчас, в эту немыслимую ночь, здесь, среди родных холмов, в этих сложных обстоятельствах… это была словно ослепительная вспышка в темноте!

«Стой, погоди! Опомнись, хлопче, ведь ты же дома. У себя, на своей земле, и именно с этого и следует все начинать. Ты дома, Семен! И это твои холмы, твои овраги, твоя степь, твоя речушка со странным половецким названием. Это твоя полынь, твой шиповник, чабрец, молочай… Вся твоя земля! И село, догорающее на горизонте, подожженное врагом, пришельцем, — Солдатский поселок… Ты дома, ты тут хозяин! И бояться должен кто-то совсем другой».

Всю душу перевернул ему этот «качай-молочай» его далекого детства. Прибавил сил, возвратил утраченное равновесие, возродил решительность и, самое главное, уверенность.

Да, это была его степь. С древних времен, испокон веков!

Испокон веков жили в этой степи люди, хотя и звалась она еще долгие времена Диким полем. Ютились по оврагам и долинам степных славянских рек Бугов, Синюх, Торговичек, Тикачей. И по совсем крохотным, от которых веяло еще половецким духом, по Кагарлыкам, Черным и Сухим Ташлыкам да Сугаклеям. Жили по хуторам, запорожским паланкам и зимовникам, а чуть дальше на север и большими селами. Поднимали целину, сеяли рожь, ячмень, гречиху и просо, ловили зверя и рыбу, защищали край земель славянских от наездов лютых кочевников, а потом ходили в понизовье Днепра, на Сечь, воевали с турком, крымским ханом, панами польскими…

И вероятно, с тех пор, как живут здесь люди, жила среди них, то разрастаясь, то усыхая, семья какого-то Шульги — древнего-предревнего Семенова пращура. По всей вероятности, потомки Шульги из века в век сеяли здесь рожь, ходили на Запорожье, воевали с турком-басурманом, да и с кем только не воевали. А бывало, что и между собой до смертной гробовой доски сражались. Но мало-помалу, из века в век, из рода в род, заселяли, поднимали к жизни Дикое поле, превращая его в плодородную ниву, в край щедрый и богатый, и засеяли, залили его колосистым, буйным морем пшеницы, наполнили гулом железа и стали!..

И быть может, лет триста или двести назад пришел в эти края первый Лутаков. Кто он был, его второй прапрадед? Рваная Ноздря из отрядов Самозванца, Болотникова или Пугачева? Беглец крепостной от лютой неволи барской? Или же какой-нибудь потемкинский солдат-горемыка, который отслужил где-то здесь свои двадцать пять да, не имея ни кола ни двора, ни матери старенькой, ни жены молодой, осел на земле, которая приветливо встретила его и стала родной… Кто он был, откуда, когда и как пришел, разве теперь отгадаешь. Ни в книгах дворянских родов, ни в гербовниках боярских фамилий имя его не значилось. Да что там гербовники, метрик обыкновенных и тех не сохранилось! Да так ли уж это и важно? Главное — был такой, пришел, появился, принес свое честное имя, и оно вот сохранилось, дошло до нас через сотни лет. И где-то он здесь поселился, жил, работал, женился, видно, на какой-то молодой степнячке из рода Шульги, и вдвоем они поставили глиняную хатенку, посадили вишневый сад в чистом поле. А может, был он уже пожилым человеком и пошел в примаки ко вдове, муж которой так и не вернулся из турецкого или какого-нибудь иного похода… Так или иначе, а пошла от них новая ветвь степная, соединив Лутаковых с Шульгами. И пошла с тех пор и фамилия Лутаковых. Правда, только и всего, что фамилия, потому что дети их, как и все вокруг, разговаривали на языке матери. Да и отец быстро освоил этот язык. А уже во втором или третьем колене фамилия эта осталась только на бумаге, в поповских грамотках и списках воинских начальников. Давным-давно, с деда-прадеда окрестили их соседи-односельчане по-уличному Латками. Латка да Латка! Гервасий Латка, Охрим Латка, Михайло Латка и, наконец, Семен Латка… То ли фамилию Лутаков на свой вкус подогнали соседи, то ли была еще какая-нибудь другая зацепка, в самом деле с латкой-заплаткой связанная, кто же теперь об этом ведает! А только спросит кто-нибудь посторонний в селе про Лутакова, так никто и не вспомнит. А Латку, как же, все знают: вон там, на Кривой улице, возле самого обрыва, живет. Сам Семен только в школе с удивлением узнал, что фамилия у него была Лутаков. И долго еще с непривычки забывал откликаться на эту фамилию.

…И вот он, Семен Лутаков — Латка, потомок и наследник многих поколений, идущих от Шульги и Лутакова, — дома! Слева, километрах в десяти или, быть может, чуть поближе, — Жабово, дорога на Новые Байраки. Прямо впереди догорает в ночной тишине Солдатский поселок.

Справа, примерно в пяти километрах, там, где половецкий Кагарлык устремляется к славянской Синюхе, — Шляховая. А рядом, каких-нибудь три километра в сторону, — Паланка. Его, Семеново, родное село. И всюду люди… Свои, хорошие, советские люди. Знакомые, соседи, товарищи, друзья, далекие и близкие родственники, родня! И хотя они сейчас в тяжкой неволе и лютая смерть здесь, в далеком тылу, как и на фронте, каждый день заглядывает им в глаза, все равно Семен твердо убежден: никаких «белых пятен» на самом деле не существует. Семен среди своих, и он знает, что делать. Он должен добраться до родного дома и уже вместе с близкими начать поиски товарищей и налаживать работу, ради которой его и посылали во вражеский тыл. Он должен немедленно увидеть маму. Маму, которую он не видел вот уже три года и ровно два года не имел от нее никакой весточки.

Семен укладывает на дно рва парашют, потом, подумав, и мешок с вещами, присыпает все это сверху дресвой, глиной и камнями, маскирует сверху сучьями да сухим бурьяном, и вот он уже готов. Руки развязаны, лишний груз припрятан, при себе оставлены лишь оружие и сверток с питанием для рации…

Рассвет застает Семена уже возле Шляховой, в устье речушки. День он пережидает в подсолнухах. А как только начало смеркаться, сразу отправляется в дорогу и через каких-нибудь два часа, последив еще какое-то время за родным подворьем с соседского огорода, заглядывает в угловое окошко родной хаты… Только руку заносит, чтобы постучать, как вдруг так вот, с занесенной рукой, замирает, напуганный тревожной мыслью: «А что я скажу маме, когда она спросит про Петра? Как я смогу ей это сказать?»

В последний раз Семен был дома летом сорокового года, после окончания четвертого курса. Пробыл в селе почти два месяца и выехал из дому (он почему-то хорошо запомнил это) двадцать восьмого августа. Из МТС на станцию как раз шла грузовая машина. Провожал его Петро. Зимой Петра брали на финскую. Возвратился он оттуда в марте, живой и невредимый. Только поморозил пальцы на левой ноге, и они долго не заживали. Даже еще и тогда, в августе, брат слегка прихрамывал. Работал он в своей же МТС трактористом. Пока машину готовили в дорогу, на улице у ворот собралось несколько знакомых хлопцев. Стояли возле буфета, пили пиво, угощали Семена, перекидывались словцом с молоденькой остроглазой продавщицей Матюшенковой Любкой. Девушка быстро, умело орудовала кружками, отшучивалась, а сама время от времени — Семен заметил это — стреляла быстрыми карими глазами на Петра.

Петро стоял немного в сторонке, стройный, высокий, красивый, и, казалось, вовсе не замечал ее взглядов… А Семен, удавшийся в мамин, шульговский, приземистый, род, малость даже завидовал Петру, вспомнив, как мама однажды упрекала старшего сына: «Когда уж ты, Петро, женишься? Хочу иметь невестку в помощь и внука на радость».

Семен вспомнил об этом там, возле буфета, и тоже спросил: «А в самом деле, Петро, пора бы тебе уже и жениться». «И ты туда же! — как-то вяло улыбнулся Петро. — Хватит того, что мама… — И добавил: — Да и невеста моя еще не подросла». — «А ты, пока подрастет, бери Любку! Видишь, как она стреляет глазами в твою сторону». — «Э»! — отмахнулся Петро и смутился, как девушка, у него даже уши покраснели.

Вот такой была у них с братом последняя домашняя беседа…

В первые недели войны, уже из армии, Семен написал домой одно, а потом и второе письмо. Однако ответа не получил. Примерно в конце июля всякая связь с родными прервалась. Родное село оказалось за линией фронта, на оккупированной территории. И эта временная оккупация тянулась вот уже ровно два года.

Прошлой зимой, после Сталинградского котла, дивизия, в которой служил Семен, с боями продвигалась вперед через заснеженные просторы донских степей, приближаясь к границам Украины. Ясным зимним днем Семен, задержавшись по каким-то делам при штабе, догонял свой батальон на попутных машинах. Снега выпали тогда глубокие, морозы стояли лютые. Дороги были перепаханы бомбами и снарядами, устланы трупами вражеских солдат, забиты сломанной и сгоревшей техникой. Какой-то молоденький ефрейтор в засаленном белом полушубке провез его с десяток километров на легком зеленом «бобике», вытряхнув на мерзлых ухабах и проморозив на пронзительном ветру всю душу. Потом остановился неожиданно и объявил: «Конец, лейтенант, приехали! Мне сюда. А ты пойди в село. Тут, видимо, есть какой-нибудь КП. Глядишь, может, и повезет».

Машина стояла на ровном месте. Никакого села Семен не видел. Только, хорошенько присмотревшись, заметил, что от села остались одна табличка, припорошенные снегом бугорки и кучи обгоревшего железного лома.

Семен сделал несколько шагов, обходя это покореженное железо, идя вдоль того хаоса, который вроде бы должен был быть раньше дорогой или даже улицей, и впереди в балочке увидел обоз крытых брезентом грузовых машин. Они, кажется, только что остановились. Из кабин на снег повыскакивали водители, разминаясь и закуривая, сбивались в кружки.

«Куда машины?» — подошел к ближайшей группе Семен.

«А тебе, лейтенант, куда нужно?» — прикуривая толстенную рыжую трофейную сигару, вопросом на вопрос ответил низенький солдат в длинном расстегнутом кожухе и больших новеньких валенках.

«Туда», — махнул рукой в заснеженную степь Семен.

«А мы как раз именно оттуда… Жаль, сватами не будем. На вот, хоть закури с горя немецкий гостинец. Сам фон Паулюс угощал», — достал он из объемистого деревянного ящичка еще одну сигару.

«Благодарю, я, брат, непьющий с детства», — отшутился в свою очередь и Лутаков. И не успел еще отойти, как вслед за ним бросился высокий парень в тугих новеньких ремнях и с желтой кобурой поверх щегольского полушубка, с сержантскими погонами на плечах.

«Семен! Семен, эй, слышь! Семен, подожди!»

Семен сразу даже не сообразил, что это окликают его.

Отвык уже от такой формы обращения. Когда же, наконец, оглянулся, увидел: к нему бежит высокий, совершенно незнакомый человек со смолисто-черными усами на молодом, обветренном лице.

Не останавливаясь, налетел он на Семена, сгреб, смял длинными сильными руками, прижал к груди, оторвал от земли, крутанулся вместе с ним, снова поставил на снег.

«Мать родная, ей-богу, это ты, Семен! Ты или не ты?»

«Да я! — крикнул в ответ Семен, с трудом сдерживая слезы. Из-за этих проклятых усов он не мог узнать Петра, только по голосу догадался, что это он. — И откуда ты их взял?!»

«Кого?»

«Да усы же!»

«Тю! А я думаю… Еще с прошлой зимы. Привык уже. Вроде бы не так губы мерзнут. Да и носу теплее».

Какое-то мгновение они стояли молча, похлопывая друг друга по плечу и осматривая сияющими, влажными от волнения глазами.

«Петро…»

«Семен…»

«И скажи ты… Нужно же, чтобы вот так, а?!»

«Вот и я говорю!»

Все это было таким неожиданным, ошеломляюще радостным, почти невероятным! Хотелось так много сказать друг другу, что в груди распирало, перехватывало в горле и словно совсем не было слов. Стояли оба бледные, широко улыбались — улыбки эти, казалось, вот-вот перейдут в слезы — и только помаргивали глазами.

«Семен!»

«Петро!»

«Вот это да!»

«Как ты, Семен?»

«Да вот, как видишь. Живой. А ты?»

«И я».

«Ну, а как же там… Как же там наша старенькая?» — совсем растерявшись, забыв обо всем, спросил Семен.

«А что там… — так же машинально начал было Петро. И вдруг спохватился. Закончил тихим, грустным голосом: — Будем надеяться на лучшее. Может, как-нибудь и там все обойдется. Я же, Семен, знаешь, когда последний раз был дома? Второго июля, в сорок первом…»

А вдоль колонны от группы к группе уже летело возбужденное:

«Сержант Лутаков брата встретил… Сержант Лутаков родного брата встретил».

И кто им только сказал, что именно брата? Само оно в воздухе разлетелось или еще как? И уже кто-то отвинчивал крышечку баклажки, наливая в нее крутой донской самогон, а кто-то предлагал — как-никак, а такая встреча! — чистого спирта. А кто-то уже нарезал ломтиками мерзлое розовое сало. И встреча эта, оказывается, стала праздником не только для братьев… Каждый хотел хоть как-нибудь, хоть чем-нибудь участвовать в нем, прикоснуться душой, получить свой паек душевного тепла и внести свой взнос в такое радостное событие…

Никто и не заметил, как где-то в голове колонны прозвучала команда трогаться.

«Семен, пиши! Обязательно пиши, не ленись», — уже нащупывая валенком ступеньку кабины, наказывал Петро.

«Да подожди! — спохватился Семен. — Куда же «пиши»?.. Глупые мы с тобой. О самом главном забыли!»

И лишь после этого обменялись номерами полевой почты, записав их на обрывках бумаги и завинтив в солдатские «смертные» медальоны.

«Ну, будь здоров, Семен!»

«Будь здоров и ты, Петро!»

Петро прислонился к щеке Семена своими теплыми и мягкими, будто детский чубчик, усами. А потом, уже высунувшись из кабины, на ходу повторил:

«Будь здоров, Семен! Теперь уже, видно, дома встретимся!»

«В Берлине, Петро!»

Минуту-другую Семен шагал еще рядом с машиной, потом следом за нею, а потом остановился…

До весны Семен получил от брата четыре письма-треугольничка. Писал ему и сам. А вот встречаться им больше не пришлось. Да уж и не придется. Никогда. Около двух месяцев не было от Петра ни слова. А потом вдруг пришло извещение. Где-то в районе Барвенкова… при выполнении важного задания…

Не дождется уже мама ни невестки, ни внука от Петра. И что же он, Семен, ей теперь скажет? Как сможет сказать ей  т а к о е? «Нет! Ничего я сейчас ей не скажу! Не видел Петра, не встречал. Пускай уж потом… Тогда вместе с победой… хотя и не легче, но все же… все же как-то не так…»

Когда Семен постучал в угловое окошко, а потом подошел к двери, потрогал за щеколду, мать тотчас же смело отодвинула засов. И спросила: «Кто там?» — уже после того, как дверь была открыта.

— Да тут к вам из Терногородки… Дело есть, ежели в хату пустите.

Она переждала минуту-другую. Помолчала как-то особенно, многозначительно. Не испуганно, не настороженно, а как-то иначе. А потом сказала совсем тихо:

— А почему же… заходите!.. Если с добром, то почему же…

Темные, до мельчайших подробностей знакомые сени, темная большая комната. За печью, за дверцей, задернутой одеялом, еле-еле заметная полоска света…

Мама снова заперла дверь. Войдя в комнату, спросила:

— А кто же вы, если из Терногородки, будете?

— Да, правду говоря, не тамошний… так…

— Ну, а ко мне кто же послал? Не Роман ли случайно?

— Да, может, и он…

Семену казалось, что мама говорила вроде бы с некоторым намеком или со скрытой улыбкой. Только в темноте он этого не видел. А когда провела его за печку, в освещенную кухоньку, стала спиной к старой, еще дедовской печи, лицом к неизвестному гостю, ее глаза, большие, темно-синие, как сливы, на какой-то миг стали словно бы еще больше. На один лишь миг. Потому что в следующий они уже скрылись за молодыми пушистыми ресницами.

— Господи! Чуяло же мое сердце!

— Что чуяло, мама?

— Так я и гнала!

— Что?

— А что это не иначе, как ты. Господи, сынок!.. Да тут же из-за тебя все вверх тормашками переворачивают!..

— Но почему же именно из-за меня?

— Ну, а из-за кого же еще? Как услышала я вчера об этом парашюте, так и подумала: «Не иначе, как он, Семен мой! Знаю я его, разбойника!..»

Она произнесла эти слова сдержанным и казалось даже спокойным шепотом, а сама тем временем шла к нему от печи нерешительными, шаткими шагами.

А он стоял оторопело на своем месте, и сердце у него вроде бы на куски разрывалось.

Мама — низенькая, сухощавая, непоседливая и острая на язык. Потому-то, видать, и родичи и соседи не Оленой и даже не Еленой, а лишь Ялынкой[14] зовут. Только раньше была она Ялынкой по фамилии Шульга, а теперь Ялынка Латкина.

Словно бы и не очень, не сильно изменилась… Разве только похудела, осунулась, да голова… голова у нее стала белой как снег. А ведь мама совсем еще не старая! Какая старость! Год или два за полсотни. Вот и все. Разве это старость? Тем более что и живость и характер, унаследованные от рода Шульги, так и остались ее, мамины…

Упала ему на грудь и разрыдалась. Беззвучно плакала, вздрагивая узенькими плечами, и, видно было, пыталась сдержать эту дрожь… И сдержала все-таки, оторвала лицо от груди сына и заглянула ему в глаза заплаканными, счастливыми, сияющими глазами.

— А тебя, сынок, никто не заметил? Как ты думаешь?

— Я, мама, осторожно, — уже не таился, не мог таиться Семен. — Я, мама, за грушей в саду Матюшенков часа два сидел… Тайком пробрался вдоль рва, от речки… Видел, как вы за водой шли, потом фасоль вылущивали. Будылья в хлев занесли…

Сжимал своей тяжелой рукой острые мамины плечики — плотный, широкоплечий, приземистый — и чувствовал себя совсем мальчишкой.

— Пахнет от вас, мама, чем-то домашним… Таким вкусным-вкусным… ржаным…

— Ну да, — улыбнулась сквозь слезы мать, — чем же еще пахнуть? Сегодня моя очередь на жернова… Да я целехонький день того… целую макитру жита перетерла! Ну а ты, Семен, надолго ли?..

— Не знаю, мама…

— А не страшно тебе?

— Что, мама?

— Ну, прыгать… Хотя ты, правда, уже привычный, но тогда же было по-другому…

— Теперь мне, мама, ничего не страшно… Только, знаете, мама… Никто, конечно, обо мне тут и не думает. Следовательно, и нет меня здесь. А дядька Роман, выходит, дома? Тут, в Терногородке?

И вдруг, не дожидаясь ответа, только теперь спохватившись, восклицает:

— Подождите, подождите, мама… А вы о каком таком парашюте слыхали?

— Ну как же «о каком»?.. За Подлесным, возле Зеленой Брамы, на дубу немцы вчера парашют нашли!

— …Ну, как же вы, мама, здесь живете?

Они сидят в кухоньке за низеньким столиком, ужинают — черствые, с отрубями ржаные лепешки, картофельный суп с фасолью, тыквенная каша. Семен расстегнул свою зеленую стеганку и пилотку снял. Автомат — рядом, на табуретке, пистолет и гранаты на поясе. Сверток с батареями возле правой ноги.

Ужинает, собственно, он один. А мать, подперев щеку сухим кулачком, всматривается неотрывно и жадно в сына. Не пропускает ни одного его движения.

Услышав вопрос, отвечает не сразу. Сидит какую-то минутку молча, словно бы обдумывая ответ, и лишь после этого тихо произносит:

— Да… какая там жизнь, сынок. Живу, как горох при дороге!

Мама без присказки не может. А раньше, молодая, еще и петь любила. Шьет что-нибудь — поет; на огороде — поет; прядет — снова поет. Только после того, как отца в тридцатом убитым с поля привезли, умолкла. Беда случилась вечером, когда возвращался он из Терногородки, из района… В годы коллективизации был он председателем комбеда. Хлебозаготовки тогда очень туго, с криком да с кровью проходили. Отец тоже, когда нужно, проявлял крутой характер… Одним словом, отцовская лошадка уже затемно вернулась в село с пустой двуколкой, а отца нашли в Татарском яру… С тех пор Семен уже не слыхал, чтобы мать когда-нибудь пела…

— Только мне-то, сыночек, — помолчав, продолжает мама, — мне еще неплохо, если правду сказать. А вот людям… Теперь, если какая женщина детей при себе не имеет или же и вовсе их не было, так это, считай, счастливая. Люди ей завидуют… Такая, сынок, жизнь пошла, такой страх божий, что хоть верь, хоть нет. Много лет на свете живу и от старых людей многое слыхала, но такого страха, такого светопреставления не видывала… Не люди они, скажу я тебе, Семен, а ироды какие-то, упыри. Осенью в сорок первом во время дождей по грязи согнали в коровники людей видимо-невидимо. А потом… И рассказывать страшно! Ну пускай бы мужчин, раз уж война… А то ведь дети, старики… Три ночи над Тузовым обрывом трещало… Весь ров, говорят, мертвыми завалили. Младенцев неповинных и тех… Так скажи, Семен, может их после этого земля на себе держать? А потом как пошло с детьми… Видела однажды, как их из Терногородки вывозили… Посмотрел бы ты на матерей несчастных… Убиваются, вьются, как чайки… И слез уже не хватает. Такой ужас! Раз увидишь, жить не хочется… А каково матерям?

Не идет Семену в горло материн оккупационный черствый корж. А она рада, что сына видит, что есть с кем хоть душу отвести. Сыплет, как из большого мешка. Да все горькое-прегорькое, да одна новость страшнее другой… Как подпольщика в Терногородке вешали! И как Любка Матюшенкова обожгла себе чем-то лицо. Чтобы в Германию не взяли. Теперь и не узнаешь. Смотреть на девушку страшно. А Холоденков мальчишка удирал с дороги. Пожалуй, еще и семнадцати парнишке не было. А его полицай — «свой», Никанор Побережный — наповал застрелил… И как Петриковку — немца там кто-то убил — дотла выжгли. А людей, кто из села вырвался, назад в огонь очередями из автоматов загоняли. А старого Назара Кумейко так избили, что богу душу на второй день отдал. А может, Семен помнит Кирилла Юшко, который бухгалтером в эмтээсе, так немцем себя, подлец, назвал и в «хвостдойчи» записался. Теперь в полиции секретарствует. А Стецюк — адвокатом был — так за начальника полиции в Терногородку пошел. «Молния», говорят, весной его убила. Нет, не грозовая. Есть тут, говорят, такие, «Молнией» себя называют. Очень их полицаи и немцы боятся! Провода немцам вроде бы рвут, бомбы подкладывают, «мотыльки» — листовки там разные…

Такое началось, что и сказать нельзя. Когда оно только кончится. И высматриваем вас, высматриваем. Староста у нас Гриць Кухта. Ну да, сынок того, раскулаченного. Откуда-то из Ростова, говорят, притащился. Сначала был собака собакой. Каждый день в поле выгонял. Бил людей за каждую щепочку. А теперь побаивается. «Я, говорит, тетка Ялынка, знаю, что ваши сыновья там, а вот, видите же, ничего, молчу». Чтоб ты от огня заговорил!.. Да и с голоду я, как видишь, не пухну. Одна-одинешенька. На огороде копаюсь, пока сила есть, с того и живу. И Роман, спасибо ему, подбросит что-нибудь, не забывает. То зерна ведерку, то картошки. А однажды даже соли узелок…

— А он, дядька Роман, как?

— Да все там же, где и был, в эмтээсе.

— Работает, стало быть, на немца? — нарочно подчеркнул Семен. Интересно ему, что на это мама скажет.

— Да оно, сынок, как в большинстве случаев все здесь… Работают. Что за неделю намолотят, то за день разнесут. Так и работают. Вроде бы и на немца, а если подумать, то на себя. Потому как недалеко немец на этой работе уедет… Только вот выпивать почему-то в последнее время начал Роман, говорят, частенько прикладывается. Раньше что-то я за ним такого не замечала.

— Повидаться бы мне с ним, мама…

— А что же. Нужно, так и встретитесь. Смело можешь встречаться. Не сумлевайся.

— Вроде бы не сумлеваюсь, мама. А все же сделайте как-нибудь так, чтобы он к нам зашел, заранее обо мне ничего не зная.

— Можно и так. Что же это я, сынок, все о своем да о своем. А ты мне так ничего о себе и не говоришь…

И еще долго, будто боясь оторваться и снова надолго потерять сына, рассказывала и расспрашивала. А вот о Петре так ничего и не спросила. Будто предчувствовала что-то недоброе и побоялась, раз уж он, Семен, сам об этом не говорит…

На следующий день утром мать заперла его в хате на замок и ушла в село расспросить у людей, не едет ли кто в Терногородку.

Вернулась часа через два. Похвалилась, что нашла такого человека. Дочь Поддубного из коровника молоко в район повезет. По дороге и в эмтээс забежит. А еще принесла мама ужасную новость: шепчутся всюду люди, передают друг другу, что новобайрацкий староста Макогон задержал где-то и выдал жандармам двух советских парашютистов…

…Шел селом вдоль улицы пьяный человек. Пошатывался, останавливался и снова шагал, время от времени даже пытаясь запеть:

А сирі дрова не горять!

А сирі дрова не горять!

Побормочет, покачнется, умолкнет. Сделает несколько шагов и снова:

А сирі дрова не горять!..

Ничего странного в этом не было. Воскресенье. В Терногородке с утра был даже кое-какой базарчик. Правда, полицаи по приказу жандарма, учитывая чрезвычайное положение, сразу же его разогнали. Но хватануть рюмку-другую первака ради воскресенья кое-кто все же успел.

А сирі дрова не горять!..

Мужчина был невысокого роста, широкоплечий. Черные штаны, заправленные в сапоги, белая сорочка навыпуск, подпоясанная ремешком. На голове артиллерийская, с черным околышем фуражка. Прихрамывает на левую ногу.

Попался навстречу мужчине полицай. Длинный, как жердь, спина дугой, щеки запавшие, в серой щетине, а синий шуцманский мундир на нем как на вешалке. Поравнялись. Полицай поздоровался, потом сказал:

— Весело тебе, Роман?

— А что?.. — пьяным голосом ответил мужчина. — Уж нельзя человеку у родной сестры и рюмку выпить?

И сразу же громко затянул:

…А сирі дрова не го-о-о-рять!..

Полицай повернулся и пошел рядом. Даже слегка пьяного за локоток поддерживал.

Роман Шульга потому, собственно, и запел и покачиваться начал, что издалека заметил этого полицая.

В МТС, на работу, сегодня зашел он совсем случайно. Собрался с утра поехать в Скальное за углем, но произошла заминка: оказалась незаправленной машина. А тут как раз зашла знакомая девушка из Паланки. Сестра прислала. Передала, дескать, тетка Ялынка, что она заболела и просила, чтобы Роман заглянул к ней сегодня непременно. Обязательно!.. Свою сестру Роман знал хорошо. Понимал, просто так она не будет беспокоить. Либо в самом деле серьезно заболела, либо какая-нибудь другая неотложная причина. Поэтому в Скальное вместо себя послал старого Купку, сторожа, с шофером Попенко. На той же машине и сам подъехал чуть ли не до Паланки. Пешком прошел каких-нибудь два-три километра.

Ялынка встретила его на пороге сеней. Наверное, заметила в окно… На больную вроде бы не похожа. Шульга не удивился: не больная, значит, есть у нее какое-нибудь серьезное дело.

Следом за сестрой Роман прошел в сени, шагнул через порог в комнату и остановился. В хате за столом сидел мужчина, удивительно похожий на самого Шульгу, только намного моложе. Был он в какой-то полувоенной одежде, но по фигуре… по фигуре они были похожи с Шульгой, как родные братья.

Роман Шульга стоял не здороваясь, пристально всматривался в этого человека.

— А что это вы на мне такое увидели, дядя Роман? — улыбнувшись, спросил Семен.

— Да… смотрю вот и думаю, что одного, кажется, я уже нашел.

— Что нашли? — удивился Семен.

— Да не «что», а кого!.. Парашютиста одного уже нашел.

— Какого парашютиста, дядя Роман? Что это вы с мамой будто сговорились, парашютисты вам все мерещатся!

А Шульга шагнул от порога и, расставив руки для объятий, сказал:

— Семен, ты лучше не прикидывайся простачком и не темни. Не будь хитрее попа.

Они поцеловались. Сели рядом на скамье.

— Ты, Ялынка, все-таки сядь у окна да на ворота поглядывай, — сказал Шульга, снимая фуражку и вытирая платком лоб. — Ну, так как же оно там, дорогой племянник?

— Да вроде бы не так плохо, дядя. А как вы?

— А я что, живу вот покуда. Можно даже сказать, весело живу. Хлопот хватает. Вот и теперь. Дан повсеместный приказ — разыскать во что бы то ни стало вашего брата. А мы не знаем даже, сколько вас там.

— А кто же отдал такой приказ? — Семен решил пока не опровергать свою причастность к парашютистам.

— Да есть тут кому… Всем бы хотелось вас разыскать. И полицаи всюду рыскают, и мы шуруем. Ну, а вот повезло, кажется, мне. Нашел ниточку к клубочку.

— А что же говорят об этих парашютистах? — снова уклонился Семен.

— Говорят… говорят… Что кому в голову взбредет, то и болтают, а я знаю только одно.

— Что же вы знаете?

Мать тем временем принесла кусок старого сала, соленые огурцы и ржаную лепешку, поставила на стол бутылку с сизо-мутным самогоном. Кончиком льняного рушничка старательно вытерла две граненые рюмки и только после этого села в сторонке, на скамье у окна.

— Очень ты быстрый, — хлопнул племянника по колену Шульга. — Не иначе, в очень горячей воде купанный. Давай все-таки для начала пропустим по одной ради встречи. Не каждый день такое случается.

— За ваше, дядя, за ваше, мама!

— Пей на здоровьице… Ну, пускай нашим будет хорошо! А всем врагам погибель!

Шульга выпил, не закусывая, нюхал огурец.

— Я тебе вот что скажу: вижу, парашютист. Нас, брат, не проведешь. Такие тут высшие школы проходили, ого!.. Потому давай все прямо и не бойся. Я тебе, а ты мне. Одно, Семен, дело делаем… Сколько же вас?

— Ну, предположим, семеро… А что вы слышали?

Вы же понимаете, сижу здесь как на иголках. Выбросили нас в полутораста километрах от того места, куда запланировали…

— В том-то и беда, что ничего я еще не слыхал. Кроме тех ребят, которых, если это правда, Макогон задержал, полицаи нашли лишь два парашюта.

— А что с теми, задержанными, не слыхали?

— Ничего… Да и проверить все это еще нужно.

— Если что… если так… Ох, какая же неудача!.. И кто бы это из них мог быть? А старосту этого нужно теперь не выпускать из поля зрения и при первом же удобном случае… Понимаете?!

— Понимать я понимаю, но прежде всего следует людей разыскать, проверить все.

— Разыскивайте, дядя, поскорее разыскивайте и сразу же ко мне! Дело ведь не терпит! А парашюты где найдены, не слыхали?

— Один под самым Жабовом, а другой возле Подлесного.

— Здорово, выходит, рассеяло… По прямой он летел, что ли?! — удивился Семен и подумал: «Кто-то, выходит, не так уже далеко от меня спустился. Возле Жабова». — А Солдатский поселок? Что там случилось? Это не связано с парашютистами?

— Имеешь в виду пожар, что ли?

— Пожар.

— Нет! Там другое. В Солдатском в тот день ребят для отправки в Германию вылавливали. Ну, они, как обычно, разбегаются. Родители как только можно выкручиваются и прячут их. Староста — теперь они уже пугливыми стали — медлит, тянет, чтобы было и нашим и вашим. Полицаи не справляются. И выехал туда под вечер сам новобайрацкий жандарм Бухман. Навел кое-как порядок — кому-то зубы выбил, кого-то в район в тюрьму загнал. Детей, которых успели выловить, запер в школе на замок. Родителей, дети которых не явились, тоже под замок. Пообедал у старосты и уже под вечер назад, в Новые Байраки. Только-только солнце зашло, миновали Жабово, как раз сумерки сгустились. И на дороге в трех километрах от Жабова взрыв! Видать, подложили ему в Солдатском гостинец в машину. Мотор вдребезги. Шофера насмерть. А Бухман, собака, уцелел, вырвался из пламени, только брови опалил… Остановил какую-то немецкую машину, убитого оставил в Жабове, а сам снова в Солдатское… Поднял на ноги полицию, десятка два людей вместе со старостой погнал на расправу в Новые Байраки. Поджег с десяток дворов… Ну, а тут и вы, как нарочно, со своими парашютами. Долго удобного момента ждали, вот и дождались… Ну, да ничего… бог не выдаст, свинья не съест! Поможем, разыщем!

— Ищите, дядя Роман, ищите, да поскорее. И о тех, задержанных, непременно узнайте. Их ведь выручать как-нибудь нужно.

— Ясное дело. Узнаем, будем искать. Но тебе, Семен, вот так на виду не очень надежно сидеть. Облавы идут по всем районам. Мало ли что кому в голову придет. Я бы тебе посоветовал хоть на ночь в заросли лозы перебраться. Береженого бог бережет. А уж завтра мы тебя обязательно в одно безопасное местечко перебросим. Ну вот… А теперь, дорогой, ты как хочешь, неволить не буду, а я опрокину еще одну — и айда! Машина на скальновской дороге небось уже ждет меня…

Шульга вышел из хаты. Семен с мамой следили за ним в окно. Роман постоял на пороге, неторопливо огляделся вокруг. Потом постоял еще и возле калитки. Заметив в глубине улицы знакомого полицая («Случайно или…»), качнулся, попятился и, нетвердо шагая, завел:

…А сирі дрова не го-о-о-рять!

Потом плелся некоторое время молча. Вроде идет человек от родной сестры «под мухой», хоть и средь бела дня, но, что ни говори, воскресенье. С трудом вспоминая слова, пытается завести песню. Но было ему не до песни. «Случайно или не случайно вертится поблизости полицай?.. — думал он. Нет, о Семене ему, конечно, и во сне не приснится. А вот что касается меня, руководителя Терногородского подполья, четвертого, а может, уже и пятого, если сказать привычным словом, созыва (ибо все предыдущие созывы гитлеровцы в течение двух лет выслеживали и уничтожали), механика Терногородской МТС, хромого сорокалетнего Шульги… вот что касается меня, то в последнее время вокруг меня не очень весело. Следят. Возможно, не за мною одним, но следят… И этот длинноногий полицай не раз в последнее время встречается на моем пути… Может, и так, может, и простое совпадение, случайность. Но опять-таки береженого бог бережет! Хотя какие могут быть разговоры? Идет человек своей дорогой. Навестил одинокую старшую сестру. Ну и… если эта сестра живет в другом селе, а навестил ты ее в воскресенье, то…»

А сирі дрова не горять!..

Полицай (это было видно еще и сестре из окна) подошел к Шульге. Пошли вместе, рядом. Ялынка встревожилась было, а потом успокоилась.

— Идут себе рядком да разговаривают ладком. Со стороны глянешь, будто кто-то кого-то ведет, — сказала, обращаясь к Семену. — То ли полицай Романа, то ли Роман полицая… Видать, все-таки полицай подвыпившего Романа… Ну и на здоровье!

А длинный полицай шел рядом с Шульгой, криво улыбаясь.

— Ой, весело тебе что-то, пане Роман!

— А что… — бросил Шульга и сразу же затянул:

…А сир-р-рі дрова не горррять!..

— Да, не горять! — нахмурился полицай. — Как говорится, кому весело, а кому и грустно… Про парашютистов этих большевистских не слыхал? Аж сюда уже добираются.

…А сир-р-рі дрррова не горрять!..

— Ой, загорятся, когда сюда красные дойдут! — долбил свое полицай. — Не слыхал? Говорят, где-то уже вроде бы и на Днепр вышли.

Шульга с пьяной хитростью взглянул исподлобья на полицая и помахал у него под носом большим сплюснутым (когда-то молотком разбил) указательным пальцем:

…А сир-р-рі др-р-рова не гор-р-рять!..

И можно было истолковать этот жест как угодно. Но, вероятнее всего, так: «Ты меня, пане полицай, за язык не тяни, я человек маленький. Все это мне ни к чему, мое дело сторона…»

Полицай прошел еще немножко рядом, а потом, пожав плечами, отстал.

…А сир-р-рі др-р-рова не гор-р-рять!..

На следующий день представители терногородской «Молнии» «перекантовали» Семена Лутакова в «Раздолье»…

…Увидев и издали узнав капитана Сапожникова, Семен бросается бежать, ловко, умело перепрыгивая через кусты барбариса.

Замедляет шаг лишь за несколько метров и, как есть, в одних трусах, опустив руки по швам, четко, по-военному отпечатывает шаг. Подходит, останавливается в трех шагах, ест глазами начальство и громко рапортует:

— Товарищ командир десантной группы, старший лейтенант Лутаков прибыл в ваше распоряжение для прохождения дальнейшей службы!

И стоит, будто отлитый из металла. Только улыбка до самых ушей и капельки воды на плечах вспыхивают синими огоньками в солнечных лучах.

— Вольно! — точно так же улыбаясь, командует Сапожников. — Благодарю за службу. — И спрашивает с надеждой и плохо скрываемой тревогой: — Ты один, Семен?..

— К сожалению, один, товарищ Сапожников. А вы?..

— Я-то не один, но…

Однако его речь вдруг прерывает какая-то полная краснощекая смуглянка в зеленом платьице, с толстой косой, уложенной на голове венком.

— Прошу прощения, — говорит она громким степным голосом, обращаясь к своему руководителю. — Виталий Витальевич, возвратился Ромашко. Рассказывает, что хлопцы топтуновские вроде бы какого-то гестаповского шпика поймали. Сначала в погребе держали, а теперь, говорит, собираются «шлепнуть»… Виталий Витальевич, вы же знаете Топтуновых! Не откололи бы чего-нибудь… Передайте, Виталий Витальевич, чтобы без вас не самовольничали… а то мало ли что.

— Хорошо, хорошо, Галинка, — ответил Виталий Витальевич. — А что же говорит он?

— Кто?

— Ну, тот, задержанный?

— Говорит, что парашютист…

Виталий Витальевич поворачивается лицом к Сапожникову и, устало улыбаясь, говорит:

— Верите, товарищ капитан, за эти два дня всюду развелось столько «советских парашютистов»! Десятками! Настоящих не разыскали, а гестаповских хоть пруд пруди… А у нас там, у Топтуна, важная запасная база. — И снова к девушке: — Хорошо, хорошо, Галинка. Тотчас же передай, чтобы не мудрили. Передай, чтобы они, тщательно соблюдая маскировку, привели этого «парашютиста» сюда, к Чабаненко!

ЕФРЕЙТОР НАСТЯ НЕВЕНЧАННАЯ

Всю жизнь, сколько Настя помнит себя, она всегда куда-то спешила. Ей постоянно не хватало времени. Она никогда не успевала спокойно позавтракать, пообедать или поговорить с кем-нибудь: всегда нужно было куда-то бежать, торопиться.

И вот теперь впервые за свои семнадцать лет она имеет вдоволь времени и лишена возможности торопиться. Хотя ни настроение, ни обстоятельства к спокойным размышлениям вовсе не располагают.

Вокруг совершенно незнакомая местность, степь, опушка леса. Лунная летняя ночь подошла, вероятно, уже к трем часам. А она, Настя, повисла между небом и землей в густой кроне раскидистого дуба. Повисла и барахтается, беспомощная и разъяренная, вот уже столько времени! И вместо того чтобы трезво и спокойно поразмыслить обо всем, ругает себя макухой и чуть не плачет от досады, бессилия и отчаяния…

Очень давно, еще когда она была совсем маленькой, отец — высокий, сильный, приятно пахнущий дорогими папиросами, — беря ее на руки и подбрасывая к самому потолку, громко смеялся и приговаривал:

«Она у меня такая легонькая, словно перышко… Однако только характер тяжелый…»

«Что верно, то верно, — добавлял дедушка (в воспоминаниях — седой пушок, ласковый тихий голос), — хотя и девчонка, а характер запорожский!»

«Как нашатырный спирт», — включалась в разговор и мама, которая работала тогда лаборанткой на заводе и хорошо разбиралась в химии.

Подлетая к потолку, Настя заливалась веселым смехом, хотя на самом деле ей было страшновато. Полет этот, несмотря на страх, ей очень нравился.

…Парашют ее раскрылся на большой высоте от земли. И ее очень долго несло куда-то в тусклый ночной простор. Пока не занесло к этому неведомому лесочку и не бросило на этот вот дуб…

Сначала она с треском и шумом пробила его густую крону, к счастью не повредив себе глаза. Потом ее яростно рвануло, занесло в сторону, с силой ударило о толстый шершавый ствол левым плечом.

Через минуту, когда она была в состоянии немного ориентироваться, поняла: висит между небом и землей. Парашют запутался в ветвях. Над головой темный шатер листвы. Стропы, свернувшись жгутом, попали в развилку между ветвями, захлестнули туловище и затянули левую руку так, что не шевельнешь ею. Правая оставалась свободной. Но затекла, одеревенела.

Значит, приходилось либо терпеливо ждать, пока подойдет кто-нибудь из своих, заметив белое полотнище парашюта на дереве, или… Настя, несмотря на боль в плече, раскачивается всем телом, пробует дотянуться ногами до ствола. Однако ствол от нее все-таки далеко, и ей не достать даже носком сапога. Да, положение — хуже не придумаешь. Подходи, подставляй лестницу и снимай, как мокрую курицу. Весело, ничего не скажешь. Макуха! Как есть макуха!..

И все-таки, ежели что, живой в руки она не дастся.

Пистолет недалеко — в правом верхнем кармане ватника. С огромными усилиями, превозмогая боль и оцепенение, она все-таки согнула правую руку и дотянулась до пистолета. Дотянулась, но пальцы будто деревянные, не подчиняются ей и вряд ли удержат тяжелое оружие. Ну, что же… Сейчас пока потребности в этом нет. А там пальцы в конце концов отойдут. В случае чего она ни перед чем не остановится.

Летом, когда они жили за городом, в лесу, четырехлетняя Настя, не задумываясь, хватала в руки колючий комок, который потом оказывался ежиком. Хватала и не выпускала. Так же бесстрашно, в отличие от ровесников, могла взять в руки ужа или жабу. Наткнувшись на жалящую крапиву, не плакала и не обходила потом «плохой» куст. Никому не пожаловавшись, брала в руки палку и собственноручно наказывала растение. Удивляя взрослых, почти никогда не плакала, когда падала, сильно ушибаясь. Она только насупливалась и какое-то время мрачно молчала. Если уж совсем невмоготу было сдержать слезы, пряталась куда-нибудь в уголок, отворачивалась к стене и терпеливо простаивала до тех пор, пока само не пройдет.

— Какой-то у нас ребенок не такой, как у людей, — порой с удивлением, а порой с восторгом говорила мама. — Ни боли для нее, ни страха словно бы не существует. В кого только пошла?

— Казацкая кровь! — смеялся отец. — Ничего, доченька, — гладил он тяжелой ладонью ее русую головку. — В жизни и это пригодится.

А Настя, еще не понимая, почему они подтрунивают над нею, а то и хвалят, хмурилась и молчала.

…Не было у нее ощущения страха и сейчас, только злость и жгучая досада, что все так отвратительно сложилось. Просто невыносимо, что она, как ни старается, не может, не найдет в себе сил, чтобы преодолеть эти глупые обстоятельства, покончить с ними разом и как можно скорее!

Правда, об истинном своем положении она не догадывалась. Не сомневалась, что впереди темнеет именно Каменский лес, что этот дуб, который роскошно разросся в поле, передовой страж этого самого леса…

Обидно, конечно, до слез, что она не может вырваться из этого нелепого плена и броситься в лес навстречу своим, навстречу партизанам-пархоменковцам. И тем не менее она твердо уверена: все должно закончиться как можно лучше, так, как и следовало. Если же друзья не заметят ее, она обязательно справится и сама. Сосредоточится, отдохнет, наберется сил. Тем временем рука и плечо отойдут, перестанут болеть. Жаль только, что нож засунулся куда-то за спину и ей сейчас никак до него не дотянуться… Хоть бы утро наступало не так скоро, чтобы она успела освободиться. И все будет хорошо. Будет так, как ей нужно. В конце концов, так бывало всегда, когда она этого очень хотела. Хотя бы тогда, с тем генералом…

Она давно уже убедила себя в том, что ей везет. Вот и раньше каких только ужасов не испытывала, в какие переплеты не попадала! А вот… жива! Да она, Настя, и права не имеет, просто не смеет погибнуть после всего, что видела. Не может погибнуть, не отплатив им, не отомстив…

В конце концов, даже самые сложные обстоятельства не обязательно приводят к смерти, а, к сожалению, из подобных, чуть ли не смертельных обстоятельств складывалась до сих пор чуть ли не бо́льшая половина ее коротенькой сознательной жизни.

Только первая утрата — смерть дедушки, которого она едва помнила, прошла как-то безболезненно. Она была еще так мала, что даже не поняла невозвратимости утраты. Ей казалось, что дедушка на время исчез и в один прекрасный день появится…

Отца она тоже помнила мало. Как сквозь туман. Он был кадровым военным с довольно высоким званием. Его часто переводили с места на место, и не всегда переезжали они всей семьей… Отец погиб в Испании. Дочь узнала об этом не сразу. И быть может, впервые в жизни поняла тогда, что вот умер самый близкий, самый родной человек и его уже не будет, никогда не будет!

Душевный протест против этой страшной очевидности был таким острым, а сознание непоправимости таким ужасным, что девушка впала в отчаяние, думала только об одном — о смерти. И если бы не мама, не ее еще более страшное горе, не желание хоть как-то утешить и поддержать маму, кто знает, чем бы все это кончилось.

В сорок первом году она перешла в восьмой класс. Двадцать второго июня собиралась ехать в пионерский лагерь на Азовское море. Еще с вечера все ее вещи были собраны, платья выглажены, чемоданчик уложен. А утром началась война, и Настя так никуда и не поехала.

Сначала война была где-то далеко, хотя и накатывалась, угрожающе приближалась к ним с каждым днем. Так было до поздней осени. Бомбили их немцы, правда, не часто. Но через город перекатывались колонны беженцев; привозили, размещали по больницам или же эвакуировали куда-то дальше раненых красноармейцев. Настя, еще не услышав ни одного выстрела, за эти несколько месяцев насмотрелась на такое тяжкое людское горе, что в другое время, другому человеку этого хватило бы на всю жизнь.

Осенью фронт подошел вплотную к их городу. Остановился в центре Донбасса. Было не до учебы. Всю зиму Настя работала сначала в эвакогоспитале санитаркой, а потом вместе с мамой на детском эвакопункте. Этот пункт расположился в ее, Настиной, школе.

После неудачного майского наступления наших войск под Харьковом, когда гитлеровцы снова прорвали фронт и двинулись в новый марш, Настя вместе с мамой эвакуировалась на восток. Мама сопровождала последние пять машин с детьми. Детей было больше сотни. Сопровождали их, не считая пятнадцатилетней Насти, пятеро взрослых: четыре женщины и завхоз-инвалид. Мама была старшей. Чтобы избежать опасности попасть под бомбежку, шоферы вели машины не по центральным магистралям, а по тихим и безлюдным степным проселкам.

Трое суток продвигались они без особых приключений. Даже довольно быстро. Выбрались уже за границы Донбасса, в степи между Донцом и Доном. Казалось бы, опасность осталась позади. Но именно тогда все и случилось, в то солнечное летнее утро, в безбрежной зеленой степи, среди моря пшеницы, на совершенно пустом несколько минут назад проселке…

День вставал над степью ясный и тихий. Звенели над росистыми хлебами жаворонки. Настя сидела в кабине передней машины. Солнце, поднявшись из-за горизонта, мощным прожектором било в ветровое стекло и ослепляло девушку. Видимо, поэтому она и не заметила, как все началось. Она увидела вдруг, как взметнулись вокруг черные дымные столбы, которые сразу затмили и это мягкое утро и самое солнце. Машина неожиданно, будто живое существо, рванулась в сторону, сделала крутой поворот и опрокинулась в кювет…

Мгновенная жуткая тишина, короткая вспышка детских голосов, какой-то странный звук, будто прошел град, — и снова взрыв… И так один за другим, несколько раз…

Настя не помнила, как выбралась через выбитую дверцу из машины. Поняла только, что, целая и невредимая, стоит посреди дороги и смотрит на жутко застывшую картину: две машины — справа и слева — в кюветах, одна поперек дороги вверх колесами, другая чуть дальше осела на задние скаты, будто встала на дыбы. И только та, которая была последней, перемахнув через кювет, мчится куда-то в степь… Мчится, по сизовато-зеленому пшеничному полю, будто плывет по зеленым волнам.

На дороге дикий, слепой водоворот, взбудораженный смертельной опасностью человеческий муравейник… С диким визгом бегают, будто вспугнутые птенцы, не догадываясь рассыпаться по полю, уцелевшие дети… А из-под красного страшного солнца прямо на малышей неумолимо надвигаются танки. Те, что были в танках, видели, не могли, конечно, не видеть, что перед ними дети. Но не останавливались. Надвигались ровно, неумолимые и неотвратимые, черные слепые гигантские кроты… От одного их вида можно было сойти с ума. Настя не сошла с ума… но не выдержала. Крепко-крепко, до боли в глазах, зажмурилась. И заслонила уши слабенькими, ненадежными ладонями…

После всего, что услышала и увидела на той дороге, она уже действительно ничего и никогда не боялась. Бросало в дрожь Настю только одно: воспоминание о том утре… И каждый раз, когда вспоминалось это утро, Настя невольно закрывала ладонями уши и глаза, так, будто это могло спасти ее от воспоминаний.

Из взрослых (Настя тогда уже считала себя совершенно взрослой) осталось в живых только двое: она и пожилой водитель уцелевшей машины, той, которая успела умчаться с дороги в степь. Раненых и искалеченных детей через несколько часов помогла подобрать случайно подоспевшая колонна санитарных машин. Убитых зарыли в общей могиле тут же у дороги красноармейцы. Все оставшиеся в живых и не получившие ранений уместились теперь в одной чудом уцелевшей полуторке.

Матери Настя не нашла ни среди живых, ни среди раненых. А среди мертвых, в том кровавом месиве, которое оставили после себя фашистские танки, нельзя было распознать ничего…

Через несколько дней после этого, уже за Доном, на широкой улице казачьей станицы пожилого генерала, начальника штаба одной из крупных армейских частей, остановила какая-то странная, тринадцати, от силы четырнадцати лет девочка с темным от загара лицом и облупленным носом. На щеках возле переносицы даже сквозь темный загар проступали у нее густые веснушки. А взгляд голубовато-холодных глаз был не по-детски твердым и острым.

— Мне шестнадцать лет, — поздоровавшись, сказала она генералу. — Вы должны меня послать на фронт…

Генерал остановился. Забыв ответить на приветствие, он удивленно посмотрел на офицеров, сопровождавших его.

— Вы должны послать меня на фронт, — упорно, твердо повторила девочка. — Я буду делать все, что прикажут. Я умею стрелять, стирать белье, готовить пищу и перевязывать раненых…

— Откуда ты? — дрогнувшим голосом спросил генерал.

Девчонка, если присмотреться к ней поближе, лишь ростом была маленькой. А так, по глазам, по выражению лица, по разговору, была по крайней мере на два-три года старше, чем ему показалось сначала. Она чем-то напомнила генералу его среднюю внучку, от которой он вот уже год не имел никаких вестей.

— Я оттуда, — девчонка махнула рукой куда-то на запад. — Вы должны послать меня на фронт… Мою маму позавчера убили фашисты. Отец полковник, погиб в Испании. Я могу ходить в разведку. Я уже работала в госпитале…

— Постой, постой, — совсем уже растерялся генерал. — Нельзя же так сразу! Кто ж так делает? Только подошла, еще и не познакомились — и сразу на фронт!

— Вы должны взять меня… Все равно я пойду на фронт! Мне уже шестнадцать, и я перешла в восьмой класс…

Под ее натиском генерал почувствовал себя совсем беспомощным. Горло у него подозрительно сжалось. Он еще раз оглянулся и не приказал, а попросил тихим, смущенным голосом:

— Прошу тебя, майор, позаботься. Прикажи старшине Ковганюку экипировать как следует, ну и… Нужно как-нибудь устроить… Одним словом, займись…

— Есть заняться, товарищ генерал-лейтенант! — вытянулся молодой блондинистый красавец майор с орденом Красной Звезды на новом кителе.

— Ты уж извини, — повернулся снова к девушке генерал, — извини… э… э… как тебя зовут?

— Настя.

— Так ты извини, Настя… Сейчас война, у генералов работы по горло, — улыбнулся он. — Генералы — люди очень перегруженные. Так что ты вот к майору… э… Калюжному… Он все и устроит. До свидания… э… э… Настя!

— До свидания, — ответила Настя и холодно поблагодарила.

Настю приодели, накормили, выписали продуктов на дорогу, дали даже немного денег и попытались отправить в тыл. Она попрощалась с майором Калюжным, а на следующий день опять подстерегла генерала — теперь уже возле штаба.

— Здравствуйте… Все равно вы возьмете меня на фронт.

Перед такой настойчивостью генерал растерялся, не знал, что делать. Майора Калюжного поблизости не оказалось, и отослать ее было некуда; он вышел из положения, обещав подумать, поговорить с девушкой как-нибудь… завтра.

Так продолжалось несколько дней, пока генерал, наконец, не выдержал.

— Погоди. Все это я уже слыхал! — грозно сдвинул он седеющие брови. Ты лучше скажи: как у тебя с образованием? Только говори правду!

— Перешла в восьмой, — сразу же притихла Настя.

— А училась как? Шаляй-валяй?

— Вот и нет. Одни «отлично» и «хорошо».

— Гм… так я тебе и поверил. — И уже Калюжному чуть не умоляющим тоном: — Послушай, майор, сними ты этот тяжкий камень с моей души, позвони полковнику Зернышкину. Слыхал я, ему нужны люди на курсы радистов… Попытайся. От меня попроси… Все равно ведь и нам радисты всегда будут нужны…

На курсы радистов Настя согласилась. Генерал на прощание подробно побеседовал с девчонкой, внимательно расспрашивал об отце (о нем слышал, оказывается, и раньше), о матери, потом вручил ей все ее документы и отпустил с напутствием:

— Смотри же теперь, Настя, учись! Чтобы не пришлось мне, старику, краснеть за тебя.

Пряча в карман великоватой ей гимнастерки документы — комсомольский билет и фотографию (они вдвоем с матерью), Настя впервые за все время скупо улыбнулась, вытянулась и даже каблуками пристукнула.

— Есть учиться, товарищ генерал-лейтенант!..

Училась Настя старательно. Курсы закончила на «отлично», далее с благодарностью от командования. Сначала работала в штабе одного из воздушных соединений.

Освоила там еще и парашютное дело. Потом, после Сталинграда, ее перевели в штаб фронта, во вновь созданный партизанский отдел.

В мае сорок третьего ей присвоили звание ефрейтора.

В июне она стала старшей радисткой и заместителем начальника отделения. И наконец, в августе Настю включили в организационно-партизанскую десантную группу капитана Сапожникова.

Так осуществилась ее мечта, ее страстное желание попасть на фронт. Осуществилось то, чего она так настойчиво добивалась и наконец добилась. И вот висит на дубу среди степи. Ей, в конце концов, не страшны ни гитлеровцы, ни смерть. Не боится она и того, что осталась одна-одинешенька, без товарищей. Так уж вышло. Страшно, что будет она висеть здесь до самого рассвета, а потом придут  о н и  и, смеясь, издеваясь, вынут ее, как птичку из силков. Ужас! Неужели же так бесславно, так позорно все это закончится?

Да и товарищей, сама того не желая, она подвела: как будут без рации?

Тишина. Почему такая мертвая, такая завороженная тишина вокруг? Будто и войны никакой нет. Будто и не пролетел только что над этой степью самолет и не сбросил целую десантную группу!

Где они все? Словно растворились в этой зеленоватой лунной мути. Вокруг безлюдье. Ни единого звука. И свистка… Неужели ее могло отнести так далеко? А они, видимо, спустились где-то там, в лесу. И уже собрались вместе. И разыскивают ее, углубляясь все дальше и дальше в заросли. Даже и не представляют, что она могла оказаться здесь, в поле, да еще и повиснуть!

Тело ее от неудобного положения затекает, будто свинцом наливается, тяжелеет и гудит, словно колокол.

И в голове гудит и вызванивает.

Ей бы хоть до пистолета дотянуться. Только бы ухватить его рукой. Тогда она… о, тогда она знает, что делать. Подпустит их близко-близко. Нет, она не испугается. И не растеряется. Подпустит к самому дубу и с близкого расстояния прямо в упор! Рука у нее не дрогнет. Один патрон… два… три… шесть! Нет, лучше все-таки только пять, а два патрона на всякий случай оставить для себя. Мало ли что! На перезарядку магазина надежды мало. Не успеет… Вот только бы дотянуться, только бы схватить, только бы покрепче стиснуть рукоятку.

Настя в который раз уже сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее шевелит пальцами правой руки. Хотя и не без боли и не совсем послушно, они все же поддаются ее усилиям. Пошевелив, пробует стиснуть руку в кулак, но она протестует резкой болью. И все-таки если только быть настойчивой и не обращать внимания на боль… Необязательно сжимать пальцы в кулак, ведь нужно только удержать пистолет. Она бы не выпустила его, если бы… если бы смогла согнуть руку в локте, чуточку поднять плечо и потом дотянуться пальцами до кармана…

Раз за разом, все настойчивее и злее, пробует Настя осилить то незначительное, казалось бы, движение и после каждой такой попытки, подавляя боль, слабость, обливаясь потом, минутку отдыхает. Отдохнет, стиснет зубы, остервенится и… рывок! Потом снова рывок.

А ночь плывет и плывет над тишиной тусклых полей, над неподвижной темной кроной дуба, над всем миром, равнодушным к Насте.

Чище, отчетливей становятся очертания недалекого леса. Глубже, просторнее степная глубина. Постепенно бледнеет, линяет синева неба, блекнут звезды. А где-то далеко-далеко на востоке просвечивает светло-лимонной полоской горизонт. Оседает на степное дно зеленоватая лунная пыльца, а воздух наливается свежестью и прохладой.

А тем временем идет по полю девушка. С виду она на два-три года старше Насти. Идет из Терногородки в лес, в свой, родной, Подлесненский, в котором выросла, в котором и сейчас ее отец работает лесником. Где каждая тропинка, каждое деревце знакомы ей с самого детства.

Каждый раз, возвращаясь домой из школы, как бывало раньше, или, как теперь, с какого-нибудь опасного задания, издалека ловит Яринка взглядом верхушку высокого дуба, который встречает ее в степи возле Калиновой балки. Как только увидит девушка кудрявую верхушку, так и бежит навстречу ему, будто увидела самого дорогого друга.

Сегодня Яринка тоже возвращается с трудного секретного задания. И хочется ей как можно скорее из открытой степи попасть в спасительный лесной полумрак. Торопится, все ускоряя и ускоряя шаг. Уже почти бежит к дубу. И вдруг видит на нем что-то непривычное для глаз, непонятное. Что-то тревожное и настораживающее. И вместо того чтобы остановиться, Яринка бегом бросается навстречу этому непонятному и тревожному. Будто кто-то родной попал в беду, и она спешит ему на помощь.

Она сейчас одна-одинешенька среди этой залитой лунным светом степной шири, возле темной опушки. Но страха она не ощущает. Лишь тревожное любопытство, беспокойство. Не боится Яринка ни степи ночной, ни леса, потому что родилась и выросла она здесь на опушке, потому что это ее родная степь, ее родной лес.

Бежит, не отрывая глаз от дуба, смотрит и никак не может понять, что это там белеет призрачно, закрыв вершину дерева? Бежит Яринка, торопится, даже и не предполагая, что именно ей — первой в этих краях за два долгих года — довелось встретиться с первым советским парашютистом.

Бежит Яринка. И дуб на глазах вырастает, будто торопится ей навстречу. Четкий, знакомый с детства до мельчайшего листика и веточки темный силуэт могучего дуба на яснеющем фоне звездного неба. Под ним непроглядно-темный круг густой тени, а над ним… что-то загадочное, серебристо-белое… Может, опасное?

Бежит Яринка. И дуб, и черная тень, и белое привидение все ближе да ближе. Совсем уже рядом, и вдруг то ли из-под земли, то ли с неба:

— Стой! Стрелять буду!

От неожиданности Яринка Калиновская останавливается, будто наскочив на какую-то невидимую стену.

Голос прозвучал над нею подобно грому… Однако… постой! Он ведь… в самом деле, это женский голос! Собственно, даже не женский, а скорее детский. И в этом голосе не испуг, а злость и слезы.

— Слышишь, ты, не подходи! Не подходи, говорю тебе в последний раз! Стреляю!..

Голос Насти и в самом деле дрожит, ломается от жгучих слез, отчаяния и растерянности. И то сказать! Всего ждала, ко всему готовилась: к фашистам, полицаям, собакам, хоть к самому Гитлеру! Но чтобы женщина…

Настя яростно рванулась всем телом и, ослепленная пронзительной болью, почувствовала, как в плече у нее что-то хрустнуло. И вот рука ее послушно сгибается в локте, быстро опускается в карман, пальцы уверенно, мягко стискивают холодную рукоятку пистолета.

— Стой! Слышь, не подходи! Стреляю! — теперь уже звонко, с радостной уверенностью повторяет Настя.

И только теперь замечает наконец Яринка повисшую в тени густой кроны щупленькую фигуру, различает белое полотнище запутанного в ветвях парашюта…

А над степью уже рассветает.

Солнце еще не близко, но уже рождается в степи новый день.

— Да стою же, стою, — негромко и спокойно, чтобы и впрямь не напугать «приведение», наконец произносит Яринка.

Она стоит на полевой меже, еле заметной в зарослях пырея, полыни и медвяной кашки, в каких-нибудь десяти шагах от дуба.

— Стою. И стрелять не нужно. Ничего плохого я тебе не сделаю. Да и оружия у меня нет.

Минуту обе молчат. Что же говорить или делать дальше? Наконец, более подготовленная ко всяческим неожиданностям, заговорила Настя:

— Ты что, одна здесь?

— Одна-одинешенька.

— И чего носит тебя нелегкая по ночам?

— А тебя?

— Меня!.. — чуточку обидевшись, свысока бросает Настя. — Меня… Что ж тут удивительного? Нужно, вот и носит.

— Ну, так же и меня, — и Яринка, правда чуточку нервно, прыскает со смеху.

Невольно прыскает и Настя. И сразу же умолкает, становится суровой.

— Гм… а ты никого здесь поблизости не встретила?

— Ни единой души.

— Гм… подойди поближе, чтобы я лучше тебя рассмотрела. Только не спеши… И если что… сразу же стреляю… Ты знаешь, как я стреляю?

— Откуда же мне знать?

— То-то и оно… с первого выстрела — в яблочко!

Яринка шагает в тень под дуб. Поднимает голову и теперь уже спокойно и внимательно разглядывает эту странную, которая невесть откуда и взялась тут, куколку.

— Тебя кто-то привязал?

— Никто меня не привязывал, — сердито, обиженно буркает Настя.

— А как же? — так и не понимает Яринка.

— Само…

— Как само? Так ты и в самом деле… — наконец догадывается Яринка, — с самолета?.. — У нее перехватило дыхание, и последние слова она уже не произносит, а шепчет горячим, сдавленным шепотом: — С нашего самолета? Правда?..

— С нашего, не с нашего! Правда, не правда! Ты лучше скажи, кто ты такая.

— Яринка, — сразу же охотно откликается девушка. — Яринка Калиновская. — И торопится добавить: — Здешняя я, комсомолка. Дочь лесника… Дом наш здесь, совсем близко. А ты?

— А что я? Ничего я… — словно холодной водой облила ее Настя. — Так я тебе и поверила! Лучше вот помоги. Я, конечно, и сама могла бы, — добавила предостерегающе, — только рука что-то побаливает…

— Сейчас. Одну минутку, — совсем не обижаясь, с радостью бросается к ней Яринка, уже навсегда, до конца своей жизни влюбляясь в эту совершенно неизвестную ей девушку, восторгаясь ее невероятной смелостью, ее героизмом. Подумать только! Девчонка, одна, и на такое отважилась! Прыгнуть с парашютом неведомо куда!.. В самое, можно сказать, пекло! Мама родная!

И только теперь Яринка вдруг ощутила всю необычность, исключительность того, что происходит. И ту смертельную опасность, которая угрожает сейчас им обеим в чистом поле перед этим прозрачно-синим неотвратимым рассветом, и свою суровую ответственность. Такую ответственность, какой она, казалось, за два этих тяжелых и кровавых года оккупации, подполья, трудных заданий и смертельных опасностей еще, вероятно, и не испытывала. Ведь впервые за два  т а к и х  года увидела она человека  о т т у д а, с далекой, пока недосягаемой, но такой родной  Б о л ь ш о й  з е м л и!..

Была, выходит, перед Яринкой Калиновской не просто советская девушка, нет! Это был в ее глазах Великий Посланец Великой Земли! И она, Яринка, отвечая сейчас за эту девушку перед их подпольем, перед «Молнией», перед целой страной, во что бы то ни стало обязана сделать все возможное и невозможное, чтобы спасти ее, защитить от врага, помочь.

А девушка повисла так высоко и запуталась в ветвях дуба так прочно, что сразу ей к не поможешь. Снизу даже рукой не дотянешься.

Тем временем уже светает… катастрофически быстро светает, как никогда раньше за всю короткую Яринкину жизнь.

И она, как это уже бывало с нею и раньше в самые критические минуты, взяла себя в руки. Села на землю и принялась стаскивать свои маленькие, плотно подогнанные сапожки.

— Как тебя хоть зовут? — спросила она, аккуратно поставив оба сапожка возле ствола.

— Настей, — не колеблясь, ответила та, склонив набок голову и с любопытством наблюдая за Яринкой.

— А фамилия? — встала на ноги Яринка.

— А фамилия зачем тебе? — снова насторожилась Настя.

— И то, — спокойно согласилась Яринка, — твоя правда!..

Она сняла с себя, бросив на сапожки, еще и темную коротенькую курточку.

Раздевшись, Яринка стала сразу совсем щупленькой, почти такой же, как и Настя. Подняв голову и улыбаясь, предупредила:

— Только ты смотри не стреляй. А то убьешь, как я тогда тебе помогу?

Оплывший у корня узловатый ствол дуба на добрых пять-шесть метров вверх, до первой толстой ветки, под которой повисла Настя, был хотя и шершавым, но совсем ровным, без единого, казалось, сучка. Да еще таким толстым, что охватить его руками могли разве лишь двое таких, как Яринка. Но девушка привычно, крепко цепляясь пальцами за его потрескавшуюся кору, как белка, вскарабкалась вверх. Добралась до первой ветки, подтянулась на руках, встала на нее обеими ногами и, ловко балансируя, остановилась над Настей. Подпрыгнула раза два, пробуя, не сломается ли, хотя эта ветка могла выдержать добрых полдесятка таких девчонок. Потом потянула за стропы, потрясла верхние ветки, стараясь высвободить парашют из развилки. Однако скрученные толстым жгутом стропы словно вросли в развилку.

А вокруг становилось все светлее и светлее. Яринку бросило в пот. Ноги от напряжения начали мелко дрожать.

— Послушай, — заговорила снизу примолкшая Настя, — послушай, у меня на поясе с левой стороны нож… Если бы ты смогла его достать…

Яринка ухватилась за стропы и повисла на руках рядом с Настей. Держась попеременно то одной, то другой рукой, разыскала наконец финку. Обрезав несколько строп, высвободила левую совсем онемевшую Настину руку.

— Сними с меня мешок, — приказала Настя, так и не выпуская пистолета. Можешь бросить его вниз. А этого не трогай. Это я брошу тебе в руки… Так, теперь давай мне нож, а сама на землю… Лови! — скомандовала она, когда Яринка снова стояла под дубом. — Только осторожно. Слышишь, очень-очень осторожно, — почти умоляла Настя, опуская вниз зеленый ящичек.

Когда мешок и ящик были уже у Яринки, Настя (все равно ничего не поделаешь!) передала ей пистолет, а сама, полоснув острой финкой по стропам, грузно свалилась на землю.

Свалилась и какое-то мгновение лежала, свернувшись клубочком, тихая и неподвижная.

— Что с тобой? — склонившись над нею, спросила встревоженно Яринка.

— Ничего особенного, — тяжело поднимаясь на ноги, ответила Настя…

Стало совсем светло. И хотя солнце еще не всходило, над степью, над густо-синей полоской недалекого леса уже светилось розовое небо.

— Давай, давай скорее. Бегом, — встревоженно велела Яринка.

— А парашют! — воскликнула Настя.

— Что парашют?

— Как что? Согласно инструкции, в первую очередь надежно спрятать парашют!

— Да ты что!.. — сердито и властно крикнула Яринка. — Мы все равно с тобой его не снимем. А если бы и осилили, то возились бы знаешь сколько! Как раз за это время и немцы сюда нагрянут. Бросай! Скорее за мной! Бегом!..

Накинув на плечи куртку, подхватив сапожки и Настин мешок, она побежала к лесу.

Настя, уже не возражая, признавая в этот миг старшинство Яринки и ее право приказывать, не оглядываясь на предательски белое полотнище, послушно двинулась вслед…

Сначала они бежали по старой, давно не хоженной меже. Потом по затвердевшей, утоптанной стадом целине, вдоль пологой балки, мимо кустов шиповника, через неглубокий, заросший травой лесной овраг.

По ту сторону рва — заросшая луговым разнотравьем ложбина. Ручей весь в осоке. На дне его неширокий песчаный плес белого песочка. И, сверля белый песок несколькими крохотными скважинами, бурлит, кипит, схватываясь пузырьками, степной ключ. Почти незаметно для глаза тонкой пленочкой покрывает белый песок прозрачная вода, наполняющая маленькую криничку, окаймленную вербовым срубом. Из кринички с тихим бульканьем вытекает, теряясь в зарослях аира, щавеля и холодной мяты, узенький ручеек. И дальше, возле самого леса, возле пышного куста калины, в орешнике разрастается в прозрачную лесную речушку. Только там Яринка переводит дыхание, впервые за всю дорогу оглядывается.

— Теперь — в воду! — приказывает так, будто та, другая девушка должна все понимать с полуслова.

— В воду? Зачем? — удивляется Настя.

— Собаки, — коротко объясняет Яринка, ступая босиком в холодный ручей.

— Ясно. — И Настя прямо в сапогах входит в воду…

Раздвигая развесистые ветки орешника, торопливо бредут они серединой речушки. Прозрачная холодная ключевая вода мелка, по щиколотку. Дно твердое, но скользкое. Яринка изредка останавливается и переводит дыхание. Останавливается возле нее и Настя. Стоит, тяжело дышит, утомленная, переволновавшаяся, бледная…

Маленькая, худенькая, с холодно-голубоватыми, по-детски широко раскрытыми глазами, она кажется Яринке сейчас еще младше, чем там, под дубом. «Мама родная! Ну кто бы мог только подумать! Совсем же еще девочка! Посмотрит кто вот так, не знаючи, и четырнадцати не даст. А она… П а р а ш ю т и с т! Подумать — и то страшно. Рождаются же на свет такие смелые девчонки!» А она, Яринка, смогла бы так?

И, забыв в этот миг все задания, все разведки, все страшные потери, выпавшие на ее долю, боевой разведчик «Молнии» Яринка Калиновская с любовью и с каким-то даже испугом посматривает на эту маленькую веснушчатую девушку.

Ведь не так себе, не по собственной прихоти она очутилась в их краях. Что-то важное, чрезвычайно важное кроется за всем этим для дела победы. И быть может, она, эта маленькая Настя, тут не одна, может… может… Однако Яринка должна знать свое. Должна завершить выпавшее именно на ее долю важное дело, ни о чем не спрашивая Настю. Ведь Яринка — опытная подпольщица, боевой разведчик «Молнии» — знает, что не следует брать на себя тайны, которая не касается именно тебя.

Речушка, теряясь в зеленых низинных зарослях, бежит и бежит себе следом за девчатами, смывая их следы, тихая, почти невидимая. А они, с окоченевшими от ключевой воды ногами, мокрые от обильной крупной росы, идут, пробиваясь сквозь зеленую чащу. Идут, может, уже час, а может, и больше. Яринка уверенно, хотя, по правде говоря, не имея в голове окончательного, твердого плана, ведет, А Настя, чувствуя опытность неожиданной подруги-спасительницы, послушно подчиняется ей, покорно шагает вслед и с каждой минутой все тверже верит, что все будет в порядке.

Речушка сворачивает круто влево и неожиданно вырывается на солнечный простор. Справа высокий, седой от росы ивняк. Слева просторная поляна, заросшая пышным резным папоротником; то тут, то там по ней разбросано несколько молодых дубов. Дальше, за полосой папоротника, обыкновенный крестьянский огород: картофель, грядка свеклы с темно-вишневой, почти черной ботвой, высокие, с сухими зонтиками стебли укропа, пожелтевшие подсолнухи, фасоль. Между кустами смородины в три рядочка мирные голубые ульи. Чуточку дальше — огромный, крытый соломой шалаш, который (как уже потом узнала Настя) назывался сараем для мякины. За ним приземистая, с темными окошками хата, журавль над колодцем, еще какие-то хозяйственные постройки. И над всем этим — кроны могучих древних осокорей.

Из-за них, ослепив девчат, выкатывается в небо багровый солнечный диск, и серебристые стволы деревьев кажутся теперь совсем-совсем черными.

— Наш двор, — останавливаясь, объясняет Яринка. — Выходи из воды, садись вон на пенек, сними сапоги и хорошенько разотри ноги. — Сама усаживается в папоротнике, вытирает носками ступни и, обуваясь, продолжает объяснение: — Тут у нас, конечно, сейчас не спрячешься. Тут, ежели что, Мюллер с Калитовским перевернут все вверх тормашками. Хотя никто еще, вероятно, не додумался разыскивать парашютистов среди пчел, в улье… Стало быть, припрячем пока все твое снаряжение в ульях. Ну и конечно же тебе следует переодеться во что-нибудь сухое, домашнее. Сиди, грейся, с места не трогайся, а я сейчас…

Настороженная и возбужденная ночным приключением, Настя заметно устала, замерзла и даже немного раскисла. Круглолицая же миловидная смуглянка Яринка, придя в себя и почувствовав себя хозяйкой, наоборот, преисполнилась энергии и решительности.

Настя теперь во всем подчинялась Яринке и, только когда дело дошло до пистолета и спрятанного в зеленом вещмешке ящика, особенно ящика, снова насторожилась и запротестовала… Нет, нет, так она не может! Есть такие правила, которых она не будет нарушать, просто не имеет права… Нет, не только потому, что знает ее, Яринку, всего час-другой или не верит ей. Не может даже и в том случае, если бы они были знакомы годами! Даже если бы их послали вместе!

И все же Настя под энергичным натиском Яринки неохотно сдается. Начинает понимать, что одно дело — фронт, а другое — подполье. К тому же Яринка гарантирует полную безопасность ее вещам. Да и само по себе ясно, что сейчас, пока не пронесет беду с ее парашютом, лучше всего, надежнее всего не держать при себе ни одной подозрительной вещи. Вот, например, пистолет… Ничего он ей здесь не даст. Тут все нужно делать совсем по-другому. Следовательно, лучше не терять дорогого времени. Ведь заметить злополучный парашют могут в любую минуту!.. И, хочешь не хочешь, опускается Настин пистолет на дно улья, ящик (что это за ящик, Яринка тогда и подумать даже не успела!) устанавливается между рамками, а мешок попадает в одну из двух уцелевших тут издавна дуплянок. Настина одежда развешивается в хате на колышке возле поставца среди другой домашней одежды.

Солнце, уже поднявшись над верхушками деревьев, полыхает белым пламенем. Отдохнувшие, переодевшиеся девчата готовы к новым странствиям. Перед тем как трогаться, Яринка еще раз с ног до головы осматривает Настю. Повязанная по-деревенски ситцевым платочком, в вылинявшем Яринкином платьице, в стоптанных резиновых тапочках, девушка стоит съежившись, втянув голову в плечи. «Вот так парашютистка! — думает Яринка. — Скажи кому, ни за что не поверит».

И сразу же такая обыкновенная, такая поразительно простая, такая неожиданно гениальная мысль приходит Яринке в голову: «Господи! Да зачем же ее куда-то там прятать?! Ну, в самом деле, кому придет в голову, что вот эта веснушчатая девчонка — парашютистка?! Тот же Мюллер на кого угодно может подумать, кого хочешь заподозрить, только не ее, не Настю!..»

Вот и сидит Настя через несколько часов после этого в незнакомом селе Подлеском. Сидит на травке на подворье у Брайченков, как у себя дома. Брайченки эти — старые и бездетные, добрые давние Яринкины знакомые. О том, что они существуют на свете, еще несколько часов назад Настя даже и не подозревала. А теперь вот… сидит на разостланной дерюжке рядом с пожилой хозяйкой на видном месте, возле калитки.

Сидит и даже ухом не ведет, что именно из-за нее поднялся в селе небывалый переполох, что из-за нее бурлит вся улица, гомонит наспех, в пожарном порядке собранная облава. Мчатся в степь, в лес переполненные полицаями и немцами подводы. Торопятся пешие и конные. Рванул на тяжелой бричке сам жандармский шеф Мюллер с начальником полиции и двумя страшнейшими псами-волкодавами…

А Настя сидит себе на дерюжке. Выбивает коротенькой палочкой из сухих шапок подсолнуха семечки…

И, проходя мимо двора Брайченка, иной полицай или гитлеровец порой даже и покосится на нее второпях… Но что ему до какой-то там девчонки! Ему и в голову не приходит… не до девушек ему сейчас, когда вон, говорят, советский парашютист-диверсант возле Зеленой Брамы объявился! Новехонький парашют с обрезанными стропами сегодня утром полицай Каганец обнаружил. На верхушке дуба возле Калиновой балки. Обнаружив, бежал три-четыре километра до Подлесного, чуть не лопнул от волнения и страха. Добежал-таки. Доложил начальнику полиции Калитовскому. А тот сразу же со всех ног — к жандарму. Жандарм торопливо доложил по телефону в область, забил тревогу…

С этого и началась в тех местах тщательнейшая и строжайшая облава…

Полицаи, снимая парашют с дуба, возились больше часа, так он прочно запутался.

На ноги было поднято три района. Лес окружили со всех сторон и прочесывали его с собаками, локоть к локтю, до самого вечера. Парашют перед тем дали обнюхать каждой собаке. Но ни одна из собак следа так и не взяла…

Вечером, разъяренный, раздраженный неудачей и голодный как волк Мюллер, несмотря на явную благонадежность лесника Калиновского, Яринкиного отца, перевернул все вверх дном на его подворье, так, между прочим, и не заглянув ни в один из ульев.

Плыл над землей тихий и теплый августовский вечер. Оседало к горизонту большое красное солнце. Медово пахло кашкой, душицей и сухим сеном. А Мюллер вывел из хаты, поставил к зеленоватому стволу осокоря Яринкиного отца, потом к другому Яринку и, криво улыбаясь, поводя взведенным парабеллумом, сказал, трудно выговаривая русские слова:

— Советский парашютист — не иголка сена… И лесок этот — не Брянский и не Полесский… Вот что: либо ты, либо твоя дочь где-то здесь спрятали советский парашютист-диверсант… Где вы его спрятал?..

Яринка окаменела, с ужасом и болью всматриваясь в спокойное лицо отца. Он стоял, молча смотрел вперед, не избегая взгляда Мюллера.

А вокруг полон двор настороженно притихших полицаев, немецких солдат и лютых, яростно рвавшихся с поводков волкодавов.

— Кто-то из вас двоих, — продолжал Мюллер, — спрятал советский парашютист. И вы оба знаете, где он. Точно так же, как и то, чем это вам угрожает. Если вы не признаетесь…

— Лес, господин Мюллер, велик, — к огромному удивлению Яринки, отец даже улыбнулся. — А я хотя и лесник, но не должен и, главное, не могу уследить за каждым человеком, который может зайти в него. В конце концов, у меня не сто рук и не сто глаз.

— Зато у нас сто рук и сто глаз! Мы его обязательно найдем. Но за ночь он успеет перепрятаться в другое место, и это усложнит дело. Возможно, даже у спеет учинить какую-нибудь диверсию… А мы убеждены, знаем, что спрятал его кто-то из вас двоих…

— Знаете, господин, если бы я даже захотел… Но хоть верьте, хоть нет, сказать вам ничего не могу…

— Ага. Хорошо, хорошо. Так это и есть твой последний слово?

— Да. Ничего больше сказать вам не могу…

— Так, хорошо… Ты тогда будешь видал… Тогда, когда ты не хочешь сказать правды солдатам фюрера… Тогда ты вот сейчас будешь видал, как мои зольдатен сначала изнасилуют твою дочь, а потом повесят вон на тот ветка. И все это ты должен смотрел. Сначала смотрел… А потом будешь висел на этот ветка рядом…

Мюллер опустил парабеллум и начал закуривать папиросу.

Промелькнуло мгновение, другое. Темная черточка губ на меловом лице Калиновского дрогнула.

— Я только… я только очень прошу вас… Я хорошо знаю… дочери ничего не известно… Умоляю вас! Вы должны… — Ему, видно, так и недостало силы вымолвить слово «повесить». — Вы должны… меня одного…

Кажется, на какой-то — длительный или короткий — миг Яринка даже потеряла сознание, по крайней мере в глазах у нее потемнело…

Когда же она снова пришла в себя, Мюллер уже решил заканчивать свое страшное представление, не разыграв на этот раз его до конца… Кисло улыбнувшись, пряча парабеллум в кобуру, он процедил:

— Я тоже отец… и у меня есть тоже… айн, цвай, драй дочь. И я тебе верю… То есть я не верю, никогда не поверю, чтобы отец ради кого-то там не пожалел родной дочь… Мы тоже, как это… тоже психолог…

Он бросил в траву окурок, растоптал его и сразу же почти бегом бросился к бричке.

И с шумом, лаем, выкриками бросилась за ним со двора лесника и вся его свора…

Ничего этого Настя Невенчанная не знала. В тот день, на следующую ночь и потом еще двое суток она находилась у Брайченков в Подлесном. И тем, кто видел незнакомую девчонку, которая бог знает откуда появилась в хате у соседей, даже и в голову не пришло, что она имеет хоть какое-то, хоть самое отдаленное отношение к советским парашютистам…

Тем временем Брайченко доложил о ней Цымбалу в Балабановку. Цымбал приказал ему послать с этим сообщением Яринку Калиновскую в Терногородку к Роману Шульге.

Через день после того, как Яринка посетила Терногородку, были присланы для Насти Невенчанной новые документы. И стала она теперь согласно этим документам двоюродной сестрой Яринки, родной дочерью Яринкиной тетки по матери. Прибилась эта двоюродная сестра к родственникам из города К., спасаясь от голода, а может… может, и от Германии (подозрение к тому времени не столь уж и ужасное, но очень правдоподобное и удобное в Настином положении).

Насте приказано было перебраться в лес к Калиновским, жить там, не скрываясь, и… ждать.

Ждала Настя в семье Калиновских еще три дня. Ждала, пока хоть кто-нибудь отзовется, подаст весточку. Ждала хоть малейшего, хоть отдаленного намека на присутствие где-нибудь поблизости советских парашютистов. Ждала встречи с партизанами, которые должны были быть где-то здесь, в Каменском лесу. А что лес этот именно Каменский, у нее не было ни малейших сомнений, она даже никого не спрашивала.

Никаких слухов о товарищах за это время к ней так и не дошло. Не появлялись и партизаны… Терпение Насти лопалось… Тревога и неопределенность доводили до отчаяния…

В один из вечеров — Яринки в этот момент как раз не было дома, — как только чуточку смерклось, старый Калиновский, войдя в темную кухоньку со двора, сказал:

— А выйди-ка, Настя, вон туда, к колодцу. Там тебя один человек ждет.

— Какой еще человек? — насторожилась Настя.

— Иди, иди, доченька, не бойся. Свой человек. Если б не знал, разве бы посылал!

Настя остановилась на пороге в сенях, на всякий случай оглянулась вокруг. Было уже совсем темно. С низины из лесу тянуло приятной после дневного зноя прохладой. Темнела стена черноклена за сараем, возвышались над нею могучие темные контуры осокорей. На фоне звездного неба резко выделялся крючок колодезного журавля. И нигде, казалось, ни души.

Девушка сошла с порога, пересекла подворье, с наслаждением погружая босые ноги в холодный, покрытый росою спорыш. Обошла длинное долбленое корыто. Как только подошла к срубу, откуда-то со стороны пасеки из темноты шагнули к ней двое.

И хоть было совсем темно, а луна еще не взошла, девушка сразу каким-то необъяснимым чутьем в одной из этих фигур узнала своего.

— Мамонька моя! Павло! Честное слово, макуха… В самом деле макуха, — встретила она его шуткой, хотя голос и изменил, задрожал. А губы сразу же стали сухими и непослушными. — Ну и ну! А все остальные?

Павло Галка явился с каким-то незнакомым, наверно местным, парнем. Он принес Насте питание к рации, приказ капитана Сапожникова о том, чтобы оставалась она до нового распоряжения у Калиновских, и зашифрованное старшим лейтенантом Лутаковым донесение в штаб фронта:

«…Неизвестным причинам приземлились районе «Белого пятна», Терногородка — Новые Байраки — Скальное. Районах действуют подпольная организация и партизанский отряд «Молния». Все сборе. Ждем указаний. Капитан Сапожников…»

Ответ поступил сразу же:

«Оставаться месте приземления. Базироваться на «Молнию», Радируйте ваши нужды. Приступайте выполнению намеченных заданий. Желаю успеха. Майор Шовкун».

Донесение и ответ на него Настя передавала и принимала шифром, не зная их содержания. И потому единственная из всего десанта так и не поняла, что упала она с того дуба совсем не туда, куда планировалось. Никто из десантников из-за более важных хлопот тоже не объяснил ей этого сразу. Поэтому долго еще, выстукивая шифрованные донесения и принимая такие же приказы, Настя даже не предполагала, не догадывалась о своем неведении. Когда же, значительно позднее, она случайно узнала об этом, все это уже не имело ни для нее, ни для дела в целом ни малейшего значения.

КАПИТАН САПОЖНИКОВ

С момента появления той первой шифровки из района «Молнии» пронеслось уже четверть столетия. Рассказы об этих событиях для моей дочери звучат чуть ли не как древняя история. В этом нет ничего удивительного: ведь ее тогда и на свете не было. Что же касается меня и моей жены, то происходило это словно бы вчера. Ибо это была наша молодость. Молодость, которая никогда не стареет. И еще: были это дни нашего великого счастья боевого, которое выпадает на долю человека на войне в конце концов не так уж и часто… Три раза выбрасывался я во вражеский тыл, а такое счастье, чтобы все десантники остались в живых, чтобы группа, не понеся никаких потерь, за короткое время, в непредвиденно трудных обстоятельствах собралась полностью в одно место и приступила к выполнению боевого задания, такое боевое везение испытал я тогда впервые. Хотя даровано оно нам было не случайно, не по воле слепого стечения обстоятельств, потому что не «Белым пятном» была земля, на которую мы опустились в эту ночь. Встретили нас там свои, родные советские люди, встретило грозное и короткое, как выстрел, слово «Молния». Они собрали нас воедино и повели в бой. Мы полностью и своевременно выполнили задание командования и через семь месяцев живыми и невредимыми возвратились в свою часть.

И уже потом, значительно позднее, когда разошлись наши жизненные дороги, по-разному сложились и наши судьбы.

Первыми ушли от нас наши «святые» — Петро и Павло. Они как жили, не разлучаясь, так и погибли вместе, в одно время где-то за Одером. Прокладывая путь нашей пехоте, подорвались на мине буквально накануне долгожданной Победы. Смертью храбрых погиб при взятии Будапешта и Герой Советского Союза подполковник Семен Лутаков, оставив после себя добрую славу и бронзовый бюст на площади в Терногородке…

Из нашего тогдашнего десанта в живых остались четверо.

Левко Невкыпилый совершенно неожиданно для нас закончил медицинский институт, стал кандидатом наук и знаменитым хирургом.

Парфен Замковой уже несколько лет работает секретарем областного комитета партии в одной из сибирских областей.

Бывший капитан Сапожников, то есть я, нынче главный агроном зернового совхоза, а моя жена Анастасия (бывший ефрейтор Настя Невенчанная) учительствует.

Все мы, бывшие десантники, живем и работаем далеко друг от друга. Видимся редко. У каждого множество всяких забот и работы по горло. Потому, по правде говоря, и письмами друг друга не балуем. Главным образом поздравляем с Днем Победы или другими большими праздниками. Но зато много и искренне обещаем друг другу «теперь уж обязательно, как только наступит май», съехаться вместе и вспомнить былое… А тем временем постепенно стареем…

Мы с Настей вырастили и воспитали дочурку Яринку. Еще два года назад сильно переволновались, пока она поступила в университет. Потом до слез радовались, провожая на учебу в далекий город. Теперь же грустим-кручинимся без нее и считаем месяцы, недели и дни, ожидая очередных каникул. По ночам, особенно осенним и длинным зимним, не сразу засыпаем, все чаще и с большой охотой погружаемся в прошлое, вспоминаем былое, все те кажущиеся теперь просто невероятными приключения, испытания и огорчения, которые нам пришлось пережить и преодолеть. Вспоминаем не только с удивлением, но иногда и с чувством страха: как только сумели мы выдержать и перебороть все это? И радуемся тому, что наша дочь Яринка не испытала всех этих ужасов в своей юности. Радуемся, но, если говорить откровенно, не завидуем ей и не сожалеем о том, что пережили сами. Скорее гордимся, что выстояли, победили, подчинили собственной воле испытания и смертельные опасности. Готовы, если понадобится, повторить все это, несмотря на возраст, и сейчас… Только тревожно на сердце становится, когда о дочери, о Яринке, подумаешь… Не хотелось бы, ох как не хотелось бы, чтобы пришлось и ей во вражеский тыл с парашютом выбрасываться, идти в ночную разведку. Хочется, чтобы не война, не минные поля, а нива колосистая или безбрежность мирного космоса расстилались перед нею! И все-таки… все-таки, дочка, жизнь складывается так, что нам и сегодня следует держать порох сухим. И при всем том, что нам очень не хотелось бы, но ежели что… ежели встанет и перед нашей дочерью такая необходимость, тогда — не одной лишь надеждой утешаем себя, нет, верим, твердо знаем, — тогда наша дочь так же, как и мы когда-то, приказов ждать не будет…

Авторизованный перевод с украинского И. Карабутенко.

Примечания

1

Пропуск (нем.).

2

Девушка (нем.).

3

Стой! (нем.)

4

Иди, иди! Руки вверх! (нем.)

5

Прочь! (нем.)

6

Перевод Е. Благининой.

7

Перевод Н. Ушакова.

8

«Работа делает свободным».

9

Перевод Н. Брауна.

10

Перевод П. Карабана.

11

Неведомая земля (лат.).

12

Цвіркун — сверчок (укр.).

13

Поднимайся! Поднимайся! Вперед! Вперед, дети мои! (нем.)

14

Ялынка — елочка.

Content

Аттестат зрелости

АТТЕСТАТ ЗРЕЛОСТИ

I ГОЛУБЬ ЛЕТИТ НА ВОСТОК

II БРАТ ДМИТРО

III ПАРТИЯ

IV ПЕРВАЯ СТРАНИЦА

V ОТ СОВЕТСКОГО ИНФОРМБЮРО

VI НЕПРЕДВИДЕННЫЕ СОБЫТИЯ

VII СОБЫТИЯ РАЗВОРАЧИВАЮТСЯ

VIII «ДЕРЖИСЬ КРЕПКО, ЮРКО!»

IX ВЕСНА

X «ВСЕВИДЯЩИЙ» ШКУРА

XI СОЛНЦЕ И ЦВЕТЫ

XII БАЛАБАНОВСКИЙ БОЙ

XIII ПАРОЛЬ — «РОМАШКА»

XIV — КАТЯ! КАТЯ!

XV ЧАР-ЗЕЛЬЕ

XVI СТЕПАН ФЕДОРОВИЧ

XVII ЕСТЬ НА СВЕТЕ МОСКВА!

XVIII В ПАРТИЗАНСКОМ ОТРЯДЕ

XIX НАША БЬЕТ!

XX НА БЕРЛИН!

XXI ЗА ОДЕРОМ

XXII ПОСЛЕДНИЙ ВЫСТРЕЛ

XXIII НАД МИРОМ СНОВА ВЕСНА

XXIV ПИСЬМО ИЗДАЛЕКА

МОЛНИЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

БЕЛОЕ ПЯТНО

КАПИТАН САПОЖНИКОВ

СТАРШИНА ЛЕВКО НЕВКЫПИЛЫЙ

ЛЕЙТЕНАНТ ПАРФЕН ЗАМКОВОЙ

РЯДОВЫЕ ПЕТРО И ПАВЛО

КАПИТАН САПОЖНИКОВ

СТАРШИЙ ЛЕЙТЕНАНТ СЕМЕН ЛУТАКОВ

ЕФРЕЙТОР НАСТЯ НЕВЕНЧАННАЯ

КАПИТАН САПОЖНИКОВ

Примечания