К. Берд Линкольн

Последний сон ее смертной души

(Хафу из Портлэнда — 3)

Перевод: Kuromiya Ren

«Какие сны в том смертном сне приснятся»

— Шекспир «Гамлет»

«Весь мир — сон, а смерть — толкователь»

— идишская пословица

«И никогда не просыпайтесь от восхитительного забвения, где смерть мечтает о тоске жизни»

— Джебран Халиль «Пророк»

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Я стучала кулаком по входной двери квартиры Марлин на втором этаже. Ответа не было. Как и не было ответа на мои сообщения. Если бы я знала про ее соседей, позвонила бы им из Токио до того, как мы сели на рейс в Портлэнд. Но, конечно, я избегала ее соседей три года, что Марлин жила тут, как избегала всех, чтобы защититься от физического контакта, пока я не узнала, что не была чокнутой, просто я была ребенком баку, пожирающего сны.

Моя сестра всегда отвечала на сообщения. Всегда. Я надеялась, что она просто злилась из-за того, как мало я писала о папе, пока мы были в Японии, и мстила мне молчанием. Другие варианты сбросили бы меня в черную дыру страхов из-за Иных — существ из мифов и легенд, к которым относилась и я, хоть папа забыл мне сообщить. Они ворвались в мою обычную жизнь и перевернули все вверх ногами месяц назад.

Кен весь полет домой играл страдающего эмо-парня, сидя у окна рядом с папой. Он, конечно, сомневался в своем решении покинуть свою жизнь в Японии и отправиться за мной домой. Последним в нашем странном квартете был тот, кто тоже оставил дом в Токио из-за жителя Портлэнда, но спокойные односложные ответы Пон-сумы на мои нервные фразы не были тем, что могло спасти меня от тревоги, сжимающей меня изнутри. Мы отправились сюда сразу же, потому что я так настояла. Наш багаж все еще был в такси. Парни стояли со мной в узком коридоре. Хорошо, что папа остался в машине, иначе нам не хватило бы места.

Я застучала в дверь снова, шесть раз нажала на дверной звонок.

— Не там. Или не может ответить, — сказал Пон-сума, как всегда спокойный.

— Что значит, не может ответить? Типа — мертва?

Кен упирался локтями в перила, оглянулся на нас через плечо.

— Он не это имел в виду.

— Уверена, нет причины не ответить на стук, — мой голос звучал пронзительно. Кен открыл рот, а потом захлопнул его. Хороший выбор. Он стал вести себя немного лучше, чем в Японии, но все еще не был прощен на сто процентов.

— Счетчик тикает, — сказал Пон-сума.

Приглушенный стук донесся изнутри, а потом смех. Смех Марлин. И моя жуткая тревога превратилась в огромного монстра раздражения, и я ударила по звонку десять раз подряд. Пон-сума зевнул и снял резинку с запястья, собрал спутанные длинные волосы, выкрашенные в карамельный цвет, в хвост. Я даже не представляла, как выглядело мое черное гнездо на голове, перелеты не помогали внешности.

— Марлин, ответь уже! — заорала я в глазок.

Щелчки, кто-то снял цепочку и приоткрыл дверь. Один глаз — ореховый глаз семьи Пирс с голубым кольцом — выглянул оттуда.

— Кои, — сказала Марлин, ее голос был неубедительно удивленным.

— Ты разве не в Японии?

— Ясное дело, что я не в Японии!

Приглушенный голос за ней вызвал смех моей сестры. Я вздрогнула от странности Марлин, моей организованной и помыкающей сестры, хихикающей, как школьница в аниме.

— Не сейчас, — сказала она. Ее глаз пропал и сменился затылком. — Это моя сестра.

Дверь открылась шире, и стало видно всю сестру в ее турецком халате цвета фуксии, и сзади ее обнимал тощий парень, похожий на Тора, с мокрыми и зализанными назад волосами. Почти все части, похожие на Тора, были обнажены.

— Ты в порядке?

Марлин едва взглянула на меня.

— Конечно, в порядке.

— Ты не отвечала на мои сообщения.

— О, прости, — сказал Тор. — Это была моя вина. Я… отвлек Марлин, — его довольное лицо не оставляло сомнений в том, что он имел в виду.

«Ох. Блин. Не вовремя», — я отпрянула. Я не хотела получить фрагмент сна от игрушки Марлин. Мне не нужен был сон о нем и моей сестренке.

— Она цела, — сказал Пон-сума. — Сообщение Кваскви было срочным.

Я показала Пон-суме ладонь и обратилась к Марлин:

— Почему ты не отвечала на мои сообщения? Ты в порядке?

— О, да, — сказала Марлин хрипло. — Я в порядке. Я бы всех пригласила, но квартира не убрана.

Кен фыркнул. Я пронзила его убийственным взглядом. Это не было смешно. Я переживала во время полета, когда Марлин не отвечала на сообщения и звонки. Пока я выпускала древнего дракона в Японии, помогала мятежным хафу в Токио — полукровкам, которые выступали против традиционного управления Иными в Тихом океане — попасть в Совет, я не следила за телефоном, так что иронично было злиться на Марлин за то, что она не отвечала мне. Но сообщения Кваскви, резко позвавшего меня домой, были загадочными, не помогали. Я знала, что на Иных в Портлэнде напали, и что-то ужасное произошло с его подругой, Дзунуквой, и к этому приписывали меня, потому что я выпускала драконов. Марлин знали как мою сестру. Вряд ли кто-то напал бы на нее из-за этого, но что я могла знать? Я даже не знала, что была хафу из-за папы-баку, до недавнего времени!

— Позвольте представиться, — сказал мужчина, держащий мою сестру. — Я Пит, — он протянул руку, покрытую рукавом татуировок старых позеленевших чернил. В узорах я разобрала белый кулак, повторяющийся номер 14 и крест из стрел. Я смотрела на его руку. Он издал странный смешок.

— Я — Кен, — сказал не совсем мой парень-кицунэ. Он подобрался ближе к двери, чтобы пожать руку Пита, снижая риск, что этот парень заденет мою кожу.

— Все хорошо? — сказала Марлин. — Я могу пойти одеться?

Я прикусила губу.

— Я должна кое-что сказать тебе о папе.

Марлин посмотрела за меня.

— Он не вернулся с тобой?

— Вернулся, но…

— Тогда уйди на пару часов и дай мне шанс собраться, — она прижала ладонь к щеке Пита и улыбнулась. Ее новый маникюр на миг отвлек меня. Марлин всегда выбирала яркие и сложные узоры или цветы и что-то абстрактное. Сегодня ее ногти были черными. Белый силуэт черепа с четырьмя длинными зубами, напоминающий смутно логотип героя из Марвел, улыбался с больших пальцев.

— Марлин, пожалуйста.

— Кои, я серьезно. Увидимся позже, — она мне не улыбнулась. Она закатила глаза и потянулась к дверной ручке, закрыла дверь сильнее, чем требовалось.

— Парк у леса, — сказал Пон-сума на японском, оглядываясь на такси. — Кваскви угрожает отправить Братьев-медведей за нами.

— Ладно, ладно.

Кен тихо вздохнул.

— Дайджобу десу. Пока что она в порядке. Узнаем, что хочет Кваскви, и вернемся.

Я сглотнула горечь в горле. Желудок все еще бушевал от полета, и мне стоило воспользоваться дезодорантом и зубной пастой, но Кен был прав. Нам нужно было увидеть, что расстроило Кваскви. Я была в долгу перед ним, и он требовал отплаты. Но папа был на заднем сидении машины, и мне нужно было устроить его у себя, а потом уже нестись по городу на зов Сиваш Тийе.

Пон-сума спускался по металлической лестнице. Мы с Кеном шагали следом осторожнее из-за мороси на ступенях. Лепестки с разросшихся кустов рододендрона у дорожки сжались, стали коричневыми и промокли. Я назвала таксисту свой адрес, между полем средней школы и улицей с магазинами, где не было кафе. Кен заплатил водителю, а Пон-сума помог вытащить папу из машины.

В Японии Мидори показала, что — хоть глаза папы оставались закрытыми, он не реагировал на уколы и щипки, а контакт с кожей не передавал мне фрагменты снов — он не был полностью без сознания. Если его поставить, его ноги немного удерживали вес, так что его можно было поддерживать одному человеку и вести по дороге.

Мы подняли его по лестнице в мою квартиру, Кен следовал с нашим багажом. Я потеряла почти все свои вещи во время приключений в Токио, так что сумок не было много. Пон-сума нетерпеливо ерзал, пока я искала ключ у знакомой коричневой двери. Я нашла его, сжала ручку двери, и она открылась.

Пон-сума тут же насторожился, как собака.

— Открыто.

— Да, — ответила я, сердце забилось быстрее.

— Кенноске-сан, — сказал Пон-сума.

Кен тут же оказался рядом со мной, лицо стало хищным. Его обычно теплые карие глаза теперь были полностью черными. Скулы приобрели острые очертания, и он замер на носочках.

— Я пойду первым. Жди тут, Кои.

Через пару секунд Кен вернулся, его хищный вид таял.

— Сейчас никого нет.

Я передала папу Пон-суме и прошла мимо него. Моя квартира была разгромлена. Шторы были изорваны, как и мамино одеяло с гавайским флагом и бумаги, усеявшие пол. Дверцы шкафов свисали с петель, осколки стекла и кофейных чашек Марлин валялись на кухни.

— Боже, — выдохнула я, шок покалывал кожу.

— Это для тебя что-нибудь означает? — сказал Кен, потянув меня в спальню. Дверца моего шкафа была открыта, одежда валялась кучей у кровати. Кровать, что удивительно, была заправленной, и покрывало со «Звездной ночью» Ван Гога было на месте, но кто-то покрыл его слоем чего-то, похожего на муку. Посередине что-то темное и вязкое с запахом клена пропитало муку, образовав символ из трех пересекающихся треугольников. А ниже была фраза кривыми буквами:

«В том смертном сне».

ГЛАВА ВТОРАЯ

Я не сразу сказала парням, что узнала фразу, или что известная цитата вызвала страх во мне. Я держала руки папы на диване, ощущая восторг и тревогу от контакта без фрагментов. Его кожа была как сухой пергамент, вены выпирали, голубые и кривые, на его ладонях. Он старел. Я впервые подумала, что он выглядел как старик, каким и являлся.

Пон-сума заставил папу попить с помощью спринцовки, влил воду в его рот и помассировал горло, но строго сказал нам, что нам нужно дать папе искусственное питание, если он останется неактивным.

Я не хотела представлять, как Марлин войдет и увидит бардак в квартире и папу с трубкой в руке. Это было близко к тому, как выглядела мама в конце борьбы с раком.

Кен расчистил путь по гостиной к кухне, убрав почти все с пола в мусорный пакет.

— Спасибо, — сказала я, когда он опустился у головы папы на подушках. Он посмотрел на меня из-под густых ресниц, которые многим мужчинам придали бы вид андрогина, но у Кена делали темный взгляд глубже, хищным.

— Это был не вор, ищущий легкой наживы, — сказал Кен. — Это личная атака.

— Та фраза на твоей кровати что-то означает? — спросил Пон-сума на японском.

— Я… думаю, это цитата Шекспира.

Парни переглянулись. Учитывая, сколько они жили, их незнание классической литературы удивляло. Но, может, это я перегибала. Я не могла цитировать «Историю Генджи» Мурасаки Шикибу, а это был первый записанный роман в мире. Я узнала это на уроке японской литературы до того, как встретила профессора Хайка.

— Ты не можешь тут оставаться.

Мысли о нападении смешались с отвлекающими мыслями о литературе. Они устроились тяжестью в моем животе. Кто-то был тут, рылся в моих вещах и терзал мое нижнее белье. Там не было ничего дорогого, но жестокость того, кто трогал мои вещи, пугала. Я не хотела оставаться тут, а Марлин уже была не одна.

— Мне некуда идти.

— Кваскви нас примет.

— Тебя-то он точно примет, — сказала я Пон-суме, вспомнив их поцелуй с Кваскви при прощании в Японии. — Но я не уверена, что это безопасно для меня и папы.

— Она права, — согласился Кен. — На Иных Портлэнда напали. Баку Хераи сделает Кваскви мишенью. Нам нужно в отель.

Я сглотнула. Отель? Надолго? Я поймала себя на том, что гладила ладонь папы большим пальцем снова и снова. Хоть Совет оплатил часть билета на самолет, мой счет в банке опасно уменьшился после поездки в Японию. И я игнорировала свой заработок в Портлэнде, так что баланс не повышался.

Кваскви и Кен даже не переживали из-за расходов, но я не собиралась просить их о помощи. И кто знал, в каком состоянии были финансы Кена? Он уже не работал как раб-убийца на Совет в Токио, когда мы отпустили Черную Жемчужину. Он, наверное, уже не получал доход.

— Я знаю дешевую гостиницу у аэропорта.

Кен покачал головой.

— Нам нужен хороший номер. Фойе отела — дополнительный слой защиты, этого нет в хлипком мотеле, — он почесал за ушами обеими руками, превращая черные шипы в спутанные ото сна волосы. — Я думаю об отеле Хитман.

Я фыркнула.

— От одежды швейцаров смешно. И разве место не привлечет внимание? Это в центре. Разве нам не нужно уединенное место? Или ближе к Кваскви? — я поняла, что не знала, где жил Кваскви. Буревестник, друг Кваскви, древний огромный орел, всегда улетала домой к горе Худ. Запад. — Может, отель при школе Макменамин Кеннеди? Это между районом Перл и аэропортом, и там не так много туристов.

Пон-сума вытащил телефон и открыл меню. Он прижал телефон к уху, перешел на английский и быстро поприветствовал.

— Квартира Кои разгромлена.

Английский Пон-сумы был не таким хорошим, как у Кена. Он описывал мою квартиру, но уже на японском.

— Мне нужно место для ночлега, — он посмотрел на нас, прижал ладонь ко рту и заговорил тише. Кен сказал за его спиной:

— Не говори Кваскви о нашем отеле.

Пон-сума развернулся, его щеки пылали. Даже яростный Хоркью Камуи, которого Кен описывал как волка тундры из Северной Японии, мог краснеть. Особенно при разговоре с синей сойкой.

— Кваскви отправляет машину, — сказал Пон-сума.

— Будет безопаснее, если Кваскви не будет знать, где останутся Хераи.

Пон-сума кивнул и повернулся ко мне.

— Две минуты. Тебе нужно собраться?

Я издала смешок, прозвучавший как всхлип. Что же взять? Вся одежда была на полу, грязная и изорванная. Нарушитель даже высыпал все из выдвижных ящиков. Не осталось ничего, что можно было взять. Кен обвил рукой мои плечи и сжал. Я опустила на миг голову к его теплу и силе.

— Все хорошо. Выведем папу наружу.

Я написала Марлин, что мою квартиру обокрали, и что мы с Кеном уедем в отель. Кен не дал мне сказать ей, что я забронировала нам онлайн место в Кеннеди. Он настоял, чтобы никто не знал. Это ощущалось как преувеличение, но страх не отпускал меня, пока я стояла у своего дома, словно тучи собрались на небе Портлэнда сильнее, чем могли.

Машина появилась через десять минут ожидания под моросью. Я отчасти ожидала темный лимузин, как тот, в котором Совет возил нас по Японии, но это был Портлэнд. Зеленый Субару с каноэ из кедра сверху подъехал резко к обочине. Пассажирское окно опустилось, знакомое крупное и круглое лицо с лысой макушкой и густой черной бородой улыбнулось мне. Близнец этого лица был за рулем.

Братья-медведи. Если бы они не пытались украсть папу, мы были бы в хороших отношениях. Но теперь, видимо, они были посланы сюда как подчиненные Кваскви, а я доверяла Кваскви. Брат на пассажирском сидении медленно кивнул.

— Здравствуй, Кои Пирс, — его голос был рычанием, что и ожидалось от медведя. — Нам нужно отвезти тебя в парк.

Водитель похлопал его по плечу. Пассажир растерялся. Водитель шлепнул его по затылку.

— О, да, — сказал пассажир. — Я должен представиться. Кваскви сказал, что так вы будете меньше бояться, — он улыбнулся шире, показывая кривые зубы, которым стоило бы побывать у дантиста. — Мы — Кваквакавакв.

— Рады знакомству.

Водитель снова шлепнул пассажира.

— Мы из Кваквакавакв, из салишского народа у берега. Сложно сказать. Простите. Просто зовите меня Генри. Другой — Джордж.

Кен вежливо поклонился.

— Фудживара Кен, — это было близко к его настоящему имени, и от этого я моргнула. Он делал себя уязвимым перед Иными Портлэнда. Так он хотел тут начать?

Пон-сума медленно и мрачно кивнул, как Генри. Видимо, лаконичным Иным не требовалось вербальное представление. Или Кваскви уже рассказал основные детали.

Парни устроили папу в машине, мы с Кеном втиснулись по бокам от него. Пон-сума сел рядом с Братом-медведем на пассажирском месте, его тут же придавило крупным телом Генри. Генри был общительным братом. Он был как большая лысая пожилая тетя, желающая общества. Но Пон-сума отвечал кратко, как всегда. Генри не переживал. Он поворачивался и усыпал вопросами меня, пока его близнец вез нас к шоссе в рекордное время.

— Как в Японии?

— Было интересно.

— Я ни разу не был в Японии. Я всегда хотел отправиться, но, когда Кваскви покидает Портлэнд, он говорит, чтобы мы с Джорджем оберегали место на случай, если кто-то начнет ворчать. Конечно, мы побывали у Элло и Оципета в Нью-Йорке. Вот там место! Но, если не считать Канаду как другую страну, а так никто и не делает, то я не покидал Штаты, — и так далее. Я боялась их до этого, но теперь было смешно.

Мое сердце пело у моста Бернсайд. Гора Худ поднималась над табличкой Белого оленя, и ощущение дома встало на место, но когда мы добрались до улицы Турман и параллельной, мое лицо застыло в пустой улыбке. Кен не опускал бровь в изумлении. Джордж кашлянул, когда машина остановилась, и Генри перестал описывать нам меню со своего дня рождения в кафе.

— Кваскви ждет под мостом, — сообщил он, и повисла странная тишина. Он ожидал, что мы сразу выпрыгнем из Субару.

— Я останусь с папой, а ты посмотри, что он хочет, — сказала я Кену.

Кен покачал головой.

— Он хочет тебя.

Пон-сума постучал по плечу Генри.

— Кваскви сказал вам оберегать нас? Это Хераи Акихито. Присматривай за ним.

Генри залепетал:

— Но Сиваш Тийе сказал…

Джордж сжал ладонь Пон-сумы, склонившись из-за брата. Они ткнули друг друга кулаками, пожали руки и мрачно кивнули. Медведь и волк наладили отношения.

Папа все еще был без сознания, но в остальном — в порядке. И все же.

— Я не могу просто оставить его тут, — я сожалела, что не оставила его Марлин. Может, я шла к опасности. Я разрывалась, прижала костяшки к глазам.

— Даю слово, — сказал Генри, бодрое поведение тетушки сменилось серьезностью. — Мы с Джорджем будем защищать его, пока не умрем.

Боже, мы перегибали. Кваскви был лидером Иных Портлэнда, и эти двое были его друзьями. Я не бросала папу на обочине.

— Спасибо, — сказала я. Генри выглядел так умоляюще, что мне хотелось пожать его руку через куртку. Я подняла палец. — Минутку, — я набрала номер дневной опеки для взрослых, которую мы использовали, когда мы с Марлин были заняты.

Медсестра Дженни ответила на третьем гудке. Я договорилась о временной заботе на эту неделю, Генри внимательно слушал. Медсестра Дженни не сдавалась, но потом призналась, что одна кровать есть. Я надеялась, что Марлин сможет это оплатить, раз она была так занята… другим.

— Можете отвезти папу по этому адресу? — я показала Генри и Джорджу карту на телефоне. Генри схватил телефон, показал Джорджу. Тот задумался на миг и кивнул.

Генри улыбнулся.

— Мы вернемся, не успеет овца два раза хвостом тряхнуть, — он выглядел слишком юным, а говорил как пожилой житель запада, но кто знал, сколько на самом деле братьям было. Я опустилась на колени на заднем сидении, поцеловала папу в щеку. — Медсестра Дженни поможет, — сказала я. — Прости меня за это.

Кен вытащил меня из машины, и я смотрела, как Субару уезжает. Казалось, не хватало чего-то важного, словно я не туда положила ключи или потеряла телефон. Но тут мы могли только поскорее идти на зов Кваскви.

Пон-сума вел нас по улице к лестнице в небольшом холме у моста. Мы поднялись, попали в парк Маклью, обрамленный густыми зелеными рощами. Фонари, верхушки домов и провода над деревьями не мешали естественной тишине этого места. Мы были в паре улиц от модных ресторанов и шумных дорог района Перл, но тут мы будто были не в городе.

Что-то зачирикало сверху, я подняла голову и увидела стаю синих соек на металлическом поручне моста Трумана, все сидели так, что один глаз-бусинка смотрел на нас.

— Вы не спешили, — сказал женский голос. Я вздрогнула. Сойки зашумели крыльями, вопя.

— Элиза, — сказала я, узнав светловолосую болельщицу в голубом костюме, скрывающуюся в тенях под мостом. Она слабо улыбнулась нам, ее идеальные зубы сияли, и гладкий хвост волос лежал на плече.

Пон-сума выжидающе посмотрел на меня.

«Видимо, мне всех представлять».

— Элиза, Кена ты помнишь. Это Пон-сума, он из Токио, — я не стала называть его вид, как и все его имя. Я не буду больше так ошибаться.

— Токийский хафу, — исправил Пон-сума и кивнул Элизе.

Улыбка Элизы стала задумчивой.

— О, я знаю, кто ты. Какой ты. Кваскви — ужасный сплетник.

Я вздохнула. Кваскви тут не было. Видимо, он был где-то выше по тропе. Я надеялась, что мы быстро тут справимся, чтобы я вернулась к медсестре Дженни и папе, поселилась в отеле, взяла латте в Стамптауне. Я была готова ехать дальше с братьями и слушать одного из них. Мои мысли все еще были медленными после перелета.

— Сюда, — Элиза вышла из-под моста под мелкий дождь.

«Нет, латте меня не ждет», — она пошла к ровной тропе у холма. В этом парке было две основные тропы, и мы шли не по короткой. Конечно. Вместо кофе меня ждал долгий подъем по лесу под дождем и место с веселым названием «Замок ведьмы».

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Сойки взмыли в небо, повернули налево, направо, а потом пропали в деревьях на холме в облаках.

— Братья-медведи хорошо позаботятся о папе, да? — тихо сказала я. Мы шли друг за другом, Пон-сума и Элиза — впереди.

— Кто? — Кен растерянно посмотрел на меня.

— Джордж и Генри.

— Пон-сума — гость Кваскви. Это священное доверие, — мы говорили на японском, желая хоть немного уединения в зловещей тишине леса и в жутком присутствии Элизы. Я не знала, говорила ли она на японском, хотя я встретила ее впервые на уроке японской литературы в колледже. Кваскви уже показал, что хорошо знал японский. Так что и она могла его знать.

— А если он проснется? Если он в смятении и напуган?

Кен смерил меня осторожным взглядом. От этих его взглядов, оценивающих, сколько я еще выдержу, я твердела как корочка на старом хлебе, но даже я слышала, что скулила. Я хотела винить нехватку сна и латте, но мой страх из-за отца было вытерпеть проще, чем то, что Кваскви хотел от нас в Замке ведьмы.

— То, что сделал Хераи-сан, что сделала ты в Аомори, чтобы освободить Черную Жемчужину, было тяжелой задачей даже для самых сильных Иных, к которым относится баку. Это требует много энергии, и ее можно получить только из смерти и рождения. Он должен был умереть.

Я охнула. Его слова были горячей иглой в спине. Мы выжили, потому что снежная женщина из Совета Токио, Юкико, отдала свою жизнь. Но папа не был в порядке. Я не могла его потерять.

— Так кома навсегда? — я в ужасе застыла посреди тропы.

Элиза возмущенно оглянулась.

— Он может проснуться, — сказал Кен. — Но не сегодня.

— Скорее. Времени мало, — сказала Элиза.

Мы пошли дальше в сумеречной тишине леса. Пон-сума оторвался и обошел дерево, упавшее на тропу. Я зацепилась ногой о выпирающий корень и споткнулась. Кен схватил меня за руку, удержал на ногах, вспышка тепла была приятной после сухости погоды и моих страхов.

— Надеюсь, в конце подъема ждет круассан с шоколадом, — ворчала я, пока мы шли среди папоротников с каплями воды, которые пропитывали мои леггинсы холодом.

— Конечно, Кои знает, где ближайшая пекарня, — буркнула Элиза.

— У нее на это радар, — сказал Кен. Никто не смеялся.

— Ладно, ждите тут, — Элиза пробежала пару шагов к Пон-суме. Он замер.

— Кваскви там, — сказал Кон-сума, кивая на высокие кедры.

— А у кого-то радар на Кваскви, — тихо сказала я.

Кен приподнял бровь, но Пон-сума растерялся. Да, его английский был хуже, чем у Кена.

Элиза нетерпеливо цокнула языком.

— Там круг защиты. Нужно ждать, пока Кваскви пропустит нас.

Сойки с моста появились над деревьями, опустились пернатыми бомбами, сформировав неровную линию на хвое на земле. Я стала ощущать любопытный гул, поток энергии, звук напоминал что-то между стоном и высоким пением флейты. Птицы вопили, суетились, пока звук усиливался, мои зубы дрожали. Кен прижал ладонь ко лбу, впился большим пальцам в чувствительную впадинку под его ухом. Хлопок, звук прекратился, птицы замерли как фарфоровые фигурки.

Элиза подошла к птицам и помахала нам.

— Что это?

Кен мрачно посмотрел на меня.

— Не то, что практикуют днем на публике. Кваскви неспроста отгоняет людей отсюда.

Я перешагнула соек. Они не шевелились, пока мы переходили, а потом разлетелись в стороны, собрались в кучу крыльев, перьев и клювов, громко кричали. Шар соек стал тверже, сливался в темную массу и пропал за высоким кедром с пышными ветвями.

Мужчина спрыгнул с вершины кедра, пролетел восемь футов. Он был в красной клетчатой рубашке под мятой кожаной курткой с серебряными цепями. Его джинсы были не модными, а рабочими, и его черные сапоги ковбоя были в узорах синих перьев, стрел и листьев. Он выпрямился и стряхнул хвою с колен.

Кваскви. Сиваш Тийе Иных Портлэнда, это, как я узнала от Кена, означало что-то типа лидера. Он не улыбался широко в своем стиле. Он был серьезен. Мрачен. Это не было похоже на того, от кого я ждала дозу бодрости среди драмы Иных.

— Идемте, — сказал он, развернулся и пошел по тропе к вершине холма.

«Ого. Не поприветствовал. Даже Пон-суму», — моя оценка ситуации приблизилась к ужасной.

Кен схватил меня за локоть, вед по тропе, когда я мешкала. Обычно такое обращение меня злило, но меня успокаивала его близость, хоть он и потерял безоговорочное доверие после того, как выдал меня Совету. И скрыл тот факт, что, играя роль раба-убийцы, он работал для освобождения Черной Жемчужины с Восьмерным зеркалом — мятежными хафу в Японии. Он считал, что мне это доверить нельзя. Я не знала, как тот, кто говорил, что заботится обо мне, мог считать меня такой бесполезной.

Его попытку пожертвовать собой — дать энергию смерти, необходимую для освобождения Черной Жемчужины — остановила Юкико, и он стал тихим, замкнутым. Многое кипело под той тишиной, я знала об этом. Его горе было таким сильным, и он не мог отвлечься на задания.

Я ощущала давление его оценивающего взгляда, он все отслеживал, взвешивал слова, обдумывал, словно все было новой территорией. Так и было. Он не ожидал, что выживет после освобождения Черной Жемчужины. Но выжил. И теперь ему нужно было понять, что это значило.

Кваскви остановился у тропы ниже Замка ведьмы. Это было разрушающееся каменное здание, где почти не осталось крыши. Стены внутри были покрыты граффити, а снаружи позеленели от плюща. Все говорили, что там призраки.

В 1850, как говорили, мужчина нанял путешествующего работника, чтобы убирать на землях. Работник влюбился в дочь мужчины, женился на ней против желания мужчины и сбежал. Как-то ночью мужчина наткнулся на пару и пристрелил работника. Самого мужчину повесили в 1859, то было первое законное повешение на территории Орегона. До его смерти мужчина клялся, что его жена заколдовала его, чтобы он убил. Жена жила в доме еще годами после него, и потому замок назвали Замком ведьмы.

— Идем, — голос Кваскви был резким от нетерпения. Когда все пошли вперед, он взмахнул рукой. — Нет, только Кои. Я прошу тебя отплатить долг, оставшийся за тобой.

Глаза Кена расширились.

— Не нужно таких формальностей, если только…

— Если что? — я знала, что это не просто прогулка по пару. — Я справлюсь. Кваскви мне не навредит.

— Уверена? Ты — не его народ, Кои.

— Я и не из Токио. Он все равно мой друг.

— Разве я тебе не друг?

Я пошла по тропе. Под глазами Кваскви были мешки, хвоя торчала в темных блестящих волосах.

— Выглядишь утомленно, — сказала я.

— Выглядишь ужасно, — парировал он.

— Перелеты мне не нравятся, и я даже не успела поесть. Вы с Марлин не отвечали на звонки, и я сразу отправилась в квартиру Марлин.

— Она в порядке?

— С каким-то парнем, которого я никогда не видела, но в порядке.

— Хорошо, — сказал Кваскви.

Мы добрались до покрытой мхом лестницы сбоку здания. Кваскви шагал по ступеньке за раз, словно на него давила тяжесть.

— Ты в порядке?

Он поманил меня вверх по лестнице.

— Я удерживал круг защиты здесь 48 часов, вот-вот упаду. Если бы ты только разобралась с ней, я мог бы отдохнуть.

«А вот и Кваскви, которого я знаю и люблю», — я побежала по лестнице, устав придумывать умный ответ. А потом я поняла, почему Кваскви был не в себе, и застыла на лестнице.

На каменном холодном полу лежала знакомая фигура. Дзунуква, ледяная старуха. Она напала на меня на площади три недели назад, направила на меня ледяной ветер, когда мы с Кеном пытались добраться до назначенного Кваскви места встречи вовремя, чтобы не потерять папу. Она тогда напугала меня. Красные губы, гнездо волос, разноцветная цыганская юбка с блестящими детскими зубами, сияющими как зеркала. Еще страшнее было то, что в тот раз я использовала против нее силу баку, хоть она не спала. Меня радовала ее сила, меня ужасал мой голод, и я чуть не осушила ее полностью.

Теперь она лежала там, волосы рассыпались вокруг ее головы как темная вспышка. Мертвая. Ее губы были сжаты, словно собирались выпустить холод, но ее черные глаза были открытыми, безжизненными. Кто-то осторожно разложил ее юбку, опустил ее руки в пародии на первую позицию балерины. В моей голове раскрылась зияющая пустота. Я не понимала то, что видела. Она была тут, убитая. И над ней на каменной стене была другая часть цитаты Шекспира, которую кто-то изобразил кленовым сиропом на моей кровати. Только тут надпись была темно-красной, засохла и обсыпалась, воняла скисшей дыней и железом.

«Какие сны приснятся?».

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Кваскви скрестил руки и нетерпеливо посмотрел на меня.

— Эта цитата что-то для тебя значит?

— Это не моя цитата!

— Но она что-то для тебя значит, маленькая баку. Кто бы ни сделал это, — он скрипнул зубами, щурясь сильнее, глубоко вдыхая носом, — он вызывает тебя.

«Какие сны в том смертном сне приснятся», — в его словах был смысл, но каждая клеточка моего тела была против ответственности за эту ужасную смерть. Я не могла признаться серьезному и пугающему Кваскви, что было написано в моей квартире.

— Это цитата Шекспира.

— Гамлет, знаю. Дзунукву убили и оставили тут, чтобы Иные Портлэнда нашли это послание. Это не связано с Гамлетом, но зато намекает на пожирателей снов.

Я покачала головой, слезы текли из левого глаза. Я вытерла его ладонью.

— Клянусь, Кваскви, я не знаю, почему это произошло. Я была в Японии всю неделю! И ты был со мной.

— Да, — мрачно сказал Кваскви. — И то, что я за тебя поручился, не дало Иным Портлэнда потребовать твоей крови, — он опустился на пятки и уткнулся лицом в ладони. — Дзунукву убили, пока меня не было, — его плечи дрожали, и я услышала хриплое сдавленное дыхание того, кто сдерживал всхлипы. — Я должен был остаться тут.

Я коснулась его плеча, кожаная куртка была прохладной и влажной под моей ладонью.

— Чем я могу помочь? Я сделаю все, что смогу, но я, — я сглотнула горечь в горле, — не могу есть сны мертвого, — я так думала. Папа не говорил о такой возможности, но я не хотела проверять, трогая Дзунукву. Мертвым что-то снилось?

Кваскви поднял голову.

— Ты согласна помочь? — его глаза были ясными, голос был полон рвения.

— Что я могу сделать?

— Ты сделаешь все, что можешь?

— Я же так и сказала!

— Это мне и нужно было услышать, — сказал он, вдруг поднялся, и я отпрянула. — Три раза.

Блин. Произнесенное три раза было как в сказках из других культур. Было сложно уследить за этим после утомительного перелета и голода.

— Во что я ввязалась?

Кваскви обошел труп Дзунуквы и прошел в Замок ведьмы сквозь дверь в треугольной стене. Я последовала за ним, сердце колотилось. Что еще? Эта часть здания была без крыши, открытая стихиям. Кваскви прошел к другой стороне, где короткая лестница вела к первому этажу. С одной стороны стены не было, но комната на первом этаже была просторной, хоть тут и воняло затхлостью, мхом и дезодорантом «Axe».

Я закашлялась, глядя во тьму в дальнем углу. Белый парень моего возраста был на полу в углу, руки обвивали его согнутые колени. Только шорты и красная футболка с надписью «Сделаем Америку снова великой!» защищали его от холода. Его пальцы так сильно прижимались к коленям, что ногти казались белыми.

Из его сомкнутых губ торчал край синего пера.

— Кто это? Он… сделал это с Дзунуквой?

— Не он, — Кваскви подошел к парню. Хоть он не пытался встать и убежать, Кваскви его явно пугал. Его грудь быстро вздымалась и опадала, он задыхался без звука.

Страх поселился в моем животе. Я закрыла глаза на миг, не желала видеть. Не хотела тут быть. Одно дело лезть в дела Иных, но это было грязно, ужасно и по-человечески. Парень в углу отправит меня по жуткой тропе без возврата. Я это ощущала.

Я открыла глаза, Кваскви поманил меня пальцем.

— Ты предложила помощь три раза.

Я была уверена, что уловка с тремя разами была бредом, но я не могла свериться с Кеном и Пон-сумой. И Кваскви был моим другом. Я опустилась на корточки возле парня. Его глаза не следили за мной. Он смотрел в пространство над головой Кваскви.

— Эй, — тихо сказала я.

Реакции не было.

— Я не смогу помочь в разговоре, если он с кляпом.

Кваскви склонился.

— Ты тут не для разговора.

— Долго ты его тут таким держишь?

— Я нашел его у границы своего круга вчера. Он видел что-то, когда на Дзунукву напали.

Я расставила руки, балансируя на корточки.

— И ты не мог просто спросить его? Разве так поступают со свидетелями?

Кваскви посмотрел на меня, его решимость смягчилась до жалости. Словно я была наивной дурочкой, которая все еще верила, что монстры не жили под ее кроватью.

— Свидетель, не вызвавший полицию. Он стоял, пока женщину жестоко убивали.

— Дзунуква уж точно не нормальная. Что мог обычный человек, столкнувшись с… этим? Убежать с криками в другую сторону — это нормальная реакция.

— Не давай своим предрассудкам насчет Дзунуквы затмить разум и оценивать ее жизнь. Вся жизнь ценна, даже ледяной старухи.

— И его жизнь ценна!

Парень тихо заскулил. Кваскви встряхнулся, и жуткое напряжение сменилось расслабленным видом, но это меня уже не обманывало.

— Он будет в порядке. Сделай свой трюк баку, подскажи, кто это сделал, и мы его отпустим вместе с особым коктейлем Элизы, от которого все это станет для него плохим сном.

— Это неправильно.

Кваскви возмущенно вздохнул.

— Чем быстрее съешь сон, тем быстрее юноша уйдет.

Я встала.

— Дело не во мне. Даже если я его коснусь, нет гарантии, что я увижу сон-воспоминание. Скорее всего, будет фрагмент, где он голый в классе или летит над долиной Уилламет».

— Я верю в баку, выпустившую двух древних драконов из плена. Мне нужно, чтобы ты узнала, кто это сделал. Оставлять Дзунукву полиции людей — не вариант. Помоги мне, Кои Авеовео Пирс. Помоги всем нам.

Он использовал мое полное имя. Сердце сдавило так, что я охнула, словно его голос проник в мою грудную клетку рыболовным крючком. Я хотела ему помочь. Вид Дзунуквы на камнях лишил меня ощущения дома и безопасности. Это было неправильно. Она была сильным существом, и что-то остановило ее жизнь, как недостойной, как игрушки, которую можно выбросить. Мне нужно было постараться помешать тому, кто сделал, навредить другим.

Но не так. Не силой вытянув сон из человека, грехом которого было столкновение с Иным в парке. А если бы это был Эд? Или Крейг из «Стамптауна»? Или Марлин? Если силой вырвать сон у человека, это лишит большой части жизненных сил. Это было жестоким вторжением. Нет, я не могла пересечь эту черту и потом жить с собой.

— Прости, Кваскви, я не могу.

— Ты должна, — злые вопли соек поднялись с деревьев вокруг здания. Парень закашлялся, и перья, потемневшие от слюны и желчи, вылетели из его рта. Его глаза расширились от ужаса.

— Он задыхается!

Кваскви сжал кулаки, пронзая меня обсидиановым взглядом.

— Ты в долгу передо мной!

И Кен оказался рядом со мной в хищном облике, мускулистый, задыхающийся, в боевой стойке.

— Назад, — тихо сказал он.

— Она должна узнать, кто это сделал! — Кваскви потянулся к моей руке, но Кен был быстрее, возник между нами вовремя.

— Ты рискуешь сломить ее! — Кен отбил ладонь Кваскви локтем, опустил руку и сунул ее под руку Кваскви в стиле дзюдо, но Кваскви отпрянул, не дав заломить его руку.

— Ты отказываешься?

Подступили горячие слезы. Одно дело использовать пожирание снов на Иных, которые угрожали мне, другое — на невинном человеке. Я не могла это сделать, как бы Кваскви ни орал. Хоть мне и было плохо от мысли, что я подведу его.

— Позволь помочь иначе.

Кваскви резко дышал во влажной тишине.

— Долг остался, — сказал он мне, хоть убийственно смотрел на Кена. Уровень тестостерона был таким высоким, что я ощущала его запах.

Парень перестал давиться. Его футболка была в рвоте и перьях, лужа рвоты была между его ног. Я похлопала его по спине, пока его кашель утихал.

— Как тебя зовут? Я — Кои.

Кваскви недовольно зашипел. Может, не стоило называть ему свое имя, но как еще мне разбить лед? Парень был в ужасе.

— Что ты хочешь? У меня мало денег, но можешь брать! — парень потянулся за спину, словно за кошельком.

— Нет, не надо, — я пыталась изобразить улыбку. Похоже, не получилось, потому что он побелел и застыл.

— Только не… не душите так снова, прошу.

Я хмуро посмотрела на Кваскви.

«Смотри, что ты сделал. Напугал безобидного парня», — но этот парень видел гибель Дзунуквы и не вызвал полицию. Я не собиралась вытаскивать из него сон, но мы могли задать вопросы.

— Кен, — сказала я, — сделай из себя торговца энциклопедиями.

— Нани ичаттеру вакаранаи, — японская мужская версия фразы «что ты несешь?».

— Никто больше не будет тебя душить, — сказала я. — Мы не опасны.

Парень тихо всхлипнул.

Я помахала Кену поторопиться, переключилась на японский:

— Выгляди безобидно. Хватит угрожающего вида кицунэ.

Кен приподнял нагло бровь в стиле Спока, но успокоился. Его скулы округлились, глаза стали шире. Его губы расширились, он стал улыбаться. Магия кицунэ, иллюзия, которую Кен использовал много раз, когда хотел моего доверия.

— Помоги поднять его, — сказала я Кену. Кваскви мрачно глядел из угла.

Когда мы подняли его, я отошла на шаг.

— Слушай… ах… чувак, — я сделала паузу, чтобы он назвал свое имя.

— Брайан, — пробормотал он.

— Брайан. Мы знаем, что ты был тут, когда на ту женщину напали. Мы просто хотим знать, что ты видел. Кто это был?

Брайан взглянул на Кена, сжался, словно ожидал удара, но ничего не последовало, и он опустил взгляд на пол.

Это не работало.

— Мы отпустим тебя, если ответишь. Ты можешь говорить да или нет, ладно? Кто навредил той женщине? Мужчина?

Брайан вжался в холодный камень.

— Я ничего не говорил! Они сказали, что убьют меня, если я заговорю.

— Кто? — осведомился Кен. — Кто убьет?

— Не обманете. Не скажу. Это они или мы. Они или мы. Кровь и земля.

— О чем он? — сказал Кен.

— Так и было, — сказал Кваскви. — Потому мне нужна была Кои. Он несет этот бред.

— Они или мы, — повторила я.

Кен расслабил плечи, скрыл угрозу, оперся на ногу и скрестил руки, словно ему нужна была защита.

— Мы. Мы выбрали нас, да, Брайан?

Брайан сжал губы со щелчком зубов. Он дрожал.

— Отпустите, прошу. Просто отпустите.

— Идем отсюда, Брайан. Пока те злодеи не вернулись, — сказал Кен.

Кваскви тихо фыркнул. Я махнула, чтобы он молчал.

Иллюзия кицунэ влияла на Брайана. Он дышал уже медленнее, смотрел на Кена с надеждой.

— Я могу уйти?

— Мы пойдем вместе.

Но Брайан взвыл, сжал кулаки и зажмурился. Он замотал головой, дико ударил Кена. Я отодвинулась, удивленно открыв рот.

— Нет! Нет! Ты один из них. Один из них. Как та жуткая старуха. Ты врешь. Пусти!

Брайан хотел вырваться, но Кваскви обхватил его пояс, не дав сделать и три шага. Брайан обмяк в его руках и всхлипывал.

— Пустите. Пустите.

— Кто это был? — Кваскви так встряхнул Брайана, что зубы парня застучали.

— Волки! Волки. Клянусь, я видел только их.

Хватка Кваскви ослабла от удивления.

— Волки?

— Нордваст Уффхейм, — Брайан всхлипнул, а потом бросился прочь как стрела.

— Он уходит! — Кен хотел бежать за ним.

— Все хорошо, — сказал Кваскви. Он глубоко вдохнул. — Пусть идет, — закричал он Элизе внизу, ее бледная фигура в голубом костюме была в тенях древних кедров.

— Ты знаешь тех волков? О чем он говорил? Я не слышал об Иных-волках на северо-западе Тихого океана, — сказал Кен.

— Не Иные, — сказал Кваскви. Он посмотрел на меня с вызовом, подняв голову, словно хотел знать, посмею ли я перебить его. — Люди. Гадкие люди убили Дзунукву.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Кваскви поднял Дзунукву с пола, бережно прижал ее к своей груди. Кровь запятнала его куртку, но это не было важным. Слезы лились из его глаз, он жмурился от огромного горя, пропитавшего воздух. Он скорбел по Дзунукве, как я скорбела бы по папе и Марлин. Словно она была семьей. Я знала ее как жуткую ледяную каргу, врага, но она была частью общины Иных Портлэнда, и потеря сильно ударила по Кваскви.

Он медленно спустился к тропе, где ждала Элиза. Она опустила голову, когда Кваскви прошел. Птицы за тропой собрались на стене над моей головой. Зловеще тихие, они смотрели на меня и Кена с наглостью хищника, глядящего на добычу.

— Нам нужно идти, — сказала я, направляясь к тропе. Кен последовал.

Как только мы отошли, сойки обрушили на граффити и кровь на стенах белый слой экскрементов.

— Эффективная помеха для судебной экспертизы, — сказал Кен.

— Гадость.

Пон-сума шел последним, непоколебимый и стойкий, как всегда. Мы образовывали безмолвную погребальную процессию по лесу к парку, пока из-за деревьев не стали блестеть на солнце металлические перила моста. Кваскви поднялся по лестнице с Дзунуквой, а вернулся уже без тела или кожаной куртки. Красный цвет был отличным выбором для тех, кто имел дело с убийствами. Боевая часть меня пыталась превратить ужас во что-то терпимое. Кои-параноику не хватало сил, чтобы говорить.

— У нас есть зацепка, — сказал Кваскви Элизе.

— Кои выполнила свой трюк?

— Нет, — сказал он. — Она все еще в долгу передо мной.

Элиза закатила глаза.

— Что такое, Кои? Смелости не хватило? Пора отрастить.

Ее презрение повергло меня в молчание. Я кипела. С чего она взяла, что может осуждать меня? Словно она сделала что-то полезнее прогулок по округе со шпионажем! И кем вообще была Элиза? Она не делала ничего, что можно было отнести к Иным, кроме пребывания с Кваскви.

— Не боишься, что он разболтает полиции? — спросил Кен. — Ты не дал ему препарат.

Кваскви покачал головой.

— Я не переживаю. Он не пошел к полиции до этого, а теперь побоится, что его свяжут с нами.

Кен повторил странную фразу Брайана:

— Но-рад-васт? Уруфухайму?

— Нордваст Уффхейм, — исправил Пон-сума. — Шведский. Северо-западная стая волков.

Это было первым, что он сказал после Замка ведьмы. Кваскви развернулся, окинул его взглядом, словно впервые заметил. Пон-сума оставался спокойным, эмоций на лице не было.

Что-то встало на место.

— Я слышала в новостях. Разве это не группа скинхедов, взявших ответственность за граффити и вандализм в исламском центре в Портлэнде в прошлом году?

Кваскви кивнул.

— Я слежу за всеми вооруженными группами в округе. За этими я давно наблюдал.

— Думаешь, Брайан — неонацист? — бледный и жалкий Брайан не казался таким.

— Неонацисты побили бы тебя за то, что ты назвала их скинхедами, — сказала Элиза. Мы посмотрели на нее.

— Что? Я делала о них реферат по социологии в прошлом семестре.

— Не важно, какой Брайан. На нем нет крови Дзунуквы, — сказал Кен.

— Ты ощутил это за тем одеколоном?

Кен не случал меня, смотрел на звезды.

— Сиваш Тийе пока что закончил с нами. Идем.

Кваскви оскалился.

— О каких нас ты говоришь? Кои в долгу. Между тобой и мной связи нет, Вестник, — оскал стал широкой улыбкой. — Если ты не собрался присягнуть в верности Иным Портлэнда, раз теперь ты свободный агент?

— Теперь все ошибки, которые я совершу, будут моими, — сказал Кен. — Мне надоело собирать грехи других. Я тут с Кои.

«Ох. Расскажи уже всем вокруг», — мне не нужно было, чтобы Сиваш Тийе или болельщица знали о моих делах.

— Я устала. Если мы понадобимся, мы с Кеном будем в Кенне…

Кен зажал рукой мой рот.

— Просто напишешь ей.

Широкий рот Кваскви изогнулся в уголках, призрак его привычной улыбки.

— Свободна, — помахал он, прогоняя. И Пон-сума пошел по лестнице за нами, а Кваскви театрально кашлянул. — Не ты, жрец.

Кваскви прошел к Пон-суме, сжал его за плечи, прижался лбом к его лбу, задел его нос своим.

— Мое сердце радо тебя видеть, брат, — едва слышно сказал он.

Элиза отвлеклась на кроссовки, и Кен отчасти отвернулся, словно это давало им уединение. Я пощекотала его ладонь языком, и он убрал руку, поежившись, морща нос. Он попятился, вытирая руку о штанину. Не так он раньше реагировал на мой язык.

Пон-сума был напряжено, но Кваскви удерживал его, и он медленно расслабился. Один из них выдохнул.

— Далекий путь может снова увести меня от тебя.

Кваскви ответил на незнакомом языке, но напоминало язык, на котором Пон-сума говорил в пещере Черной Жемчужины, когда спасал меня от хвоста драконши. Эффект на Пон-суму был моментальным. Он покраснел.

Я подавила неуместный смех.

Кен ткнул меня локтем в ребра.

— Ай.

— Идем.

На вершине лестницы Джордж и Генри сидели на траве на перевернутых ведрах от краски и курили одинаковые трубки. Их окружала дымка перца, шалфея и эвкалипта. Генри прижал ладонь к трубке снизу и вытащил ее изо рта.

— Придется вызвать кого-то еще. Сиваш Тийе занял Субару для Дзунуквы. Мы ждем, пока он туда сядет, и повезем их…

Джордж прижал большую ладонь к колену брата. Мы с Генри сегодня соперничали, кто выболтает больше. Дым проник в мое горло, и я кашлянула.

— Прости. Это для очищения, — сказал Генри. Он глубоко вдохнул, хотел выпустить еще облако, но Кен стукнул пятками друг о друга, низко поклонился и схватил меня за рукав у локтя.

— Спасибо за помощь. Мы больше не будем злоупотреблять вашей добротой, — он потянул меня по тропе прочь от моста.

— Там кофе и логика, — сказала я, показывая туда, откуда мы уходили. Кен закатил глаза. Он осторожничал, перешел на другую сторону улицы, а потом вернулся на ту нашу дорогу. Генри встал и помахал нам, когда мы проходили.

— Серьезно, — пробормотал Кен.

— Не ворчи. Он милый. И приятно, что он болтливый.

Кен потянул меня за рукав ближе к себе. Он склонился, и его губы оказались у моего уха, его дыхание окутало меня запахом корицы, вызывая неуместную реакцию в виде дрожи по моей спине.

— Тут нельзя быть наивной. Слишком опасно. Джордж и Генри — берсеркеры. Это не плюшевые мишки.

— Ладно, ладно, — я отдернула руку, потирая плечо. — Но они — народ Кваскви. Они не будут просто так нападать на нас. И мы остановимся за кофе и угощениями, а потом уже отправимся в отель у школы Кеннеди.

— Конечно, — сказал Кен. — Я знаю, что нельзя лезть между Кои и ее латте, но нам нужно найти другой отель. Пон-сума слышал, куда мы отправимся.

— Теперь ты не доверяешь Пон-суме? Не многовато паранойи?

— Дзунуква мертва, Кои. И если подозрения Кваскви верны, ее убили люди. Люди не убивают Иных.

— Мангасар Хайк, — я завернула за угол. Профессор, которым управлял дух дракона Улликеми, использовал силу Иных. Но он был беспомощным человеком в конце.

— Исключение.

Я молчала, сосредоточилась на французских флагах, гордо висящих над черными навесами. Ряд столиков из стекла и металла были снаружи кафе. Внутри была обычная толпа, и Кен снова призвал привлекательный облик, скользнул за мной в очередь. Я смотрела на булочки, киши и сэндвичи из багета, которые заставляли сглатывать слюну. Но сегодня даже эклеры с ванилью казались печальными, и мой желудок сжался от мысли о еде. Я еще видела пустые глаза ледяной Дзунуквы, кровавую фразу Шекспира, которую убийцы оставили как визитку. Кен был прав, тут было опасно.

Я слепо указала на первые две вещи в витрине и пролепетала заказ на латте худой француженке с хвостиком за кассой. Кен выбрал сэндвич-капрезе, и пока мы ждали еду, он посмотрел на мои ладони.

— Что?

— Я впервые вижу, что ты держишь латте и не пьешь.

— Не так сильно хотелось пить, — я вытащила телефон, ожидая увидеть сообщение от Марлин. Прошла пара часов, но все еще ничего. Что она делала в своей квартире так долго? Эту картинку нужно было прогнать. Я не хотела знать. Я прижала стакан латте к себе, чтобы правой рукой отменить бронь в отеле.

— Есть другие варианты отеля? — спросил Кен.

— Я не знаю.

Кен повернул меня к столику в помещении.

— Посидим две минуты. Я поищу нам место, — он отломил кусочек сэндвича с растаявшей моцареллой и песто и опустил на салфетку передо мной. — Съешь.

Я опустила телефон и сжала латте обеими руками, надеясь, что тепло из стаканчика проникнет в мою грудь и растопит мороз, который удерживал меня в состоянии зомби. Я тут же подняла стаканчик к губам, и сливочная горечь потекла по моему горлу. Я тихо застонала.

Кен переставил SIM-карту, когда мы прилетели в Портлэнд, чтобы у него был интернет, и теперь смотрел сайт путешествий, не проливая масло из сэндвича на телефон. Он очаровательно хмурился.

Я решила написать Марлин: «Мы поселимся в отеле».

И тут же появились точки, отмечающие, что печатался ответ.

«В каком?».

Я моргнула. Вот это да. Она злилась сильнее, чем я думала.

«Я еще не знаю».

Ответ прилетел через секунду.

«Напиши, где вы».

Над моей головой появился бы большой знак вопроса, будь я в манге. Это не было похоже на тон Марлин, и эмоджи отсутствовали. Она не упускала шанса добавить Санту-азиата, и она точно вставила бы эмоджи какашки, ведь злилась.

«Прости, — напечатала я. — У Кена паранойя. Никакого имбиря в отеле».

В этот раз пауза была дольше.

«Никакого имбиря?».

Я смотрела на экран, забыв о стакане латте у губ. Фраза «никакого имбиря» была внутренней шуткой Пирс-Хераи, фразой, которую мы с Марлин понимали из-за использования двух языков. Слово «шога» на японском означало имбирь, но звучало схоже с фразой «ничего не поделать». Мы с Марлин говорили «имбиря нет», когда хотели скрытности.

Мне писала не сестра. Только один человек был в ее квартире, когда я видела ее в прошлый раз, и он не собирался уходить. Почему игрушка Пит отвечал мне? Зачем ему знать о нашем отеле?

— Я забронировал место, — Кен встал. — Идем?

— Что-то не то с Марлин. Я получила странное сообщение.

— Она в порядке?

— Не знаю.

— Я не хочу тут задерживаться. Мы все еще близко к парням Кваскви и к месту, где убили Дзунукву.

Я смотрела на Кена, пока набирала сестру. Прозвучало три гудка.

— Моши-моши?

От звука ее привычного приветствия я расслабилась. Она была живой и близко к телефону. Теперь уже паранойя была у меня.

— Все хорошо?

Марлин цокнула языком.

— Ты дома всего день и уже бросила папу?

— Тебе написала медсестра Дженни.

Кен снова потащил меня за рукав из толпы хипстеров в шапках и блузках в горошек, поедающих выпечку. Мы выбрались на яркий холодный свет солнца.

— Она сказала, что он не реагирует.

— А ты думаешь, почему я тебе столько писала? Я пыталась объяснить. Это ты закрыла дверь.

— Ты пришла ко мне в девять утра! И я была не одна.

— Я видела. Как хорошо ты знаешь Тора?

— Кого?

— Ох. Пита?

— Я не буду с тобой о таком говорить, мисс Любительница загадочных лисов.

— Кен — не лис.

Марлин недоверчиво фыркнула.

— Я о том, что ты увезла папу в Японию, обещая, что все наладится. И оставила меня одну.

Но Марлин не была одинока, у нее было много клиентов, желающих украсить интерьер, и друзей, но ее голос звучал напряженно и хрипло. До прошлого года, когда я решила серьезно взяться за учебу и разделила с ней заботу о папе, я полагалась на Марлин. Она держалась, как казалось внешне, строила карьеру в двадцать два. Я была черной овцой, едва могла наскрести на оплату счетов за квартиру. Теперь мы меняли свои роли, и нам было неуютно.

— Станет лучше, — я думала, сколько рассказать ей о состоянии папы, и почему я так рано вернулась из Японии. Мое желание защитить ее от мира Иных воевало с желанием поделиться этим со своей мудрой сестренкой. Но не стоило говорить об этом, шагая по улице, пока Кен искал нам такси.

— Я проверю папу. Ему нужен врач?

— Ему нужно искусственное питание, — сказала я. — Но врачи не смогут исправить то, что с ним.

Тяжелая пауза.

— Это фишка баку, да?

— Да. Он перестарался. Пон-сума говорит, что он может в любой момент проснуться.

— И кто это?

— Он был с нами утром.

— Точно. Ладно, когда ты придешь?

Я не хотела втягивать Марлин в дело с Дзунуквой. Но я собиралась рассказать ей об этом. Когда я не рассказала ей, к добру это не привело, Мангасар Хайк угрожал ей, чтобы управлять мной. Я поклялась, что не повторю ошибки папы с Марлин.

— Может, вечером? Или завтра утром. У тебя есть клиенты?

— Нет, вечером буду с Питом. Он сделает пад тай, и я познакомлю его с фильмами Акиры Куросавы.

Пит был ей важен, раз она уже заставляла его смотреть фильмы папы.

— Только не говори, что «Ран», боевые сцены там длинные и скучные.

— Пит любит экшн. И я думала, что покажу ему «Семь самураев».

Мы закончили разговор тем же, чем и всегда, но мое горло першило, словно его царапало то, что я должна была рассказать ей, или то, что должна была услышать от нее.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Кен дал таксисту указания, пока я искала цитату Шекспира, неонацистов в Портлэнде и Уффхейм. Там было полно информации о белых сторонниках превосходства на сайте Южного центра прав бедных, включая неприятную карту ненависти. Но я не могла найти ничего, относящегося конкретно к Нордваст Уффхейм. Я подняла голову, такси подъехало к каменному фасаду отеля Хитман в центре города.

— Издеваешься? Как сильна эта одержимость?

Кен заплатил таксисту кредиткой, выскочил и сделал селфи со швейцаром в красной форме, который опустил свою черную шляпу с цветком на голову Кену. Очаровательно.

— Скажи, что ты не выбрал этот отель только ради селфи, которое ты даже выложить не можешь! — было предательством для Кваскви отдыхать под теплым утренним солнцем.

Кен улыбнулся как мальчик. Впервые с Аомори я видела его не недовольным или растерянным. Я вспомнила, что меня привлекло к нему, и было сложно не улыбнуться в ответ, но я сдержала строгое выражение.

— Я не могу такое позволить.

Кен поднял платиновую банковскую карту.

— Совет еще не заблокировал мою карточку.

— Тогда веди!

Кен протянул руку, словно мы направлялись в бальный зал, и я обвила его руку своей, закинула сумку на другое плечо. Мы прошли в один слот крутящейся двери. Кен опустил ладони на мою талию сзади, пока мы проходили проем. Тепло его сильных пальцев и больших ладоней проникало сквозь мою одежду. Мое тело восприняло это как сигнал лишиться последних сил. Усталость охватила меня. Мне нужна была кровать. Как можно скорее.

Я опустилась на синий королевский диван в центре фойе, пока Кен направился к столу. Стойка была небольшой, украшенной золотым солнцем. За ним на стене был золотой рисунок павлина и журавля в стиле японских картин. Я видела схожие картины во снах-воспоминаниях, которые Кен дал мне, о собраниях Совета Токио сотни лет назад. После перелета мне казалось, что я принесла те фрагменты с собой из Японии. Воспоминания о старом Совете и их традиционных способах усиливали новую связь со страной папы. Но то, что мы сделали с Токио, чтобы пойти против Совета, вызвало бурю в политике Иных Токио и задело общества Иных вокруг Тихого океана, как мне сообщил Кен. Мурасэ, Мидори, сестра Кена Бен — вся семья Кена стала для меня важной за короткую неделю, проведенную в Японию. Они пробрались в узкий круг близких мне, где после смерти мамы были только Марлин и папа.

Через пару минут Кен подошел и протянул руку. Я сжала его рукав на запястье. Он опустил взгляд, нахмурился и поднял меня на ноги.

— Что?

— Только пришло в голову, — сказал Кен на английском, хоть уже не включал Элизу в разговор. Видимо, в отелях английского стиля хотелось так говорить. — Ты могла бы носить перчатки.

Я фыркнула.

— Ты не понимаешь основной концепт отрицания. Да, этого работало зимой, но я люблю джинсы и толстовки. Представь меня в облике ретро-детки летом? Люди пялились. И я постоянно оттирала с перчаток пятна кофе. Я уже была странной. Я предпочла быть незаметной чудачкой.

— Ах, — сказал Кен. — Тогда нужно быть осторожной на публике, — я представляла, как он пришел к этому выводу. Но он не стал продолжать. Я не хотела его сочувствие. Я уже была не той Кои.

В лифте Кен забрал мою сумку и повесил на свое плечо. Он убрал прядь волос мне за ухо. Я поежилась от тепла его пальцев у чувствительной кожи. Он удерживал мгновение мой взгляд, не требуя, не спрашивая. Отель точно был с включенным отоплением на полную, потому что мне стало жарко, и румянец двигался от головы по шее к плечам.

— Я не хочу быть чудачкой, — сказала я.

— Знаю.

— Кваскви злится из-за того, что я не вытащила фрагмент из того парня. А если, — мой голос стал хриплым, — он был из Нордваст Уффхейма? А если помог сделать это с Дзунуквой?

Лифт звякнул, двери раздвинулись.

— Брайан не смог навредить ей. Может, он и хотел, но не смог, — Кен вел по коридору, остановился у двери с названием «Номер Уорхол».

«Сколько же было у него на счету? Ой-ой».

Кен открыл дверь самого экстравагантного номера из всех, где я бывала. Там был безумный роскошный ковер, лиловое бархатное кресло и картина Мэрилин Монро над кроватью королевского размера. Я пронзила Кена взглядом.

— Одна кровать?

— Я решил, что ты не захочешь быть одна.

Я вздохнула. Наверное, он был прав. Но я не собиралась сообщать об этом. Я направилась к спальне, желая узнать, какие шампуни и лосьоны были в этом дорогом отеле.

Когда я вышла в одной из футболок Кена и трофейных шортах, волосы были влажными, от меня пахло лосьоном для тела, который мог стоить столько же, сколько я платила за квартиру в месяц, Кен печатал сообщение, лежа на кровати в красных фланелевых штанах на шнурке и с мелкими пингвинами. И все. Может, это и было мило, но я отвлеклась на его гладкую голую грудь, подтянутые мышцы рук. Я сжала кулаки, мои ладони помнили, какой была его кожа, помнили его тепло.

«Спокойнее. Я уже на взводе», — мы не сможем никак разобраться в бардаке между нами. Нужно было остыть. Кен поднял голову и похлопал по кровати рядом с ним.

— Я могу почистить зубы? Ты закончила? Я писал Бен про Дзунукву.

Он теперь открыто переписывался с сестрой? Долгое время, пока Кен играл роль убийцы от имени Совета, он делал вид, что отрекся от семьи.

— Как дела в Токио? Тоджо успокоился? Или все еще бушует?

Кен переключился на японский, словно говорить о Японии на английском нельзя было.

— Бен-чан говорит, Кавано-сама и Томоэ-чан взяли его под контроль, — голос Кена стал ниже. — Совет меняется.

Я проверила телефон на предмет сообщений от медсестры Дженни или Марлин. Их не было. От отсутствия сообщений я надулась. Я забралась под хлопковые египетские покрывала и повернулась на бок. Может, я смогу уснуть, пока Кен был в ванной, и не будет никаких неловкостей в постели. Я закрыла глаза.

В следующий миг часы сказали мне, что прошло три часа. Солнце садилось, и свет проникал сквозь лиловые шторы, зеленые стены потемнели и были как лайм. Я проспала слишком долго. Все еще сонная, я отодвинула одеяла и села. Язык опух и засох. Во рту было гадко. Желудок жалила кислота, напоминая, что выпечку я так и не съела. Я оглядела комнату. Кто-то переложил рюкзак.

«Карточка Совета и уборку комнат позволяет?».

Кен свернулся на боку. Он не храпел и, хоть уснул глубоко, не дышал ртом. Я склонилась, вдыхая его мускусный аромат, радуясь шансу посмотреть, как его волосы, теперь без мусса, завивались на его шее. Он был уязвимым. Я встала с высокой кровати.

Я вернулась в рай — мраморную ванную — чтобы почистить зубы и провести влажной щеткой по волосам, чтобы собрать их в хвост у шеи. Возле телефона было меню. Равиоли с лобстером и соусом Бер Блан с ванилью были заманчивыми, но мое тело требовало завтрака. Я связалась с рум-сервисом, взяла платиновую кредитку из аккуратно сложенных штанов Кена и заказала омлет со шпинатом, грибами и козьим сыром. Я добавила и хэш из говядины с яйцом пашот для Кена.

Я взяла телефон, чтобы позвонить Марлин, но на моем экране были сообщения от Кваскви и Пон-сумы.

Еще одно нападение. В этот раз на Элизу.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Мне пришлось столкнуть Кена с кровати, чтобы разбудить. Он ударился об пол с приятным стуком и обиженно посмотрел на меня. Он прислонился к кровати, грубо почесывая голову обеими руками, пока я слушала голосовое сообщение Пон-сумы.

На Элизу напали, когда она приехала домой из парка. Двое мужчин набросились на нее на улице возле ее дома у горы Табор. Кваскви был осторожным и послал пару соек следовать за ней. Они прогнали напавших, но Элизу успели ранить.

Сообщения Кваскви были прямыми.

«Встретимся у дома Элизы. Приходи сейчас, или тебя принесут сойки».

Кен застонал, но встал. Пока он был в ванной, я написала Марлин, что не успею к ней домой вечером.

Она тут же ответила эмоджи какашки и золотого карпа.

«Оставила папу с медсестрой на ночь после того, как его осмотрела доктор Браун. Она сказала, у него хороший цвет лица как для человека без сознания. Завтра утром тебе лучше быть тут. С шоколадными круассанами».

Из всех, кого я знала, только Марлин была одержима выпечкой как я. Это не говорило о многом, ведь у меня был маленький круг общения, но упоминания выпечки и эмоджи успокоили меня. Я отчасти ожидала еще один напряженный и странный разговор.

Кен вышел из душа, его нижняя половина была укутана в полотенце, где уместились бы четверо. В дверь постучали. Он повернул голову к двери, тут же перешел в боевой режим, и полотенце опасно сдвинулось.

— Кто там?

— Рум-сервис! — донесся голос.

— Да, — сказала я. — Остынь.

— Ты все еще не воспринимаешь это серьезно? За два дня произошло два нападения.

— Я серьезно. И я одеваюсь.

Кен закатил глаза. Я прошла к двери и открыла ее милейшей юной платиновой блондинке. Она толкнула тележку с двумя тарелками, накрытыми серебряными крышками-куполами в комнату. Она загадочным образом умудрилась переставить тарелки на столик, не сводя взгляда с Кена, замершего в углу, скрестив руки на груди, влажные волосы упали на его левый глаз. Уходя, она многозначительно улыбнулась Кену и слабо кивнула мне.

— Ох, — я изобразила страдания. — Я же забыла дать чаевые нахалке, то есть работнице.

Кен посмотрел на меня из-под густых ресниц, умело, как любая красотка.

— На это нет времени.

— Времени нет, — Кен прошел к столику и поднял крышку, — на омлет и говядину.

— Я не знала этого, когда заказывала, — я схватила вилку и сунула в рот идеально приправленную жареную картошку. Я продолжала брать по кусочку, пока искала чистую футболку, которую сложила в сумку, и свободные черные спортивные штаны из самолета. Морща нос от затхлого запаха, я пообещала себе, что доберусь до магазина за новыми как можно скорее. Кен предложил мне одну из своих толстовок из-за холода.

Через десять минут мы оделись, половины омлета уже не было. Кен накрыл серебряным куполом хэш из говядины, позвонил консьержу, чтобы тот вызвал такси. У отеля швейцар отсалютовал Кену тремя пальцами и повел нас к ждущему такси «Розовый город», где водителем был парень с тюрбаном и щетиной, которая никогда не видела бритвы или продуктов для ухода. Я описала место, и мы поехали.

Кен листал сообщения.

— Пон-сума говорит, Элизе нужны швы, и у нее вывихнута рука.

Я скривилась.

— Она хотя бы жива.

— Да. И успела заметить напавших.

Я переключилась на японский, взглянув на водителя. Он не слушал, но я, как бы ни думал Кен, была осторожной.

— Зачем мы Кваскви там? Мы не детективы.

Кен постучал по своему носу.

— У меня полезные способности.

Я вспомнила, как Кен выследил папу от моей квартиры до автобусной остановки по запаху. Казалось, это было миллион лет назад, и я успела повидать другие полезные способности Кена, включая победу над тремя стражами Совета своими силами.

— Я перефразирую. Зачем я ему там?

Кен склонил голову.

— Для защиты. Чтобы поддержать Элизу, чтобы показать, что общество Иных в Портлэнде сильное, и Кваскви считает тебя другом — но ты не можешь все это осознать своей упрямой головой, да?

Я смерила его взглядом, стиснув зубы.

— Не унижай меня.

Кен шумно зашипел.

— Это для меня невозможно. Сейчас в Портлэнде ты сильнее всех после Громовой птицы. Но ты связалась с Сиваш Тийе и ведешь себя так, словно не сражалась с Мангасаром Хайком и Тоджо, выжив после этого.

Мой рот раскрылся. Вот так нервы. Кем он был, чтобы укорять меня в том. Что я не овладела полностью своей Иной стороной? Он был примером постоянного сомнения в себе из-за роли Вестника, убийцы. И он наказывал себя годами, отстраняясь ото всех в семье, кроме Бен, притворяясь рабом Совета? Проблемы были не только во мне.

Но я понимала мнение Кена насчет своих сил. Хоть и не призналась ему. Кваскви нужны были сильные союзники, раз он не мог просто обратиться в полицию.

— Тебе-то что?

— В том и вопрос, да? — Кен не унимался. Мы смотрели друг на друга, в его глазах была тоска, в моих — смятение. А потом он приподнял бровь, разрушая напряжение. — Ты… ты и твой отец, — он сглотнул слова, его кадык дернулся. — Я возвращаюсь к вам как к яркому маяку.

Такси остановилось. Я отвернулась от Кена и обнаружила, что мы приехали к красному бунгало в двух домах от лестницы и ската, ведущих к вершине горы Табор. Ряды елей и пихт делали воздух немного прохладнее, сумерки тут казались темнее. Кен платил водителю, а я вышла.

Вокруг не было ни души. Ни мам с колясками, в кроссовках и с повязками на уши, ни бородатых фанатов скалолазания, ни детей, решивших поиграть наверху. Даже собак не выгуливали. Знакомая зеленая Субару стояла напротив. Двери были открыты, Генри и Джордж выбрались оттуда и пошли к нам.

— Ох, это ужасно. Не могу поверить, что они ранили бедную Элизу. Она-то не такая как Дзунуква, вечно ледяная и подлая, грозящая заморозить легкие. Элиза тоже бывает ворчливой, но кто мог напасть на нее? Она — хафу, но не проявила сил своей матери-кобольда, так что она не страшная. Хотя у нее всегда бардак дома…

Джордж прервал монолог Генри, ударив его кулаком по плечу.

— Эй! — Генри выпятил нижнюю губу. — Ладно. Джордж говорит, мне нужно привести вас за дом.

Я не видела, чтобы рот Джорджа двигался, но Кен кивнул. Мы пошли за Генри по небольшому склону высокой травы и неровных кустов буддлеи, окруженных кусками съехавшего сланца. Я обдумывала информационную бомбу, брошенную Генри. Элиза была кобольдом? Это из Германии? Один из самых известных жителей этой территории, Джон Джейкоб Астор, в честь которого назвали городок Астория у берега, был немцем, так что в этом был смысл. Я думала, кобольды были шахтерами или пещерными эльфами, а не раздражающими блондинками.

И Элиза была хафу, как я. Как Кен. Я подозревала, что хафу могли по-разному получить силы своего вида. Я унаследовала почти все силы папы, хотя пределы мы еще не проверяли. Кен и его сестра Бен обладали силой иллюзии кицунэ, но это было мелочью по сравнению с Тоджо — чистокровным кицунэ — который поджег Бен огнем своей иллюзией. Я сама ощущала жар пламени.

Мачеха Кена, Мидори, тоже была хафу, как я понимала, но у нее почти не было сил кицунэ. Может, Элиза была как Мидори. Но она не стала медсестрой, а выбрала роль шпионки. Кваскви посылал Элизу шпионить за мной на моих занятиях в колледже даже раньше, чем я узнала, что была баку, раньше, чем началось все это безумие. Мне стоило перестать презирать ее.

Сейчас было отличное время, учитывая нападение.

Крыша бунгало была с рядом синих соек — знак, что рядом их хозяин. Я посмотрела на бетонную беседку.

— Красавица успела поспать? — Кваскви сидел на красном деревянном стуле, опустив ноги в кожаных сапогах на большую статую садового гнома в колпаке. Пон-сумы не было видно.

— Прости, Кваскви. Как она?

— Хватит бреда, Кои, — он встал. — Ты виновата в этом.

Кожу лица жалило так, словно он отвесил мне пощечину.

— Даже если бы я вытащила фрагмент из того Брайана, нет гарантии, что он видел что-то полезное, кроме группы скинхедов, о чем он уже нам рассказал.

— Они вырубили ее. Один из них порезал ее спину.

— Ужасно.

— Идем.

— Куда мы идем?

Кваскви скрестил руки, тихо стоял, пока сойки над ним суетились и шумели.

— Нет гарантий, что она видела что-то полезное! Или что она видит сны об этом!

— В этот раз ты не уклонишься. Элиза — Иная. Она знает, на что ты способна. Она бы согласилась, — он кивнул на Братьев-медведей. Они встали по бокам от меня, улыбка Генри пропала.

— Кои полезнее, когда действует по своей воле, — сказал Кен.

Я подняла руки, показала ладони.

— Ладно, ладно. Джорджу и Генри не нужно меня тащить, — сказал я, послав Генри хмурый взгляд. Он кашлянул и склонился, чтобы перевязать шнурки на огромных кроссовках. Джордж едва заметно скривился. — Я попытаюсь забрать у Элизы фрагмент. Веди.

Кваскви медленно и протяжно выдохнул.

— Сюда, — он перепрыгнул ступеньки беседки и открыл для меня дверь дома. Мы прошли по желтой плитке кухни, в коридоре были фотографии Элизы и других блондинов разного возраста, видимо, ее семьи. Мы прошли в гостиную, где были темные балки и створчатые окна. Элиза лежала на бежевом диване с бирюзовыми и изумрудными вельветовыми подушками. Она лежала лицом вниз, голова была повернута в сторону. Белая простыня накрывала ее от шеи и ниже. Рядом с ней на коленях сидел юноша с фарфоровой кожей, кудрявыми светлыми волосами, свисающими ниже его ушей, и орлиным носом. Юноша был в белом халате, на шее висел стетоскоп.

— Она все еще без сознания, — сказал он.

— Это Кои, — сказал Кваскви и кивнул на парня. — Чет — кузен Элизы. Он учится на медбрата в Орегонском университете Науки и Здоровья.

Чет встал. Он был моего роста, хотя казался выше из-за угловатого телосложения. Мне было интересно, был он человеком или кобольдом.

— Ты — баку, — он протянул руку. — Рад знакомству.

Реакция была такой нормальной и человеческой, что я просто уставилась на него, широко раскрыв глаза. Кваскви увидел мое замешательство и рассмеялся.

— Ты справляешься с Буревестником и Медведями, но Чет Мюхлер лишил тебя дара речи? — он ткнул локтем Кена, прошедшего в дом за мной. — Тебе нужно переходить к действиям, ведь другой представительный Иной может ее увести. Ты потерял преимущество.

— Я не жму руки, — сказала я. Кваскви раздражал. Но я была рада, что рядом был шутник, а не обвинитель.

— Конечно, — сказал Чет, вытирая ладони о штаны. — Прости, — он ушел к дивану. Пряди спутанного хвоста волос Элизы подрагивали от ее дыхания. Она выглядела уязвимо, пока лежала там. — Посмотрите, — он отодвинул простыню.

Кто-то порезал спину Элизы. Фарфоровая кожа явно была семейной чертой. И она идеально контрастировала с красными глубокими ранами. Генри охнул, спрятал лицо в изгибе локтя. Джордж повел его к входной двери.

Кваскви подошел ближе.

— Это узор.

— Да, — сказал Чет. — Треугольники. Я такого еще не видел. Вряд ли это Иные.

— Я это видел, — сказал Кен. — В квартире Кои.

Я заставила себя посмотреть на истерзанную кожу Элизы, сглотнув едкий вкус картошки в горле. Кен был прав. Это были три пересекающиеся треугольника. Мои ноги столкнулись со стеклянным столиком раньше, чем я поняла, что пятилась. Я резко опустилась на книгу с фотографиями кофеен Портлэнда, такую же я подарила Марлин на Рождество в прошлом году.

— Нет, — сказала я. Больше доказательств. Тот, кто устроил погром у меня дом, напал на Элизу. И убил Дзунукву.

Кен описал цитату и символы в моей квартире.

— Это другая часть цитаты из Замка ведьмы. «Что в смертном сне тебе приснится». Это вызов баку. Иначе зачем упоминать сны? — Кваскви повернулся ко мне, пылая гневом. — От этого нельзя больше прятаться, Кои. Больше никакой лжи.

Входная дверь распахнулась, вошел Пон-сума. Его ладони были в грязи, распущенные волосы спутались с листьями и прутиками. Он был только в шортах. Чет взглянул оценивающе на голую тонкую грудь Пон-сумы, на ней не было волос. Чет укрыл спину Элизы простыней. Хоркью Камуи сказал Кваскви:

— Человек. Других следов нет.

— Тогда сойки правы, — Кваскви толкнул меня в спину. — Теперь ты. Получи картинку того, кто это сделал. Мне нужно описание. Мы найдем гадов.

— Это не все, — перебил Пон-сума. — Фраза на тротуаре кровью свиньи.

Мою грудь сдавило. О, только не еще одно упоминание снов.

— И что там говорится?

— Весь мир — сон, а смерть — толкователь.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Кваскви впился в шнурки моей толстовки и потянул, я задыхалась.

— Что ты наделала, Кои? Как разозлила неонацистов?

Кен тихо кашлянул, стоял очень близко. Кваскви отпустил меня с громким шипением. Я поежилась, дыша слишком быстро. Мое сердце отбивало быстрый ритм о ребра. Я пятилась, пока не ощутила тепло груди Кена.

— Неонацисты? — повторил Чет.

Кен поднял телефон, показал картинку с сайта Южного центра прав бедных. Там был злой немытый белый парень, гордо показывающий татуировку трех пересекающихся треугольников на груди.

— Это из Портлэнда. На фоне видно гору Худ.

— Почему неонацисты цитируют Шекспира для Кои?

Кен покачал головой.

— Я не уверен, что это направлено на Кои.

Кваскви фыркнул.

— Не уверен, что ты нормально воспринимаешь ситуацию, отчаянно желая прощения.

Я указала на Элизу.

— Ты послал ее шпионить за мной давным-давно. Я хожу на занятия в колледж. Хочу к Марлин домой. И «Стапмтаун» — не гнездо сторонников превосходства. После того, как началось безумие, ты все время был рядом. Когда я успела бы разозлить неонацистов?

— Акихито, — сказал Кваскви.

— Мой отец то под опекой медсестер, то в коме. Если неонацисты не отправились вдруг в Армию спасения, то я не знаю, как они могли пересечься.

— Твой отец жил долго. Ты многого о нем не знаешь, — очко Кваскви. Знания о том, каким папа был до встречи с мамой, до открытия «Маринополиса» до появления двух дочерей, были мелкой дырой в моем сердце, и я игнорировала распускающиеся края, боясь того, что могу найти. Оглядываясь на свое детство, на то, каким я представляла папу, я не могла понять, что было правдой, а что — результатом того, что папа скрывался.

— Сторонники превосходства — люди, — сказал Кен. — И живут они как люди. Их атаки не могут быть связаны с затаенной обидой из прошлой жизни Хераи-сана.

— Нападали люди. Им помогли Иные? — сказал Пон-сума.

Кваскви прогнал взмахом руки Чета и Пон-суму. Те отодвинулись.

— Хватит терять время. Делай свое дело, маленькая баку.

Я глубоко вдохнула. Кваскви был прав, Элиза знала, кем я была. Она хотела бы нам помочь всеми способами, чтобы эти атаки прекратились. И все же то, что я собиралась сделать, было жестоким нарушением личного пространства. И я не хотела ощутить на себе жизнь болельщицы-шпионки.

Я взглянула на Кена. Он хмурился, глаза потемнели от тревоги. Он слабо кивнул, показывая, что поможет, если все пойдет не так. Но что могло пойти не так? Сны и фрагменты воспоминаний Иных как Улликеми, Черная Жемчужина и Буревестник были сильными воронками, которые засасывали меня внутрь и грозили погасить маленький огонек Кои, который питал меня, когда я видела сны других. Но Элиза даже не была полной Иной. Она была почти человеком, как я. Сны людей вторгались в мои сны, мешали отличить чужие тревоги от моих, в детстве, но теперь это было пустяком. Паутиной, которую можно было стряхнуть.

Пора покончить с этим.

Я подошла к дивану и опустилась на колени на пол возле Элизы. Она была очень бледной. Отчасти я колебалась, потому что не только папа страдал от последствий пожирания снов. Зрение вернулось ко мне в самолете, но я выжгла почти всю себя, чтобы отпустить Черную Жемчужину в Аомори. Я отчасти надеялась, что все еще была без сил, но, коснувшись ладонью горячей и румяной от лихорадки щеки Элизы, я ощутила, как комната закружилась, а желудок сжался. Я согнулась, мышцы бесконтрольно напряглись. Шум мерцал перед глазами, не давал видеть диван, лицо Элизы, ощущать гнев и страх четырех мужчин в комнате. А потом остался только шум.

Он медленно рассеивался, и я оказалась в серой комнате, смотрела на серый стол и бетонный пол. Грохот, словно кто-то гремел замком, разжался справа. Мужчина с темным капюшоном, натянутым низко на лоб, прошел в комнату. Я ощутила волнение. Губы изогнулись в улыбке. Все шло по моему плану. Мужчина потянулся снять капюшон, яркая татуировка сверкнула на открывшемся запястье. Я остановила его воплем:

— Нет, мне нельзя видеть твое лицо.

Мой огонек вспыхнул внутри. Не я. Это была не Кои. Это был сон Элизы. У него был вес сна-воспоминания, но что-то было не так. Хоть я легко отделила себя от Элизы во сне, я ощущала, как кружится голова, как я теряю контроль.

— Где? — сказал мужчина.

И мир снова перевернулся. Когда он замер, я была в серой комнате, смотрела на серый стол и бетонный пол. Справа донесся грохот.

Это было неправильно. Сон повторялся! Мой огонек мигнул. Голова кружилась, я была в смятении. Я могла съесть этот сон и сжечь растерянность. Голод вспыхнул, я сосредоточилась на огоньке Кои. Странный серый сон стал ослепительно-белым, начал чернеть по краям. Вкус сна Элизы был тяжелым и жирным, словно горсть картошки-фри, масло покрыло мой рот изнутри, но это только усиливало голод баку. Я хотела больше, тянула за сон.

— Стоп!

Мое горло сжалось в реальности. Я охнула, быстро заморгала, вырванная из сна Элизы. Я вернулась в гостиную, мое горло сжимала ладонь Кваскви, завернутая в простыню. Мои легкие просили воздух. Кен схватил Кваскви за мизинец и оттянул. Кваскви отпустил меня как мешок картошки, и я сжалась на полу, все мышцы болели, словно меня избили как мясо для отбивной. Что со мной такое? Простой фрагмент не должен был так по мне бить.

— Больше так не делай, — сказал Кен Кваскви. Они были напротив друг друга у изголовья дивана, сидели напряженно, сжимая кулаки.

— Она вредила Элизе.

— Я рада, что он меня остановил, — сказала я, голос звучал хрипом. — Что-то было не так.

Они не слушали меня. Тестостерон и борьба за власть трещали как озон. Черты лица Кена обострились. У дома зазвучали крики соек. Жестокость была неминуемой.

— Больше так ее не трогай, — тихо сказал Кен.

Чет дернулся к ним, но рука Пон-сумы оттащила его. Входная дверь распахнулась. Джордж и Генри протиснулись в проем и присоединились к мужскому состязанию со стороны Кваскви. Генри зарычал как зверь. Джордж просто возвышался, хмуро глядел из-под бровей, нависающих, как у неандертальца. Воздух покалывал, словно после открытой бутылки содовой, которую встряхнули, и она могла лопнуть.

Элиза застонала. Чет тут же оказался рядом с ней. Он обхватил ее запястье, слушал пульс. Кваскви оскалился, а потом пошел помогать Чету поднимать Элизу в сидячее положение, следя, чтобы простыня плотно закрывала ее спереди. Пон-сума устроился рядом со мной, сжал мое плечо. Он хотел осмотреть меня, как личный медбрат. Это было странно.

— Что меня ударило? — сказала Элиза. Она открыла глаза и снова застонала. — И почему я в простыне на диване?

— На тебя напали, — сказал Кваскви.

— Блин. И вы решили устроить веселье в моей гостиной?

Чет вложил в ее ладонь стакан для виски, наполненный водой.

— Можешь это выпить?

Элиза закашлялась.

— Для тебя что угодно, милый, — она потягивала воду, а потом снова начала кашлять. — Почему во рту вкус как от пепла? — ее глаза расширились, она посмотрела на меня. — И что баку делает в моем доме?

— Мне нужна информация, Элиза, — сказал Кваскви.

Джордж и Генри отошли к стульям в стороне от дивана. Кваскви сел осторожно возле Элизы, нежно сжал е руку, чтобы поддержать, и я всем сердцем завидовала этому. Вот бы Кен или Пон-сума так взяли меня за руку. Меня тоже нужно было утешить. Ощущения от странного повторяющегося сна Элизы осталось в голове как жирный дым. Хуже, голод баку толкнул меня через черту, нарисованную на песке, между Кои Пирс и Кои Монстром. Может, это было из-за того, что я пыталась съесть сон, не восстановив все силы. Я не была уверена.

— Ты позволил ей лазать в моей голове?

— Я попросил ее, — сказал Кваскви. Он хмуро посмотрел на меня. — Но я не просил ее выедать твою душу из твоего тела.

— Эй. Так не честно, — возмутилась я.

— Получила что-то ценное? — спросила Элиза, странно любопытная, а не испуганная, чего я ожидала. Она склонилась ко мне.

Я покачала головой.

— Сон, который я ела, был серой комнатой и мужчиной. Вряд ли это было настоящее воспоминание. И это точно не было связано с нападением.

Кваскви выпрямился и отпустил руку Элизы.

— Какой мужчина?

— Это не был напавший. Просто парень в толстовке и с татуировками.

Элиза напряглась.

— Парень в толстовке? Вряд ли он на меня напал. Они набросились сзади, но толстовки я не помню.

Кваскви фыркнул.

— Это очень помогает, — он опустил голову на ладони, уперев локти в колени. Я поняла, что его гнев появился из страха за Элизу и его народ. И я уже не стала завидовать пожатию руки, я завидовала всему, что было у Элизы: заботе Кваскви, помощи от Братьев-медведей в беде, ощущению, что она была не одинока.

Я хотела все это.

Телефон загудел. Я отошла от дивана и скрылась в коридоре.

«Прости за утро», — Марлин добавила смущенное лицо эмоджи.

«Ничего».

«Ты ужинаешь?».

«Я с Кеном и Кваскви».

«Где?».

Я смотрела на экран, переживая из-за того, какой напряженной была Марлин. Если честно, мне было обидно, что ее больше интересовало, поужинала ли я, чем вопросы о папе, моей квартире и моих делах.

«Помнишь Элизу?».

«Да».

«У нее дома», — напечатала я.

«Как она?».

Странный вопрос для Марлин. Я даже не помнила, чтобы Элиза и Марлин были в одной комнате вместе. Я вспомнила странную переписку с ней до этого, и как не сработал трюк с «имбирем».

Пон-сума выглянул в коридор.

— Кваскви тебя хочет.

Я кивнула, радуясь, что есть повод закончить с разговором. Я разберусь с Марлин завтра утром, как и со всем остальным.

«Поговорим позже», — я сунула телефон в карман.

В гостиной Кваскви словно устроил суд, Чет играл роль секретаря с бумагами и ручкой, Кен хмурился в углу, Пон-сума стоял в своей обычной военной позе возле Кена.

— …пока все вместе этим вечером, шансы нападения Нордваст Уффхейм снижаются, — говори Кваскви. Он направил палец на меня. — Это означает и тебя, Кои. Им явно нужен пожиратель смерти. Я не хочу, чтобы ты сегодня выходила одна.

— Она не одна, — сказал Кен.

Кваскви скривился.

— И это был бы хороший шанс для тебя всех увидеть, а для них — увидеть тебя. О тебе ходят истории как о смеси Зены принцессы-воина и Баффи, убивающей вампиров.

Элиза рассмеялась.

— Ха. Скорее как Уиллоу. Пока у нее были странные свитера, до ее становления колдуньей.

Элиза не была фанаткой. Но разве я могла ее винить? Я пробралась в ее сны, пока она была без сознания. Не так поступают друзья.

— И где все будут на меня смотреть? — я решила встать возле Пон-сумы, намекая на нейтралитет. Кен хмурился, проявлялся его хищный облик кицунэ.

Генри закипал от моего вопроса. Я видела, как сложно ему было молчать.

— У костра! Мы соберемся у Бротон Блафф все вместе. Знаешь, у реки Сэнди? Вход возле зоны отдыха Льюиса и Кларка. У нас будет большой костер, мы будем прощаться с Дзунуквой. Как у викингов, только на земле. Обычно еще и пир, но Кваскви сказал, что что-нибудь быстро организует. Я надеюсь, будет из «Podnah’s BBQ», потому что м-м-м, люблю соленую корочку, а на десерт мы жарим зефир, лучше всего «Hershey’s», — он вдохнул и увидел на моем лице потрясение и отвращение. — Не в костре Дзунуквы, конечно. Она же Кваквакавакв, как мы, да? Мы выразим уважение. Там будет и много маленьких костров, и кто-то всегда берет с собой сидр и пиво. Ты пьешь? Не страшно, если нет. Многие не пьют. Джордж не пьет. Говорит, я выпиваю за нас обоих.

Джордж махнул рукой как ножом, и Генри утих, словно кто-то вытащил его шнур из розетки. Я подавила смешок. Тихий Брат-медведь кашлянул.

— Джордж говорит, нужно идти. Многих нужно увидеть, — сказал Генри. Братья встали. — Увидимся на кремации.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Кваскви и Чет были заняты Элизой, и после неловкого мига стало ясно, что Элиза хотела, чтобы я ушла. Я не знала этот район так хорошо, как юго-запад, но это был Портлэнд. Но тут должна быть кофейня в округе.

— Мы можем выйти подышать воздухом? — спросила я у Кена.

Он посмотрел на Кваскви, тот диктовал Чету список вещей для костра, сделал паузу и отмахнулся.

— Не уходите далеко. Все еще может быть опасно.

Пон-сума кашлянул.

— Я тоже пойду.

Кваскви в этот раз не сделал паузы. Я ощутила укол сочувствия. Пон-сума прибыл в Портлэнд по просьбе Кваскви, но теперь был не в своей стихии. Кваскви был занят Элизой и юным красавцем, у них явно было общее прошлое. Их близость прогоняла Пон-суму наружу.

— Кваскви прав, — сказал Кен на японском, пока мы спускались с крыльца. Он выждал, пока я огляделась. Справа улицы были жилыми. Кофе-радар намекал идти влево.

— Идем туда, — парни зашагали за мной. — Насчет чего? — бросила я через плечо.

— Те цитаты были для тебя. Или Хераи-сана.

Я резко замерла.

— Я не понимаю, как это возможно. Я только пару недель назад узнала о существовании баку.

Пон-сума и Кен переглянулись.

— Думаешь, я следующая в списке мишеней?

Кен покачал головой.

— Не знаю. Если это люди, они странно себя ведут. Нападают на Иных, когда они одни. Сначала одиночка Дзунуква. А потом вид слабее, как Элиза. Но я не знаю, как это связано с тобой, Кои, если только они не думают, что ты во главе, а не Кваскви.

— Вторая цитата? — сказал Пон-сума.

Я вытащила телефон и погуглила.

— Официального автора нет. Похоже, это пословица, переведенная с идиша. «Весь мир — сон, а смерть — толкователь».

— Обе цитаты про смерть и сны, — сказал Кен.

— Я заметила. Они дразнят смертью. Даже сильный Иной как баку бессилен в плане смертности.

Кен окинул меня взглядом.

— Что? Я читаю. Я думаю. Что еще могут делать интроверты, кроме размышлений о философских проблемах?

— Смотреть «Нетфликс» и поедать сладости, — Кен приподнял бровь.

Пон-сума растерялся. Он не знал Америку так, как Кен. Я недооценивала знания Кена о современной культуре.

Я зашагала рядом с Кеном, и парням теперь приходилось идти по дорожке, а я двигалась по газону и обходила колючие кусты. Пон-сума фыркнул.

— Тут сильнее всего Буревестник, а не Кои-чан.

— Может, они не знают о Буревестнике, — сказала я.

— Кваскви стоит так продолжать, — сказал Кен. Он пронзил Пон-суму серьезным взглядом. — Тебе стоит предложить не брать Буревестника к костру сегодня.

Пон-сума опустил взгляд на дорожку.

— Мне?

— Мы знаем, что он меня не послушает.

Стало видно торговый район. Я указала на здание с темной обшивкой, на окне было написано «Дождь или сияние».

— Я тоже ему скажу. Может, это попадет тогда в его голову.

Пон-сума скривился. Я вспомнила, как Кваскви держал Элизу за руку, и решила, что стоит поработать над собой. Придется бороться с привычкой пугаться физического контакта. Изображать, пока не получится. Я взяла Пон-суму за руку, игнорируя то, как он напрягся от удивления. Он замер, не закончив шаг, но я потянула его в кафе. Кен шел за нами.

Как только я вошла, я ощутила, как мышцы спины расслабились, и напряжение в челюсти растаяло. Это было мое место. Диваны, скамьи, стулья стояли уютными уголками, где люди сидели и болтали или смотрели на свои ноутбуки. В меню были латте с лавандой и кардамоном. Я заказала кардамоновый, а к нему пухлый круассан с шоколадной глазурью.

Пон-сума и Кен взяли просто кофе и сели сразу, а я ждала у стойки свой латте. Бариста был парнем моего возраста в шапке и с рукавом черной племенной татуировки с повторяющимся рисунком черепов и злого скалящегося лица на левой руке.

— Красивая тату, — сказала я, пока он создавал мой латте.

— Спасибо, — он сдержанно улыбнулся.

Татуировка из сна Элизы появилась в моей голове.

— Круто видеть татуировку не в виде кельтского узла.

— Я знаю. Я эту сам придумал. Она основана на рисунках маори.

— Круто.

Бариста нарисовал на пене моего латте сердце. Его улыбка стала дружелюбной, и он передал чашку мне.

— Эй, — сказала я. — Ты не видел тут парней с рукавами, где есть три пересекающихся треугольника?

Улыбка пропала. Бариста поднял руки и попятился.

— Эй, я не хочу в этом участвовать. Тут всем рады. Это не Грешам.

— Ах, прости, — я взяла латте и пошла к парням. Я наугад спросила про татуировки, но парень отреагировал так сильно, что я стала подозревать, что в этом кафе бывали ребята, зависающие с Нордваст Уффхейм.

Они были где-то тут. Они напали на Элизу и Дзунукву, почему-то дразнили меня. Или папу. Кен опустил свой кофе на край столика из дерева. Я отломила кусочек роскошного круассана и сунула его в рот.

— До Второй мировой войны Иные Сан-Франциско были сосредоточены в районе китайского квартала. Шишин и Тонг договорились о защите, и это разозлило Токийский Совет, — сказал Кен.

— Еще урок истории?

Пон-сума прижал кулак ко рту, скрывая улыбку.

— Я спрашиваю, потому что мне негде делать записи.

— Очень смешно, — сказал Кен низким тоном, давая понять, что не время для споров. — Они послали меня как Вестника разорвать их соглашение. Я мог забрать головы Тонгов, а мог устроить взбучку ребятам Шишина.

— Что такое Шишин?

Пон-сума ухмылялся. Какое счастье, что мое неведение забавляло его. Кен покачал головой, закрыв глаза.

— Это четыре божественных зверя-стража сторон света: птица, дракон, черепаха и тигр. Они обитают тут на юго-западе у моря.

— И ты один пошел за четырьмя зверями?

— Я пошел за теми, кто сильнее, — сказал в это время Кен. Он моргнул. — Думаю, это Нордваст Уффхейм делают в Портлэнде. Убирают сильнейших, чтобы остальные стали слушаться.

— А зачем загадочные цитаты? И почему мы, а не Кваскви? Он — очевидный лидер.

— У Сиваш Тийе есть сила, — сказал медленно Пон-сума. — Он не сильнейший.

— Жутко, что Нордваст Уффхейм не выбрал его мишенью. Я думал, что со стороны не так заметно, что Кваскви — не самый сильный Иной в Портлэнде, — сказал Кен.

Пон-сума встал.

— Инсайдерская информация.

— Да. Как еще они нашли бы Дзунукву? Как поняли бы, что Элиза из Иных? Пошли за баку вместе Кваскви? — Кен тоже встал. Он указал на окно. Две синие сойки сидели на подоконнике снаружи и смотрели в нашу сторону. — Там предатель. И Кваскви дает им идеальный шанс напасть, когда все Иные соберутся у костра.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Я проглотила остатки круассана, Кен вывел меня из кафе. Как только мы вышли, сойки завопили и полетели к дому Элизы. Мы возвращались к ней вдвое дольше. Субару Джорджа и Генри стояла перед бунгало. Генри высунул голову в окно.

— Кваскви сказал, вас нужно отвезти в отель, чтобы вы переоделись.

— Нет, — резко сказал Кен. Генри помрачнел.

— То есть «нет, спасибо», — сказала я. — Мы вызовем такси. Ничего личного. Но будет безопаснее, если вы не будете знать, где мы остановились.

— Мы можем хотя бы забрать тебя к Кваскви? — спросил Генри у Пон-сумы. Тот кивнул, и Генри взбодрился.

Мы с Кеном помахали Пон-суме, он сел в машину. Мы постучали в дверь Элизы.

Ответил Кваскви:

— Где Пон-сума?

— Генри и Джордж повезли его к тебе, — сказала я. Кваскви оглянулся через плечо на Чета, посмотрел на меня.

— Это хорошо. Нужно многое обсудить до костра Дзунуквы. Твой отец в безопасности на ночь? Мне послать к нему стражей?

Я задумалась. Нападавшие выбирали жертв тщательно, выжидали, пока те окажутся одни. Папа был в больнице, где работала медсестра Дженни. Там были другие медсестры и комнаты. Всю ночь там были работники. Я не думала, что враги хотели вовлекать так много людей. Папа был в большей безопасности, чем я в доме Элизы. И только мы с Марлин знали, где он. Предосторожность, как то, что Кен скрыл от Кваскви наш отель, теперь казалась не бредом, а необходимостью.

Тревога была холодом на моем плече. Мог знать Пит. И у него были интересные татуировки.

— Я не уверена, — я вытащила телефон. Кваскви сжал губы. Я игнорировала его нетерпеливость, открыла сайт Южного центра прав бедных. Внизу была ссылка на символы ненависти.

Три пересекающихся треугольника были там, а еще крест из стрел. Я нашла и черную 14 на странице. Это было отсылкой к слогану: «Мы должны обеспечить существование нашего народа и будущего белых детей»[1].

От этого в голове всплыли черно-белые зернистые фотографии черноволосых детей, глядящих из-за колючей проволоки. Мама возила меня и Марлин в исторический музей в Орегоне в средней школе, хоть папа возмущался, что с ним это не было никак связано. Мне пришлось несколько часов читать информацию на выставке про лагерь в пустыне Айдахо, где многих орегонцев держали в плену. Когда в новостях были неонацисты, в голову приходили не горящие кресты, а лагеря. Как быстро и легко США назвали один народ злым, при этом получив славу за борьбу с немцами.

Глубокий страх появился во мне, белые неонацисты в Портлэнде могли держать своих белых дочерей подальше от темнокожих и азиатов ради новой цели: убедиться, что будущее человечества и их детей не окажется связанным с Иными.

Но мрачный Кваскви, который встретил нас в Замке ведьмы и гостиной Элизы, не отреагирует хорошо на мои подозрения, что парень Марлин был связан с ними. А если он бросится туда сразу же? Я не собиралась подвергать Марлин опасности из-за своей тревоги.

Мы с Кеном могли немного разведать перед костром и сообщить Кваскви ночью, если Пит был замешан.

— Да, — ответила я нетерпеливому Кваскви. — Пока что он в безопасности, но к костру точно не придет.

Элиза напряженно подошла к нам.

— Тогда до вечера, она толкала дверь, готовая выпустить нас.

— Тебе разве можно вставать? — Кваскви плечом открыл дверь шире.

— Мне нужно было, чтобы плечо вставили на место, и немного магии Чета, — Элиза мрачно улыбнулась и улыбка не задела ее глаза. — Ты знаешь, как это сильно, так ведь?

Кваскви посмотрел в сторону и вниз. Он смутился. Потому что Элиза намекала, что они с Четом когда-то были парой? Я надеялась ради Пон-сумы, что это было в далеком прошлом. А если это было теперь? Не мое дело. Но Элизе нравилась тревога, которую она вызвала.

— Знаешь Бротон Блафф? Просто направляйтесь по указателям к зоне отдыха Льюиса и Кларка, а потом прямо по дороге вдоль реки Сэнди. Там будет огражденная парковая зона, но туда не заезжайте. Парк официально закрывается в шесть, так что дождитесь Генри и Джорджа. Они покажут путь.

Я кивнула, хотела, чтобы мы ушли, не меньше Элизы. Кваскви разглядывал мое лицо, его глаза потемнели от сильных эмоций. Он прижал ладонь к своему сердцу, а потом ткнул меня тремя напряженными пальцами между ключиц.

— Ты в долгу, баку. Но между нами не только долг. Ты увидишь вечером у костра, как бывает, когда тебя полностью принимают Иные Портлэнда.

Мое сердце колотилось от слов Кваскви. Но, пока я прогоняла тревоги из головы, я не могла толком ответить. Я попыталась изобразить серьезное лицо, пока прощалась, но Кваскви тревожно хмурился, закрывая дверь. Видимо, серьезный вид не получился.

Кен был у ждущего у поребрика такси, когда я спустилась с крыльца. Тот же парень в тюрбане. Он помахал мне.

— В «Хитман»?

— Да, прошу, — ответил Кен. Он сидел у дверцы, смотрел на пальцы, сжавшие колени, так, словно они были важнее всего в мире, при этом надо мной будто была туча.

— Мне нужно сказать…

— Дай объяснить…

Мы погрузились в напряженное ожидание.

— Давай ты, — сказал Кен.

Я переключилась на японский.

— Думаю, нам нужно встретиться с Марлин до костра. Помнишь, парня, открывшего ее дверь? Пит. У него были татуировки с символами ненависти.

Кен повернулся ко мне, его брови поползли вверх.

— Мы оставили Марлин с ним?

— Я не знала, что это было, пока не увидела схожие символы на парне во сне Элизы.

— Я так и думал, что ты что-то увидела. Почему не сказала Кваскви?

— Я не уверена. Во-первых, я не сразу поняла сон Элизы, все было странным и серым. А потом я переживала, что Кваскви отправит Братьев-медведей похитить Марлин ради безопасности, или что он решит забрать папу.

Кен опустил голову, сглотнув. Он заговорил ровным успокаивающим тоном, который я презирала из-за того, на что он намекал. Я не была в истерике.

— Я понимаю, что забота о семье важна, но Кваскви — Сиваш Тийе. Он заботится обо всех Иных Портлэнда, включая тебя. Включая Марлин.

Кен напал на меня своим мнением, но я не думала, что Кваскви так это видел.

— Знаю. Я не знаю, понятно? А если Пит просто неудачно сделал татуировки?

— Доверяй своим инстинктам, Кои. Совпадений слишком много, — Кен дал указания водителю ехать к дому Марлин.

— Что ты хотел сказать?

Глаза Кена почти закрылись. Он повернулся к окну, смотрел на башни за мостом. Вершины высоких зданий и округа начинали загораться, пока вечер сгущался.

— Ничего, что важнее Марлин.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Только пара часов оставалась до встречи с Джорджем и Генри у Бротон Блафф. Я все еще не оправилась после перелета, не знала, был выходной или будний день. Учитывая возможные пробки, стоило иметь хотя бы час в запасе. Я не могла опоздать на свой дебют среди Иных Портлэнда.

Мы с Кеном обсуждали, нужно ли написать Марлин, что мы едем, но я была против. Марлин и Пит должны были есть пад тай и смотреть фильм про умирающих самураев. Должны были расслабляться. Лучше бы Питу не давать время сочинить истории.

Водитель подъехал к дому. Он спросил у Кена, стоит ли ему ждать, и я не знала, дал ли Кен ему слишком много чаевых. Кен посоветовался со мной.

— Ах, да. Можете приехать через полчаса? — сколько мы будем разбираться, был ли Пит опасным неонацистов? Нам нужно было решить до костра. Я надеялась, что Пон-сума не успел обсудить Громовую птицу с Кваскви. Большой древний орел на собрании делал его серьезной мишенью, но место было уединенным, в темноте, и если что-то пойдет не так, Буревестник очень пригодится.

— Кои? — Кен склонил голову, почесывая щетину на щеке. Я поняла, что смотрела, как парень в тюрбане так, словно он уезжал с чем-то ценным. Так и было. Теперь я не могла избежать столкновения с Марлин. Еще одно изменение в наших отношениях, обычно она указывала мне, как жить, а я пассивно и агрессивно сопротивлялась. Я даже не знала, как спросить у сестры, был ли ее парень неонацистов.

— Да, идем, — Кен последовал за мной к лестнице снаружи. Мы поднялись к двери Марлин, свет блестел на лужах, собравшихся внизу на дорожке. Я надеялась, что у Кваскви есть бензин для костра, иначе кремация в такой влажности не состоится.

Дверь открылась на втором раунде стука. Я прижалась к стене, выдохнув. Глаза сестры посмотрели в коридор, а не ее потенциально опасного парня.

— Кои? Что ты тут делаешь?

— Я могу войти? Нужно кое о чем с тобой поговорить.

Марлин надула щеки и недовольно выдохнула.

— Мы переходили к части, когда бандиты собираются ворваться в деревню и попасться в ловушки. Я думала, ты придешь завтра.

— Никакого имбиря, — сказала я, глядя на лицо Марлин. — Это важно.

Марлин отреагировала на фразу, пожав плечами.

— Ладно, заходи.

В гостиной на диване сидел Пит лицом к новому плоскому телевизору, который я не видела раньше. Он был втиснут в подставку из ратанга и бамбука, которая Марлин досталась от мамы. Остальная ее квартира была с бежевой мебелью и украшениями — реклама ее работе по дизайну интерьера — чем полинезийской, но она хорошо все смогла подобрать. Это был один из даров Марлин — брать сущность и как-то помещать ее в обычное окружение. Она сделала так и со мной, пока я росла.

Кен опустил свое длинное тело на барный стул на кухне. Его напряженная челюсть и прищуренные глаза были направлены на Пита. Этот вызов все могли заметить. Пит оглянулся и напрягся, убрал руку со спинки дивана.

Марлин провела меня на кухню и включила электрический чайник кипятить воду.

— Что с мистером кицунэ?

— Марлин!

— Что? — она постучала пальцами с французским маникюром по коробке оолонга. — Карэ ва нихонго ханасай йо.

Не важно, знал ли Пит японский. Марлин не могла так беспечно выдавать природу Кена. Что еще она могла выдать? Блин. Осторожно общаться о Пите при нем можно было только на языке семьи. Я встречала много людей, знающих оба языка, в Японии, и уже не надеялась на уединенный разговор. Я переключилась на японский.

— Твой новый парень. Ты видела его татуировки?

Марлин покачала головой.

— Не верится, что ты спрашиваешь об этом после утра. Я видела каждый дюйм этого горячего тела.

Я протянула руку за кружкой «Маринополиса» с макрелью в морском костюме, которую Марлин спасла из ресторана папы, когда он закрылся. Она всегда давала мне эту кружку, а не еще одну из ее набора. Я не знала, было ли это из сентиментальности, или из-за моей привычки надбивать края чашек.

— Не перегибай, — сказала я на английском.

Пит прошел к нашей стороне дивана и устроился на подлокотнике.

— Что такое, девочки? Почему болтаем на японском?

Марлин насыпала растворимый кофе в кружку с кипятком. Она обошла стойку и отдала кружку Питу, провела ладонью по его плечу.

— Проблемы сестер. Дашь мне минутку?

Кофе из пакетика? Мне ненавидеть этого парня еще больше? Я переключилась на японский, но было неловко говорить это, пока Марлин стояла на стороне Пита. Я не знала, как сказать про превосходство белых на японском, а нацисты катаканой звучали почти так же, как на английском.

— Его татуировки — такие же, как у белых ребят, которые ненавидят меньшинства.

Марлин напряглась.

— О чем ты?

— Твой парень был с тобой днем? — вмешался Кен.

— Нет, — сказала Марлин. — Что случилось? Почему вы допрашиваете меня как детективы?

— В Портлэнде есть другие Иные, кроме меня и папы. Кто-то стал нападать на слабых, пока они одни. Есть доказательство, что те, кто это делает, — часть… — я чуть не произнесла Нордваст Уффхейм катаканой, но это Пит мог подслушать, — группы белых людей в Портлэнде.

Марлин выпалила ругательство якудза, которое обычно использовал только папа.

— Ты так плохо в меня веришь, что стала обвинять его, а не доверять моему суждению?

Я отчаянно посмотрела на Кена. Я должна была спасать Марлин, а не выглядеть ужасно. Я впилась большими пальцами в виски, надавила, чтобы прогнать неприятное давление, подступала мигрень.

— Ты его не упоминала до моей поездки в Японии, и он уж очень быстро появился в твоей жизни.

Марлин указала на мое лицо, подобралась так близко, что я ощущала запах чеснока и имбиря в ее дыхании.

— Ты не будешь рассказывать мне о моей личной жизни. Я не должна рассказывать, с кем встречаюсь, Кои, потому что мне тебя жаль.

«Подлый удар, сестренка», — жар пронесся от макушки моей головы, мои щеки покраснели. Пот пропитал подмышки. Злость. Я сильно злилась. Как она смела так говорить при Кене? Как смела злиться на меня? Я просто пыталась заботиться о ней, но нет, она не могла принять, что я изменилась и выросла. Я схватила ее палец и отодвинула его.

— Не можешь выдержать новую Кои?

«Блин. Когда я переключилась на английский?».

Кен кашлянул.

— Кои, похоже, еще страдает от поедания сна Элизы. От этого она ворчливая.

От имени Элизы глаза Пита расширились. Он встал с дивана, потянулся к длинному хвосту волос Марлин. Он потянул ее к себе и сжал ее горло.

— Что за… — ладонь Пита заткнула Марлин, лишила ее воздуха.

Кен встал, подняв руки.

— Ты не хочешь ей навредить, — его лицо приобрело чарующие черты, которыми он манипулировал людьми.

Я была не в себе. Было это из-за пожирания сна или из-за того, что на Марлин напали, не важно. Пит уже не заслужил шанс объяснить. Он вредил моей сестре.

«Не в этот раз, гад», — я бросилась вперед на волне гнева к тощей белой лодыжке Пита над его широкими носками. Как только мои пальцы задели его кожу, я впилась, растянувшись на мягком ковре Марлин.

— Отпусти ее, — сказала я его вонючей ноге.

— Ты чокнутая, — сказал Пит и ударил меня по лицу. Я чудом избежала перелома носа, откатилась, выпустив его ногу. Но другая ладонь еще касалась голой кожи.

«Гори, огонек, гори».

Я впервые в жизни намеренно выпускала голод баку, который был внутри меня, на человека. Он разгорелся, яркий, жаркий, вырвал фрагмент сна из Пита. Мужские голоса гневно звенели, факел был перед моим лицом, а потом его фрагмент пропал, сгорел мгновенно до пепла. Больше. Я сжала ногу Пита, пожелала огню голода гореть сильнее.

Пит оттолкнул Марлин от себя, скуля, согнулся, чтобы отцепить мои пальцы. Я держалась, вырвала из него еще фрагмент: красивая блондинка с жутко скривленными губами, деревянная ложка собиралась ударить по моей послушно протянутой руке. Мое. В огне баку я ощутила горелый бекон и соленые слезы. Я хотела все больше. Сны этого жалкого человека были ничем, я могла поглощать их вечно, но оставаться голодной. Я горела. Я искала больше.

Но кто-то вдруг сжал мои щеки до боли, другой человек тянул меня за руку сквозь рукав, кричал, и кто-то другой низко стонал. Я моргала, красный туман пропадал, шипы мигрени пронзали виски. Я все еще лежала на животе, но теперь Пит был рядом, бледный обмякший манекен, его грудь едва двигалась, указывая, что он жив.

Кен отпустил мое лицо, как только увидел, как я моргаю в смятении, но Марлин все тянула меня за руку. Я слышала ее всхлипы. Я отпустила лодыжку Пита и села. Мир покачивался, это отражалось в моем животе. Марлин упала на попу, отползла от меня, как краб, с ужасом на лице.

— Что ты с ним сделала? Что сделала?

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Кен повел Марлин в спальню, вернулся, проверил пульс Пита и связал руки парня веревкой со штор, немного перегнув. Он посмотрел на меня на полу. Я все еще тяжело дышала, щурясь от мигрени, расцветающей в голове.

— Я не хотела. Нет.

Кен опустился на корточки.

— Дайджобу, Кои-чан. Дайджобу.

Хорошо? Нет, все было не дайджобу. Марлин видела меня. Видела, как я вырывала фрагменты из Пита, как монстр. Я больше не буду дайджобу.

— Пит — человек, — сказала я. — Он — человек.

— Что ты ожидала, когда подозрения подтвердились? Он напал на Марлин. Разве ты могла поступить иначе?

— Не убивать его?

— Он не мертв, — сказал Кен с ноткой злости. Он встал и прошел на кухню. Я услышала, как открылся и закрылся холодильник, а потом прижал лед в полотенце к моему лбу, устроив райскую прохладу. — Твоей сестре нужно провести минуту у зеркала в ванной, чтобы увидеть жуткие синяки на ее горле, чтобы понять, зачем ты это сделала.

Я глубоко вдохнула.

— Если бы я не бросилась, как дикий пес, ты бы сделал это мягче?

Кен провел костяшками по моей щеке. Там все еще саднило от его сильной хватки — он сделал это, чтобы не дать мне стать убийцей. Его нежное прикосновение не длилось долго, фрагмент я не забрала. Это был жест доверия. Дыхание, которое я задерживала, вылетело из меня с шумом. Я боялась, но хотела поцеловать его, затеряться в нем, в его тепле и принятии. Было ли это ужасной идеей?

Пит застонал и попытался перевернуться и сесть.

— Стой, — сказал Кен на английском.

Пит отпрянул с ревом, а потом вскинул голову, и комок слюны прилетел на щеку Кена. Мой рассудительный кицунэ вытер ее рукавом.

— Ты человек и слабый, — сказал сухо Кен. — Ты понимаешь, что мы — нет.

— Чертов узкоглазый фейри!

Марлин вышла из ванной, когда Пит закричал. Она проковыляла к креслу, опустилась в него, ее лицо было бледным, она сжимала губы так, словно сдерживала рвоту. Пит даже не взглянул на нее, продолжил оскорблять меня и Кена.

Я отвела взгляд, щеки пылали.

— Заставь его замолчать, прошу.

Кен поднялся, прошел на кухню и вернулся с тонким ножом для разделки. Марлин серьезно относилась к готовке, и нож был острым, как бритва. Кен поднес его под нос Пита.

— Заткнись.

Пит так испугался, что замолк посреди ругательства. Он облизнул губы, дико озирался, грудь вздымалась.

— Я этого не боюсь.

Кен вздохнул и опустил нож на пол вне досягаемости Пита. Он посмотрел на нож, потом на Пита, бросая вызов. Пит опустился на пол.

— Я ничего вам не расскажу. Мы или вы. Кровь и земля.

Марлин охнула. Она склонилась вперед.

— Это слоган нацистов. Но… но… ты…

Пит мрачно поджал губы, потом оскалился.

— Не шавка.

Марлин охнула. Она сморгнула слезы с глаз.

— Зачем? Как ты мог быть со мной?

— Данные и немного веселья. Тебе нравился мой большой и толстый…

Марлин бросилась и ударила его ладонью по губам.

Пит рассмеялся.

В тот миг я ненавидела его больше всего на Земле за то, как Марлин сжалась на коленях перед ним. Я потянулась к ножу.

— Позволь мне разобраться, — сказал Кен.

Я опустила нож на пол.

— Он — грязь, — я подвинулась к Марлин.

— Зато я человек, — сказал Пит. — И твоя сестра любила мой грязный член.

Марлин остановила меня ладонью.

— Назад. Я еще не готова общаться с тобой.

— Язык, — сказал Кен Питу. — Теперь я задам тебе пару вопросов, и ты ответишь, не расстраивая Марлин и Кои.

Пит рассмеялся.

— Я тебя не боюсь. Даже мерзкие фейри кровоточат. Это я узнал в Хижине ведьмы.

Он посмотрел на меня, улыбаясь широко, но бледно-голубые глаза оставались холодными и пустыми.

— Весь мир — сон, — сказал он едким и понимающим тоном, — и смерть — толкователь, — о, теперь я не могла отрицать, что цитаты были направлены на меня. Он знал, кто я.

Кен стал хищным. Глаза стали черными щелками, острые скулы могли порезать. Он сжал пальцы как когти. Ногти в полтора дюйма бежевого цвета отросли на его пальцах. Я видела его лишь раз таким, когда Мангасар Хайк, профессор-психопат, угрожал моей жизни. Я не знала, было это настоящим, или это была иллюзия кицунэ, но когти пугали. В комнате сестры словно был Росомаха, но только сексуальнее, потому что настоящий. Когда он был хищным, все мои обиды, предательство и гнев, которые я ощущала в Японии, пропадали, их разрывала на куски ярость Фудживары Кенноске, кицунэ, Вестника Совета. На моей стороне.

«Думай о маньяке на полу», — рявкнула Кои-борец, подавляя раздражение баку во мне, которому дали затхлые сны человека, когда недавно я пировала силой Юкико-сама, снежной женщины, и древней болью Черной Жемчужины.

Пока я приходила в себя, Кен выпрямился и прижал ладони к груди Пита. Ноздри гада раздувались.

— Что ты хочешь от баку? — спросил Кен.

— Баку? — пискнул Пит. Он задыхался.

Кен поднял указательный палец, словно играл на пианино, и ударил по плоти Пита сквозь серую футболку с длинными рукавами. Пит охнул. Хлопок тут же потемнел от крови.

«Настоящие когти. Не иллюзия».

— Что ты хочешь от пожирателя снов?

— Что ты собираешься сделать? — сказала сестра. — Ты не можешь… нет…

Кен поднял средний палец.

— Это поверхностная рана. Он убил Дзунукву и бросил ее для их жуткого веселья. Он заслужил куда худшего.

— Мерзкий фейри не сможет меня убить, даже если бы хотел. Я знаю ваши слабости, — сказал Пит.

— Ах, — сказал Кен, вонзив в грудь Пита средний палец. Появился еще один темный круг. Пит завизжал, побелел, его глаза закатились на миг. Кен ударил его ладонью по лицу, и его взгляд стал осмысленным. — Тут тебя информант подвел. Обо мне не рассказали? — лицо Кена было в сантиметре от Пита. Он улыбнулся, и стало видно острые клыки, ну хуже, чем у вампира. — Я особенный. Я — Вестник Смерти.

«Был Вестником Смерти», — Кен не упоминал, что покинул Совет два дня назад.

Марлин заскулила:

— Прошу, я не переживу этого. Он был мне близок.

Пит рассмеялся, как гиена.

Я обратилась к ней на диалекте Аомори, папином диалекте:

— Кен не убьет его. Это наш шанс получить ответы.

— Лжец. Отсоси.

Кен зарычал и поднял всю правую ладонь, вонзил все пять пальцев в грудь Пита. Он взвыл, его тело напряглось, как лук, выгнулось над полом. Он всхлипывал и задыхался.

— Ах, Кен? — я не знала, сказала ли Марлин правду. Кен разозлился серьезно.

— Кто тебе рассказал о пожирателе снов? — рычал Кен так, что волоски встали дыбом на моей шее.

Пит мотал головой. Ткань на груди пропиталась кровью. Он не хотел говорить. И я боялась того, на что мог пойти Кен, чтобы сломать его.

— Не надо, — сказала я. — Прошу.

Марлин вступилась:

— Мы не можем сдать его в полицию, как Мангасара Хайка?

Кен фыркнул.

— Полиция ничего не сделает. Дзунуква официально не существует, а Элиза не заявит о нападении. Мы отведем его к костру, — он отодвинулся и встряхнулся, как собака, вышедшая из реки. И кофта Пита вдруг стала мокрой только от нервного пота.

— Что за…? — глаза Пита расширились еще сильнее. Кен захрустел костяшками, жутких когтей не было видно.

«Все-таки иллюзия. И хорошая».

С каких пор Кен был так силен? Мой кицунэ растянулся на диване Марлин. Красные пятна появились на его щеках. Ладно, может, не так силен. Он явно устал.

Марлин смотрела на мужчин по очереди, явно хотела подойти к Питу, судя по дрожи ее нижней губы. Даже подонок-неонацист не мог убрать доброту моей сестры.

— Идем, Мару-чан, — сказала я сестре, потянув ее за локоть. — Кен тут разберется. Тебе нужно собрать сумку на ночь. Ты останешься с нами, пока Кваскви не разберется с друзьями Пита.

— Мне не нравится, как ты говоришь «разберется».

— Он — Нордваст Уффхейм. Они есть в списке нарушителей ФБР.

Я повела Марлин в спальню, строго посмотрев через плечо, надеясь, что Кен правильно понял приказ убрать Пита, пока моя сестра не сломалась. Когда это произошло в прошлый раз, она позвонила в полицию. Это добром не кончилось.

— Я дура, — сказала Марлин, сев на край идеально застеленной кровати. Я устроилась рядом с ней, обвила рукой ее плечи. Она вздрогнула. — Кто ты и что сделала с моей сестрой?

Я фальшиво рассмеялась.

— Да, все эти штуки Иных жуткие, но… для меня так лучше, знаешь? Я не так сильно боюсь того, какая я.

— Я тебя боюсь.

Я опустила руку.

— Я — все еще Кои.

— Знаю. Бакаяро, — японский эквивалент «тупой головы», так папа звал нас, когда возмущался без злости. — Что ты сделала с Питом?

Я посмотрела на ее лицо, пытаясь понять, хотела ли она ответы, или стоило сочинить мягкое объяснение, которому она поверит. Но я не хотела врать Марлин. Я уже не была королевой отрицания.

— Я забрала у него фрагмент сна и съела его.

Марлин сжала простыню, от этого сдвинулись подушки в изголовье. Она с дрожью прошептала:

— Не верится, что ты ответила мне.

— Ты настырная и властная, — сказала я и склонила голову. — У тебя плохой вкус в плане программ по телевизору и парней. «Воздействие»? Серьезно? Это только из открытого интереса.

Уголок рта Марлин приподнялся. Ее одержимость к шоу, снятым в Портлэнде, была моей любимой темой, чтобы поддразнить ее.

— Да, я смотрела в эти дни много «Гримма».

— Ты всегда была моим безопасным речным дном. Посреди проблем с Иными, снами, иллюзиями и драконами, как Улликеми, вы с папой были тем, к чему я возвращалась.

Марлин медленно дышала от шока. Я, королева отрицания, избегала таких разговоров как чумы. Она была моим якорем, и я сделала бы все, чтобы ее защитить. Защитить папу. Даже могла забирать фрагменты у подонков. Кои-параноик сказала:

«А если Кваскви попросит меня забрать фрагмент у невинного человека как Брайан, чтобы защитить Марлин? Где мораль?».

Я поежилась. Пока что мне не приходилось делать такой выбор.

— Ты — моя сестра, — сказала Марлин так, что это означало, что мы как-то разберемся с проблемой с Питом. Она печально улыбнулась мне. — Я просто хочу, — она сглотнула ком в горле, — чтобы мама была тут.

— Да, — сказала я, вспомнив день в больнице почти в конце, когда мама говорила, почему назвала меня Кои — для нее карп был сильным, долго живущим, выживающим. — Думаю, она знала.

— Наверное, — сказала Марлин. — Это же она вышла за папу, — она встала и прошла к шкафу, взяла цветочную сумку с верхней полки и стала открывать выдвижные ящики. Я покачала головой. Даже ее нижнее белье было аккуратно сложено. И по цвету. Через пару минут сумка была готова.

Ее грудь поднялась от тяжкого вдоха.

— Ладно, — сказал властный центр моего сердца. — Пора в бой.

— Любой мог поддаться соблазнению Пита, — мягко сказала я. — На то это и соблазнение.

— Ты не поддалась бы, — резко сказала она. — Кен — первый парень, прошедший мимо твоей защиты со времен гормонов старшей школы. Я всегда жалела тебя за то, что ты была одна. Но теперь я вижу, как заманчиво окружить сердце такой защитой.

— Все будет хорошо, — сказала я.

— Но сначала станет еще хуже.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Кен сообщил Кваскви о Пите. Они быстро поговорили, Кваскви кричал в телефон, и Кен сдерживался. Марлин занялась приготовлением латте в ее сложной кофе-машине, чтобы отвлечься, ее лицо было того же цвета, что и молоко.

Джордж и Генри приехали на Субару и утащили возмущающегося Пита в машину с мешком на его голове в стиле мафии, Кен шел рядом и создавал иллюзию тумана, чтобы соседи Марлин не напугались.

Генри пытался убедить Кена, что нам стоило вернуться в отель.

— Кваскви уже знает, что вы в…

Джордж ткнул его локтем в ребра и кивнул на машину с Питом на заднем сидении.

Я шлепнула себя ладонью по лбу.

— Сойки, — сказала я. — Ох, одна из них, наверное, следит и за папой.

— Мы прибудем вечером вовремя. Я дал слово Кваскви, — сказал Кен Джорджу. Этого хватило обоим братьям. Потому что они уехали с возмущающейся добычей. Я была уверена, что Кваскви не сделает ничего плохого Питу, но испуганный борец во мне, попробовавший жуткую неправильность фрагмента с убитой Дзунуквой, не беспокоился о том, что Кваскви сделает с Питом. Пока он не вредил остальным.

Моя мораль висела на волоске. Я была ближе к становлению монстром, чем боялась. Пит был человеком. Как Брайан. Но, в отличие от Брайана, он участвовал в убийстве. Дзунуква не была невинной. Но она не угрожала Питу, Нордваст Уффхейм и другим людям в Портлэнде.

— Пора идти, — теплая ладонь Кена легла на мою поясницу, направляя меня к нашему любимому подъехавшему такси. Марлин спустилась следом с сумкой. Мы устроились на заднем сидении.

— Я всегда хотела пожить в Хитмане, — сказала она. — Как думаешь, швейцар даст мне примерить его шляпу?

Я закрыла глаза и покачала головой в насмешливом неодобрении. Только я тут не была одержима этой фишкой?

— Следующие несколько дней тебе нужно быть осторожной, — сказала я.

— Никаких социальных сетей. Не говори никому, где ты, — сказал Кен спереди. — Не катайся на своей машине.

— Завтра и во вторник у меня встречи с клиентами, — сказала Марлин.

Кен обернулся.

— Пит видел твой календарь? Знает о клиентах?

— Да.

— Перенеси.

— Это я, наверное, смогу.

Я сжала колено Марлин.

— Это неудобно. Но необходимо.

— А папа?

Я вздохнула.

— Если ты не упоминала при Пите, где он остается, он должен быть в порядке с медсестрой Дженни.

— Я спрашивала не об этом.

Я впилась большими пальцами в виски. Перья боли задевали мою голову.

— Врач в Японии сказал, что он может вообще не проснуться.

— Блин, Кои.

— Мне жаль. Я просто хотела, чтобы ты была готова к худшему.

— Как мне подготовиться к тому, что я с ним больше не поговорю? Что потеряю еще одного родителя?

— Он долго прожил, — сказала я, думая о том, как много рассказать о том, что я узнала о папе. Его служба в японской армии, оккупировавшей Маньчжурию во Второй мировой войне, его сестра, возможность того, что он жил с сёгуната Эдо. — Он пережил Вторую мировую войну и перебрался в США. Он крепкий, — и очень сильный баку.

— Идем сейчас. Мне нужно его увидеть, Кои.

Я понимала ее чувства. Что-то во мне верило, что, если мы пойдем к нему вдвоем, он выйдет из комы. Глупая надежда.

Кен опусти голову и покачал ею.

— Не стоит привлекать к нему внимание.

— Пит далеко. Я тоже хочу увидеть папу, — сказала я. Глаза Марлин загорелись. — Есть шанс, — я затаила дыхание. — Я не пыталась пройти в его сны. Может, я смогу как-то с ним связаться. Спросить про Нордваст Уффхейм.

— Кои, — Кен наполнил мое имя жалостью и тревогой.

Да, наверное, сейчас было не лучшее время для похода к папе.

— Ладно, я могу подождать.

Марлин фыркнула.

— И я должна просто сидеть в номере отеля, пока вы будете искать неонацистов?

— Тебе стоит выключить телефон, — сказал Кен.

Марлин пронзила его своим самым яростным взглядом.

— Да ты издеваешься.

— Мы не знаем, какие у них технологии.

Марлин вытащила телефон и послушалась Кена.

— Я заведу себе временный телефон, — сказала она с сарказмом в голосе, — если ты не против, Кен, — она была эмоциональным йо-йо. Даже организованные люди не знали, как справляться, когда их парень оказывался подонком.

Марлин отвернулась, смотрела в окно. Она молчала, пока такси не подъехало к Хитману, а потом ее поведение резко изменилось. Она вырвалась из такси, забрала мой телефон, чтобы сделать селфи со швейцаром — другим, моложе и более мускулистым, чем тот, что позировал с Кеном. Кен заплатил таксисту и договорился, что он заберет нас через час.

— Зачем такси? — сказала я Кену, когда машина уехала. — Кваскви знает, где мы. Почему не дать Генри и Джорджу забрать нас?

— Инстинкт, — сказал он. — Так безопаснее, как по мне.

Марлин охала и ахала в просторном фойе от панелей из темного дерева и ковра в коридоре. Она прошла в наш номер и застыла.

— Ох, черт. Это круто, — она устремилась в ванную и закрылась с громким щелчком. Через миг я услышала журчание воды из душа.

— Это прошло неплохо, — сказала я, обмякнув в кресле. Я прижала к животу подушку из кресла. — И мне понравился узкоглазый подонок-фейри.

— Так меня еще не называли, — серьезно сказал Кен.

— Что дальше?

— У костра общество Портлэнда впервые тебя увидит. Важно оставить хорошее впечатление. Сильное впечатление.

— И почему это важно?

Кен подошел и сел на край дивана.

— Кваскви в тяжелом положении. Его первая попытка получить твоего отца привела к тому, что он чуть не потерял Буревестника из-за тебя и Улликеми. А потом он оставил Портлэнд и улетел за тобой в Японию, это нарушило силу его власти, вызвало подозрения Иных Портлэнда к тебе.

— Я думала, что он отправился в Японию договориться с Советом.

Кен фыркнул.

— Он помог нам в Аомори, пошел этим против Совета. Ясно, что он готов рисковать навлечь гнев Совета, потому что ты и твой отец важнее.

— Точно.

Кен опустился у дивана. Его лицо лишилось всех признаков легкости. Он был серьезен.

— Мотивы Кваскви глубже, чем просто получение твоей помощи с этими атаками, Кои, — он посмотрел на мои ладони, сжавшие подушку. — Можно? — он потянулся к моей правой руке.

Я кивнула. Его сильные тонкие пальцы были прохладными на моей тревожной разгоряченной коже. Он обхватил мою ладонь своими руками, задел губами мои костяшки. Это было старомодно, но сильно, и жар разгорался во мне. Вспышка фрагмента, которую я всегда получала от Кена — бег по прохладному лесу, озаренному луной с ветками кипариса сверху — хлынул в меня с приятной дрожью. Я приняла фрагмент как старого друга, он наполнил мой огонек баку силой. Покалывание пробежало от моего живота к рукам и ногам. Мигрень отступала.

Кен снова стал хищным кицунэ, когда поднял голову. Его японский был вежливым и со старым звучанием в титулах.

— Совет потерял Юкико-сама и магию Черной Жемчужины. Тоджо бушует. Только Кавано-сама управляет всем регионом Тихоокеанской чаши. С Буревестником и тобой на его стороне Кваскви намного сильнее.

Слова прервали приятное гудение фрагмента Кена. Жаркий страх пронесся по моей спине.

— Со мной? — пискнула я.

— Да, — Кен еще раз поцеловал мои костяшки, а я сидела, застыв от шока, думая о мотивах Кваскви как лидера Иных Портлэнда. О власти Токио над Портлэндом. Кен вытащил перочинный нож. Он раскрыл его и порезал ладонь. Проступила вязкая красная кровь. — Я, Фудживара Кенноске, клянусь в верности тебе, баку Пирс Хераи Кои Авеовео, — он прижал кровоточащую ладонь к моей.

Что-то встало на место в моей груди, застряло там как крючок, и комната перевернулась. И я оказалась в лесу Кена. Хвоя шуршала подо мной, заполняя воздух резким запахом. Прохладные папоротники задевали мою спину, пока я радостно бежала. Я остановилась на краю поляны. Под деревом стояла женщина. У нее были длинные темно-каштановые волосы с медными прядями, сияющими под луной так, словно ее озарял теплый свет солнца, ее поза говорила о силе, челюсть — о решимости, и мое сердце было переполнено ею, почти взрывалось. Каждая клетка моего тела тянулась к ней, словно она была магнитом, а я — заблудившимся путником.

«Что ты сделал, Кен?».

Это был его знакомый фрагмент, но с добавлением меня. Точнее, версии Кои, которая снилась ему много раз, потому что она появилась удивительно яркой. Мой огонек баку вспыхнул раньше, чем я смогла отреагировать, голодный, ждущий. Кен был Иным, и его сон был соблазнительно сильным.

Я съела сон, огонь сжег кипарис, версию меня и даже шелковый свет луны за мгновение. Сила кипела в моих венах, гудела, и желание, чтобы она разгоралась, чтобы вся жизненная энергия Кена текла по моему телу, была яростной радостью.

Это из-за крови. Он добавил кровь и предложил меня голодному баку. Жертва? Нет. Мы уже играли в такое, и он проиграл. Может, он хотел погибнуть. Где-то вдали кто-то закричал от боли.

Я скрипнула зубами и заставила огонь потускнеть. Краски леса медленно растаяли, и остался только серый шум.

Шум кружился, словно подхваченный ураганом, а потом разлетелся в стороны, открывая шторы цвета фуксии и картину Мэрилин Монро на стене номера в отеле. Кен все еще сидел на коленях возле меня, тяжело дышал и потел.

Я отдернула руку.

— И что ты пытаешься доказать?

— Ты не доверяла мне с Токио, — сказал хрипло Кен. — Теперь у тебя не может быть сомнений.

— Я не только тебе не доверяю, бакаяро.

Кен хмурился, его челюсти были сжатыми.

— А если я наврежу тебе? — спросила я так тихо, что не была уверена, что слова долетели до ушей Кена. Но он сжал кулаки на бедрах. Я отделилась от его фрагмента, но странное ощущение в груди осталось. Я чувствовала Кена, тяжесть его присутствия, переданная через его клятву и кровь. И теперь я не хотела быть без этого ощущения.

Я отвернула голову, чтобы он ничего не прочел в моих глазах.

— Я об этом не просила.

— Не важно. Я теперь обязан служить тебе и защищать тебя, — сказал Кен. — Ни Совет, ни Кваскви, ни кто-то еще не могут вмешиваться в клятву. Теперь ты — моя миссия. Ты и твой отец. Я приму любую роль, которую ты для меня выберешь, — он посмотрел на меня из-под длинных ресниц, приподнял бровь. — Конечно, — добавил он на английском, — я предпочел бы близкую роль.

Ох уж эта бровь. Я таяла от нее. Улыбка была готова приподнять уголки моих строго сжатых губ. Я не успела парировать или обдумать, что чувствую из-за его хитрого поступка, Марлин приоткрыла дверь ванной.

— Можно выходить? Все в порядке?

Я кашлянула. Кен поднялся плавным движением с колен и спокойно растянулся на диване. Марлин, укутанная в полотенца, вышла из ванной.

— Твоя очередь, — сказала она и пошла к спальне.

Я не посмела посмотреть на Кена, убегая в ванную. Там было тепло, остался пар после душа Марлин. Я вытерла участок на зеркале и прислонилась к рукомойнику, разглядывая свое лицо. Лицо той, кто вдохновлял магических созданий резать себя и клясться, должно быть более величественным. Не с такими пухлыми щеками. И на нем точно не должно быть выражения раздраженного изумления.

Я подставила роскошное полотенце с монограммой отеля под холодную воду, а потом прижала ко лбу. Я стала сильнее ощущать тело физически. Я отогнала туман смятения после съеденного сна Кена. Если честно, нежные части моего сердца, все еще страдавшие после того, как Кен отказался от роли Вестника в Японии, стали болеть меньше. Он хотел меня. Он доверял мне. Так сильно, что привязал себя ко мне в стиле Иных. Я даже не могла осознать всего масштаба. Я подставила ладони под поток и глотала холодную воду с привкусом меди, ощущая дикую жажду.

Я хотела Кена. Я могла простить его и попробовать еще раз. Странная тяжесть в моей груди стала приятным ощущением тепла.

— Кои! — голос Кена зазвучал тревожно.

Я выключила воду и прошла в гостиную. Кен поднял свой телефон на уровень глаз. Там была фотография, присланная Кваскви. На ней большая рука Джорджа или Генри, запачканная алым, свисала из разбитого окна Субару. Впереди машина была смята о черный минивэн.

— Произошла еще одна атака.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

— Отпусти меня туда, — тревожно сказал Кен.

— Что?

Кен недовольно зарычал.

— Это произошло только что. Они могут быть недалеко от места преступления. Я не должен вмешиваться в дела Иных Портлэнда, если не делаю это от твоего имени. Разреши мне пойти туда.

— Да, конечно, кхм… иди.

Кен тут же стал хищным. Марлин за мной издала испуганный вопль. Я отпрянула на пару шагов. Кен уже становился полным кицунэ до этого, но тут было иначе. Его глаза закатились. Он быстро заморгал, и белков в них не было видно. Его скулы могли резать стекло, и когда он встряхнулся как пес, его волосы показались длиннее, клыки стало видно сильнее. Он повернулся и ушел за дверь раньше, чем телефон упал на ковер.

— Что это было? Он — оборотень?

— Кицунэ, — я согнулась, чтобы забрать телефон. Там появилась еще одна фотография. Генри лежал на спине в паре футов от машины. Рука Джорджа свисала из окна. На заднем сидении не было видно Пита.

— Похоже, Пит сбежал.

Марлин опустилась на пол, склонила голову между колен, задыхаясь. Я села на колени рядом с ней, убрала волосы ей за ухо, прижала ладонь к ее спине.

— Мне тоже нужно идти, — сказала я.

— Нет! — ее глаза расширились посреди покрасневшего лица. — Останься со мной!

— Не могу.

— Почему ты?

Потому что в долгу перед Кваскви. Потому что Кен подвергал себя опасности. Потому что это угрожало папе и ей. Но эти причины не ощущались правдой. Дзунуква была жутким существом. Ее смерть пугала, но не ранила мое сердце. Элиза была противной, но не заслужила быть мишенью придурков. Джордж и Генри были совсем другими. Я ездила в их Субару. Я видела, как Джордж заботился о брате, и как Генри бодро пытался со всеми говорить. Хоть в первую встречу мы не поладили, они стали друзьями. И кто-то навредил им.

Словно изображая диаграмму, я провела линию вокруг растущего количества важных для меня людей. Где-то в этой группе был меньший круг, моя семья: папа, Марлин, Кваскви и Кен.

Папа. Один. Если Нордваст Уффхейм опознали и рискнули напасть на Братьев-медведей, то он мог быть в большей опасности, чем я думала.

Безумцы не навредят никому из моего круга.

— Марлин, — сказала я. — Я передумала. Мы проведаем папу, но сначала мне нужна твоя помощь.

Марлин издала смешок с всхлипом.

— Что я могу сделать?

У костра Иные Портлэнда впервые увидят меня. Важно было оставить хорошее впечатление. Сильное впечатление.

Кваскви все поставил на баку. Меня пронзила боль. Когда он попросил до этого меня о помощи, с Брайаном, я отказалась. Элиза и Братья-медведи пострадали бы, если бы я не была такой упрямой? Я увидела бы Пита во снах Брайана?

— Мне нужно, чтобы ты накрасила меня. Сделала мне ту маску профессионала, которую ты делаешь себе для клиентов.

Марлин смотрела на меня, прижав язык к щеке, как мама, когда анализировала информацию.

— Для этого костра? Зачем?

— Кваскви не будет сидеть тихо, пока люди убирают его народ по одному. Он задумал что-то большое у того костра. Я знаю. И я могу быть лучшим шансом остановить войну людей и Иных.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

После трехминутного душа Марлин укутала мои волосы полотенцем и усадила меня на стул. Она выщипывала, расчесывала и рисовала. На моем лице еще никогда не было столько продукции, а это Марлин была только с походной сумкой.

Кваскви и Кен не звонили, хотя я много раз проверяла телефон. Сообщения были без ответа, кроме напряженного «Занят» от Кена. Я даже позвонила Пон-суме, но и он не отвечал, что не удивляло.

— Согнись, я высушу тебе волосы, — приказала Марлин. Я склонилась, и Марлин выдавила мусс мне на волосы. Когда мне разрешили выпрямиться, голова немного кружилась от жары и прилившей к ней крови.

— Ладно, смотри в зеркало, — сказала Марлин после пары атак лаком. — Я постараюсь подобрать тебе одежду.

Я прошла в ванную, проверяя в миллионный раз телефон. Наконец-то! Ответ от Пон-сумы пришел на японском.

«Пит сбежал. Упустили напавших. Джордж и Генри в критичном состоянии. Костер не отменяли. Кен сказал, что приедет на такси, не совершай глупостей. Он встретит тебя у ворот».

«Поняла. Буду. Ты в порядке?».

«ОК».

Я с облегчением перевела взгляд на зеркало и опешила. На меня смотрели знакомые карие глаза с небольшой веконосовой складкой, но Марлин как-то смогла нарисовать подводкой крылья и загнуть мои ресницы так, что они казались огромными. Серые тени с переходом оттенков подчеркивали то, что я унаследовала от Японии, мои веки казались большими, как у мамы. Она подвела мои губы темно-сливовым цветом, на который у меня никогда не хватило бы смелости. Я представляла свои волосы в шиньоне или французской косе, но Марлин решила оставить их волнами вокруг моей головы, что контрастировало со строгим макияжем, передавая компетентность и прямолинейность.

Это не было правдой. Ха, я была скорее ошеломленной и чудаковатой.

Я вернулась в гостиную, чтобы сообщить новости Марлин. Через миг я поняла, что она красит глаза в том же стиле, что и мои.

— Папе все равно, есть ли на тебе помада.

Она повернулась в кресле, пронзила меня своим убийственным взглядом. Я моргнула, прогоняя желание потереть глаза и испортить всю ее работу.

— Я пойду с тобой к костру.

— Ни за что!

— Я не могу сидеть одна в отеле.

— Это опасно.

— Ты же идешь, — процедила она.

— Я — баку.

— Мои отец и сестра — баку! Все это меня пугает, Кои. Но Пит ранил меня. Он заставил меня чувствовать себя глупо, чтобы добраться до тебя. Мне нужно участвовать в этом. Ты не можешь отталкивать меня от самых важных частей своей жизни!

Я вздохнула, цепи тревоги сдавили мою грудную клетку. Марлин была упрямой как питбуль с игрушкой. Костер был единственным местом, где будут те, что станете защищать. Кен, Пон-сума и даже Кваскви будут рядом. И мысль, что со мной будет Марлин в месте, полном незнакомцев, которых нужно было убедить, что было плохой идеей охотиться и убивать людей, была заманчивой.

Марлин хотя бы запомнит все имена.

— Ладно.

— Правда?

— Ты можешь пойти, но держись ближе к Кену или Пон-суме.

Марлин сморщила нос.

— Я почти не знаю Пон-суму. Он, наверняка, хороший, но почему я не могу быть с тобой?

— Со мной в последнее время происходят ужасы.

— Я рискну, — Марлин обвила рукой мои плечи и сжала их. Мы удивленно переглянулись одинаково накрашенными глазами и расступились.

Объятия были простыми. Люди обнимались каждый день, не переживая. Но Марлин даже три недели не пыталась меня обнять, ведь я боялась прикосновений до того, как научилась управлять фрагментами сна.

Моя сестра напала на магазин сувениров в фойе, а потом своей магией нашла подходящий наряд к моей прическе и макияжу. Она одолжила мне свои черные леггинсы, черные кожаные сапоги до колен с поразительными каблуками в два дюйма. Бархатное платье цвета вина было без рукавов и с низким декольте.

— Я добавлю тебе бархатный чокер, — сказала она.

— Это уже слишком. Я же не хочу быть сексуальным пожирателем снов. Я хочу, чтобы меня, как баку, серьезно воспринимали. И это костер. Снаружи. Я не могу надеть толстовку с этим.

Она широко улыбнулась и прошла к своей сумке.

— У меня есть кое-что, — она вытащила черную кожаную куртку с широкими лацканами. Она идеально подошла к женственному платью. Я все еще ощущала себя как из клипа Кети Перри, но эта моя версия точно произведет сильное впечатление.

— Ладно, — я выдохнула. — Идем к папе.

Мы вместе покинули номер. Марлин закрыла дверь с тоской на лице. Напротив Хитмана поток людей в нарядах туристов или хипстеров двигался к площади Пайонир. С другой стороны женщины в коктейльных платьях и мужчины в рубашках с короткими рукавами, чтобы показать мышцы и татуировки, никуда не спешили за столиками кафе. Обычная ночь, нормальные люди. Но я задерживалась взглядом на татуировках блондинов, искала кресты из стрел и 14.

Марлин встала передо мной.

— Что ты делаешь?

— Нервничаю.

— Хватит пялиться на гостей. Из-за тебя Киту неловко.

— Киту?

— Ему, — она указала на швейцара, который открывал дверцу такси для худого мужчины в арабской длинной белой тунике. Кит подмигнул Марлин и с любопытством взглянул на меня.

Ах, вряд ли Кит получит чаевые, если ненормальная женщина будет стоять у отеля и глазеть на предплечья мужчин. К счастью, знакомое такси вскоре подъехало к поребрику. Мой любимый водитель в тюрбане опустил окно, обменялся парой слов с Китом. В результате мы с Марлин прошли к такси вне очереди, хоть на нас недовольно смотрели несколько пожилых женщин с дорогими сумочками и кольцами с бриллиантами.

Марлин как-то смогла едва заметно передать Киту сложенные купюры, пока он помогал ей сесть на заднее сидение. Кит ровно улыбался, пока я садилась рядом с ней, но не пытался, к счастью, помочь ничем, кроме закрытия дверцы.

— Куда? — сказал водитель. Я поняла, что, вернувшись в Штаты, больше времени провела в такси, чем дома. Потертый черный винил казался простым после ухоженных белых сидений такси в Токио, но зато тут было знакомо и спокойно. Я провела рукой по неровной поверхности сидения.

— Центр ухода за взрослыми у парка Синай.

Марлин назвала водителю адрес. Короткий путь прошел в тишине. Мой желудок бурлил, словно меня подташнивало в машине, но дело, скорее всего, было в том, что папа мог вообще не проснуться, а Пит мог знать, что он — баку. Марлин провела меня к боковому входу к частной части здания. Медсестра Дженни ушла домой, но за столом была юная светловолосая медсестра, которая узнала Марлин. Она повела нас к папе. Если бы я пришла в толстовке и со спутанным хвостом волос, медсестра была бы такой же доброй?

Я отчасти ожидала пищащие и щелкающие аппараты, шум аппарата искусственной вентиляции легких, как в сериалах и фильмах. Но единственным признаком, что папа не просто спал, была трубка, что тянулась от его руки к пакетику, висящему над кроватью. Марлин прошла к стулу у кровати и взяла папу за руку жестом, который ранил меня своей уверенностью. Она никогда не брала меня так за руку. Папа мог управлять своим пожиранием снов. Он мог провести последние десять лет, обучая меня, а не скрывая от меня мою природу. Ах, если я была королевой отрицания, то он — императором.

Блондинка-медсестра измерила его пульс и коснулась его лба, сделала запись на бумаге на краю его кровати. Она закрыла шторы двойных окон.

— Никаких изменений с его прибытия. Он не приходил в себя, но подает сильные признаки жизни. Я оставлю вас ненадолго. Просто запишитесь за столом, когда будете уходить, — сказала она, мы с Марлин кивнули.

— Что теперь?

Я прошла к другой стороне кровати. Во сне лицо папы было гладкой маской, и он выглядел младше и невиннее.

— Посмотрим, впустит ли он меня в свои сны.

Марлин опустилась на стул.

— Мне нужно что-то делать? Убрать твою руку от него, если ты не вернешься через пару минут? Следить за его биением сердца?

Я пожала плечами.

— Хотела бы я знать больше, но не знаю. Я могу сказать тебе, что в Японии я научилась немного лучше управлять тем, как вижу сны других. Но папа… он был баку дольше меня. Он сможет остановить меня, если захочет.

— Тогда ладно.

— Вперед, — я прижала ладонь к щеке папы.

Мир закружился, а когда остановился, белые стены замерцали и потемнели. Серые ровные стены сливались, переходя в холодный бетонный пол.

«Что ты тут делаешь?».

Я повернулась, папа подходил ближе в своей синей форме солдата, гневно хмуря кустистые брови.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

«Папа. Ты в порядке?».

Он покачал головой, выпрямился и вытянул руки. Он схватил меня за воротник армейской формы и стал душить. Я тоже была в форме?

«Нет. Нет. Нет», — повторял он, каждый раз встряхивая меня.

«Папа!».

Он моргнул, опустил руки, и комната стала стойкой суши в «Маринополисе». Форма армии стала белым кителем шефа и банданой с маскотом тунца на его голове в стиле хачимаки.

«Кои-чан?».

Все детали ресторана были яркими. Каждая прорезь в бамбуковом настиле, каждая кисточка глупых фонарей, которые были китайскими, выглядели так, как я их помнила. Папа умело управлял сном, а я этого раньше не ценила. Тепло окутало мой желудок. Папа из «Маринополиса» был папой из моего детства.

«Ты знаешь, где ты?»

«В Портлэнде, да?».

«Центр Синай».

«Так даже лучше», — он опустился на высокий стул.

«Ты не проснешься в ближайшее время, да?».

«Я поврежден, Кои».

Я сглотнула истерику и протесты.

«Группа белых сторонников превосходства в Портлэнде обнаружили Иных. Они как-то выбрали баку врагом номер один».

«Они убили Дзунукву».

«Да. И напали на Элизу. Погоди. Откуда ты знаешь про Дзунукву?».

«Сон позволяет порой слышать разговоры».

«Но ты не можешь проснуться?».

«Не могу».

«И эти супремасисты оставляли жуткие надписи о смерти и снах. Они звали баку», — папе не нужно было знать, что Пит сделал с Марлин.

«Вот как, — папа скрестил руки и опустил их на колено. — От этого я пытался тебя защитить, хоть я не предвидел, что опасность от людей придет так быстро. Но я и не ожидал Мангасара Хайка или Улликеми».

«Ты знал о белых супремасистах?».

«Нет, но это не первая группа людей, обнаружившая Иных и решившая уничтожить или использовать нас».

«Кваскви хотел, чтобы я силой посмотрела сны человека, видевшего убийство Дзунуквы, для информации. Я не смогла.

«Мы можем направлять сны, — папа указала на ресторан. — В этот сон я часто возвращаюсь».

«Я всегда звала их сны ядра. Сны, которые видят снова и снова. Основа их жизни».

Папа мрачно кивнул.

Стены ресторана зарябили, словно в воду пруда бросили камень. Волны улеглись, мы были в квартире Марлин, и папа сидел на диване. Я огляделась. Детали тут были размытыми.

«Как ты это сделал?».

«С практикой становится проще. Но когда я попробовал в первый раз, мне потребовалась жизненная энергия. Просто порез, немного крови, — он скривил губы. — Пока ешь сон, взывай к своему ядру. Это лучше всего для начала».

Я закрыла глаза. Воззвала к огоньку баку. Он ровно горел, как свеча, во мне с тех пор, как все началось на площади Энкени с Улликеми. Я дала ему поглотить немного квартиры Марлин. Стены снова зарябили. Папа шумно выдохнул. Ядром Марлин была футбольная игра в старшей школе. У Кена это был лис в древнем лесу. Но я не признавалась себе, что моим ядром была больница, где мама умерла в постели, когда мутировавшие клетки поглотили ее органы.

Модные оливковые стены Марлин стали белыми стенами палаты. Под папой диван сменился стулом посетителя, и между нами появилась кровать с мутным силуэтом женщины.

Боль пронзила мою грудь. Я не была готова к тому, что папа увидит маму такой. Он ушел, когда близился ее конец. Бросил нашу семью. Перед тем, как ее бросила я, ведь могла задеть голую кожу и случайно испытать фрагмент смерти — последнего сна ее смертной души, погружающейся в темный сон.

«Хватит».

Грудь папы быстро вздымалась и опадала. Морщины напряжения окружили его рот. Я отпустила сон, и стены стали серыми, нейтральным местом папы.

«Прости».

Он сжал губы в бледную линию.

«Не на это я надеялся для тебя».

Я пожала плечами.

«Как только у меня есть сон ядра, что дальше? Как мне заставить человека повторить воспоминание во сне?».

«Нужно понимать, каким должно быть воспоминание. Детали того, кто там был, или где это было. И будь осторожна. Фрагменты воспоминаний часто под влиянием желаний и страхов человека».

«Это логично».

«Я устал, Кои».

«Пап, мама не ненавидела тебя».

Но он не хотел говорить об этом.

«Тебе пора идти. Будь осторожна. Заботься о Марлин», — он повернулся к серой стене. Там медленно появилось пятно света, стало проемом в пейзаж с крышей в японском стиле.

«Прощай, Отоо-сан», — сказала я, обращаясь к нему вежливо по-японски, как редко делала в реальной жизни.

Он кивнул и шагнул в свет.

Серая комната разбилась на миллион осколков. Их закружил невидимый ветер, складывая из них странную мозаику. Кусочки таяли по краям, соединились в новый узор.

Лицо Марлин, тихо плачущей над телом моего отца, в холодной реальности.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

У стола медсестры Марлин проверила, что никто не интересовался папой. Она получила обещание, что его присутствие тут скроют. Только медсестра Дженни, Марлин и я могли проходить к нему. Наше такси ждало у входных дверей, когда мы вышли из центра. Мы сели в машину и попросили водителя отвести нас к зоне отдыха Льюиса и Кларка.

Водитель кивнул и поехал по шоссе.

— Вот, — сказала Марлин, поднимая салфетку и подводку для глаз, — я поправлю твою лицо.

Я сказала Марлин, что папа был в порядке, и что он рассказал мне немного об управлении снами. Я объяснила, что он был поврежден во время освобождения Черной Жемчужины. Это потребовало объяснения о Совете Японии и о том, как они пленили древнего дракона в Аомори после Второй мировой войны. Она слушала, поджав губы, задавала вопросы, в основном, про Пон-суму и мятежников-хафу из Зеркала. Мачеха Кена, Мидори, жена главы Восьмерного зеркала, была обычной на вид, медиком, и она могла все время заботиться о папе. Марлин усиленно размышляла.

— Она — хафу кицунэ как Кен? Но она не может делать безумные иллюзии?

— Ага, — сказала я. — И она не боялась спорить с Советом.

— Как я.

— Хм-м-м.

Мне было не по себе от Марлин, решившей с кем-то бороться, особенно с Советом. Я стала описывать Дзунукву и Братьев-медведей, чтобы она знала, кто был в Портлэнде.

— Они — хафу?

— Ах… Я не уверена. Элиза, например, хафу кобольд.

— Что такое кобольд?

Я указала на ее телефон.

— Погугли, — Марлин погрузилась в исследование мифов и существ, как в кроличью нору. Она прикусила губу, мило щурилась, глядя на экран, из-за близорукости, и остаток пути я ехала в тишине. Мы миновали аэропорт и пересекли реку Сэнди по шоссе у памятника вьетнамским ветеранам. Эта часть земли между рекой Сэнди и Колумбией была зеленой, будто очищала. Я смотрела на темнеющий розовый свет на вершинах деревьев, стараясь не думать о том, что кто-то там ненавидел меня за то, кем я была, так сильно, что убил Дзунукву, чтобы выманить меня. Как можно было получить такую жуткую ненависть? Было больно думать о таком, но я не могла прекратить. Я словно теребила ноющий зуб языком.

Мы миновали табличку парка.

— К входу? — спросил водитель.

— Да, пожалуйста. Можете проехать к парковке?

— Как скажете, мисс. Рад выполнить, — у него был британский акцент, который стал заметнее за время наших встреч. Почему-то от этого я доверяла ему еще сильнее.

Мы следовали по дороге вдоль деревьев до ограды. Двое мужчин стояли у милой спортивной машины, которую точно опознала бы Марлин. Мы остановились с хрустом гравия, и я поняла, что у меня все еще не было денег.

— Оканэ ару но? — спросила я у Марлин.

Она закатила глаза и полезла за кошельком. Она вытащила купюры.

— Есть. Как ты вообще выживала в Японии без меня? Серьезно.

— Моя визитка, — сказал водитель. — Моя смена заканчивается, но мой кузен Ааби сменит меня.

Марлин взяла визитку и заплатила, а я выпрыгнула из машины.

Кен оставил Пон-суму и пошел ко мне. Темнеющее небо бросало тени на его глаза, скрывало выражение его лица.

— Я еще не видел тебя… — он закрыл рот со щелчком. — Твои волосы красивые.

— С приветствием у тебя не очень, — он был в черной футболке и блейзере, а еще в искусно изорванных джинсах. Но я не хотела делать ему комплимент.

Кен склонился, ноздри раздувались.

— Не наказывай меня за скрытие чувств. Я стараюсь не давить на тебя, Кои, — тихо сказал он, и каждое слово обжигало мою щеку. — Сейчас не время для моих признаний в том, как сильно я хочу погладить нежный вельвет под этой курткой. Или сказать, как красивы твои темные глаза в свете луны, лишающие меня дыхания.

Я лишилась дара речи. Жар мерцал на моих щеках. Жизнь не готовила меня к японским демонам с красивыми фразами.

— Не время, — пролепетала я.

Кен отодвинулся. Ему явно понравилась моя реакция на его слова, но он сжалился и сменил тему:

— Ты взяла Марлин?

— Она настояла.

Он скрестил руки на груди, вдохнул сквозь зубы, как делал папа, когда я упрашивала его купить мне машину, когда была младше.

— Это будет тяжело для нее.

— Да. Но она часть этого. Как Мидори и Элиза.

— Хм, — сказал Кен. — Не совсем.

— Джордж и Генри в порядке?

— Кваскви забрал их в медицинский центр.

— Не к Чету? Иные ходят в больницы? Их кровь не кажется странной на анализах?

Кен приподнял бровь.

«О, да. Я всю жизнь проходила анализы крови. И флюорографию. Глупый вопрос».

— Похоже, Кваскви не хотел впутывать в это Чета.

«О, нет. Очко у Пон-сумы».

— Но они в порядке?

— Швы и пара переломов. У Джорджа крепкая голова.

— Там… было еще послание?

— Нет, — сказал Кен. — Думаю, атака не была так спланирована, как остальные.

Марлин подошла ко мне. Она кивнула Кену.

— Пора идти, — сказал Пон-сума. Он собрал свои длинные волосы в низкий мужской пучок на затылке. Он был в черных хакама и мужском кимоно с гербом, вышитым золотыми нитями на левой стороне. Я не могла разобрать, что там было, в тенях, но меня радовало, что Пон-сума нарядился.

— Это «Karmann Ghia»? Да? С откидным верхом? — сказала Марлин, Пон-сума открыл для нее пассажирскую дверь.

— 1974.

— Мило, — Марлин щебетала о машинах, пока Пон-сума кивал и сухо отвечал в своем стиле.

Мы с Кеном втиснулись на заднем сидении.

— Готова к этому? Кваскви явно собирается всем тебя показывать.

— Не готова. Но настроена решительно.

Кен похлопал меня по колену. Он вытащил из внутреннего кармана блейзера черные шелковые перчатки.

— Сегодня придется встретить много Иных, — сказал он. — Это Америка. Если в Японии можно было бы обойтись поклонами, то тут…

Грудь сдавило, крюк, оставшийся там после клятвы Кена, тянул меня ближе к нему.

— Это самое заботливое… — я не смогла закончить. Я почти призналась, какой одинокой была моя жизнь до Кена, до встречи с Иными. — Это очень мило, — я взяла перчатку, шелк был нежным и прохладным, как лунный свет в моих руках.

— Достаточно мило для поцелуя?

— Не перегибай, — я сняла куртку, чтобы надеть перчатки. Они доставали мне до локтей, сидели как влитые. Отлично подходили к этому наряду. И не было чудаковато.

Пон-сума проехал по тропе, скрытой за резким поворотом дороги. Мы подпрыгивали на ухабах, огибали камни, пока фары не озарили вперед каменную стену. Бротон Блафф. Или их часть. Я не знала, были ли мы еще в парке.

— Отсюда пешком, — сказал Пон-сума. Он выключил двигатель под ветвями деревьев. Камни скрывали луну, и нас окутала чернильная тьма. Пон-сума бросил Кену фонарь, и парни озарили им другую ограду. На ней были большие знаки, запрещающие проход, и врата, запертые тремя большими замками.

Кен загремел замками. А потом с улыбкой потянулся к петлям и легко открыл врата прикосновением.

— Сюда, — сказал он, фонарем направлял нас по тропе между высоким камнем с одной стороны и булыжниками с кривыми деревьями с другой. Мои сексуальные сапоги заставляли смотреть на дорогу, чтобы не сломать лодыжку о корень или камни.

После десяти минут мои ноги горели от подъема, и я жалела, что так нарядилась в отеле. Я страдала без своих привычных ботинок.

Марлин постучала меня по плечу.

— Смотри, — она указала на красную точку света под нависающим камнем.

— Охрана, — сказал Пон-сума.

— Никто не пройдет сюда без ведома Кваскви, — Кен взял камень и бросил его в ближайшее дерево. И тишину тут же нарушили злые вопли птиц. Две сойки поднялись с дерева, быстро хлопая крыльями, и бросились к голове Кена. Он стоял как статуя, а сойки пропали во тьме.

Марлин выдохнула.

— Это… говоришь… Кваскви управляет птицами?

— Или видит их глазами, — сказала я.

Кен снова повел нас. Марлин подталкивала меня, пока мы взбирались на камень. Наконец, путь стал ровным и широким, под ветвями деревьев. Каждый шаг вызывал свежий запах хвои.

Я не знала, чего ожидала. Мутные силуэты людей в средневековых нарядах друидов, колдующие кругом, пока существа из сказок Гримм пьют эль из кружек. Такое я представляла, думая о костре Кваскви. Но я вышла из леса на поляну, окруженную соснами с трех сторон и обрывом, за которым было видно реку Сэнди, сияющую в свете миллионов звезд под ночным небом. Луна была полной, большой, озаряла треугольник горы Худ сзади. Я скривилась от своей наивности.

Все было куда проще, чем я представляла, но оставалось фантастическим.

Там был каменный алтарь с хворостом и белой палаткой. Два десятка силуэтов, наряды которых разнились от деловых костюмов до цыганских юбок, без странных волос или когтей, бродили вокруг под волшебным светом из палатки. У них были стаканы с напитками разного цвета. Еще десяток был у раскладного стола, передавали деньги даме в черном, но с белым фартуком. В дальнем конце стола была стойка, на которой сидела большая сойка, смотрела на всех гостей внимательным глазом.

Тревога трепетала во мне. Платье было глупой идеей. Я выглядела, наверное, как кукла, наряженная ребенком, и рукава куртки были мне тесноваты. Вокруг было столько народу. И все были чужаками.

— Дыши и улыбайся, — прозвучал голос Марлин возле моего уха. Она сжала мой локоть и повела меня к столу. Пон-сума и Кен поклонились и представились на английском леди в черном. Она подняла голову, вздрогнула и быстро посмотрела за плечо Кена на крупного мужчину, сторожащего палатку.

Вдруг гул разговоров вокруг сменился шепотом, похожим на тихие волны. Все смотрели на нас. Некоторые отмечали Кена, другие — Пон-сума и его пучок волос, но все равно все доходили до нас с Марлин.

— Они пялятся, — сказала я, голос стал выше обычного. Мои губы замерзали.

— Глаза не могут ранить, — сказала Марлин и исправилась. — По крайней мере, человеческие. Но у Иных же нет глаз с лазерами?

Что-то двигалось в небе, закрыло красивый свет звезд над нами. Сойка на деревянном насесте защебетала, тряхнула крыльями. И вдруг остальные звуки вокруг пропали — даже сверчки замолкли. В зловещей тишине сойки спускались потоком. Они двигались быстро размытым потоком, черные перья блестели. Сойки отлетали по одной к вершинам деревьев, их щебет разбивал хрупкую тишину на осколки. Мужчина появился, когда улетели последние. Кваскви, конечно.

Пон-сума охнул, и я тоже подавила вопль. Этот величавый Кваскви был лишен тех шуточек и веселого поведения, которые обычно были при нем. Или это была еще одна маска? В любом случае, этот Кваскви был великолепен. Его волосы были сотканы из чернейшей ночи, ниспадали, блестя, на его спину. Большие серебряные кольца украшали его уши, бриллиантовая серьга сияла в левой ноздре. Белая рубашка была открыта до пупка, показывая сияющую точеную грудь, над коричневыми узкими кожаными штанами.

Но меня потряс венец из орлиных перьев. Столько перьев. Я знала достаточно, полазив по Гуглу, когда впервые встретила Кваскви. Каждое перо означало важное дело или достижение. Перья были переплетены с сухожилиями зверей, украшены бусинами, ниспадали на его спину до земли. Это должно было выглядеть нахально или манерно, но Кваскви носил венец уверенно и легко, рожденный для этой роли. И он разглядывал свой королевство.

А потом широко улыбнулся в своем стиле, вытянул руки в стороны, кланяясь, как из исторического фильма.

— Портлэнд приветствует вас, — сказал он, нарушая тишину. — Совет почитает Иных Портлэнда, а мы провожаем сегодня в последний путь Дзунукву Ассу-квил-тач, — я никогда не слышала до этого полное имя Дзунуквы, ведь Иные осторожничали из-за силы их имен. Это явно менялось со смертью.

Все подходили ближе, оставив палатку пустой, лишь крупный охранник еще стоял там. Кваскви устроил политический спектакль, я ожидала такой ход, но все равно нервничала и злилась. Скулы Кена стали острее, он занял боевую стойку, так что было видно, что и ему не по себе. Пон-сума медленно кивнул. Кен прошел вперед.

— Я — Кен Фудживара, — сказал он, кланяясь собравшимся. — До недавних времен был в Совете, но уже не подчиняюсь им.

По толпе пролетели шепот и оханья. Крупный парень и леди за столом были потрясены. Они не стали ворчать, напрягаться. Наверное, знали имя Кена как убийцы Совета, Вестника. Вестника Смерти.

Кен прошел туда, где стояли мы с Марлин. Он опустился на колено.

Я ошеломленно смотрела на него.

— Теперь я дал клятву баку Хераи Кои.

Зараза. Он хотя бы не назвал мое полное имя, как сделал при Совете, но все еще втянул меня в свой спектакль.

Кваскви хмуро смотрел на Кена, словно он забрал еду с его тарелки. Ему не нравилось, что его обогнали?

— Она от Совета? — услышала я вопль леди за столом. Она отпрянула, когда поняла, что я заметила ее слова, словно думала, что я стану Халком и брошусь к ее горлу. Моя связь с Советом вызвала такую реакцию, или то, что я — баку?

Кваскви улыбнулся еще шире, напоминал лошадь. Он прошел, подражая хищной походке Кена, чтобы закончить наше представление. Он встал между нами, опустил одну ладонь на мое плечо, другую — на плечо Кена.

— Продолжайте, — прошипел он, не двигая губами. А потом громким голосом объявил. — Кои присоединяется сегодня к нам как хафу, защищаемый член общества Иных Портлэнда.

— Что ты сделал? — я не шептала.

— Дал тебе свою защиту, — сказал Кваскви.

— Отделил тебя от Совета, — сухо добавил Пон-сума.

— Привязал тебя долгом и семейными узами к решению дела с убийством, — сказал Кен. Волоски встали дыбом на моих руках и шее от грозного хрипа в его голосе.

— И Марлин, — сказала я Кваскви. Что бы ни значило стать частью общества Портлэнда, какую бы защиту они ни давали, я хотела этого для своей сестры.

Ноздри Кваскви широко раздувались, только это показывало, что это шло не по его плану.

— Уверена? Это потом так просто не отменишь.

— Да, — сказала Марлин. — Я на это не соглашалась.

— Технически, я тоже, — сказала я. — Но я не буду делать это без тебя. Ты — хафу, как я.

Широкая улыбка затронула глаза Кваскви, в уголках появились морщинки. Две Хераи и бывший Вестник присоединились к обществу Портлэнда за одну ночь, когда папа так долго отказывал им. Это было переворотом.

— И ее сестру Хераи Марлин, — прогудел его голос.

Все вокруг нас были потрясены новостями, как я. Никто не знал, радоваться или убегать с криками. Кваскви кивнул в сторону крупного мужчины, и он начал медленно хлопать, звук заставил остальных подхватить волну аплодисментов. Леди за столом прокричала: «Добро пожаловать», — и вернулась на свое место, чтобы все шли в палатку, угощались и болтали. Кваскви повел нас к столу. Кен пошел следом, отряхнув колено.

— Представляю Хераи Кои, — сказал Кваскви леди за столом. — Это Маригольд Фишер.

Маригольд записала мое имя на стикере и передала его. Я подавила фырканье. Словно кто-то мог забыть, кто я и какая.

— Ты не такая, как я ожидала, — сказала она. — Элиза описывала тебя не такой… яркой.

«Ясное дело», — особенно когда Элиза следила за мной в колледже до того, как я узнала, кем была. До Кена. До снов драконов. Я выпрямилась.

— Где ваша дочь? — сказал Кваскви. — Она нужна мне как свидетель.

Дочь. Это была мама Элизы. Человек или Кобольд? Я присмотрелась сильнее, чем было вежливо. Ее темно-каштановые волосы сияли местами серебряными прядями, были собраны в строгий пучок. Ее решительный подбородок был чуть приподнят, а глаза были ярко-синими, как у Элизы. Я плохо умела отличать Иных от людей. Я не знала. Маригольд потянулась к моей руке, ее не остановило то, что я вздрогнула. Перчатки Кена позволили ей обхватить мою ладонь, окутать теплом — ощущение было новым.

— Ты поможешь найти гадов, сделавших это с моей Элизой?

Я хотела ответить на яростную любовь в этих глазах. Дзунуква, Джордж, Генри и Элиза. Они были теперь семьей. Кваскви знал, как сильно на меня повлияет то, что я стала частью Иных Портлэнда. Если он попросил бы меня сейчас забрать фрагмент у человека, типа Брайана, я бы не смогла отказать.

«Питу и его Нордваст Уффхейм лучше бояться».

Это ощущение, что вокруг было мое племя, и мою руку держал тот, кто принимал меня, хоть я их была странной, было тем, что я давно хотела. Кваскви меня понял.

— Да, — твердо сказала я. Кен рядом со мной цокнул языком. Марлин ерзала, ей было не по себе из-за связи с Питом и атаками. — Я помогу Кваскви, — я могла не только дать ему имя Пита и рассказать о татуировках, особенно, если Джордж или Генри видели что-то полезное, например, номер машины. Или если я снова схвачу Пита.

— Спасибо, — сказала Маригольд. Она поприветствовала Марлин, так же сжав ее руку, но величаво кивнула Пон-суме и Кену. — Идемте в палатку, — она помахала идти за ней. — Кваскви нужно представить тебя остальным, — она пронзила Кваскви взглядом. — Я приведу Элизу, когда она доберется сюда, но не утомляй ее. Она еще восстанавливается.

И мы оказались в палатке, меня представляли каждому, их лица и имена смешались в моей голове. Я не успевала запоминать. Пять минут представлений, и мои губы болели от улыбки. Я в панике взглянула на Марлин.

Она подвинулась ближе и вежливо говорила со всеми. Кваскви задумчиво посмотрел на нее, словно не понимал до этого, какой полезной она могла быть. Он вернул взгляд ко мне, Пон-сума и Кен были окружены теми, кто хотел узнать лучше ребят из Совета. Все спрашивали меня о папе или Кене. Их репутации соревновались между собой безумными историями. Почти все Иные знали, что папа жил тут, но они с Кваскви договорились, чтобы семью баку не трогали, и никто не знал, на что были способны мы с Марлин.

— Хватило? — Кваскви подошел и обнял меня одной рукой, перья его венца щекотали мою щеку и глаза.

— Она скоро взорвется, — сказала Марлин.

— Еще один, — Кваскви поднял руку. — Чтобы не потерять Кои от взрыва.

Крупный мужчина оставил место стража и подошел к нам. Его длинная борода шуршала о коричневую куртку. Он протянул волосатую руку, и моя ладонь смотрелась маленькой в этом рукопожатии, но он был осторожным и нежным, словно моя рука была птенцом.

— Я — Колыма, — сказал он гулким голосом.

— Ему нужно запомнить твой запах, — сказал спокойно Кваскви, словно это не нужно было объяснять.

— Кто ты? — вопрос вырвался раньше, чем мой перегруженный фильтр успел включиться. Кен говорил, что было грубо так спрашивать, но все знали, кем была я. Было не честно, что я осталась в неведении.

Колыма не был против.

— Я — Брат-медведь, — как Генри и Джордж.

Что-то горькое попало мне в горло. Ногти впились в ладони.

— Брат-медведь — название вида Иных, как кицунэ, вороны или кобольды, — сказал Кваскви. — Мы — семья, но Джордж и Генри — Кваквакавакв, а Колыма — Одул. Из Сибири.

Это не помогло мне прогнать стыд из-за того, что на его братьев напали из-за того, что неонацисты искали меня.

— Ладно, хватит, — сказал Кваскви тем, кто подходил к нам. — У нас есть дела.

Буря эмоций улеглась, и все стали выходить из палатки, Кваскви вел их. Кто-то постучал меня по плечу.

Еще один Брат-медведь, шрамы были на его голове, синяки под глазами, а рука была перевязана. Он грустно стоял в стороне. Я посмотрела в больше черные глаза, где почти не было видно белков. Джордж. Это был Джордж.

Кваскви замер, тревожно хмурясь.

— Не лучшее время, чтобы сказать ей.

— Что сказать?

Кваскви вздохнул и скрестил руки на груди, готовясь.

— Генри получил внутренние раны.

— Генри? Но он же в порядке? Да?

Джордж покачал головой, прижал кулак к сердцу и ударил пару раз. Его плечи дрожали без звука. Слеза покатилась из левого глаза по щеке к носу и осталась блестеть там.

Генри мертв? Я не могла это осознать. Разум отказывался понимать, что я уже не проедусь в Субару, игнорируя его болтовню, не услышу его бодрый голос. Кто теперь будет говорить за Джорджа?

Кен объяснял Марлин Братьев-медведей, но меня охватило непривычное желание обвить Джорджа руками, словно это могло утешить. Словно это могло загладить вину за то, что я не помогла еще тогда, в Замке ведьмы. Кислое сожаление подступило к моему горлу.

— Мне очень жаль, Джордж. Мне жаль.

Джордж отклонил голову, сжал пальцы как когти и взревел.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Звук сотряс столбики палатки, от него у меня заныли зубы, в нем звенели опустошение и потеря. Колыма тут же вернулся, крепко сжал Джорджа обеими руками. Рукав Колымы задрался, и стало видно металлическую руку. Джордж уткнулся лицом в плечо другого Медведя, его тело сотрясали всхлипы. В вакууме, созданном утихшим ревом, Кваскви быстро добрался до алтаря, зажег факел и отвлек взгляды на себя без слов.

Он широко развел руки. С вершины всех деревьев зазвенели вопли соек, они поднялись в ночное небо. Какофония звуков раскалывала голову. Они утихли, Маригольд сделала что-то, что потушило огоньки. Прохладная тьма давила на нас. Мы инстинктивно подобрались ближе к алтарю, единственным источником тепла был факел в руке Кваскви.

— Мы помним Дзунукву Ассу Лайч-квил-тач. Мы горюем, потеряв Генри Гала Вакашана, — произнес он. В толпе послышалось оханье. Это было самое сильное применение манипуляции к Иным после того, как Кавано из совета и Мурасэ из Восьмерного зеркала. Подрались словесно пару дней назад, но слова Кваски ударили холодным шоком ледяного душа. Горечь и боль из-под ребер расползлись к моим рукам, и пальцы замерзли и онемели под перчатками.

Он очаровал всех нас. Глаза Марлин были огромными, отражали сияние факела. Ее рот был чуть приоткрытым.

— Но эта ночь не только для скорби, — еще один факел вспыхнул за Кваскви, теплый желтый свет превратил волосы того, кто его держал, в темное золото. Элиза.

Она была красивой даже с жуткими синяками на шее, заметными в трепещущем свете. Она уже не была запуганной жертвой. Восхищение и волнение сияли в ее глазах, хоть она почти скалилась. Словно часть ее хотела больше, чем собрания толпы.

Я моргнула, и это пропало, Элиза снова выглядела как болельщица.

Кваскви продолжал:

— Мы еще и празднуем жизнь. Наша семья отпустила двух духов в Танец на небе, но потерю сбалансировала жизнь Элизы, — Кваскви опустил ладони на ее плечи, как добрый отец. — В наш круг пришли хафу. Они — наши дети, наши смертные мечты о будущем, — он поднял кулак в воздух. — Они делают нас сильными!

Раздался хор криков в ответ. Волнение толпы было ощутимым, кружило голову. Джордж отодвинулся от плеча Колымы, оба стали бить по грудям кулаками. Прозвучало имя Элизы, как и многих, кого я увидела этой ночью. Она позировала как участница конкурса красоты, махала некоторым с королевским достоинством. Это больше напоминало выпускной в школе, чем похороны. И пока одна часть меня следила, как умело Кваскви играет толпой, другая, глубокая часть меня хотела всем сердцем участвовать в этом, ощущать сильное горе и огромную гордость Колымы и Маригольд, не сдерживаясь смущением и цинизмом.

Кваскви снова поднял руки, словно безумный органист в фильме ужасов. Перья орла в его венце трепетали на невидимом ветру. Толпа притихла.

— Настала новая эра для Иных Тихого океана. Совет в Токио раздавлен, — сообщил он. Пон-сума скривился, а Кен приподнял бровь. — Их стремление к чистоте не дало им увидеть, что нужно современному миру: те, кто относятся и к нашим древним родам, но и могут жить в мире людей. Портлэнд, Сан-Франциско, Гонолулу получили шанс. Шанс показать всем в чаше Тихого океана, где лежит будущее.

Маригольд подошла к алтарю с подносом, укрытым вышитой тканью. Она кивнула Кваскви и Элизе. Кваскви убрал ткань, и стало видно олимпийский факел.

— Так пусть это сделает хафу. Пусть тот, кто силен и наивен, древний и новый, попрощается с Дзунуквой, отмечая новое будущее для Портлэнда, — он сделал что-то с нижней частью факела, и он загорелся, огонь был красивой палитрой красного, оранжевого и голубого в центре.

Элиза наполовину повернулась к Кваскви, кивнула с довольной улыбкой.

Но Кваскви искал лицо в толпе. Кен выпалил в мою сторону:

— Ганбарэ!

Почему он желал мне удачи? И толпа зашумела, захлопала. Толпа расступилась, создав путь между мной и алтарем. Марлин толкнула меня в спину.

— Иди! — сказала она. — Он зовет тебя.

Паника заморозила меня. Слишком много глаз, ожиданий, но так мало понимания того, что происходит. От этого я обмякла как марионетка без нитей.

— Хераи Кои, позволь тебя сопроводить, — сказал Кен на английском, вдруг оказавшись рядом. Он мягко надавил на спину, ведя меня по проему в толпе. Он бормотал мне успокаивающие фразы на ухо. У алтаря Кваскви буркнул едва слышно:

— Олень в свете фар.

Кен парировал:

— А что ты ожидал?

Элиза фыркнула, пронзила недовольным взглядом, но отошла в сторону.

— Кои Хераи из древнего рода баку, прошу, прими этот факел. Разожги погребальный костер нашей убитой сестры, Дзунуквы, и отправь ее душу в танец на небе.

Я подавила неуместный смех. Он был серьезен. Кваскви хотел, чтобы я играла примерного ребенка хафу. Что он задумал?

Кваскви сунул факел мне в руки.

— Подыгрывай как хорошая маленькая баку, Кои. Ты у меня в долгу.

Я еще ни разу не видела погребальный костер. Что делать? Я поежилась. Сверток ткани длиной и размером с тело лежал на вязанках прутьев, перемотанных бечевкой, и все они были на больших ветках и бревнах. Тело Дзунуквы казалось маленьким, по сравнению со страшным воспоминанием о ней, нависшей надо мной с ледяными криками на площади Пайонир. Запах керосина ударил меня по носу. Я склонилась и прижала факел к ближайшей вязанке прутьев. Они засияли оранжевым, но не загорелись.

— Кен, — громко прошептал Кваскви, — нужно больше театральности.

Кен закрыл глаза, мышцы вокруг рта напряглись. Он сжал кулаки по бокам. Синий огонь из центра факела соскочил на хворост. Толпа взвыла, глядя, как пляшущий огонь окутывает Дзунукву. Сначала воздух оставался холодным, костер горел от иллюзии Кена. Кваскви схватил меня за руку, чуть взмахнул, и факел улетел в центр костра. Мое лицо задел настоящий жар. Из центра синего огня красные языки пламени развернулись как большая огненная роза. Джордж снова взревел, и в этот раз Колыма подхватил рев, а за ними и некоторые в толпе.

Кваскви был серьезен, но вблизи я видела искры радости в его глазах. Он вытащил перо из венца и бросил в костер.

Это была чистая мелодрама. Воздух стал густым от эмоций, керосин и пепел щекотали мой нос, и контрастирующие ощущения холода ночи на шее и жара костра Дзунуквы на лице кружили голову. Часть меня, скрыта под камнем, появившимся за годы отдаления от людей, пробудилась. Она выбралась из каменной темницы и потянулась. Эта часть меня, не борец, не параноик, была рада вниманию толпы как Элиза. Я прикусила губу. Было просто позволить манипуляциям Кваскви повлиять на мое эго.

Но Кои-борец посылала сигналы тревоги. Это казалось… не правильным. Кваскви навязывал мне роль, которую я не была готова играть. Я не знала, могла ли быть в центре эмоций всех собравшихся. Дрожь вернулась. Я не могла остановить стук зубов.

— Ты в порядке? — сказал Кен. Он сжал мою руку. Я так дрожала, что он удерживал почти весь мой вес.

Маригольд вернулась без подноса. Она запела припев известной песни «Аллилуйя», отмечая боль и священность смерти. Вся толпа присоединилась к Маригольд в припеве: приятный гудящий бас Кваскви и сопрано Элизы. Треск костра добавлял ритм пению. Эта песня не переставала задевать мое сердце, даже когда я смотрела кавер К.Д. Лэнг на YouTube. Под бархатным небом с миллионом звезд толпа пела вместе, лица озарял пляшущий огонь, и это разбивало мое сердце на кусочки. Кои-борец притихла. Я вдыхала дым. Тут, среди всех собравшихся и их горя, я искренне ощущала, что нашла свое место.

Треск грома, ближе, чем он мог быть при безоблачном небе сверху, привел меня в чувство, и я вздрогнула. Но больше никто не вздрагивал.

Гром пророкотал снова. В воздухе собиралось электричество, как перед грозой, пропитывало долину. Маригольд и Кваскви подняли лица к звездному небу, протянули к нему ладони, словно молились.

Вспышка неровной молнии пронеслась по небу и ударила по костру с грохотом сдающей назад машины. Узкий сверток в центре огня засиял золотым, запах озона взывал слезы на глазах. Я потерла их кулаком. Я сморгнула слезы, а сверток вспыхнул и рассыпался пеплом. Огонь притих, сияние стало ровным.

Толпа одновременно выдохнула. Буря эмоций успокоилась. Отовсюду зазвучали приглушенные голоса.

С неба сверху слетела большая тень к дальнему краю погребального костра, села на самый высокий камень на поляне. Это был орел размером с машину, трепет огня заставлял его перья сиять красным и золотым. Он выгнул шею и издал пронзительный вопль. Толпа притихла, некоторые упали на колено.

Громовая птица.

Очень медленно Буревестник повернула большую голову, и глаз, наполовину прикрытый тяжелым веком, посмотрел на меня. Я видела Буревестника до этого только днем, и даже тогда эти яркие глаза манили меня. А в темноте эффект усиливался вдесятеро.

Его зрачки горели изнутри ярким огнем. Казалось, кто-то бросил драгоценные металлы в лаву и размешал, чтобы получились потрясающие узоры. Я ощутила притяжение в животе, где трепетал огонек баку в ответ на вызывающий взгляд Буревестника. Я сделала шаг вперед, протянула руку к орлу.

«О, красавец, позволь тебя коснуться».

— Кои!

Я не слушала Кена, сделала еще шаг. Далекая часть меня заметила пылающий жар под пятками, но остальную меня охватило сильное желание попробовать, ощутить силу снов в роскошных глазах Буревестника. Я сняла левую перчатку, отчаянно желая коснуться плоти.

В следующий миг Кен сбил меня на землю, дым поднимался от моих сексуальных сапог, теперь обгоревших. Я шагнула в погребальный костер.

«Что со мной?».

Но, хоть вопрос только появился в моей голове, и я увидела злое лицо Кена, я уже знала ответ. Я была монстром. И монстр во мне желал сны других красивых монстров.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

— Забери меня домой, — сказала я, жмурясь. Если я не буду видеть Буревестника, он меня не соблазнит.

— Понял, — сказал Кен. Его руки оказались под моими ногами и спиной. Он прижал меня к своей груди, и я уткнулась лицом в его шею, чтобы прогнать желание посмотреть на Буревестника за костром.

— Уже уходите? — голос Кваскви.

— С нее хватит, — сказал Кен. Его голос был ровным и хриплым, что означало, что он очень-очень сильно злился. Наступила напряженная тишина — парни пытались определить, кто главнее, силой воли. Мне хотелось убрать лицо от теплой шеи Кена, пахнущей солью, но от мысли, что я снова увижу Буревестника, я заскулила.

Манящее золото снов Буревестника было как зов сирен. Как у драконов Улликеми и Черной Жемчужины, его сны были бы сладкими, сильными, и баку во мне радостно проглотил бы их. Эта сила наполнила бы меня, как вода — баллон, пока мое хрупкое человеческое тело не лопнуло бы.

Или я поглощала бы дальше, пока его свет не погас бы навеки. Я чуть не сделала это с Дзунуквой, но сделала с Юкико,

Я отогнала воспоминание о Юкико, лежащей среди тундры ее сна, ее белые волосы затерялись среди кружащихся снежинок, ее губы были красным цветком.

«Не ступай на эту тропу».

— Ты уже загнал ее слишком далеко, — сказал Кен. — Ты получил свое шоу.

Спор продолжался. Было сложно слушать, ведь взгляд Буревестника ласкал мою кожу перышком тепла. Маригольд и Элиза присоединились к перепалке, а с ними и контральто Марлин.

— Для следующей части мне нужна Хераи, — сказал Кваскви.

— Нужен хафу, — возразила Элиза.

— Пон-сума и Кен слишком связаны с Советом, — тихо отметил Кваскви. — Кто еще воплотит силу Иных Портлэнда на контрасте с Советом Токио? Мне нужна Хераи.

— Не эта, — сказал Кен, рыча так, что я ощущала вибрацию его груди.

— Я останусь, — сказал Марлин.

Раздались недовольные звуки.

— Что ж, — сказал Кваскви, — может, так даже лучше.

— Да вы издеваетесь! — я слышала, как топала Элиза, уходя.

— Стой, — приказал Кваскви, когда Кен начал уносить меня. Кен напряженно замер. Давление взгляда Буревестника и треск костра утихли. Я подняла голову. Между нами и костром была палатка. Все разбрелись, и тут было почти пусто. Но почему я все еще ощущала на себе взгляды? Шею покалывало.

— Что-то…

— Ш-ш! — приказал Кен. Он медленно опустил мои ноги на землю, но крепко сжимал мое тело сверху.

С верхушек деревьев донеслись злые вопли соек. Они поднялись в небо и, как маленькие самолеты камикадзе напали на тропу, ведущую к парковке.

Громовая птица закричала.

Мелькнула белая вспышка — огромный волк — а за ним гризли.

Пон-сума и Джордж.

Кен потащил меня к краю поляны, а я услышала грохот, словно открыли шампанское.

Бах. Бах. Бах. Бутылок было много.

— Пригнись, — сказал Кен, толкая меня лицом в камни, покрытые мхом, на краю поляны. Правая ладонь соскользнула с края, камешки полетели во тьме. Я сжалась. Утес резко обрывался, тянулся не меньше, чем в пять этажей. Я сглотнула. Путь отсюда был лишь один, если ты не обладал крыльями. Нужно было идти на грохот шампанского.

«Выстрелы», — отметила Кои-борец.

Я вздрогнула от очередных залпов. Кен судорожно дышал надо мной.

— Марлин еще там, — сказала я.

— Останься тут, — Кен пропал. В прямом смысле. Иллюзия кицунэ позволила ему слиться с каменистой местностью. Гром зловеще гудел, и я приподнялась на пару дюймов и увидела три заряда молнии, которые один за другим были по земле у парковки.

Больше криков. И рычание. Я дрожала, зубы стучали так сильно, что я прикусила язык. Со вкусом крови пришел запах дыма. Деревья пылали, открывая силуэты борющихся людей и Иных. Я обернулась, поползла по земле, не замечая уколы хвои и камней в ладони. Мне нужно было вернуться к Марлин. Выстрелы прекратились.

Порыв ветра сбил меня, и волосы спутались и закрыли лицо. Громовая птица взмыла в воздух, Кваскви сидел между крыльев, раскрыв рот в крике, который заглушал растущий шум сражения.

Мое сердце колотилось в груди, боялось за Марлин. Мне нужно было добраться до погребального костра. Огня было много, и поляну уже не укрывала тьма. Я видела, как Элиза стояла перед грудой угасающих углей, сжимала руку Марлин, словно удерживала ее. Я обогнула обломки палатки, добралась достаточно близко, чтобы заметить на лице Марлин парализующий страх.

И радость на лице Элизы.

— Что ты делаешь? — Кен вернулся. Он прижал меня к своей груди. От него едко пахло дымом, и моя рука задела его спину сквозь изорванную куртку, там была кровь. Пон-сума был неподалеку, волосы уже не были оранжево-каштановыми из-за краски на черных азиатских волосах, а ослепительно-белыми, кроме прядей темно-красного и пепельного цвета. Его обычно спокойное лицо было мрачным, словно все силы уходили на то, чтобы оставаться тут в человеческом облике.

— Марлин, — процедила я.

— Она в порядке. Элиза уведет ее, — сказал Кен на японском.

— Нет!

— Напавших сдерживают. Она будет в порядке.

— Не Элиза.

Кен посмотрел на меня, лицо стало хищным, острым, но глаза были испуганными. Он увидел решимость на моем лице.

— Пон-сума! — сказал он, отдал приказы на неразборчивом сленге якудза.

Пон-сума встряхнулся, расслабил мышцы плеч и длинных рук. Он поймал мой взгляд и прижал кулак к груди, а потом раскрыл его, направив в мою сторону.

— У ворот, — сказал он и направился к погребальному костру, только он двигался среди испуганных сжавшихся Иных, которые не сражались на парковке.

Еще один выстрел вызвал хор испуганных криков.

Молния ударила снова — взрыв жара и света, опаливший мои щеки и заставший меня закрыть глаза. Я стерла слезы от жуткого вида Буревестника, спускающегося на землю над огнем среди дыма, хлопая огромными крыльями.

— Это наш шанс, — сказал Кен. Он отправился к краю поляны, мы прошли так близко к обрыву, что мне было не по себе. Мы пошли к тропе, теперь скрытой облаками дыма и пепла, поднятого крыльями Буревестника.

— Постой. Марлин!

— Они за нами, — Кен сжал меня крепче, поцеловал меня в лоб, его губы были теплыми. — Доверься мне, Кои-чан, — прошептал он в мою кожу на японском. — Не шуми.

Мы пропали. В один миг темные глаза Кена прожигали во мне дыры, в другой я смогла видеть только силуэт темного леса. Он иллюзией делал нас невидимыми. Шум утих, и мы приблизились к тропе, где величаво стоял Буревестник, дым рассеивался.

Ряд мужчин в камуфляжной одежде и лыжных масках стояли на коленях на хвое, сцепив ладони за шеями. Оружие, снаряды и прочие вещи лежали грудами вместе с толстыми ружьями. Небольшая кучка телефонов и видеокамер лежала у ног Кваскви, пугающего своим чистым величием и улыбкой, показывающей все его большие зубы.

У деревьев черный и полярный медведи сидели на задних лапах, прижав спины к стволам, сторожили. Несколько мужчин и женщин, все еще в нарядах, хоть и изорванных и испачканных жидкостями, осматривали раны друг друга. Двое-трое из Иных были низкими, как подростки, но их морщинистые лица делали их взрослыми. Среди них была Маригольд, следила за пленниками с длинными ножами с зазубринами в руках. Никто не лежал на земле. Никто не был мертв.

«Мы же не убьем их?».

Кваскви прошел вдоль ряда, источая угрозу и власть. Некоторые вздрагивали, когда он приближался. Мужчина всхлипнул. Кваскви посмотрел на него, третьего с конца. Он встал перед парнем, упер ладони в бедра, а Кен нес меня мимо Буревестника. Я зажмурилась, боясь глаз древнего орла, и открыла глаза, чтобы увидеть, как Маригольд смотрит в нашу сторону. Она точно нас видела.

«Кобольдов иллюзия не обманывает», — это я добавила в кучу фактов об Иных. Кен остановился, Кваскви поднял парня за воротник большой куртки, прошел к краю утеса. Он выпрямил руки, держал парня над краем, мышцы плеч напряглись от усилий.

— Маригольд, — приказал Кваскви. Она прошла к другому парню, поддела кончиком ножа лыжную маску.

— Они не могут, — прошептала я Кену. Он замер, но сжал меня сильнее, предупреждая.

Маригольд подняла парня, при этом разрезав его маску. Стало видно знакомое лицо Тора. Пит. За нами донеслось оханье. Марлин. Они с Пон-сумой были невидимы для меня, как мы для них.

— Сколько еще в лесу? — вопрос Кваскви был обращен к всхлипывающему мужчине в воздухе, но ответил Пит:

— Никого, — сказал Пит.

Кваскви убрал от парня одну руку. Он тут же опустился на три фута, его голова оказалась параллельно краю утеса.

— Сколько? Вы не напали бы на нас вшестером.

— Я не знаю, клянусь! — висящий всхлипывал, говорил невнятно. — Они звали вас демонами… но я думал, что это… я не знал, что вы — монстры.

Все мужчины на коленях повернулись к утесу, опустив руки. Медведи и Маригольд позволили это.

Громовая птица зашуршала крыльями. Трое из парней на коленях отодвинулись.

Пит не испугался. Он улыбнулся ножу Маригольд у его лица.

— Мы не знали о вашем питомце.

Маригольд склонилась ближе.

— Буревестник — не питомец.

Кваскви цокнул языком о зубы.

— Давай я буду говорить. Блин, рука устала. Кто остался в лесу?

Руки висящего парня царапали камни, вырывали одуванчики, всхлипывая, произнося, как казалось, имена мужчин.

— Молчи! — сказал Пит. — Я — твой Великий дракон. Я приказываю заткнуться.

Кваскви вздохнул, вытащил парня на край. Парень лежал, задыхаясь, сжимал хвою так, словно она не дала ему соскользнуть на камни внизу.

Великий дракон. Я выдохнула, всхлипывая. Всегда драконы устраивали проблемы.

Кен пошел по тропе.

— Маттэ, — сказала я. Подожди. Мы не могли пока уходить.

— Я не могу тебя защитить, если они увидят твое лицо, — шепнул Кен мне на ухо. — Ты хочешь участвовать в этом?

Черный медведь, Джордж, склонил голову, чтобы направить ухо в нашу сторону. Отлично. Только людей обманывала иллюзия Кена. Что Кваскви, Маригольд и Джордж думали о таком нашем побеге? Они приняли меня и Марлин в круг. А теперь наступили трудности.

— Я уже часть этого, — тихо сказала я.

— Как и я, — прошептала Марлин за нами. — Они уже знают мое лицо, Кен. Убери невидимость с меня.

— Плохая идея, — сказала я, пытаясь встать на ноги. Кен удерживал меня.

— Иди за Джорджа, — сказал Кен. — Если появишься внезапно, станет хуже.

— Дай мне пару секунд, — сказала Марлин.

Гром зарокотал над нами, но луна скрылась за деревьями. За тенью горы Худ небо было уже не таким черным. Серо-розовая линия появилась на горизонте. Рассвет не был слишком далеко.

Кваскви присоединился к Маригольд перед Питом.

— Теперь ты ответишь мне. Или я скормлю тебя своему другу.

— Ты не посмеешь мне навредить. Как вы объясните мертвые тела полиции?

Кваскви усмехнулся.

— Не будет доказательств, если вас съедят медведи.

Марлин вышла из-за Джорджа. Она встала перед Питом, посмотрела на него с пугающе пустым выражением лица, как делал папа, когда уборщики оставляли зерна риса на бамбуковых матах после уборки.

— Я не боюсь полиции, — сказала она и напрягла ногу.

— Сука, — прорычал Пит. — Все шлюхи безумные.

Марлин ударила Пита по бубенцам.

— Я подала жалобу об изнасиловании, придурок. Ты не должен подходить ко мне на тридцать футов. Иначе попадешь в полицию. Давай, осмелься.

Он взвыл как кот, согнулся, качаясь от боли. Кваскви улыбался. Несколько вопящих соек закружили у его головы, опустились на плечи Джорджа. Он загудел на них, но они сидели и глядели на мужчин, которые смотрели, раскрыв рты под лыжными масками.

Кваскви опустился перед первым и снял маску. Когда парень попытался прикрыть лицо руками, Кваскви легко отодвинул их, заглянул в перепуганные глаза. Он облизнулся.

— Я запомнил твое лицо, — он повернул его голову к медведям. — Медведь знает твой запах. Если еще хоть раз покажешься, мои друзья выследят вас до домов. И мы придем посреди ночи, заберем ваших жен, девушек и дочерей, скормим их моим голодным друзьям.

Губа мужчины дрожала. Он стал молиться. Кваскви рассмеялся.

Он пошел вдоль ряда, снял маски со всех. Он вытащил телефон из кармана куртки. Он сделал фотографии каждого.

— Если услышу в новостях хоть намек на больших орлов, медведей или чего-то еще про нас, я отправлю эти фотографии полиции вместе с подробной жалобой с показаниями свидетелей о том, как ваша группа помешала важному ритуалу коренных американцев, — он медленно улыбнулся. — Это преступление. ФБР не просто ударит вас по яйцам. И потом мы все равно придем ночью и заберем ваших дочерей.

— Он блефует. Он этого не сделает. Это бесхребетные демоны, порождения ада. Грязь, — Пит смог дышать. — Они не рискнут привлечь внимание ФБР.

Маригольд сунула один из ножей в ножны за спиной, вытянула руку. Краем другого ножа она медленно провела алую линию на ладони. Она смазала кровью нож, провела линии вокруг глаз Пита, порезала его щеки. Пит нахально и злобно улыбался.

«Кровь», — безумный профессор, напавший на меня, когда началось это безумие, Хайк, порезал мою щеку, чтобы управлять разумом. Магия Иных требовала выпустить жизненную энергию — рождение или смерть. Я поняла, что у баку был третий способ получения жизненной энергии — пожирание снов.

Маригольд закрыла глаза, произнесла что-то резкое на языке, похожем на немецкий. Пит потянулся к кресту на шее, поднял его перед собой, словно она была вампиром.

— Придурок, — сказала Марлин.

Там, где на лице Пита была кровь, вспыхнул синий огонь. Пит закричал, упал лицом на хвою и землю, бил по огню руками.

— Ох, блин, — Марлин отодвинулась от Маригольд в ужасе.

Иллюзия? Нет. Магия крови. Плоть Пита горела секунды, а потом земля потушила огонь. Маригольд выдохнула, словно радовалась своей работе, а потом прошла к Кваскви как верный лейтенант.

Пит сел, из глаз текли грязные слезы, красные пятна и белые волдыри проступили на лице там, где был огонь.

Пон-сума шепнул за нами:

— Я остаюсь. Идите вперед, — я ощутила, как Кен напрягся, а через миг Пон-сума появился возле Маригольд. Кваскви с Пон-сумой и Маригольд по бокам был ужасающе притягательным, опасным и невероятно реальным. Красивый оживший кошмар. Мне было не по себе.

Кваскви удивленно взглянул на Пон-суму, а потом выпрямился во весь рост, выпятил грудь.

— У вас десять минут, чтобы забрать эту кучу от своего Великого дракона и унести свои жалкие задницы отсюда. Вы не вернетесь, — он замолчал, чтобы угроза его слов впиталась. Никто не двигался. Пит с ненавистью смотрел на него с искаженного лица. Кваскви недовольно цокнул языком и стал считать вслух.

Джордж поднялся, стряхнул соек. Он взревел. Двое парней тут же вскочили, подбежали к Питу и подняли его на ноги. Они несли Пита почти вприпрыжку, за ними следовали остальные.

Кваскви перестал считать, мрачно сжал губы. Возле уголков его глаз были морщинки, испачканные сажей, блеск насмешки пропал, глаза были уставшими. Он указал большим пальцем в сторону убегающих напавших. Джордж и Колыма пошли неспешно по тропе. Но никто не был обманут. Они следили, чтобы никто не вернулся.

Те, кто не ушел к погребальному костру или палатке, ждали, сосредоточившись на Кваскви. Он склонил голову, снял венец из перьев, схватил Пон-суму и прижался лбом ко лбу тихого юноши на пару глубоких вдохов. Когда он повернулся, чтобы сжать руку ближайшего и тихо и спешно заговорить, двигаясь в круге собравшихся, горя уже не было. Его лицо было диким, и это было на уровне с ненавистью в глазах Пита.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Кен убрал с нас невидимость посреди оставшихся. Марлин подошла к нам, мы попрощались с Кваскви. Он сжал мое плечо до боли, прощаясь, и показал мне пустую версию своей обычной улыбки. Кен пообещал, что мы встретимся после того, как все поспят.

Учитывая, сколько нужно было убрать — костер, Буревестника, палатку и эмоциональный ущерб остальным Иным — встреча будет не раньше вечера.

Марлин не реагировала, когда Кен сказал, что у него есть ключи от крутой машины Пон-сумы. Мы ехали вместе на заднем сидении — я обмякла, ощущала себя массой переваренной лапши, а Марлин была напряженной, избегала взглядов. Она отвечала кратко, пока Кен не остановил у Хитмана.

Дружелюбный Кит открыл дверцу и помог Марлин выйти, но получил от нее лишь кивок. Кен уехал искать парковку, оставил меня и Марлин в фойе. Она резко остановилась у дивана и села, закрыла рот ладонью.

— Марлин? — я села рядом с ней.

Ее сотряс всхлип, а потом жуткое бульканье, будто она подавляла тошноту.

— Я не могу. Это… я просто не могу, — ее ладонь приглушала слова.

— Похороны кончились, — сказала я. — Ты не обязана туда возвращаться.

— Я просто хочу домой.

Я закрыла глаза, пытаясь придумать, что утешающего сказать. Я видела Марлин в таком состоянии лишь раз — когда полиция привела папу ночью домой во время его приступов болезни за неделю до смерти мамы в больнице. Тогда я тоже была беспомощна. Моя сестра была рада, когда все было под контролем, и когда она понимала все, что происходило. Моя жизнь была не такой, так что безумие Иных не так сильно по мне ударило.

— Плохая идея, — тихо сказала я. — Там опасно…

— С тобой опасно! Они стреляли по нам. У них были ружья!

— Нихонго ханашимашо, — я мягким тоном предложила перейти на японский. Клиенты в отеле ранним утром смотрели на нас. Но никто не понимал японский.

Марлин переключилась на японский, но не на диалект Хераи, которому учил нас папа. Она словно хотела отделиться от всего, что было связано с прошлым папы, с Иными и… мной.

— Это кошмар, Кои. Сначала было круто, даже потрясающе. Словно фильмы ожили. Я была расстроена из-за того, что со мной сделал Пит. Мне нужно было отвлечься. Но это было неправильно. Она обжигала лицо Пита! И что то был за огромный орел?

Я все еще была в перчатках, они были в саже и жидкостях. Я сжала ее ладони.

— Мы живы. Мы тут, — жалкие слова. Почему я не могла изъясняться красивее? Марлин была на грани срыва.

— Да. Я не хочу в этом участвовать. Я пожалуюсь на Пита в полицию, а потом отправлюсь домой. Так я должна была сделать раньше.

— Я не смогу тебя защитить, если ты…

— Мне не нужна защита, если ты вовлекаешь нас в дела монстров!

Ее слова облили меня ледяной водой. Так она думала — что я выбрала Иных вместо нее? Она не понимала. Я не пошла к монстрам сама.

— Подлый удар, — мое горло сжалось.

Но Марлин была на пике срыва.

— Ты обещала, что твоя жизнь наладится. Ты была в колледже в этом месяце? Ты, наверное, и на письма с работой, наверное, не отвечала.

Мои щеки пылали. Я игнорировала письма в эти дни, но ее обвинения все равно были не честными. Марлин вырвалась из моей хватки.

— Думаешь, твоя жизнь — это игра в послушную девочку Кваскви? Выстрелы и убийства?

— Я этого не просила, — сказала я. — Жалуйся папе.

— Да, с тех пор, как ты оттащила его в Токио, он не может говорить, — сказала Марлин.

— Это не моя вина!

— Все еще уклоняешься от ответственности? Всю жизнь я нянчилась с тобой, потому что ты была такой хрупкой, особенной. Хватит. Пора тебе самой бороться за себя.

— Я это и делаю.

— Почему тогда неонацисты попали в мою жизнь и пытаются пристрелить меня? А? Почему я страдаю от последствий твоих решений?

Я мешкала слишком долго, глядела на нее. Розовые точки появились на ее щеках. Ее глаза расширились, бросая мне вызов. Но я не могла придумать объяснение. Я не просила быть баку, но каждый шаг вел нас сюда. Она была права.

Марлин возмущенно выдохнула.

— Так я и думала. Ладно, Кои-чан, — сказала она, мое имя звучало с презрением. — Я ухожу. Ты не сможешь полагаться на сестру. Я отправлюсь к папе в Синай. Я хочу перевести его в институт Головного и спинного мозга. Ему нужны препараты и помощь экспертов. Ему не нужны большие орлы и выстрелы.

— У меня еще остались деньги за учебу на счету. Я могу помочь с оплатой.

— Не переживай, — сказала Марлин. — Я знаю, что я не могу отправиться домой, но я не смогу видеть тебя какое-то время. Я найду для себя место, буду сообщать о прогрессе папы, но не звони и не пиши мне в ответ. Нам нужно время, чтобы понять, какое место у меня в твоей жизни.

— Марлин.

— Никакого имбиря, — сказала она. — В этой ситуации нет никакого имбиря, — она встала. — Разбирайся со всем этим, Кои, — добавила она на английском. — И не затягивай, — она закрыла глаза, качая головой. Дыхание застряло в ее груди. Она развернулась и выбежала из Хитмана.

«Сестра бросила меня», — и она забирала папу с собой. Всю мою жизнь — и когда папа нас бросил, и после смерти мамы — Марлин была постоянным элементом. Без нее я словно сбилась с тропы среди тенистого леса Бротон Блафф, и луна со звездами не озаряли путь домой.

Кен нашел меня через десять минут, я сидела там, слезы тихо катились по лицу. Он сел напротив меня, не влезая в мое пространство. Через пару мгновений он передал мне пачку салфеток с накрашенным лицом девушки из бара в Синдзюку. Я скомкала пачку, не могла смотреть на девушку и вспоминать то, что было в Японии. Побег домой не спасал от проблем баку или от Совета.

— Кои? — сказал Кен через миг. — В комнате не будет удобнее?

— Наверное, — сказала я. — Но я не могу сдерживаться на публике.

Кен подошел к моему дивану.

— Это ты себя укоряешь. Идем, Кои. Идем в номер, — его тон смягчился. — Обещаю, там будет шоколад.

Я позволила ему поднять меня и отвести к лифту, ладонь лежала на моей пояснице. Было бы просто прижаться к Кену, ощутить его дыхание на лице, сильные руки вокруг меня и изящные длинные пальцы на моей щеке. Но Кен не был таким камнем, как Марлин. Он доказал в Токио, когда выдал Совету мое полное имя и скрывал от меня свою верность. Словно он не доверял мне взрослые дела.

Мы вошли в номер, и я сбросила дурацкие сапоги, натертые пальцы ног погрузились в мягкий ковер. От вещей воняло дымом, но я так бросилась на кровать и отодвинулась от Кена. В Портлэнде он стал Кеном, которого я знала. Кеном, который пошел за мной к безумному профессору в колледж, доверил мне разобраться с Кваскви. Он не давил на меня советами, не манипулировал мной своими чувствами, лишь становился хищным кицунэ, когда мои любимые были в опасности. Как этой ночью.

Каким же он был? Старый наглый страж Совета? Или мужчина, сидевший на стуле на моей кухне и пробующий переваренные спагетти с подгоревшим соусом, чтобы меня успокоить?

Было безумно ожидать идеального рыцаря. И что с того, что он жил дольше Мафусаила? Не все восьмидесятилетние были мудрецами. Долгая жизнь не обязательно делала мудрее, просто давала больше времени облажаться. Я повернулась на спину, Кен стоял у изножья кровати, скрестив руки на груди. Миг затянулся, он медленно приподнял бровь — вопрос, вызов. Я не знала, могла ли ответить.

Может… может, вихрь истинной любви, как было в книгах и фильмах, был не для меня. Может, моим шансом на близость был этот — два сломленных человека хотели поделиться друг с другом своими осколками. Злые обвинения Марлин о моей безответственности звучали как саундтрек к картинкам — испуганное лицо Дзунуквы на площади, когда я чуть не осушила ее, свидетели-люди, Брайан, Замок ведьмы, а потом безжизненные глаза Юкико, окруженные спутанными белыми волосами, угасающими в бесконечной тундре в ее самом интимном сне.

Может, все монстры заслуживали только осколки.

— Ты слишком тихая, — сказал Кен. — Я прилягу рядом с тобой, — он сделал паузу, ожидая разрешения.

Я прикусила губу и кивнула. Кровать прогнулась, он устроил длинное мускулистое тело рядом с моим. Он согнул локти и опустил голову на сцепленные ладони.

— Так… у твоей сестры проблемы с тем, как все прошло ночью.

Я снова кивнула.

— Да, — сказал он.

Мы лежали там, дышали, и я не могла вытерпеть то, что не видела выражение его лица. Только бы там не была жалость. Еще хуже была бы отдаленность того, кто невольно забрался слишком глубоко и пытался отступить. Я повернула голову, лицо Кена оказалось слишком близко.

Глаза цвета черного шоколада расширились, белки пропали, и Кен смотрел на меня в облике хищного кицунэ.

«О», — я не могла игнорировать этот пристальный взгляд. Словно это была последняя капля воды в пустыне.

— Знай, Кои Авеовео Хераи Пирс, — сказал он, произнося мое полное имя, и звуки были теплой шерстью, ласкающей мои лицо и грудь. — То, что я хафу, мучило меня всю жизнь. Одной ногой в политике Иных, другой — в мире людей. Отказ от одного ради другого всегда заканчивался плохо. Пока я не встретил тебя в Портлэнде. Ты придумываешь, как справляться и там, и там, как мне бы и в голову не пришло. И чем ближе я к тебе, тем ближе к осознанию, кем я должен быть. Ты — мой последний шанс, моя единственная возможная мечта о будущем.

Это было слишком. Слишком много давления. У меня не было слов для ответа.

Вместо этого я повернулась к нему, прижалась губами к месту на его челюсти, где дико бился гневный тик. Он застонал, сжал мои плечи. Я прижала ладонь к его щеке, щетина цеплялась за шелк моей перчатки, нежно щекотала, вызывая мурашки на моих руках и спине.

— Ты отказалась от моего сна в Японии, — сказал тихо Кен. — Прошу, дай мне еще шанс.

Моя левая рука застряла между нами, и я прижала указательный палец к своим губам, сжала шелк зубами и стала снимать перчатку. Я продолжала палец за пальцем, вместе с перчаткой убирая возражения Кои-борца об опасности уязвимости для кожи и сердца.

Как-то во всем безумии последних недель я осмелела. Или, может, мое сердце огрубело. Когда Марлин пекла печенье, мама воровала их из печи. Ее пальцы столько раз обжигались, что она перестала ощущать кончики. Но нет, мое сердце не было грубым и бесчувственным. Я все чувствовала вплоть до поджимающихся пальцев ног.

Когда перчатка снялась, я расстегнула рубашку Кена сверху, сдвинула ткань, открывая гладкую карамель его кожи на мышцах. Я прижала голую ладонь к его теплой коже, пальцы напряглись, и я смотрела, как его глаза темнеют, становясь цвета неба над поляной в горах.

Кен пересек расстояние между нами, прижался губами к моим с нежным вопросом. Я закрыла глаза и отдалась поцелую, но он стал отодвигаться. Я потянулась к нему.

Не переживая о зубах или языке. Мы дышали друг другом, губы двигались по челюстям, ушам и чувствительным шеям. Кен задрал мое платье, его ладони пропали под тканью и сжали мои бедра, теплые, реальные. Тут и сейчас.

И мир закружился, я оказалась в знакомом сне Кена, его сущности. Я бежала по первобытному лесу среди ароматного кипариса, ощущая невинную радость и голод. Передо мной была женщина с длинными темными волосами, залитая светом луны, она сияла как маяк. Невозможно прекрасное изображение Кои Пирс из сна Кена, так он видел меня. Это было правдой. Не было иллюзии кицунэ во сне. Что-то зацепило меня под ребрами, потянуло ближе к ней. Она протянула руки в приветствии.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Глупое гудение не прекращалось. Я отвернулась и накрыла подушкой голову. Но звук продолжался.

— Кен, — прохрипела я.

Или он выключит звук на телефоне, или я выброшу его в окно.

— Кен!

Тихо сопящий комок на кровати рядом со мной пошевелился. Он застонал.

— Твой телефон.

Кен резко сел, словно был из тех людей, кому не нужен был кофеин или душ, а то и солнце с утра. Он прекратил гул, пока он не свел меня с ума, и ответил звонящему быстрым «Хай».

Глупые «жаворонки». Я с неохотой отодвинула подушку, чтобы увидеть Мэрилин Монро и часы на стене. Конечно, он насторожился — был уже полдень! Кен слез с кровати и пошел в ванную, все еще кивая и отвечая «хай» по телефону. Я смогла потянуться на кровати во весь рост, чтобы разбудить конечности, кривясь из-за боли в мышцах. Я очень хорошо проспала ночью, несмотря на последствия перелета, и у меня не было кошмаров о Бротон Блафф. Я точно устала. А теперь удовлетворенно улыбнулась. Может, Кен действовал на мой организм как мелатонин.

А Кену лучше бы не задерживаться в ванной, мой мочевой пузырь почти лопался.

Я села, глядя на меню на столике у кровати. В дорогом отеле точно не подавали латте моментально, как из автомата. Это точно делал бариста, ведь тут обслуживали богачей. Пора было проверить теорию. Я взяла телефон и нажала на кнопку рум-сервиса. Кен прошел в комнату. Он забрал у меня трубку и опустил ее на место с грохотом.

— На это нет времени.

Я все-таки удержалась от физического насилия.

— Но я не смогу нормально соображать без латте.

— Кузен Далиба Ааби встретит нас внизу через десять минут.

— Кого?

Кен вздохнул, словно его раздражало то, что я не могла сосредоточиться.

— Кузен нашего водителя такси. Уверен, вы сможете заехать в кофейню по пути отсюда к Элизе.

— Элиза? — страх сдавил мой желудок. Мое лицо исказилось. — Зачем нам туда? — мне было не по себе. — Была еще одна атака?

— Нет, — серьезно сказал Кен. — Но Кваскви уверен, что Нордваст Уффхейм не закончили с нами. Он встретится там с нами и с… возможной зацепкой.

С утра лучше бы он говорил прямо. Точнее, днем. Я пошла в ванную, решив пока не думать о том, что за зацепка была у Кваскви. Я скоро узнаю.

Я робко вспоминала события ночи, проверяла свои эмоциональные реакции на встречу с теми Иными и атаку Нордваст Уффхейм. Генри убили. Нужно было многое обдумать, но бардак прошлой ночью не так ранил, как замкнутое лицо Марлин, когда она покидала отель. Я взяла телефон, открыла сообщения, а потом убрала его, вздохнув.

Слишком рано. Если я что-то скажу, станет только хуже. Марлин нужно было время остыть. Я хотела бы, чтобы она что-нибудь написала, я была бы рада даже эмоджи какашке.

Я дольше десяти минут умывалась, распутывала волосы и стягивала в хвост, снимала футболку, которую надела ночью после того, как Кен лишил меня сексуального платья. Выбор был ограничен, но я выбрала штаны для йоги, одну из серых футболок Кена и красную клетчатую рубашку, которую нашла в шкафу.

Когда я не смогла больше тянуть, я обнаружила Кена у двери в штанах и серой футболке с длинными рукавами, волосы были уложены красивыми шипами. Он хмурился. Я быстро поцеловала его в надутые губы и пошла к двери. У Хитмана снова был Кит. Он ударился кулаком о кулак Кена, недовольно покачал головой в мою сторону.

Серебряная Тойота Приус со стикерами на бампере с фразами «Больше пива в Портлэнд» и «Чистый панджаби» у поребрика.

— Это ваша, — сказал Кит. Кен сел возле водителя — видимо, Ааби. Он был юношей с короткой бородой и усами, тюрбан был серебряным, как его машина.

— Твоя сестра разочаровалась в тебе, — тихо сказал Кит, помогая мне устроиться в машине.

«Серьезно? Совет насчет семьи от швейцара?».

— Куда? — сказал Ааби. У него акцент был сильнее, чем у его кузена. И он выглядел ухоженно.

Кен дал ему указания — мост Хоуторн у горы Табор — словно он был местным, а не я. Мы поехали, и я склонилась.

— По пути есть кафе «Датские братья».

— Кваскви тревожился.

— Он всегда тревожный, — проворчала я. — Он может и подождать десять минут.

— Двадцать с таким потоком машин, — сказал Ааби.

Я пронзила взглядом затылок его тюрбана.

Мы доехали до кофейни в рекордное время. Я опустила окно, заказала большой мокко, одарив баристу лучшей улыбкой. Как только эликсир жизни стал согревать мои ладони, и фирменный шоколад «Датских братьев» оказался на моем языке, я отклонилась на спинку сидения.

Кен приподнял бровь и стал болтать с Ааби о погоде, машинах и о том, где в Портлэнде готовят лучший чатни и маринованное манго. Вскоре впереди появилась гора Табор, и мы свернули к Элизе.

У красного дома не было зеленой Субару. Мое сердце сжалось. Джордж приехал к Кваскви?

Кен заплатил Ааби, и мы постучали в дверь.

Кваскви открыл ее, выпуская вкусный аромат блинчиков и масла, а еще соленый запах бекона, который не был сожжен в стиле Кои.

— У нас завтрак, — гордо сказал он.

Я нырнула под его руку и устремилась на кухню.

Чет стоял перед газовой плитой Элизы, клетчатый фартук был поверх штанов пижамы в ананасах, на его спутанных светлых волосах была кепка «Портлэнд Авалэнч». Я была уверена, что это была команда геев в регби, и хоть я оценила мышцы его руки, подчеркнутые фартуком, блинчики, которые он перекладывал лопаткой на белую тарелку, мне нравились больше.

— Все мое, — сказала я, схватив тарелку.

— Доброе утро, — бодро сказал Чет, искренне улыбаясь. Блин, еще один «жаворонок».

Я поняла, что вчера его подозрительно не было.

— Тебя не было в Бротон Блафф, — выпалила я вместо благодарности за еду.

— Да, — его улыбка стала робкой. — Я все еще скрываюсь.

Кен потянулся из-за меня и украл с моей тарелки три блинчика и половину бекона, ждущего на столе.

— Твоя семья и друзья не знают, что ты — Иной?

Чет рассмеялся.

— Они не знают, что я гей. Конечно, мои родители знают, что я наполовину Иной. Ха. Но я не появляюсь возле Кваскви на публике. Иначе папа все поймет.

Я указала на кепку, добавляя себе бекон.

— Это им не намекает?

Кваскви прошел на кухню с тихим, как призрак, Пон-сумой.

— Способность Монияв игнорировать очевидное не перестает потрясать меня, — он забрал кепку Чета и надел ее на себя козырьком назад. — Даже Маригольд предпочитает многое не замечать. Кобольды должны уметь видеть правду во тьме. Но родители Чета едва признают меня.

— Это моего парня, — весело сказал Чет. — Мне нужно ее вернуть.

Пон-сума после этого перестал играть в призрака и присоединился к кругу у стола. Он забрал кепку с головы Кваскви и с тихим напряжением отдал ее Чету. Они переглянулись взглядами, означавшими «Он весь твой» и «Ты — бывший». Кваскви выглядел невероятно изумленно. Но он таким не был. Он опустился на стул рядом с собой и подпер подбородок руками.

— Так… насчет прошлой ночи.

Я посмотрела на парней вокруг меня. Где была Элиза?

— Безумие прошлой ночи было, кхм, неожиданным, — сказала я. — Прошу, скажите, что те придурки еще живы.

— Пока что, — сказал он. — Но я ничего не обещаю. Кто-то из Иных Портлэнда рассказал Нордваст Уффхейм о нашем собрании. Это всем понятно. Теперь мы можем нападать.

— Да, — сказал Кен. — Но не ясно, что ты хочешь от Кои.

— Не нервничай, кицунэ. Она все еще в долгу, но я по доброте душевной не буду просить ее есть сон человека. У меня другой план, — Кваскви сделал паузу, ноздри раздувались, словно он ждал, что кто-то будет спрашивать, каким был его гениальный план. Я фыркнула и взяла свежие блинчики Чета.

Когда он понял, что все были заняты едой, Кваскви опустил ладони на стол и выпрямил спину.

— Мы выманим их лидера в изолированное место и заставим его заплатить кровью за смерти Дзунуквы и Генри.

— Это звучит как убийство, — сказала я.

— Закон Иных, — сказал Пон-сума.

Я прищурилась.

— Нордваст Уффхейм — люди. Разве мы не должны заявить в полицию об этом?

— Привлечение полиции к делам Иных добром не заканчивается, — пробормотал Кен.

Кваскви помахал рукой, намекая на напиток. Чет занялся милой красной кофе-машиной. Я прислушалась. Эспрессо? Латте? Еще один так быстро? Кваскви точно хотел меня умаслить.

— Мы стараемся не попасться полиции, — сказал он. — Если мы пожалуемся на Нордваст Уффхейм, начнутся заявления, суды, официальные обвинения. Наши жалобы могут только помочь безумным обвинениям со стороны Нордваста.

— Как минимум, — добавил Чет, опуская горячий наконечник в мелкий сосуд с молоком, — Бротон Блафф получит больше внимания.

— Мы не убьем его… скорее всего, — сказал Кваскви. — Но не ошибайтесь, решив, что с ним покончено. Он знает, что мы не пойдем в полицию. Он рассчитывает на наше желание скрытности.

— Ты будто уверен, что знаешь, кто лидер, — Кен опустил вилку.

Кваскви повернулся ко мне, ослепляя улыбкой. Кусочек бекона застрял между его большими зубами.

— Мы это знаем, да, Кои? Того, кто оставил тебе послания. Кто одержим пожирателями снов и смертью. Великий дракон.

— Пит.

— Иначе известный как Джеймс Мартин Торвальд.

Блинчики, которые я съела, вдруг показались клеем в животе. Если я увижу его еще раз, желание выпустить на него баку будет сильным, и я вряд ли смогу сдержаться. Он был грязью. Он был полон ненависти. Я отчаянно не хотела становиться такой, как он, или чтобы он стал катализатором моего превращения в монстра.

С другой стороны, он не собирался сдаваться, его наглость, даже после того, как Маригольд обожгла его лицо, делала это понятным. Каждый миг, пока он был где-то в городе, мне было не по себе. Его послания дразнили, чтобы я раскрыла себя. Он знал, какой я была, и называл меня мерзостью. Что в том, что я была баку, вызвало такую необъяснимую ненависть? Теорией Кена было, что он выбрал самого опасного, потому что не знал о Буревестнике. После прошлой ночи он вряд ли считал меня самым сильным Иным. Я не была древней, не была даже большой и волосатой, как Джордж и Колыма.

«Но когда я сталкивалась с древними до этого, я всегда оставалась целой после встречи», — прошептала Кои-борец.

— Я — наживка, — сказала я.

— Нет, — Кен встал, костяшки побелели от того, как он сжал стол.

— Думаешь, он пойдет за мной, несмотря на произошедшее прошлой ночью? Несмотря на Буревестника?

— О, милая, — сказал Кваскви, получив свежий латте от Пита и протянув его мне обеими руками. — Я знаю одержимость, когда ее вижу. Он хочет тебя. И он не остановится, пока не получит тебя.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Кваскви удивился, узнав, что Марлин не с нами. Ее энтузиазм прошлой ночью среди Иных и желание остаться и помочь Кваскви до нападения заставили его подумать, что она все приняла. Я объяснила, что моя сестра была недоступна и ушла в ванную, чтобы проверить сообщения, почту и Инстаграм. Я ничего не выкладывала в Инстаграме, но Марлин добавляла фотографии дизайна интерьера два-три раза в неделю. Она ничего не выкладывала две недели. И от нее не было сообщений.

«Прости», — напечатала я. А потом прикусила губу и стерла это. Я пыталась отыскать комбинацию эмоджи, которые извинялись, но улыбка была жалкой, а сердца — слишком банальным способом передать сложные чувства между нами. Даже азиатский Санта не помогал. Я вздохнула, вернула «прости» и отправила, не дав себе снова усомниться.

Я выждала две минуты, сдалась и убрала телефон в карман. У ванной было слышно повышенные голоса Кена и Кваскви. Я замерла у приоткрытой двери спальни. Было бы странно так пройти в комнату Элизы. Хотя Кваскви и Чет были как дома.

— Кои? — позвал голос из темной спальни. Элиза.

— Да? — моя ладонь замерла у двери.

— Ты можешь подойти сюда на минутку?

Комната была не такой, как я представляла для нее. Там не было нарядного зеркала или кружевных штор. Вместо этого Элиза лежала на большой и низкой кровати на подушках. Размер кровати делал ее маленькой, синяки на горле и ключицах делали ее похожей на жертву домашнего насилия.

— Как ты?

— Слушай, — сказала Элиза. — Я не хочу, чтобы у тебя сложилось неправильное впечатление. Мы не станем подругами.

Я стала пятиться. Может, я не так поняла.

— Я пойду к парням.

— Стой, — это был приказ. — Кваскви настаивает на добром обращении со мной. Он не сказал мне ничего о плане.

— Плане?

— Не глупи, Кои. Что Кваскви хочет сделать с гадами, которые так обошлись со мной? А потом напали на нас прошлой ночью?

Я обдумала то, что знала об Элизе. От нее было не по себе. Даже когда я ничего не знала об Иных, и она была просто ученицей на занятиях японской литературой в колледже, она не была дружелюбной. Она была как кислая груша.

— Он хочет заманить их в какую-то ловушку, — я поджала пальцы ног в ботинках, словно хотела впиться в землю на сейсмически опасной территории. — И он хочет, чтобы я была наживкой.

— Похоже, — сказала Элиза, — Кваскви и шагу не может без тебя сделать.

Ее тон стал более ядовитым, чем я привыкла. Она показала клыки, потому что мы были одни? Я была не в настроении терпеть удары Элизы. Она не понимала, что я уже не была молчаливым отшельником на уроке Канеко-сенсея. Я столкнулась с драконами. Ревнивая болельщица не могла меня задеть.

— Что за мужчина в капюшоне был в твоем сне?

Элиза моргнула.

— Что?

— Когда я ела твой сон, там был парень в капюшоне, которого ты боялась. И он был заодно с теми, кто напал на тебя. И ты боялась во сне не неизвестности. Этот страх был особенным.

— Особый страх нападения. Серьезно. Скажешь чету, что мне нужно еще обезболивающее?

Я повернулась к двери, чтобы скрыть улыбку. Я ее задела, и подлая часть меня была рада, что я отплатила ей ее монетой.

Чет оказался в коридоре у комнаты Элизы. Он удивился, когда я появилась.

— Ты нужна им на кухне.

— Спасибо.

— Слушай. Знаю, с Элизой непросто, — Чет виновато улыбнулся. Он склонился и понизил голос. — Ты выросла как хафу вне общества. Есть Иные, которые презирают меня или Элизу. Представь, когда с тобой так обходятся всю жизнь, а потом появляется хафу как ты — почти что Мэри Сью, выглядишь неплохо и талантливая. Такая сильная, что даже Кваскви старается тебе угодить.

— Ладно.

Чет подмигнул.

— Не у всех есть самоуверенность. Некоторые из нас рады, что есть хафу, которого замечают Иные.

Я попыталась ответить ему такой же улыбкой, как его. Я ценила его честность. Совет в Японии постоянно недооценивал хафу Восьмерного зеркала, и я понимала, что долгие жизни Иных не дарили им мудрость, чтобы преодолеть предрассудки, но у меня не было времени переживать из-за политики в Портлэнде в данный момент.

На кухне не было кофе, блинов и бекона. Мне было нечего теребить в руках, а воздух был напряженным из-за Кена и Кваскви, глядящих друг на друга как альфа-гориллы, готовые бить о головы кружки.

— Эго мешает договориться, — отметил Пон-сума на японском. Я села рядом с ним за круглый стол, чтобы быть в стороне от бури тестостерона у стойки.

— Я готова побыть наживкой, — сказала я на английском.

— Вот это моя смелая бакуша, — Кваскви ухмыльнулся. — Демо Нихонго во ханашимашо.

Почему он хотел, чтобы мы говорили на японском? Все, кроме Элизы и Чета, знали его.

— Кои-чан, — сказал Кен. Он заговорил на японском, как просил Кваскви, но не отпускал крепко сжатую от гнева кружку. — Есть и другие способы справиться с бывшим парнем твоей сестры. Наживкой может быть Буревестник.

— Буревестник — не оружие или слуга, — сказал Кваскви. — Он прилетел прошлой ночью ради Дзунуквы, но он не прибывает по щелчку моих пальцев.

— Я понимаю, что это опасно, — сказала я. — Но те смерти были нацелены на меня. Поверь, я была бы рада оставить грязную работу твоим милым подручным, но Пит… или Джеймс, или как его там, мстит мне. Вряд ли он оставит меня и Марлин в покое, не попробовав напасть на объект его одержимости еще хоть раз, чтобы излить на нас свою ненависть. И если мы уберем его в тайне, его прихвостни станут охотиться на меня, потому что так делал их лидер.

Моя речь удивила парней, и уровень тестостерона в комнате стал ниже.

Глаза Кваскви окружили морщинки в уголках. Его улыбка стал искренней.

— Девочка, ты полна сюрпризов.

— Что?

— Неплохой психоанализ врага, — сухо отметил Пон-сума.

— Я чувствую себя гордым папой, — Кваскви скрестил руки на груди и смотрел на меня властно.

Я закатила глаза.

— Проясню кое-что. Если я наживка, то мне решать, что будет с тем, кто попадет в ловушку.

Кваскви фыркнул.

— Твой психоанализ учитывает, что будет с моралью и жизнями Иных Портлэнда, если мистер Торвальд проживет больше суток?

— Не убийство.

— Это правосудие. Он убил Дзунукву.

— А я убила Юкико-сама!

Кваскви издал сдавленный звук и потянул себя за мочку уха. Он замер, мрачно усмехнулся Кену, а тот напрягся, сдерживал себя. Моя грудь вздымалась так, словно я взбежала по горе Табор.

— Ах, — Кваскви захрустел костяшками. — Вот и это. Я все думал, когда мы до этого дойдем.

— Это далеко от правды, — тихо сказал Кен, от расстройства перешел на английский, словно я лучше поверила бы его словам на своем языке. — Юкико-сама решила, что ей нужно умереть. Она выбрала отдать жизненную энергию, чтобы исправить ошибку, принесшую страдания. Не лишай ее жертву достоинства, сводя все к себе.

Я вдохнула сквозь зубы. Слова Кена словно оцарапали мою кожу силой эмоций в них. Я потянула за футболку, сцепила ладони на коленях. Мне нужен был шоколад или латте, чтобы сосредоточиться, или блины Чета окажутся на столе.

— Он прав, — сказал Кваскви. — Перегибает, но прав, — он тихо опустил кулак на стол. — Тот бардак с Черной Жемчужиной был не из-за тебя. Виноват Совет. Тот придурок Тоджо, — его голос стал почти шепотом. — Ты освободила древнюю.

Мое горло сдавило так, что я не могла говорить. Слеза покатилась из моего правого глаза по щеке.

— Я съела ее сон. Я. Я поглотила ее сущность, сон о себе, и у нее ничего не осталось. А мне это понравилось, — я посмотрела на Кваскви, чтобы понять его реакцию на это ужасное признание.

Меланхолия сияла в его карих глазах. Он подошел к столу и коснулся моего запястья через рукав, его ладонь была теплой, он легонько сжал мою руку. А потом попятился, поднял ладони в воздух, словно молился.

— О, боженька, спаси меня от женщины, познавшей свою силу! — он пронзил меня хитрым взглядом. — И которой это понравилось.

Очко, Кваскви.

Я кашлянула.

— Я все еще настаиваю, чтобы убийства не было. Мы поймаем Пита на чем-то незаконном и передадим его полиции людей.

— Мы можем его ранить? — глаза Кваски блестели жестокостью или весельем?

Я вспомнила, как тот гад обзывал Марлин.

— Конечно.

— И покалечить можно?

— Не перегибай.

Кваскви помахал пальцами перед своим лицом как безумный ученый в фильме.

— Отлично, — сказал он с фальшивым немецким акцентом. — План такой. Кои пойдет куда-нибудь с Пон-сумой, потому что, согласись, ты выглядишь наименее жутко.

Пон-сума не расстроился. Он моргнул и кивнул. Кваскви продолжил:

— Кен, ты применишь иллюзию кицунэ и превратишь нашу группу в невинных прохожих. Нужно, чтобы мистер Торвальд понял, что Кои уязвима. Он не упустит шанса напасть на нее после того, как его побили ночью. Мы отправимся за ним и будем следить, пока Кои не окажется в опасности получения травмы.

— Я знаю отличное место, — сказала я. — Кофейня неподалеку, где бариста с татуировками Нордваст Уффхейм.

Уголок рта Пон-сумы приподнялся.

— Яппари коу-хи канкеи.

«Да, еще одна связь с кофе, мальчик-волк».

— Это не обычное место для встречи Иных, так что может сработать, — я видела, как Кваскви соображал.

— Как ты убедишься, что Торвальд знает, что Кои вечером будет уязвима? — спросил Кен.

— Вот так, — сказал Кваскви. — Подыгрывай, — он переключился на английский. — Ты не хочешь нам помочь? — он возмущенно выдохнул. Громче, чем нужно, Кваскви продолжил. — Я должен был знать. Все вы хафу такие. Не хотите рисковать своей шкурой. Ладно, — он прошел к коридору и замер на пороге. — Беги и прячься со своим игрушечным кицунэ. Я умываю руки.

Он широко улыбнулся и драматично подмигнул, а потом изобразил праведный гнев. Он развернулся и бросился прочь из кухни.

— Ах, — прошептал Пон-сума на японском. — Предатель — Чет или Элиза.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Он словно вылил ледяную воду мне на голову. Не Чет. Он был таким… милым, нормальным и ухоженным. Его можно было взять с собой на встречу с бабушкой и не переживать. Тогда Элиза. И хотя Кои-параноик была бы рада принять предательство Элизы, остальная я была в ужасе.

Как она так могла? Она была частью банды. Она прошла много всего с Кваскви и даже со мной. И разве на нее не напали?

Но часть меня отмечала, что это могли подстроить. Чтобы отогнать подозрения. Может, потому она не хотела, чтобы я лезла в ее сон с мужчиной в капюшоне.

Тысяча вопросов боролась, чтобы прозвучать, но я не могла их задать.

— Что теперь делать? — я не хотела сидеть на кухне Элизы с этими подозрениями, пытающимися оторвать кусочки моего сердца, будто пираньи.

— Мы выждем до темноты, — сказал Кен. Он пропал в коридоре, оставив меня и Пон-суму неловко поглядывать друг на друга. Пон-сума медленно покачал головой, сидя как статуя. Он часто выглядел отвлеченно, будто слушал какой-то очаровывающий саундтрек, который не слышал больше никто, но было ошибкой верить, что он не знал детали ситуации. В такие времена я завидовала его сдержанности. Сегодня его густые волнистые волосы были собраны в низкий растрепанный пучок. Оранжевая краска почти вся сменилась темно-серым, а на висках были белые пряди.

Я и с ним думала, что он моего возраста. Но он был капитаном японской оккупационной армии в Маньчжурии во Второй мировой войне, как мой папа. Кто знал, сколько ему было. Может, это и не важно. На Кваски это не влияло.

Но меня больше о, что папа скрывал от меня свою долгую жизнь, а не Кен.

— Грубо спрашивать, сколько лет Иному?

Пон-сума сосредоточенно посмотрел на меня.

— Да. Середина 1700-х.

— А?

— Я долго жил со своей матерью Хоркью Камуи. Для нас время течет по-другому. Я не знал своего отца. Когда я подрос и мог беспокоиться, его уже не было.

— Мне жаль.

— Шога наи, — Пон-сума пожал плечами. Ничего не поделать.

— Могу я задать еще один грубый вопрос?

Он пожал плечами.

— Ты прибыл в Портлэнд только ради Кваскви? — его щеки тут же покраснели. — Кен в этом плане похож. Мне интересно, не жалеешь ли ты, что оставил дом, семью и друзей ради шанса, что все сложится?

Пон-сума зашипел сквозь сжатые зубы и встал, будто хотел сунуть голову в холодильник. Видимо, это было слишком грубо даже для спокойного волка.

Кен вернулся на кухню, мрачно поджав губы. Я хотела бы отыскать смелость задать ему тот же вопрос, что и Пон-суме. Я не должна была сейчас думать об этом, потому что куда важнее были планы для наживки для врагов. Но я была королевой отрицания, мой разум закрывался от всего, что могло пойти этим вечером не так.

Я попыталась передать ему взглядом вопрос, заданный Пон-суме. Стоила ли я всего этого? Хватит ли беды с Нордваст Уффхейм, чтобы ему захотелось убежать? Или он останется?

Пока Пон-сума занялся нарезанием перца с чуть большей силой, чем требовалось, Кен опустился на колени перед моим стулом. Он нежно сжал мои колени. Выражение его лица смягчилось, было все еще мрачным, но с нежностью. Его густые ресницы опустились на глаза цвета эспрессо, а потом они стали полностью черными.

Он дал мне миг подготовиться, не скрывал свои намерения, взяв меня за руку. Его сон в лесу вспыхнул и пропал. Становилось все проще управлять фрагментами, когда я не спала. Даже сны Иных уже не были проблемой. Надежда, что он как-то понимал мои не озвученные вопросы охватила меня. Его губы, медленно прижавшиеся к моим костяшкам, а потом к моей ладони изнутри, а потом к моему запястью могли быть его ответом.

— Не бойся. Я буду защищать тебя всеми силами.

Тепло поднялось по моей руке к сердцу, и оно стало неприятно большим в груди. Он думал, что я боялась ту банду. Видимо, психической связи у нас не было.

Я вздохнула.

— Какой план у Кваскви?

— Мой план — то, что я устал ото всех и болен, — сказал Кваскви с порога. — Идите домой. Нам больше нечего обсуждать. Нужно посоветоваться с другими Иными, а потом нападать на Нордваст Уффхейм, раз пугливая баку не хочет помочь. Кои, тебе стоит покинуть Портлэнд на пару дней, — он говорил на английском и шевелил бровями, чтобы я поняла, что это все было игрой.

Кен встал.

— Почему бы тебе не отправиться пока в то кафе «Дождь и сияние», Кои? Мне нужно обсудить, что Кваскви предложит остальным Иным Портлэнда. Я скоро к тебе присоединюсь.

Кваскви подошел к плите и забрал кусочек блестящего баклажана с энергично шипящего вока Пон-сумы. Он закатил глаза с наслаждением и взял еще кусочек.

— Да, спасибо, что пришла. До встречи, — он помахал мне.

— И все? Только до встречи?

— Кои не должна идти одна, — сказал Кен.

— Пон-сума может отправиться с ней.

— Я пойду с ней, — сказал Чет с порога.

Кваскви нахмурился. Это было не по плану. Он не отправлял меня просто за кофе, но с Пон-сума мне было бы лучше, ведь оставался шанс, что Чет — предатель. Но если я возразила бы, это выглядело бы странно.

— Ладно, — бодро сказала я Чету. — Тогда идем. Я ужасно хочу лавандовый латте.

Он подставил локоть под углом, словно сопровождал меня на танец, и обвила его руку своей. Элизы не было видно, пока мы выходили из дома. Солнце было низко на небе, задевало крыши домов. Несколько машин двигались по улице, но прохожих не было — все готовили ужин дома. Я хотела бы сжаться в комок под маминым одеялом, есть папины баклажаны с мисо и перцем и смотреть «Воздействие» с Марлин.

Мы повернули за угол, синяя сойка громко крикнула с вершины электрического столба. Она улетела в зловеще облачное небо, маленький белый клочок упал на землю. Я склонилась и подняла его.

Это была записка.

«Устрой спор с Четом в кофейне. Выйди оттуда одна, разозлившись. Не переживай, мы тебя прикроем».

Вечно он использовал соек. Почему Кваскви не мог просто прислать СМС? У него был мой номер телефона.

— Что-то происходит, да? — сказал Чет, глядя на смятый листок в моем кулаке, словно знал, что так было.

Я пожала плечами. Потому я хотела пойти с Пон-сумой. Я не знала, как доверять Чету, если Кваскви не поведал ему настоящий план.

Он и мне не доверил детали плана.

— Разве у Кваскви не все время что-то происходит?

— Ага, — сказал Чет. В одном слове было полно сложных эмоций. — Это ты в точку попала.

Мы завернули за угол на торговую улицу, фонари включились с тихим гулом. Прохожих вдруг стало больше. Они все почему-то были блондинами с татуировками и шапками, низко надвинутыми на лбы. Портлэнд был таким светлым порой, что зубы ныли. Могли бы, если бы у меня были проблемы со светловолосыми парнями.

Чет открыл дверь кофейни, когда по тротуару застучал дождь. Внутри несколько девушек возраста колледжа сидели за дальними столиками, их лица озарял мерцающий свет открытых ноутбуков. К счастью, из светловолосых тут были только два пожилых джентльмена у доски с Го, и они смотрели на белые и черные камешки так пристально, что даже не оглянулись на нас, когда мы вошли.

Белые супремасисты не играли в азиатские игры. Мне стало легче. Стыд тут же подавил мое облегчение — нам нужно было выманить врагов.

Чет заказал ореховое печенье и флэт уайт. Я выбрала тыквенный хлеб и лавандовое латте. Бариста сегодня был другим — полноватой леди с длинными седыми волосами, скрученными в стиле хиппи. Она сказала нам занять места, вручив разномастные блюдца с угощениями.

Я направилась к столику у большого окна спереди. Чет робко улыбнулся мне. Низкий гул грома вызвал дрожь стола под моими руками.

— Итак, — сказал он, — мы с тобой — наживка?

Он был догадливым. Я оглядела кафе и улицу.

— Да, — сказал я. — Но мы должны это скрывать.

Чет рассмеялся.

— Понял.

— Откуда веселье?

Он изобразил Чендлера из сериала «Друзья».

— Разве не ясно? Ты не переставала озираться в поисках опасности с тех пор, как мы вышли из дома Элизы.

Я увидела, как осознание проступило на его лице. Веселье пропало с его лица.

— Блин. Это она, да?

Я склонила голову в сторону. Я была уверена, что это была Элиза, но не могла так сказать.

Чет потер лицо.

— Дважды обманула меня, позор мне, — тихо сказал он. Он откусил большой кусок печенья и задумчиво жевал. — Элиза не впервые устраивает проблемы. Ей не нравится, что Иные считают хафу вторым классом.

— Это я заметила.

— Просто я никогда… — он замолчал. Бариста подошла с нашими напитками и замешкалась, а потом отдала мне латте, с любопытством глядя на мои волосы, будто там было спутанное гнездо после сна.

За стеклом луну, появившуюся недавно, скрыли зловещие тучи, и дождь усилился. Несколько прохожих собрались под навесом возле кафе. Вспыхнула молния. Через миг прозвучал гром. Бариста поежилась и ушла за стойку.

Чет сделал глоток кофе, грел руки о кружку.

— Гроза.

— Было сложно расти тут как хафу?

— Думаю, ты сама это испытала.

— Папа скрывал Иных. И что он — баку.

— Я про двойную культуру, — сказал он. — Я как-то встречался с наполовину вьетнамцем. Ему приходилось все время ограждать меня от семьи. И ему нужно было ходить на всякие мероприятия, а еще проблема с языком. Но и у меня тогда были проблемы — я мешал Маригольд прогонять парней.

— Маригольд? Я думала, что она — мама Элизы.

— Она моя тетя. Моя жуткая тетя со своим мнением, которая может подозревать, что я — гей, но, к счастью, не рассказала об этом моим родителям.

— Поняла.

— Сравнение вышло неудачным?

— В Портлэнде расти с двойной культурой не так сложно. Конечно, обидно было терять субботы в японской школе, и в начальной школе меня дразнили, когда я брала на обед остатки суши. Как ты и сказал, все эти проблемы с языком и культурой связали меня с семьей и другими японцами.

Чет доел печенье и стряхнул крошки с рубашки.

— Так и с принадлежностью к Иным. Только это связало меня и со страшными представителями, типа Дзунуквы, но и с хорошими, как Генри и Джордж, — он нахмурился. — Блин, Генри.

— Ага, — сказала я.

— Он был как плюшевый мишка. Как можно так ненавидеть?

— Не знаю, — я вздохнула. За мной открылась дверь кафе, впуская запах дождя, а еще двух парней, их черные промокшие футболки прилипли к телам. — Может, из страха? Ненависти к другим? Разве не из-за этого люди унижают других?

Чет что-то пробормотал за кружкой.

— Что?

— У вошедших есть татуировки.

Я посмотрела на стойку и опешила. Но их татуировки и не должны были сиять.

— Мы должны поссориться, и я выйду одна наружу.

Чет отклонился на стуле.

— Переживаешь, что я все испорчу, благородно заявив, что не брошу тебя одну? — он рассмеялся. — Не переживай. Я буду следовать плану Кваскви. Я тяжелым путем понял, что лучше его слушаться. И на здании напротив сидит стая промокших синих соек.

С синими сойками было спокойнее. Это точно.

— Я буду в порядке.

— Это клише, но я скажу. Будь осторожна. Береги себя. Кваскви можно верить, он сделает все, чтобы ты не пострадала, но даже у него бывают промахи. Думаю, порой он забывает, что остальные не могут просто улететь от проблем.

«Спасибо за предупреждение, но я уже поняла. После Дзунуквы. И Генри».

— Я буду осторожна. Но пока мы не дошли до этого, можно… я коснусь твоей руки?

Глаза Чета расширились.

— Ты хочешь съесть не только хлеб?

Я кивнула. Мы оба не могли произнести, что я хотела фрагмент Чета.

— Больно не будет?

— Нет. Ты даже не заметишь.

— Это поможет?

— Наверное? У меня просто есть догадка.

— Ладно, хотя мне кажется, что это уж очень интимно. Может, тогда стоит начать тут.

Я рассмеялась. Он был целым. И милым. И мне хотелось бы вырасти, зная его и других хафу Портлэнда. Он опустил ладонь на стол, повернув ее внутренней стороной вверх. Я глубоко вдохнула и задела его ладонь своей. Я заметила трибуны, грохот музыки от группы на сцене, запах пота и покрытия поля. Я подавила фрагмент с усилием, словно сдержала кашель. Он был в порядке. Не был предателем.

— Спасибо.

Мягкое выражение лица Чета ожесточилось. Что-то в его манере поменялось. Он склонился, уперев руки в стол.

— Ты всегда это говоришь, девчонка. Мне надоели твои насмешки.

Я была готова к этому, и все же шокировало, как быстро Чет из мягкого парня становился жутким.

— Иди ты. Я буду говорить, что захочу.

— Сама иди!

— Я не буду терпеть твои оскорбления.

— Почему тогда тебе не убежать домой?

— Ладно!

— Ладно! — Чет с трудом удерживал злое выражение лица. Его глаза весело блестели. Бариста и беловолосые парни у стойки смотрели в нашу сторону, как и все в кафе. И мне уже хотелось убежать, хоть и под дождь.

— Даже не пиши мне свои извинения, я выключу телефон, — стул загремел по бетонному полу, я резко встала. Я прошла к двери, открыла ее с шумом. Холодный дождь тут же промочил меня до нитки. Не хватало простудиться из-за глупого плана. Я бросилась к переулку. Там было пусто, что мелкие банки от пива и скомканные газеты составляли мне компанию.

Я надеялась, то Элиза уже позвала своих друзей. Я долго тут не выдержу.

Гром пророкотал снова, очень близко. Я поглядывала на дверь кафе на случай приближения опасности. Мой телефон зазвонил, и я чуть не выскочила из кожи. Я полезла в мокрый карман, и тут что-то тяжелое ударило меня по затылку. Вспышка молнии, боль, и все пропало.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Рот словно набили ватой. Я попыталась открыть глаза и включить лампу у кровати, но что-то было намотано на моем лице, запястья запутались в простынях. Я тянула, но ничего не поддавалось.

Ох. Я не запуталась. Меня связали.

Я сглотнула, кривясь от боли в горле. Слюна засохла корочкой на правой стороне моего лица. Я была связана, еще и с повязкой на глазах. Дрожь за спиной и шум от движения под дождем дали понять, что я ехала в машине. Я напрягалась, но не слышала ничего из-за бури.

Где же защитники?

Страх пронзил меня. В голове пульсировала тупая боль. Я с тревогой осознала, что была не одна. Блин. Все должно было произойти не так.

— Она проснулась, — сказал мужской голос.

Я вздрогнула. Кто-то низко рассмеялся.

— Ударить ее снова?

— Нет, она нужна ему в сознании.

Но вдруг она начнет путать нам головы теми трюками?

— Для этого ей нужно тебя трогать, дурак.

— Это он так говорит. А если он ошибается? А если она может забраться в наши головы и все там перемешать?

— Заткнись. Говорю тебе, все хорошо.

— Но ты слышал Брайана. Над ним издевались. Все искажали. Заставили его выдать…

— Тихо, — слово было жестоким, как пуля. — Включи что-нибудь, пока мы едем.

Громкая панк-группа заполнила пространство гитарными риффами и криками, как мне казалось, на немецком. Звук сотрясал, но играл роль изоляции между мной и бомбой страха, тикающей в моей груди. Они убили Дзунукву и Генри. Что они сделают со мной? Почему он — скорее всего, Пит или Великий дракон Джеймс, или как он там себя звал, хотел, чтобы я была в сознании?

Почему он одержим баку?

После миллиона лет ожидания машина свернула на ухабистую дорогу. Я случайно дважды прикусила язык, пока меня подбрасывало на заднем сидении. Кочки означали, что дорога не была залитым асфальтом. Плохо дело. Только бы сойки летели следом. Вряд ли похитители были так глупы, что оставили при мне телефон. Мне оставалось лишь верить, что парни меня как-то отыщут.

Машина резко остановилась, и я упала с сидения. Двери распахнулись и закрылись. Кто-то грубо потащил меня из машины, я оцарапала ладони о край дверцы.

Я смогла встать на шатающиеся ноги, и грубые ладони потянули меня в другую сторону. Я тут же споткнулась и упала, но смогла извернуться и принять основной удар правым плечом.

— Вставай, гадость. Хватит придуриваться.

— Я не вижу, — сказала я.

— Сними повязку. Уже не важно. Она не знает, где мы.

Повязку сорвали, и стало видно ночное небо с низко нависающими тучами, верхушки деревьев и тысячи ярких звезд. Воздух был чистым и освежающим, и стрекот сверчков указывал, что мы были ночью за городом. Сколько времени я провела без сознания?

Парень склонился надо мной. Военная стрижка. Большие узорчатые буквы были вытатуированы на его шее. Дыхание было таким, словно он съел сбитого опоссума. Может, он прочел презрение в моих глазах, потому что поднял меня и ударил по лицу, голова отдернулась вправо от силы удара. Еще порез появился на моей щеке изнутри, кровь потекла во рту. Шок лишил меня слов.

— Это предупреждение. Двигайся. И никаких трюков.

Я смотрела с вызовом. Он нахмурился, выпрямился и вытащил огромный жуткий нож, похожий на мачете, из-за спины. Он медленно прижал край к моей челюсти.

— Вставай.

Я хотела послушаться его, но страх заморозил все мышцы в теле. Нож у моего горла и жизнь в руках расистов. Как-то эта реальность, холод лезвия, вонь дыхания мерзавца, заставили меня сильнее ощутить перспективу физического вреда. Я никогда еще не ощущала такой страх, не с Мангасаром Хайком, не с Тоджо, не с остальными снами. Они были волшебными, словно не могли меня коснуться. Но это? Это нельзя было отрицать. Капли дождя стекали по лбу парня и капали на мое лицо.

«Не могу дышать. Не могу. Боже, он меня зарежет».

— Джимбо не будет ругаться, если она будет немного поцарапанной, — сказал другой.

Парень с ножом улыбнулся. Я ожидала выбитые зубы, но у него были идеальные зубы кинозвезды. Это было даже хуже. Кончик ножа прижался к плоти под моим ухом. Боли было мало — царапина — но я смогла двигаться. Я отдернулась вправо, упала на живот, как рыба. Прижавшись лбом к грязи с камешками, я поднялась на колени, а потом встала.

Парень с ножом усмехался. Его товарищ был с длинными волосами крысиного оттенка, и он был с кепкой «Сделаем Америку снова великой». Наверное, его звали Билли Боб, и его мама была его тетей.

Парень с ножом указал оружием на тропу.

— Сюда. Вперед, свинка.

Я поежилась. Гадкий парень вряд ли вообще уловил тут отсылку к «Избавлению». Или уловил и пытался запугать меня. Но его босс, Джимбо, хотел меня живой и в сознании.

Я сделала вид, что споткнулась, наступила ему на ногу.

— Сука! — но они спешили уйти от дождя. Две сильные лампы висели на боку ухоженной хижины. Неподалеку было слышно плеск дождя об воду. Они вернули меня к реке Сэнди?

Мы приближались, дверь хижины открылась, и мужчина, озаренный светом сзади, вышел на крыльцо.

— Итак, вот и мокрая кошка, — сказал голос. И его я узнала.

Джеймс Мартин. Торвальд. Джимбо. Бывший Марлин. Убийца Дзунуквы и Генри, мужчина, оставлявший цитаты про смерть и сон для баку.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

— Добро пожаловать в мою скромную обитель, — сказал Джеймс. Шрамы на его лице, где его обожгла Маригольд, были красными и блестящими. Он выглядел как безумный розовый ремонт. Я надеялась, что они еще болели.

— Это точно, — сказала я, стиснув зубы, чтобы они не стучали. Спокойствие кончилось, и погода ударила дождем и снегом. Мои похитители стояли под навесом крыльца, и я осталась на ступеньках, промокшая. Соек на деревьях вокруг не было. Не так все должно было пройти. Я невольно заскулила, это разозлило меня еще сильнее. — Чего ты хочешь?

Джеймс почесал затылок.

— Иные тупее, чем я думал. Ты поняла, что это я писал тебе с телефона твоей сестры, и я думал, что тебя будет легко запугать, как негров пылающими крестами и рупорами. Я не верил половине того, что о тебе рассказал мой информант, — он спустился с крыльца, хоть и сразу промок, волосы прилипли к голове. — Я думал, вы были просто японцами, как те звери, которых мой дед убивал на Филиппинах, — он поднял руку, словно хотел прижать ладонь к моей щеке.

Парень с ножом свистнул с предупреждением, и Джеймс отвел руку, улыбаясь сквозь струи воды, текущие по его лицу.

— Ты сказал, не прикасаться, — проворчал парень с ножом.

— Но ты хуже них, — продолжил Джеймс, игнорируя парня с ножом. — Ты — демон. Существо из кошмаров, прибывшее ловить добрых людей и высасывать их души.

Парень с ножом ударил по груди кулаком с оружием.

— Не при нас. Кровь и земля, зараза.

— Я — не монстр, — сказала я. — Я не похищаю и не убиваю, — кроме Юкико.

— Нет, ты проникла в наш город, искала невинных и думала, что мы глупые и не заметим, что демоны делают Портлэнд не годным для наших детей. Мы не будем сидеть и позволять вам все захватить!

— Захватить? Проникли? — я истерически всхлипнула. Словно я не родилась тут. — Дзунуква была тут еще до того, как Льюис и Кларк пришли к Миссисипи. Вы нарушители!

— О ком ты?

— Женщина, которую вы убили в Замке ведьмы.

— Старуха? Она была ведьмой. Странным демоном. Портлэнд теперь спасен от нее.

Я сглотнула. Я не могла подавить стук зубов. Я замерзла изнутри и снаружи. Я ощущала себя ужасно одиноко. Джеймс был не просто безумен. Все было куда хуже — он был фанатиком-расистом.

— Она… была личностью. И я личность.

— Ты больше похожа на человека, но внутри — мерзость, пожирающая души людей, — он повернулся и прошел в дом, бросив приказ через плечо для парня с ножом и его товарища.

Я встряхнулась и проверила веревки на запястьях в сотый раз. Вот и все. Тут Кен должен был выйти из иллюзии и спасти меня от всего, что задумал Джеймс.

Но никто не пришел. Дождь лил на меня. Я дрожала.

— Внутрь, — парень с ножом толкнул меня в спину. Нож пронзил мою кожу сквозь футболку. Теперь кровь текла из двух порезов. Может, на затылке была шишка, но я не могла проверить.

«Кровь, — отметила Кои-борец, пока я поднималась на крыльцо. — Немного выпущенной энергии», — жаль, у меня не было магии Мангасара Хайка.

Но, как только я миновала порог, я отвлеклась из-за смеси декора охотников и супремасистов и уже не думала, как использовать эту энергию против врагов не-драконов.

Над огромным камином висели три портрета — посередине был Адольф Гитлер, а других я не знала — и они с осуждением смотрели на диваны бордового цвета. Шкуры медведей с жуткими головами были разбросаны на полу. На стенах были флаги, одеяние ККК, рукава были вытянуты, как крылья мстительного ангела, обрамленные черно-белыми картинами горящих крестов и символов, которые я видела, когда читала про концепцию превосходства белых. Получался хаос красок и ненависти.

И тут был телевизор с плоским экраном на подставке, которую можно было двигать, там шла игра «March Madness». Побеждающая команда была в черно-оранжевых цветах Бобров, Марлин была бы рада. Если только ее сестру не убьют сегодня.

— Я бы попросил тебя сесть, но не хочу портить кожу, — сказал Джеймс удивительно вежливо. — Но можешь опуститься на пол. На это уйдет время, — он отошел к похитителям, тихо говорил с ними. Парень с ножом сел на стул у плоского экрана, а другой пропал в коридоре за камином. Тепло мерцающего огня манило, но шкура черного медведя перед ним напомнила о Генри. Сердце сжалось в груди. Я должна была оставаться настороже. Это была не игра. Мои дрожащие ноги не смогут долго меня держать, но я не выдержала бы Джеймса, нависшего надо мной.

Джеймс смотрел на меня, уперев руки в бока, злое выражение лица было смешным.

— Ты — приз. Это стоило проблем, — он обошел меня. — Как она и говорила, идеальная наживка. Достаточно человечная, чтобы можно было поймать.

— Наживка? — он сказал «она». Значит, предательницей точно была Элиза. От этого лучше не стало.

Джеймс рассмеялся.

— Думала, я хотел японского монстра для конца игры? Нет, ты и твоя сестра — вкусная добавка. Отвлечение. Мне нужно кое-что больше, и ты принесешь это мне.

— Кваскви?

Джеймс закрыл глаза и покачал головой, словно я была нерадивым учеником.

— Зачем мне главный Ваху? Уффхейм не может использовать индейцев, — он сел на ближайший диван и скрестил руки на коленях. Эта спокойная сторона Джеймса пугала больше, чем его роль Пита.

— Я — пожиратель снов. Подойди, и я покажу тебе, что это значит.

— «И никогда не просыпайтесь от восхитительного забвения, где смерть мечтает о тоске жизни», — сказал Джеймс. — Я не успел написать третью цитату, но она — любимая, — он встал. — Я, — он указал на свою грудь, — толкователь смерти. А ты, Кои, поможешь мне создать сон Нордваст Уффхейм в Портлэнде. Я сделаю этот город сияющим маяком арийской правды для всех, кто остается в темном неведении о судьбе человечества.

Я подавила потрясенный смех. Это напоминало напыщенную речь Иных. К чему Джеймс клонил? Я не могла раскинуть руки и заставить Портлэнд видеть сон про роскошь Третьего рейха, как и не могла раскрыть всех из народа Кваскви. Моего народа.

Джеймс нахмурился от моей реакции. Он подошел довольно близко, радуясь, когда я вздрогнула.

— Веселись, пока можешь, — он указал на Гитлера. Я увидела ниже лица Гитлера символ нацистов: орел с раскрытыми крыльями, сидящий на свастике. — Скоро ты поймешь свое место.

Я представила себя, бросающейся руками к его лицу, прикосновением к коже забирая у него фрагмент сна. Но не было гарантий, что я смог удержать контакт и съесть достаточно, чтобы он ослабел, и даже так — оставался еще и парень с ножом. Я мешкала слишком долго, Джеймс развернулся и ушел.

Я упустила шанс.

Я прошла к ближайшему дивану, но парень с ножом зарычал и поднял нож. Я поежилась и задумалась, как долго Джеймс будет заставлять меня ждать, прежде чем осуществит свой дьявольский план, чтобы создать сон Нордваст Уффхейм в Портлэнде. Он звал меня наживкой.

«Все хотят меня в этой роли», — отметила Кои-параноик.

Джеймсу нужен был не Кваскви, тогда кто? Джеймс не упоминал Кена, значит, не он. И у него в хватке была Марлин, он мог добраться тогда до папы, но… Что Элиза наврала ему про Иных? Может, убедила его, что кто-то еще, Маригольд или Колыма, были куда сильнее. Но Джеймс убил самую сильную, кроме Кваскви и папы, — Дзунукву.

«Не самую сильную», — орел нацистов. Вспышка лавы, манящая красота сильных снов в глазах Громовой птицы, ждущая мой огонь баку. Что Кен говорил в такси вчера. Что я была самой сильной в Портлэнде, кроме Буревестника.

Он собирался выманить Буревестника, используя меня? Джеймс был дураком. Он собирался вызвать существо, которое могло помочь мне сбежать. Мысль о доступе к снам древнего существа вызвала дрожь восхищения на спине. Мы с Буревестником могли бы вместе сделать все. Кому нужны сойки и кицунэ, если я могла полететь с древним орлом?

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Если я не утону во снах Громовой птицы. Восторг угас. Я имела дело с несколькими древними. Кен не мог сейчас дать мне знакомый фрагмент, чтобы справиться с огромной силой сна Буревестника, как было с Улликеми и Черной Жемчужиной, и я не трогала за эти дни никого, кроме Чета и Элизы. Я поежилась. Я не собиралась использовать фрагменты Элизы, полные страха и презрения к себе.

Папа. Я брала сны и у папы. Но его серая комната не поможет мне с потоком силы Громовой птицы, если план Джеймса с моей ролью наживки сработает. Кваскви принял меня в свою семью, но я не знала, станет ли Буревестник беспокоиться за меня. Я была вкусной закуской, но услышит ли древний мои крики из домика у реки?

А если Джеймс был сбит с толку? А если его план выманить Буревестника провалится, и я получу всю мощь его злости? Мне нужен был План Б. Планом А было, что Кен спасет меня, а появление Громовой птицы было бы планом В. Парень с ножом прищурился, глядя на телефон. Он хмыкнул и выключил телевизор.

— Идем. Джимбо готов.

— Что готово?

— Молчи. Двигайся. Туда.

— Иди и заставь меня! — но парень с ножом не повелся на мой гениальный план приманить его так, чтобы я могла дотянуться. Он поднял нож, огонь мерцал на лезвии.

— Как только Джимбо с тобой закончит, тебе будет уютно тут с Терминатором, — сказал он.

«Терминатор? Дурацкое название для ножа», — он направил нож на дверь коридора. Если медлить, проку не будет. Я могла посмеяться над именем ножа, но уважала острый клинок. Я пошла.

Коридор вел вокруг дома, за ним была большая современная и чистая стальная кухня с окнами от пола до потолка, мутными от дождя. Снаружи было темно. Парень с ножом толкнул меня к французским дверям.

Гром пророкотал вдали, правая дверь медленно открылась, стало видно большой деревянный стол, озаренный фонарями на батарейках. Я охнула и замерла на пороге. Пять живых белоголовых орланов и один беркут были прикованы за лапы к железному кольцу у стола. Трое из них были голодными, их перья свалялись. Они прятали клювы под крылья, дождь промочил их. Двое других прыгали, зло махали крыльями, гремели цепями. Джеймс, теперь в зеленом камуфляжном костюме от дождя, вышел из-за угла вдали, где включал последний фонарь.

Справа от меня под навесом крыши возле окон стоял ряд мужчин в схожем камуфляже. Словно манекены охотников, но манекены обычно не держали тяжелые цепи. Один был с длинной палкой, но вместо сачка на конце была длинная петля веревки. Я видела это раньше. Тоджо использовал это в Аомори, пытаясь поймать Черную Жемчужину.

Затылок все еще болел, но боль была и в груди — страх удушал. Это было плохо. Очень плохо. Я была уверена, что он не мог вызвать Буревестника. Но при виде этих величавых существ, жестоко униженных до пленников, я поняла, что ошибалась.

Джеймс поднял руки, драматично, как Кваскви у погребального костра, но я не видела его лицо под капюшоном.

— Подойди, демон снов. На колени, — орел завопил, а парень с ножом толкнул меня сзади. Я пошатнулась, упала на локти возле двух ближайших не активных орлов. Они были слишком слабыми, могли лишь отодвинуться. Я поднялась на колени, Джеймс заговорил на немецком. Звучало как молитва, и ряд мужчин подняли цепи и ответили гулкими голосами. Я попыталась встать, но парень с ножом наступил на мою правую ногу, боль вспыхнула, и мир на миг расплылся. Он сковал мои лодыжки, обездвижив меня.

Я ненавидела парня с ножом.

Монолог Джеймса достиг крещендо. Мою кожу покалывало не только от дождя. Как-то этот расист использовал магию, как Мангасар Хайк. Кровь текла из пореза под моим ухом. Джеймс протянул руку, кто-то вложил в его ладонь нож мясника. Терминатор позавидовал бы.

Но потом защита в виде юмора пропала. Ток собирался в воздухе, не только от грозы. Он повернулся к тьме, поднял руки в небо.

— Приди, великий Орел. Приди к своим Истинным братьям.

Молния расколола небо, и стало видно симметричную вершину горы Худ в полумраке. Мы были близко к месту обитания Буревестника. Теперь я была снаружи и почти ощущала древнего на краю своего сознания.

Джеймс приближался, и я сжалась, страх выдавил всхлип из моего горла. Я не была просто наживкой. Я была жертвой. Это приведет Буревестника, но, может, спасать меня будет поздно.

Папа. Марлин. Кен. Я всхлипывала.

— Теперь мы вернем орла домой. А ты, — его нож оказался у моего носа, — войдешь в его сны. А потом заставишь орла исполнить его истинную судьбу как защитника арийской нации, — Джеймс схватил вялого орлана справа от меня, вытянул его на столе и одним ударом отрубил его голову.

«Боже».

Он подставил ладонь под текущую кровь, провел полосу по моей правой щеке, склонился, чтобы я увидела маниакальную радость в его глазах, и провел такую же полосу на своем лице. Он отбросил труп, потянулся к следующему орлану. Но птицы встревожились, и пока он пытался избежать удара острым клювом по шее, я потянулась ладонями к его колену сзади и ударила изо всех сил.

— Козел. Ты подонок.

— Усмирите ее, — приказал Джеймс. Два парня схватили меня за локти и грубо оттащили, пока Джеймс убивал еще одного орлана. Он нарисовал полосу на другой моей щеке, замер, его пальцы были насмешкой над лаской любимого. Дождь или кровь, может, гул магии были буфером, мешали взять у него фрагмент в этот миг. Он прошел к беркуту, и я не могла смотреть. Я зажмурилась, склонила голову. Я пыталась оставаться в сознании, пока тело болело, и каждый удар ножа по столу рассеивал мои мысли в вихре паники.

А потом жуткие звуки прекратились. Я приоткрыла глаза, веки склеивала кровь мертвых орлов. Я увидела, как Джеймс давал окровавленное перо каждому из ждущих мужчин. Он повернулся к горе Худ, поднял руки. Он провизжал имя Громовой птицы в воздух, мерцающий от кровавой силы от меня, от смертей невинных родственников великого орла. Мужчины вторили ему, и молния ответила, а за ней — бесконечный раскат грома.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

— Что бы тебе ни сказала Элиза, это не правда. Это неправильно. Буревестник — древний. Не делай этого. Прошу, — я не знала, слышал ли Джеймс мою мольбу. Но не важно. Гром утих.

Электричество в воздухе стало таким насыщенным, что волоски на моей коже, в носу и на шее гудели. Крик разбил воздух, дождь стал медленными большими каплями, и что-то большое закрыло небо. Буревестник раскрыл крылья во всем золотом величии, опустился на землю перед столом.

— Это ловушка! — завопила я, размахивая связанными руками. — Улетай.

Громовая птица склонилась, красивый глаз, сияющий не слабее фонарей, манил меня, обещая тепло, силу и…

Громкий хлопок привел меня в чувство. Маленькое темное пятно крови появилось на груди Буревестника. А потом еще и еще, двое из мужчин стреляли из ружей, Джеймс безумно отдавал приказы, толкая испуганных мужчин, чтобы они подходили с цепями.

Громовая птица завопила, взмахнула крыльями и опустила клюв молниеносно на грудь ближайшего парня. Тот упал, ноги подносились, а клюв Буревестника стал красным.

— Сейчас, — сказал Джеймс. — Отступаем.

Мужчины отступали комичной толпой в дом, оставляя меня, прикованную и одинокую, среди убитых орлов с разъяренной Громовой птицей. Джеймс уходил последним, шепнул мне на ухо, уходя:

— Войди в его сны. Приручи. Или умрешь.

Краем глаза я заметила мелкие темные тени на деревьях. Сойки меня отыскали? Поздно. Уже это не было важным. Ни план Джеймса. Ни то, что было в доме. Ни боль в коленях, пропитанных кровью убитых орлов. Только роскошное сильное существо, которое смотрело на баку, стоящую на коленях, и манило меня в древний сон.

Мы три раза сталкивались и доходили до этого. Я уже не могла сопротивляться.

Громовая птица издала вопль, поднялась на пару футов в воздух, прыгнула через стол и опустилась с грохотом. От его веса стол трещал, куски мертвых орлов разлетелись. Громовая птица снова склонилась, повернула голову, чтобы я видела только золото глаза. Я заскулила, склонилась, тело покалывало, оно желало затеряться в вихре силы.

С точностью скопы, ловящей рыбу в реке, Громовая птица разрезала клювом веревку на моих руках. Я без колебаний потянулась к перьям его щеки. Еще до того, как мои пальцы коснулись его, мир перевернулся.

«Теперь ты пробуешь сны без прикосновений», — отметила борец, а потом борец, параноик и другие части меня, Кои Авеовео Пирс, пропали в лаве.

Я пылала. Боль была яростной, каждая клетка тела горела агонией, но потом огонь изменился. Она уже не поглощала, обжигая, а стала коконом, придающим силы.

Я нашла конечности, лениво покачивающиеся в жидком жаре, который горел и не позволял других мыслей, кроме «вверх». Я изо всех сил махала крыльями, летела во тьме сердца стратовулкана, который некоторые люди звали Ви’эст, в честь их главы. Своим клювом я разбила куски застывшей лавы, вырвалась на свободу, выбралась через последние пару футов вершины, пока крылья не смогли развернуться свободно. Я полетела вверх, и пепел сыпался с меня как дождь. Я радовалась простору неба, а мое бьющееся горело в вулкане.

Это был сон, я знала. Постоянный сон о цикличном перерождении ребенка вулкана, выбравшегося в небо. Но тембр этого сна был другим, сильнее. Цвета были ярче, биение крыльев — четче, и сила внутри меня была не совсем моей — странное ощущение человека в огне моего сердца, а еще огонька, слабо, но ровно горящего среди остальных.

«Человек».

Я кричала в бесконечное ночное небо, и в моем голосе был страх женщины.

«Кои».

Я была Кои. За этой мыслью прибыл голод, огромная зияющая брешь, которую нужно было заполнить. Баку во мне проснулся и стал питаться.

Темное небо, раскаленное сердце Ви’эст, поразительная сила моих крыльев поглощал огонь баку, превращая в бушующую энергию, наполняющую мою голову, грудь, ладони и стопы.

«Руки. Ноги. Человек. Я — Кои Пирс».

На миг изображение неба сменилось деревом, пропитанным кровью, усыпанным перьями. Я опустилась на колени, полная сна, связанная с древним орлом. Я не могла двигаться. Джеймс и его люди вышли из дома с цепями и шестами. Я открыла рот, чтобы предупредить, и мой крик стал воплем Буревестника. Мир долго кружился, и я могла лишь держаться за огонек баку внутри себя, а сила сна Буревестника заполняла меня, пока я пыталась всю ее съесть.

Вечность прошла за секунду. Сила наполняла меня, кружила голову, трещала до боли в пальцах. Сила баку терзала плотно сплетенные сомнения.

«Я — монстр. Я наврежу Марлин. Я не могу брать ответственность за всех Иных Портлэнда. Я боюсь впустить Кена в свое сердце. Я не могу помочь папе выйти из комы. Не могу. Не могу. Не могу. Этой мощи слишком много!».

И Громовая птица была готова забрать меня с собой, захватить мою силу баку, как я пыталась использовать силу его сна. Так заманчиво, так просто — сдаться яростному жару сна Буревестника навеки.

Один крепкий кусочек Кои не позволял мне растаять во сне. Мне нужно было позаботиться о своем худшем поражении как человека: сне моей сущности. Я питалась сном Буревестника, сила отделяла меня от него, отбрасывала в мое тело, и вены пылали болью.

Боль. Там была кровь. И жизненная энергия, моя и бедных орлов. Я вдыхала эту энергию, наполняла легкие влагой и запахом соленой меди, сжалась внутри себя, желая, чтобы реальным стал сон Кои, моя основа.

Медленно вокруг появились стерильные белые стены. Стало видно больничную койку, на ней был силуэт моей умирающей матери. Это был сон, история, которую я повторяла себе много раз, которая повлияла на меня: день, когда я подвела маму. День, когда я бросила ее, а не рискнула увидеть сон ее смерти. Корень моих страхов, всех моих оправданий из взрослой жизни.

Где-то за этим пузырьком сна кричали мужчины, вопил Буревестник. Но там были гнев и возмущение, а не страх. Это возмущение звенело в костях моего тела, как колокол. Этот сон уже не был тем, какой была Кои.

Мир перевернулся, и я побежала по прохладному лесу как Кен-кицунэ. Мир снова закружился, и я стояла на рисовом поле у дома детства папы, смотрела на восход солнца, пока саранча встречала рассвет. Потом я поплыла в воде дома Черной Жемчужины, играла с рыбой. Странный дом из солнца и луны, в котором Пон-суме снились сотни малышей, качающихся в медленном ритме в колыбелях из веревки и дерева. А потом сон, лишивший меня дыхания от горя: чистота и белизна, которые снились Юкико-сама, когда я съела ее жизнь.

Все это содержалось во мне. Я была Кои и я была баку. Я ела сны. Они были моими. Огонек баку вспыхнул, и больничная койка, умирающая мама и не способность быть достаточно сильной, чтобы любить ее, сгорели, став пеплом.

В пустом сером пространстве пепел летал как снежинки. Я огляделась. Это была я, Кои, с человеческим телом, руками и ногами, без боли. Не привязанная к Буревестнику. Я сделала это. Я. Одна. Я поглотила древний сон и выжила. Я не поддалась навеки зову Громовой птицы. Я была сама равна по силе древнему.

«Кои».

Я обернулась, и там был папа. Он был в форме ресторана, как раньше.

«Как? Это правда ты?».

«Ты поверила бы, если бы я сказал, что это правда?».

«Что происходит?».

«Ты знаешь, Кои-чан».

«Тут я выбираю новый сон. Свой сон баку».

«Да».

«Почему ты не объяснил этого раньше?».

«Ты бы не послушала. И даже если бы послушала, ты бы не поняла. Некоторые вещи нужно пережить, испытать и пожалеть, и потом можно двигаться дальше».

«Ты о смерти мамы».

Папа покачал головой.

«Я о темнице, в которую ты превратила свою жизнь».

«Как мне отсюда выбраться?».

«Ты знаешь», — папа нашел стул, опустился на край. Строгое выражение на его лице добавило морщин у глаз и на лбу, и я поняла, что на его лице была его версия любви.

«Там беда».

«Да, но это можно пережить», — папа вздохнул, посмотрел на свои тонкие сильные пальцы. Забавно, что я не замечала, что ладони Кена были такими же грациозными. Это меня в нем соблазнило в первую очередь.

«Это прощание навеки?».

«Возможно».

«Отоо-чан», — я всхлипнула и опустилась на колени перед ним, прижалась щекой к его ноге.

«Будет время, когда и тебе понадобится отдохнуть. Ты поймешь, как сюда вернуться. Но пока тебе это не нужно, дочь моя. Тебе нужно вернуться в свою жизнь. К тем, кто нуждается в тебе».

Сойки. Кваскви был недалеко. Я подумала о ружьях, о том, что Джеймс и его друзья не считали Иных людьми.

Глаза папы окружили морщинки, но в этот раз от чего-то яростного и почти безумного.

«Им сложно биться с нацистами. Помоги им».

И папа пропал, я осталась одна в серой комнате с пустым стулом и белой скомканной шапкой шеф-повара. Я прижала шапку к лицу на миг, дрожа.

«Ладно, я готова. Новый сон сущности для новой баку».

Я вызвала лес из сна Кена, бежала среди прохладных папоротников к рассвету, полному возможностей. Поступь была уверенной, и я наслаждалась своей силой, ощущала во рту вкус крови и хвои. Я вырвалась на поляну, окруженную кипарисами, запах хвои бил по носу, и фигура женщины, сильной и красивой, манила меня раскрытыми объятиями. Теплый вес, который встал на место после кровавой клятвы Кена, сиял ярким маяком на груди женщины, тянул за близнеца в моей груди с обещанием союза. Она была мной. Я была ею. Я подбежала к ней со слезами на глазах и обвила ее руками, сжала со всем горем и болью, со всем страхом, и в моих руках ничего не осталось, была лишь я. Просто Кои. Баку и человек.

«Теперь это — сон моей сущности».

И с этой мыслью мир закружился, вернул меня к разбитому столу под дождем. Буревестник кричал сверху. Мужчины в камуфляже и другие в полосатых куртках сражались, размахивая руками и ногами, со всех сторон. Молния пронзала небо снова и снова, подожгла крышу дома. Я сморгнула остатки сна. Кто-то убрал оковы и оттащил меня к столу. Этот кто-то пригнулся передо мной в боевой позе, взмахивал деревянной битой и опасного вида когтями, пока парень с ножом и его друг заходили с двух сторон.

Кен.

Мое сердце сжалось от тревоги.

Он двигался слишком быстро, чтобы я могла уследить глазами, его бита отразила удар Терминатора, он провел когтями по груди парня с ножом, разрывая ткань.

— Осторожно, — хрипло сказала я. Джеймс несся сквозь толпу с пистолетом в руке. — У него оружие.

— Кои! — Кен на миг отвлекся на меня, и парень взмахнул Терминатором. Он попал по запястью Кена с жутким стуком. Кен закричал, звуча зловещей гармонией к воплям Буревестника, и упал на колени, одна рука свисала бесполезно сбоку, по ней текла кровь.

Белый волк быстро врезался в бок парня с ножом, отбросил его к краю стола, и больше челюсти сомкнулись на его боку, затрясли его как тряпичную куклу.

Я пыталась дойти до Кена, но тело было выжато и ранено в реальности. Я едва могла ползти, но влезла между ним и Джеймсом.

— Ты его не приручила. Элиза говорила, что ты могла, — сказал Джеймс, направляя на меня пистолет. — Ты попробуешь снова. Я еще могу…

— Нет, не можешь, — я сжала его лодыжку над носком, впилась пальцами, отыскав голую кожу. И послала его в ад.

Точнее — в сон Громовой птицы, родившейся в вулкане горы Худ, Ви’эст, как его звал народ Малтнома. Лицо Джеймса исказила боль, пистолет выпал из обмякших рук. Он рухнул на землю рядом с Кеном.

Кен поднял мокрые ресницы, стало видно блеск сознания. Он прижал руку к груди, обмотал пропитанное кровью предплечье полоской ткани и рухнул на стол возле Джеймса.

Взревел медведь. Черный медведь, Джордж, прошел по обломкам стола, разбрасывая мужчин в камуфляже справа и слева взмахами лап. Я отпустила лодыжку Джеймса, поднялась на четвереньки. Глаза Джеймса были закрыты, он мотал головой. Даже без прямого прикосновения он затерялся в вулкане Буревестника. Джордж навис над тем, что осталось от Великого дракона.

— Нет, — я вытянула руку. — Я с ним справлюсь, — и громкий крик, усиленный снами Буревестника, сотряс ночь своей резкостью. — Я схватила Джеймса! Он мой. Вы прекратите, или я съем его душу.

Сражение утихло. Мужчины в камуфляже смотрели в ужасе на меня, нависшую над Джеймсом. Остальными оказались Колыма в человеческом облике, Маригольд и несколько Иных, которых я видела на Бротон Блафф. Они с опаской смотрели на меня, словно я угрожала и им.

— Я — Пожиратель снов, и я изгнала вашего Великого дракона в кошмар. Бросайте оружие, или я поступлю так и с вами.

Стук брошенных ружей присоединился к ритму дождя. Джордж снова взревел, но с триумфом. А потом мои предательские мышцы не выдержали, и я упала лицом на мокрый живот Кена, потерявшего сознание.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

— Почему так долго? — сказала я, когда мне хватило сил не только дышать и безмолвно смотреть, как Кваскви забрался на стол и приказал доставить раненых, включая Кена, в медцентр, чем занялись быстрый Пон-сума и Чет.

Кто-то накрыл меня одеялом, которое промокло от дождя, но затмевало запах крови и горелого дерева запахом мокрой овцы — но все, даже остальные Иные, не спешили подходить ближе. Кваскви сбил троих оставшихся мужчин в камуфляже, хотел, чтобы я отправила и их в сон-ад, как Джеймса, но я отказалась.

— Мы обвиним их, — сказала я. — Похищение, разрушение имущества, браконьерство, — мы посмотрели на останки бедных орлов на мокром темном столе.

Кваскви вздохнул.

— Боюсь, этого не хватит.

— Прошу, прошу, прошу, прошу, — скулил парень в кепке про величие Америки. Одна рука свисала с его плеча под неудобным углом, и чьи-то когти оставили красные следы на его щеках. Один его глаз опух и закрылся, потемнел от синяка.

— Эй, ты, — я щелкнула пальцами под носом выжившего похитителя. Я убедилась, что остальные смотрели. — Ты никогда не упомянешь Буревестника или меня. Ты не будешь искать Иных. Если увидишь кого-то из нас на публике, пойдешь в другую сторону. Иначе, — я попыталась изобразить кровожадную улыбку Кваскви, — если я увижу тебя снова, его сойки узнают, где ты спишь. Я приду ночью и проникну в твои сны, — я махнула на Джеймса, лежащего рядом на столе, над ним оставался неподвижный и грозный Джордж. Мышцы на челюсти Джеймса трепетали, он сжимал и разжимал ладони в агонии. Несмотря на холод, его тело вспотело.

Он пылал. И я была рада. Я показала эту радость другим мужчинам.

— Хм, становится лучше, — Кваскви ударил парня с кепкой по бубенцам. Тот сжался от боли. — Дальше мы сами, — Джордж улыбнулся, и вид был жутким. Один мужчина в камуфляже молился, закрыв глаза от монстров перед ним. Запах мочи донесся до моего носа. Они заслужили всю боль, которую им причинит Кваскви. Но они хотя бы жили. Дзунукву и Генри они не пощадили.

После этого Кваскви усадил меня на заднее сидение «Karmann Ghia» с Маригольд. Он оставил Джорджа и Колыму у хижины «убирать бардак». Но перед тем, как мы ушли, он отошел на чистый участок двора и поднял руки к небу. Кваскви низко запел, а потом песня стала кличем.

Громовая птица появилась, описала круг над его головой, хлопая могучими крыльями, и ветер трепал не плотно связанные волосы Кваскви. Кваскви склонил голову и опустился на колени на мокрую землю, долго так стоял. Буревестник издал пронзительный вопль, который сотряс меня. Звук вырезал во мне яму, и мой живот наполнили печаль и бесполезная желчь.

Дверца машины хлопнула, и я задрожала, не управляя телом. Кваскви и Маригольд переглянулись с горем и гневом. Маригольд повернулась ко мне с осторожной маской спокойствия.

— Ты будешь жить?

— Да, — я отвела взгляд, не хотела делиться своим горем, но верила, что переживу это и то, что случилось с Кеном. Мы выживем.

Кваскви неспешно ехал по извилистой тропе от домика смерти Джеймса к шоссе. Он повернул на ровную дорогу и ответил на мой вопрос, заданный час назад:

— Мы тебя потеряли, — сказал он, поймав мой взгляд через зеркало заднего вида. — Они застали нас врасплох. Это непростительно, — Маригольд рядом со мной затаила дыхание, смотрела на меня так, словно я имела право отправить Кваскви в тот же ад, что и Джеймса.

— Да, я прощаю. Но мы теперь квиты, ладно? Никаких долгов.

Кваскви мрачно кивнул, а потом прогнал серьезный вид.

— Я не переживаю. Мы тебя зацепили. Тебе нужно пережить застолье с лютефиском Колымы, и ты одна из нас навеки.

— Только если нацистов будет меньше.

Маригольд моргнула.

Кваскви улыбнулся в зеркало заднего вида.

— Хочешь домой? Теперь безопасно.

— Больница, — сказала я. — Кен.

— Я так и думал.

Я молчала после этого, хотя Кваскви и Маригольд обсуждали их нападение на дом смерти, он говорил шутливо и беспечно, а она давала военную оценку. Видимо, так они справлялись с произошедшим ужасом. Кен и Джордж были у кафе под прикрытием иллюзии Кена, но они стояли напротив. Джорджу пришлось почти сесть на Кена, чтобы тот не бросился в одиночку, когда парни Джеймса внезапно напали на меня в переулке. Сойки Кваскви должны были следовать за мной, но половина из них поехала по ошибке за второй машиной прихвостней Джеймса, а другая половина полетела к горе Табор, чтобы помочь Кваскви, выяснявшему у Элизы детали того, что она рассказала Джеймсу обо мне и Буревестнике.

Мы прибыли в больницу и, несмотря на мои протесты, медсестра посмотрела на меня и отправила на осмотр. Я забрала у Кваскви телефон, и меня увели в кабинет.

Я ввела номер Марлин, пока ждала, что врач скажет мне, что я была в царапинах, синяках и крови, но без переломов.

«Все кончилось», — написала я ей и добавила эмоджи азиатского Санты и врат тори, чтобы она знала, что это была я, а не Кваскви.

Когда врач закончил перевязывать меня и задавать настырные вопросы о моих отношениях с Кваскви, от Марлин пришел ответ.

«Хорошо».

Я расслабилась на столе для осмотра, уставшая, но радостная. Сестра ответила. У нас еще был шанс. Мои ноги все еще были слабыми. И мне нужно было узнать, как дела у Кена. Через пару секунд после того, как врач ушел, Маригольд заглянула в кабинет.

Она нахмурилась.

— Мне нужно с тобой поговорить.

Я настороженно кивнула. Где был Кваскви? Маригольд пугала. И она могла поджигать лица людей.

Маригольд напряженно села на кровать рядом со мной.

— Нужно извиниться. Было совершено непростительное, — она сжала кулак.

Я вздрогнула.

Маригольд удивленно уставилась на меня.

— Ты меня боишься? — она задумалась, пока я незаметно нажимала правой ладонью на кнопку вызова медсестры. Она винила меня во всем произошедшем?

— Простите.

— Нет, — сказала Маригольд. — Извиниться должна я. За свою дочь и то, что она сделала с Иными Портлэнла.

Чет вошел со стаканами кофе с затхлым запахом и батончиками из хлопьев. Он был в халате, словно работал тут. Маригольд растерянно посмотрела на него.

— Она меня боится.

Чет улыбнулся и протянул ей кружку.

— Я же говорил тебе, Тантэ Мари, что она хорошая, — он повернулся ко мне. — Она думала, что ты станешь мстить Элизе, — он согнулся и включил в розетку кнопку вызова медсестры.

Я забрала у него батончик и проглотила так, словно это были конфеты с трюфелем, вдруг ощутив голод. Боль пронзила шипами мои виски. Отдача после пожирания сна. Комната была слишком яркой, и встревоженные лица остальных было сложно терпеть. Я закрыла глаза на пару секунд, желая, чтобы они ушли и оставили меня в покое.

Тихий разговор и шорох. Я открыла глаза после глубокого дыхания, увидела знакомое улыбающееся лицо Кваскви на пороге с инвалидной коляской, Пон-сума прошел за ним.

— Кои.

— Что ты хочешь теперь?

Кваскви коснулся плеча Маригольд.

— Проверяю, что ты не ушла от меня в кому, — он осторожно отодвинул Маригольд назад, чтобы встать у кровати. — Нацисты хотели получить тебя для власти над миром, — он легонько стукнул меня по плечу. — Я хочу убедиться, что ты знаешь, что мы хотим тебя за твою бодрость и твою личность, — он серьезно заглянул в мои глаза, величавый и уверенный, словно еще был с венцом из перьев орла. А потом он отодвинулся и расслабился. — Я отведу тебя к Кену.

— А Элиза? — спросила Маригольд.

— Маригольд. Ты на меня не повлияешь.

— Ты позволил тем мерзким людям жить. Он даже в больнице. Но ты закрыл любимую дочь Иных в сарае!

— Она должна заплатить в этот раз. За Дзунукву. И Генри.

Ужас озарил лицо Маригольд. Она опустилась на колено, едва могла говорить:

— Ради нашей любви, Сиваш Тийе, я прошу не убивать мою дочь.

Новости не заканчивались. Кваскви опешил. Но ее мольба не пошатнула его решение.

— Она не сможет больше жить в Портлэнде или Штатах. Она повреждена. Она навредила нам.

Маригольд склонила голову.

— Она — ребенок, Кваскви. Мой единственный ребенок.

Кваскви прижал ладонь к ее щеке.

— Даже дети могут отличить правильное от неправильного, meine liebe freundin. Я связался с Советом. Томоэ-сама хочет лично судить ее в Токио.

Маригольд встала с паникой.

— Нет. Томоэ-сама сделает из нее пример. Ей нужно укрепить свою силу. Она убьет Элизу!

Томоэ-сама была беспощадной. Она пошла на предательство, чтобы получить место в Совете. Но она и долгое время работала с Восьмерным зеркалом, так что ее цели были связаны не только с властью, но и с будущим всех Иных — хафу и чистокровных. Было даже иронично, что она будет выбирать наказание для Элизы. Томоэ-сан была безжалостной и опытной в политике. Она съест Элизу заживо.

— Они потеряли Вестника смерти. Скорее всего, ее заточат или приговорят жить в одиночестве в горах под надзором тэнгу. В этот раз повлиять не получится.

Кваскви сжал мои руки сквозь ткань. Они с Пон-сумой усадили меня в инвалидную коляску. Оставив Маригольд, стоящую как статуя в комнате, они увезли меня в коридор. Меня вдруг охватила усталость. Я зевнула. Коридор был ужасно длинным…

Я резко проснулась. Я уже была не в коляске, а в палате. Я сидела в кресле, а Кен лежал на кровати рядом со мной, бледный и мокрый от пота. Но его глаза были открыты.

— Доброе утро, — сказал он. Солнце восходило, и тепло проникало в палату сквозь жалюзи. Свет меня уже не беспокоил. Я моргнула, готовясь к мигрени, но ее не было.

— Привет, — мой голос напомнил лягушку. — Ты проснулся.

— Успокоительное плохо на мне работает, — он печально улыбнулся. — Хотел бы я, чтобы тут была Мидори с ее особым обезболивающим.

Я села и сдвинула ноги с кресла. Они работали лучше. Я устроилась на краю кровати. Кен старался не двигать рукой под одеялом, но другую, не пострадавшую, прижал к моей щеке. Сильные и изящные ладони. Я любила его ладони. Я накрыла его ладонь своей рукой, прижимая его плоть к своей, чтобы он ощутил, что я управляла собой, больше не боялась фрагментов, особенно — его.

— Прости, — тихо сказал он. — Было пыткой знать, что тот гад забрал тебя. И думать, что он делал с тобой… я не должен был соглашаться на тот дурацкий план.

Забавно, что сегодня все извинялись передо мной.

— Все хорошо, — сказала я, нежно убрала его ладонь со своего лица и повернула, чтобы прижаться губами к его теплой коже. — Я тут. Я в порядке. И я думаю, что сон Буревестника что-то со мной сделал. Что-то… хорошее.

Он затаил дыхание.

— Кои, — начал он.

— И ты меня прости, — сказала я, медленно отодвинула одеяло. Запястье Кена заканчивалось обрубком, замотанным бинтами.

Ах.

Миг был наполнен тяжестью, мы смотрели туда, где раньше у него была целая ладонь. Его другая ладонь раскрылась и сжалась. Вены проступили на предплечье.

— Это выглядит неприятно, — сказал он. — Теперь и снаружи видно, что я сломлен.

— О, Кен, — я вытерла слезу со щеки. Я не могла представить. Он потерял ладонь. Чертов парень с ножом. Яма желчи и печали в моем желудке стала чуть глубже.

— Иные живут долго, Кои-чан. Мы редко проживаем жизни без шрамов. И я не жалею об этом. Я бы сделал это снова.

Он рисковал собой ради меня.

Физическое подтверждение его чувств, его верности лежало на простынях. Сомнения, появившиеся во мне в Японии, пропали. Тут был тот, кто видел меня, видел монстра, своей плотью защитил меня от ножа.

Хватит слов. Они были пустыми оболочками, не могли передать то, что я поняла во сне о том, кем хотела быть. Кем делала себя. Теперь у меня были Кваскви и Иные, Марлин отвечала на сообщения, и я прогнала призрака вины из-за умершей мамы. Теперь я знала, каким должен быть мой последний сон.

И для этого не требовались две руки. Я прижалась губами к губам Кена, наслаждаясь его теплом, выгибаясь от его ладони, гладящей мою спину. Это было хорошее начало.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

— Где ключи? Я спущу это Далипу, — сказал Кен, кивая на гору вещей — пакеты, зонт, сумку-холодильник и корзинку для пикника, мешающие выйти.

— Вот, — я бросила их ему и тут же покраснела. Кен смог поймать ключи перемотанным запястьем и ладонью. Я все забывала. И он забывал. Жить с одной рукой сразу не удавалось. К счастью, Мидори прислала свои обезболивающие для хмурых кицунэ по почте. Это ослабило боль Кена. И Бен-чан собиралась прилететь на следующей неделе. Его сестренка точно ему поможет. Она не будет нависать над ним все время, как я, пытаясь помочь, но не намекать открыто, что он нуждался в этом.

«Мы учились всему этому».

Один день труда, и моя квартира снова была в порядке. Приводить в порядок жизнь будет куда дольше.

Я прошла к холодильнику, чтобы вытащить особый торт с мочи, созданный по рецепту мамы. Я сделала его для команды Пон-сумы и Чета. Телефон звякнул. Сообщение. От Марлин!

«Медсестра Дженни говорит, папу можно отключать от искусственного питания. Ты должна прийти вечером».

«Он в сознании????!!!».

«Не совсем. Но он принимает еду и жидкости сам».

«Хорошие новости. Ты там будешь?».

«Возможно», — эмоджи азиатского Санты, золотой рыбки и какашки.

Я улыбнулась и послала потеющее улыбающееся лицо. Понемногу. Марлин уже по своей воле общалась со мной.

— Кои! — закричал Кен снизу лестницы.

Я схватила торт, сумку-холодильник и черную шелковую блузку. После игры Кен хотел проверить не разрекламированное заведение в Бивертоне, зовущееся «Юзу». Шарики из осьминога и якитори были не моими любимыми блюдами, но я хотела поддержать Кена хотя бы едой, которую он не мог найти в Портлэнде.

Кен был общительным в такси. Он и Далип обсуждали лучший путь к парку Дельта, где команда по регби Пон-сумы и Чета — «Портлэнд Авалэнч» — проводила игру.

В парке мы оставили вещи в круглом здании с зеленой крышей, стоящем среди круга полей. Знакомых лиц не было. В основном там были женщины с заплетенными косами и в форме софтбола. Кен указал на группу мускулистых мужчин в полосатых футболках с темными бородами и густыми волосами, идущими на поле у края.

— Они выглядят как тонганцы. Или самоанцы, — сказал он. — Это, наверное, другая команда.

Я нахмурилась.

— Это расизм.

— Регби — национальный спорт Тонга, — сказал Кваскви. Я вздрогнула. Он улыбнулся и протянул руку, не занятую креслом-мешком. — Иди сюда, маленький карп. Рад видеть твое милое лицо, — он кивнул Кену. — И ты выглядишь удивительно мило.

Я пожала плечами под его рукой, оставила ее на себе на неловкий миг.

— И куда нам идти?

— Туда, — указал Кваскви на группу мужчин на открытом зеленом поле. Темноволосые мужчины казались огромными рядом с менее крупными фигурами «Авалэнч». Мы устроились у края, опустили стулья, сумку-холодильник и зонт под надзором веселого Кваскви. — Почему вы не взяли палатку и надувной диван? Устраивайтесь удобнее.

— Кен не дал бы мне принести палатку. И бывают надувные диваны?

Чет подошел, выглядя красиво и подтянуто в шортах, которые открывали его заманчивое тело.

— Эй, рад всех вас видеть.

Я передала ему коробку с тортом.

— Это команде.

— Круто! — он дал мне пять. — Но я хотел пригласить всех вас на вечеринку после игры.

Кваскви широко улыбнулся.

— В «Stag PDX»? Хочешь, чтобы Кои и Кен увидели, как геи поют в караоке, и попытались выжить?

Чет рассмеялся.

— Я надеялся поговорить с Кеном, — он указал на руку Кена. — Тебе нужно пройти осмотр ткани шрама. И я думал, что покажу тебе округу и попытаюсь нанять. Нам не хватает сертифицированных помощников, а я слышал, что ты хорошо ладишь с пожилыми людьми.

— Да, — сказал Кен. — Мне бы это понравилось.

«О, это я не ожидала», — Кен убивал для Совета Токио, но, может, забота об остальных поможет Кену больше заботиться и о себе.

Я вытащила банку «La Croix» с грейпфрутом из сумки-холодильника и села на стул.

— Там ничего крепче нет? — сказал Кваскви, опускаясь рядом со мной.

Я бросила ему банку крепкого эля «Мертвец».

— Хм. Мне принять это на свой счет?

Я подняла банку, чтобы стукнуться с ним.

— За Генри, — сказала я. Кваскви повторил слова и сделал большой глоток пива.

— Джорджа сегодня не будет?

Кваскви покачал головой, отклонился в кресле-мешке. Он вытащил из-за уха соломинку, появившуюся из воздуха, сунул ее между больших передних зубов и задумчиво жевал.

— На это уйдет время. Тебе нужно его проведать. Ты ему нравишься.

— Я? Нордваст Уффхейм убили его брата. Чтобы добраться до меня.

Кваскви выплюнул соломинку.

— Блин, ты же знаешь лучше. Не неси этот бред, — настоящий гнев сделал его голос хриплым. — Проведай его. Он тоже сладкоежка, как ты. Привези ему тот лунный шоколад, который так тебе нравится.

— Дагоба.

— Не важно.

— Я отправлюсь. В следующую субботу.

Кваскви провел руками по волосам, растрепал концы. Он расстегнул пуговицы рубашки, чтобы было видно его гладкую смуглую грудь почти до пупка.

— Сегодня отбывает Элиза. Она встанет на колени в наказание перед Иными Портлэнда, а потом будет изгнана навеки.

— Я сказала, что не пойду.

— Джордж придет.

— Если переживаешь о Джордже, оставь его в покое с его горем!

Кваскви быстро провел обжигающим взглядом по моему лицу.

— Не терзай меня своим чувством вины, милая, — он склонился, чтобы его слова были только между нами. — Я знаю, что нужно Джорджу. Я дал ему двух парней Джеймса поиграть, а потом отдал их полиции. Так горюет Медведь.

— Знаете, мистер, нельзя просто…

— О, какие люди, — тон Кваскви стал теплым, как масло. Высокая спортивная женщина с короткими волосами и свистком на шее подошла к нам. — Вы, видимо, тренер Кэрролл.

Кваскви встал, чтобы пожать руки.

— Пон-сума очень вас хвалил, — продолжил он, обвил рукой плечи женщины, уводя ее. — Прошу, дайте знать, чем могу помочь.

Тренер Кэрролл растерянно посмотрела на меня и улыбнулась.

— О, Чет предупреждал меня о вас, мистер Вематин.

— Милые тренеры зовут меня Кваскви.

Я вздохнула. Мое раздражение уходило через ноги в землю. Кен подошел ко мне и опустил ладонь на мое плечо.

— Теперь ты пришел. Где была моя поддержка, когда я нуждалась в тебе?

— Лезть между расстроенной баку и Сиваш Тийе — не лучшая идея.

Я хмыкнула.

— Присядь, а то ты побледнел.

— Ненавижу быть слабым, — сказал он, но сел в опустевшее кресло Кваскви. — Но на небе нет туч, и я тут, с Хераи Кои, среди друзей.

Сердце дрогнуло в моей груди. Я сжала кулаки, желая коснуться его спутанных волос, вдохнуть его запах с ноткой корицы, погладить эту теплую кожу. Какой была его жизнь до этого, если даже с потерянной ладонью он получал удовольствие от таких простых вещей?

— И ты еще не попробовал мамин торт с мочи.

Его лицо стало хищным. Я села, дико осмотрелась, уверенная, что близко опасность. Сердце дико колотилось. Кен приподнял бровь от моей реакции, сжал губы в дразнящей улыбке, которая сочеталась с темной глубиной его глаз.

— Нет. Но я жду ночи, чтобы попробовать многое. С тобой.

Зараза. От этого я покраснела до пальцев ног.

Примечания

1

в оригинальной фразе 14 слов

Content

К. Берд Линкольн
Последний сон ее смертной души

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Примечания