Жизнь — страшная штука, а по отдельным дьявольским намекам, доходящим до нас из пучины неведомого, мы можем догадываться, что на самом деле всё обстоит в тысячи раз хуже.

Г.▫Ф.▫Лавкрафт. Артур Джермин

Молитвин Павел Вячеславович

Явление Ктулху

Часть 1

Фотографиня, фотографистка, фотографесса

Вывернув на Петергофское шоссе и ощутив простор, жёлтый «матис» побежал шустрее, и я порадовался, что господин Мамелюкин пригласил нас посетить свой особняк в будний день. Во время уик-энда движение тут, как на Невском,— кто по грибы едет, кто на фазенду, кто петергофскими фонтанами любоваться. Никому золотой осенью дома не сидится.

—▫Ты обещал рассказать, что такое гальванопластика,— напомнила Лика, не отрывая взгляда от дороги и явно намереваясь обогнать финский туристический автобус.

Я хотел сказать, чтобы не гнала сломя голову: не часто нам удается выбраться за город, самое время расслабиться и поглазеть по сторонам. Полюбоваться накатывавшими на дорогу жёлто-рыжими валами вязов и лип, сверкающих, как добела раскалённый металл, в лучах щедрого осеннего солнца.

Но она, поджав губы, уже пошла на обгон.

Настроена нынче Анжелика Арсентьевна была серьёзно: делу время — потехе час. И коль скоро предстоит фотографировать скульптуры, созданные методом гальванопластики, то о ней я и должен рассказать всё, что успел разузнать, готовясь к поездке в Белую Падь.

—▫Термин «гальванотехника» происходит от фамилии известного итальянского физика Гальвани, одного из основателей учения об электричестве,— сказал я, сознавая, что, в общем-то, Лика права.

Если бы ей надо было сфоткать только медных химер, воссозданных по архивным материалам для украшения фасада бывшего особняка князя Утгарова, она бы лишних вопросов не задавала. Но фишка заказанного нам альбома «Возрождение Петрополя» заключалась в том, чтобы дать представление о работе реставраторов и показать разнообразные техники восстановления фресок, мозаичных панно, инкрустаций и прочих произведений искусства.

—▫В начале девятнадцатого века гальванотехникой стали называть новую область применения электричества: электролитическое осаждение металлов из растворов солей на поверхность изделий. Причем применяли гальванотехнику ещё до открытия законов электролиза. В тысяча восемьсот тридцать третьем году английский физик Фарадей, активно занимавшийся проблемами электролиза, ввел термин «ионы», но теория электролитической диссоциации была сформулирована шведским ученым Сванте Аррениусом лишь в тысяча восемьсот восемьдесят седьмом году. А русский инженер и ученый Якоби ещё в тысяча восемьсот тридцать восьмом году применил гальванотехнику для получения тонких металлических копий с предметов сложной формы. Способ этот был назван гальванопластикой…

—▫Про учёных, инженеров, предшественников и последователей — не надо. Об этом ты в своей статье напишешь,— прервала меня Лика.— Ты мне суть метода изложи.

—▫Суть в том, что электролиты — растворы солей некоторых металлов — при растворении в воде распадаются — диссоциируют на ионы, положительные и отрицательные. «Ион» — в переводе с греческого означает «странствующий». В растворе ионы беспорядочно бегают в различных направлениях, а под воздействием электрического тока приобретают направленное движение. Положительно заряженные устремляются к катоду и называются катионами, отрицательно заряженные — к аноду и называются анионами. Это ты из школьной программы должна помнить.

—▫Должна, но не помню,— сухо сказала Лика, и я понял, что имеет место рецидив болезни «в гробу я вас всех видала».

А я, как это ни странно, хорошо помнил опыт, воспроизводивший процесс гальванопластики. Тамара Петровна, пожилая учительница, любившая обращаться к классу со словами: «Ну, рыбоньки мои, а теперь проверим, не обманывают ли вас авторы учебника и я вместе с ними» — взяла прямоугольную пластинку подогретого парафина и вдавила в неё пряжку от солдатского ремня, в котором щеголял Петька Перегудов. На пластинке появился отпечаток звезды с серпом и молотом посредине. Потом она попросила кого-то из нас растолочь в ступке грифель простого карандаша и кисточкой покрыла порошком пластинку. По краям прижала две тонкие медные проволочки без изоляции — токоотводы — и соединила их между собой. Потом подвесила парафиновую пластинку в банке, наполнив её электролитом для меднения, состоящим из воды, медного купороса и серной кислоты. По обеим сторонам от парафина с отпечатком звезды подвесила на проволочках две медные пластинки, соединив их между собой, а потом — с положительным полюсом трансформатора. Токоотводы от графита она присоединила к отрицательному полюсу, после чего пощелкала реостатом, регулируя силу тока. И тут урок закончился. А на следующий день Тамара Петровна показала нам маленькое чудо: вынула парафиновую пластинку, сунула в горячую воду, и, когда парафин растаял, в руках у учительницы остался тонкий медный листок, повторяющий солдатскую пряжку со звездой.

Мы знали, что такое хромирование, серебрение, позолота, осуществляемые методом гальванопластики. И всё же Тамаре Петровне удалось удивить нас рассказом о том, что метод электролитической диссоциации используется не только для серебрения ложек и цинкования жести, но и при производстве грампластинок, в полиграфии и, главное, для получения металлов из руды. Не помню, правда, на уроке физики или химии это было. Химичка наша, забыл, как её звали, часто болела, и, как правило, её заменяла Тамара Петровна, обладавшая прямо-таки энциклопедическим запасом знаний…

—▫Не помнишь, и не надо,— миролюбиво сказал я.— Собирать информацию и писать тексты — моё дело. И вот что я надыбал. Среди разнообразных произведений искусств, украшающих интерьер Исаакиевского собора, имеются двенадцать медных, исполненных методом гальванопластики ангелов. Они поддерживают консоли, на которые опираются пилястры башни и созданы русским скульптором Витали.

—▫Никогда о таком не слышала,— сказала Лика таким тоном, будто существование неизвестного ей скульптора считает личным оскорблением. Иногда с ней трудно ладить, и главное в таких случаях — не поддаваться на провокации.

—▫Ничего удивительного, ведь ты не искусствоведка…

—▫На что это ты намекаешь, Сашхен?▫— Лика рискованно обошла бензовоз, и я подумал, что у неё крайне агрессивный стиль вождения. С такими ухватками моей крошечной леди «хаммер» надо водить, а не «матис».

—▫Я не намекаю, а открытым текстом говорю, что знаток и ценитель искусств из тебя аховый. Назови-ка скульптора, создавшего ангела для Александровской колонны?

Ответом мне послужило молчание.

—▫А кто автор памятников Кутузову и Барклаю-де-Толли, которые перед Казанским стоят?

—▫А ты-то сам знаешь?

Она знала, что я знаю, но игру надо было довести до конца, и я ответил:

—▫Орловский Борис Иванович, настоящая фамилия — Смирнов. Он и ангела сделал, и полководцев. Однако вернёмся к Витали.

Я покосился на Лику. Она была хороша собой — миниатюрная, но весьма фигуристая, жгучая, коротко стриженная брюнетка с ярко накрашенными губами, вызывающе подведёнными бровями и неестественно длинными ресницами. Мне неприятно было на неё наезжать, но время от времени приходилось — мягкость она принимала за слабость, терпимость и нежелание отдавливать чужие мозоли — за трусость. А на ком, как не на трусливом слабаке, можно отыграться, сорвать плохое настроение, досаду на то, что мир не таков, каким мы хотим его видеть?

—▫Иван Петрович Витали был отличным скульптором. Особенно его ценили как портретиста. Знатокам хорошо известен, например, его бюст Пушкина, выполненный в тысяча восемьсот тридцать седьмом году. А для Исаакия Витали отлил в бронзе два горельефа: поклонение волхвов и встречу императора Феодосия святым Исаакием, составляющих одно из лучших украшений храма. На вершине фронтонов размещены статуи евангелистов и апостолов работы того же Витали. Кроме этих изваяний, по углам стен, на аттике поставлено по две фигуры ангелов со светильниками, тоже созданных Витали, а под ними с каждой стороны угла ещё по ангелу. Витали также выполнил рельефы над большими дверями, ведущими в собор, в общем, потрудился на славу, и всё содеянное им мне просто не вспомнить. Да это и не имеет отношения к гальванопластике. В этой технике Витали сделаны бронзовые многофигурные барельефы, которыми украшены три дубовые двустворчатые двери, каждая размером пятнадцать на девять метров.

—▫Ух ты!▫— сказала Лика, и я порадовался, что хоть размеры дверей она оценила по достоинству.

—▫Применения гальванопластики позволило копировать редкие скульптуры, барельефы и предметы быта древних народов. Большие коллекции их находятся в музеях Лондона, Парижа, Вены и других столиц. С использованием гальванопластики выполнено декоративное убранство дверей церкви Святого Августина и фасад Новой Оперы в Париже.

—▫А ты у-у-умненький,— протянула Лика с плотоядной улыбкой, живо напомнившей мне те времена, когда она ещё не была подвержена приступам депрессии, а среди сотрудников «Северной Венеции» ходили слухи, будто она охмурила представителя какой-то шведской фирмы и в ближайшее время переберётся жить в Стокгольм.

* * *

Анжелика Арсентьевна Стебелихина мнила себя дамой в высшей степени опытной, эмансипированной и лишь чуть-чуть не дотягивавшей до образца женщины-вамп — покорительницы мужчин. На самом деле она была очень недурным фотографом, который как-то вдруг вылупился, словно бабочка из кокона, из посредственного дизайнера по костюмам. И, надо признать, деловая хватка у неё была что надо. Матя Керосин — директор фотоателье «Северная Венеция» Матвей Семенович Киросин — называл её Медвежьим Капканом. И был абсолютно прав — с медведеподобными, мужиковатыми, мужланообразными господами предпринимателями наша миниатюрная дама управлялась как умелый рыбак с попавшейся на крючок рыбиной. То отпустит лесу, то выберет, и, глядишь, бьётся уже охмуренный ею самец в подсачнике, подписывает контракт на какой-нибудь альбом фотографий с юбилейного застолья или портфолио, которое нужно ему, как козе баян.

Папахен у Лики был полковником, и на нём-то она, пока вдрызг с ним не разругалась и не ушла из дома, оттачивала свои коготки, отрабатывала хватку. И хватка ей пригодилась — она выскочила замуж, а через три года развелась, став обладательницей однокомнатной квартиры в центре Питера и комплекта фотоаппаратуры, о которой коллеги её только мечтать могли. Но что-то при этом в железном характере госпожи Стебелихиной то ли сломалось, то ли погнулось. Охватывать её стала временами беспричинная хандра, и задаваться она стала вредными для состояния духа и тела вопросами: для чего живём мы на этом свете, к чему стремимся, и стоят ли «все наши подлости и мелкие злодейства» того, чтобы их совершать.

Потому что всякие подлости и мелкие злодейства удобно совершать, оправдываясь перед собой тем, что, мол, «не корысти ради, а токмо волею пославшей мя жены, лежащей на смертном одре». Или ради папы с мамой, деток, ну мужа на худой конец, что ли. А если только ради себя любимого, так стоит ли их совершать? Там ли мы себя любим? И, приглядевшись к себе, поняла Лика, что не стоит и не так уж она себя любит. Или время пришло — стукнуло тридцать, и осознала она, что не хочется ей в компании не слишком-то приятного мужчины кушать лягушачьи лапки со стеблями бамбука в «Золотом драконе», печень или сердце змеи в гранд-кафе «Дорадо», лангуста, окружённого трепангами, креветками и прочими дарами моря в «Китайском дворе». И на модные выставки в Мраморный дворец, Союз художников или Манеж её тоже не слишком тянет. И даже в БДТ или Александринку хочется пойти с человеком достойным, душевным, а не очередным плейбоем, которому «далеко за…».

Но такого как-то не случалось. И не могло случиться по той причине, что упакована госпожа Стебелихина была по-прежнему как вамп и вела себя соответственно. И клевали на неё, естественно, по одёжке и манерам. А те, кто подошёл бы Золушке, которой королевские одежды до смерти надоели, не клевали. Потому что разбираться, что к чему, и заглядывать человеку в душу — дураков нет. Ужастиков всяких и по телику хватает, в жизни они ни даром, ни даже с доплатой не нужны.

Таким образом, Лика обречена была всё чаще впадать в депрессию, и бог весть чем дело бы кончилось, если бы Матя Керосин не счёл, что «английский сплин, иль русская хандра», госпожи Стебелихиной мешают ателье получать с её помощью необходимые заказы и заслуженные доходы. Ибо фирма была маленькой, и с тех пор как Медвежий Капкан засбоил, дела наши перестали идти в гору. То есть начали ухудшаться. Инфляция-то ведь только по официальным сводкам сходит на нет, а фотография — дело дорогостоящее. Не говоря уже про рост арендной платы за помещение, в котором «Северная Венеция» располагалась.

Матя лез из кожи вон, уговаривая Лику взять себя в руки, убеждая, что всё образуется, жизнь — штука полосатая, вроде зебры, и всё такое прочее. Лика соглашалась, обещала, что всё будет тип-топ, и упускала очередного жирного карася, почти согласившегося заказать у нас большеформатный календарь, на двенадцати листах которого должны были рекламироваться продаваемые его компанией металлопластиковые трубы. А ежели заключала контракт, то вместо коллажей, заставлявших мужчин покупать трубы именно этой компании, приносила нечто донельзя печальное на тему: «Дохлые трубы и снулые девушки». Клиент, разумеется, отказывался от продвижения своей продукции подобным образом, Матя шипел и плевался, как озлобленная кобра, а госпожа Стебелихина скорбно заламывала бровь и недоуменно разводила руками: мол, трудилась не за страх, а за совесть, но что-то, по-видимому, пошло не так.

Матя был хорошим человеком. Он долго притворялся шлангом, который вовсе не жаждет проглотить живого тёплого кролика или нежнотелого барашка. Однако питон хотя бы раз в полгода должен кушать, чтобы не помереть с голоду. И, когда терпение его иссякло, а уговоры не дали желаемых результатов, он, дождавшись подходящего момента, отвёл меня в дальний угол мастерской, где нас никто не мог слышать, и сказал:

—▫Саня, я сделал всё, что мог. Большего от проклятого кровососа-капиталиста требовать нельзя. Нашей фирме придётся расстаться с Ликой.

—▫Понимаю,— сказал я, недоумевая, почему он сообщает об этом мне, а не ей.

—▫Нет, не понимаешь,— продолжал он, шаря по моей куртке взглядом в поисках пуговицы, которую можно было покрутить,— верное свидетельство того, что Матя прибывает в расстроенных чувствах.— Я знаю Лику почти шесть лет. Для такого суетного, нервного и непредсказуемого бизнеса, как наш,— это большой срок.

—▫Знаю,— сказал я.

Матя был действительно мировым парнем. Средним фотографом, никаким сочинителем и тем ещё бизнесменом. Но мужиком — что надо. Иначе в «Северной Венеции» давно не осталось бы ни одного сотрудника.

—▫Из-за Лики я вынужден отказывать ребятам, способным справиться с заказами, которые она провалила. Просрала,— уточнил органически не выносивший грубости Матя.

—▫Что ты от меня хочешь?▫— спросил я, стараясь не смотреть в Матины глаза, напоминавшие скорбные пёсьи очи. Было в его крупном, легко красневшем лице что-то бульдожье. Этакий Пьер Безухов, с фигурой атлета и без очков.— Если тебе нужно от меня отпущение грехов — отпускаю. Лика и впрямь потеряла креативность мышления. Потеряла вкус к работе. Это бывает. Я читал, что Селенджер…

—▫Саня, мне не до твоих побасёнок!▫— оборвал он меня.— Я обратился к тебе, потому что мне нужна помощь. То есть Лике. Охмури её. Соврати. Заставь вновь ощутить вкус к жизни. Понимаю, это звучит глупо, но иного выхода я не вижу.

—▫Совратить не трудно,— самоуверенно сказал я.— А что потом?

—▫Нужна вспышка эмоций. Прилив адреналина, тестостерона, гипоталамуса и эндокринов,— сказал Матя, любивший к случаю напомнить, что сам он «пскобской», «скобарь», «академиев не кончал» и является «самородком земли русской».— Чем пламенный роман завершится — не важно. Любовью до гроба, попыткой суицида, убийством изменщика серебряной вилкой из бабушкиного наследства — это второстепенно. Главное — сдвинуть состав с места, а там уж он сам покатится. Твое дело — разбудить спящую принцессу. А какой она принцу женой станет — о том в сказке не говорится.

—▫Спасибо тебе, алмаз ты наш негранёный!▫— с чувством сказал я.— Особенно за удар вилкой. Но не проще ли устроить ей встряску, угнав автомобиль?..

—▫Ещё проще ударить по голове вот этим, например, штативом.— Матя кивнул на массивную деревянную треногу, которую давно уже следовало выкинуть, да ни у кого рука не поднималась на раритетную, хотя и бесполезную в нашем хозяйстве вещь.— Однако простое решение не всегда оказывается верным. Ей нужна вспышка положительных эмоций, а не абы каких…

Итак, Матя назначил меня Ликиным помоганцем и дал месяц сроку, после чего она должна возродиться, как «человек и пароход», то есть фотограф, либо покинуть «Северную Венецию». Причину моего нового назначения Матя изложил Лике так: «Креативщик Саня поможет тебе справиться с делами, которые идут у тебя из рук вон плохо». Дальше следовало много всякого бла-бла-бла, чтобы позолотить пилюлю, но рейтинг мой оно в Ликиных глазах не повысило, хотя прежде мы были в приятельских, если не сказать дружеских отношениях.

По роду занятий мне приходится работать почти со всеми сотрудниками «Северной Венеции». Я пишу тексты проспектов и буклетов для выставок, сочиняю поздравления и стихотворные пожелания для открыток и адресов, вручаемых юбилярам, статьи для альбомов и газет, словом, занимаюсь литературной подёнщиной, без которой нашей фирме не обойтись. Матя придумал моей должности забойное название — текстовик-креативщик. Кроме того, в свободное от сочинения текстов время я охмуряю клиентов, точнее, клиенток, выступая в качестве менеджера, а также помогаю нашим фотографам таскать аппаратуру, развешивать фотографии и картины на выставках. В общем, я — мастер-на-все-руки.

Первое время после того, как Лиля Ляличева привела меня в «Северную Венецию», где подрабатывала фотомоделью, полезность и даже незаменимость мою сознавал только Матя. Фотографы и дизайнеры поглядывали на меня недоумевающе, если не сказать косо, принимая за халявщика и дармоеда. Однако, заглянув в буклет, заказанный питерским филиалом финской деревообрабатывающей компании, Венька Карачуба зычным голосом вострубил, что «в нашем полку появился кудесник». После того как я, рукой мастера, прошёлся по предложенному заказчиком тексту, который должен был сопровождать Венины фотографии… Обычно редактурой текста занимался Матя и делейтить лишнее он насобачился: ломать не строить. Но когда надо было придумать связки между предложениями и абзацами, а тем паче дописать что-то, о чём заказчик вспомнил за день до сдачи буклета в типографию, начинались проблемы. И чем больший кусок текста требовалось написать или переработать, тем труднее они решались. А иногда не решались вовсе.

С моим приходом Матя задышал полной грудью. Вслед за ним и остальные «венецианцы» уяснили: если провести маленькую чистку текста, заменяя, например, «коричневый» на «бежевый» или «шоколадный», а «серый» — на «серебристый», восприятие его меняется к лучшему. А ежели избавиться от канцеляризмов и словосочетаний-паразитов типа: «в настоящий момент», «согласно требованиям времени», «известно, что» — если известно, то зачем об этом писать?▫— убрать повторения, сократить длинноты и вообще понаждачить текст как следует, старый заказчик не только не сбежит, но и новых двух приведёт. При условии, что иллюстративный материал будет на должном уровне.

Этим-то Матя и занялся, расширив после моего появления ассортимент предлагаемых фирмой услуг за счёт таких пунктов, как: редактура, литературная обработка текстов заказчика, написание рекламных модулей и статей и т.▫д., и т.▫п. В лексиконе Мати появилось слово «креатив» со всеми от него производными. За последние два года Керосин добился того, что фирма приобрела некоторую известность. Наши орлы и орлицы всё реже выезжали фоткать детские сады и школы, хотя по инерции продолжали подхалтуривать, делая альбомы выпускников для учебных заведений всех уровней. И тут одна из лучших фотографинь — Анжелика Арсеньевна Стебелихина — начала сбоить, а потом и вовсе «стухла»…

Выполняя Матин наказ, я честно старался помочь ей, надеясь, что моей интеллектуальной и физической поддержки окажется достаточно и мне не придётся вступать с Ликой в интимные отношения. Не то чтобы она мне не нравилась, просто опыт подсказывал: вступить в них, как в драку, легко, трудно выступить без морального и физического ущерба.

Возможно, рассуждал я, ей вовсе не нужен любовник, а достаточно иметь рядом чуткого товарища, с которым можно поделиться своими печалями и горестями. Для того чтобы помочь человеку бороться с захлёстывающими волнами никчемушности и одиночества, не обязательно залезать в его постель. Или заманивать его в свою.

Должен признать, идея очутиться с Ликой в одной постели вскоре перестала казаться мне сомнительной. Напротив, за две с половиной недели тесного сотрудничества я лучше узнал её и проникся искренним сочувствием. Теперь уже я готов был очертя голову вступить в драку, то есть в интимные отношения, а там — будь что будет. Не готова была она. Задачка оказалась труднее, чем представлялось поначалу.

Днём мы ездили по конторам и производствам, где собирали материал для буклетов и проспектов самых разных предприятий — от домостроительного комбината до заготовителей садовых улиток, экспортируемых в европейские рестораны. Вечером Лика обрабатывала фото, а я занимался текстовками, так что времени для проведения совместных мероприятий оставалось мало. Конец лета — страдная пора. Фирмачи, стремясь возместить недополученные за время отпусков доходы, готовятся к осенней лавине конференций, симпозиумов, выставок и прочих профессиональных тусовок. Тем не менее при каждой возможности я предпринимал попытки разбить стену отчуждения, которую Лика медленно, исподволь, возможно, даже бессознательно вырастила между собой и нашей командой. Между собой и окружающим, внешним, не имевшим к ней отношения миром, частью которого был и продолжал оставаться я.

Совместные поездки на Ликином «матисе», вечерние кофепития, поедание фастфудов и поход в кино, на «Сумасшедшую Вселенную» — свежий взвизг моды, о котором, выйдя из зала, мы обменивались мнениями чуть меньше пяти минут, до известной степени сблизили нас. Однако прорыва не наступало и не предвиделось.

Служебный роман развивался бы, безусловно, иначе, если бы мы не проработали вместе три с лишним года. Пришёл, увидел, победил… или наследил — тут уж как карты лягут — дело обычное. Новинка всегда в цене. А вот превращение хорошего парня Сани, Сашки, Сашхена в любовника — миссия почти невыполнимая. Особенно в любовника Снежной королевы. Королевы, которой на всё и на всех начхать. Креативность которой фиг целых фиг десятых, а температура взгляда, несмотря на все мои усилия, редко превышает абсолютный ноль и никогда не дотягивает до того ноля, при котором лёд превращается в воду. И клиенты это чувствуют. О себе я уже не говорю.

На исходе третьей недели я сдался. Представил, как буду себя чувствовать, ежели вдруг произойдёт чудо и я окажусь в постели этой ледышки, и понял — ничем хорошим дело не кончится.

—▫Брось,— сказал Матя, лаская взором орлёную пуговицу на моей вельветовой куртке.— Не надо мне байки про снежных баб втюхивать. Я вижу, лёд уже тронулся. Ещё напор — и крепость падёт.

Он поплотнее задернул тяжёлую чёрную портьеру, отгораживающую его каморку от комнаты, в которой дизайнеры доводили наши материалы до товарного состояния, и с пафосом продекламировал то немногое, что сумели вдолбить в него преподаватели литературы:

—▫Товарищ, верь: взойдёт она,

Звезда пленительного счастья,

Россия вспрянет ото сна,

И на обломках самовластья

Напишут наши имена!

—▫Если ты о потомках, то они уже написали: «Что за мудаки это сделали?»

—▫Саня, ты становишься грубым. А ведь я заметил в Ликиных глазах блеск. Поверь, со стороны виднее, дела идут на лад.

—▫У нас КПД двадцать пять,— сказал я, нежно отводя его руку от обречённой пуговицы.— Мне за комнату платить нечем, хозяева, того гляди, на улицу выгонят. Ослобони от службы невыполнимой, боярин. Я же теперь работаю вдвое больше обычного, халтурами заниматься некогда. А получаю…

—▫Не ной, я тебе на полгода кредит выдам. Беспроцентный. Если доведёшь дело до победного конца.

—▫А я тебе самолет подарю. Когда рак на горе свистнет,— пообещал я.— Почему бы тебе, кстати, самому не стать Ликиным спасителем? Раз уж ты такой человеколюбец?

—▫Знаешь ведь, что я женат,— укоризненно, словно я помянул какой-то его природный порок, сказал Матя.— Ксана, заподозрив неладное, без лопаты меня уроет.

Это было истинной правдой. Оксана, выполнявшая в фирме роль бухгалтера, менеджера, завхоза и блюстителя нравственности, была невысокой темноволосой женщиной с неопределимыми под брючным костюмом формами. Лицо у неё неприметное, голос — тихий, но всё это лишь до тех пор, пока Матя или кто-нибудь из сотрудников не позволял себе какой-нибудь дурацкой выходки или двусмысленной шутки. И вот тогда в Оксане просыпалась дремлющая до времени Ксантиппа.

Как-то я рассказал Мате про жену Сократа, имя которой стало нарицательным, и про то, что некоторые историки-женоненавистники объясняли его отказ бежать из тюрьмы опасением, что она последует за ним на чужбину, чтобы продолжать пилить всю оставшуюся жизнь. «И он из-за этого выпил чашу с цикутой?▫— усомнился Матя.— Не верю! Философа оклеветали». Как бы то ни было, после этого он время от времени называл Ксану Ксантиппой, многозначительно поглядывая на меня и только что ладони от удовольствия не потирая. Вот, мол, я какой, не боюсь ей фигу в кармане показать!

Вопрос, почему Матя с ней не разведётся, мучил меня давно, но как-то всё случая не выходило его задать…

—▫И не стыдно тебе творить добро чужими руками?

—▫Саня, ну придумай что-нибудь! Ты же креативщик, а не манная каша! Мы же человека теряем, Саня!▫— воззвал Матя и вновь потянулся к моей пуговице.

Серебряные пуговицы с двуглавыми орлами достались мне по наследству, от прапрапрадеда. Они делали мою куртку эксклюзивной, и, чтобы спасти их, я вынужден был бежать с поля боя, напутствуемый победительным призывом человеколюбивого Керосина:

—▫Мужество и креатив! Креатив и мужество! Держись, Саня, и помни о кредите!

Стремясь оправдать Матины надежды — а что ещё мне оставалось делать?▫— я явил миру образец креативного мышления, сказав Лике:

—▫Если ты взберёшься мне на плечи, то сможешь привязать верёвку к штанге.

—▫Сдурел, что ли?▫— спросила Лика, на что я с безразличным видом пожал плечами. Моё дело — выдать креативное предложение, а уж примет она его или нет, зависит от неё.

Ситуация и впрямь сложилась скверная. Матя добился разрешения устроить выставку фотокартин наших сотрудников, на которых были запечатлены виды Питера, и в частности Московского района, в бывшем ДК им. Ильича, переименованном в Культурно-досуговый центр «Московский». Сюда со всего района должны были съехаться на совещание чиновники, которые, по Матиному замыслу, увидев такую красоту, немедленно восхотят сделать нас своими придворными фотохудожниками.

Идея была не слишком свежей, и, главное, для претворения её в жизнь у нас почти не оставалось времени. Мобилизовав всех дееспособных сотрудников, мы окантовали, привезли и развесили по стенам фойе и огромного холла отобранные для выставки работы. Развеску закончили вечером, накануне совещания, а утром администраторша культурно-досугового центра позвонила Мате и сообщила, что самую большую фотокартину — «Цветомузыкальная феерия», на которой были запечатлены фонтаны на Московской площади,— чудовищно перекосило. Матя, естественно, посоветовал найти какого-нибудь мужика с руками и привязать отвязавшуюся верёвку. В ответ на что администраторша заявила, что искать мужиков — не её работа, ей нет дела до нашей выставки и она лично была против неё… В общем, такие загогулины случаются не так уж редко, и, чтобы не тратить слов попусту, Керосин послал нас с Ликой в бывший ДК восстановить статус-кво. Меня — чтобы корячился на лестнице, а Лику — чтобы подвезла на своем «матисе» (времени-то в обрез!) и откорректировала снизу правильность подвески.

Делов-то, казалось бы, есть о чем говорить! Оказалось — есть, поскольку лестница, с которой мы развешивали фотокартины, была заперта в кладовке, а ключ от неё находился у местного умельца, успешно совмещавшего в этом заведении должности столяра, маляра, сантехника и стекольщика. Человек, отвечавший за всё, был, по-видимому, сродни тому самому мужику, который семерых генералов прокормил, но имел, как легко догадаться, один недостаток. Он-то и погнал нашего умельца с утра пораньше опохмеляться, вместо того чтобы идти на работу.

Добраться до лестницы можно было бы, взломав замок каморки. Но, во-первых, для этого у нас не было инструментов, во-вторых, замок был врезной, что ещё больше осложняло задачу. В-третьих, за каждым нашим шагом следила бдительная администраторша, похожая на состарившуюся и обрюзгшую Екатерину▫II.

Глядя на укреплённые под самым потолком медные штанги, к которым были подвешены картины, Лика признала, что не видит способа справиться с порученным делом. Она не птица, летать не умеет. А чиновников, которые должны появиться тут с минуты на минуту, она в гробу видала. И вообще, если я такой уж креативщик, то мне и выпутываться из положения.

Тогда-то я и явил миру образец креативного мышления.

Лика обругала меня дурнем и начала звонить Керосину. Как будто он мог телепортировать ей складную алюминиевую стремянку четырёхметровой высоты, которой в нашей конторе отродясь не было.

Сначала Матя отвечал на сетования Лики тихо и вежливо, а потом из медленно раскалявшейся трубки до меня донесся его разъярённый рык: «Ты ему хоть на голову встань, но картину повесь!..»

Переговоры с начальством закончились именно так, как и следовало ожидать.

Лика была в шёлковой ярко-жёлтой блузке, заправленной в широкую чёрную юбку, перетянутую серебряным поясом,— не лучший костюм для предстоящей операции, но что ж тут поделаешь…

Я залез на принесённый из фойе стол и два венчавших его стула. Лика забралась на третий стул, после чего я присел и помог ей угнездиться на своих плечах. Потом я выпрямился, сидящая на моей шее Лика вытянулась в струнку и начала привязывать к медной штанге отвязавшуюся верёвку.

Картинка получилась сказочная — сюда бы кого-нибудь из наших орлов, сфоткать, в каких условиях приходится работать коллегам. Однако рукоплещущих зрителей поблизости не было, и, возможно, именно это подвигло меня на маленький гражданский подвиг.

Руки мои, придерживавшие Ликины ноги, чтобы не сыграла лихая наездница с немаленькой высоты, скользнули по её икрам и поползли выше, под юбку.

—▫Ой!▫— сказала она, дёрнулась и выпустила из рук хвостик злополучной верёвки.

—▫Не дёргайся, а то навернёмся и костей не соберём,— посоветовал я.

—▫Что ты делаешь?▫— спросила Лика сдавленным голосом, потому что пальцы мои уже ласкали её бедра.— Что ты делаешь, чёрт бы тебя побрал?!▫— гневно повторила она, вцепившись, чтобы не упасть, одной рукой в мою шевелюру, а другую уперев в стену.

Будучи человеком правдивым, я ответил, что хочу обратить на себя её внимание.

—▫Уже обратил, дурак чертов! Убери лапы! Пионерская зорька в жопе взыграла? Или жареный петух клюнул?▫— прошипела Лика, непроизвольно стискивая мою шею ногами.

—▫О, эти ноги на моих плечах!▫— тихонько пропел я и переместил ладони поближе, насколько это было возможно, к полушариям сидящей на мне женщины.

—▫Саня, ты совсем сдурел?! Отпусти меня немедленно! Сюда же люди идут!▫— яростно зашептала Лика, дергая меня за волосы так, словно собиралась содрать скальп.

Я покосился в сторону трёх приближавшихся тёток, одна из которых была той самой администраторшей, не сумевшей найти ключ от кладовой.

—▫Пусть видят, до чего нас довели. В альпинистов превратили.

—▫Саня, отпусти! Мы же упадём!

—▫Ты бы где предпочла оказаться, снизу или сверху?

Руки мои продолжали скользить по всей длине Ликиных ног, но я полагал, что под прикрывавшей их юбкой это не слишком заметно. К тому же мне было плевать, что подумают эти тётки. Прикосновение к Ликиной коже изрядно возбудило меня, и если бы я мог…

—▫Ой, дурак…— неожиданно печально и даже горестно сказала Лика.— Ну зачем ты так?..

—▫Прости, не смог удержаться,— пробормотал я, внезапно почувствовав, что колени у меня начинают подрагивать. Что там ни говори, а весила Лика изрядно, несмотря на всю свою миниатюрность.

Словно почувствовав мою внутреннюю дрожь, она отпустила мои волосы и подхватила свесившийся конец верёвки. Я продолжал гладить её ноги, сначала покрывшиеся гусиной кожей, а потом ставшие вдруг очень горячими. Лика, вытянувшись во весь рост и высоко подняв руки, завязывала верёвку на штанге. Три дородные тётки, не дойдя до нашей пирамиды метров десять, величественно развернулись, словно по команде «все вдруг», и двинулись в сторону фойе. Крейсера, броненосцы, дредноуты!..

—▫Саня, всё готово,— прошептала откуда-то сверху Лика.— Можно слезать.

—▫А нужно ли?

—▫Саня…— совсем тихо сказала она.— Ну если тебе так уж невтерпёж… Можно ведь и внизу этим заняться…

Когда мы, словно дети, целовались и тискались в тёмных и пустых коридорах бывшего ДК, я понял, что невтерпёж было ей. Мысль эта мелькнула у меня, когда, ссаживая Лику с шеи, я ощутил влажный мазок и она сквозь стиснутые зубы процедила:

—▫Экстремал чёртов! Не можешь, как все люди? Или так уж выпендриться охота?..

Экстремалом в нашей паре была, безусловно, она, и, если бы я понял это раньше, развязка наступила бы значительно скорее. Но, как справедливо заметил Оскар Уайльд: «Женщины созданы для того, чтобы их любить, а не для того, чтобы понимать». Хотя всё, в общем-то, и так получилось неплохо. Прогнозируемый Матей эмоциональный взрыв имел место быть. Лика действительно ожила, проколов с заказами стало меньше, и к тому же, перебравшись в её однокомнатную квартиру, я избавился от необходимости платить за комнату, которая явно не стоила тех денег, которые требовала за неё скаредная хозяйка…

* * *

—▫Саня, ты, часом, не спишь? Сейчас на место прибудем, как раз к назначенному сроку.

—▫Так твой клиент что, прямо при нас одну из скульптур будет методом гальванопластики изготовлять?▫— спросил я, догадываясь, что мы приближаемся к бывшему особняку князя Утгарова, потому что дорога, после того как «матис» съехал с Петергофского шоссе, становилась с каждой минутой всё хуже и хуже.

—▫Клиента нашего, прошу запомнить, зовут Игорь Евгеньевич Мамелюкин. И с господином этим я прошу тебя быть стопроцентно вежливым и предупредительным,— сказала Лика, не отрывая взгляда от дороги, наводившей на мысль о недавней бомбёжке.

—▫Ты уже говорила, что он твой давний знакомый и потому требует к себе особого отношения. Хотя клиентам я, в отличие от некоторых, отродясь не хамил.

—▫Игорь Евгеньевич отец моей школьной подруги, но обращаться с ним предельно трепетно я прошу тебя вовсе не поэтому. Дело в том, что лет пять назад его машину взорвали и он с тех пор немного не в себе.

—▫Взорвали?

—▫Заложили взрывчатку мощностью два килограмма в тротиловом эквиваленте, и она рванула так, что машину и всех, кто в ней находился, разнесло в клочья. Хоронить было нечего,— сказала Лика, подъезжая к глухим воротам в каменной стене, декорированной молодыми берёзками с ослепительно-жёлтой листвой.

Створки ворот разошлись, и к машине двинулся вышедший из будки парень в камуфляже.

Лика протянула через открытое окно визитку, на которой было написано несколько слов от руки. Парень поднёс её к глазам и махнул в сторону старинного здания, стоящего в глубине дубовой аллеи. Судя по толщине деревьев, имение это возникло как минимум пару столетий назад, а жёлто-белый особняк напоминал небольшой дворец, спроектированный в стиле классицизма: колонны, портик, парадная лестница по центру фасада…

—▫Не похоже, чтобы на таком здании стояли химеры,— сказал я, но Лика, поглощённая своими мыслями, пропустила мои слова мимо ушей.

—▫Покушались, скорее всего, на самого Игоря Евгеньевича. Он к тому времени стал не только преуспевающим бизнесменом, но и в политику сунулся. А вместо него грохнули всю семью: Милу, её дочь, мать, тёщу Игоря Евгеньевича и шофёра. Так что человек он травмированный и со странностями.

—▫Ладно, не учи учёного,— буркнул я, подавляя желание напомнить Лике, что заносило порой её, а не меня. Я-то отлично лажу с клиентами, особенно с теми, которым мы на фиг не нужны и которые нам жизненно необходимы.

Лика загнала «матис» на парковку, где уже стояло шесть или семь автомобилей. Мы выбрались из машины и двинулись к парадной лестнице, по которой спускался навстречу нам благообразный секретарь-референт Игоря Евгеньевича. Юношу в сером костюме звали Лёшей, и, будучи самой любезностью, он предложил Лике понести ту часть её фотошмоток, которые она не доверила тащить мне.

На Ликином лице расцвела ошеломляющая улыбка, донельзя бесившая меня в тех случаях, когда адресовалась не мне. Она нагрузила Лешу своей фирменной аппаратурой и прощебетала что-то комплиментарное по поводу особняка и дубовой аллеи, после чего я взял инициативу в свои руки.

—▫Не могли бы вы показать, где первоначально стояли бронзовые химеры, которые хочет воссоздать господин Мамелюкин?▫— спросил я, пояснив, что именно мне предстоит писать текст для Ликиных фотографий.

—▫Полагаю, Игорь Евгеньевич захочет сам ознакомить вас со своими планами и провести по отреставрированной части особняка,— чинно сообщил Леша, приглаживая свободной рукой и без того идеально уложенные волосы. При этом он не сводил глаз с Лики, и мне это совершенно не нравилось. Хотя, должен признать, так всё и было задумано. В брючном костюме тёмно-зелёного цвета, с пышно-пенным жабо, она выглядела сногсшибательно, и моя изрядно потертая джинсня была призвана оттенять её великолепие.

—▫А разве они были установлены не на фасаде?

—▫Ну что вы! Скульптуры, созданные методом гальванопластики,— в основном, разумеется, копии, устанавливали исключительно во внутренних помещениях. Иначе осадки разрушили бы их за нескольких лет. Ведь слой меди…

—▫Да-да, знаю,— остановил я его, устыдившись собственной тупости.

Надо же так опростоволоситься! А ещё Лике пытался что-то умное втюхивать!.. Ведь знал же, что не ставят такие скульптуры на открытом воздухе, но вот не замкнуло что-то в мозгах!

Особенно непростительна эта промашка была потому, что на прошлой неделе мы напросились в реставрационную мастерскую, где занимались текущим ремонтом скульптур с крыши Зимнего дворца.

Я знал, что они сделаны из бронзы, но мне почему-то не приходило в голову, что, если бы скульптуры были литыми, вес крыши стал бы фантастическим. Естественно, они оказались полыми, из листов толщиной пять — семь миллиметров. Фрагменты скульптур соединялись болтами, на каркасе, что позволяло заменять вышедшие из строя по мере надобности…

Пока я предавался самоуничижению, Лика с Лешей щебетали о князе Утгарове, реставрационных работах и планах Игоря Евгеньевича по преобразованию примыкающей к особняку территории. Мы переходили из одного коридора в другой, и мне уже начало казаться, что Лёша морочит нам головы, кружа по одним и тем же переходам, когда он остановился наконец перед высокими лакированными дверями тёмного дерева и торжественно возвестил:

—▫Вот мы и пришли. Здесь находится мастерская гальванотехника, выписанного Игорем Евгеньевичем из Ирака. Там сейчас не до гальванопластики, сами понимаете.

Он распахнул одну из створок двери, и мы вошли в высокое просторное помещение. Я бы даже назвал его залом, по периметру которого шла колоннада, поддерживавшая неширокий балкон, а в центре располагался прямоугольный подиум, возвышавшийся на полметра от пола.

—▫Не слишком-то похоже на мастерскую,— пробормотала Лика.

—▫Импортное оборудование, высокотехнологичный метод проведения работ,— с гордостью сообщил Лёша.— Вся машинерия располагается под полом. Лаборатория, а не мастерская. Чисто как в аптеке. Экономично, эргономично, зрелищно. Вот эта платформа и есть, так сказать, станок, на котором возникают скульптуры.

—▫А где же модели? И ёмкость для раствора… и эти… катионы с анионами?▫— спросил я, чувствуя в Лёшиных словах подвох. Из ничего, как известно, ничего и не возникает, а в этом пустом и гулком зале не было решительно ничего необходимого для работы гальванопластика.

—▫Я же говорю — высокотехнологичное производство. В настоящее время это любимая игрушка Игоря Евгеньевича, а на любимые игрушки состоятельные люди денег не жалеют. Да‑с, господин Мамелюкин может себе это позволить. Поднимитесь на платформу, оцените её размеры, а я установку включу, чтобы вы представляли, как она работает. Можете пока вещи свои у платформы сложить или на стулья.— Лёша махнул рукой в сторону галереи.

Я опустил баул со штативом и прочими фотоприбамбасами на пол, Лика нехотя поставила рядом кофр, и мы начали подниматься по ступеням на металлический подиум, а оставшийся внизу Лёша продолжал вещать:

—▫Не подумайте только, что Игорь Евгеньевич деньги на ветер бросает. Осуществив свои замыслы, он ведь может и подряды на изготовление скульптур брать. Или копий. Есть люди с достатком, которые с удовольствием поставят в своих летних или зимних резиденциях копии невских львов или сфинксов… Не исключено, что со временем мы наладим выпуск мелкой пластики: сувениров, дверной и оконной арматуры…

—▫По-моему, он какую-то пургу гонит,— тихо сказала Лика.

—▫Дурит народ, пока хозяин не подошёл. Зубы заговаривает?▫— предположил я, осматривая рифлёный пол платформы, по краю которой шла глубокая пятисантиметровая щель, окаймлённая толстой чёрной резиной. В центре платформы находился люк, а по дальним сторонам в пол из нержавейки были врезаны сияющие медные круги.

—▫Разойдитесь в разные стороны, подальше друг от друга, встаньте на медные круги, и я покажу, как эта установка работает,— предложил Лёша, подходя к подобию лекционной кафедры, расположенной в нескольких шагах от подиума.

—▫Как-то я всё это себе иначе представляла,— сказала Лика и, недовольно дёрнув плечом, отправилась на другой конец подиума.

—▫Ну вот, замечательно! Теперь смотрите, в чём тут фокус.— Лёша коснулся невидимой нам приборной панели, находившейся, судя по всему, в крышке кафедры.

Послышалось мерное гудение, потом громкий шорох, и я с изумлением увидел, как вокруг нас из пола платформы вырастают стеклянные стены. То есть не из пола, конечно, а из той самой окружённой резиной щели.

Скреплённые по углам широкими металлическими полосами, выраставшие на глазах стеклянные стены эти живо напомнили мне гигантский аквариум. Но мы-то с Ликой совсем не были похожи на рыб.

—▫А вот и наш гальванотехник!▫— радостно провозгласил Лёша, указывая на человека, появившегося из-за скрытой колоннадой двери.

«Чёрт возьми! Похоже, мы влипли в какую-то скверную историю!▫— подумал я, глядя на закутанную в чёрную мантию фигуру.— Уж не к сектантам ли каким нелёгкая занесла?»

Высокий человек в чёрном балахоне воздел руки к потолку, я повернулся к Лике и замер с широко открытым ртом, так и не успев крикнуть ей, что надобно нам отсюда по-быстрому сваливать.

Я самым натуральным образом оцепенел, окаменел, превратился в статую! Лика выглядела не лучше. Полуобернувшись ко мне, она застыла в неудобной позе, живо напомнившей мне детскую игру, сопровождавшуюся считалкой:

Море волнуется раз,

Море волнуется два,

Море волнуется три,

Морская фигура на месте замри!

О море мне напомнило и громкое журчание. Чёрт возьми! Что эти ребята задумали? Зачем они пустили в наш аквариум воду?..

Но это была не вода. Из открывшегося в центре платформы люка толчками поступал жёлто-зелёный, резко пахнущий аммиаком раствор. В считаные мгновения он залил пол и стал подниматься всё выше и выше.

Я попытался крикнуть, пошевелить пальцами, скосить глаза в сторону кафедры, Лёши и человека в чёрном — не тут-то было! Я видел только застывшую в четырёх метрах от меня Лику, слышал плеск воды и приходящий откуда-то извне, цепенящий душу звук: «Текели-ли, текели, текели-ли, текели, текели-ли…»

Потом на эти скребущие, царапающие, омерзительные звуки наложилось некое подобие человеческой речи:

—▫Йяа! Йяа! Хастур! Угф! Угф! Йяа Хастур кф’айяк’вулгтмм, вугтлаглн вулгтмм! Айи! Шуб-Ниггурат!..— причитал и призывал резкий, пронзительный голос.

Фигура Лики начала расплываться перед моими глазами, я уже не видел ни стен гигантского аквариума, в который мы угодили, ни стремительно наполнявшего его раствора. Перед моим взором стали возникать странные, но вполне реалистичные картины: изумрудно-зелёная лагуна, из недвижных вод которой вставали руины мёртвого города, возведённого из огромных базальтовых блоков… Поселок, состоящий из круглых каменных хижин с коническими крышами, прилепившийся к подножию покрытой снежным покровом скалы… Бескрайнее плоскогорье, над которым ураганной силы ветер нёс тонны песка, сметая табуны лошадей и юрты кочевников… Я парил над нагромождениями торосов, летел над закованными во льды горами, нёсся над пустынями, где из жёлтого песка вздымались чёрные башни, похожие на пальцы обгоревшего исполина… Я бродил по серебристым мостам, соединявшим диковинные, похожие на мраморные кружева постройки, вознесшиеся над непроходимыми джунглями, презрев законы тяготения. Охваченный изумлением, зачарованный их красотой, я с трепетом разглядывал покрывавшие стены резные орнаменты и многофигурные барельефы, замысловатые капители колонн и стоящие на изящных, невесомых кронштейнах скульптуры, изображавшие крылатых людей и коней, грифонов и прочих сказочных существ… Я видел громадные города на дне океана, населённые ихтиандрами, сновавшими, словно стаи прекрасных разноцветных рыб, среди замшелых башен, многоярусных минаретов и гранёных куполов…

—▫Саня! Саня, очнись! Саня, открой глаза!

От Ликиного вопля у меня заложило уши, и я, с трудом вынырнув из мира грёз, разлепил не желавшие разлепляться веки. Преодолев сковавшее её оцепенение, Лика рванулась ко мне, вспенивая вонючий жёлто-зелёный раствор, доходивший нам уже до груди.

В уши мне ударил гудящий, зудящий голос, выводившей на одной ноте:

—▫Лллллллл-нглуи, нннннн-лагл, фхтаги-нгах, айи Йог-Сотот! Йгнайиих! Й’бтик. Ииии-йя-йя-йя-ах-ах-ах-ах-ах-ах-ах!..

—▫Саня, смотри на меня! Саня, не спи!

Лика вцепилась в мою куртку и начала трясти так энергично, что если бы на мне росли яблоки, они наверняка посыпались бы на пол платформы. Вернее, в жёлто-зелёный раствор, уровень которого, как мне показалось, перестал повышаться…

—▫Очнись, Саня! Не поддавайся чёрному колдуну!▫— вопила Лика во весь голос, хотя я прекрасно её слышал, поскольку зловещей речитатив оборвался.

Я прижал Лику к себе и повернул голову в сторону гальванотехника в чёрном балахоне.

Он опустил руки и, приблизившись почти вплотную к стеклянной стене, склонив голову набок, рассматривал нас, как энтомолог — неведомое науке насекомое. Потом, обернувшись к невысокому, но чрезвычайно широкому мужчине в горчичного цвета костюме, сказал несколько слов на непонятном, каркающем языке. Тот, в свою очередь, повернулся к замершему за кафедрой Лёше и махнул рукой.

Раздалось громкое бульканье, и уровень раствора начал медленно понижаться.

—▫Ага, не получилось нас утопить! Не обломилось угробить!▫— радостно прошептала Лика, вцепившаяся в меня, как обезьяныш в карабкающуюся на вершину пальмы мамашу.— Хотела бы я знать, что эти уроды задумали. И почему выбрали нас для своего мерзкого опыта.

Мысль о том, что мы стали жертвами какого-то эксперимента, возникла и у меня. Утопить или каким-то иным способом уморить нас можно было не прибегая к исполинскому аквариуму и вонючему раствору, уровень которого понижался с каждой минутой. А когда последние струйки его стекли в люк, расположенный в центре платформы, окружавшие нас стеклянные стены начали уползать в пол.

—▫Какого чёрта вы всё это затеяли?▫— гневно вопросила Лика, отстраняясь от меня и делая шаг к краю платформы.— Игорь Евгеньевич, вы же пригласили нас…

Договорить она не успела, потому что на платформу с немыслимой быстротой взлетели четверо здоровенных парней в камуфляжной форме, в мгновение ока скрутили нам руки и заткнули рты резиновыми грушами.

—▫Привяжите их к стульям и тащите сюда грибников,— распорядился крепыш в горчичного цвета костюме, который, как я понял из Ликиного вопля, и был нашим клиентом — Мамелюкиным Игорем Евгеньевичем.

—▫Маэстро, почему не произошло метаморфозы?▫— обратился Лёша к горбоносому чародею со смуглым ножеобразным лицом.

—▫Девица так испугалась за своего парня, что сбила ментальную настройку,— недовольно прокаркал чародей.

—▫Жаль, эта пара украсила бы наш зодиакальный круг,— буркнул Игорь Евгеньевич.

Ребята в камуфляже примотали нас к стульям, стоящим у стены, опоясывающей зал галереи, и скрылись из виду. Лика начала извиваться и дёргаться, силясь освободиться от верёвок, а я медузой растёкся по стулу. Всё происходящее было мне абсолютно по барабану. В пустой голове плавали, подобно облакам, какие-то бестелесные обрывки неотчётливых мыслей, тело ощущалось бескостным, слабым и невесомым. Если бы не верёвки, которыми меня принайтовали к стулу, я, безусловно, воспарил бы к потолку зала, как наполненный гелием воздушный шар.

Состояние было на удивление приятным, чем-то напоминавшим опьянение, и всё же не похожим на него. Вот только Ликина возня мешала мне насладиться им в полной мере, а тут ещё господин Мамелюкин, переговорив о чем-то с чародеем-гальванопластиком, направился к нам. Подошёл и уставился на Лику с таким видом, словно живого динозавра увидел.

Под тяжёлым взглядом его тусклых серо-зелёных глаз она перестала наконец извиваться и, в свою очередь, вперила в него пылающие яростью глаза, ставшие от гнева из карих почти чёрными.

—▫Стало быть, истинная любовь встречается не так редко, как мне казалось,— отрешённым, бесцветным голосом произнес Игорь Евгеньевич.— Любопытно было бы знать, что ты нашла в этом гопнике?

Теперь он уставился на меня, и мне стало зябко под его неподвижным, холодным взглядом. В общем-то, плевать мне на него с высокой колокольни, но вопрос он задал интересный. Мне тоже непонятно, почему Лика до сих пор не послала меня куда подальше. Перепихнуться в охотку и разбежаться — это понятно, встречаться раз-два в неделю, чтобы удовлетворить физиологические потребности, пока поиски более достойного партнера не увенчались успехом,— тоже было бы вполне в стиле госпожи Стебелихиной. Но пригласить к себе жить…

Я ведь бабочка-однодневка — всю жизнь лечу от любви до любви, как электричка метро от станции до станции. В этих делах я не отличаюсь разборчивостью — миг, и уже загорелся: ах, какие глазки, волосы или там сиськи и бёдра. А в следующий миг — погас и в кусты. Как говорил Оскар Фингал О’Флайерти Уилле Уайльд: «Предмет страсти меняется, а страсть остаётся единственной и неповторимой». И это, наверно, на лбу у меня написано, потому что иначе как временного партнёра по койке женщины меня не воспринимают.

Признаться, во мне действительно нет ничего, заслуживающего долгой и верной любви. Особыми сексуальными способностями я не отличаюсь, литературными — тоже. На окололитературной работе кормится масса народу, и я — один из многих. Трудиться в поте лица в солидной газете или журнале мне в лом, поскольку обо мне, как об Онегине, можно сказать: «Но труд упорный ему был тошен». Крапать детективно-фэнтезийную подёнщину или, взяв женский псевдоним, строгать дамские романы — тем паче. Да и необходимой для этого усидчивости у меня кот наплакал. Раздолбай, в общем, косящий под богему, и Лика этого не могла не разглядеть. Объяснить слабость, которую она ко мне питает, можно лишь народной мудростью, гласящей, что любовь зла…

Вероятно, Лика и сама чувствует, что запала не на того. Порой на неё вдруг накатывает — придирается, язвит, чего раньше за ней не водилось. На работе сорваться немудрено — среди заказчиков порой такие уроды попадаются, что и у ангела рога прорежутся, но дома-то при моей покладистости, а вернее, пофигизме вроде не с чего. Может, она так наказывает меня за те чувства, которые я в ней пробуждаю? Или себя таким образом наказывает?..

—▫Кто бы мог подумать, что нынешняя молодёжь ещё способна на какие-то чувства?▫— продолжал между тем господин Мамелюкин, вновь сосредоточивая своё внимание на Лике.— Я думал, ты такая же бездушная пустышка и дегенератка, как большинство представителей подрастающего поколения… Стало быть, не зря Мила с тобой дружила.

Господин Мамелюкин протянул руку и резким движением вырвал кляп из Ликиного рта.

—▫Сам дегенерат!▫— выпалила Лика, обретя способность двигать онемевшими губами.

—▫Ничуть,— криво усмехнувшись, ответствовал господин Мамелюкин.— Я делаю то, что давно пора было сделать. Очищаю землю от скверны.

—▫Какой скверны? Что ты несёшь?!▫— выкрикнула Лика, суживая глаза и скалясь, как разъярённая кошка.— Для чего заманил нас сюда? Что за кретинизм ты затеял?..

—▫Будешь орать, снова пасть заткну,— холодно прервал её Игорь Евгеньевич, и у Лики хватило ума придержать ядовитый язычок.

—▫Что вы затеяли? Зачем?▫— спросила она значительно тише и спокойнее, хотя я видел, что далось это ей нелегко. Шея напряглась, от носа ко рту пролегли глубокие морщины, словно она разом постарела на пяток лет.

—▫Кто-то должен ответить за гибель моей семьи…▫— пробормотал Игорь Евгеньевич, и я похолодел, увидев, как в глазах его вскипает серая муть.— Кто-то должен… И если я не могу найти и покарать виновных… Если никто не желает найти их и покарать… Если никому здесь нет дела до гибели моих…— Он запнулся, лицо исказила гримаса боли и страдания, и, словно в трансе, закончил: — Пусть месть осуществят Великие Старые Боги…

—▫Игорь Евгеньевич, вы не в себе! Вы нездоровы!

—▫Кто-то должен ответить за гибель моей семьи…— повторил он, явно не услышав Лику, и, отвернувшись от нас, продолжал бормотать, уже ни к кому не обращаясь: — И раз никто отвечать не желает, ответить придётся всем… Четыре тысячи лет назад на месте Питера было море. Год за годом оно стремится вернуть себе потерянное… Год за годом. Наводнения случаются одно за другим, год за годом… Но тщетно, тщетно… Так пусть же Ктулху поможет морю. Пусть утопит убийц и всех тех, кто не смог, не пожелал им отомстить. Кто остался равнодушен… А вместе с ними и весь город… Но если Великие Старые выберут иной путь отмщения… Что ж… Им виднее, как очистить эту землю от скверны…

Увидев, что парни в камуфляже втаскивают на платформу средних лет мужчину и женщину, он прервал своё болботание и двинулся к кафедре.

—▫Не делайте этого! Не совершайте непоправимого! Вы убиваете невинных!▫— крикнула ему вслед Лика.

Мамелюкин на мгновение остановился и, не оборачиваясь, бросил через плечо:

—▫Виновны все!

Мы с Ликой переглянулись, и она невнятно, словно губы её онемели, а язык не слушается, пробормотала:

—▫Он сумасшедший… Псих при деньгах. При больших деньгах, одержимый идеей фикс. Скверное сочетание. Чует моё сердце — быть беде!

Я хотел спросить её, какого же тогда чёрта она с ним связалась, но распиравший мой рот кляп не позволил издать ни звука. Может, оно и к лучшему, потому что если бы Лика догадалась, с кем нам придётся иметь дело, то, разумеется, не стала бы напрашиваться в гости к господину Мамелюкину. Угораздило же её встретить его на очередной выставке строительных товаров в Ленэкспо, где мы имели обыкновение отыскивать потенциальных клиентов…

Мне было холодно и тошнотно. От мокрой одежды исходил удушающий смрад, резиновая груша рвала рот, а тут ещё шея отчаянно зачесалась. И связанные за спиной руки затекли так, что я перестал их чувствовать.

—▫Надо сматываться,— сказала Лика и начала елозить на стуле, медленно сдвигая его в мою сторону.

Сбежать от психа было бы неплохо, но я мог только шевелить ногами — от чего было мало пользы — и пялиться на происходящее в центре зала. Пока, впрочем, там повторялась уже знакомая нам процедура. Мужчину и женщину растащили в разные стороны платформы, после чего стоявший к нам спиной гальванотехник, он же маг и, по-видимому, гипнотизёр, простёр к ним руки. Очередные жертвы сумасшедшего владельца особняка замерли на медных кругах, после чего охранники отпустили их и соскочили с платформы.

Стоявший за кафедрой Лёша склонился над приборной панелью, произвёл необходимые манипуляции, и из пола платформы начали вырастать стеклянные стены гигантского аквариума. Затем он стал наполняться тем самым вонючим раствором, от которого у меня до сих пор свербело в носу и щипало глаза…

—▫Не собираешься мне помочь?▫— прошипела Лика, успевшая подобраться ко мне вплотную.

Интересно, как она это себе представляет?

Сообразив, что ответа ей от меня не дождаться, Лика начала перемещаться за мою спину.

—▫Йяа! Йяа! Хастур! Угф! Угф! Йяа Хастур кф’айяк’вулгтмм, вугтлаглн вулгтмм! Айи! Шуб-Ниггурат!..— разнеслись по залу заклинания воздевшего руки к потолку мага.

Вот гад! И, что удивительно, остальные мерзавцы смотрят на утопление так, будто подобные зрелища им давно приелись. А может, и впрямь приелись? Может, они не первый раз этот аттракцион устраивают?..

Раствор в аквариуме достиг груди несчастных. Лица их я видел неотчётливо, но судя по тому, что фигуры оставались недвижимыми, им не удалось преодолеть цепенящие чары. А уровень раствора всё поднимался и поднимался…

Пыхтя и фыркая, Лика дёргала зубами верёвку, привязывающую меня к стулу. Мысленно, я уверен, она проклинала меня за бездействие, поскольку в запале часто бывала несправедлива. Но сейчас я не двинулся бы с места, даже если бы имел возможность.

Я не мог оторвать взгляда от поднимавшегося в аквариуме раствора, уровень которого всё повышался и повышался. Вот он поднялся выше груди оцепеневших людей. Добрался до подбородка… Ну теперь-то они должны очнуться! Не могут же они утонуть, не сделав даже попытки спастись! Гипноз гипнозом, однако инстинкт самосохранения должен сработать. На уровне подкорки, чего угодно, но должен…

—▫Лллллллл-нглуи, нннннн-лагл, фхтаги-нгах, айи Йог-Сотот! Йгнайиих! Й’бтик. Ктулху-ия-йя-йя-йя-ах-ах-ах-ах-ах-ах-ах!..— гудел и зудел маг, выводя порой резким своим, пронзительным голосом вовсе невообразимые и невоспроизводимые рулады.

Глядя, как раствор поднимается всё выше и выше, я ждал, что вот сейчас, сейчас зачарованные фигуры оживут… Этого не произошло. Жёлто-зеленый раствор скрыл приносимых в жертву с головой, после чего уровень его перестал повышаться. Застывшие фигуры оставались недвижимы.

Маг опустил воздетые к высокому потолку руки. Потряс ими, сбрасывая напряжение, и тихо сказал что-то господину Мамелюкину. Тот сделал знак Лёше, и все трое двинулись к выходу из зала. За ними последовали парни в камуфляже.

Ага! Сказочный Людоед пошёл точить нож. Потом он, утомившись, ляжет спать, и тут-то Элли и сбежит из его замка…

—▫Ещё чуть-чуть…— просипела за моей спиной Лика.

Всё складывалось слишком хорошо, и это настораживало.

Всё складывалось хорошо, если не считать двух утопленных в вонючем растворе людей.

Господин Мамелюкин назвал их «грибниками». Но что искать грибникам в его особняке? Скорее всего, парни в камуфляже схватили их в соседнем лесу и доставили сюда насильно. Но зачем?.. Какой смысл в это безмолвном, бездвижном утоплении?.. Что за бред Мамелюкин нёс про каких-то Великих Старых Богов?..

И ещё… Что-то в этом утоплении было неестественное. Я, конечно, по утопленникам не специалист, но должны же они хотя бы пузыри пускать? Или я чего-то не понимаю, и грибники эти всё же не утонули?..

—▫Ну всё, узел я развязала,— тяжело дыша, промолвила Лика.— Теперь дёргайся изо всех сил, чтобы выпутаться из верёвок.

Я начал дёргаться, но верёвка, которой меня приторочили к стулу, не ослабевала.

—▫Крутись тогда,— велела Лика,— а я конец верёвки в зубы возьму.

Толстая белая верёвка обвивала меня шестью или семью витками, поэтому крутиться мне пришлось долго, и дело это оказалось нелёгким. Однако в конце концов я всё же освободился, и Лика скомандовала:

—▫Встань спиной, чтобы я могла на руках узлы развязать.

О том, что именно в такой последовательности мы и будем освобождаться, я уже успел догадаться.

Когда я встал спиной к Лике, аквариум с утопленниками вновь оказался перед моими глазами. И вновь у меня возникла мысль, что погруженные в ядовитый раствор люди не вполне мертвы.

Жёлто-зелёная жидкость в исполинском аквариуме пребывала в неявном, едва уловимом движении. В глубине её вспыхивали и гасли тусклые золотистые искорки, она медленно завихрялась вокруг мужчины и женщины, становясь с каждой минутой чуточку светлее. Золотые искорки оседали на них, как снег. Наверно, это напоминало процесс гальванопластики. Если, разумеется, допустить, что оба человека выступали в качестве катодов, притягивавших электронейтральные атомы золотистого металла, которые я, ко всему прочему, мог видеть. Однако, будучи в здравом уме и доброй памяти, допустить этого я не мог.

И всё же… всё же…

В заклинаниях мага я уловил имя Ктулху, и мозг — самый совершенный компьютер в мире — услужливо выщелкнул из хранилищ информации фразу: «В своём доме в Р’лаи мёртвый Ктулху ждёт, видя сны». Пожалуй, о фигурах в аквариуме тоже можно было сказать: мёртвые, но живые, подобно спящему Ктулху…

Я не в восторге от творчества Говарда Лавкрафта, большинство произведений которого развивают одну и ту же тему. С глаз героев его рассказов по тем или иным причинам спадает спасительная пелена иллюзий, и, прозрев, оглушённые воем космических вихрей, они видят отвратительных монстров, повелевающих временем и пространством, материей и энергией, судьбами отдельных людей, стран и народов. Что и говорить, тема впечатляет. Но писать всю жизнь об одном и том же может либо законченный зануда, либо человек, поражённый и, возможно, напуганный чем-то до такой степени, что куда бы он ни направлял свои мысли, они невольно сворачивают в знакомую колею. Настолько глубокую, что выбраться из неё нет ни малейшей возможности…

В этот момент мысли мои были прерваны появлением в зале Алексея и чёрного мага. Я дёрнулся, пытаясь дать об этом знать Лике.

—▫Что ты рыпаешься…— начала она, но я уже опустился на стул, и Лика, сообразив, в чём дело, тоже замерла.

Едва взглянув на стоящие в аквариуме фигуры, маг, не посмотрев в нашу сторону, вышел из зала, похоже, он спешил. Лёша двинулся к кафедре, ему тоже было не до нас, и, пощёлкав какими-то переключателями на приборной панели, последовал за магом.

Значительно посветлевший, ставший бледно-жёлтым раствор устремился в открывшийся посреди платформы люк. Уровень жидкости быстро понижался, обнажая человеческие фигуры: женщину, поднёсшую руки к лицу, и мужчину, сделавшему шаг к ней навстречу. Увы, теперь они не были людьми! Больше всего они напоминали статуи, сделанные из белого золота — сплава золота с серебром, названным греками электроном.

—▫Чёрт возьми! Ты не говорил, что гальванопластика позволяет превращать людей в скульптуры!▫— прошептала Лика, потрясённая, судя по её голосу, не меньше, чем я.— Так вот что они хотели с нами сделать!

Я поднялся со стула и повернулся к ней спиной, чтобы она могла наконец закончить развязывать узел на стягивавших мои руки верёвках.

Превратить людей в золотые статуи методом гальванопластики было невозможно. Атомы металла, образуя равномерную кристаллическую пленку, прочно сцепляются с поверхностью катода, покрывая его тонкой медной, цинковой или золотой плёнкой. Но человеческое тело, не будучи металлическим, не может быть катодом!

Остатки раствора с бульканьем вытекли из аквариума, и стеклянные стены его начали медленно опускаться в углубления пола…

Технарь из меня никакой, и мне не понять, как здешним умельцам удалось позолотить тела несчастных грибников. Однако мне очень хотелось бы знать, для чего они это сделали?

Господин Мамелюкин бормотал что-то про Великих Старых Богов… Согласно космической мифологии Лавкрафта, существует два вида сверхъестественных порождений Вечности: Старшие Боги космического добра и Великие Старые Боги, или Великие Старцы, олицетворяющие собой различные ипостаси зла. Они носят множество имен и ассоциируются с основными элементами, столь любезными сердцу средневековых алхимиков.

Лавкрафт придумал Великим Старцам чудные имена: Азатот, Йог-Сотот, земноводный Ктулху. Если мне не изменяет память, Хастур Неизрекаемый похож на летучую мышь. Итаква — путешественник по ветрам. К существам земли относятся Ньярлатотеп и Шуб-Ниггурат. И, помнится, он упоминал ещё Ллойгора и Жхара…

Но были ли они в действительности порождением травмированной каким-то ужасным событием психики, или Лавкрафту в самом деле открылись или были открыты неведомые нам тайны мироздания? Чёрный маг не был похож на шарлатана и…

—▫Свободен!▫— со вздохом облегчения сообщила Лика, и я почувствовал, как она зубами сдергивает верёвочные кольца с моих запястий.

Рук я почти не чувствовал и едва начал неуклюже распрямлять их, как Лика скомандовала:

—▫Замри!

Я замер. И сделал это очень своевременно, потому что входившие в зал камуфляжные парни успели бросить в нашу сторону несколько насторожённых взглядов. Им, к счастью, тоже было некогда, и ни один не подошёл к нам проверить, не сумели ли мы избавиться от пут.

Взобравшись на платформу, они подхватили превращённых в золотые статуи людей и потащили к выходу. Фигуры оказались тяжёлыми — каждую, с заметным усилием, тащили три человека,— но всё же не золотыми. Этого следовало ожидать, но поразило меня другое. Теперь я отчётливо видел, что фигуры покрыты прочной пленкой золотистого металла, изобилующей золотыми наростами, родинками и бородавками. Так и должно быть — гладкая поверхность получилось на той стороне, где плёнка прикасалась к телу, но здравое рассуждение это ничуть не утешало — бородавчатые фигуры производили жуткое впечатление. К тому же я был уверен, что это только начало. Статуи эти нужны господину Мамелюкину, чтобы призвать Великих Старцев и побудить их отомстить за гибель его родных…

—▫Саня, хватит щёлкать клювом!▫— прошипела Лика, как только нёсшие статуи охранники скрылись за высокими дверями.— Быстренько развяжи меня, а то руки совсем отвалятся!

У меня самого руки одеревенели и тело под подсыхающей, поблёскивающей золотистой пыльцой одеждой невыносимо чесалось. Но прежде чем начать растирать онемевшие запястья, я вырвал изо рта проклятую, мокрую от слюны грушу, испытав при этом величайшее облегчение. Челюсти болели, изо рта сочились окрашенные кровью слюни — что-то эти гады мне своим кляпом ободрали. От омерзительного вкуса резины подташнивало, но я всё же заставил себя взяться за верёвки, привязывавшие Лику к стулу.

Пальцы были непослушными, их покалывала тысяча невидимых иголочек, и с первым узлом я возился непозволительно долго. Однако, как говорится, терпение и труд всё перетрут. Я справился с ним и взялся за верёвки, которыми были связаны Ликины руки.

—▫Долго ты ещё валандаться будешь?▫— поинтересовалась она свистящим шёпотом и, не дождавшись ответа, сменила тему: — Почему грибники умерли, даже не дёрнувшись? Почему не пускали пузырей и не бились в агонии? Так ведь не бывает, правда?

—▫Полагаю, они в некотором роде не умерли. Они, как Ктулху, который, будучи мёртв, продолжает видеть сны,— пропыхтел я, делая последнее усилие распустить тугой узел.

—▫Что за бред? Кто такой Кулху? Или Хулху?

—▫Ктулху,— поправил я, сделав из Ликиных оговорок вывод, что Лавкрафта она не читала. Естественно, она вообще не большая любительница читать, особенно подобного рода заумь.— Готово. Растирай руки, чеши сколько вздумается нос и все остальные части тела.

—▫Предпочла бы бежать отсюда сломя голову,— сиплым от боли голосом сказала Лика, принимаясь тем не менее массировать запястья.

А я начал самозабвенно чесаться. О, какое наслаждение почесать там, где чешется! Только сломав ногу, человек начинает чувствовать, как здорово ходить на двух, а сломав руку — понимает, какого великолепного инструмента лишился…

—▫Ну хорошо,— сказала Лика, после того как мы размяли затекшие члены,— участи грибников мы избежали. Теперь самое время подумать, как отсюда улизнуть. Ты у нас креативщик, тебе и карты в руки.

—▫С такими картами только шулер играть способен,— проворчал я.— Мы находимся на первом этаже, значит, надо открыть в коридоре выходящее на улицу окно и прыгать.

—▫А охранник у ворот?

—▫Я не волшебник. И проблемы предпочитаю решать по мере их возникновения. Пошли, ничего хорошего мы здесь всё равно не высидим.

—▫Погоди, я только фотик возьму. Да и остальное бросать жалко…

—▫Хочешь попасться, можешь все аксессуары на себя навьючить,— подавляя нахлынувшее раздражение, сказал я.— Но меня от таскания твоего барахла уволь. Не тот случай, чтобы за цацки цепляться.

—▫Для тебя это, может, и цацки, а для меня — инструменты, которыми я на жизнь зарабатываю!▫— вызывающе заявила Лика. И всёе же, прихватив свой драгоценный, супернаворочный «Хассельблад», она оставила баул со складными штативами, лампы и остальное оборудование у подножия платформы, справедливо рассудив, что были бы кости, а мясо нарастёт.

Коридор, в который мы вышли, не имел окон, и мы не могли сориентироваться, в какой части особняка находимся. Единственное, что я мог вспомнить,— когда мы шли сюда, двери зала были справа. Следовательно, нам надо идти налево.

Пройдя коридор, мы ещё раз свернули налево и уткнулись в лестницу. Пошли направо и, пройдя мимо нескольких тупиковых ответвлений, заканчивавшихся дверями, выбрались наконец в коридор с окнами. Вот только выходили они не на улицу, а в замкнутый внутренний двор особняка.

—▫Слушай, Саня. А ведь окна, выходящие на улицу, были забраны решётками,— вспомнила Лика.

Решёток я, честно говоря, не вспомнил, даже когда она о них сказала. Но если Лика говорит, что решётки были, значит, так оно и есть,— зрительная память у неё идеальная, в этом я не раз убеждался. Спросишь, кто в какой костюм был на такой-то выставке одет — закроет глаза и ответит. Я специально проверял по фотографиям — попадала она процентов на восемьдесят. А меня лучше убейте, но не спрашивайте, зря только мучиться буду.

—▫Значит, надо искать двери на улицу. Не один же тут парадный вход-выход.

У меня создалось ощущение, что блуждали мы по коридорам минут пятнадцать, хотя с виду особняк производил куда более скромное впечатление. А потом до нас донеслись какие-то странные звуки, и Лика, прислушавшись, сказала:

—▫Это орган. Похоже, господин Мамелюкин затеял что-то грандиозное.

—▫Хотел бы я посмотреть, как он поступит с людьми, превращёнными в позолочённые статуи. И каким образом эта шайка психов собирается призвать на подмогу Великих Старцев? Интересно, зачем…

—▫А мне вот совершенно неинтересно!▫— прервала меня Лика и решительно повернулась в сторону, противоположную той, откуда доносились звуки органа.

—▫Мы только что оттуда пришли. А если пойдём вперёд, туда, где играют на органе, у нас будет хоть какой-то ориентир,— сказал я вкрадчиво, разрываясь между прямо противоположными желаниями.

С одной стороны, я понимал, что нам надо выбираться отсюда как можно скорее, пока обитатели особняка заняты своими чёрными неотложными делами. С другой стороны, сбежать, не узнав, что за пакость они задумали, было как-то неспортивно. Как-то не по-мужски и не по-человечески. Уйти с фильма на самом интересном месте, бросить книгу, когда действие достигло кульминации… Нет, поступать так было совершенно противоестественно.

—▫Саня, я знаю, что ты креативщик и экстремал,— Лика повернула ко мне осунувшееся лицо и, для вящей убедительности, ухватила за рукав куртки,— но, подумай сам, стоит ли ради удовлетворения праздного любопытства рисковать жизнью? Пойдём искать дверь в другой стороне здания. Зачем нарываться на неприятности?

—▫Я и не предлагаю лезть в лапы этим сумасшедшим. Но взглянуть, что за каверзу они затеяли, мы просто обязаны. Сдаётся мне, шалости их могут иметь самые серьёзные последствия…

—▫Ну и пусть! Почему мы должны рисковать жизнями и лезть в дело, которое нас совсем не касается?

—▫Касается, да ещё как.— Я бережно отцепил Ликины пальцы от своей куртки и двинулся по коридору в направлении приглушённых звуков органа.

Ради чего стоит рисковать жизнью? Где граница, за которой дела, вроде бы нас не касающиеся, становятся жизненно важными? И если не удовлетворять своё любопытство, то для чего вообще жить? Ведь любопытство, желание заглянуть в завтра, послезавтра и ещё дальше, возможно, и есть основной стимул человеческого существования…

—▫Ты ненормальный. Такой же псих, как обитатели этого особняка,— грустно сказала Лика, поворачивая следом за мной в очередной коридор.

—▫Любознательность — отнюдь не диагноз. Знаешь, что сказал по этому поводу Оскар Уайльд?

—▫Не знаю и знать не хочу. Это дурость, а не любознательность!

—▫Он сказал: «Знаете ли вы, как велико женское любопытство? Оно почти не уступает мужскому».

—▫Я догадывалась, что ты шизик, но не предполагала, что в такой степени!

—▫Вот и поговорили…— пробормотал я, осторожно заглядывая в следующий коридор,— звуки органа крепли и нарастали, мы, без сомнения, двигались в правильном направлении.

Коридор привел нас к лестнице, и, поколебавшись, я решил, что нам лучше подняться на второй этаж, чем плутать дальше по бесконечным переходам. Лика попыталась возражать, но я, не желая тратить время на препирательства, начал подниматься по ступенькам.

Звуки органа становились всё громче, безошибочно указывая нужное направление. Мы прошли ещё один коридор и оказались на неширокой, похожей на балкон галерее, опоясывавшей просторный, центральный, по-видимому, зал особняка.

—▫Мы сами себя загнали в ловушку, из которой не выбраться…— скорбно сказала Лика.

Я не ответил, ослеплённый ярко-лимонным светом, оглушённый зловещим болботанием, усиленным и искажённым высоким полукруглым сводом зала.

—▫Уип-пур-вилл… Уип-пур-вилл. Уип-пур-вил, Шуб-Ниггурат! Нгхок-нгхор-нгар-лар, Ньярлатотеп! Ийи-ийя фхтаги-нгах, айи Йог-Сотот! Йгнай-иих! Йяа Хастур кф’айяк’вулгтмм, вугтлаглн вулгтмм! Цатоггуа, мгрибхи мбаг!..— шептал, шипел и гремел, повышаясь временами до оглушительного рёва, голос чёрного мага.

—▫Саня, пойдем отсюда!▫— Лика потянула меня за руку, но я вырвался и шагнул к ограждению галереи, мельком отметив, что оно набрано совсем недавно из балясин заводского изготовления.

Заглянув в зал, я прежде всего увидел начерченное алой краской кольцо. Оно располагалось в центре квадратного зала и было поделено алыми радиусами на равные части. В основании каждого радиуса стояла золотая скульптура. Их было двенадцать, и в двух из них я узнал несчастных грибников, стоящих напротив друг друга. В середине кольца, на пересечении алых линий, возвышался треножник с чашей, из которой поднималась белёсая струйка дыма.

В дальнем конце зала, посреди малого, нарисованного голубой краской кольца стоял чёрный маг, державший в руках хрустальную сферу, мерцавшую всеми оттенками жёлтого, оранжевого и красного. Слева от него, в зелёном кольце, стоял господин Мамелюкин, лицо которого напоминало гипсовую маску. Всю противоположную стену зала занимал орган, подле которого толпились парни в камуфляже, скрывавшие фигуру музыканта.

—▫Какое-то ритуальное действо…— пробормотала Лика, выглядывая за балконное ограждение.

—▫По-моему, это больше похоже на постановку любительского театра,— возразил я.— Причём хорошим вкусом художник-постановщик не отличается.

Золотые фигуры, цветные кольца, намалёванные на инкрустированном паркете, звуки органа, завывания чёрного жреца и его маскарадный балахон — всё отдавало китчем, дешёвкой, самодеятельностью, шарлатанством. И всё же было в этом аляповатом смешении локальных красок и нарочитой торжественности что-то зловещее. То ли шут примеряет на себя маску злодея, то ли злодей вырядился шутом…

Звуки органа, достигнув крещендо одновременно с воплями мага, стали стихать. А когда они окончательно угасли, маг двинулся в центр красного кольца и положил хрустальный шар в венчавшую треножник дымящуюся чашу. После этого он подошёл к одной из золотых фигур — женщине в спортивном костюме, в ужасе отшатнувшейся от чего-то мерзкого и прикрывшей рот рукой,— вытащил из складок чёрного балахона аэрозольный баллончик и прыснул в лицо статуи. Затем проследовал к другой фигуре, третьей…

В наступившей тишине я услышал резкий щелчок, обернулся и увидел, что Лика, забыв все свои страхи, увлеченно фоткает то, что было задумано как ритуальное действо, а выглядело бездарным балаганом.

Мне показалось, что щелчки «хасселя» разносятся по всему залу, и я уже открыл рот, чтобы остановить её, но вовремя сдержался. Раз уж мы рискнули взглянуть на затеянный Мамелюкиным спектакль, так почему бы его не оцифровать? Так или иначе, сумасшествие Игоря Евгеньевича стоило жизни по крайней мере дюжине человек, и ему придется за это ответить. А фотографии послужат уликами или хотя бы поводом начать расследование…

Из всего, что я видел, меньше всего мне нравилось то, что золотых фигур было двенадцать. Не могу объяснить почему, но число это навевало тревогу и вызывало ряд не имевших, казалось бы, отношения к происходящему ассоциаций. Двенадцать апостолов, двенадцать знаков зодиака, двенадцать подвигов Геракла, «Двенадцатая ночь» Шекспира, «Двенадцать» Блока, допотопный фильм «Двенадцать разгневанных мужчин», ляпа на эту же тему Михалкова… Двенадцать месяцев, двенадцать могил Насреддина, «В двенадцать часов по ночам из гроба встаёт барабанщик» и там же, в тот же час, у Василия Андреевича Жуковского «встаёт полководец»…

Словно отвечая моим мыслям, где-то за пределами зала зазвенел гонг. Раз, два… точно двенадцать ударов. Но ведь до полуночи ещё несколько часов!

Лежащий в чаше хрустальный шар взорвался тысячами ослепительных разноцветных лучей, заставивших меня зажмуриться.

—▫Смотри, они открыли глаза!▫— ахнула Лика, тыча пальцем вниз.

Удивительно, но я сразу понял, что она говорит о скульптурах!

Глаза золотых статуй действительно открылись, и между стоящими напротив друг друга фигурами протянулись светящиеся бледно-голубые жгуты. Оказавшийся на их пересечении треножник с чашей и хрустальным шаром истаял, а из пола ударил полуметровый столб света, впитавший и поглотивший породившие его энергетические жгуты.

Вместе со столбом света где-то под полом, а может, и под землёй зародился низкий тяжёлый гул.

Глаза статуй погасли и закрылись, а вслед за тем начали видоизменяться золотые тела. Сначала медленно, почти незаметно, потом быстрее и быстрее… Золотистый металл будто перетекал из одной формы в другую, фигуры теряли очертания человеческих тел, превращаясь в золотые слитки, которые продолжали трансформироваться в нечто несообразное.

Между тем подземный гул рос, и под воздействием неведомых сил световой столб, обретя плотность, начал медленно вращаться вокруг своей оси. Невольно я поднял взгляд к высокому куполообразному своду и ахнул — в том месте, где его коснулся набирающий силу вихрь, потолок исчез, и сквозь образовавшееся отверстие было отчетливо видно фиолетово-чёрное, усеянное крапинками звёзд небо.

Почти бессознательно я вытащил из нагрудного кармана мобильник, чтобы взглянуть, который час, но он не работал. По моим прикидкам, вряд ли могло быть больше шести.

Днём ночное небо можно видеть только из глубокого колодца. Желая проверить этот факт, я, проводя летние каникулы у тётки в деревне, забрался как-то раз в заброшенный, давным-давно высохший колодец и действительно увидел звёзды, мерцавшие на чёрном бархате неба…

—▫Саня, они превратились в химер!▫— прошептала Лика, ни на мгновение не отрывавшаяся от видоискателя своего суперного «хасселя».

Происходившие с золотыми фигурами метаморфозы завершились. Теперь на основаниях радиусов алого кольца стояло двенадцать золотых химер. Двенадцать клювастых, крылатых горгулий. Ну что ж, господин Мамелюкин не соврал. Методом, отдалённо напоминавшим гальванопластику, в его особняке в самом деле изготовили двенадцать химер. Но, сдаётся мне, созданы они были вовсе не для украшения интерьеров особняка…

—▫Внимайте мне, твари с изменёнными телами и душами! Повинуйтесь мне, посланцы в иную реальность!▫— неожиданно громко и грозно пророкотал господин Мамелюкин, перекрывая прорезавшимся могучим голосом нараставший с каждым мгновением подземный гул.— Готовьтесь уйти в инобытие и передать мой призыв Великим Старым Богам.

Двенадцать жертв приношу я Великим Старцам, чтобы услышали они мой зов!▫— продолжал грохотать господин Мамелюкин, не выходя из зелёного кольца, весёленький цвет которого так же не соответствовал его мрачным словам, как аэрозольный баллончик в руках мага — традиционным колдовским атрибутам. Однако было в этих несоответствиях нечто зловещее, заставившее меня поверить в серьёзность происходящего…

—▫Двенадцать вестников посылаю я вам, двенадцать тварей, которые передадут мой зов. Двенадцать ключей, чтобы открыть Врата между мирами. Двенадцать ножей, чтобы вспороть ткань мироздания. Исполните древнее пророчество: «Петербургу быть пусту»! Пусть гибель его послужит примером всем градам и весям Земли! Пусть участь его устрашит злых и равнодушных, напомнив о том, что есть Высший суд и все мы будем судимы тем судом, коим судим сами. Пусть стынут души и коченеют тела обитателей Петербурга. Пусть пробудится древний хаос, шевелящийся и ворочающийся под улицами, каналами и площадями самого отвлечённого и умышленного города на Земле. Пришло ему время воспрять. Именами и кровью всех тех, кто мучился и умер здесь, заклинаю вас! Да сольются их голоса с моим и будут услышаны!..

Подземный гул нарастал, но призывы господина Мамелюкина были отчётливо слышны. А потом произошло вовсе несуразное — покончив с дурацкими, нелепыми призываниями, Игорь Евгеньевич начал выкрикивать какие-то рифмованные заклинания:

Твой остов прям, твой облик жёсток,

Шершаво-пыльный сер гранит,

И каждый зыбкий перекрёсток

Тупым предательством дрожит.

Твоё холодное кипенье

Страшней бездвижности пустынь.

Твоё дыханье — смерть и тленье,

А воды — горькая полынь…

Я не сразу понял, что он читает не заклинания, а декламирует стихи. На мой вкус, совсем неплохие, но совершенно неуместные на этой безумной церемонии.

Как прежде вьётся змей твой медный,

Над змеем стынет медный конь…

И не сожрёт тебя победный

Всеочищающий огонь.

Нет, ты утонешь в тине чёрной,

Проклятый город, Божий враг.

И червь болотный, червь упорный

Изъест твой каменный костяк…[1]

При последних словах Мамелюкина свет в зале мигнул, подземный гул сделался тише и перешёл в ровное гудение.

Как будто некоего подземного владыку и впрямь заинтересовала декламация Игоря Евгеньевича, и он убавил звук своих адских громовых машин. Световой столб прекратил вращение и замер, затуманился, помутнел, уподобившись колонне из уплотнившегося, сизого дыма.

В тёмных лаврах гигант на скале,—

Завтра станет ребячьей забавой.

Уж на что он был грозен и смел,

Да скакун его бешеный выдал:

Царь змеи раздавить не сумел,

И прижатая стала наш идол.

Ни цветов, ни чудес, ни святынь,

Ни миражей, ни грёз, ни улыбки!

Только камни из мёрзлых пустынь

Да сознанье проклятой ошибки…[2]

Упоминание об ошибке вывело меня из оцепенения, словно включило счётчик, повернуло какой-то рубильник.

—▫Лика, пора сматываться! Пока почтенная публика балдеет от стихов, самое время покинуть этот балаган.

—▫Погоди, я хочу досмотреть, чем дело кончится.

—▫Ну уж нет! Хорошенького понемножку!

Теперь уже я ухватил её за руку и поволок по галерее туда, где, по моим расчётам, должен был находиться выход на парадную лестницу, ведущую к главному входу.

Лика последовала за мной неохотно, похоже, вопли господина Мамелюкина ввели её в ступор, но постепенно к ней стала возвращаться ясность мысли, и она прибавила шагу.

Мы бесшумно неслись по длинной галерее, а над нами гремело и грохотало:

Кличу я: «Мне страшно, дева,

В этом мороке победном

Медноскачущего гнева!»

А Сивилла: «Чу, как тупо

Ударяет медь о плиты…

То о трупы, трупы, трупы

Спотыкаются копыта…»[3]

Чёрной жутью повеяло на меня от этих стихов, и я подумал, что не случайно, ох не случайно господин Мамелюкин занялся мелодекламацией! И вспомнились мне строки, написанные, кажется, Георгием Ивановым:

Это чёрная музыка Блока

На сияющий падает снег…

Именно «чёрная музыка» была в декламируемых господином Мамелюкиным стихах, выбранных из великого множества других с толком, чувством, расстановкой. И могли они, похоже, и впрямь заменить заклинания, поскольку при всём своём неверии во всякую магию-шмагию я всё же ощутил некие вибрации, пронизывающие пространство зала. Они становились всё отчётливее, нарастали, словно невидимые волны леденящей энергии прокатывались по нему, вызывая чувство безысходности и мурашки на теле…

А господин Мамелюкин всё не унимался:

…И день настал, и истощилось

Долготерпение судьбы,

И море с шумом ополчилось

На миг решительной борьбы…[4]

Мы добежали до конца галереи, свернули налево и увидели распахнутые двери, ведшие на центральную лестницу.

—▫Ну, слава богу!▫— пробормотал я.— Надеюсь, охранников тоже пригласили на представление и нам удастся уйти отсюда по-английски.

Надеждам моим не суждено было сбыться.

Едва мы ссыпались по лестнице, как от входа в зал к нам устремились два охранника в камуфляже:

—▫А вот и наши голубки!

После недолгого и бесславного сопротивления — увы, я не владею никакими видами борьбы, а дрался в последний раз, помнится, в девятом классе, но это, право же, не в счёт,— нас с Ликой сковали наручниками. После чего приволокли в зал, и мы успели услышать:

…глубина,

Гранитом тёмным сжатая.

Течёт она, поёт она,

Зовёт она, проклятая…[5]

Нас притиснули к стене, чтобы мы не мешали церемонии, и я подумал, что, может статься, это и к лучшему. Жаль было бы пропустить завершение чудовищного представления, которое явно близилось к концу.

…И вот разорваны трёх измерений узы,

И открываются всемирные моря…[6] —

произнёс господин Мамелюкин, и где-то в глубинах особняка вновь зазвенел гонг.

И, словно пробудившись ото сна, ровное подземное гудение вновь перешло в грозно нарастающий гул. Дымный столб пришёл в движение и завертелся, превращаясь в перевёрнутое торнадо,— верхний конец его оставался узким, а нижний стал расширяться, подобно жерлу воронки.

Всё ещё стоявший в центре зелёного кольца господин Мамелюкин смахнул с лица пот и, перекрывая могучим голосом, явно не соответствовавшим его габаритам и природным данным, усиливающийся гул, закричал:

—▫Вы, живущие в незримых, потаённых чертогах, недоступных человечьему взору и пониманию, услышьте мой зов! Вас призываю в час скорби и гнева! Явитесь, возьмите принадлежащие вам по праву души! Вам, не знающим сострадания, открываю я путь в проклинаемый мною, чуждый милосердию мир! Придите и разрушьте то, что должно быть разрушено! Сотрите с лица земли то, что должно быть стёрто! Взыщите долги с должников. Явитесь, явитесь, явитесь!

Он вскинул руки в патетическом жесте, и тяжкий гул перешёл в вибрирующий, разрывающий уши вой.

У меня мелькнула мысль, что от этого кошмарного звука у всех нас либо барабанные перепонки полопаются, либо рухнет купол зала. Но ни того, ни другого не произошло.

Жуткий вой не вызвал катастрофических разрушений и не искалечил собравшихся на безумную церемонию. Он всего лишь оживил двенадцать золотых химер. Глаза их вспыхнули мертвенным сине-зелёным светом, они расправили мощные крылья и, взмахнув ими, устремились в дымный вихрь. Он закружил их, завертел и стал вместе с ними втягиваться в круглое отверстие, зиявшее в потолке зала.

Достигший апогея вой пошёл на убыль и стих, когда дымный вихрь вместе с истаявшими в нём химерами исчез в звёздном провале. А мгновением позже бесследно исчезла, словно её и не было, здоровенная круглая дыра в потолке. Заплыла, заросла, затянулась. Я попытался протереть глаза, забыв, что моя правая рука прикована к левой руке Лики.

Умиротворяюще заиграл орган, звуки которого показались мне прямо-таки божественными после омерзительного, надрывающего душу воя. Маг вышел из голубого кольца и направился к господину Мамелюкину, который, выбравшись из зелёного кольца, вытирал лицо большим красно-белым платком.

—▫А когда случится явление Великих Старцев народу?▫— поинтересовалась Лика у стоявшего возле неё охранника.

—▫Через год,— ответил он без тени сомнения.

—▫Но ведь тогда, если ваш фокус удался, не поздоровится всем. И вам в том числе,— продолжала Лика.

—▫А нас здесь через неделю не будет. Господин Мамелюкин уже продал особняк и не собирается задерживаться в Питере,— сообщил белобрысый камуфляжник, явно не видя причин что-либо от нас скрывать.

Мне не понравилась его откровенность. Он что же, считает, что мы отсюда не выберемся и потому утечки информации не произойдёт? Я начал оглядываться по сторонам, примериваясь, как нам всё-таки исхитриться дать дёру. И обнаружил, что второй охранник, дождавшись завершения церемонии, поспешил к Мамелюкину с докладом.

—▫Ради чего ты согласился помогать Мамелюкину, если знал, что он обратится к злобным богам?▫— продолжала допрашивать Лика белокурого охранника.

Я ожидал, что он скажет: ради денег — такой ответ был бы совершенно естествен, и был удивлён, когда недалёкий на вид парень, пожав широченными плечами, промолвил:

—▫Добрые и злые боги — это условность в нашем бесконечно относительном мире. То, что вчера было добром, сегодня объявлено злом, а завтра, быть может, вновь…

—▫Но этот ваш Джон-мщу-за-всех призывал Старых Богов уничтожить Питер! Город с пятимиллионным населением!▫— выпалил я, изумляясь тому, как парень, не будучи полным кретином, мог помогать Мамелюкину в его безумной затее.

—▫Мало ли к чему он призывал,— всё так же невозмутимо ответил охранник.— Великие Старые Боги сделают то, что сочтут нужным. Они используют открытие Врат между мирами в своих целях, никто не может указывать им, что делать. Неужели вы думаете, что Великие Цатоггуа, Йог-Сотот, Ньярлатотеп, Азатот, Йюггот, Алдонес, Тале и приходящий с ветром Итаква будут прислуживать Мамелюкину, как халдеи в кабаке?

—▫Но ведь он…— Лика умолкла, увидев приближавшегося к нам Игоря Евгеньевича.

—▫Отберите у неё фотоаппарат,— сипло проговорил он, и белобрысый протянул руку к оттягивавшему Ликино плечо «хасселю».

—▫Тогда уж сразу расстреляйте!▫— взвилась она.— Мне без него разве что на панель идти — с голоду сдохну!

—▫Можно и расстрелять,— бесцветным голосом согласился Мамелюкин, и я поразился тому, как осунулось и побледнело его лицо, сгорбилась фигура, обвисли плечи.— Но мелочиться — не в моём стиле. Без меня сгинешь. К тому же ты была Милиной подругой…— По лицу его прошла судорга, и он, кривя рот, спросил у охранников: — Может кто-нибудь стереть всё, что она тут нащёлкала?

—▫Я могу попробовать,— вызвался второй охранник — медведеподобный мужик лет тридцати — тридцати пяти.

—▫Ради бога, только поосторожнее! Там всего-то и надо нажать вот на эту кнопку и…

—▫Разберусь,— прервал Лику мужик с квадратной челюстью, широким лбом и щёткой ржаво-седых усов, принимая у неё «Хассельблад», стоимость которого равнялась четырем «матисам».

—▫Вы верите, что вызванные вами Великие Старцы действительно явятся в наш мир?▫— спросил я, всё ещё не в силах уяснить, псих передо мной или человеконенавистник, отыскавший способ расчесться с людьми за нанесённые ему реальные и мнимые обиды.

Господин Мамелюкин уставился на меня пустыми, тусклыми, как истёртая монета, глазами и, отвечая скорее собственным мыслям, чем на мой вопрос, пробормотал:

—▫Лучше было бы вызывать Великих Старцев на арене какого-нибудь древнего колизея, пропитанного кровью. Но, если вдуматься, это место тоже имеет свои плюсы. На расположенном неподалеку Ораниенбаумском пятачке во время Второй мировой были убиты более двадцати тысяч солдат. Так что почва хорошо подготовлена и аура, по словам, Хасаара, соответствует…

—▫Готово,— доложил медведеобразный охранник, протягивая Лике её бесценный «хассель».

Господин Мамелюкин помолчал, словно вспоминая, о чём идёт речь, и, глядя куда-то мимо нас, приказал:

—▫Проводите их за ограду. Пусть убираются прочь.

—▫Игорь Евгеньевич!..— начала Лика, но Мамелюкин уже отвернулся от нас и двинулся в дальний конец зала, к стоявшему возле органиста чёрному магу.

—▫Пошли.— Медведеобразный тронул меня за плечо, и мы двинулись прочь.

На улице было ещё светло. Вечернее солнце вызолотило двор и стоящие на парковке машины, уподобив жёлто-алые клёны гигантским языкам пламени. На нас пахнуло скошенной травой, влажной землёй и бензином. Бодрящий ветерок освежил лица, а воздух, по-осеннему праздничный и прозрачный, заставил дышать полной грудью.

Охранники подвели нас к «матису». Белобрысый расстегнул сковывавшие нас наручники и протянул мне вместе с ключом:

—▫На память. Весьма разнообразят любовные игры.— И, обращаясь к Лике, добавил: — Уезжайте отсюда. Через год здесь будет нехорошо. Очень нехорошо.

Створки ворот разъехались в стороны, и Лика пообещала:

—▫Уедем.

«Ну, это мы ещё поглядим»,— подумал я, но вслух ничего говорить не стал. Поговорить мы ещё успеем, когда «матис» отъедет подальше от этого чертова особняка.

Часть 2

Ветер иных миров

Когда лица расслабились, голоса зазвучали громче и гости Михаила утратили чёткость дикции, я выбрался из-за стола и отправился в туалет. После чего, вместо того чтобы вернуться на кухню, прошёл в просторную комнату, которую Михаил высокопарно называл «главной мастерской». В огромной полуподвальной квартире имелись ещё две «малых мастерских», спальня и кухня-столовая, где покончившие с закусками гости приступили к плову. Они-то уже были у Миши не раз и насмотрелись на его картины, я же, попав сюда впервые, был сразу проведён к праздничному столу и познакомиться с творчеством хозяина дома не успел. Что и неудивительно, поскольку мы оба ухаживали за Катей и быть мне здесь, по логике вещей, не полагалось.

Не полагалось в качестве соперника. Зато в качестве фотографа, который мог за приемлемую цену создать каталог Мишиных работ, я был желанным гостем. Так что Мишин интерес ко мне был понятен. Мой к Мише — тоже. Успешно работающие художники в наши дни редкость, мне, во всяком случае, попадались одни неудачники, с которых, понятное дело, взятки гладки. Был свой интерес и у Кати — сравнить двух ухажёров и выбрать лучшего. Она имела право выбирать, поскольку была хорошенькой и в меру умненькой — чудесное сочетание для девушки двадцати двух лет.

—▫Можешь звать меня Лориэль,— разрешила она мне при знакомстве.

—▫А ты меня — Мерлином,— не без ехидства предложил я.

—▫Это рыба такая?▫— с простодушной улыбкой поинтересовалась Катя.

—▫Рыба — мерлан. И ещё — марлин. А Мерлин — маг, сподвижник короля Артура,— сообщил я.

Со временем всё стало на свои места. Я звал её Катей, Катериной, Китти и просто Кэт. Она меня — Серёжей, Сергеем, Сержем, Серым, Серым волком, а когда гневалась — Волчарой позорным. Хотя ничего особо позорного я отродясь не совершал. А уж если и было что во дни золотого детства, то Кэт об этом точно не знала.

Она преподавала рисунок в младших классах и временно, в связи с нехваткой учителей,— физкультуру. Помимо этого Катя была ещё классным руководителем, благодаря чему мы и познакомились. Приехав в её школу в качестве фотографа, я сразу положил глаз на симпатичную классную даму, щеголявшую в узких джинсах, алом шарфике и белой кофточке, не слишком скрывавших очень и очень убедительные формы. Особую пикантность её внешности придавала затейливая прическа, подчёркивавшая высокую шею и делавшая Катино лицо каким-то призывно-обнажённым. Катин имидж был её собственным, очень недурным изобретением, и я не удивился, когда на третьем или четвёртом свидании она сказала, что намеревается, доработав год, уйти из школы и устроиться парикмахером в модном салоне. А потом… О планах на будущее она ни в тот раз, ни в следующие не распространялась, но дала понять, что они есть и со временем непременно будут претворены в жизнь. И это понятно — работа учителя ни в одну лузу не катит — об него нынче разве что ленивый ноги не вытирает. А с её данными в школе только мазохист прозябать станет. Да и то не всякий…

Естественно, Катина внешность должна была привлечь Михаила, и, увидев среди висящих на стенах холстов и картонов её портрет, я вынужден был признать, что рисует он здорово. Портрет был сделан «а‑ля Кустодиев». Катя в топике заменила пышнотелую купчиху, фон был отредактирован соответствующим образом, и только кот остался прежним — умильным кустодиевским Васькой.

Две стены занимали полутораметровые картоны, составлявшие серию «Знаки зодиака». Написанные яркими акриловыми красками, они предназначались, по-видимому, для какого-то кабака, но не были приняты заказчиком. Или Михаил не успел сдать выполненную работу, и пьянка по этому поводу ещё предстоит. Сегодня он созвал гостей, чтобы обмыть сдачу заказа владельцу «Гамбурга» — «ресторационного зала при гостинице с одноимённым названием». «Гамбург», по словам Михаила, был поганым заказом, и праздновали мы вовсе не завершение цикла гениальных картин, а избавление хозяина дома от «проклятого гамбургского ига» — необходимости писать пейзажи славного немецкого города, в котором он никогда не был, по фотографиям.

Пару эскизов для «Гамбурга» я углядел среди картонов, поставленных у стен «большой мастерской», и они не произвели на меня особого впечатления. Зато тут же были весьма любопытные эскизы, иллюстрирующие легенды Древней Греции. Сам бы я об этом не догадался, но Катя упоминала, что Михаил хочет получить заказ на панно для ресторана то ли «Аргонавты», то ли «Золотое руно» — название в памяти отложилось как-то неотчётливо. На одном картоне был летящий под надутым прямоугольным парусом корабль, стремящийся проскользнуть между двумя утёсами — Симплегадами, надо думать,— сдвигающимися скалами. На другом — герой в античных доспехах, подкрадывавшийся к спящему возле дерева дракону, а на третьем… На нём была изображена прикованная к скале Андромеда, к которой подбирается вылезшее из моря крокодилообразное чудище.

По-моему, спасший Андромеду Персей не имел к аргонавтам никакого отношения, но не это было главным. И не то что Андромеда была соблазнительно голой — Рубенс тоже полагал, что если уж скармливать чудищу девку, то без одежды — зачем добро переводить? Главным для меня было то, что голая Андромеда была вылитой Катей. То есть голой я её не видел, но когда мы ездили в Солнечное, купальник на ней был такой крохотный, что дофантазировать оставалось совсем немного. И очень бы мне хотелось думать, что Михаил, так же как и я, дофантазировал то, чего не было явлено его взору. Однако сдаётся мне…

Некоторое время я во все глаза пялился на грациозную, высокогрудую Андромеду, голову которой украшала грива светло-золотых волос. Удлинённый овал лица, круглый подбородок с ямочкой, широко расставленные серо-голубые глаза и полные, жаждущие поцелуев губы. Она, чёрт возьми, Катька!

И вовсе она не боится выползающего из моря чудища. Она ждёт его. Как любовника. Горят ярко-красные ягоды сосков на тугих, похожих на перевёрнутые чаши грудях, блестят влажные приоткрытые губы, мерцают мелкие бриллианты любовного сока на мехе, густо покрывающем венерин холм…

Я отвернулся от злополучного картона и с силой потёр лицо ладонями. Ай-ай-ай!.. Сдаётся мне, чужой я на этом празднике жизни и лезу с суконным рылом в калашный ряд. Примеряла корова седло, потешала честной народ…

Я аккуратно вытащил зажатую между картонами пачку листов толстой светло-серой бумаги и с одного взгляда понял, что предчувствия меня не обманули. Это были наброски с Кэт, причём позировала она художнику совершенно голой. Обнажённой, как деликатно напишут когда-нибудь искусствоведы, исследующие творчество Михаила Клязина. Вот блин и ещё раз блин!

Мне отчаянно захотелось курить. Однако сигареты я оставил на столе в кухне, откуда доносился ровный гул голосов. Идти туда решительно не хотелось, и я присел на допотопный табурет. Тупо перебирая наброски, я думал о том, что же мне теперь делать. Я не питекантроп какой-нибудь и не питал иллюзий, что, встречаясь на протяжении года, они только и говорят о проблемах искусства и преподавания. Все мы люди, все человеки и ведём себя, как природой предписано. И всё же…

—▫Ого! Это ещё что за одинокая гармонь?▫— прервал мои размышления пронзительный, как сигнал к атаке, голос подвыпившей девицы, выросшей передо мной, будто из-под земли.— Ты чего из коллектива сбёг? Все сидят, как умные, водку пьют, речи говорят, а ты…

—▫У тебя сигареты есть?▫— спросил я, с досадой разглядывая коренастую, сильно накрашенную девку в короткой до безобразия юбке и полупрозрачной блузке, из которой выпирали арбузные полушария грудей.

—▫Нет. Ты чего тут сидишь, на голых баб пялишься? Онанируешь?

—▫А тебя в детском саду вежливости не учили? В школу-то, видно, из-за слабоумия не взяли,— буркнул я, складывая листки с профессионально сделанными набросками голой Катьки. Красивой, сексапильной Катьки, которая могла позировать в таких позах только человеку, которому очень и очень доверяла. Не будем употреблять затёртое и тусклое слово «любила». Доверяла, уважала, считала достойным себя, поскольку не было ей нужды подрабатывать натурщицей. На хлеб она зарабатывала, а на масло ей папа с мамой давали, в порядке гуманитарной помощи…

—▫Ты чё, Серый, наезжаешь? Это ж я так, любя!▫— Девица отпрянула, а потом, что-то сообразив, с жалостливыми нотками в голосе сказала: — Пошли, найду я тебе курево. В «малой мастерской» есть. Если к столу идти не желаешь.

Она пошла в соседнюю комнату, я машинально последовал за ней, пытаясь понять, действительно ли Михаил не придавал значения тому, что я увижу его эскиз Андромеды с Катькой в главной роли, или, наоборот, для того и позвал, чтобы показать — моя, мол, Катька, с потрохами, а ты ступай себе с Богом. Или ещё что-то хотел этим сказать, да мне, дураку, невдомёк?..

В общем, стало мне на редкость погано, и сердце противно так заныло вдруг, и жить расхотелось. Хотя, если вдуматься, кто мне Катька? Чего в ней особенного? Я себе сотню таких найду, а надо будет — тысячу…

—▫Вот тебе сигареты.— Девица протянула мне початую пачку «Winston», я щёлкнул зажигалкой.

Несколько мгновений мы смотрели друг на друга сквозь клубы дыма, и я, глядя на вульгарную до невозможности девицу, глаз которой было почти не видно из-под крашеной красно-рыжей чёлки, вспомнил, что её зовут Лиза. Представил Михаил в числе прочих гостей, вот только я запамятовал.

—▫Спасибо, Лиза,— сказал я, чтобы не молчать, как чурбан.

—▫Нет проблем.— Девица надвинулась на меня, как линкор на шлюпку потерпевших кораблекрушение.— Для хорошего человека не то что чужого курева, себя, любимую, не пожалею.

—▫Вот только не надо жертв!

Я отшатнулся от её малиново-помадных губ и гигантского торса, которым могла она при желании размазать меня по стене, как комара. И дело не в том, что была она не в моем вкусе — под стакан и корова сгодится, особенно после Мишиных этюдов к «Андромеде». Исходили от Лизы волны заданности, запрограммированности, которые уловил бы даже напрочь лишённый всякой чувствительности человек. Я же, к худу ли, к добру ли, чувствительностью обладал повышенной. Я ведь лабораторная крыса, «заряженная на восприятие», и эмоциональный настрой человека улавливаю если не за версту, то уж за десяток метров — наверняка.

Фишка в том, что полтора года назад лаборатории, где я подрабатывал, понадобился подопытный кролик. Точнее, несколько. Набрать их было не так-то просто, и здоровый парень, выполнявший работу «бери больше, кидай дальше», подходил для этой цели как нельзя лучше. Опыт удался, я действительно превратился в «эмпатиметр» и начал улавливать ощущения, которые испытывают окружающие. Жить от этого, понятное дело, легче не стало. Жить стало труднее.

Если приятель, например, одалживая полтыщи рублей, думает, что ты зажравшаяся сволочь, это не радует и не способствует праздничному восприятию жизни. Деньги-то я ему, так или иначе, дам — у всех накладки случаются, но, когда он так думает, хочется дать тысячу и никогда больше не видеть.

Мне говорили, что, если опыт получится, я буду видеть людей насквозь. Сомнительная, доложу вам, радость. И без того паскудства всякого хватает, которое невооружённым глазом разглядеть можно. Ну вижу я, трое в парадняке топчутся, так и без эмпатии ясно — либо денег им надо, либо кулаки чешутся. С другой стороны, при всей эмпатии своей не ощущаю я исходящего от Михаила зла. Догадываюсь, заявится сюда сейчас с Катей проведать, куда это я пропал, чтобы застать меня с Лизой в «интересном положении». Но зла при этом в нём нет. Просто нужен я ему в качестве соперника, как рыбе зонтик. Не вообще — вообще-то он мне работу поручить хочет,— а именно в качестве конкурента…

—▫Ну чё, так и будешь столбом стоять?▫— спросила Лиза и снова надвинулась на меня, призывно встряхивая огромными дойцами.

—▫Не обожгись,— попросил я, опуская сигарету так, что тлеющий кончик её почти уперся в вызывающе проступивший сквозь тонкую блузку сосок.

Лиза отпрянула, а я огляделся по сторонам — мрачноватыми картинами была заполнена эта «малая мастерская».

Намалёванные на картоне этюды стояли в два ряда на приколоченных к стенам деревянных направляющих, и, судя по исходящему от них запаху, сотворил их Михаил недавно. В разных ракурсах на них были изображены громадные города на дне океана, где среди исполинских зданий, башен и каменных глыб, отдалённо похожих на купола храмов и крепостные башни, плавали странные человекоподобные рыбы.

—▫Серый, ну ты чё, совсем меня за женщину не держишь?▫— жалобно спросила Лиза.

Теперь она придвинулась ко мне сзади, уперев мне в спину свои могучие титьки, словно пушечные стволы.

—▫Отскечь, а то прижгу невзначай,— предупредил я, с трепетом разглядывая сновавших среди человекорыб осьминоговидных существ.

Не слабо у Миши фантазия разыгралась! И, сдаётся мне, неспроста…

—▫Вот вы где, пропащие души!▫— воскликнул Михаил, появляясь вместе с Катей на пороге «малой мастерской».— А мы вас заждались, водка в горло без дорогих гостей не лезет!

—▫Это у него не лезет, а я её, проклятую, на дух не выношу,— заявила Катя, ловко вывёртываясь из-под руки высоченного, коротко стриженного, похожего на тяжелоатлета Михаила.— Пошли, настало время кофе и торта.

Молодец, мысленно похвалил я её, так его, сверхталантливого. По ушам его, по клешням, по зенкам развратным.

Отобью Катьку, пусть себе другую Музу ищет, хорошего понемножку.

И тут же пришла мне в голову мысль, что не так всё просто получится, и чего-то я недопонимаю. Знала ведь Кэт, что я Андромеду увижу. А увидев, догадаюсь, кто Михаилу позировал. Да ещё наброски эти словно нарочно на виду оставлены. То есть нарочно они, конечно же, и оставлены. Из чего вывод напрашивается очевидный: раз Катька моему приходу не воспротивилась, значит, хотела, чтобы я понял: место в её койке занято, а во мне она видит хорошего парня, и не более. Приятелями были, такими нам и впредь оставаться надобно. Грустная картинка проявляется. Век бы её не видел.

—▫Впечатляет подводное царство?▫— спросил Михаил, по-своему поняв моё молчание.

А как ещё он мог расценить то, что я пялюсь на стену с его эскизами и ни бэ‑э‑э, ни мэ‑э‑э, ни ку‑ка‑реку?

—▫Забавно. Тоже заказ какой-то?

—▫Понимаешь, какая штука смешная… Снятся мне в последнее время подводные сны. Ни с того ни с сего, прямо-таки спасу от них нет. Думал, нарисую их — полегчает. Говорят, если навязчивый сон расскажешь, он преследовать перестает. Как бы не так, держи карман шире!

—▫О снах вы успеете поговорить, а кофе остынет,— напомнила Катя.

—▫Остынет, подогреем,— небрежно бросил Михаил, облачённый по случаю приёма гостей в белую рубашку с малахитовыми запонками.

Был он высок ростом, ладно скроен и крепко сшит, ему бы в менеджеры идти, а не в художники. И составляли они с Катей, на сторонний взгляд, замечательную пару, если бы не едва уловимый оттенок пренебрежения, звучащий в его голосе, когда он говорил о ней: «моя учителка».

—▫Стоило ли тогда его варить? Можно было и растворимый забодяжить,— нахмурилась задетая его тоном Катя.

А я подумал, что не одного Михаила мучат в последнее время повторяющиеся из ночи в ночь «подводные» сны. Но обсуждать с ним эту тему не хотел. И кофе с тортом тоже не хотел. Я хотел выбраться из Мишиной квартиры и долго-долго, а лучше никогда не видеть ни его, ни Катю.

—▫Действительно, почему бы нам о снах на кухне не побазарить?▫— поинтересовалась Лиза.— Хоть под кофе, хоть под водку. Если она ещё осталась.

—▫Осталась, Лизунчик, осталась,— успокоил ее Михаил.— Всего у нас вдоволь, на всех хватит. Каждому по потребностям — почти как при коммунизме.

Это была чистая правда. Папа у Михаила был, по словам Кати, очень богатенький, очень влиятельный Буратино. И единственного сынка обеспечивал всем необходимым. И ладно бы деньгами — не в них счастье. Но что важнее — он обеспечивал его заказами. Знал я ребят талантливых, да только на фиг никому не нужных. Сам был из таких. Не художник, правда, фотограф. Но кому нужен толковый фотограф без связей? Даже архиталантливый? В том-то и фишка. Потому я и заделался лабораторной крысой. Крысой, отчётливо вдруг ощутившей, что Михаил за мой счёт ещё нынче поразвлечется, а вот Катя… Ничего, кроме сумятицы, царившей сейчас в её голове, уловить я, как ни старался, не мог…

Эмпатиметр, он ведь не мысли, а чувство улавливает, настроение, состояние. У Кати сегодня состояние близкое к истерике, но причин для этого может быть тысяча. Вот только теперь это меня волновать не должно…

—▫Пошли спасать остывающий кофе,— сказал я и вслед за Лизой, спешившей накатить стакан и позабыть о проваленном задании, двинулся из «малой мастерской».

—▫Ну, что ты о моих работах скажешь?▫— спросил Михаил, придерживая меня за локоть посредине «главной мастерской».— Я тут над новой серией картонов тружусь — для дегустационного винного зала. Как тебе моя Андромеда нравится? Хороша?

—▫Хороша,— признал я и, покосившись на Катю, добавил: — Отличная машинка для закатывания губ.

Катя покраснела от корней волос до краёв выреза блузки и юркнула на кухню.

—▫А какое отношение Андромеда к аргонавтам имеет?▫— поинтересовался я, чтобы избавить Михаила от необходимости реагировать на «машинку». Не для него сказано, не ему и ответ держать.

—▫Никакого. Андромеда сама по себе, они сами по себе. Сюжеты разные, но в тему «Золотая Эллада» вписываются.

—▫Эллада — это классно,— признал я, потому что с детства люблю греческие мифы.— Однако мир Ктулху у тебя лучше получился. Убедительней. Таинственней и страшней, чем эта ползущая из воды каракатица.

—▫Какого Ктулху?▫— спросил Михаил, и я понял, что Лавкрафта он не читал. И шумиха, поднявшаяся ни с того ни с сего вокруг пророческих видений, снов и предсказаний по поводу грядущего пробуждения Ктулху, прошла мимо него. Чего и следовало ожидать, если он день-деньской над своими картонами работает. По-всякому его творения можно оценивать, но трудолюбия ему точно не занимать.

Тем более любопытно, как до человека, модной истерией не захваченного, из мастерской на свет Божий не вылезающего, могли эманации этой мифической твари достигнуть?..

—▫Что за Ктулху?▫— требовательно повторил Миша, когда мы входили в кухню-гостиную, созданную путём устранения изрядного куска стены, соединявшей комнату с закутком, который и кухней-то называть было неудобно.

—▫Кто тут про Ктулху заговорил?▫— громко вопросил успевший изрядно подзаправиться невзрачный тощий мужик с клочковатой бородой, поднимаясь из-за круглого старинного стола, застеленного вместо скатерти пестрой простыней.— И куда женщины уволокли водяру? Михась, скажи им, чтобы отдали, у меня от кофея изжога и похмелье!

—▫Садись, Вальдемар, вернут тебе водку,— распорядился Михаил.— Скажи только, ты-то откуда про Ктулху знаешь?

—▫Говорят, книжки о нём всякие написаны. Но я враньё не читаю, ты знаешь. Да и к чему мне, когда Повелитель вод сам ко мне является и картины своего царства показывает?▫— Вальдемар ткнул в мою сторону кривым пальцем.— А ты, если хочешь взглянуть, какое оно на самом деле, как застолье отгремит, айда ко мне. Я тут рядышком подвальничаю. И моя-то мазня покруче Михасиной будет. Ему заказы выполнять надо, деньгу заколачивать. А за изнанку мира заглянуть некогда. Некогда, да и незачем…

Я сказал, что с удовольствием взгляну на картины Вальдемара, хотя у меня создалось впечатление, что к концу посиделок он будет уже никаким и заснёт тут же, в одной из мастерских Михаила. Однако я недооценил стаж пожилого деятеля искусств. Когда гости начали расходиться, он был загружен не больше прежнего, несмотря на то что исправно угощался водочкой, в то время как мы чинно попивали кофе, заедая его тортом с лихим названием «Графские развалины».

Тем не менее именно он напомнил мне, что пора завершать гостевание, полночь близится, надобно и честь знать. Надобно, согласился я и отправился разыскивать скрывшегося в недрах крупногабаритной квартиры-мастерской Михаила, чтобы договориться с ним о деловой встрече. О фотографировании его картин мы за весь вечер так и не успели переговорить, хотя ради этого-то я сюда и пришел. Ну и из любопытства, конечно. Трёпа его я за время организованных Катей походов по театрам и картинным галереям вдоволь наслушался, а вот картин до сих пор не видел.

Для начала я заглянул в мастерскую, где были развешаны подводные картины. И поспешно ретировался — любвиобильная Лиза нашла-таки себе партнёра — бородатого Антона, причём парочка настолько увлеклась, что не заметила моего появления и на скрип двери не отреагировала. Могли бы хоть запереться, олухи царя небесного!

Голос Кати, исчезнувшей из кухни-гостиной вслед за Михаилом, донесся до меня из второй «малой мастерской», в которой я ещё не был. И побывать мне там нынче не суждено, понял я, услышав, как Катя требовательно спросила:

—▫Зачем ты это сделал?

Из-за закрытой двери донеслось невнятное бормотание Михаила, и снова Катин голос:

—▫Я не твоя собственность и никогда ей не буду! Как ты мог без моего разрешения выставлять напоказ то, что предназначалось…

Дальше я слушать не стал. Присутствовать при скандале в благородном семействе — боже упаси! О делах мы с Мишей перетрём по мобильнику, время терпит. А может, и не перетрём, уж если с Катей завязывать, так и с ним тоже. Проживу я без его копеек, а он без моих фотографий.

—▫Ну, Серёга, идешь или как? Сколько тебя ждать можно?▫— окликнул меня из прихожей Вальдемар, и мы вывались из прокуренного полуподвала на свежий воздух.

Нырнули в синие сумерки, как в сказочный подводный мир, прошли пару кварталов по Мытницкой улице и свернули во двор. Из него, мимо бачков с мусором и кучи строительного мусора, просочились в следующий двор, юркнули в подворотню, и в ней Вальдемар остановился перед металлической дверью без номера.

—▫Вот и моя берлога.— Он распахнул дверь, протиснулся мимо меня в крохотный коридорчик, щёлкнул выключателем, и под высоким потолком загорелась тусклая мертвенно-голубая лампа.

Мы спустились по скрипучей деревянной лестнице со стёртой половой краской на полтора метра под землю и оказались в прихожей, заставленной вёдрами, мётлами, скребками и прочим дворницким скарбом.

—▫Я в тутошних дворах ещё учась в академии дворничать начал. И выслужил, видишь, квартирку. При нынешней власти мне бы хрен что обломилось, но я успел усчастливить. Копают, правда, бизнесмены траханые, выселить хотят, чтобы лабаз тут устроить. Но хрен этим деятелям на рыло. Пацаны им местные так и сказали: Дуремара тронете, пожжём, на фиг, ваши лавки. И пожгут, они такие.

Не снимая ботинок, Вальдемар прошёл на кухню, сдёрнул с плеча чёрную, видавшую виды сумку, поставил на застеленный истёртой клеёнкой стол и вытащил из неё початую бутылку водки.

—▫Спёр у Михася,— пояснил он, споласкивая две чашки, выуженные из заставленной грязными тарелками раковины.— От него не убудет, а мне по подвалам шляться в лом. Там по ночам исключительно палёнкой торгуют. Травят мужиков почем зря.

Я попытался отказаться от протянутой Вальдемаром чашки, но не тут-то было.

—▫Пей, без этого ничего не покажу. Мои картины обязательно под градусом смотреть нужно. В них въехать надо, сечешь поляну? Врубиться. Это тебе не цветочки-листочки, пейзажи-массажи с голыми тётками на заедку. Это, блин, взгляд за тот самый холст, который Буратино носом своим длинным проткнул. Помнишь сказку? Ну то-то же. Не зря говорят — все мы родом из детства.

Усомнившись в том, надо ли мне было принимать приглашение Вальдемара, я проглотил водку.

—▫Передо мной, значица, ещё один гений?▫— пробормотал я, с тоской глядя, как Вальдемар вновь наполняет чашки. И вспомнил разглагольствования Михаила о трёх его великих тёзках, с коими станет он в один ряд, как д’Артаньян с тремя прославленными мушкетёрами.

Миша полагал, что в России тремя великими Михаилами были: Михаил Юрьевич Лермонтов, Михаил Александрович Врубель и Михаил Афанасьевич Булгаков. На вопрос, почему в список не попали Ломоносов, Шолохов и другие достойные Михаилы, он лишь сделал ручкой, отмахиваясь от меня, дурака непросвещённого, как от надоедливой мухи.

Для чего Катя устраивала эти культпоходы на троих — ума не приложу. Сравнивала нас, что ли? Отдавали эти мероприятия давно и старательно забытой школой, и тяготили они в равной степени как меня, так и Михаила. Но теперь, разумеется, всему этому конец. Зрелище Катьки-Андромеды подействовало на меня, как ушат холодной воды. Хватит с ума сходить и дурью маяться, самое время переключить внимание на какой-нибудь более достойный внимания объект. Тем паче есть у меня такой на примете…

—▫Ну, вмазали, и вперёд — на танки!▫— протрубил Вальдемар.

Выпил, закурил и выжидающе уставился на меня.

Я последовал его примеру, мысленно проклиная себя за наивность и покладистость. Ведь мог сообразить, что дело с заправским алкоголиком имею и ничем-то он меня не удивит, не порадует.

—▫Вперёд!▫— бодро сказал я, с досадой подумав, что теперь, чтобы добраться до дому, мне придётся ловить тачку — ритуал, сделавшийся почти неизбежным после того, как моего Красавчика разобрали на части.

Вальдемар толкнул узкую облупленную дверь, принятую мной за встроенный шкаф, и перед нами открылся проход в комнату.

—▫Пришлось самому лаз прорубить, чтобы по коридору не таскаться,— пояснил он, заметив моё удивление. Сделал приглашающий жест и щёлкнул чёрным допотопным выключателем. Просторную комнату с двумя крохотными узкими окошками под потолком залил призрачный голубовато-зеленоватый свет, я вздрогнул и почувствовал, как по спине у меня побежали мурашки.

Вот так штуку удрал затейник Вальдемар!

Я словно попал в батискаф, опущенный в Маракотову бездну, населённую невозможными морскими гадами, лезущими из таинственного мрака, чтобы пожрать меня. Из переплетений водорослей и нагромождений скал, напоминавших постройки сумасшедшего зодчего, выбирались, почуяв добычу, лупоглазые осьминоги, зубастые змеерыбы с томными женскими глазами, крабы с человеческими, на редкость мерзкими рожами, акулы, неведомо, с какой целью оснащённые крохотными детскими ручками, крылатые мокрицы и прочая дрянь и мерзость, порождённая отравленным алкоголем мозгом художника. Жуткое, отвратительное зрелище… И всё же было в нём что-то завораживающее… Пугающе притягательное…

Мне померещилось, будто краб на ближайшем ко мне холсте шевельнул шипастой фиолетово-зелёной клешней, и я невольно попятился.

—▫Пробирает, а?▫— поинтересовался Вальдемар, щурясь от попавшего в глаз дыма и сминая сигаретный фильтр крупными жёлтыми зубами.

—▫Изрядно,— признал я.— Тебя после создания таких шедевров кошмары не мучат?

—▫Мучат. Потому я всё это и написал. То, что сны навеяли. Раз уж позволено мне было заглянуть в иную реальность, не мог я не поделиться увиденным.

Неожиданно он заговорил нормальным языком. Языком человека, окончившего факультет живописи Академии художеств. Специально или бессознательно отбросив дворовый сленг и перестав косить под мужичка-простачка, у которого вся радость в жизни — нажраться до отруба.

—▫Я назвал этот цикл работ «Зов глубин»,— продолжал Вальдемар, явно наслаждаясь моим изумлением.— Некоторые картины продал. Лет двадцать меня за полоумного держали: коллеги, покупатели, владельцы всяких арт-галерей и прочие посредники. А потом пробило. Продай и продай. Нарисуй им то, напиши это. Восчувствовали. А я побаиваться начал…

Вальдемар стиснул челюсти и прижал левую руку к щеке, начавший вдруг часто-часто подёргиваться.

—▫Тик, блин, замучил. Мало мне всех этих кошмаров, так теперь ещё и лицо перекашивать стало. И болит, словно током дёргает! И в ухо стреляет.

—▫А при чём тут Ктулху?▫— поинтересовался я, немного оправившись.

Миша не раз высказывал мысль, что все художники — в той или иной степени — сумасшедшие или, во всяком случае, люди не от мира сего. Гоген бросил должность, жену, детей и уехал на Таити. Ван Гог страдал припадками, во время одного из которых отрезал себе ухо и пытался подарить его то ли Гогену, то ли своей любовнице. И умер в приюте умалишённых, так же, кстати, как и Врубель. Роден намеревался установить посреди Парижа скульптуры голых Гюго и Бальзака, что явно свидетельствует о его неадекватном восприятии мира.

Сам Михаил, на мой взгляд, при всём своём выпендрёже, был абсолютно нормален. Насколько вообще может быть нормален человек, к тому же с детства избалованный и, безусловно, талантливый. А вот душевное здоровье Вальдемара вызывало у меня серьёзные опасения. От него прямо-таки веяло бедой, отчаянием и мукой. Бог весть какие бури бушевали в его душе и чем они были вызваны, но картины, развешанные по стенам «подводной» комнаты, полностью соответствовали эмоциональным эманациям, испускаемым мозгом Вальдемара. Эманациям, которые я, сам того не желая, улавливал, да так отчётливо, что по спине бегали табуны мурашек.

—▫При чём Ктулху?▫— повторил Вальдемар и вновь прижал ладонь к левой щеке, силясь прекратить возобновившийся тик.— Лицо у меня, конечно, не из-за него дергается.

Он помолчал, а затем, неожиданно решившись, выпалил:

—▫Фх’нглуи мглв’нафх Ктулху Р’лаи вгах’нагл фхтагн! Это значит: «В своём доме в Р’лаи мёртвый Ктулху ждёт и видит сны». И не только сам видит то, что происходит в бесконечно удалённых от нас мирах, но и навевает эти сны другим.

—▫Так ты что, беседуешь с Ктулху?

Похоже, наш клиент. Самое место ему в нашей лаборатории, где помимо опытов с участием шимпанзе, собак, кроликов и крыс проводят обследования людей с психическими отклонениями.

—▫Зачем мне беседовать с ним? Он навевает своим почитателям сны и сулит бессмертие, но не говорит с ними. Их сотни, тысячи, быть может, миллионы и даже миллиарды, если считать существ, живущих в иных мирах. Разве может он говорить со всеми? Да и что новое или интересное он услышит от нас? Всех нас интересует, в общем-то, одно и то же, и ответы на свои вопросы мы получаем прежде, чем успеваем их задать.

—▫Какие же тайны открыл тебе Ктулху?▫— спросил я не без сарказма. Уж больно всё это попахивало мистификацией. Чего не сделает жаждущий славы художник, уловив веяние моды? А Ктулху, как ни странно, стал моден…

—▫Тебе вряд ли понравится то, что я скажу, но раз просил — получай. Наш город пережил девятьсот дней блокады по воле Ктулху. Он подпитывался страданиями ленинградцев, используя Питер как гигантский аккумулятор психической энергии. Именно поэтому он не позволил фашистам захватить его.

—▫Чушь собачья!▫— искренне возмутился я.— Что за нелепое поветрие усматривать в каждом событии Божественный Промысел, происки инопланетян или путешественников во времени? А кстати, Ктулху, по-твоему, только эманациями страдания, боли и ненависти подпитывается? Радость или веселье ему не по вкусу?

—▫Да нет, я так понимаю, что, какую именно психическую энергию излучают люди — положительную или отрицательную,— ему без разницы. Просто обрадовать человека неизмеримо труднее, чем огорчить. И люди, в массе своей, озабочены тем, как друг другу напакостить, обойти и обнести ближнего и дальнего, а вовсе не обрадовать и осчастливить.

Я не мог скрыть недоверчивую ухмылку, при виде которой Вальдемар нахмурился и с угрозой в голосе сказал:

—▫Ты только за психа меня не держи. Я нормальнее многих, но, в отличие от них, не слеп. Пойдем-ка, глянем на другие мои картины. Следующий цикл работ я назвал «Зло грядёт». Вот только почувствовать, что оно грядёт, может далеко не каждый.

Вальдемар был прав. Я тоже чувствовал, что зло грядёт. Точнее, знал, ведь я как-никак стал эмпатиметром. И не особенно удивился тому, что приближение его ощущает, а может, и видит Вальдемар. Художники, алкоголики и наркоманы в состоянии экзальтации видят порой то, чего не в силах разглядеть нормальные люди. Мне доводилось читать статьи о некоем фильтре, существующем в голове каждого здравомыслящего человека, который автоматически отсеивает всё не укладывающееся в привычные представления.

Что же касается названия нового цикла работ Вальдемара, то и оно показалось мне знакомым. Да-да, так назывался один из романов Рея Брэдбери, хотя Вальдемар об этом, возможно, и не знал. А может, и знал. Очень может статься, что и Лавкрафта он читал, и выдаёт себя за провидца и визионера для создания имиджа, способствующего привлечению покупателей…

Вальдемар распахнул дверь в следующую комнату и сделал приглашающий жест, пропуская меня вперёд.

Похоже, обитатель этой берлоги баловался не только водкой, но и наркотой. Здоровый человек не способен создавать такие жуткие картины. Я словно с головой погрузился в мир метаморфоз, где чудовищные змеи и гигантские ящерицы превращались в людей, люди трансформировались в ужасающего вида насекомых, под треснувшим хитиновым панцирем которых зарождалось нечто уже вовсе невообразимое. Нечто невозможное в мире живой жизни и возникавшее, подобно злокачественной опухоли, лишь в деформированном воображении параноика.

На громоздящихся друг на друге полотнах без рам орды умопомрачительных тварей извивались, переливаясь металлическим блеском чешуи, сверкали горящими глазами и игластыми панцирями, жрали друг друга, спаривались, умирали и рожали еще худших уродов. Люди, превращающиеся в змей и мутирующие в осьминогов, крабов и мокриц; грифоны, химеры, мантикоры, кентавры, сфинксы, козлоногие и вовсе уже ни с чем не сообразные уродливые создания заполняли яростные, неистовые холсты, порожденные воспалённым, изувеченным какими-то адскими снадобьями сознанием. И несмотря на всю свою кошмарность, картины Вальдемара завораживали, заставляли смотреть на них не отрываясь, улавливая всё новые и новые поразительные детали, словно они были не написаны раз и навсегда, а являлись окнами в иные миры, живущие по каким-то противоестественным, парадоксальным законам…

Смрадные болота, пустыни с алым песком, из которого вырастали чёрные башни; земли, поросшие белесыми тошнотворно пахнущими грибами, порождавшими бабочек со змеиными телами; скопления кривостенных строений, среди которых дрались, совокуплялись, убивали или пожирали друг друга живьем сгорбленные фигуры на полусогнутых лапах-ногах — злобные пародии на людей,— крысолаки с длинными лицемордами, когтистыми лапами и полными острых зубов пастями…

Но ужаснее всего было даже не ощущение достоверности окон-картин, а чувство, что из глубины их за мной наблюдают сотни едва различимых глаз: алых, ядовито-зелёных, пронзительно-жёлтых, кроваво-оранжевых… Обитатели картин заметили мой приход, учуяли запах, уловили излучения мозга и застыли, замерли, затаились, готовые рвануться из своих реальностей, чтобы схватить, пожрать или, ещё того хуже, затащить в свой мир сумасшедшей, шизофренически перетекающей из формы в форму материи, круговерть которой не знала начала и конца…

С некоторых пор меня и без того стало преследовать ощущение устремлённого в спину недоброго, изучающего и выжидающего чего-то взгляда. Ни дать ни взять Всевидящее Око Владыки Мордора бдительно следило за тем, как я чищу зубы, хожу по малой и большой нужде. Смех смехом, однако мурашки порой начинали бегать по спине, и подмывало то ли перекреститься, то ли прочитать «Отче наш». Причем любопытно, что стоило мне отъехать от Питера на полсотни километров, и чувство это исчезало. Довелось мне давеча побывать по фотографическим делам в Тихвине — так будто чистым воздухом надышался, сбросил с плеч непосильную ношу, скинул годков десять, хотя мне всего-то тридцатник и жаловаться на груз лет вроде бы не к лицу…

—▫Откуда же явится к нам зло, которое ты столь старательно живописал?▫— спросил я Вальдемара, стряхивая овладевшее мною оцепенение.— Из неведомых бездн космоса или из океанских глубин?

—▫Оно просочится сквозь прорехи в ткани мироздания, притянутое злом, царящим в наших душах,— сказал он многозначительно и непонятно, в лучших традициях прорицателей.

—▫Большому царству суждена гибель,— процитировал я, естественно не точно, ответ Дельфийского, если не ошибаюсь, оракула, данный Александру Македонскому на вопрос, чем закончится его война с персами.

—▫Знал бы прикуп — жил бы в Сочи,— лаконично ответствовал Вальдемар, выразительно пожимая плечами.— Я художник, а не предсказатель. Мое дело — прокукарекать вовремя, а уж рассветёт или нет — от меня не зависит. И не мне судить, почему запаздывает рассвет.

—▫Свет…— эхом повторил я, чувствуя, что меня угнетает и обессиливает мертвенный свет люминесцентных ламп, которым Вальдемар явно отдавал предпочтение. Как могут наши художники работать в мастерских, если в них никогда не заглядывает солнце, не попадает дневной свет?..

—▫Ладно, пора глотнуть живой воды и перейти к более приятным темам.— Вальдемар с хрустом потянулся и заговорщицки подмигнул мне.— Ктулху ведь не только порождает ужас и сеет гибель. Верующим и служащим ему он дарует вечную жизнь. У любой медали есть обратная сторона. Загляни в эту комнату, и ты поймёшь, что я имею в виду. А я принесу водку, чтобы отметить твоё посвящение. Эту серию работ я назвал «Сияющие глубины».

Он распахнул ещё одну дверь, а сам направился на кухню.

Глубины, запечатленные Вальдемаром на холстах, которыми была заставлена третья комната, впечатляли и были и впрямь сияющими. В прозрачных водах, пронизанных зелёным и голубым светом, над дивными городами, среди садов и парков из разнообразных водорослей парили странные существа, размытые силуэты которых напоминали одновременно рыб, птиц и людей. Одни из них были похожи на мант или скатов, другие — на легендарных русалок. Сравнения эти, однако, были грубыми и приблизительными, поскольку картины запечатлевали некие призрачные миры, в которых формы живых существ не являлись постоянными и преображались в соответствии с их желаниями. Более того, менялись даже очертания выраставших из утесов башен, возносящихся к поверхности вод, пропитанных тёплым солнечным светом. Рассеивались, расплывались ажурные, словно сотканные из серебристых пузырьков конструкции неведомого назначения, среди которых скользили разноцветные вуалехвосты и стайки пестрых крылатых, как бабочки, рыб. И вновь складывались в нечто ещё более причудливое и непонятное, похожее на исполинскую диадему, образованную мириадами ослепительно сиявших снежинок…

Но самым странным было то, что волшебно мерцавшие картины, помимо ощущения движения, порождали ещё и музыку, источали покой и умиротворение. Благодаря приобретённой в лаборатории способности мне удавалось порой улавливать исходящую от картин ауру. По просьбе Кости Митрофанова я даже зачастил в Русский музей и Эрмитаж, чтобы составить таблицу полотен, аура которых варьировалась в широком диапазоне: от агрессивно отрицательной до бодрящей и нормализующей эмоциональное состояние зрителя. Свойство картин оказывать на человека определённое воздействие было замечено ещё в древности, а не так давно его стали использовать в ряде медицинских центров. Подвести под подобную практику убедительное теоретическое обоснование пока что, насколько мне известно, не удалось, но ведь и природа геопатогенных зон была понята, да и то не до конца, лишь в прошлом веке…

—▫Сергей! Серёга! Где ты запропастился? Оглох, что ли?

Вопли Вальдемара вывели меня из транса, и я поспешил на кухню.

—▫Что, водка без собеседника в глотку не лезет?

—▫Разуй глаза! У нас гостья!

Из-за спины Вальдемара выглянула Катя, и мысли о странных полотнах, которыми была набита его мастерская, вылетели у меня из головы.

—▫О, блин! Видала такую рожу?! Картина Репова — «Не ждали»! За это дело — по стакану, и в школу не пойдём!▫— заливался Вальдемар, а мы с Катей шли навстречу друг другу и никак не могли пересечь крохотную грязную кухню и взяться за руки.

Но колокола в моих ушах звенели отчётливо. Звонили, гудели, грохотали. Гремели тяжким тревожным набатом.

Как сердце в груди после забега на длинную дистанцию…

* * *

Сняв с меня датчики, Владимир Семёнович удалился в аппаратную, велев подождать, и я присел к свободному компьютеру. Вышел в Сеть и набрал имя «Ктулху». Картины Вальдемара произвели на меня изрядное впечатление, а сны, увиденные в его мастерской, где он оставил нас с Катей ночевать в связи с поздним временем, странным образом дополняли то, что было изображено на окружавших нас холстах.

Казалось бы, после бурной любовной баталии, начавшейся на продавленном старом диване, скрипевшем так, что за квартал было слышно, все мои мысли должны были быть поглощены Катей. Наконец-то я держал её в объятиях, целовал сухие, опалённые внутренним жаром губы, плечи, груди. Наконец-то вломился, ворвался в неё, и она, жалобно всхлипнув, выгнулась мне навстречу, обвила ногами… Завершив первую часть любовного танца на диване, мы, ввиду торчащих из него пружин, перебрались на пол, и, цепко ухватив стоящую на четвереньках девицу за бёдра, я снова и снова пронзал и буравил отданное мне на растерзание меховое лоно. Долбил и долбил его, даже когда, изломанная конвульсиями, она безвольно распласталась на спине, широко раскинув руки и ноги. А потом её сильное, исходящее сладким потом тело стало студнем растекаться подо мной, и мы оба, превратившись в человекорыб, изображённых на Вальдемаровых холстах, устремились в сине-зелёное царство Ктулху…

Считается, что любой изображаемый объект служит художнику всего лишь ломовой лошадью, которая вывозит на рынок его идеи и мысли. Если это действительно так, что, интересно, хотел вывезти на рынок Вальдемар, рисуя свои странные композиции?..

—▫Ты измучил меня,— сказала Катя, когда мы проснулись, выплыв из морских глубин, где не было времени, а глаза, освоившись с мраком, упивались сиянием и переливами неведомых на земле красок.

Она поцеловала меня влажными распухшими губами, и я снова погрузился в её мех. Покрытые густыми водорослями створки раковины раскрылись, обнажая розовую мякоть моллюска…

—▫Хватит!▫— взмолилась она.— Ты меня всю изорвал. Истерзал, измочалил…

Локти её разъехались, влажные бёдра выскользнули из моих рук, и она ничком легла на дощатый, истоптанный нашими же ногами пол, покрытый облупившейся красно-коричневой краской.

Выбравшись из мастерской беспробудно спавшего Вальдемара, мы договорились созвониться в течение дня и разбежались по своим делам.

Я чувствовал себя так, словно, вчистую выложившись во время забега, узнал на финише, что мои противники сошли с дистанции. Типа попить пивка. Потому что перед внутренним взором моим стояла не таявшая в моих руках Катя, а её двойник — Андромеда, распятая на скале тонкими золотыми цепями. Андромеда, кусавшая себе губы и истекавшая любовными соками в ожидании чудовища…

Чудовищем был, разумеется, Михаил. А я — новоявленным Персеем, который появился слишком поздно. Наигравшееся Андромедой чудище без боя уступило её герою. Он по инерции заключил красавицу в объятия. Однако вид отдающейся чудищу девы изрядно ошеломил его, и теперь он не знает, что ему делать со своей возлюбленной…

Матя Керосин сказал как-то, в момент упадка сил, что достойные мечты если и воплощаются в жизнь, то либо слишком поздно, либо в таком виде, что лучше бы вообще не воплощались. Значительно чаще сбываются дурацкие мечты, исполнение которых приносит больше проблем, чем радости. Тогда я отнёсся к Матиным словам без внимания, зато потом не единожды вспоминал их.

С тех пор как я по приглашению школьного приятеля побывал в Амстердаме, меня одолевала навязчивая идея купить велосипед и передвигаться по Питеру исключительно на нём. В Амстердаме меня потрясло не столько обилие велосипедистов, сколько велосипедов, пристёгнутых к оградам мостов через каналы или к металлическим дужкам на специальных велосипедных стоянках. Причём некоторые, напрочь заржавевшие велики стоят там, по-моему, со времён Второй мировой войны, и никому не приходит в голову красть их или разбирать на запчасти.

Велосипед, в каком-то ослеплении утверждал я,— это решение всех проблем. Дёшево, полезно для здоровья, быстро — для велосипедиста не существует проблемы пробок. Матя был одним из тех, кто, не стесняясь называть вещи своими именами, определил моё желание завести велик как «мечту идиота».

Естественно, она сбылась. Этой весной я купил Красавчика — блистающее хромом, никелем, золотом и лазурью складное суперчудо. Затем меня осенила следующая гениальная идея. Я отправился к знакомому автомеханику, и тот поставил длинную цепочку на наручники, найденные мной в шкафу покинувшей нашу фирму Лики Стебелихиной. По-моему, велосипед, пристёгнутый наручниками к бульварной решётке или ограде,— это прикольно.

С Красавчика порой скручивали разные части, но случалось это не часто, поскольку я, предпочитая не оставлять его на улице, поднимал в лифте на нужный этаж. Беда в том, что не во всех домах есть лифты и не всегда они работают. И неделю назад, выйдя от Веньки Карачубы, у которого лифт как раз не работал, я обнаружил, что к батарее парного отопления прицеплена лишь велосипедная рама, а всё остальное кто-то скрутил. Кто-то из обитателей подъезда, закрытого на кодовый замок.

Я по инерции отстегнул наручники, кинул в одно из боковых отделений кофра, где они всегда лежали, и только тут понял — возиться с рамой и апгрейживать её до нормального велосипеда будет дороже, чем купить новый. Оставил раму на месте и двинулся к автобусной остановке. Таким образом, я пожал плоды исполнившейся мечты идиота и стал безлошадным, а точнее, бесколёсным фотографом.

И вот сбылась ещё одна мечта — обаять Катю. Я был бы счастлив, если бы это произошло до того, как на глаза мне попалась картина с распятой Андромедой. А теперь… Теперь у меня возникло чувство, что произошло это слишком поздно и мне ещё придется пожалеть о случившемся. Хотя, возможно, запоздалое исполнение мечты свидетельствовало о том, что она относилась к числу достойных? И можно надеяться, что со временем образ алчущей чудища Андромеды изгладится из моей памяти и его займет образ тёплой, трепещущей Кэт?..

Мысли о проведённой с Катей ночи занимали меня недолго — до тех пор, пока, добираясь до остановки маршрутки, я не увидел красочную рекламу, извещавшую горожан, что в аквапарке «Нептун» открылся новый аттракцион — «Мир Ктулху».

—▫Что ж они с этим Ктулху, совсем с ума посходили?▫— обратился ко мне мужчина в жёлтой нейлоновой куртке, с жёваным лицом, тыча пальцем в изображение фиолетовой спрутообразной твари.— В прошлую субботу демонстрацию какую-то проводили, с дурацкими лозунгами: «Ктулху — фхтагн!», «Ждём Ктулху!», «Ктулху forever!».

—▫Где проводили?▫— спросил я, подумав, что психов в городе становится с каждым днём больше и больше.

—▫По Садовой шли. Хорошо, хоть на Невский уродов не пустили,— просветил меня мужчина.

Подъехавшая маршрутка прервала начавшийся было разговор, заставивший меня в очередной раз вспомнить бредни Лики Стебелихиной и Саши Веснина, от которых я впервые услышал о Лавкрафте и Великих Старцах, населявших его шизофренические повести и рассказы.

Наших Ромео и Джульетту что-то сильно напугало во время поездки на объект. Напугало настолько, что они развили не свойственную им бурную деятельность. Бегали по редакциям газет, на Чапыгина, записывались на приём к депутатам Городской думы и даже писали какие-то бумаги в милицию, прокуратуру и ФСБ. О маге, призывавшем на Питер все кары небесные, грядущем наводнении, золотых монстрах и страшной мести некоего господина Мамерукина. Или Мамелюкина. Естественно, им посоветовали обратиться к врачу, причём столь настоятельно, что они сбежали из города.

Об исчезновении Лики и Саши поговорили и перестали, решив, что рано или поздно Медвежий Капкан женит нашего креативного текстовика на себе. Хотя бы для того, чтобы сменить фамилию на более благозвучную — Анжелика Веснина звучит не в пример лучше, чем Анжелика Стебелихина. Однако именно после их бегства из города у нашей фирмы начались проблемы, а на страницах бумажных и электронных изданий замелькали имена Ктулху, Хастура, Азатота, Йог-Сотота, Ньярлатотепа, Шуб-Ниггурата и прочей нечисти, порождённой больным воображением Лавкрафта.

Появление у нас проблем объяснялось просто — Лика была отличным фотографом, Саня писал тексты, которые нравились заказчикам, и уход их явился ощутимой потерей для такой небольшой фирмы, как «Северная Венеция». Труднее было объяснить возрождение культа Великих Старцев, который, по правде говоря, и культом-то никогда не был.

Родившийся в 1890 году и умерший в 1937‑м, Говард Филипп Лавкрафт, которого переводчики представляли и как Хауэрда Филиппса, и как Ховарда Филипса Лафкафта, при жизни не снискал любви читателей, а стало быть, и издателей. Некоторые его рассказы печатались в журналах, некоторые — в фэнзинах, но большая часть произведений осталась неопубликованной. После смерти популярность его начала расти, сборники повестей и рассказов выходили один за другим, появилось множество последователей и подражателей. По мотивам его произведений стали снимать фильмы, и сам он был удостоен титула «отца современной „чёрной“ литературы». Его творчество оказало влияние едва ли не на всех авторов, работавших в жанре литературы ужасов, и «уши» его торчат едва ли не из каждого их рассказа, повести и романа. Случается изредка, что потомки начинают проявлять интерес к недооценённым при жизни авторам, но внимание к творчеству Лавкрафта выходило, на мой взгляд, за разумные пределы.

Взять, к примеру, количество сайтов, в которых присутствует имя одного только Ктулху. Длинный список их высветился на мониторе после моего запроса: «Ктулху», «Ктулху forever», «Дети Ктулху», «Питер-Ктулху», «Ктулху фхтагн!», «Поборники Ктулху», «Гвардия Ктулху», «Зов Ктулху», «Ктулху-сан», «Ктулху time», «Ктулху team», «Вестник Ктулху», «Братство Ктулху». Дальше следовал длиннющий список всякого рода фирм, сообществ и организаций, так или иначе связанных с Ктулху: школа дайвинга «Ктулху ждёт», секта «Благая весть Ктулху» и т.▫д., и т.▫п. Причём все они, насколько я понимаю, возникли в течение последнего года…

Чья-то рука легла на мое плечо. Я вздрогнул и, обернувшись, увидел Юльку Игнатова — эмэнэса, с которым мы время от времени пропускаем по бутылочке пива.

—▫Ага, тебя тоже проняло!▫— Он ткнул пальцем в экран.— Ктулху фхтагн!

—▫И у тебя, Брут, крыша поехала?▫— проворчал я, выходя из инета. Терпеть не могу, когда мне заглядывают через плечо.

—▫Если мир сошёл с ума, а ты остался нормален, то тебя-то первого и упрячут в психушку!▫— торжественно возгласил Юлька.

Его неистребимая жизнерадостность порой наводила на меня тоску, но сейчас была как нельзя кстати. Полезно иногда пообщаться с толстокожим весельчаком, патологически не способным ощутить, что тучи сгущаются и в воздухе пахнет грозой. Грозой, цунами, наводнением и прочими бедами, о которых вещали прошлой осенью Саня с Ликой. Они предсказали, что катастрофа произойдёт через год. По моим подсчётам время «Ч» миновало, и можно было уже позволить себе иронизировать и смеяться над горе-пророками, если бы не гнетущее чувство близкой беды, о котором я, к слову сказать, уже не раз предупреждал Владимира Семёновича. Я чуял, что зло грядёт, и дорого бы дал, чтобы ещё раз поговорить о нём с Саней и Ликой.

В книжечке афоризмов Оскара Уайльда, подаренной мне Саней перед отъездом из Питера, есть такой вот пассаж: «Ни одна из ошибок не обходится нам так дёшево, как пророчество». Не знаю, не знаю. Троянцы, вероятно, не согласились бы с этим утверждением. Те, что сумели выбраться из гибнущей Трои…

—▫Все, от мала до велика, пытаются разгадать феномен Лавкрафта, но преуспеть в этом суждено лишь Сергею Петрову!▫— не унимался Юлька.

—▫А ты не пытаешься? С какой стати читатели вдруг возлюбили его ужастики? Только не ссылайся на Булгакова — не тот случай.

—▫Я и не собирался.— Юлька присел на соседний стул, с ловкостью фокусника извлёк из воздуха сигарету. Покрутил в пальцах, но, памятуя, что в лаборатории курить нельзя, сунул её за ухо.— Лавкрафт писал во время Великой депрессии и в своих произведениях отразил мировосприятие современников, усугубленное собственным параноидальным видением окружающей действительности. Тебе известно, что отец, а затем и мать Лавкрафта сошли с ума? И если бы он не умер так рано…

—▫Разве сумасшествие или признаки душевной болезни, которые приписывали Гофману, Гойе, Достоевскому и Даниилу Андрееву, что-нибудь объясняют?

—▫До известной степени они объясняют причину оригинального и потому привлекательного видения мира. Ведь художник или писатель только тогда и интересен, когда ему удается увидеть и показать то, что не видят другие.

—▫Не факт,— пробормотал я, вспомнив читанную в каком-то литературном журнале статью о самоценности текста как такового.

—▫Про психов, впрочем, разговор особый. А что касается Лавкрафта, то ужастики его во время кризиса никого не привлекали — в годину бедствий люди предпочитают комедии, юмористические или, по крайней мере, жизнеутверждающие произведения. Зато они стали востребованы в дни благополучия, когда надобно поднять в крови уровень адреналинчика.

—▫Понятно. Но я говорю о другом феномене. Не почему читают Лавкрафта, а почему в последний год в нашем городе возник и процветает культ Ктулху?

—▫Владимир Семёнович сравнивает его с поветрием, охватившим страну после показа фильмов о Фантомасе. Тогда, по его словам, на заборах, стенах домов, на тротуарах и проезжей части все кому не лень писали слово «Фантомас» или рисовали букву «F».

—▫А после «Зорро» писали «Z». Но я не о том. Культ Ктулху возник как будто на пустом месте. У нас в прокате и фильмов-то, кажется, про него не было. А по телику хотя и гоняют испанский «Дагон» Стюарта Гордона, этого явно недостаточно.

Я уже понял, что зря затеял этот разговор, но отступать было некуда. Феномен популярности Ктулху, естественно, был замечен не только мной и достаточно широко обсуждался. Наиболее распространённым было мнение, что подобного следовало ожидать. После того как коммунистические идеалы были объявлены чудовищным заблуждением, масса народу вернулась к православию, кто-то стал кришнаитом, суннитом, шиитом; кто-то подался к сатанистам, а кто-то уверовал в Ктулху, чтобы заполнить образовавшийся вакуум. Идеологический, духовный или душевный. Какие только шизоидные идеи не овладевают людьми, которых не удовлетворяет обычная жизнь с её непритязательными радостями. Отыскивая достойную цель, они увлекаются миражами, и приобщение к культу Ктулху, служение ему — один из них. Свято место пусто не бывает.

На первый взгляд вроде убедительно, но почему Ктулху? При чём тут Ктулху, о котором большинство нынешних почитателей год назад ещё слыхом не слыхивали? И никто, насколько мне известно, не прикладывал особых усилий, чтобы услышали. Однако ж вот…

—▫Трудно смириться с мыслью, что смерть является абсолютным концом каждого из нас. Что нет после неё ни ада, ни рая,— сказал Юлька, доставая сигарету из-за уха и вертя перед носом.— Трудно смириться с тем, что душа любого из нас, отягощённая страхами, сомнениями, разочарованиями, несбывшимися надеждами и мучительными воспоминаниями, не нужна ни Богу, ни дьяволу. Но как только это стало ясно и умер миф о бессмертии, пришло время атеистов. Кто-то воспринял смерть как зло, которое помешает доделать задуманное или получить желанные удовольствия, а кто-то — как величайший дар — освобождение от долгов и забот. Те же, кого не устраивают ни прежние верования, ни атеизм, стали поклоняться Ктулху. Лавкрафтовский Повелитель вод тоже ведь предлагает своим адептам бессмертие. Став рыбообразными существами, они вечно будут плавать в глубинах Мирового океана, утратив прежние мечты и стремления, но обретя доселе неведомые чувства, новые, более совершенные органы зрения, осязания, обоняния…

—▫Стать безмозглыми тварями — незавидная участь!

—▫Так ведь и люди мозговитостью не блещут. В этом легко убедиться, проанализировав историю человечества, какого-либо народа или жизненный путь любого человека.

—▫А ты, оказывается, мыслитель!▫— ядовито заметил я, на что Юлька мотнул головой, и роскошные чёрные до плеч волосы его разлетелись, как у творящей заклинание колдуньи.

За внешностью своей Юлька тщательно следил и походил скорее на поэта или художника, чем на скромного эмэнэса без ярко выраженных талантов. В отличие от Михаила, который напоминал то ли братана при исполнении, то ли приодевшегося по случаю праздника грузчика. По сравнению с ними я был серой заурядной мышкой и, глядя на своё отражение в створке раскрытого окна,— долговязый худосочный шатен, с невзрачным лицом и причёской «парикмахер в отпуске»,— мог только дивиться Катиному выбору.

—▫На том стоим. Пошли покурим, и попутно я тебе парочку цитат зачту, чтобы ты Ктулху слишком близко к сердцу не держал.

Мы вышли из лаборатории на пожарную лестницу, закурили, и Юлий принялся листать захваченный с собой томик Лавкрафта — покетбук с засаленной обложкой.

—▫Ну вот, слушай,— сказал Юлька, найдя нужную страницу.— «Моряки включили моторы и какое-то время метались по палубе, регулируя давление и следя за первыми струйками пара. Наконец яхта пришла в движение. Она тронулась в путь, взбивая пену летейских вод.

Великий Ктулху взгромоздился на каменный монолит, разинул пасть, плюнул вслед яхте и разразился громкими проклятиями, совсем как Полифем, упустивший корабль Одиссея. Однако, не в пример легендарному циклопу, он тут же с размаху прыгнул в воду и поплыл вдогонку „Алерту“. От взмаха его крыльев к небу взметнулись высокие волны, заряженные космической энергией. Брайден оглянулся, и эта роковая ошибка свела его с ума».

—▫Не очень-то впечатляет,— с улыбкой признал я, любуясь морем ребристых крыш, за которыми вздымались в небо ажурные конструкции портовых кранов.— На Великого такой Ктулху не тянет. Откуда это?

—▫Лавкрафт, «Зов Ктулху», перевод Е.▫Любимова. Глава называется «Безумие исходит из морских глубин».

—▫Может, перевод подкачал?

—▫Да уж, перевод, прямо скажем…— Юлька перевернул пару страниц и прочел: — «„Эмма“… столкнулась с яхтой „Алерт“, которой управляли какие-то странные и зловещие метисы из Канакаса. Они потребовали, чтобы „Эмма“ немедленно вернулась назад. Капитан Коллинз отказался, и метисы без предупреждения открыли огонь по шхуне. Они яростно обстреливали её из тяжёлых орудий». Тяжёлые орудия на яхте — неприглядная картина. И тем не менее из этого рассказа становится ясно, что не так страшен и велик Ктулху, как его малюют.

—▫Так-то оно так, но ведь дыма без огня не бывает,— не согласился я и рассказал Юлию о картинах, виденных мною в мастерских Михаила и Вальдемара.

—▫Это ничего не доказывает,— легкомысленно сказал, выслушав меня, Юлька.— Господа художники спекулируют на модной теме — только-то и всего. Хитрожопят, чтобы набить себе цену.

Я стал убеждать его, что Вальдемар начал писать свои подводные картины задолго до возникновения моды на Ктулху, но мои слова не произвели на Юльку впечатления.

—▫Ну и что с того? Почему бы художнику, вдохновлённому творчеством Лавкрафта, не создать цикл картин, посвящённых Ктулху, Хастуру и прочей нечисти?..

Разговор этот был бесполезен, как и все разговоры подобного рода, которые я затевал с самыми разными людьми. Собственно говоря, я и сам не знал, для чего завожу их, зачем пытаюсь передать свои тревогу и беспокойство, вызванные возникновением культа Ктулху. Между тем тревога была обоснованной, поскольку ещё весной в Мраморном дворце выставлялись коллажи некоего Потёмкина, объединенные общим названием «Стылые воды». И эти весьма мрачные картины, выполненные в смешанной технике, явно имели отношение к фантазиям Лавкрафта. А месяц назад в Манеже была устроена выставка «По следам Ктулху», в которой приняли участие две с половиной дюжины петербургских художников и скульпторов.

Из представленных там картин особенно мне запомнились холсты Петра Митрохина, побывавшего в местах, фигурирующих в рассказах и повестях Лавкрафта. Например, на Понапе — атолле в группе Каролинских островов в Микронезии,— посреди лагуны которого сохранились развалины Нан-Мадола — мёртвого города, возведённого из огромных базальтовых блоков на девяноста двух искусственных островках. В пояснениях, которыми художник снабдил свои картины, сообщалось, что происхождение строителей этого города, так же как и назначение некоторых сооружений, до сих пор остается загадкой для учёных. А после вскрытия гробницы Сауделеров — древних правителей Нан-Мадола — выяснилось, что они по своему антропологическому типу отличались от микронезийского населения архипелага.

Разумеется, часть попавших на выставку работ не имела прямого отношения ни к Лавкрафту, ни к культу Ктулху. На некоторых были изображены подводные пейзажи, которыми могли любоваться художники, увлекавшиеся дайвингом. Города осьминогов, заросли гигантских анемон, колонии морских ежей, всевозможные морские звёзды, крабы и рыба; фукусные леса, состоящие из многометровых водорослей, поражали воображение. Но больше всего посетителей привлекали картины со странными подводными сооружениями, башнями и скальными городами, на одной из которых, к примеру, была изображена аллея мраморных сфинксов, ведущая к храму, образованному полусотней разновеликих арок…

Кое-что, вероятно, было нарисовано художниками с натуры, но многое, безусловно, являлось плодом их воображения. Причём едва ли кто-то из них создавал свои картины специально для выставки. А если учесть, что картины с подводной тематикой никогда особым спросом не пользовались, оставалось предположить, что все участники этой живописно-скульптурно-графической шатии-братии являются, как и я, своеобразными эмпатиметрами. К слову сказать, после завершения первой серии экспериментов я стал воспринимать окружающий мир иначе — глубже, ярче, эмоциональнее, в чём легко убедиться, взглянув на мои последние фотографии.

Так вот, являясь эмпатиметрами, художники ощущали некое воздействие. Некое давление извне, заставлявшее предположить, что Ктулху не просто беспочвенная фантазия, а в том или ином виде действительно существует и призван был в наш мир, если верить Сане с Ликой, из каких-то иных измерений и реальностей.

Увы, больше я ничего не мог сказать и уж тем более неспособен был доказать справедливость моих предположений. Мои новые способности, которые я не рискнул бы назвать даром, очень ограниченны. Это всего лишь росток некоего качества, которое может развиться во что-то нужное, а может остаться в зачаточном состоянии, оказаться этаким не оправдавшим надежд пустоцветом. Во всяком случае, мне пока непонятно, как эту способность можно использовать, применить в жизни, извлечь из неё какую-то пользу.

Я догадывался о цели экспериментов, проводимых над группой добровольцев Владимиром Семёновичем и его коллегами. В результате своих исследований они рассчитывали пробудить в нас какое-то новое, дремлющее до поры до времени чувство. Возможно, то самое, о котором Гумилев писал:

Так, век за веком — скоро ли, Господь?▫— Под скальпелем природы и искусства Кричит наш дух, изнемогает плоть, Рождая орган для шестого чувства.

Кое-что у них уже начало получаться, и до сих пор я радовался этому. Однако теперь у меня возникли сомнения в разумности затеянного ими дела. Что толку от моих предчувствий? От тех предвидений, которые исторгают из себя художники, поэты и писатели? Это глас вопиющего в пустыне.

Я чую приближение Ктулху.

Катастрофа, предсказанная Саней и Ликой, грядёт. Она произойдёт в ближайшее время. Со дня на день. Но что я могу сделать, чтобы предотвратить её?

Я чувствую себя, как допотопная тварь, описанная Гумилёвым в том же стихотворении:

Как некогда в разросшихся хвощах Ревела от сознания бессилья Тварь скользкая, почуя на плечах Ещё не появившиеся крылья.

Они, несомненно, режутся. Это доставляет беспокойство и неудобство. И заставляет вспомнить Веньку Карачубу, отказавшегося подрабатывать в лаборатории Владимира Семёновича, сказав, что, если эксперимент удастся, он окажется в незавидном положении Ньютона, очутившегося среди неандертальцев. Тогда мне казалось, Венька просто капризничает, но теперь я готов признать, что в словах его было зерно истины…

—▫Погода портится,— сказал Юлька, глядя на лиловые тучи, медленно наползавшие на город со стороны залива.

Докурив вторую сигарету, я кинул окурок в заменявшую пепельницу лабораторную колбу и предложил:

—▫Пойдём-ка в зверятник, покажу тебе кое-что интересное.

—▫В зверятнике — интересное?▫— усомнился Юлька, но всё же последовал за мной.

Вход в зверятник, где содержались шимпанзе, крысы, собаки, кролики и мыши, располагался на этой же лестничной площадке и был не заперт.

Раскладывавшая на компьютере пасьянс Эмма оторвала взгляд от монитора и поинтересовалась, зачем мы пришли.

Я сказал, что хочу показать кое-что Юльке, он скорчил ужасную рожу — избавиться от специфических ароматов здесь не удавалось, несмотря на автономную систему вытяжки,— и Эмма, хихикнув, разрешила нам навестить своих питомцев.

—▫Я тоже хочу посмотреть фокус-покус,— сказала она с томной улыбкой, от которой на полных щеках её нарисовались очаровательные ямки.

Круглолицая, круглоглазая, плотно сбитая Эмма состояла, кажется, из одних соблазнительных полушарий, и если бы не Катька…

Она не только кормила обитателей зверятника, но и убирала за ними, лечила их, в случае необходимости закупала корм и всё то, в чем они нуждались. По-моему, впрочем, больше всего они нуждались в ласке, а этого добра у Эммы было хоть отбавляй, и она щедро делилась им со своими питомцами. Они в ней тоже души не чаяли, и, как только мы приблизились к отсеку, в котором находились расположенные в три этажа клетки с кроликами, они тотчас принялись тыкаться розовыми носами в металлическую сетку.

—▫Ну, ушастые братцы, как дела?▫— спросила Эмма и сама же ответила за своих подопечных: — Неважнецки. Нервничает последние дни ушастая братва. То ли давление, то ли влажность, то ли всё сразу…

—▫Внимание,— сказал я. И, подождав, пока Эмма с Юлькой прочувствуют важность момента, загробным голосом произнес: — Ктулху! Ктулху фхтагн! Ктулху идёт сюда!

Ушастая братва беззвучно рванула в глубину клеток.

—▫Вот чёрт!▫— с чувством сказал Юлька.— Впечатляет!

—▫Как ты это делаешь?▫— ревниво спросила Эмма.— Ты сюда что, без моего ведома заглядывал?

Мне не хотелось её огорчать и нарываться на неприятности.

—▫Ничего особенного я не делаю и по ночам в твой зверятник не лазаю. Сказал магическое слово, только и всего. Можешь на крысах сама попробовать.

—▫Врёшь!▫— выпалила Эмма и юркнула в мышино-крысиный отсек.

Обитатели его отнеслись к её появлению более сдержанно, чем ушастая братва, но, в общем, тоже подались навстречу кормилице.

—▫Как дела, голохвостая команда?▫— вопросил Юлий с Эммиными интонациями в голосе, а она выпалила:

—▫Ктулху фхтагн! Ктулху идёт к вам в гости!

Это надо было видеть! Голохвостая команда исчезла из поля зрения ещё быстрее, чем кролики!

—▫Серж, это мистика! Почему так? Как это у меня получилось?

Эммины глаза округлились ещё больше, и я испугался, как бы они вообще не выпали из глазниц.

—▫Чуют Ктулху. Боятся. Пускаются в бегство при одном упоминании о нём,— сказал Юлька, и непонятно было, в шутку он говорит или всерьёз.

—▫Шутишь?▫— спросила его Эмма и повернулась ко мне, ожидая объяснений.

—▫Случайно заметил,— сказал я.— Болтали с приятелем, а как Ктулху упомянули, пёс его в соседнюю комнату ломанул. От греха подальше.

—▫Но почему?

—▫Чуют, что Ктулху грядёт. Я потом и на кошках проверял.

Разумеется, сказанное мной было похоже на бред. Но как писал высокочтимый Саней Весниным Оскар Уайльд: «Мысль, которую нельзя назвать опасной, вообще не заслуживает названия мысли». Опасной, бредовой, оригинальной — понятия, в чём-то сходные. И потом, Юлька сделал из увиденного тот же вывод, что и я, стало быть, не так уж он и парадоксален.

—▫Пошли к шимпанзе,— решительно сказал Юлька.— Мой черёд мохнатый народ пугать.

—▫Серж, объясни, в чём дело!▫— взмолилась Эмма.— Ведь это фокус, правда? Ведь дело тут вовсе не в Ктулху?

—▫Сходите к обезьянам без меня. А потом к собакам. Проверьте,— предложил я.

Они устремились в дальний отсек, а я пожалел, что всё это затеял. Убедившись в магическом действии имени Ктулху, которое я заметил недели полторы назад, они рванут к Владимиру Семеновичу. И будет много болтологии, которая завершится чесанием затылков и глубокомысленным бормотанием: «Н-да-а-а-а… Тут есть над чем подумать и поломать голову…»

Однако, сдаётся мне, времени на раздумья уже не осталось.

Ктулху фхтагн.

И Ктулху грядёт.

* * *

—▫Таким образом, прежде всего нас интересует Английский парк,— завершил вступительную часть своей речи Валерий Валентинович Ветчинко и ещё раз ткнул пухлым пальцем в разложенный на столе план парков Петергофа.

Склонный к полноте, лысоватый господин, являвшийся представителем фирмы-заказчика, отрекомендовался как Ве́тчинко, хотя, на мой взгляд, был натуральным Ветчи́нко. Круглые розовые щёки, пальцы-сосиски, сладкая, жирная, кремовая какая-то улыбка. Впечатление кремовости не портили даже серый с голубой искрой костюм и такого же цвета, только более тёмный плащ.

—▫Желаете, чтобы мы сделали сначала фотографии Английского парка, а потом уже всех остальных?▫— уточнил Матя Керосин, медведем нависая над принесённым господином Ветчинко планом и вглядываясь в нарисованные синими чернилами стрелки, указывавшие, какие именно виды парка надобно будет запечатлеть.

—▫К сожалению, время не терпит, и я попрошу вас сделать фотографии отмеченных видов во всех шести парках, примыкающих к основному. Трудно прогнозировать, как будут проходить согласования, и надобно предусмотреть все варианты развития событий. Чиновники из Комитета по охране памятников — существа непредсказуемые. Они запросто могут, например, запретить строительство в Английском парке и пустить нас в Бельведерский, мотивируя такое решение самыми смехотворными доводами.— Валерий Валентинович сложил выцветшие бровки домиком и придал лицу скорбное выражение.

Ни дать ни взять — кот посхимился, подумал я и покосился на Катю. Но она, кажется, уже устала нас слушать. Отставила тарелку и, потягивая мартини, смотрела на серо-стальной залив и несущиеся над ним устрашающе тёмные, низкие тучи. Похоже, она уже раскаялась в том, что настояла на этой поездке: погода поганая, публика нудная, фонтаны не работают…

Когда Матя позвонил вчера вечером и попросил отвезти его на встречу с Ветчинко, я попробовал увильнуть, ссылаясь на срочное, неотложное, крайне важное дело. Естественно, не став объяснять, что намерен провести всю субботу в постели с Катей. У нас с Матей разные представления о том, какие дела следует считать важными, а какие — не очень.

Отбоярившись от Мати, я сообщил о своих планах Кэт, надеясь на полное понимание и безусловное одобрение, но не тут-то было. Вместо того чтобы возрадоваться и чмокнуть меня в щёчку, она насупилась и учинила первый за время нашего знакомства скандал.

—▫Почему бы тебе не спросить, как я отношусь к твоей далеко не гениальной идее? Почему ты решаешь за меня, что мы будем делать в субботу?▫— спросила она, гадко прищуриваясь и буравя меня ставшими вдруг маленькими и злобными глазками.— Тебе не приходило в голову, что у меня могут быть более интересные замыслы, чем провести с тобой в постели весь день? Все вы, мужики, одинаковы! У всех одно на уме. Всем вам только одно нужно. Что Мишке, что тебе, что соплякам, у которых я физру веду. Видел бы ты, как эти щенки на меня пялятся и слюни пускают!..

—▫Так это же здорово!▫— прервал я её и постарался убедить, что восхищённые взоры преющих от вожделения шалопаев следует воспринимать как комплимент, однако Катя не собиралась меня слушать.

—▫Вам всем нужно только моё тело! А до моих желаний, до души никому дела нет! Они вам до фени! Плевать на них с Александрийского столпа! Ему — рисовать, тебе — фотографировать, и обоим трахать. А если я хочу, чтобы меня вывезли за город подышать свежим воздухом — так нет! Времени нет, денег нет, а главное — желания!..

Кэт несла какую-то околесицу, и не надо было обладать качествами эмпатиметра, чтобы понять: пребывает она на взводе и искренне ненавидит в этот миг и меня, и Михаила, и всё мужское население Земли в целом. С чего она завелась — не знаю, хотя у меня создалось впечатление, что не только на неё, но и на всех питерцев нашло какое-то помрачение рассудка. Народ лается в транспорте, в магазине, на службе, причём по таким пустячным поводам, что, отлаявшись, люди испытывают неловкость, прячут глаза и разбегаются, как застигнутые светом тараканы.

Собачиться с Катей мне не хотелось. К тому же я не мог сколько-нибудь аргументированно объяснить ей моё нежелание везти Матю в Петергоф. Чувство, что в субботу случится какое-то несчастье, было столь же иррациональным, как и ощущение того, что над городом нависла беда. Я ощутил её леденящее дыхание точно так же, как мечущиеся в зверятнике крысы, кролики, собаки и шимпанзе, но стоило мне заикнуться об этом, и Катя окрестила бы меня параноиком и шизофреником.

Между тем Мате действительно была нужна моя помощь. После того как из «Северной Венеции» ушли Саня с Ликой, количество заказов у нас уменьшилось, а тут ещё на фирму наехали рэкетиры. И, в довершение всех бед, у Мати забрали права за езду в нетрезвом состоянии. Он, естественно, утверждает, что был трезв, как язвенник, и к нему придрались, чему я склонен верить. Как бы то ни было, за руль ему садиться нельзя, а заказчик пожелал встретиться с ним в «Этажерке», построенной недавно у подножия земляного вала, так называемой горы Парнас, отделявшей разбитый ещё при Петре Первом севернее Марли фруктовый сад Венеры от Финского залива.

В общем, не выдержав Катиного напора и угрызений совести, я сдался. Позвонил Мате и сказал, что отвезу его в Петергоф, рассчитывая, что, пока он будет утрясать дела с заказчиком, мы с Катей погуляем по парку, полюбуемся фонтанами и, может статься, я сфоткаю её в подходящем антураже. Мечтать, как говорится, не вредно. Вредно видеть, как мечты рушатся.

Увидев Катю — в красных туфлях на высоких каблуках, узких кожаных брюках, стильной кожаной куртке, из-под которой выглядывал алый свитер, с прической, напоминавшей отлитую из золота Вавилонскую башню, и серьгах-висюльках с похожими на капельки крови камешками,— Матя остолбенел. А придя в себя, заявил, что нам непременно надобно принять участие в беседе с заказчиком. Мне, как фотографу, полезно будет получить задание из первых рук, а Катя украсит наше общество и послужит визитной карточкой фирмы. Увидев её, заказчик почувствует, что «Северная Венеция» — серьёзная, преуспевающая компания, услуги которой должны быть соответствующим образом оплачены.

Когда надо, Матя умеет быть неотразимым. И прежде чем я успел сказать, что у нас совершенно другие планы, Катя, растаяв от комплиментов, согласилась заглянуть в «Этажерку». Матя просиял и победительно подмигнул мне, всем своим видом говоря: «Вот такие мы, пскобские! Умеем найти подход к женщинам!» Блин и ещё раз блин-дональт!

Садясь за баранку Матиной «пятнашки», я чувствовал, что ещё пожалею о своей сговорчивости, и так оно, разумеется, и вышло.

Начать с того, что Петергофское шоссе было запружено машинами. Питерцы словно с ума посходили — всем вдруг занадобилось ехать на залив — в Стрельну, Петергоф, Ораниенбаум. Машины шли сплошным потоком — такого я даже на Невском в час пик не видел! В результате вместо часа мы добирались до Петергофа почти два часа, и о том, чтобы до посещения «Этажерки» пройтись по парку, не могло быть и речи. Кстати, если верить «Дорожному радио», питерцы ломанули не только на южное побережье залива, но и на северное — в район Лисьего Носа, Комарова, Солнечного и Зеленогорска. И это в конце октября, когда ни купаться, ни загорать нельзя, тучи обложили небо, а ветер, сорвав с деревьев последние листья, принялся ломать ветки и сдирать одежду с людей! Форменное сумасшествие, чёрт-те что и с боку бантик!

Помимо пробок на дороге, скверной погоды и перспективы беседовать в выходной день с заказчиком, не нравилось мне и то, что, выбравшись из города, я не ощутил привычного облегчения. Похоже, давящее на психику облако, зависшее с некоторых пор над Питером, увеличилось и накрыло его окрестности. Причём то, что большинство горожан не замечали этого, ничуть не облегчало их участь. По тому же «Дорожному радио» передавали, что число ДТП за истекшую неделю превысило среднестатистический показатель в три раза, а по телику давеча сетовали, что в городе и области резко возросло количество самоубийств и противоправных действий. Не зря, ох не зря не хотел я вылезать из тёплой постели, а теперь вот и Катя почувствовала, что напросилась сюда на свою голову…

Справедливости ради должен признать, что заказчиком Валерий Валентинович Ветчинко оказался серьёзным. По его словам выходило, что компания, представителем которой он являлся, заканчивает оформление документов по приватизации изрядной территории, примыкавшей к Верхнему саду и Нижнему парку Петергофа. А это, ни много ни мало, шесть парковых зон: Английский парк, расположенный юго-западнее дворца, Колонистский, Озерковый и Бельведерский парки, вытянувшиеся цепочкой в южном направлении, парк Александрия на востоке и Пролетарский, бывший Александрийский, на юго-востоке. Территория этих ландшафтных парков как минимум в десять раз превышает площадь Нижнего парка и Верхнего сада, которыми, как мне до сих пор думалось, и исчерпывается понятие парков Петергофа, обсиженных туристами из самых разных уголков мира.

Заброшенные и запущенные со времён революции, шесть приватизируемых компанией «Piterland» парков представляют собой, судя по принесённой Ветчинко карте, лакомый кусочек. В каждом из них есть по меньшей мере по одному озеру или пруду, которые снабжают водой петергофскую фонтанную систему. В некоторых сохранились павильоны и старинные постройки, но главным достоянием этих территорий являются, разумеется, зелёные массивы парков, служивших местом отдыха русских царей, их родичей и приближённых.

По словам Ветчинко выходило, что к приватизации этих земель его компания готовилась давно, но осуществить её стало возможно лишь после принятия Госдумой закона о порядке передачи в частную собственность зданий и сооружений, представляющих историческую и архитектурную ценность. Закон этот, помнится, весьма бурно обсуждался в СМИ. Сторонники принятия его указывали на то, что у государства недостаточно денег на реконструкцию и реставрацию исторического наследия: дворцов, особняков, соборов и общественных зданий, которые без надлежащего ухода превращаются в руины. Противники, как водится, твердили, что руины ни один частник приватизировать не будет, а вот Петропавловскую крепость, например, при содействии лояльно настроенных чиновников по сходной цене прикупит, чтобы открыть в ней «диснейленд» или превратить в «культурно-развлекательный центр» с кабаками, казино и борделями.

Как бы то ни было, Дума закон приняла, документы о приватизации шести петергофских парков были подписаны, и дело было за немногим — представить проект их использования городским властям Санкт-Петербурга…

—▫Мы приведём эти парки в порядок, построим здесь отели и базы отдыха. Мы превратим эти территории в райские уголки, туристы будут стекаться сюда со всего мира,— вдохновенно вещал Валерий Валентинович, опрокинув в себя рюмку коньяку и заев её ломтиком ананаса.— Проекты зданий разрабатываются, но для утверждения их на градостроительном совете и согласования в мэрии необходимо сделать убедительный коллаж. Показать, как запроектированные нами сооружения и павильоны будут вписываться в существующий пейзаж. Поэтому нам надо, чтобы вы сделали фотографии и развёртки указанных стрелками мест. Мы вмонтируем в них проектные предложения и получим разрешение ГИОПа приступить к строительству. Фотодокументы всегда производят хорошее впечатление и убеждают больше, чем самые красивые рисунки…

Задача в целом была ясна, и меня лично смущало только то, что лучшая пора для пейзажных съемок уже миновала. Снимки парков надо было делать в канун золотой осени, а сейчас, голые и омертвелые, они представляли печальное зрелище. О чём я и сказал господину Ветчинко.

—▫Нам надо, чтобы вы сфотографировали указанные места парков не только сейчас, но и зимой. А потом летом и, само собой разумеется, золотой осенью,— ошарашил нас с Матей Валерий Валентинович.— Это, если так можно выразиться, долгоиграющая программа. Нам ведь, как вы понимаете, не отдадут сразу все шесть парков. Во всяком случае, не позволят начать строительство всех объектов одновременно. Придётся отрезать хвост у кота по кусочкам. Оно и болезненней, и дороже, но таковы реалии жизни. Возможно, некоторые проектные предложения потребуют доработок, так что это не разовый заказ. И если вы готовы обсудить детали…

Не дожидаясь Матиного сигнала, я допил апельсиновый сок, поднялся из-за стола, подхватил кофр с фотобарахлом и сказал господину Ветчинко, что мы с Катей выйдем на свежий воздух и немножко пройдёмся по парку. Валерий Валентинович с понимающим видом кивнул. Матя, пообещав связаться с нами по мобильнику, водрузил на колени кейс с бланками договоров-заказов и прочими необходимыми бумагами, а мы с Катей направились к выходу из зала, предоставив начальству решать финансовые вопросы тет-а-тет.

«Этажерка», построенная между земляным валом и заливом, представляла собой трёхэтажный стеклянный куб, окружённый по периметру балконом, выйдя на который, мы тотчас застегнули куртки и подняли воротники. Ветер, дувший с Балтики, был пронзительным, как зубная боль, на волнах вскипали белые барашки, а неистовый полёт низких туч создавал впечатление, что здание плывёт им навстречу по бурному морю. В солнечную погоду отсюда можно разглядеть силуэт Кронштадта, но сегодня серое небо и серые воды залива сливались, так что не видна была даже линия горизонта.

Свет, пробивавшийся сквозь разрывы туч, тоже был каким-то пепельным, мертвенным. Он будто скрадывал краски, обесцвечивал пристань и пришвартовавшуюся к ней «Ракету», стоящие на берегу деревья и почтенную публику, прогуливавшуюся у кромки воды. На редкость унылый и безрадостный день, не лишённый, впрочем, своеобразной прелести, так что, пройдясь по парку, я, наверное, смогу сделать пару-тройку любопытных кадров…

—▫Значит, «Этажерку» тоже компания вашего Ветчинкина построила?▫— спросила Катя, одной рукой ухватившись за мой локоть, а другой — за металлический поручень балконного ограждения.

—▫Ветчинко,— поправил я её, поскольку если бы она оговорилась так в присутствии Валерия Валентиновича, это подпортило бы безоблачные пока отношения с заказчиком.— Да, их рук дело. Причём строительство этой стекляшки не обошлось без скандала. Были мнения, что она испортит ландшафт, хотя, по-моему, портить тут особенно нечего. Со стороны дворца она не видна, а со стороны залива…

—▫По мне так, с какой стороны ни глянь,— гадость первостатейная. И Ветчинкин этот — гадость. И то, что его компания шесть парков прихватизировать собралась,— тоже гадость,— решительно прервала меня Катя.

—▫Напрасно горячишься. Я до сегодняшнего дня об остальных шести парках слыхом не слыхивал, и кто в них будет гулять, мне как-то без разницы,— попытался я урезонить её.

—▫Мы-то с тобой уж точно не будем. Обнесут заборами и…— Катя внезапно смолкла, и я почувствовал, что вокруг что-то изменилось.

Жгучий, порывистый ветер стих, и, словно по мановению волшебной палочки, улеглись волны. Залив лежал перед нами плоский и неживой, как старое потускневшее зеркало. Окоченевший, угрюмый, и серое низкое небо, измаранное тёмными тучами, окаменело над ним, массивное, торжественное и давящее, как низкий соборный свод.

Представший теперь нашим глазам ландшафт напоминал фотографию или монохромную акварель. Ничто в нём не двигалось, не шевелилось, мир умер, обескровел, будто высохший между оконными стеклами мушиный трупик. Это были мгновения затишья перед бурей, приближение которой я давно уже ощущал и которая должна была разразиться с минуты на минуту. И мнилось мне, что грядущая буря — не просто стихийное бедствие, а порождение безвидного, шевелящегося под площадями, улицами, реками и каналами Петербурга древнего хаоса, который веками пребывал в полудрёме и вот наконец-то дождался подходящего момента, чтобы воспрянуть ото сна и пожрать город вместе со всеми, кто имел несчастье жить в нём…

—▫Объективно говоря, компании типа «Piterland» обкрадывают нас, а такие дураки, как твой Матя, помогают им,— завершила-таки свою мысль Катя.

—▫«Действительно беспристрастное мнение мы высказываем лишь о том, что не представляет для нас никакого интереса, и поэтому оно, в свою очередь, не представляет решительно никакой ценности»,— изрёк я один из перлов Оскара Уайльда, всеми фибрами ощущая, что время болтовни кончилось и нам надо бежать со всех ног, спасать свою шкуру, ибо дракон уже проснулся и занёс над нами когтистую лапу.

Какой дракон? Какую лапу? Куда бежать?..

Мне казалось, что воздух вокруг уплотняется, тревога, страх и напряжённое ожидание грядущего зла стали почти нестерпимыми, и тут над заливом пронёсся вздох, и воды его устремились прочь от берега.

—▫Цунами!▫— заорал кто-то из стоящих на балконе, но я даже не обернулся.

Вода убегала от берега, словно где-то в центре Финского залива открыли затычку, и она хлынула в исполинскую подземную полость, и всё же я чувствовал, знал: это не цунами. Дно залива стремительно обнажалось. Потоки убегавшей воды шевелили космы водорослей, серебристые струйки скатывались с круглых камней, тут и там вылезали на свет уродливые обломки бетонных блоков…

—▫Смотри, «Ракету» уносит!▫— вскрикнула Катя, указывая на рванувшийся от причала празднично-белый кораблик.

—▫Цунами! Спасайтесь! Бегите!..— недружно завопили несколько человек, но на балконе никто не двинулся с места.

Стоящие на берегу тоже замерли, не в силах отвести взор от убегающей воды.

А потом… Я так и не понял, что же произошло потом. Поверхность отхлынувших от берега вод замерла, и они словно оледенели. Или остекленели. Они сгустились, подобно тому, как бульон превращается в холодец, сделались неподвижными и начали посверкивать противоестественным, жирным каким-то, ртутным блеском. И только тут до меня дошло, что сегодня я не видел над заливом ни одной чайки. Какую опасность ощутили чуткие птицы, пронеслось у меня в голове, что за мерзкий студень вспух на месте воды?..

И вновь над заливом пронёсся то ли вздох великана, то ли хлопок — будто лопнул исполинский воздушный шар.

Студенистая масса снова стала водой, которая понеслась на берег. Но не было никакой угрожавшей людям волны, напротив, мне померещилось, что небо просветлело и прибывавшие воды приобрели сине-зелёный оттенок, свойственный южным морям. И меня неудержимо потянуло к вернувшимся водам, мне захотелось погрузить в них руки, омыть лицо и — чем чёрт не шутит!▫— если они окажутся достаточно тёплыми, даже искупаться…

—▫Пошли в воду!▫— позвала меня Катя, на лице которой расцвела отсутствующая, бессмысленная улыбка.

Эта-то улыбка и вернула мне разум, живо напомнив о тревоге последних дней, предчувствии катастрофы, беспокойстве и страхе животных в зверятнике. О заявлениях пророков, предсказателей, экстрасенсов и прочей не заслуживавшей особого доверия братии, предрекавшей приближение некоего катаклизма. А также о более серьёзных статьях врачей и социологов, отмечавших ненормально возбуждённое состояние обитателей Скворцова-Степанова, Пряжки, Кащенко и других дурдомов. И когда с берега до меня донеслись восторженные вопли: «Ктул-ху! Ктул-ху! Ктул-ху!» — я, осенённый блестящей идеей, присел перед кофром и вытащил из бокового кармана наручники, которые, по счастью, так и не удосужился выбросить после потери Красавчика. Защелкнул стальной браслет на Катином запястье, захлестнул цепь вокруг металлического поручня и замкнул на своем запястье второй браслет.

—▫Ты что, дурак?!▫— завопила Кэт, и голос её слился с сотнями, а может, и тысячами голосов людей, устремившихся к сверкавшим и манящим водам Финского залива.

На меня накатила волна необъяснимой радости, веселья и счастья. Мир наш не был светел и чист, справедлив и благожелателен. Но ведь помимо суши существовало ещё море, аккумулировавшее в себе всё лучшее, что есть на свете. И путь к нему был открыт. Оно призывало меня в своё лоно, неудержимо манило войти в волны, погрузиться в глубину, где царят тишина и покой, где в сонном безмолвии плавно парят над сказочными подводными городами прекрасные человекоподобные существа…

Я рванулся с балкона, стремясь присоединиться к счастливчикам, вошедшим уже по колено, а кто и по грудь в зеркальные воды залива, но боль от врезавшегося в запястье браслета удержала меня.

—▫Дай ключ, идиот!▫— рявкнула Катя, тоже ринувшаяся вслед за людьми, устремившимися с балкона на берег, и остановленная неумолимым браслетом наручника.

Я сунул руку в карман, вытащил ключ и неожиданно услышал тревожный звон колокольчика, отчаянно заливавшегося где-то на периферии сознания. И неожиданно вспомнил Людоеда из «Волшебника Изумрудного города», прибившего перед своим замком табличку: «За поворотом исполняются все ваши желания». Или что-то вроде этого. Море звало и манило, испуская эманации запредельного счастья, и всё же в них чудилось что-то фальшивое, некий недобрый умысел…

«Дурак тот, кто принимает усмешку за улыбку»,— сказал как-то Матя Керосин, одним из первых выскочивший из дверей «Этажерки» и уже входивший в воду. Море ласково улыбалось, звало и манило, но улыбка его была похожа на кривую усмешку…

До крови закусив губу, я размахнулся и швырнул ключ от наручников в дальний конец балкона.

—▫Кретин! Мудак! Полудурок!..— вопила Катя, дёргаясь, словно цепной кобель, завидевший недруга.

Она была права, мне не следовало это делать. Войти в воды залива — значило приобщиться к сокровенной тайне, получить толику счастья, о которой все мы мечтаем с детства, обрести спокойствие и познать смысл и цель нашего существования. Такая удача выпадает раз в жизни, да и то не всем, потому-то толпы людей и рванули со всего парка на мелководье.

Теперь мне стало понятно, почему загодя услышавшие зов люди катили кто на чём в Ораниенбаум и Приморский парк, в Солнечное и Комарово! А те, кто не смог по каким-то причинам выбраться из города, ринулись на набережные Мойки, Фонтанки, Невы, Обводного канала и канала Грибоедова…

—▫Грядёт Ктулху! Дар! Дар! Счастья всем! Всем без исключения! Пусть никто не уйдёт обиженным! Ктулху фхтагн!▫— вопили и ревели мужчины и женщины, дети и старики, входя по щиколотку, потом по колено в воды залива.

Я дёргался и рвался на проклятой цепи, стремясь присоединиться к ним и встретиться с тем, кто принесёт нам счастье и свободу, поможет решить все наши проблемы, ибо знает людские чаяния, мечты и стремления. Ктулху знает и Ктулху поможет. Нам надо лишь войти в эти дивные крещенские воды, и он уведёт нас из этого гнусного мира в мир иной. Из этого загаженного, отравленного, засорённого нами моря мы поплывём в иной океан, необъятный, занимающий всю территорию планеты, над поверхностью которого лишь кое-где возвышаются голые утесы, силуэты которых напоминают сторожевые башни…

—▫Сделай же что-нибудь!▫— молила меня Катя, устав орать и ругаться.— Время уходит! Двери закроются, и мы навсегда останемся здесь!..

«Двери наших мозгов посрывало с петель»,— вспомнились мне слова Высоцкого, и снова где-то на периферии сознания тревожно звякнул колокольчик. Звякнул и затих, словно кто-то стиснул его звонкий язык в грязном кулаке. Сжал, не давая звенеть, заткнул рот кляпом…

Меня, как иголку магнитом, всё ещё тянуло к заливу, но я вдруг осознал, что волей моей завладела некая внешняя сила. И это настолько мне не понравилось, что я перестал дёргаться и, вспомнив про слушавшего сирен Одиссея, крикнул Кате:

—▫Заткни уши! Не поддавайся!

—▫Отпусти, отстегни меня!▫— взмолилась Кэт, с такой силой дёргая прикованной к поручню рукой, что я испугался, как бы она не сломала ограждение балкона.

А море продолжало звать и манить. Я заткнул уши пальцами и обнаружил, что снова изо всех сил пытаюсь высвободить руку из стального браслета. Это было сильнее меня. Меня словно разрывало надвое, я чувствовал себя как паровой котел, в котором давление достигло предела. Я не хотел поддаваться неведомым чарам и всё же продолжал дергаться и извиваться, тщетно силясь выдернуть кисть из наручника, не обращая внимания на содранную кожу и выступившую на запястье кровь…

Мне казалось, что эта бесплодная борьба длится уже несколько часов и конца ей не будет, когда со стороны мелководья донеслись изумлённые и испуганные крики. Я замер, вглядываясь в толпу, бредущую прочь от берега, и глазам своим не поверил. Тут и там среди людей замелькали блестящие чёрные тела с серповидными плавниками. Акулы! Откуда они здесь взялись? Как это могло случиться?..

—▫Они превращаются!▫— в ужасе взвизгнула Катя в тот самый миг, когда и до меня наконец дошло, что это люди, вошедшие в воду, становятся акулами.

Я видел, как мужчины и женщины судорожно стаскивали с себя одежду и, часто не успев от неё избавиться, изменялись, словно пластилин или глина в руках невидимого скульптора. Кожа их на глазах темнела, руки и ноги сливались с телом, головы втягивались в плечи… Некоторые особи изменялись так быстро, что одежда трескалась и разлезалась по швам по мере того, как человеческое тело уподоблялось чёрной маслянисто сверкавшей торпеде с тупой мордой и огромной, набитой зубами пастью.

Доносившиеся с залива крики усилились. Звучавшее в них прежде удивление сменилось ужасом и отчаянием — новоявленные акулы, разевая чудовищные пасти, кинулись на не подвергшихся метаморфозе людей. Разбрасывая в стороны алые брызги крови, они терзали свои жертвы, откусывая руки и ноги, вырывая огромные куски мяса. Одна из акул впилась в бедро отчаянно визжащей блондинки, а когда та поскользнулась, вторая тварь откусила ей голову.

Чёрная бестия, выпрыгнув из воды, сбила с ног мужчину, нёсшего на шее малыша, и оба тотчас же были растерзаны кровожадными тварями. Воды залива в течение нескольких минут покраснели от крови, причем самым страшным мне показалось то, что дело происходило на мелководье и бойня была отчетливо видна. А скопление людей и акул было столь велико, что каждая из ужасных хищниц мгновенно настигала жертву, калечила или убивала её…

—▫Боже мой!.. Боже мой, что же это делается!..— в беспамятстве бормотала Катя, будучи не в силах смотреть на кровавую трапезу и не в состоянии оторвать от неё глаз.— Боже правый, Боже милосердный, помилуй нас… Боже правый, Боже всемогущий, помилуй нас…

Вцепившись в поручень ограждения балкона, я тоже во все глаза смотрел на страшную бойню, испытывая ужас, отвращение и странное, патологическое любопытство. Превращения продолжались, причём теперь я отчётливо видел, что некоторые люди, быть может даже большинство, превращались не в акул, а в крупных серебристых рыбин. Столь же беспомощные, как и люди, они тщетно стремились прорваться на глубину — хищницы со зловещими серповидными плавниками набрасывались на них и рвали, рвали, рвали на части… Если же поблизости ни людей, ни рыб не случалось, они кидались друг на друга, одержимые жаждой убивать всё живое. И кусали, и жрали, жрали, жрали соперниц в кровавых волнах, поднятых ударами мощных хвостов…

—▫Смотри, они всё идут и идут…— прошептала Катя, опускаясь на бетонный пол балкона и стискивая лицо руками.

Люди, спешащие на зов Ктулху с окраин парка, действительно безбоязненно выходили на каменистый пляж, вступали в воду и брели в глубину, которая начиналась метрах в пятистах от берега. Некоторые из них успевали превратиться в акул или беспомощных рыбин, но большинство становились жертвами зубастых тварей в своем прежнем, ещё не измененном облике. Они словно не видели залитого кровью залива, зловещих серповидных плавников и жутких чёрных существ, несущихся к ним, вздымая хвостами алый дождь брызг. Они шли, шли и шли, и я не сразу понял, что, вцепившись во влажный поручень, во всю глотку ору им:

—▫Стойте! Стойте, смотрите: там смерть! Акулы! Стойте! Там смерть, смерть, смерть!..

Но никто не слышал моих воплей, заглушаемых недружным рёвом:

—▫Дар! Дар! Счастья всем! Пусть никто не уйдёт обиженным! Ктулху фхтагн!

Не слыша меня, они шли, как сомнамбулы, и, только ощутив впивавшиеся в их тела страшные зубы, начинали истошно вопить и вырываться из пастей акул, утаскивавших несчастных в густую от крови воду…

И воздух, которого мне уже не хватало для крика, казалось, тоже стал густым от крови, желчи, мочи и испражнений…

Я кричал и рвался из капкана наручника, чтобы остановить, удержать, спасти хотя бы этих, припозднившихся бедолаг, но стальной браслет держал крепко. А потом, когда я охрип от бесполезных призывов, милосердная тьма внезапно сомкнулась надо мной, и я стал падать в бездонное чёрное небо, на дне которого водили мерцающие хороводы бесконечно далёкие звёзды…

—▫Чёрт бы тебя побрал,— сказала Катя, сидя на корточках перед раскрытым кофром.— Неужели нельзя было запастись какой-нибудь проволочкой или шпилькой? Придётся нам тут всю ночь куковать. А ключик-то — вон он, рядышком!

Прежде всего я посмотрел в сторону залива. Кровавая вакханалия завершилась. Я видел только серые воды, на поверхности которых пестрели кое-где обрывки одежд, и серое небо над ними, с которого начал моросить мелкий противный дождь. Ни акул, ни людей.

—▫Это всё мне, часом, не привиделось?▫— чуть слышно спросил я сорванным голосом, прекрасно зная, что услышу в ответ.

—▫Хотела бы я, чтобы всё это оказалось сном.— Катя провела ладонями по мокрому, осунувшемуся лицу. Прислушалась к чему-то и вопросительно взглянула на меня: — Слышишь?

—▫Ничего не слышу.

Некоторое время я пытался уловить привлекший Катино внимание звук и в конце концов услышал низкое гудение. Оно быстро нарастало, превращаясь в грозный, тяжёлый рёв, и вскоре мы увидели цепочку самолётов, появившуюся из-за крыши «Этажерки». Они летели вглубь залива со стороны суши, и я удивился — с чего бы им здесь взяться? Но тут с неба посыпались чёрные, похожие на горох точки, взвились мощные фонтаны воды, «Этажерка» вздрогнула от первых взрывов, вслед за которыми на залив и парк обрушился непрекращающийся грохот, заставивший меня втянуть голову в плечи и что есть силы прижать ладони к ушам. Легче от этого не стало, но, к счастью, грохот начал отдаляться — эскадрилья бомбардировщиков продолжала сеять свой смертоносный груз всё дальше и дальше от берега…

—▫Надеюсь, они перебьют всех этих тварей…— прошептала Катя, провожая глазами исчезавшие в серой хмари бомбардировщики.

—▫После драки кольтами не машут,— просипел я, морщась от просыпающейся в левой руке боли.

Хватаясь правой рукой за поручень, я с трудом поднялся на ноги. Зад замёрз и промок, ноги подкашивались, левое запястье болело всё сильнее, и я машинально вытащил из кармана куртки блистер с анальгином. Выломал таблетку и кинул в рот, мысленно похвалив себя за предусмотрительность. Кто-то носит с собой валидол и нитроглицерин, но мне пока и анальгина хватает.

Я протянул блистер Кате.

—▫Я без воды не могу,— жалобно сказала она, поднимаясь вслед за мной на ноги.

—▫А ты вприглядку. Глотай таблетку и смотри на залив.

—▫Вот уж на что мне совсем смотреть не хочется, так это на залив. Век бы его не видела…

Мне тоже не хотелось видеть залив, но больше смотреть было не на что.

Самолёты скрылись, поднятые взрывами волны улеглись. Кое-где на поверхности стылой серой воды плавали мелкая дохлая рыбёшка, какие-то щепки, обрывки не потонувшей почему-то одежды. Их было на удивление мало, особенно если учесть, сколько людей вошли нынче в воды залива и не вышли из них.

Всё было кончено. Оставалось ждать, когда здесь появится кто-нибудь из уцелевших после бойни и достанет нам ключ от наручников, лежащий в пяти-шести метрах от нас. До тех пор делать нам было решительно нечего, и я, чувствуя слабость в ногах, вновь опустился на балконный пол. Прижался спиной к металлическим стержням ограждения и полез за сигаретами. Предложил сигарету Кате, и мы дружно задымили. Со стороны на нас было, наверно, любо-дорого посмотреть — у меня левая рука поднята, у Кати — правая…

Впрочем, нам обоим было отнюдь не до смеха, и мы вовсе не чувствовали себя счастливчиками, уцелевшими во время страшной катастрофы. Во всяком случае я. Перед внутренним взором моим вставали картины страшной бойни, заживо пожираемых людей, залитого кровью залива, и мне стоило большого труда отогнать их и думать о чём-то другом.

Итак, мы пережили день, который впоследствии какой-нибудь журналюга наверняка назовёт Днём гнева — столь же высокопарно и неверно, как День независимости, над которым не потешается только вусмерть пьяный россиянин, да и то лишь в силу полной своей недееспособности. Мы стали свидетелями явления Ктулху, частицы которого просочились сквозь пропускные сооружения дамбы вместе с водой и рыбой и слились затем в единый организм. Не удивлюсь, узнав, что автоматические датчики, установленные на дамбе, зафиксировали изменение химического состава воды. Распавшийся на подобные планктону частицы монстр превратился в тот самый студень на поверхности воды, появление которого и вызвало весь этот ужас. Ктулху принял форму, которая была необходима ему для осуществления задуманного. Но зачем, хотел бы я знать, он тут объявился?..

Поднялся из глубин, чтобы подзарядиться эмоциональной энергией собранных им на берегу залива людей? А заодно и пошутить? На свой лад, естественно. Продемонстрировав людям их внутреннюю сущность, превратив в тех, кем мы по сути своей и являемся: в жрущих и пожираемых. Устроив в мелких водах Маркизовой лужи большой жор, он всего лишь позволил нам заниматься тем, чем мы мечтали заниматься всю жизнь. И в той или иной форме занимались…

—▫Почему ты не фотографировал?▫— неожиданно спросила Катя.— Ты должен был заснять весь этот ужас!

—▫Я не военный фотокорреспондент! Я фотохудожник. И мне было не до фотографий,— огрызнулся я, сознавая, что отговорку эту никак нельзя считать убедительной.

Обалдел, ошалел, растерялся — будет точнее. Дал слабину.

Сдаётся мне, впрочем, фотографии этого мерзкого зрелища были всё же сделаны. Если большой жор шёл по всему берегу Финского залива — а я не сомневался, что именно так оно и было,— то кроме нас кто-нибудь наверняка уцелел. И среди уцелевших нашёлся человек с крепкими нервами, который зафиксировал эту бойню на фотик…

—▫Покричи, может, кто-нибудь услышит,— попросила Катя. Как будто не поняла ещё, что я в состоянии только сипеть и шипеть. Да и то не громко.

—▫Покричи сама, у тебя голос звонкий. К тому же на женские крики скорее спасатели прибегут.

Катя заорала что есть сил, и у меня вновь отчаянно заболела рука. И заныли зубы. Мне даже показалось, что обложившие небо хмурые тёмно-серые тучи, из которых сыпал мерзкий мелкий дождь, чуть-чуть разошлись, и в просветы начал просачиваться мертвенный люминесцентный свет. Такой же, каким были освещены картины в мастерской Вальдемара.

Когда-то боги жили на земле, среди людей. Однако соседство со склочными, кровожадными существами скоро им надоело, и они перебрались на вершины гор. Оттуда — с Олимпа, Гималаев, Анд и Кордильер — им пришлось бежать на небеса. А когда в небо взвились ракеты, им и там стало некомфортно, и они скрылись от несносных, вездесущих человеков в иных измерениях. Им нет места ни на Земле, ни под Землей, ни в небесах. Но кое-кто, по-видимому, задержался в подводном мире. Вот только человекообразную, антропоморфную внешность и душу свою Посейдон сменил на лик ужасного Ктулху. С уютного сине-зелёного шельфа водные боги ушли на глубину и изменились соответственным образом. Да и время изменилось, и в существование Ктулху Непостижимого и Ужасного поверить стало легче, нежели в старца Нептуна или Нерея, отца прекраснотелых нереид…

Почему многорук Шива?

Почему прекрасны и почти неотличимы от людей греческие боги?

Почему египетские боги обладали головами зверей, птиц и рептилий?

Неужели каждый народ действительно придумывает или заимствует у соседей таких богов, которые отвечают его внутренним потребностям, пресловутому менталитету и требованиям времени?.. Как же дошли мы до жизни такой? До сатанизма и веры в шутника Ктулху?

Хотелось бы верить, что, появись вместо Ктулху доброе божество, оно сумело бы разбудить в людях дремлющие до времени светлые чувства и стремления. Но верилось в это с трудом. Ведь вызывали они не кого-нибудь, а именно Ктулху, его имя скандировали, входя в стылые воды Финского залива. Ведь не возник, не разросся пышным цветом культ Всепрощающего Созидателя, хотя самое время ему посетить наш не слишком-то складный и совершенный мир. Впрочем, так, наверное, думали во все времена…

—▫Серж, проснись!

Я открыл глаза, и Катя перестала трясти меня за плечо. Виновато улыбнулась и пояснила:

—▫Ты так жалобно стонал… У тебя сигареты остались?

Было ужасно мокро и холодно.

—▫Может быть, Ктулху активизировался из-за строительства Северо-Европейского газопровода?▫— спросила Катя, зябко ежась.— Не понравилось ему, что по дну Балтийского моря трубы кладут, вот он и вылез на свет Божий?

—▫Скорее уж, решил подпитаться энергией Питера — самого большого источника ментальных эманаций на берегах Балтики,— просипел я.

Мне не хотелось рассказывать ей про Саню и Лику, против воли участвовавших в призывании Великих Старцев. Во-первых, тяжело было говорить, а во-вторых, вряд ли ритуал господина Мамелюкина и выписанного из Ирака мага-гальванопластика явился причиной происшедшего. Поводом — возможно. Но повод при желании всегда можно сыскать…

—▫Опять! Слышишь, они опять летят!▫— Катя вскинула голову, вглядываясь в быстро темнеющее небо.

Я прислушался к донёсшемуся откуда-то со стороны дворца могучему шмелиному гудению.

—▫Это вертолёты.

—▫Опять будут бомбить залив?

Рокот множества винтов начал распадаться на составляющие — похоже, мощные машины разошлись веером, чтобы осмотреть как можно большую часть побережья. Сквозь мелкую сетку дождя я видел, как один пятнистый геликоптер, пузатый, словно пребывавший на девятом месяце беременности, устремился вдоль залива в сторону Стрельны, а второй — в направлении Ораниенбаума. Затем рядом, скорее всего у подножия «Самсона», приземлился третий вертолёт — нам с Катей было отчётливо слышно, как со свистом рубят воздух его громадные лопасти.

—▫Десантный,— просипел я.— Когда кончит перемалывать воздух, можешь начинать звать на помощь.

И снова передо мной замелькали кровавые картины ужасающей бойни. Я стиснул зубы и, вперясь взглядом в стоящие на краю залива деревья, попытался заставить себя думать о чём-то другом.

Так что же такое Ктулху? Исполинская амёба, состоящая из множества мельчайших частиц, на которые она может распадаться в случае необходимости, образуя затем существа, строение и форма которых зависят от задачи, которую им предстоит решить? Что за сны видит эта тварь в своих подводных чертогах в Р’лаи? Действительно ли частицы его разума блуждают в разных измерениях, и он одновременно видит множество снов? Неужели его ментальная энергия столь велика, что он может вселяться в существ, обитающих в иных мирах, и проживать их жизни? Раньше я не верил во все эти бредни, но теперь…

—▫Если для того, чтобы никогда больше не увидеть Ктулху, достаточно жить вдали от моря, то ноги моей больше ни в одном прибрежном городе не будет,— сказала Катя, с трудом поднимаясь с залитого водой балкона.— Завтра же сбегу из Питера, только меня здесь и видели!

—▫Бежать некуда, потому что существуют ещё и другие Великие Старцы: Хастур, Шуб-Ниггурат, Йог-Сотот и прочие. Они могут явить себя где угодно, в любой момент, так же как это сделал Ктулху,— сказал я.— Подозреваю, они предпочитают появляться там, где чуют аромат зла, смрадный дух упадка и разложения. Они, как микробы, накидываются на ослабленный организм, как шакалы нападают на раненое животное…

—▫С чего ты это взял?

—▫Ты видела, как Ктулху проявил ночные стороны человеческих душ. Он не просто превратил людей в акул и неповоротливых рыб, а реализовал то, что в них было заложено. То, что было их сутью.

—▫По-моему, ты бредишь,— сказала Катя.

—▫Дай бог, если это действительно так.

Не удостоив меня ответа, Катя приложила левую руку ко рту и, повернувшись в сторону дворца, закричала:

—▫Эй, кто-нибудь! Спасите! Помогите!..

Ей было страшно, и я её понимал. Кому хочется жить в мире, где действуют непознанные космические силы и немыслимые монстры охотятся за людьми, которые сами на поверку оказываются мерзкими чудищами? Тварями, живущими без цели и смысла, потому что стремление жрать и размножаться едва ли можно считать целью жизни существ, наделённых разумом.

Но зачем всё-таки появлялся самоликвидировавшийся Ктулху, вернувшийся, надобно думать, в Маракотову бездну, чтобы продолжать спать и видеть сны об иных мирах? Зачем явился он нам и устроил кровавую субботу мирным обывателям? Хотел всего лишь подпитаться нашей энергией или ещё и показать что-то? Сумеем ли мы сделать выводы из встречи с ним? Или забудем, как дурной сон, как забыли многие события прошлого, которые стоило бы помнить?..

—▫Эй, кто тут зовёт на помощь?▫— Появившийся на балконе парень в каске и камуфляжном костюме сжимал в руках чёрный автомат и выглядел весьма воинственно.

При виде Кати он закинул автомат за спину и улыбнулся.

—▫Мы чудом уцелели, но сами же себя поймали в ловушку,— сказала Кэт, ставшая похожей на мокрую, измученную кошку и всё же сумевшая произвести на десантника благоприятное впечатление.— Дайте нам, пожалуйста, ключ от наручников. Вон он лежит. Если бы не они, эти твари непременно бы нас сожрали. Мы сами бросились бы им в пасть…

—▫Расскажите хоть толком, что здесь произошло?

Следуя Катиным указаниям, парень нашёл ключ и подал его мне. Кажется, он был рад, что может сделать хоть что-то полезное.

—▫Вы не поверите. А мы будем не в состоянии ничего объяснить,— просипел я, расстегивая стальные браслеты на наших окровавленных запястьях. Что касается моего, то оно распухло, покраснело и отчаянно болело. Особенно когда я пытался шевелить пальцами.

—▫Я чувствую, что заболеваю,— жалобно сказала Катя и громко чихнула.

—▫Ладно, сушитесь, лечитесь, обогревайтесь,— разрешил тронутый нашим никудышным видом солдат.— Странно, что больше я тут никого не видел. А вы? Куда делись люди? Обычно-то в парке полно народу…

—▫Они ушли,— просипел я, ничуть не покривив душой. Сунул наручники в кофр, закинул его на плечо и повлёк Катю к выходу с балкона.

Спустившись по металлической лестнице на землю, мы юркнули в ближайшую аллею, и я искренне порадовался сумеркам, скрывшим нас от взоров обшаривавших парк и окрестности дворца десантников. Очень уж не хотелось мне, чтобы нас, как свидетелей происшедшей трагедии, хватали и тащили к начальству, которое, разумеется, не поверит ни единому нашему слову. Главным моим желанием было как можно быстрее и дальше убраться от залива. Катя испытывала те же чувства, поэтому мы, прихрамывая и цепляясь друг за друга, достигли Матиной «пятнашки» за рекордно короткое время.

Я отыскал аптечку и перевязал Катино запястье. Своё я трогать ей не позволил, уж слишком сильно оно болело. Да и милиция могла придраться — нечего, мол, с порченой рукой за баранку садиться. Хотя сейчас, сдаётся мне, блюстителям порядка было не до нас.

Мы выхлебали бутылку минеральной — за всё это время на парковке не появилось ни одного человека, и я с ужасом представил, сколько людей потеряла нынче Северная столица.

Парковка была забита машинами, которые никогда уже не понадобятся их хозяевам, и мне пришлось помучиться, чтобы вывести «пятнашку» на проезжую часть. Бедный Матя! Бедный господин Ветчинко! Боже, как ужасно сознавать, что они превратились в этих мерзких чёрных тварей со скользкими, словно отполированными и смазанными маслом телами… Или были сожраны ими…

—▫Прикури мне сигарету,— попросил я, выбираясь на шоссе.

Дождь полил сильнее, темнота сгустилась, и фонари казались лимонными кляксами на грязно-фиолетовом фоне. Рулить одной рукой было не то чтобы трудно, но неловко. Сигарету приходилось перекатывать из одного угла рта в другой, чтобы избавиться от евшего глаза дыма,— левая рука отказывалась держать даже её и болела всё сильнее. В общем-то, это было неплохо, потому что отвлекало от мыслей о каннибальской трапезе, происходившей, вероятно, по всему побережью Финского залива…

—▫Прежде всего нам надо заехать в травмпункт,— сказала Катя, протерев мокрое лицо найденной в бардачке салфеткой.— Смотри, какая тушь — совсем не течёт! А в домах почти нет света. Одно-два окошка горят, обратил внимание?

—▫Нет,— просипел я, с трудом выравнивая «пятнашку». Её уже пару раз заносило на мокрой дороге. Дождь хлынул как из ведра, и «дворники» едва справлялись с потоками воды, заливавшей лобовое стекло.

—▫Не гони,— посоветовала Катя и всхлипнула.

—▫Не реви,— сказал я.— И без того сыро и муторно.

Мы ехали по неправдоподобно пустому шоссе. Нам не попалась навстречу ни одна машина. Сзади тоже никого не было. Левая рука болела всё сильнее, и вести Матину «пятнашку» было страшно неудобно. Вкус сигареты был невыносимо горек, под стать мыслям…

—▫Ты знаешь, они ведь не все превратились в акул. И этих, беспомощных, неповоротливых карасей-переростков,— внезапно сказала Катя.— Два или три человека, войдя в воду, стали ихтиандрами. Вроде тех, что Вальдемар рисовал. Заметил?

Я отрицательно мотнул головой, подумав, что у Кэт от пережитого слегка скособочило крышу.

—▫Ты в это время орал, чтобы люди не лезли в воду. Потому и не видел. Или внимания не обратил. Мужчины вообще многого не замечают…— Она помолчала и, видя, что я не собираюсь отвечать, добавила: — Я поняла, почему Ктулху пощадил Питер. Ему незачем разрушать город, который рано или поздно станет частью его подводного мира. Понимаешь? Мне ещё тогда, в мастерской Вальдемара, показалось, будто я узнаю подводный город на одной из картин. Сны Вальдемара — это не подсмотренные куски жизни какого-то иномирья. Он заглянул в будущее. В то время, когда нашу планету покроет вода и над поверхностью её останутся торчать лишь верхушки скал, похожих на сторожевые башни…

Теперь она замолчала надолго, и я решил, что нет, с крышей у неё всё в порядке. Просто она увидела эту бойню по-своему, иначе, чем я. Наверное, каждый уцелевший свидетель явления Ктулху увидел и понял его по-своему…

—▫Завтра пойду в Никольский собор, поставлю свечку Божьей Матери,— сказала Катя и начала вытирать салфеткой глаза.

—▫Блажен, кто верует,— пробормотал я.

Катя громко высморкалась и отвернулась от меня, чтобы я не видел текущих по её щекам слёз.

Вдали замерцали редкие огоньки, мы подъезжали к Стрельне. Стало быть, не все жители её нашли свою смерть в волнах Финского залива, подумал я, но ни облегчения, ни радости эта мысль мне почему-то не принесла. Ктулху показал нам, чего мы стоим. Вопрос в том, сумеем ли мы стать другими? Захотим ли?

А что, господа хорошие, до явления Ктулху никто из нас, глядя в зеркало, не догадывался, кто он есть на самом деле? Правда, Оскар Уайльд говорил, что «зеркала отражают одни лишь маски». Но он же утверждал, что «маска говорит нам больше, чем лицо»…

Примечания

1

Зинаида Гиппиус.

2

Иннокентий Анненский.

3

Вячеслав Иванов.

4

Приписывают Лермонтову.

5

Александр Блок.

6

Осип Мандельштам.

Content

Молитвин Павел Вячеславович Явление Ктулху

Часть 1 Фотографиня, фотографистка, фотографесса

Часть 2 Ветер иных миров

Примечания