Николай Зайцев, Вадим Ревин

Пластуны. Золото Арктики

В горах высоких, во степи

Средь льдов могучих, океана

Все одолеют пластуны

И параллель с меридианом.

Им батько родный – суховей,

А мать – удача и отвага.

Пусть держит мачту грота-рей,

Слагается иная сага.

Глава 1

«Миколушка, ридный, ходы до мене. Шось дам тоби!» – голос матери прозвучал как серебряный колокольчик, разливаясь по прибрежным плавням. Малой Миколка бегал по мелководью, у самого берега, разгоняя стайки мальков, гревшихся в теплой воде. Край белой рубашонки намок и слегка шлепал по бедрам, заставляя мальчика бегать быстрее. Озорно и счастливо улыбаясь, он поглядывал на берег, но не мог никого разглядеть из-за ярких бликов солнца, игравших на поверхности неспокойной воды.

«Миколушка! – вновь позвала мать. – Побачь, шо у мене е!»

Вмиг стало интересно. Сумела заинтересовать.

Миколка остановился, бросив в устремившуюся в испуге стайку мальков палочку. Интерес победил, и он без сожаления оставил увлекательное занятие. Прищурился. Посмотрел на мать и, улыбаясь, побежал к ней, неловко перепрыгивая через лежащие на берегу реки Марты толстые ветки ивы.

Мать раскрыла объятия и шагнула навстречу сыночку, готовясь подхватить его и закружить вокруг себя, как это она делала всегда. Миколка в этот момент заливисто смеялся, расставляя ручки, словно крылья, а мать, с любовью глядя на своего первенца, все быстрее кружилась, то приподымая Миколку, то слегка опуская, как будто на волнах.

«Швыдче, швыдче, мий сыночку!» – готовясь обнять Миколку, произнесла мать. Еще пару шагов, и Миколка вновь взлетит, подхваченный крепкими материнскими руками. Но вдруг правая его ножка цепляется за корягу, и в следующий момент Миколка кубарем летит на песок, ударяясь лицом о ветку ивы. С носа потекла юшка, оставляя красные капельки на песке.

«Драголюбчик мий! – ласковый голос матери раздался над головой Миколки. – Подымайся!»

Миколка отер нос рукавом рубахи.

– Подымайся! – голос матери звучал совсем по-иному. Он стал каким-то грубым, но не чужим.

Крепкие руки схватили Миколку за плечо.

– Да проснись ты уже! – кто-то уверенно тряс Миколу за плечо.

Микола вздрогнул и открыл глаза. Над ним, склонившись, стоял Суздалев.

– Ну наконец-то! Ну ты, братец, и спать горазд! – Граф весело подмигнул казаку и снова повернулся к зеркалу, тщательно причесываясь. Билый, все еще пребывая частично во сне, нехотя сел на край кровати. Машинально коснулся рукавом бешмета носа. «Нет, крови нет. Приснилось». Микола разгладил лицо ладонями и мотнул головой. Кашлянул, прочищая горло и приходя в себя.

«Шайтан. Такой сон прервал. Мама снилась. Детство мое», – мысли незлобной чередой пронеслись в еще сонной голове.

– Ты как здесь? – с хрипотцой в голосе спросил он Суздалева.

– Что за вопрос, ваше благородие?! – усмехнулся граф. – Нет еще тех дверей, что не открылись бы перед моей скромной персоной!

– Тююю, – шутливо процедил сквозь зубы Билый. – Мы с тобой, братец, с определенного времени те, перед кем многие двери стали закрыты, и когда они вновь откроются, одному Богу известно!

– Да ладно тебе, казак, кручиниться. Эка беда! Откроются! Даже быстрей, чем ты думаешь! – Суздалев присел рядом с другом. – Ты лучше спроси, зачем я здесь.

Микола взглянул на своего боевого товарища. Суздалев загадочно улыбался. Через прищур его серо-голубых глаз по-детски светился задор. Билому очень хорошо был знаком этот взгляд. Когда Иван Матвеевич что-то замышлял, в его взгляде всегда читалась некая интрига. Вот и сейчас, не говоря ни слова, можно было понять, что в голове у графа бродят мысли, которые он непременно желает воплотить в жизнь.

– Ты, часом, не влюбился? – спросил казак, делано испугавшись и тараща глаза.

– Очень смешно, – тут же обидчиво поджал тонкие губы граф. – Я, между прочим, до сих пор в трауре. – Иван поднял палец вверх, привлекая внимание, но тут же залюбовался новой запонкой на белоснежной манжете с чистым изумрудом. Дивный камень! Словно раньше и не замечал, как грани играют.

– Прости, друже. Не со зла. Подтруниваю над тобой.

– Понимаю, – кивнул Суздалев. – Кто-то над погонами горюет, а кто-то по любви сохнет. Это хотел сказать?

Билый хмыкнул.

– В самую точку. Только те погоны и положение кровью добывались, а у тебя от природы натура влюбчивая. Уж прости, Иван Матвеевич. – Казак пригладил соломенные усы.

– Нашел из-за чего расстраиваться, – граф беспечно махнул рукой и снова, не удержавшись, заулыбался, как кот, навернувший крынку сливок.

– Уж очень я хорошо тебя знаю, Ванюша, – усмехнулся Микола. – Посему не тяни, а выкладывай как есть.

Граф поднялся и, заложив руки за спину, прошелся по комнате. Остановился у небольшого окна и, подняв указательный палец правой руки вверх, как заправский профессор, произнес:

– Doctrina est lux et ignorantia tenebrae![1]

Билый покачал головой и нетерпеливо парировал:

– Brevitas est anima ingenii![2] Посему, ваше сиятельство, оставьте свои глубокие познания курса классической филологии для лучшей половины человечества. Мы же – люди военные и привыкшие к четким командам. Выкладывай.

– Вот что вы, казаки, за народ такой! – с легким разочарованием в голосе воскликнул Суздалев. – Нет в вас полета мысли!

– Отчего же, Ваня! – ответил Микола. – Все у нас, как и у других народов, имеется. Мы не хуже и не лучше, но есть своя изюминка.

Билый довольно разгладил усы и для солидности кашлянул в кулак:

– Ладно, друже, за народы после побалакаем. Выкладывай, что у тебя там за учение – свет.

Граф, довольный тем, что ему снова дали слово, завел руки за спину и, медленно ходя по комнате, продолжил начатый было разговор. Микола посмотрел на своего друга и подумал, что, не будь Суздалев военным, профессором было бы ему в аккурат. «Горных дел мастер!»

– Ну-с, любезный Николай Иванович, извольте ответить, – граф внимательно посмотрел на казака, слегка склонив голову, как будто глядя через очки. – Что вы знаете об Арктике? Или, скажем, о Русском Севере?

Суздалев, произнося это, перенес руки вперед и скрестил их в замок.

«Ну истинный учитель!» – отметил с улыбкой про себя Микола и пожал плечами.

– Понятно-с, – произнес граф и добавил: – Иного ответа я и не ожидал.

Казак покачал головой и негромко вздохнул.

– Да ты не журись, односум, – на казачий лад сказал Иван, явно решив подыграть. – Я и сам об этой Арктике знаю через пень-колоду. А попросту – ничего. Кроме того, что там холодно триста шестьдесят пять дней в году.

– А нам с тобой, Ванюша, не впервой такие загадки разгадывать. Турецкая кампания тому пример. Часто бывало как в той сказке: «Поди туда, не знамо куда. Принеси то, не знамо что». Что смущает? Не томи уже, я же не барышня.

– Здесь ты прав, Микола. Тем и интереснее, когда не знаешь, что тебя ожидает. Но такой интерес хорош на войне. Кровь будоражит и все такое. Но мы с тобой в экспедицию собрались, к тому же экспедицию спасательную. А это, брат, может и посложнее боевого задания выйти. Одно дело, когда на войне геройски погибнуть есть возможность, славой себя покрыть, медаль заработать, да и пенсию для родных. Но вот гражданский поход подразумевает совершенное иное. И погибнуть ни за понюшку табака, не зная того, куда отправляешься, перспектива не радостная.

– Вот те раз, – Билый поднялся на ноги и направился к умывальнику, стоявшему в углу комнаты у двери. – Сам взбаламутил, а теперь меня отговаривать пришел?

– Не дождешься! – голос Суздалева звучал по-мальчишески задорно. – Ни за какие коврижки не отступлюсь и тебе не дам! Я уже чувствую! Вернемся героями! Добудем славы! Отмоем имена.

– Герой, – хмыкнул Билый, теребя умывальник и не жалея воды. Хотя мысль вернуть честь защемила сердце. Но казак умело скрыл эмоции.

– По жизни! – поддакнул Суздалев, грозя потолку тонким пальчиком, где скрывались неведомые враги.

– Так я и не сопротивляюсь, – подумав, ответил казак, полоская себя тепловатой водой из умывальника. – Только никак не пойму, к чему ты клонишь?

– Так просто же! – граф остановился и в упор посмотрел на друга. – Лекция! – радостно, словно речь шла о каком-то празднике, выпалил Суздалев.

Микола вопросительно уставился на друга. Капли воды стекали по его черноморским усам и падали на пол.

– Сейчас все объясню, – загадочным голосом ответил граф.

– Да уж постарайся. Рушника не бачил?

– Чего? – Суздалев непонимающе нахмурился.

– О Господи! Ты что, в лесу рос? Полотенца не видел? Тут на гвоздике висело.

– Да пожалуйста, – граф с подоконника поднял тряпицу. – Я им мух гонял. Которые тебе, между прочим, спать мешали.

– Это ты мне спать мешал, – буркнул Билый, принимая полотенце. Встряхнул, подозрительно осматривая. – Мне дом снился. Мама. Что мне мухи?

Микола вытер лицо полотенцем, сменил бешмет и натянул начищенные до блеска новенькие ичиги. Вновь посмотрел на односума. В глазах читался немой вопрос: «Ну?»

Граф, видя, что теперь друг слушает его со всем вниманием, выпалил:

– Лекция! Сегодня, в здании, неподалеку. Читает ученый, кстати, который также едет в экспедицию. И, как ты понимаешь, лекция как раз об Арктике!

– Ох ты Боже мой, – казак перекрестился, – новость-то какая.

– Смеешься?

– Вовсе нет.

Микола усмехнулся, встал, притопнув ногами, чтобы ичиги лучше сели на ногах, и, подойдя к графу, негромко сказал:

– И это все?

Суздалев слегка опешил.

– Вот те раз! Я лечу к нему со всех ног, чтобы обрадовать, а он мне заявляет… «и это все?». Ну, господин казак, с вами не соскучишься!

– Ладно, Ваня, шуткую я, – Билый похлопал дружески графа по плечу – Добрую весть принес. Прав ты, ученье есть свет. К тому же знать своего врага – значит наполовину его победить. Арктика хоть и не территория врага, но земля нам с тобой чуждая и незнакомая. Посему, хотя бы заочно, познакомиться с ней необходимо.

– Именно с теми же мыслями и пришел я к тебе, – выдохнул Суздалев и взглянул на часы. – Оо, ваше благородие, поторопиться нужно. Начало через две четверти часа!

– С Богом! – хлопая по спине боевого товарища, сказал казак. И через минуту они оба спускались по гостиничной лестнице, ведущей к выходу.

Глава 2

Профессор Ледовский был человеком, истово увлеченным географией. Его не интересовало ничего, что не вмещалось в понятие землеописания. Своему любимому делу он был предан искренне. По большому счету он, мужчина, что называется, в расцвете сил, а было ему от роду тридцать восемь лет, был попросту женат на географии. Женский пол интересовал его лишь в образе благодарных слушательниц факультета, где Сергей Матвеевич имел удовольствие и честь преподавать. Помимо преподавания в институте, он охотно брал частные уроки. Это давало возможность, что называется, не заглядывая в карман, отправляться в авантюрные путешествия и предаваться географическим исследованиям. Юные барышни из богатых семей с увлечением слушали рассказы профессора. Непроходимые джунгли Амазонки, пустыни Африки, бескрайние степи Средней и Желтой Азии будоражили воображение девиц.

Но особое место в повествованиях профессора Ледовского занимала Арктика. Земля в то время мало изученная, поросшая в пересказах немногочисленных исследователей легендами и сказками. Белые медведи, моржи, бакланы, поморы – племена, населявшие эти холодные территории, все они представлялись в умах слушательниц чем-то сверхъестественным, нереальным, а посему сказочным, былинным. Профессор Ледовский, видя неподдельный интерес к сей теме, старался донести до слуха своих учениц то, что знал сам, украшая свои рассказы собственными выдумками. Ему, человеку убежденно холостому, доставляло истинное удовольствие овладевать умом своих слушательниц – барышень столичных, избалованных обществом, но мало что понимающих в науке землеописания. Сами же барышни интересовали его не больше, чем столичный петербургский парк, где по выходным прогуливались представители как довольно известных фамилий, так и простые обыватели.

Время от времени, вернувшись из очередной экспедиции и подведя итоги поездке, профессор Ледовский давал несколько публичных лекций, на основе совершенно бесплатной, где с упоением рассказывал о жизни аборигенов Австралии, пигмеев северо-восточной Африки или эскимосов Аляски, проданной в свое время императрицей Екатериной Второй. О всем том, что подданным империи Российской было известно мало. Слушателей на такие лекции набиралось немного, но это не смущало увлеченно настроенного профессора, и он с энтузиазмом, граничащим порой с неким горем от ума, повествовал о дальних странах.

В этот раз Сергей Матвеевич был полон решимости говорить об Арктике. Эта территория хотя и входила в состав Российской империи, но была изучена возмутительно мало. У профессора Ледовского же, несмотря на то что сам он путешествовал в Арктику лишь дважды, со временем накопился довольно интересный материал о географических особенностях, флоре и фауне Русского Севера. Систематизировав и обработав результаты исследований, неутомимый профессор спешил поделиться ими, доказывая тем самым свою неповторимость и индивидуальность.

Заблаговременно позаботившись о предстоящей лекции, профессор, опять же за свой счет, дал объявление в газету, где было указано время и место проведения сего мероприятия.

Именно это объявление и попалось на глаза графу Суздалеву, любившему за чашкой утреннего кофе полистать свежие столичные газеты. Не раздумывая, он направился к своему односуму, Миколе Билому. Граф имел в своем характере черту, благодаря которой он мог убеждать окружавших его людей в необходимости участия в той или иной авантюре. Эта способность не раз помогала ему в ситуациях, где принятие решения не требовало отлагательств. Так случилось и с Миколой, который собирался до окончания выделенного им обоим отпуска побывать в родной станице Мартанской. Суздалев смог заразить казака своим неподдельным интересом к готовящейся спасательной экспедиции и убедить его, отложив поездку на родину в станицу, отправиться спасать тех, кто по воле судьбы оказался во власти природы Русского Севера.

«Людей спасем. Славу себе добудем, потомкам до седьмого колена хватит! Да и вообще, героями вернемся из экспедиции! Может, в чинах восстановят!» – в глазах разжалованного капитана горел тот самый огонек, с которым он бесстрашно ходил в отчаянные разведывательные рейды в русско-турецкую кампанию.

Легкий на подъем кубанский казак Билый, зная отчаянность своего боевого товарища, чуть поколебавшись, скорее для порядка, охотно поддался на уговоры и, для виду нехотя, отложил поездку в родовую станицу. Тяга к неизведанному, новым приключениям и необычным местам манила к себе и притягивала. Тем более Микола был уверен, что Ванятка же пропадет без него! Или вляпается по самое не хочу! Да так, что в любом случае придется вытаскивать графа из передряги. Куда как проще отправиться сразу с ним на Север, чем потом спасать и его, и спасательную экспедицию, и тех, кого надо было спасти изначально. Забота о ближнем ко многому обязывала. А мысль восстановить честное имя, вернуть звание, снова гордым воином въехать в родную станицу – заставляла затаить дыхание. А ну как не враки всё, что наплел Ванятка? И если за пару-тройку месяцев удастся отмыть имя, то можно хоть въехать на Дворцовую площадь при полном параде.

– Ну-с, уважаемые дамы и господа, – профессор Ледовский сложил кисти обеих рук в замок и внимательно окинул небольшой зал взглядом. – Теперь перенесемся с вами мысленно на несколько сот миль севернее нашей столицы. К берегам Белого моря.

Десятка два слушателей, среди которых преобладали в основном женщины возраста умеренно молодого, устремили взгляд на говорившего. Предыдущий рассказ о городе Архангельске, с которого профессор начал свою лекцию, не вызвал особого интереса у присутствующих. Но «Белое море» для тех, кто знал лишь моря Черное и Балтийское, звучало как нечто неестественное, неземное. Что должно быть в море, чтобы оно выглядело белым? Или это лишь игра слов досточтимого профессора?

Сергей Матвеевич выждал паузу, наслаждаясь недоуменными взглядами устремленных на него глаз. Он был похож на триумфатора, искусно выигравшего в битве решающей, стремительной атакой. Испытав эмоциональное наслаждение, профессор с легкой улыбкой на губах продолжил:

– Итак, дамы и господа, мы с вами отправ… – Ледовский осекся. Дверь после довольно громкого стука отворилась, и в дверном проеме показались два человека.

– Простите, ради Бога, – произнес один из них, высокий блондин с чертами лица дворянина. – Разрешите?!

Ледовский смешно склонил голову набок и удивленно спросил:

– Вы, видимо, ошиблись, господа?!

– Если здесь проходит лекция на тему Арктики и того, что с ней связано, то нет. Не ошиблись! – более уверенно, почти по-военному, ответил тот же мужчина.

– Извольте, – Сергей Матвеевич указал рукой, приглашая Суздалева и Билого внутрь залы. – Вы не ошиблись. Мы как раз отправляемся к берегам Белого моря и, если всем будет интересно, далее к Северному полюсу.

– Куда?! – невольно спросил Билый. – К Белому морю?! – Его голос прозвучал с некоторым недоверием.

– Вот что, господа, – твердо заключил профессор. – Если пришли, то имейте терпение услышать все по порядку, а вопросы оставьте на потом. Кстати, как вас величать?!

– Граф Суздалев! – отчеканил Иван, вставая и по привычке щелкнув каблуками ботинок.

Микола, заметив это, негромко усмехнулся, но, поймав на себе вопросительный взгляд профессора, последовал за своим другом:

– Николай Иванович Билый!

– Интересно, что привело вас, господа, в сей зал? Это не офицерское собрание, – продолжил профессор. Его действительно интересовало, по какой причине оказались здесь граф и, относительно фамилии, малоросс или казак. Но их обоих выдавала военная выправка. И это не ускользнуло от взгляда лектора, как путешественника бывалого, видевшего на своем веку не одного офицера.

– Всего лишь интерес, господин профессор! – на сей раз ответил Билый.

– Именно интерес к новому и малоизученному! – поддержал друга граф.

– Что ж. Весьма похвально. Приятно удивлен, господа офицеры. – Сергей Матвеевич улыбнулся и указал вошедшим на свободные места в зале. – Милости прошу. Надеюсь, вам будет интересна эта тема. Ведь Арктика, что бы о ней ни писали, изучена до сожаления мало, и ваш покорный слуга – непосредственный участник исследований этих загадочных территорий.

Все присутствующие затаили дыхание, проникаясь значимостью момента. Перед ними стоял настоящий полярник, путешественник, географ и герой.

Друзья прошли к свободным местам, на которые указал профессор, и, усевшись поудобнее, насколько это позволяли деревянные скамьи, со вниманием устремили взгляд на лектора.

Профессор говорил о землях вечного холода, на которых не бывает ни весны, ни лета; где обитают невиданные доселе огромные рыбы, называемые китами; где водятся стаи жирных тюленей и моржей, на которых охотятся громадные медведи, также называемые белыми; где живут люди, которые носят звериные шкуры, намазывая лицо жиром моржей, дабы не обморозить лицо и руки, и употребляющие в пищу мелко наструганную замороженную рыбу и сырое мясо тюленей.

Все это было слышать двум бывалым воякам в диковину. Не верилось, что все, о чем говорил профессор, существовало в реальности. Но уверенный голос лектора и несколько показанных им экземпляров в виде клыков моржа и шкуры белого медведя не оставляли сомнений в том, что земля вечного холода, именуемая Арктикой, выглядит именно так, как описано в представленном материале.

– Надеюсь, что я не слишком вас утомил, дамы и господа, – заканчивая свое повествование, сказал профессор, – и лекция была для вас интересной и познавательной.

– Разрешите несколько вопросов, профессор Ледовский?! – Суздалев поднял руку.

– С удовольствием отвечу, ваше сиятельство! – произнес в ответ лектор. – Я ждал, что вы мне их зададите. И мне очень интересно, что вы хотите узнать.

– Полноте, господин профессор, – слегка смутившись, сказал граф. – Оставим условности. Мы здесь ради ваших знаний. Ваш опыт мог бы нам пригодится.

– Хорошо, – согласился Сергей Матвеевич, явно польщенный вниманием к своей персоне. – Давайте без условностей. Так о чем же вы хотели спросить?

– Будьте любезны, – начал Суздалев. – Мне и моему товарищу интересно знать, есть ли возможность увидеть эту самую Арктику, пощупать, так сказать, руками? Насколько она материальна? Почему все стремятся к этой неизвестной земле? И многие не доходят. Терпят крушения. Вот, например, если газеты не врут, не так давно в тех краях произошла трагедия с одной из русских экспедиций!

– А вы неплохо осведомлены, граф, – голос профессора звучал строго и отчетливо. – Поверьте мне, Арктика не миф, и она материальна. Все стремятся освоить Северный полюс. Идет настоящая гонка. Поэтому жертвы неизбежны.

Суздалев хитро улыбнулся. Не так он был прост и, прежде чем явиться на лекцию, основательно подготовился. Но куда как проще иногда прикинуться простачком, этаким офицером из далекого оренбургского гарнизона.

– А как вы относитесь к идее шведов?

– К шведам я никак не отношусь, – забрюзжал профессор, поджимая губы. Было видно, что ему неприятно упоминание этого северного народа. – В гонке по освоению Северного полюса они заметно отстают от других стран. Что за идея, кстати?

– Да как же. Читал тут английский вестник. Шведы хотят полететь в Арктику на воздушном шаре. Саломон Андре разрабатывает теорию и ищет верных помощников.

– Шведы?! – губы профессора Ледовского презрительно искривились. – На воздушном шаре?! Это же бред! Андре никогда не найдет соратников!

– Я бы полетел! – воскликнул граф Суздалев, счастливо улыбаясь. Билый покачал головой: вот нравилось односуму злить человека. Для чего, спрашивается?

– Да вы, батенька, авантюрист!

– Если только легка.

– Не советую! Категорически не советую. Такой полет потенциально опасен и несет угрозу человеческим жизням. Это же очевидно! Как они собираются контролировать полет воздушного шара?! И насколько крепкими должны быть там канаты?!

– Не знаю, – признался Суздалев, блаженно улыбаясь. – Зато какая романтика.

– Нет никакой романтики разбиться во льдах! Шведы! И это северная страна! Как до такого можно было додуматься?! Уверен, эта глупая затея не будет иметь развития и так и зачахнет в планах.

– Говорят, шелк для воздушного шара будут шить в Париже. Тройной слой. Это спасет от протечки водорода.

Билый искоса посмотрел на товарища, потом перевел взгляд на побагровевшего профессора и тихонько кашлянул, толкая незаметно друга коленом. Тот, ничего не поняв, галантно отодвинулся, давая односуму больше пространства, и открыл было рот, и казаку ничего не оставалось делать, как поспешно спросить, перебивая Суздалева:

– Так что там про крушение нашей русской экспедиции?

Ванятка закрыл рот и примолк.

– Если вас интересует более подробная информация, то задержитесь после лекции и мы поговорим.

Суздалев кивнул в ответ и, слегка толкнув Билого в плечо, подмигнул ему. «Видал, как я его уделал вопросами?!» Микола покачал головой.

– Ну-с, господа, – сказал профессор, когда последний слушатель покинул зал. – Что конкретно вас интересует? Только тему шведов давайте оставим в покое.

– Ладно, – примиряюще поднял руку Суздалев. – На самом деле нас интересует более конкретный вопрос, а не детали крушения.

– Вот и договорились! Что за вопрос?

– Не знаю, извините, как вас по батюшке, – Суздалев старался вести разговор дипломатично.

– Сергей Матвеевич, – профессор слегка наклонил голову.

– Сергей Матвеевич, – граф слегка улыбнулся. – Не буду ходить вдоль да около. Нам известно, что в Арктику снаряжается спасательная экспедиция. Каким образом можно принять в ней участие двум офицерам, знающим военную науку не только в теории?

При этих словах граф расправил плечи, Микола последовал его действиям.

Профессор внимательно посмотрел на обоих, обдумывая то, как лучше ответить, но, не найдя определенного решения, произнес:

– Знаете, господа, а приходите-ка послезавтра в порт. Найдете шхуну, где капитаном Вьюгин Евгений Александрович, там и поговорите с ним. А я, дай Бог, постараюсь замолвить за вас словечко, чтобы капитан примерно знал, что к чему.

– Будем весьма признательны, – почти в один голос отозвались односумы.

– На том и порешим, господа. Будьте здравы! – давая понять, что разговор окончен, сказал Сергей Матвеевич.

– С Богом! – произнес Микола, открывая дверь и выходя из зала.

– И вам не хворать! – заключил Суздалев и степенно вышел вслед за Билым. Казак хмыкнул. Граф сиял, как новенький рубль.

– И что ты про это думаешь?

– Я думаю, – задумчиво начал Билый, стараясь не улыбаться и быть серьезным, – что если я из похода привезу шкуру белого медведя, то батя ее непременно на стену повесит. Только как бы избу не пришлось перестраивать. Но ради такого дела атаману новую избу могут построить. Хотя нет, – Билый хлопнул себя по лбу.

– Ты чего, друже?! – обеспокоился граф.

– Про деда Трохима чуть не забыл.

– А что дед Трохим? – не понимал Иван. Он не мог угнаться за мыслью Миколы. Тот развел руками: как граф не понимал очевидного?

– Это же первый человек в станице. Знаешь какой герой? У него оружия несколько сундуков. С каждой войны и стычки привозил. Ему шкура нужна! Ему стану добывать!

– То есть ты ради старика станешь рисковать и охотиться на белого медведя, чтобы добыть шкуру на стену простому казаку? Не отцу? Старику?!

Билый нахмурился.

– Ничего ты не понимаешь, граф Суздалев. Ни капельки не разумеешь! Вот нет в тебе понятия никакого. Учить и учить придется.

– Учи, – беззаботно отмахнулся от друга Иван. – Слушай! Ну раз ты такой добродетель, пошей всей станице папахи. Белые! Мохнатые! Красота! А что ты вылупился? Выделяться станете. Самыми модными на сто верст. А медведей – настреляем.

Билый закрестился.

– Иван Матвеевич, ты чего? Папахи по традиции всегда шьются только из овечьих шкур.

– Да будет тебе! Загорелся шкурой белого медведя! Ты лучше скажи, как тебе Арктика?! – улыбаясь, по-мальчишески задорно спросил Суздалев, когда они с Билым вышли на улицу.

– Да шо тут думать?! – отозвался Микола. – Як балакае наш дид Трохим, наливай да пей!

Иван смачно рассмеялся. Задорно потрепав своего односума по голове, слегка оттолкнул его по-дружески и с радостной ноткой в голосе, коверкая балачку, добавил:

– Дык тэж нэ помэшаэ!

Микола в ответ громко рассмеялся – так, как смеются беззлобно дети.

– Эх, Ваня, Ваня! Забалакал наконец-то! Может, тебя с собой в станицу взять? Оженим на красавице-казачке. Вмиг забалакаешь как нужно!

– Нельзя мне жениться. Проклят я. И женщины, что рядом со мной, прокляты.

– К знахарке надо! – со знанием дела сказал Билый. – Вмиг порчу снимет!

– Я серьезно, Микола, – будто не слыша речи друга, отозвался Иван. – Пошли в «Старопалкин», отведаем под рюмашку-другую котлет «по-палкински» да пудингом фруктовым гляссе а-ля Палкин побалуемся!

Микола задумался на минутку и, ловя задорный взгляд односума, согласился:

– Ну, если ваше сиятельство не соизволит после рюмки-другой балакать на тарабарском, то с превеликим удовольствием!

– Не соизволит! – отзываясь на шутку друга, ответил Суздалев. – Пошли уже. А то водка нагреется и кулебяка остынет!

– Пошли! Кстати, насчет шкуры я не шутил. Знатная мысль.

Глава 3

Петербург славился своими трактирами и питейными заведениями. От обычных «забегаловок», где завсегдатаями были в основном люди невысокого общественного положения: дворники, извозчики, рабочие фабрик и заводов, любившие после окончания трудового дня опрокинуть рюмочку-другую «с устатку». До заведений весьма достойных и приличных, где собирался цвет столичного бомонда.

К концу девятнадцатого века в столице империи Российской получили широкую популярность пришедшие на смену трактирам заведения более высокого класса – так называемые ресторасьоны, или по-простому, как их называли поначалу в народе, – «растеряции». Называли эти заведения так по той причине, что пребывание в них предполагало трату определенной денежной суммы. А если учесть, что в ресторациях, кроме того чтобы отведать изысканных блюд под живую музыку или в крайнем случае провести деловую встречу, можно было поиграть и в азартные игры, то величина потери облигаций порой достигала стоимости небольшого особняка где-нибудь в центре Петербурга.

Ресторан «Палкинъ» принадлежал роду потомственных рестораторов Палкиных. В 1785 году купец первой гильдии Анисим Палкин, родом из Ярославля, воодушевленный ростом собственных капиталов, открыл в Петербурге трактир. Но уже в 1830 году правнук Анисима Павел Палкин на углу Невского проспекта и Большой Садовой улицы построил ресторан. Спустя ровно двадцать лет его сын, Константин, на пересечении Невского и Литейного проспектов открыл свое заведение. С того времени ресторацию отца стали называть «Старопалкин», а заведение сына – «Новопалкин». Во второй половине девятнадцатого века ресторан переехал в дом напротив, на Невский проспект, 47. Он поражал роскошью: двадцать пять залов, изящная мебель, зимний сад с экзотическими растениями, фонтан, бильярдные. Подавали известные котлеты «по-палкински», суп-пюре Сант-Гюрбер, палкинскую форель, пломбир Меттерних, пудинг из фруктов гляссе а-ля Палкин. Цены были соответствующие. В этой связи и было названо сие заведение «растеряцией». Но несмотря на это, ресторан довольно быстро получил популярность среди столичной аристократии. Особенно в вечернее время залы ресторана были заполнены до отказа.

Граф Суздалев также был завсегдатаем сего известного заведения. Довольно часто ужин в кругу представителей таких же известных столичных фамилий плавно переходил в карточную игру, в которой счастье получить весь выигрыш выпадало графу пятьдесят на пятьдесят. В одной из последних ставок Суздалев роскошно взял банк, главной ставкой в котором был арабский жеребец.

– Так что, дорогой мой Николай Иванович, изволите ли вы принять мое приглашение и разделить трапезу в сем заведении? – в голосе Ивана слышались пафосные нотки.

– Я бы с радостью, но… – Микола осекся, но чтобы пауза не затянулась надолго, спросил: – Может, выберем несколько иной ресторан?!

– Не выдумывай, Николай! – хлопнув по плечу товарища, мгновенно парировал граф. – Ресторан то что нужно! В аккурат для таких, как мы! А какая там игра, друже! Люди имения проигрывают! Азарт, братец, чувствуешь?! – тонкие ноздри графа возбужденно расширились.

Билый с немым вопросом устремил взгляд на односума.

– Ну, мы ж с тобий справыжные офицеры! – отвечая на немой вопрос друга, отозвался Суздалев. – Правильно сказал хоть? – Иван на секундочку нахмурился, вскидывая бровь.

Микола прыснул в кулак.

– Слушай, Ваня, оставь эту тарабарщину. Окажись ты в станице, над твоей «балачкой» смеялись бы и стар и млад!

– Да и пусть!

Суздалев не обиделся, осознавая то, что его товарищ был абсолютно прав:

– Да, односум, сдаюсь, – продолжил он. – Вопреки всему, у тебя преимущество. Ты владеешь основными европейскими языками, с которыми познакомился лишь в столице… – граф, произнеся это, украдкой взглянул на Миколу, не перегнул ли с этим самым «лишь»? Но казак и виду не подал, пропустив мимо ушей неловко сказанное слово. Суздалев, стараясь не затягивать паузу, продолжил: – …не хуже, чем своим родным. А мне, знакомому по меньшей мере, кроме русского, разумеется, с французским с детства, ваша балачка, сколько мы с тобой друг друга знаем, так и не поддается!

– Это по той причине, Ванюша, – Билый медленно перевел взгляд с одного конца улицы на другой и с легкой улыбкой на губах посмотрел на графа, – что любой язык общения требует, а без оного сохнет. Сродни корню саженца без надлежащего ухода! А балачка, Ваня, – язык сочный, певучий!

– Это ты хорошо сказал, друг, – согласился Иван. – Красивый язык. В турецкой кампании на бивуаках у костра заслушивался я, как ты со своими казаками говорил, какие песни вы пели. Правда, не все понимал. Но не покидало ощущение, говорите – что горная речушка шумит, переливается на перекатах!

– Так я и говорю, – с удовольствием подчеркнул Микола. – Сочный язык! Дед Трохим наш станичный даже на рифму слова о балачке положил. Могу прочитать.

– Охотно послушаю. – Граф достал из кармашка своего костюма, сшитого по последнему писку моды, часы и, открыв крышку, прищелкнул языком. – Только давай уже к цели нашего плана продвигаться начнем, а то набьется столичная публика, и не видать нам рябчиков да наливки. Придется вместо «Палкина» ужинать в каком-нибудь захудалом «на вынос» в обществе сам понимаешь кого.

– Тогда в атаку! – задорно подхватил Билый, и оба друга, отстукивая дробь каблуками сапог по брусчатке, направились к известному в Петербурге ресторану «Палкинъ». День был погожим. Конец апреля щедро одаривал столичный люд теплом. Аромат весны, настоянный на запахах цветущих плодовых деревьев, растущих вдоль улиц, приправленный солнечным светом и разносимый легким ветерком, щекотал сознание, пробуждая в душевном состоянии каждого прохожего свои, присущие только ему, неповторимые чувства. Весна уверенной походкой наступала на столицу Российской империи, оставляя следы свежести и обновления на всем живом.

Суздалев, вдохнув полной грудью пьянящий апрельский воздух, прищурившись посмотрел на светло-желтый пылающий солнечный диск. В голове, как вино в дубовых бочках, бродили мысли, побуждая к решительным действиям. Но какой-то конкретной цели не было. Хотелось все сразу. По уши влюбиться, вскружив голову какой-нибудь красивенькой барышне, заставив ее непременно страдать и даже ревновать. Одновременно возникало желание оказаться на боевом коне в центре жестокой сшибки с врагом и, конечно же, выйти из нее победителем. Нестерпимо хотелось сразиться на дуэли, которые уже давно были высочайшим указом запрещены под страхом каторги. И, наконец, внутри его молодой натуры рождалось нечто, что побуждало написать стих или даже поэму. Хотя к написанию чего-то подобного у графа способностей никогда не было. В общем, азарт и сумасбродство, которым отличался граф Иван Суздалев, помноженные на весеннее настроение, рождали внутри бурю эмоций, которые только и ждали подходящего момента, чтобы выплеснуться мощной волной.

– Так что твой дед? Трофим, если не ошибаюсь? – весело, по-мальчишески подтолкнув идущего рядом Миколу Билого, спросил Иван. – Ты стих обещал прочитать, им написанный.

– Ты так увлеченно смотришь по сторонам, будто только на свет народился! Вот и думаю, стоит ли читать или же дать тебе весенним настроением сполна насладиться?! – так же задорно отозвался казак. – А дидо Трохим всем дидам дед. Балагур наш станичный. Песни да стихи мастак слагать. За старину нашу казачью горой стоит, сродни и за язык предков.

– Не тяни коня за гриву, Николай, выкладывай шедевр дедов, – Суздалев подмигнул другу, всем видом показывая, что интерес к творчеству станичного балагура у него неподдельный.

– Звучит балачка ручейком

Из глубины веков, певуче.

И я с ней сызмальства знаком.

Она – как песня, как созвучье.

В ней дух исчезнувших времен,

В ней жизнь, события и люди.

Глубоким смыслом наделен

В ней каждый слог, как цвет в этюде.

Билый с удовольствием процитировал первые четверостишья.

– Слушай, Микола, ощущение, что ты рифмы писал, а не дед ваш! – заметил граф.

– Не перебивай, друже, – парировал казак. – Весь смысл стиха в его непрерывности.

Иван кивнул головой, соглашаясь.

Лэлэка, хата и дымарь,

Раины, баз, стреха́ и ерик,

Кабыця, грубка и лыхтарь,

Буряк, кавун, макуха, велик.

Билый смаковал каждое слово, произнося их не торопясь. Все они, знакомые с малых лет, напоминали ему о станице, в которой он уже порядком не был. Суздалев медленно перевел взгляд с друга, которого до сего слушал со вниманием, на другой конец улицы. Стих, несомненно, был хорош, но ему, баловню судьбы, одному из тех, кого называли столичной элитой, внутренний душевный подъем не давал покоя. Все его нутро желало праздника, и ужин в ресторане был лишь незначительным эпизодом этого праздника, его началом. Душа пела и хотела большего. И это большее в изысканных платьях проходило мимо него по той же самой улице, по которой они шли с казаком Билым к ресторану. Взгляд графа скользил по представительницам прекрасного пола, словно выбирая самый прекрасный цветок из благоухающего ароматами букета. Вдруг Иван остановился и не отрываясь уставился в одну точку. На противоположной стороне улице мелькнуло пышное розовое платье. Его обладательница – юная особа, прикрывая голову от ярких солнечных лучей зонтиком, казалось, не шла, а плыла над мостовой. Суздалев, будто завороженный, не сводил взгляда с красавицы. Она приближалась. И хотя их разделяло некоторое расстояние, уже отчетливо можно было разобрать черты лица девушки. И тут Ивана словно током пронзило. По спине пробежал холодок, и лоб покрыла испарина. Не замечая этого, он продолжал смотреть на девушку, не отрывая взгляда.

Здесь в каждом слове красота!

Душе тепло и сердцу радость.

Балачка простотой мила,

В ней есть особенная сладость.

Звучит балачка, что ручей.

В ней связь невидимая с прошлым.

В ее сакральной глубине

Кубанский код Сечи заложен.

Казалось, что слова его боевого товарища доносятся откуда-то издалека, из параллельной вселенной. Суздалев уже не слышал их отчетливо. Он был полностью поглощен видением, посетившим его и в один момент овладевшим его сознанием.

– Ванюша!

Сознание графа стало недосягаемым для реальности. Он не видел и не слышал ничего.

– Иван! – голос прозвучал громче, и чья-то рука опустилась на его плечо. – Ваше сиятельство! Вы где?! – голос односума стал отчетливым, выводя Суздалева из оцепенения.

– А?! – с трудом оторвав взгляд от прекрасной незнакомки, все еще растерянно спросил граф. – Что? Ты что-то сказал? Извини, Николай Иванович, – серьезно тихим голосом добавил Иван. – Я словно в наваждении каком-то был. Еле вынырнул. Да и признаться, не хотелось.

– Что, что? – усмехнувшись, переспросил Микола. – Я уже понял! Ты где был последние два четверостишья? Ты их вообще слышал? Я тебе такие прекрасные стихи читал! Так старался! А ты заснул, что ли?!

– Слушай, Микола, не сердись, – пропуская слова друга мимо ушей, сказал Иван и усиленно потер лоб, полный смутной тревоги и раздумий. – Странный вопрос сейчас прозвучит. Ты в привидения или, скажем, в переселение душ веришь?!

Билый, слегка смущенный вопросом друга, не нашел мгновенно что сказать. Пауза длилась с минуту. Микола соображал, куда клонит его друг, а главное, что могло побудить весело настроенного Суздалева кардинально измениться в лице, так, будто он и впрямь увидел приведение.

– Тюю, Иванко, – усмехнулся казак, решив всё обратить в шутку. Хоть чувства его, как истинного христианина, и были зацеплены. – Верю в Бога, а в приведений нет. Стало быть, и бояться их желания не имею!

Суздалев переминался, растерянно трогая себя за пуговицу на жилетке. Решил пуститься в объяснения.

– Ты за курганы степные что-нибудь слышал? Ведомо тебе? – Иван неопределенно пожал плечами. – Так вот, тюркские народы, те, что по степи кочевали в стародавние времена, в курганах хоронили погибших воинов и родичей своих. У нас за станицей их тоже насыпано немало. Мы малыми еще в детстве в ночное, коней на выпас к тем курганам гоняли. А чтобы в ночном не спать, страшилками друг друга стращали. Мол, выходят из могил по ночам души басурманские и рыщут по степи, кого бы поймать и с собой утащить в мир подземный. Словом, байки это все, Ваня! А вот то, что в крови у нас, казаков, тюркская кровь отчасти течет – это уже истинная правда. К примеру, в станице у нас казак живет Иван Колбаса. Род его из сечевиков ведется. А фамилия у него как есть тюркская. «Кол» – с тюркского переводится как рука, а «бас» – давить. Что означает, предок его дальний недюжинной силой обладал и…

Микола не закончил, Суздалев перебил его, вставив:

– А я, кажется, начинаю верить.

Казак вздохнул – ведь на самом интересном месте остановился, про род свой рассказывал. Ну, где же у графа терпение?

«Сиятельный» друг уже полностью пришел в себя, и прежняя веселость постепенно возвращалась к нему. Он вновь посмотрел в сторону прекрасной леди, остановившейся, чтобы, по всей видимости, перейти улицу.

Микола поймал взгляд друга и улыбнулся.

– Все ясно, какое приведение посчастливилось увидеть вашему сиятельству! – шутливо отозвался казак и добавил: – Неужели струхнул?! Не похоже на тебя! Давай, кадри. Про шар ей воздушный расскажи. Может, будет слушать. А потом пригласи лягушек есть. Тьфу ты! Будь они неладны!

– Не в том дело, дорогой ты мой человек! – хлопнул по плечу друга граф. – Внимательней посмотри! Никого не напоминает?

Микола пристально, но так, чтобы не привлекать внимания девушки, посмотрел на нее. Она, взглянув по сторонам, еще раз убеждаясь, что улица свободна, сделала шаг вперед. Легкая улыбка озаряла ее прекрасное, молодое личико. В одной руке она держала легкий зонтик, в другой – небольшую дамскую сумочку в тон ее платью. Шляпка покрывала ее голову, обрамленную аккуратно уложенными темно-русыми волосами.

– Перестань накручивать себя, друже! – понимая, куда клонит Иван, попытался возразить Микола. – Если она и похожа на баронессу, то совершенно незначительно!

– Да как же, друг мой! Та же стать, и походка ее!

Билый кашлянул. Ему, как пластуну, который сызмальства примечал такие тонкости, стало искренне жаль друга.

– Посмотри же внимательнее! – горячился граф. – Одно лицо!

– Как знаешь, односум! – согласился казак, видя всю бесполезность данного спора.

– Я знаю! И теперь еще больше верю в то… – Иван осекся. Внезапно раздался оглушительный свист, в точности такой, как свистят извозчики, когда стараются заработать хорошую деньгу и пускают коней во всю прыть. Топот копыт громким эхом отдавался от стен домов. Из-за поворота, с соседней улицы, на огромной скорости вылетел открытый экипаж, запряженный двойкой лошадей. Извозчик истово подстегивал их, громко свистя. В самом экипаже сидело несколько молодых людей в форме юнкеров Николаевского кавалерийского училища. Трое из них были одеты в алые бескозырки с черными кантами, защитные кителя, синие рейтузы с красным кантом. На ногах были высокие хромовые сапоги со шпорами. Двое других юнкеров были одеты в форму кубанского казачьего войска. Один, тот, что повыше, кричал во все горло:

– Гони!!!

Девушка с зонтиком, на которую обратил внимание Суздалев, была уже на середине улицы, когда экипаж, не сбавляя скорости, несся прямо на нее. От неожиданности страх сковал ее. Она остановилась, будто оцепенела, не в состоянии двинуть ни рукой, ни ногой.

Суздалев с Билым, наблюдавшие за этой сценой, переглянулись. Нужно было действовать мгновенно, в противном случае девушка могла погибнуть под колесами экипажа.

– Ты к девушке, а я к экипажу! – коротко выпалил Билый и шагнул навстречу летящей опасности. Суздалев, не раздумывая, подбежал к девушке и, подхватив ее на руки, в несколько шагов оказался на тротуаре. Второпях носком сапога зацепился за небольшой булыжник и, увлекая прекрасную незнакомку за собой, чуть было не упал на нее. Реакция сработала мгновенно, и в последний момент бывший капитан смог изменить положение своего тела так, что приземлился на спину, принимая на себя легкий стан девушки. Суздалев крепко прижимал к себе незнакомку, и шансов освободиться от крепких объятий графа у ней не было. Их глаза встретились. Краска залила лицо барышни. Сходство с погибшей баронессой было потрясающим. Суздалев, пораженный этим, не отрывая взгляда все смотрел и смотрел в бездонную синь глаз прекрасной незнакомки, пока та, пребывая в сильном смущении, не попыталась освободиться от его объятий. С третьей попытки, не без труда, ей это удалось, и, поднявшись на ноги, она устремила свой взор туда, к чему были прикованы взоры прохожих и просто зевак. Граф, прогнувшись в спине, ловко подпрыгнул и встал рядом. Все смотрели за развитием событий на дороге.

Извозчик, оценив всю тяжесть сложившейся ситуации, постарался сдержать лошадей. Но уж слишком высока была скорость. Он успел лишь натянуть поводья, насколько это было возможно. Этого хватило для того, чтобы Микола замысловатым маневром, подняв руки резко вверх, захватил шлею и, используя энергию движения лошади, очутился верхом на ней.

– Тпруууу! – громкий окрик разлетелся в предвечернем воздухе. Лошади встали как вкопанные. Извозчик было замахнулся кнутом на дерзкого прохожего, бесцеремонно вскочившего на одну из его лошадей, но казак так взглянул на него в ответ, что старик сконфузился и выпустил кнут из рук. От резкого торможения все пятеро юнкеров цеплялись руками кто за что успел, но кое-как удержались на месте. Тот, что был выше всех, в казачьей форме, ловко соскочил на мостовую и решительно двинулся к лошадям.

– Кто осмелился остановить наш экипаж! – громким окриком он обратился к сидевшему на лошади Миколе.

Билый, готовый к любому повороту сюжета, резко обернулся, чтобы в случае чего дать подобающий ответ невоспитанному юнкеру. Взгляды их встретились. Наступило невольно молчание. Выражение лица со злобы постепенно сменялось недоумением.

– Ты?! – первым нарушил молчание Билый. Глаза его засияли огоньком радости. Одним прыжком он соскочил с лошади и очутился рядом с юнкером.

– Микола! Брат! – закричал юнкер и шагнул навстречу.

– Михась!

Через секунду братья заключили друг друга в крепкие объятия, выплескивая эмоции радости.

Наблюдая за происходящим, на улице стала собираться толпа зевак. Где-то неподалеку раздался свисток городового. Увлеченный действом у экипажа, Суздалев не заметил, как девушка, которую он спас от неминуемой гибели, затерялась в толпе. Тщетно граф метался из стороны в сторону, пытаясь разглядеть среди толпы зевак прекрасные черты лица незнакомки, так похожей на его погибшую возлюбленную. Девушка исчезла, как будто ее и не было. От досады Иван закусил губу и несколько раз стукнул сжатым кулаком по ладони другой руки.

– Ну! И что все это значит?! – спросил граф, подойдя к Миколе и Михасю.

– Знакомься, Ваня, брат мой – Михаил! – представил своего брата Микола. – А это, Михась, – Билый протянул руку, указывая на Суздалева, – мой большой друг и однополчанин граф Иван Суздалев.

– Весьма рад, ваше сиятельство! – четким голосом отрапортовал Михась.

– Чего уж, можно просто Иван Матвеевич, – то ли шутя, то ли с чувством сожаления сказал Суздалев и добавил: – Титул графа, мой юный друг, впрочем, как и чин офицера, весьма ненадежная штука. Не правда ли, Николай Иванович?!

Михась не понял сказанного новым знакомым и вопросительно посмотрел на брата. Тот, уловив вопрос, так же молча развел руками и пожал плечами. Мол, долго объяснять, принимай как есть.

– Микола! – на подъеме братских чувств выпалил Михась. – Как ты?! Где ты?! В училище такое говорят! И никто толком ничего сказать не может.

– А вы, юнкер, не слушайте того, что говорят, – по-дружески заметил бывший капитан. – Привыкайте пользоваться информацией из первых рук. Это сэкономит и время, и нервы.

– Досыть тебе, Иван, – сбавляя поучительный тон односума, сказал старший Билый. – Видишь, Михаил и сам в недоумении. Жаль, времени мало для разговора.

– Ладно, господа казаки, – важно заметил граф. – Вы пообщайтесь, как у вас говорят, трохи, а я отойду на минутку. Пропажа случилась. Может, удастся отыскать. Дела важные!

– Микола, так как ты все же? Неужели все, что говорят у нас, правда? Да и от родителей письма получал. Не ведают, что с тобой. Не писал, видимо, давно! – голос младшего брата отдавал нотками беспокойства.

– Так, драголюбчик мой, – как можно мягче прервал брата Микола. – Я не знаю, что там у вас говорят, но чтобы снять все последующие вопросы, скажу прямо. Все, что произошло, – необходимость. Так было нужно!

– Нужно кому? И что конкретно? – Михась не унимался. Ему хотелось докопаться до истины, чтобы по возможности развеять слухи, долетавшие до стен Николаевского училища. – И как прикажешь отписать родителям?! Они места себе не находят.

– Не утруждай себя, братику, – по-отцовски ответил Микола. – Найду время, сам отпишу.

– Так зачем писать! – радостно воскликнул младшой Билый. – У меня билет в кармане. В каникулярный отпуск отбываю через два дня. Махнем вместе до родной станицы. Батьков повидаем, да и по родыне своей, поди, соскучился уже. Марфу с Димитрием когда бачив последний раз?

От волнения Михась не замечал, что в его речь вклинились слова балачки. Голос его слегка дрожал:

– Батько писал, шо матушка тайком плаче по ночам. За тебя сердэнько болит.

Микола молчал, слушая брата. Волнение передалось и ему. Вмиг представились родители. Строгий отец, смотрящий с укором, и мама с покрасневшими, заплаканными глазами. Жена Марфа, держащая сына Димитрия на руках. Билый сжал кулаки. В нем боролись сейчас два чувства. Одно заставляло его поддаться эмоциям и уговору младшего брата и поехать с ним в станицу. Другое, наоборот, хладнокровно и размеренно диктовало остаться и не менять решения отправиться в экспедицию. «Микола Билый если дал слово, то держит!» – пронеслось в голове старшего брата. Он взглянул на Михася, улыбнулся и хлопнул руками по плечам младшого.

– Не журысь, братове! – справившись с охватившим было его волнением, сказал Микола. – Не время еще мне вертаться до станицы. Есть еще дела…

– Да что же может быть важнее, чем увидеть родителей?! – перебил старшего брата Михась.

– Ну, брат, ты и сам должен понимать, что значат слова долг и честь. Скоро офицером станешь, а такие вопросы задаешь!

Билый заметил на лице брата тень негодования.

Свисток городового раздался вновь. Теперь уже где-то совсем близко. Сидевшие в экипаже юнкера отчаянно жестами показывали Михаилу Билому, что необходимо уехать до прибытия представителей власти. Тот из них, что тоже, как и Михась, был одет в форму кубанского казачьего войска, привстал и крикнул:

– Михась! Нужно ехать. Если городовой нас задержит, то точно опоздаем, и тогда нарядов не избежать!

– Понятно, – усмехнувшись, понимающе сказал Микола.

– Не то! Брате, ты же сам понимаешь, – в сердцах ответил на усмешку младший Билый. – Если опоздаю, то не только нарядами задавят, но и отпуска лишат!

– Извини, Михась, я не со зла! – как бы оправдываясь, сказал Микола. – Вспомнил, сколько раз сам попадал в подобные ситуации! Эх! Время летящее!

– Все, Микола, прощевай! Не могу боле! К тому же и не один я! – Михась умоляюще взглянул на брата.

– Добре, брате! Ступай с Богом, – произнес Микола как-то грустно, задумчиво. И тут, словно искра осенила, крикнул вслед удаляющемуся брату: – Михась, Бога ради, почекай трохи! Самую малость!

Юнкер остановился, оглянувшись.

– Будь ласка, – голос Миколы звучал тепло, по-отцовски. – Я подарков прикупил для станичников и для батьков. Но, видно, самому не судьба их доставить. Запомни, склад у вокзала номер 15-3, спросишь охранника Степана, скажешь, от меня. Остальное он сам сделает. Отвези в станицу и скажи…. – Билый замолчал, кусая губу. Михась видел, как брат борется с искушением. Он хорошо знал это его состояние с малых лет, и в такие моменты лучше было ничего не спрашивать старшого.

– Нет! – громко произнес Микола. – Ничего не говори. Сам! Лично сам скажу!

Михась вопросительно посмотрел на брата. Тот, понимая взгляд, не задумываясь ответил:

– Как Богу будет угодно! А сейчас не время еще!

Михась кивнул в ответ и, сделав шаг навстречу Миколе, раскрыл объятия. Микола в ответ сделал тот же жест, и братья крепко обнялись, будто прощаясь навек.

– Прости меня, брате, – произнес Микола. – На три раза прости!

– Бог простит, Миколушка, – сдерживая эмоции, ответил Михась. – И ты меня прости!

– Бог простит! – отозвался Микола, слегка отталкивая брата. – Беги уже, а то…

Не договорил. Но сколько братских чувств было в этом последнем «а то»! Толпа зевак, наблюдавшая за всем этим действом, недоумевала. Слышались негромкие возгласы:

– Да не понять, что там!

– Ой, да оставьте, просто знакомые встретились!

– Не говорите глупостей! По всей видимости, давние друзья!

Никому и невдомек было, что этот случай свел вместе двух родных братьев, оказавшихся, вопреки обычному утверждению, в аккурат в том месте и в тот час. Лишь один человек смотрел на это с пониманием и осознанием действительности. Он знал, кем приходятся друг другу эти крепко обнимающиеся, коренастые и схожие ликом люди. «Вот оно – золото! Истинное! Настоящее! – пронеслось в его голове. – И что ты мне ни говори, Микола, никакое иное золото, будь то золото форта, или империи, или же, кто знает, золото Арктики, не сравнится с тем неподдельным чувством, что может быть лишь между родными братьями. Вот оно и есть – ЗОЛОТО!»

Михась ловко запрыгнул в экипаж, и лошади сорвались тут же с места, унося юнкеров к их альма-матер. Старший Билый, провожая экипаж взглядом, осенил брата крестным знамением.

Толпа постепенно расходилась, мусоля меж собой произошедшее. Прибывший наконец-то городовой, оценив ситуацию и, видимо, не испытывая особого желания приступить к своим непосредственным обязанностям, спокойно отправился в ближайшую чайную.

– Слушай, Николай Иванович, дорогой, – Микола вздрогнул, не заметив, как к нему подошел Суздалев, – завидую тебе по-белому. У самого брат в гардемаринах сейчас. Век не видел. В Японии, что ли.

– Знаешь, – с грустными нотками в голосе произнес Билый. – Тяжело. Тяжело осознавать, что… – Микола поднял сжатую руку в кулак и резко опустил, будто шашкой рубанул.

Суздалев все понял и не стал дальше продолжать тему.

– Так, друже! Пока мы с тобой совсем в объятия кручины-тоски не отдались, пойдем-ка по намеченному маршруту!

– Пошли, односум! – отозвался Микола. – Душа требует!

Глава 4

Микола, шагавший поначалу в ногу со своим другом, чуть приотстал. Мысли о родной станице и семье вновь постепенно овладевали его сознанием. Желание увидеть родных боролось в нем с его природной упертостью. «Не раскисай, Микола Билый! – твердил он себе мысленно. – Не время еще. Сперва смыть с себя весь этот налет слухов, которые, скорее всего, и до станицы долетели. А после уже и до дому, до хаты».

– О чем задумался, казак? – спросил как бы между прочим граф, оглянувшись. Догадывался Суздалев, о чем его товарищ думал, но лишних вопросов не задавал, чтобы душу казачью не теребить зря.

– Таа, – отмахнулся Микола. – Не бери в голову.

– Так вот и я о том же тебе сказать хотел, – подхватил Иван. – Голова нам дадена не для того, чтобы ее чрезмерно мыслями переполнять. Глядишь, и лопнуть может. Як тот гарбуз. Правильно сказал?

Суздалев вопросительно посмотрел на односума. Тот растянул рот в улыбке, цокнув языком на татарский манер.

– Ваня, гарбуз – это тыква по-вашему. К твоему сведению, овощ сей имеет весьма толстую кожуру и по сей причине не способен лопнуть. А вот кавун, то фрукт, в зрелом состоянии который и при небрежном к нему отношении треснуть готов в любой момент.

– Ну, – Суздалев пожал плечами. – Извини, дорогой ты мой человек, ваша эта балачка никакому логическому мышлению не поддается.

– Так и не нужно язык в рамки логики загонять, – шутливо ответил Микола. – Но вот от спелого кавуна я бы сейчас не отказался!

– А мы пришли уже, – отозвался Суздалев, указывая на красивое большое здание. – Будет тебе твой кавун и не только.

Билый посмотрел туда, куда указывал друг. Прямо перед ним высилось четырехэтажное здание красновато-коричневого цвета. Ресторан занимал весь первый этаж. Прямо над входом была устроена открытая терраса, защищенная на случай непогоды брезентовым балдахином. Чуть ниже красовалась большая вывеска: «Ресторан К. П. Палкинъ Palkine». Микола медленно обвел взглядом все здание. Внезапно поморщился, как будто съел лимон. Над угловым окном второго этажа висел щит с надписью: «Зуболечебный кабинет». Вспомнилось, как в самом начале службы в царском конвое у него неожиданно разболелся зуб. Никакие народные средства, знакомые Миколе с детства, не помогали. Пришлось обращаться за помощью к зубному врачу, что оставило не совсем приятные воспоминания.

– Ну что, мой друг, – восторженно произнес граф, направляясь ко входу в ресторан. – Прошу! Отведаем амброзии в обители Дионисия.

Билый усмехнулся:

– Заманчиво.

– Не смущайтесь, господин подъесаул, – нарочито громко произнес граф, заметив пристальный взгляд швейцара, стоявшего стеной у входных дверей. – Почувствуйте вкус искушения.

– Да никак ваше сиятельство собственной персоной пожаловали, – раздался удивленный возглас швейцара. – Иван Матвеевич, батюшка, сколько лет, сколько зим?! А ведь такое болтали. Такое!

– Степан?! – не скрывая радости в голосе, отозвался Суздалев. Он был не менее удивлен, чем швейцар. – Вот так встреча. Значит, все обошлось?

И, не дожидаясь ответа, добавил:

– Как супруга?

– Вашими молитвами, благодетель вы наш. Спаси вас Господи, – на глазах Степана выступили слезы.

– Ну и слава Богу! – похлопав по плечу швейцара, сказал Иван и, слегка наклонившись, негромко произнес. – Ты вот что, братец, скажи, места есть свободные?

– Не извольте беспокоиться, ваше сиятельство, – старик выпрямился и протянул руку к дверной ручке. – Для вас всегда найдется.

– А публика сейчас какая присутствует? – все так же вполголоса спросил Суздалев.

– В большинстве своем та же и осталась, – по-деловому ответил швейцар. – Хотя есть и новые лица.

– Значит, говоришь, тот же контингент? – переспросил Иван.

Степан многозначительно кивнул головой.

– А сегодня как? – голос Суздалева приобрел нотки таинственности.

– Все так же, как и до вашего исчезновения, – тут же ответил швейцар.

Билый слушал и ничего не мог понять. Разговор друга с этим Степаном был похож на встречу двух сыщиков, покрытую завесой тайны. Суздалев, заметя недоумение односума, подмигнул ему. Мол, потом все скажу.

– Спасибо, Степан, за информацию, – хлопнув по плечу швейцара, произнес граф и, прищурив глаза, добавил: – А тому, что болтают, не верь!

– Так я… – начал было старик, но Суздалев не дал ему договорить:

– Вот и хорошо! – И, посмотрев на Миколу, добавил, уже не глядя на Степана: – Пропускай!

– Слушаюсь.

Швейцар, склонив голову, открыл дверь, пропуская двух друзей внутрь.

Ресторан поразил своей роскошью не привыкшего к подобным заведениям казака. Билый оторопел, разглядывая богато украшенный интерьер, изящную мебель. Прямо у входа стоял огромный аквариум с плавающими в нем стерлядями, которых тут же вылавливали проворные подсобные работники и тащили на кухню, где из них готовили знаменитые рыбные отбивные «по-палкински». Особенно поразил Миколу зимний сад, устроенный рядом с тем залом, что был по правую сторону. Невиданные Миколой доселе африканские пальмы, громадные мексиканские алоэ, причудливые кедры – аборигены далекого Ливана не оставили его равнодушным. Он, суровый в боях воин, словно ребенок радовался этим пришельцам из далеких стран.

– Глянь, Ваня, что за диво! – толкнув слегка в плечо друга, не сдерживая восторга, произнес Билый. – Истинное чудо! Нашим бы станичникам показать! Нет, ты видел?! Там еще и птицы заморские поют, словно горянка на свадьбе! А оперение на некоторых, посмотри, друже, чистое золото.

Суздалев со сдержанной улыбкой смотрел на своего односума. Ему ли, завсегдатаю сего роскошного заведения, радоваться каким-то пальмам и этим надоевшим пернатым созданиям, без умолку щебечущим и кричащим?! Не пристало графу Суздалеву – столичному франту тратить свое драгоценное внимание на подобные мелочи.

– Что изволят господа? – будто из-под земли, перед Миколой и Иваном появился халдей и замер в своей привычной заискивающей позе. Волосы, слегка влажные, были зализаны на прямой пробор, улыбка, словно выдавленная, не сходила с его тонких некрасивых губ, длинный фартук, перевязанный крест-накрест сзади наперед, касался пола. От халдея разило дешевым одеколоном. Граф поморщился, давая понять всем видом свое превосходство над этим человечишкой, готовым услужить всем и каждому.

– Послушай, любезный, – голосом, которым Суздалев привык общаться со своими слугами, обратился он к халдею, смотря как бы сквозь него. – Организуй нам столик рядом вот с этим прекрасным садом. Моему другу уж очень понравились сии представители экзотического мира.

– Извиняюсь, – приторным голоском ответил официант. – Никак-с невозможно-с там, где господин желает. Все столики с бронью-с, и следова…

– Ты, видимо, не понял, – довольно серьезным тоном прервал его речь бывший капитан. – Граф Суздалев со своим боевым товарищем желают отужинать в сем заведении. Уяснил?

Видимо, фамилия графа была известна халдею. Он замялся, благоговейно глядя на стоявшего перед ним, и с трудом выдавил из себя:

– Не извольте беспокоиться, ваше сиятельство, – и засеменил к одному из столиков, на котором стояла табличка «зарезервировано».

Через минуту официант с белым полотенцем на согнутой правой руке быстрыми шажками приблизился к бывшим офицерам и торжествующим голосом отрапортовал: «Прошу-с, господа. Столик свободен».

Иван повернулся к казаку и вполголоса с усмешкой сказал:

– Глянь на это. Светится, как новый пятиалтынный. Будто в карты выиграл.

Микола, слегка поморщившись, отмахнулся:

– Что с него взять-то, мужик и есть!

– Ну уж точно не казак! – согласился Суздалев.

Халдей, не понимая смысла разговора двух этих господ, состряпал на лице придурковатую улыбку.

– Показывай столик, – усмехнувшись, снисходительным тоном произнес граф.

– Извольте-с, – заискивающе ответил официант, протягивая в сторону, где стоял столик, руку. Билый зазевался. Не сразу тронулся. Залюбовался красной пташкой. «Попугай, что ли?»

Столик, отведенный для Суздалева и Билого, стоял в непосредственной близости от стеклянных стен зимнего сада. Микола не отрывая глаз смотрел на все это экзотическое чудо. Ему, родившемуся и выросшему в дикой природе Северного Кавказа, среди гор, вольных степей и быстрых рек, все это казалось раем на земле.

– Что господа изволят заказать? – тем же приторно-заискивающим голосом спросил халдей.

Поглощенный созерцанием диковинной для него красоты, казак не сразу услышал вопрос официанта.

– Господин подъесаул, – слегка улыбаясь, произнес граф, держа в руках меню. – Будьте любезны, уделите внимание заказу того, чем мы с вами будем наслаждаться последующие часы. Вы еще вернетесь к знакомству с флорой и фауной далеких уголков сего грешного мира.

Микола посмотрел на друга, перевел взгляд на стоявшего в слегка наклоненной позе официанта. Взгляд его упал на лежащее перед ним меню.

– Что будете заказывать? – повторил свой вопрос халдей. Деланая улыбка не сходила с его губ.

– Любезный, – ответил Иван, просматривая реестр блюд, указанных в меню. – Для начала принеси нам водки холодной, нашей, не заморской. Огурчиков, маринованных с укропом, и холодной телятины.

Официант записал в своем блокнотике заказ, мягко развернулся на каблуках и на полусогнутых ногах помчался на кухню.

Билый, оторвав взгляд от меню, в разнообразии блюд которого не понимал практически ничего, уставился на стеклянные стены зимнего сада. Из-за них доносилось чудное пение какой-то экзотической птицы с желто-оранжевым оперением.

– Ну истинное золото эти перья! – восхищенно цокнув языком, произнес казак. – Интересно, купить такое чудо можно? В станицу бы свез. Станичникам показал. Дивились бы! Или пару взял бы. Для развода!

– Эх, Николай, – в голосе графа прозвучали снисходительные нотки. – Все это пустое. И эти деревья, и эти птицы. Разве схоже это с золотом?! Нет, друг мой, даже мой жеребец не сравнится с истинным золотом. А сей зимний сад и подавно.

– Слушай, – оторвавшись от созерцания экзотической флоры и фауны, сказал Микола. Слова о жеребце, выигранном графом, заставили казака на время забыть о зимнем саде. В глазах появились озорные огоньки. – А ведь ты рассказывал, что жеребца своего именно здесь и выиграл. Или я ошибаюсь.

– Нет, Николай, все верно, – Суздалев в некоторых ситуациях, когда того требовало его положение в обществе, называл Билого именно Николай, а не Микола. – Именно здесь и улыбнулась мне удача.

– Извольте-с, – медленно произнес халдей, расставляя на столике водку и закуски. Он вновь, казалось, появился ниоткуда. Расставив аккуратно закуски, он взял в руки тот же блокнотик и, готовый записывать, обратился к Суздалеву: – Что господа изволят заказать на горячее?

– Не рано ли? – спросил Микола. – Только что закуски принес.

– Никак нет-с, в самый раз. Заказ следует на кухню передать. Пока приготовят, в аккурат вы с закусками разберетесь, – заметил халдей со знанием дела.

– Ты, любезный, не забывайся, с кем говоришь, – графу не понравилась речь официанта. – Когда и с чем, а если нужно будет – и с кем, разобраться, мы решим сами. Твое дело малое, знай бегай!

Халдей осекся. Понял, что вел себя не совсем корректно.

– Прошу-с простить, ваше сиятельство, – пролепетал он сбивчиво. – Когда будете готовы сделать заказ, я к вам сразу подойду.

– Ладно, черт с тобой! – смягчился Суздалев. – Записывай в свой блокнот.

И, обращаясь к своему другу, добавил:

– Надеюсь, Николай Иванович, ты не против, если заказ для нас обоих сделаю я сам?

– Полностью полагаюсь на ваш вкус, Иван Матвеевич, – подыграл другу казак.

– Вот что, любезный, – проводя указательным пальцем правой руки по меню, деловито произнес Иван. – Принеси-ка нам ухи ершовой с расстегаями, пулярку ростовскую с зеленым салатом и майонез с лососины.

Суздалев на секунду задумался. Под ложечкой сладко посасывало от голода. Глазами он бы сейчас съел быка. Билый заметно сглотнул слюну. Зимний сад остался где-то далеко. Все его внимание было переключено сейчас на холодный кусок телятины, соседствующий с бочковыми маринованными огурчиками, и возвышающийся над ними слегка запотевший графин анисовой водки, с которого, как драгоценные жемчужины, стекали прозрачные капли.

– Пожалуй, пока достаточно, – произнес граф и, еще раз взглянув в меню и убедившись в том, что лучше заказать затем еще, чем оставить недоеденными блюда, добавил: – Да, икорки не забудь. Теперь точно все!

Официант все тщательно записал и, откланявшись, помчался передавать заказ на кухню.

– Ну, что, Николай, – Суздалев взял в правую руку графин с водкой, приподнял его, рассматривая на свет прозрачную жидкость. Довольный, чмокнул губами и медленно наполнил стаканчики. – Оценим сей напиток?

Билый утвердительно кивнул.

– Знаешь давай за что выпьем? – спросил граф. Казак вопросительно посмотрел на друга. – Выпьем за то, что, несмотря на все наши беды, мы живы! И отныне лихо пусть приходит к другим, а нас обходит стороной. – Суздалев приподнял стаканчик и приветственно кивнул Миколе. Тот ответил тем же кивком головы и произнес:

– Як у нас на Кубани кажуть: нэ радий чужой биди, своя будэ впырыди!

– Да ну тебя, ей-богу, – в сердцах ответил Иван. – Какая своя беда! Достаточно уже этих бед! Теперь лишь светлое завтра!

И, усмехнувшись, добавил:

– Пей уже, философ!

Односумы подняли стаканчики и, поднеся к губам, одновременно опрокинули их внутрь. Холодная водка приятно обожгла язык и, медленно стекая по пищеводу, достигла желудка, разнося тепло по всему телу.

– Ммм, – процедил сквозь губы Суздалев, насаживая на вилку маринованный огурчик. – Божественно! Не находишь, Николай?!

Полюбовавшись пупырышками и зеленоватым цветом огурчика, граф не торопясь отправил его в рот и с удовольствием сжал зубами. Захрустел, закрыв глаза и наслаждаясь терпкой сочностью овоща.

Билый менее восторженно отнесся к напитку, но согласился, что водка была хорошего качества:

– Сколько мы с тобой пробовали эту анисовку, но никак не могу привыкнуть к ее вкусу. По мне, так и горилка, что дед Трохим делает, ничуть не хуже.

– Эх, господин подъесаул, – шутливо отозвался граф. – Где же полет фантазии? Враз приземлил своим этим «ничуть не хуже!»

– Ну ладно, – парировал Микола, пережевывая холодную телятину. – Отменная водка. Наливай и по второй.

Суздалев охотно взял в руку графин и вновь наполнил стаканчики.

– Давай за удачу! Она нам понадобится!

– Это точно! – поддержал друга Микола. – За нее не грех выпить!

Друзья подняли стаканчики, и горьковато-сладкая жидкость приятной теплой волной разлилась по телу. В голове слегка зашумело. Тарелки с закусками постепенно пустели. Третий тост был оглашен стоя: «За победу!» Осушив стаканчики, друзья сели. Закусили остатками холодной телятины. Суздалев обернулся в поисках официанта. Тот нес уставленный горячими блюдами разнос к соседнему столику. Заметив взгляд графа, халдей улыбнулся и понимающе кивнул головой. Обслужив сидящих за соседним столиком, он на полусогнутых ногах подкатился к Суздалеву, собрал пустую посуду и, слегка согнувшись вперед, произнес:

– Не извольте-с беспокоиться. Сейчас принесу ваш заказ. Много посетителей…

Халдей хотел еще что-то сказать, но граф отмахнулся, как от назойливой мухи, мол, мне это не интересно, неси заказ. Официант поклонился и засеменил на кухню. Через минут пять, довольный, он вернулся, неся в руках разнос с блюдами, заказанными Суздалевым.

– Приятного аппетита, – произнес халдей, аккуратно расставив на столике перед Миколой и Иваном блюда с горячей едой.

– Ступай, любезный, – махнул рукой граф и, обратившись к Миколе, видя, как тот с нетерпением готов был наброситься на дымящуюся ароматную уху, произнес: – Не торопись, друже! Под уху непременно нужно выпить!

Суздалев степенно разлил по стаканчикам анисовку.

– Что ж, за дам? – В голосе у графа проскочили нотки волнения.

– Можно и за дам, – согласился казак. Они вновь встали и, приподняв в согнутых в локтях руках стаканчики на уровень плеча, разом выпили, негромко крякнув.

– Теперь непременно пару ложек ухи и закусить расстегаем! – сказал Иван.

Билый последовал совету друга. Легкой расслабленностью отозвалось тело на очередную порцию анисовки, сопровожденную ароматной, обжигающей ухой. Стало хорошо и приятно. Билый без остановки поглощал уху, заедая ее расстегаями, пока тарелка не опустела. Микола слегка откинулся на стуле. Взгляд вновь упал на зимний сад. Странно, но птиц уже не было видно. «Спят, твари Божьи!» – пронеслось в голове. Чувство голода утихло, но насыщения не наступало. Легкий хмель бродил в голове. Микола посмотрел на стоявшую посреди стола большую запеченную курицу, посыпанную изрядно зеленью. Негромко икнул. Задумался. Вспомнилась река Марта в станице. Рыбалка с дедом Трохимом и батькой. Снова мысль противным червячком начала буравить мозг: «Надо было с Михасем ехать в станицу!»

Суздалев ел степенно, смакуя каждую ложку ухи, отправленную в рот. Ел и с умилением смотрел на своего друга, как тот с аппетитом расправился со своей порцией.

– О чем задумался, казак?! – спросил Иван, доев уху. – Что за кручина?

– Да, – попытался отмахнуться Микола, но понял, что не получится. – О станице вновь мысли.

– Оставь, Николай, пустое это, – голос Суздалева звучал по-братски тепло и ненавязчиво. – Не время еще. Не время. Давай-ка, друже, выпьем лучше за матерей наших. Нет ничего дороже и милей их на всем белом свете!

– Это ты красиво сказал, – поддержал друга Микола. – Дуже гарно!

Выпили. Билый, отрезав кусок куриной грудки, отправил его в рот. С удовольствием покачал головой, показывая тем самым, как вкусно приготовлено блюдо.

Суздалев закусил ложечкой икры.

– А сам-то чего такой вдруг поникший стал? – спросил казак.

– Я? – нарочито переспросил граф.

– А кто? Я? – передразнил друга Микола.

– Помнишь ту девушку? – задумчиво спросил Суздалев.

– История с экипажем? – уточнил Билый.

– Она самая, – подтвердил граф.

– Оо, ваше сиятельство, – в голосе казака слышалась легкая ирония. – Неужто на сердце легла сия дивчина?

– Представь себе. И так нежданно, – Суздалев загадочно улыбнулся. – Она мне напомнила баронессу.

– Пустое это, Ваня, – махнул рукой Микола. – Где ж ты ее теперь в столице найдешь?! Если только удача улыбнется.

– Я почти уверен, что улыбнется! – воскликнул граф. – Не зря же мы за нее пили!

– Тогда давай еще раз за нее, – слегка захмелевшим голосом произнес Микола.

– За кого? – не понял граф. В голове у него тоже бродил хмель, но сознание оставалось ясным.

– За удачу, друг мой! За удачу! – Билый кивнул и опустошил свой стаканчик.

Иван последовал за ним.

– Слушай, Ваня, – в голосе казака зазвучали деловые нотки. – Как бы мне тоже жеребцом обзавестись? Представь, при погонах, на жеребце в станицу въеду!

Суздалев понял намек односума.

– Действительно хочешь играть?

– Вполне! – отозвался казак. – Есть и желание, и возможность.

Микола похлопал рукой по карману.

– Так ты же вроде как подарков накупил на всю станицу? – удивился граф. – Откуда возможности?!

– Э, друже, – Билый поднял указательный палец. – Казак в бою без трофея не останется.

– В каком бою?! Что за трофей! – Суздалев вопросительно уставился на друга.

– Помнишь ту заварушку на яхте государевой?

– Отлично помню! Особенно то, что с нами после этой заварушки сделали.

– Так вот взял я у одного из нападавших перстень золотой и так, по мелочи, – почти шепотом произнес Микола. Суздалев еще больше недоумевал.

Билый понял замешательство друга:

– Нет! Зря так думаешь. Я не мародер! С мертвых не снимаю! У разбойника того на поясе мешочек висел, я его и подрезал аккуратно. А в мешочке том монеты серебряные были и перстень золотой.

С этими словами казак вытащил из карман перстень и протянул графу. Тот покрутил его на ладони, поводя головой.

– Что ж, знатная вещица! Спрячь! Публика сюда разная заглядывает! Что касаемо игры…

Суздалев оглянулся по сторонам и, заметив обслуживающего их столик халдея, махнул ему, подзывая.

Халдей, подбежав к графу, замер в привычной ему склоненной позе: «Что изволите-с».

Граф поманил его пальцами, официант склонил голову ниже.

– Слушай, любезный, сегодня играют? – в голосе графа чувствовались нотки бывалого игрока, который выказывал своим вопросом далеко не праздный интерес.

– Играют-с. Непременно-с. Господа изволят, чтобы я их проводил в комнату? – услужливо произнес официант.

– Господа сами себя проводят, – отозвался Суздалев и, протягивая халдею бумажную купюру, добавил: – На вот, возьми за ужин. Сдачу оставь себе. Столик пока за нами пусть будет, до конца вечера.

– Хорошо-с. Все сделаем-с. Не извольте-с беспокоиться, – официант услужливо расшаркался.

– Хорошо, Николай, – сказал Иван, когда официант удалился. – Будет тебе игра, но для начала введу тебя в курс дела.

Глава 5

– Что ж такого интересного ты можешь мне еще рассказать, чего я не знаю об этой игре? – слегка замедленно спросил Микола. Грубые пальцы его скользили по замысловатому узору скатерти. Словно чертил казак карту, тщательно вырисовывая родную горную речушку.

– Зря иронизируешь, Николай, – заметил граф негромко, так, чтобы замешкавшийся было халдей не услышал. Суздалев небрежно повел рукой, сделав знак, мол, убирайся поскорее, любезный, нам поговорить нужно.

– Так вот, дорогой мой односум, – продолжил Иван, когда официант наконец удалился. – Повторюсь, что ирония здесь совершенно не уместна. – В голосе его звучала тайна.

– Позволь узнать причину сего, – ответил протрезвевшим голосом Микола. Его явно насторожила интонация в голосе друга.

– Причина проста. – Суздалев не торопясь оглянулся и, убедившись, что рядом никого нет, тихо произнес: – То, что ты знаешь об игре в офицерском собрании, с игрой в сем заведении не имеет ничего общего. Точнее, официальные правила практически те же, а вот система игры…

Тут Суздалев скривил рот, изобразив некое подобие улыбки. Казак подался вперед, ловя каждое слово. Но граф тянул театральную паузу, наслаждаясь эффектом и слегка подсмеиваясь над другом.

– Так не томи, скажи уже все как есть, – не вытерпев паузы, сказал Билый. – Нельзя же так! – осудил он.

Друг заулыбался, довольный эффектом. Ему нравилось подтрунивать над добродушным казаком. Но игра это напоминала возню с полуголодным львом – не знаешь, когда цапнет.

– В общем, Николай, система игры в этом заведении не предполагает честного поведения, по крайней мере довольно часто, – граф слегка развел руки в стороны, развернув ладони.

– То есть как же это? – недоумевал казак. – Шулер на шулере? Кто кого больше обманет? И по шее не бьют, если не поймают?! Или нельзя бить?!

– Бить можно! – Граф рассмеялся. – Редко ловят! Что-то вроде того – блеф на блефе, – граф тяжело вздохнул – И заметь, в среде местных игроков это считается добродетелью. Или, как они выражаются, мастерством.

– Выходит, коня мне не видать, как черкесу своей отрубленной башки? – спросил с негодованием казак. Пальцы его хрустнули в сжатом кулаке. Игры не по чести ему определенно не нравились.

– Отчего же, друже?! Я этого не сказал! – голос Суздалева вновь приобрел теплые нотки. – Лишь предупредил, чтобы ты был готов заранее.

– И что же здесь за шулера такие?! – крепкий кулак Миколы стал медленно подниматься.

– Ну, пока повода для применения силы нет, – Суздалев усмехнулся, глядя на сжатые кисти друга. Уж очень хорошо он знал, как от работы этих кулаков сдвигались набок челюсти у неприятелей и ломались носы. – Не заводитесь, Николай Иванович, не время еще. Культурно же сидим!

– Как не заводись?! – чуть ли не крикнув, спросил казак. – Честь превыше всего!

С соседних столиков посетители стали бросать на двух друзей удивленные взгляды.

– Так, друже, – уверенно произнес граф. – Давай выпьем, успокоимся, и я постараюсь ответить на интересующий тебя вопрос.

Суздалев разлил остатки водки по стаканчикам. Положил добрую ложку черной икры на ломтик свежего хлеба, Билый наколол на вилку маринованный корнишон. Не сговариваясь, без тоста подняли стаканчики, выпили и смачно закусили каждый своей закуской.

– Как ты ее можешь кушать? – спросил Микола, намекая на черную икру. – Не живая какая-то еда. То ли дело огурец! Вот ведь отрада! Как домашние.

– За милую душу, представь себе, – заметил граф. – Нет ничего лучше, чем хорошую водку сопроводить свежим ломтиком хлеба, покрытым маслом и отборной белужьей икоркой.

– Ну, ваше сиятельство, не ели вы ничего слаще репы, доложу я вам, – усмехнулся Микола. – Под водку непременно или огурец бочковой, или кавун соленый. А чтобы совсем хорошо было, так шкварки из курдюка, солью сдобренные, на ломтике свежей лепешки. Вот это еда так еда!

– Эка, брат, ты хватил, – парировал граф. – Это у вас в станице подобные разносолы. А здесь, в столице, где этот курдык возьмешь? Да и слово-то какое чудное. У меня иногда ощущение, что ты их на ходу придумываешь!

Билый не сдержал смеха.

– Курдюк – сие есть неотъемлемая часть барашка, при определенной термической обработке которой, а именно обжарке в казане, получается весьма сытная и вкусная еда, именуемая шкварки. А если к этим шкваркам добавить цыбулю, нут, пшено, воду и потомить на угольях с полчаса, то получится такой кулеш, я тебе доложу!

Микола прикрыл в упоении глаза, показывая всем видом, насколько вкусен, приготовленный в казане кулеш:

– Да и блюдо сие с историей, почитай, древней. Еще предки наши – запорожские казаки – сим блюдом трапезничали…

– Ну все, друже, попал в любимое русло, – прервал шуткой казака Суздалев. – Тебе дай только про старину своего народа поговорить. Помню ваши нескончаемые разговоры со станичниками на бивуаках, когда турка воевали. Но вот что-то не припомню, чтобы этим самым кулешом потчевали!

– Тю, так вы, ваше благородие, мыслями о молодой турчанке из горного селения, у которого мы недалече стояли лагерем, увлечены были, – тоже отшутился Микола. – Вот и забыл, как кулеш нахваливал. Гамаюн с Ревой фазанов тогда с рогаток набили. С них кулеша и наварили.

– Казаков твоих помню! Лихие ребята, – сказал граф. – Но вот что кулешом кормили, хоть убей!

– Даа… Лихие, – задумчиво протянул Билый. – Отвоевались хлопцы.

– А что так? – граф тоже стал серьезным.

– Горцев усмиряли, было дело. Один голову свою сложил за други своя. Другого ранили по-серьезному, – Микола старался не углубляться в мысли о своих боевых товарищах. Знал, что стоит только окунуться в воспоминания, так затянет, будто болото.

– Тогда помянем, – Иван потянулся было к графину с водкой.

– После, односум, – остановил его казак. – Ты обещал за игру подробнее рассказать.

– Хм. Эка тебя зацепило, – Суздалев слегка усмехнулся. – Значит, желание выиграть не исчезло?!

Билый в ответ покачал головой.

– Что ж, – мягко произнес граф. – Знать о своем противнике почти все – значит победить его на половину.

– Надеюсь, что вторая половина победы организуется по ходу действия, – утвердительно заметил Микола.

– Не совсем так, Николай. Не совсем так, – Суздалев внимательно взглянул на друга.

– Так расскажи наконец, что к чему.

– Да рассказывать много не о чем. Но есть несколько нюансов, – граф не торопясь намазал ароматного сливочного масла на поджаренный ломтик белого хлеба и сверху него положил добрую ложечку черной икры. Несколько икринок упали на белую салфетку, лежащую на коленях. Граф небрежно стряхнул их на пол. Также не торопясь, Иван Матвеевич отправил хлеб с икрой в рот и, растягивая удовольствие, стал тщательно пережевывать сочный бутерброд.

– Публика в игровом зале вполне константна и разношерстна, если так можно выразиться, – начал граф, отерев губы салфеткой. – В основном играют по-мелкому. Но есть несколько человек, которые за суммой ставки не постоят.

Граф сделал глоток воды из стакана, выполненного из чешского стекла и продолжил:

– Один из них сейчас играет в соседней комнате. И если у тебя цель выиграть, пока теоретически, коня, то и тебе, точнее нам обоим, нужно попасть в эту комнату.

– Интересно, что это за «один из них»? – с интересом спросил Микола.

– Личность, из себя особо ничего не представляющая, если бы не его наследство, полученное от отца, – сказал Иван и, сделав секундную паузу, словно обдумывая что-то, добавил: – Увы, ныне покойного.

– Стало быть, гроши у него имеются? – заключил Билый.

Суздалев вновь усмехнулся.

– Грошей как раз у него не так много. Но золота в избытке.

Казак вопросительно уставился на своего односума.

– Да-да, ты не ослышался. Настоящее золото, – граф с любопытством наблюдал за меняющейся мимикой Билого. – А как еще назвать породистых лошадей?

– Он что, лошадьми торгует? – Микола откинулся на спинку стула и взглянул в сторону зимнего сада. Парочка небольших птичек с красно-желтым оперением переговаривалась друг с дружкой заливистыми трелями.

– И торгует, и проигрывает, – произнес граф. – Отец его, царствие небесное, владел конезаводом в окрестностях столицы. Не так давно почил в бозе. Сынок взялся было за гуж, но, видимо, природа решила отдохнуть на отпрыске. Не потянул созданное отцом дело. Пристрастился к игре. Играл по-крупному и в один прекрасный момент проигрался вчистую. С долгами кое-как рассчитался, благо папенька оставил неплохое состояние, оно, впрочем, и пошло на погашение долгов. Но играть не перестал. Вместо денег ставки делал лошадьми. Тем самым уменьшив некогда богатое поголовье породистых жеребцов и кобыл.

Граф на минуту замолчал. Отпил из стакана с водой несколько глотков.

– И как зовут нашего щедрого человека? – с иронией в голосе спросил казак.

– Имя тебе, друже, мало что скажет. Родом он из ганзейских баронов. С ним постоянно в паре играет его кузен. Такой же прощелыга и любитель легких денег. Вместе и проматывают некогда богатый конезавод. И, судя по всему, дела идут у кузенов совсем швах, так как стали шельмовать.

– Блестяще, граф, – вполголоса воскликнул Билый. – Не поделишься, откуда вся информация?

– Изволь, – парировал Суздалев. – Об этих кузенах я знал давно, к тому же доводилось сидеть за одним игорным столом. Иначе не стоял бы у меня в имении жеребец-ахалтекинец. А о нынешнем состоянии дел этих прощелыг мне поведал швейцар у входа.

– Интересно, – задумчиво процедил сквозь зубы Микола.

– Что именно?

– Какое поголовье осталось у них еще?

– На твой век хватит, – рассмеялся Иван и добавил: – Если все правильно сделаем.

– Так они и сейчас играют? – интерес у Билого рос как снежный ком.

– Угомонись ты, оглашенный. Как тот цыган! – шутливо попытался успокоить разыгравшийся информационный аппетит друга граф.

– Это по какой такой причине ты меня с цыганом сравниваешь?! – удивился Микола.

– Да ты как услышал про конезавод, так и попер, будто лавой, на неприятеля. Сплошные вопросы.

– Знать о враге то, что необходимо, – значит одолеть его, – цокнув языком, заключил казак.

– Вот-вот. – Суздалев поднял кверху указательный палец. – Здесь самое важное.

Билый внимательно посмотрел на односума. Остатки хмеля еще бродили в голове, но сознание вновь стало ясным, позволяющим трезво оценивать ситуацию и, если потребуется, просчитать ее на несколько шагов вперед.

– Не сверли ты меня так глазами, – заметил Суздалев. – Ничего особенного, что тебе не знакомо, я не скажу. Ты сам понимаешь, как дворянин, что сии два господина хоть и пройдохи, но к дворянскому сословию отношение непосредственное имеющие. Понимаешь ход моих мыслей?

– То есть, в отличие от нас с тобой, – казачья чуйка Миколы взбодрила его природную способность мгновенно оценивать ситуацию и мыслить наперед, – у этих двух оружие при себе имеется.

– Именно так, – завершил мысль друга граф. – И, хотя вояки из них не ахти какие, оружием пользоваться они умеют.

– Ну, – выдохнул Билый, – этим нас не испугаешь. Да и кому придет в голову устраивать стычку в сем уважаемом заведении?!

– Не скажи, Николай. – Суздалев стал серьезным. – Карты – дело весьма деликатное, и никогда не знаешь, чем может закончиться игра. Повторюсь, что мы не в офицерском собрании.

– И что прикажешь делать, если все же дойдет до… – казак сделал движение рукой, имитируя укол в фехтовании.

– Бог не выдаст, свинья не съест, – ответил граф и добавил с уверенностью в голосе: – Если швейцар не подведет, а он точно не подведет, я уверен, то при необходимости у нас будет чем ответить господам конезаводчикам.

– Ну, если так, – протянул Билый. – Но все же лучше без лишних эмоций.

Суздалев посмотрел в сторону дверей, ведущих на кухню. Из них на полусогнутых ногах выкатился халдей, неся в руках поднос с блюдом. Небрежным движением руки граф подозвал его. Официант, сменив направление движения, в несколько шагов оказался рядом со столиком. Суздалев поманил халдея указательным пальцем, тот склонился к нему. Они перешептывались с минуту.

– Свободен, – наконец произнес граф, вкладывая в руку официанта монету. Тот с деланой плебейской улыбкой расшаркался и скорым шагом удалился, неся разнос с блюдом в другой конец зала.

Билый вопросительно посмотрел на своего боевого товарища. Тот подмигнул ему, указывая рукой по направлению соседнего зала:

– Что ж, Николай Иванович, извольте. Надеюсь, фортуна сегодня благосклонна будет к нам.

Билый живо поднялся, расправил широкие плечи, слегка вытянув голову вперед: «Я готов!»

– Тогда вперед! – хлопнув по-дружески по плечу казака, произнес граф, и оба, не торопясь, прошли в соседний зал, отделенный деревянной дверью, занавешенной тяжелой бархатной шторой.

В комнате для игры в карты царил легкий полумрак. Тусклые фонари, висевшие на стенах, обитых таким же толстым бархатом, что и штора у двери, скупо освещали сидевших за столами игроков. Столов было пять. Над каждым тоже висел фонарь, более яркий, чем их собратья на стенах, что позволяло четко видеть игровое поле. Все пять столов были заняты, за ними шла игра. За самым ближним столом сидели двое, добротно одетые мужчины. Один был явно старше. Рядом с ним сидел, по всей видимости, его знакомый, примерно того же возраста. Напротив них, помимо более молодого соперника, сидели еще двое. Одежда одного не вызывала сомнения, что ее владелец из дворянского сословия. Другой же был больше похож на какого-то цирюльника с одной из столичных улиц.

– И сегодня не везет! – нервно бросив карты на стол, воскликнул один из игроков, тот, что постарше.

– Не желаете ли продолжить? – приторно-сладким голосом промурлыкал другой, тот, что помоложе из игравших за этим же столом.

– Нечем продолжать! – резко ответил проигравший.

– Полноте, виконт Мириззи, – не унимался второй. Микола взглянул на него. Он подходил под описание, которое дал несколько минут назад Суздалев. – У вас, и нечем продолжить!

– Знаете что, барон! – вновь воскликнул проигравший. – Мне кажется, что кто-то из нас играл не совсем честно! И этот кто-то вовсе не я!

– Вы уверены, господин Мириззи? – все так же слащаво спросил его соперник. – Или это все же ваши фантазии?

– Немыслимо! – выдохнул проигравший. – Я не могу доказать. Но я… Я… Я знаю!

– Вот видите, – поддержал молодого игрока сидевший рядом с ним товарищ. – Не можете доказать, стало быть, игра шла по-честному.

Билый перевел взгляд на говорившего. Сомнений не было. Это был второй, о котором рассказывал Иван. «Парочка в сборе, – пронеслось в голове у казака. – А кто же тот третий с ними? Добро. Война план покажет».

Проигравший виконт Мириззи резко встал и, нервно размахивая руками, отправился к выходу из комнаты. Его сопровождающий направился за ним.

– Немыслимо! Отвратительно! – отдаленно доносилось из-за приоткрытой двери. – Я найду управу! У меня хватит средств!

Двери плотно закрылись, и недовольный голос проигравшего виконта стих.

– Господа желают присоединиться? – раздался все тот же сладко-приторный голос ухоженного брюнета. Билый шумно вздохнул, разглядывая идеальный чужой пробор. Самому так в жизни не удавалось расчесаться – скорее расческа сломается от густоты волос.

Суздалев сделал шаг вперед. Свет фонаря осветил его лицо.

– Ба! – воскликнул сидевший за столом игрок. – Да неужели сам граф Суздалев пожаловали?!

На лице говорившего читалось неподдельное удивление.

– А такое говорили! Такое, знаете ли! Или вправду, граф, вы…

– Вы, барон, меньше доверяйте слухам, – не ожидая приглашения садясь за стол, произнес Суздалев. – Черпайте информацию от первоисточника, тогда и доказывать ничего не понадобится.

Глава 6

Иван специально сделал акцент на слово «доказывать». Барон прекрасно понял этот намек, но виду не подал.

– Ну-с, ваше сиятельство, – произнес он, обращаясь к Суздалеву. – По чем ставка?

– Как обычно, – отозвался граф. – Играем пара на пару.

Барон переглянулся со своим кузеном, затем мельком глянул на сидевшего рядом «цирюльника», тот едва заметно кивнул. От цепкого взгляда Билого этот кивок не ускользнул. Казак внутренне подобрался, пытаясь изобразить на лице простоватую улыбку. Вышло неплохо. Играющие за столом расслабились. Заулыбались.

– Что ж, мы согласны, – довольно потирая руки, сказал барон. – Прошу-с. Может, представите своего товарища?

– Не думаю, что в этом есть необходимость, – парировал Суздалев. – Так вам, барон, будет спокойнее.

Граф сделал знак казаку, тот тоже сел за стол, слегка склонив в приветствии голову. Барон с кузеном ответили также легким кивком головы. Сидевший рядом с ними «цирюльник» лишь заискивающе улыбнулся. Микола поморщился. С малых лет он терпеть не мог раболепия. Ему – сыну вольной степи и свободных гор претило само слово «зависимость».

– Сдавайте, барон, – в голосе Суздалева отпечатались металлические нотки.

– Как изволите, граф, – отозвался барон. Он незаметно, как ему показалось, подмигнул тому, что походил на цирюльника, но и это не осталось без внимания пластуна. Микола пристально взглянул на барона. Тот в ответ слегка смутился и застрекотал как кузнечик:

– Приступим, господа!

Свежая колода была вскрыта, и карты легли на стол. Билый и Суздалев размеренно взяли их в руки. Игра началась. Им обоим вначале везло. Карта ложилась как надо. Пачка ассигнаций, лежащих перед ними, постепенно толстела.

«Цирюльник», наблюдавший за игрой, вдруг закашлялся, сгибаясь в поясе, наклонившись как бы невзначай к барону. Раздали снова. Суздалев с Билым, глянув каждый в свои карты, не сговариваясь, сделали ставки. Кузен барона поддержал ставку, барон же помимо того целенаправленно поднял ставку выше. Билый был уверен в выигрыше и добавил ассигнаций на кон, поддерживая ставку и тут же подымая ее. Ассигнаций не осталось, и казак выложил на стол дорогой перстень, доставшийся ему в качестве трофея. Суздалев выдал «пас». Кузен барона тоже ушел в «пас». Барон колебался. Денег у него для ставки тоже не было. «Цирюльник» несколько раз переступил с ноги на ногу.

– Ставлю кобылу. Ахалтекинской породы с моего личного конезавода, – произнес барон.

У Билого в предвкушении выигрыша застучало в виске. С трудом справился с охватившим было его волнением. «Цирюльник» вновь закашлялся, склоняясь в сторону барона, опираясь правой рукой о стол.

– Ах ты, шельма! – тишину комнаты разрезал грубый крик пластуна. Микола резко наклонился и, выхватив из голенища мягких ичиг нож, с силой всадил его в кисть «цирюльника». Тот завизжал, как недорезанный хряк, пританцовывая от боли ногами. Барон с кузеном от неожиданности выронили карты и остались сидеть с вытаращенными глазами. Игроки с других столов с обычным любопытством наблюдали за происходящим. Суздалев легкой ехидной улыбкой смотрел на обоих кузенов. Микола, не помня себя от ярости, схватил «цирюльника» левой рукой за волосы и потянул его голову на себя.

– Ты что ж, бисово отродье, делаешь?! – громовым голосом прокричал он над самым ухом бедняги. – Шельмовать в карты?!

– Не пойму, о чем вы, – жалобно скуля от боли, пролепетал тот.

– Не понимаешь?! – Микола рывком вытащил окровавленный нож из кисти «цирюльника». Тот прижал ее к себе здоровой рукой, из раны потекла темно-красная юшка, оставляя обильный кровяной след на дешевом костюме. На столе, в том месте, где только что была кисть «цирюльника», лежала крапленая карта.

Пластун взял ее в правую руку и, сжав пальцами, несколько раз стукнул по носу обличенного в нечестной игре барона.

Тот зажмурился и отпрянул назад. Его кузен подскочил на ноги и оттолкнул руку казака. Микола с разворота всадил кулак левой руки в грудь кузена. Тот, несмотря на то что по комплекции заметно уступал Билому, все же устоял на ногах, лишь покачнулся.

Барон, поддержав своего кузена, поднялся на ноги и сделал несколько шагов к вешалке, стоявшей в ближнем углу. Мгновение, и в его руке блеснула сталь.

«Сабля!» – пронеслось в голове у Суздалева, наблюдавшего до сей поры за последствиями негодования своего односума. Граф резко вскочил и в два прыжка оказался возле барона. Ловким движением руки он с силой стукнул по кисти барона, выбивая холодное оружие. Сабля с характерным лязгом грохнулась о пол. Барон вновь попытался овладеть ею, но граф был проворнее. Сжимая эфес в своей руке, Суздалев коснулся острием клинка кожи у кадыка барона. Тот напрягся и опустил руки.

– Вот так-то лучше, – переводя дух, произнес Суздалев.

– Вы же понимаете, что просто так уйти у вас не получится, – сказал кузен барона.

– Разумеется, – ответил граф. – К вашим услугам!

– К вашим услугам! – повторил Билый.

– Вызов принят! – барон старался произнести это как можно увереннее, но волнение перебороло, и голос прозвучал на тон выше.

– Через полчаса в парке за рестораном, – сказал Суздалев, бросая саблю на пол.

– И не опаздывайте, господа, – добавил Билый, сгребая все, что было на кону, включая и свой перстень, в суконный мешок, лежавший до этого у вешалки. – А выигрыш мы забираем себе. Кстати, как там насчет породистой кобылы?

– Если останетесь живы, – ехидно заметил барон.

– Что ж, – подытожил, усмехаясь, казак. – На том и порешим.

Любопытствующие игроки снова заняли места за своими столами. Привычное дело в игре в карты. Кто-то шельмует, а кому-то это не нравится. Разберутся. Пусть даже и запрещенным способом. Ведь дуэли запрещены законом уже давно. Бог им судья. Кто-то обманывает, кто-то любит обманываться сам. Система жизни.

Билый с Суздалевым, не торопясь, вышли из комнаты и отправились к выходу из ресторана. Барон и его кузен стояли молча, глядя на скулящего от боли «цирюльника». Кто-то из зевак уже успел перевязать ему руку, но кровь пропитала повязку насквозь и мелкими каплями падала на пол комнаты.

– Тебе к доктору нужно, любезный, – произнес барон, протягивая денежную купюру. – На вот, возьми. Пригодится. А о нас забудь. И мы тебя не знаем.

С этими словами барон наклонился и поднял свою саблю. Кузен запустил руку за вешалку и вытащил оттуда еще одну спрятанную заблаговременно саблю.

Барон молча кивнул ему головой, и оба, отодвинув в сторону небольшой шкаф, вышли на улицу через черный ход.

Билый с Суздалевым, стараясь не привлекать внимания официантов, размеренным шагом прошли к выходу из ресторана. Знакомый швейцар стоял будто часовой на своем посту.

– Степан, – позвал его Суздалев.

Тот обернулся и, увидев, кто его зовет, улыбнулся широко и приветливо:

– Ваше сиятельство! Уже уходите?

– Слушай, братец, – не обращая внимания на любезности старика, произнес граф. – То, что я тебе оставлял в последний раз, цело?

Швейцар посерьезнел и молча указал рукой следовать за ним. Все трое прошли в подсобное помещение, отделенное от парадного входа узким, без освещения, коридором.

– Не извольте беспокоиться, ваше сиятельство, – засуетился старик, доставая из-за старого шкафа холщовый мешок. – Все сохранил. А как же-с? Как не сохранить?! Благодетель вы наш! Ни одна душа живая не знала о сем тайнике. Я уж было сомневаться стал, придете ли. Ведь такое говорили. Такое!

– Полно тебе, Степан! – мягко прервал монолог швейцара Суздалев. – На вот тебе за заботу.

Швейцар принял протянутую графом купюру, аккуратно сложил ее пополам и тут же спрятал во внутренний карман:

– Благодарствую, барин!

– Тебе спасибо, что все в целости, – добродушно сказал Иван, ощупывая содержимое мешка.

Билый молча наблюдал за разговором своего друга и этого милого старика. Цепкий взгляд бывалого воина сразу определил, что в мешке две сабли. О чем говорил характерный лязг и выпирающие гарды – одна из отличительных особенностей сабли по сравнению с казачьей шашкой.

– Спасибо еще раз, Степан, – поблагодарил старика граф. – И прощай. Теперь уже вряд ли свидимся.

– Господи Иисусе! – осенив себя крестным знамением, воскликнул швейцар. – Да как же это?!

– Да вот так, старик, – Иван по-отцовски похлопал швейцара по плечу. – Уезжаем вот, – указал жестом на Миколу, – с боевым товарищем.

– Господь с вами, ваше сиятельство, – положив правую руку на грудь, произнес Степан. – Так разве ж война у нас где-то?!

– Ну, братец, война не война, а в таких людях как мы с… – Суздалев хотел было сказать «с господином подъесаулом», но осекся. Секунду подумал и добавил: – с Николаем Ивановичем Отчизна нуждается всегда.

– Будьте с Богом, – в сердцах произнес старик, неловко крестя на прощание своего благодетеля и его спутника.

– И тебе не хворать, братец.

Зажав подмышкой мешок, Суздалев быстрым шагом направился к выходу из ресторана. Микола, кивнув на прощание швейцару, последовал за другом.

– Спрашиваешь, откуда такое добро? – не дожидаясь вопроса друга, произнес Иван. Микола повел головой. Мол, захочешь, сам расскажешь.

– Сабли эти – фамильная ценность. На них еще мой батюшка покойный на дуэлях бился. А я, ты понимаешь, Микола, поляков не люблю. И рыжих. Рыжих особенно. И вот напасть какая! Ты понимаешь, друже, именно в этом ресторане рыжих и поляков особенно много! – с жаром говорил граф.

Миколе хекнул, оценивая шутку.

– Понимаю, чего ж не понять. Полно рыжих, как же без них, – подтвердил казак, хотя в ресторане ни одного не увидел.

– Вот! – Суздалев тряхнул друга за плечо. – Знал, что поймешь! Мало ли что. И вот теперь как нельзя лучше пригодились. В общем, предвидел я такой момент.

– Провидец, – хмыкнул Микола.

Все это Суздалев произнес скороговоркой. И шутка немного расслабила друзей. Полумрак белой ночи накрыл парк легким туманом и поглотил двух отчаянных односумов.

– А мы уже сомневаться стали, придете ли, – ехидно процедил сквозь зубы барон, когда Суздалев с Билым подошли к назначенному месту. Парк, где было решено разрешить конфликт, был густо засажен деревьями, что давало прекрасную защиту от посторонних глаз.

– Может, оставите свои клоунские замашки, барон! – парировал граф, одновременно освобождая содержимое мешка. – Или для вас роль паяца в цирке более приемлема?!

Суздалев бросил одну саблю Миколе, тот ловким движением поймал ее и рывком вытащил из ножен. Отточенная сталь блеснула в полумраке серебряным лучом.

– Вы ответите за свои насмешки, граф! – срывающимся на фальцет голосом крикнул барон, доставая саблю из ножен.

– К вашим услугам, – Суздалев оголив свой клинок.

– Оставь его мне! – крикнул Микола.

– Это за что тебе такой подарок? – шутливо отозвался граф. Задор и волнение в предвкушении дуэли овладели им.

– Так господин барон обещал кобылу отдать, если я жив останусь! – с задором не меньшим отозвался казак. – А слово дворянину следует держать! Не так ли, господин барон?!

Барон без предупреждения сделал несколько быстрых шагов вперед и занес саблю над головой Миколы. Тот ступил влево, уходя от удара, и сабля барона со свистом разрезала ночной воздух.

– Неплохо, любезный, – с усмешкой произнес казак – Но недостаточно хорошо.

Билый, разворачивая корпус, выкинул прямую руку вперед и концом сабли распорол костюм на противнике, слегка задев кожу. Из небольшой ранки засочилась кровь. Барон машинально прижал левую руку к ране, оценивая глубину. Убедившись, что это всего лишь царапина, вновь занес саблю вверх и резко опустил на клинок Миколы. Сил у казака было достаточно, чтобы сдержать удар. Барон пытался продавить защиту Билого, но тот держал натиск противника.

Суздалев засмотрелся на дуэль своего друга, что чуть не стоило ему достаточно серьезного ранения. Кузен барона, также наблюдавший до сего момента за схваткой, заметив, что граф отвлекся, решил воспользоваться моментом и напасть первым. Сделав выпад правой ногой вперед, он попытался дотянуться саблей до горла ничего не подозревающего противника, но не рассчитал расстояния, и конец сабли застыл в его вытянутой руке в сантиметре от шеи графа.

Суздалев, опомнившись, повернул корпус вправо, нанося сильный ответный удар по плечу кузена. Сабля в умелых руках издала характерный звук разрезаемого воздуха и глубоко вошла в плечо нападавшего, застревая в плечевой кости. Кузен выпустил свою саблю из повисшей в один миг руки, голова его закружилась, ноги обмякли, и он медленно стал сползать на землю. Граф рванул клинок на себя, и из глубокой раны брызнула пульсирующей струей алая кровь.

Билый с бароном все еще стояли, сцепившись клинками, стараясь оттолкнуть друг друга. Барон хоть и не обладал большой силой, но смог оказать достойное сопротивление казаку. Но все же военный опыт взял свое. В планах Миколы не было убивать этого шулера. Он слегка ослабил давление, тем самым выведя противника из равновесия. Перехватив левой рукой эфес сабли, Билый одновременно повернул ее и со всей силы опустил обух клинка на предплечье барона. Послышался звук ломаемой кости. Барон завопил от боли, левой рукой он обхватил правое предплечье, изогнутое почти под прямым углом. Его сабля, лязгая, стукнулась о землю. Барон присел вслед за ней, громко постанывая.

С обоими противниками было покончено. Урок был дан на всю жизнь. Билый обернулся посмотреть, чем занят его друг. Суздалев склонился над своим раненым противником. Оторвав от его костюма рукав, граф крепко перевязал нанесенную им же рану. Кузен почти терял сознание. Микола подошел и присел рядом. Большими пальцами обеих рук он крепко надавил на лоб кузена, затем нащупал какие-то точки по краям его носа, на подбородке. Суздалев со вниманием смотрел на это действо.

– Точки, которые энергию организму дают, – пояснил казак. – Знахарка наша станичная так бесчувственных в чувство приводит.

– А, – понимающе протянул граф. И действительно помогло. Кузен открыл глаза, взгляд стал более осознанным.

– Тебе к лекарю нужно, – заботливо сказал Микола. – Отвезти?

– Не стоит! – произнес барон. – У меня в имении ветеринар имеется. Если лошадей лечит, то и людей сможет.

– Да, Микола, – согласился граф. – Лучше сейчас к доктору не соваться. Сразу будет понятно, что подобная рана заработана не от неосторожного обращения с кухонным ножом.

– Тогда, может, экипаж поймать? – вновь спросил Билый.

– Оставьте, – снова отозвался барон, поднимаясь на ноги. – Мой экипаж стоит у ресторана.

– Тогда разрешите откланяться, было приятно пообщаться, – шутливым голосом произнес Суздалев.

– И вам не хворать. Не могу разделить вашу восторженность, – барон склонился над своим кузеном. – Идти сможешь?

Тот кивнул в ответ. Микола помог раненому подняться на ноги.

– Благодарю, сударю, – процедил тот сквозь зубы.

– Хмм, – хмыкнул казак. – Да не за что.

Опираясь друг на друга, барон и его кузен медленно направились в сторону ресторана, где стоял запряженный экипаж.

– Господин барон! Так как же ваше слово?! – спросил вдогонку Микола.

Оба кузена приостановились.

– Черт с вами! Забирайте! Кобыла ваша! – дерзко ответил барон.

– Если не затруднит, извольте доставить ее ко мне в имение, – вмешался Суздалев. – По причине того, что моему другу негде пока ее держать.

– Ждите завтра к полудню, – отозвался барон.

– К полудню, боюсь, лично застать меня не сможете, – негромко крикнул граф. – Передадите моему слуге.

– Мне-то что, – огрызнулся барон. – Я сам к вам пошлю своего слугу.

– Вот и порешили! – радостно произнес Микола. Ему уже было невтерпеж увидеть свой выигрыш.

Оба кузена исчезли в неясном тумане парка. Лишь отдаленно слышались стоны раненого. Но и те через минуту стихли.

– Как мы их, друже! Мой-то – заметил? Рыжим был! – хлопнув друга по плечу, сказал граф.

– Да не может такого быть! – искренне удивился казак, останавливаясь.

– Точно тебе говорю! – выпалил граф, увлекая друга. – А твой-то хорош. Знатный боец! Умелый!

Они оба направились к противоположному выходу из парка, где в это время можно было еще поймать извозчика.

– И не с такими справлялись, – ответил казак. – Хотя надо отдать должное, оба были полны решимости.

– Эх, Микола! Одной решимости мало, сам знаешь! Теперь будет им урок, – голос Ивана звучал монотонно.

– Может, снова в ресторан? Гроши имеются, – показывая на мешок с выигрышем, сказал Микола.

– Нет, дорогой, – ответил Суздалев. – Завтра вставать рано, да и день сулит быть не из легких. Давай-ка по домам.

– По домам так по домам! – согласился Микола. – А это, – он потряс мешком, – еще пригодится.

На противоположной стороне улицы стоял запряженный двойкой лошадей экипаж. Извозчик дремал, сидя на козлах.

– Любезный, – слегка толкнув его, произнес граф. Извозчик встрепенулся, приходя в себя.

– Любезный, – вновь произнес Суздалев. – Отвези меня на Литейный проспект.

– Отчего ж не отвезти, – кряхтя отозвался мужик. – Домчим мигом, барин.

– Тебя подвезти? – спросил Иван Миколу.

– Нет. Спасибо. Я прогуляюсь еще, – парировал казак. – Мыслями нужно собраться.

– Ну, тогда до завтра, односум, – попрощался Суздалев и, слегка толкнув извозчика в спину, сказал: – Трогай.

– Стой, – опомнился Билый, протягивая мешок. – На вот, возьми. У тебя целее будет.

– Хорошо! Нам это ой как понадобится! – Суздалев принял мешок с выигрышем и положил его рядом с собой.

Извозчик хлестнул полусонных лошадей, и, цокая копытами, те помчались по мостовой.

Через полчаса Микола входил в парадную гостиницы. Портье, дремавший здесь же, на диване, проводил его сонным взглядом и вновь окунулся в свой сон.

Глава 7

Свернув с Невского проспекта, извозчик направил лошадей по брусчатке. Дорога пошла вдоль реки.

– Светло как днем, не так ли, любезный?! – заметил отрешенно Суздалев.

– Да, барин, правда ваша. Белые ночи. И фонари не нужны, – отозвался извозчик.

– Останови, братец, – повелел граф. – Хочу пройтись немного. На вот тебе.

Иван запустил руку в мешок и вытащив, крупную купюру, протянул ее извозчику.

Тот опешил от щедрости барина и недоуменно уставился на него.

– Купишь лошадям доброго овса, себе водки хорошей! Почитай, я сегодня заново родился. За это и выпьешь.

– Благодарствую, барин! – радостно воскликнул мужик. – Всенепременно! С удовольствием!

– Будь с Богом, любезный, – сказал напоследок граф. Извозчик снял картуз, поклонился Суздалеву и крикнул лошадям: «Но! Пошли, залетныя!» Лошади рванули с места рысью, и вскоре цокот их копыт растворился в ночном воздухе столицы.

Суздалев постоял минут пять, смотря с высокого берега на медленно текущие воды реки. Жадно втянул сырой петербургский воздух.

Пахло свежо, и от реки тянуло тиной. Холодный ветер прояснил голову. Внезапно родившаяся мысль заставила вернуться на Невский. Иван послонялся по проспекту, то буравя толпы праздно шатающихся зевак, то бредя, как чумной, но знакомого силуэта больше не видел. Под ногами скользила мраморная плитка, и узоры никак не складывались в причудливые картины.

«Пора домой!» – подумал граф.

Накатила унылость.

Старая рана в ноге предательски не к месту заныла, а шрам на щеке нестерпимо захотелось почесать. Сдержался. Надо побороть в себе первые признаки волнения. До боли в пальцах сжал серебряный набалдашник трости.

Суздалев старательно улыбался малознакомым столичным франтам и понимал, что ничего не может поделать со своей мимикой – уголки рта предательски ползли книзу. А всегда лихие усы, закрученные для бравого вида, теперь раскрутились, щекотали ноздри и вызывали слезы отчаяния.

«Упустил! – твердил про себя граф. – Не везет!»

Он замер у фонарного столба и залихватским свистом подозвал к себе извозчика. Метнулось три экипажа. Но первым был улыбчивый молодец. Под сюртуком красная рубаха, картуз лихо заломлен на правую сторону. Из-под лакированного козырька вьется густой черный чуб.

– Цыган, что ли? – опешил на миг граф, ставя ногу на ступеньку коляски. Мягкие диваны обиты бархатом под цвет рубахи. Подивился, кожа-то практичнее. Да какой извозчик, такой, видно, и экипаж. Впрочем, может, так и надо катать по Невскому? Чтоб красиво было и с ветерком.

– Никак нет, вашбродь!

– Всё одно! Давай, Яшка, кати домой.

– А где дом-то? – осторожно поинтересовался извозчик.

– Где дом… – пробормотал Суздалев, откидываясь в подушки дивана. И надолго замолчал. Извозчик не тревожил барина, мирно правя лошаденкой. Лишь изредка позволял себе оборачиваться да поглядывать на господина офицера. А тот сидел в полной прострации, думая о своем.

В эту минуту Суздалев отчетливо понимал, как ему не хватает дома. Лизоньки, которая могла нарожать детей и подарить ему тот уют, который так ценил правильный казак Билый. Может быть, и у него заволакивало бы глаза туманом, когда он бы думал о семье. О том, что кто-то ждет его, кроме матери и верного слуги.

Увлеченный сиюминутной тоской, Иван вздыхал в мечтах о своей семье. Баронесса манила к себе. Связь была еще не потеряна. Ее образ, улыбка, силуэт легко наложился на незнакомую девушку.

Которая так легко потерялась.

Иван вздохнул и назвал адрес. Извозчик ожил, выпадая из дремоты, и коляска лихо запрыгала по брусчатке. Граф покачал головой и, не удержавшись, погладил ногу. Растревоженная, она изредка побаливала, напоминая о русско-турецкой войне. Как давно было. Словно и не с ним. Некоторые острые моменты старательно забылись. Теперь при слове «молоко» сердце не вздрагивало, и ничто больше не напоминало о турецкой красавице Малике. А тогда казалось, что жизнь кончилась.

«Может, и сейчас пройдет?» – с надеждой подумал Иван, вспоминая кузину. Но нет. Та держала крепко. И сердце болезненно заныло.

В парадной встретил верный Прохор, принял верхнюю одежду. Бывший вестовой хлопал глазами, прогоняя сон. Изредка его рот открывался, подобно зеву толстого карпа, и непонятно было: старик зевает или борется с зевотой. Седой редкий чуб его топорщился. Дряхлый. Верный. Родной. Потянулся было рукой, чтобы взять мешок, но Суздалев показал жестом, мол, сам справлюсь. Слуга не стал настаивать. Еще раз с удовольствием зевнул, не прикрывая рта.

Жаль было старика, и зачем вставал?

– А маменька где?

– Так вестимо где, спит. Ночь на дворе, Иван Матвеевич.

Белые ночи столицы крали истинное время. Суздалев неохотно кивнул, признавая факт – загулял, а сна ни в одном глазу. И вроде выпил знатно, а не берет проклятая. Упасть бы да забыться. Видно, опять ночь куковать. На вторую бы свалиться.

– Хотел с ней поговорить. Душу что-то рвет. Хорошо, что в имение не уехала. Грозилась же!

– Господь с вами, Иван Матвеевич. Пока вы тут, куда же она уедет? Одна радость-то у нашей матушки. Вот бал хочет организовать. Хочет с вами обсудить детали.

– Бал? И зачем? Не время, – произнес Иван, нахмурившись. Заподозрил неладное. – Зачем нам бал? Сходила бы в гости к подругам, в преферанс сыграла, развеялась.

– У маменьки твердое желание женить вас, Иван Матвеевич. Наследника хочет. – Верный Прохор потупил глаза. – Пора, говорит, остепениться. Она бы и младшенького братца вашего женила, да умотал он вовремя в Японию – не попадает под раздачу графской милости.

– Женить?! Нет. Так не хочу. У меня служба. Дела срочные. Вот что, друг мой любезный, свари-ка мне кофе да подай графин коньяка в кабинет. И те вестники, что у камина лежат! Я видел всё! Никак на растопку приготовили?! Дайте хоть полистать!

– Полистать, – протянул Прохор. – Знаем мы ваше «полистать». Опять до утра пить будете и кофеем себе травить. Женились бы, барин, а? И воевали бы себе дальше! Мы же с понятием! Знаем, что без стрельбы пушек уже не можете. Палили бы на здоровье! Ну, а мы бы тут отпрысков ваших растили. Утешили бы маменьку! – Старик умоляюще посмотрел на молодого графа. Тот гневно ноздри раздул и величественно прошел в кабинет.

– Нет! – рявкнул в дверном проходе. Задержался на миг. Прохор испуганно голову в плечи вжал и отошел в тень, желая раствориться.

В кабинете, прежде чем сесть под лампой в любимое кресло, остановился у большого напольного глобуса. Завертел, задумчиво глядя на меняющиеся в хороводе страны. Успокоился. Прохор вошел почти неслышно, поставил поднос. Налил кофе в голубую чашечку. Старался не дышать. Иван Матвеевич порывисто вытащил из кошелька два золотых червонца. Преподнес старику, слегка обнимая.

– Ну, не гневайся на меня, Прохор. Резок бываю. Но тебя люблю, и матушку, и братца своего.

– Да что вы, Иван Матвеевич. Нисколько! Да зачем так много.

– Бери, бери, Прохор! Ты больше заслужил.

– Благодарствую, барин. Сигар вам куплю. Лучшую шкатулку! Из красного дерева! С драконами! Из Китая.

– Дурень! Да что ж ты обо мне все думаешь? – Иван покачал головой. – Иди уже спать. А я читать буду. Не усну сегодня. И вот что еще. Утром кобылу доставят друга моего. Определи, братец, в конюшни. Уход лучший. Проследи! Вообще, не мне тебя учить.

– Не извольте беспокоиться, Иван Матвеевич.

– Да уж надо побеспокоиться, – недовольно буркнул Суздалев. – Кобыла пластуна Билого, ты его по Шипке помнить должен.

– Да как же мне не помнить благодетеля нашего! Человека, вас спасшего. Да век молиться за него буду! Да за кобылой как за дитем смотреть буду. Сам яблоками кормить!

– Иди уже! – Суздалев махнул зажатым в руке вестником. Уж очень почитать хотелось да с мыслями своими остаться наедине. А слугу было не выпроводить. Да и затея маменьки с организацией бала и смотрин знатно вывела из себя. В любой другой раз непременно бы заинтересовался, но не сейчас. Из темного угла, в тенях свечей, озорно блеснул глазами образ Лизоньки и тут же исчез, стоило только сосредоточиться. Граф вздохнул, даже кузина знала, как к блондинкам и брюнеткам неравнодушен. А уж если рыжая попадется, то и стихи на итальянском написать можно. И кадрить, кадрить – пока голова не закружится.

Прохор еще попытался что-то прокряхтеть. Оборвал его помыслы суровым видом и коротким:

– Оставь меня. Читать буду!

Буквы прыгали, не желая складываться в текст. Одна статья привлекла особо внимание. Известно, что конструктор Барановский, из чьих пушек и состояла батарея графа Суздалева, поставил на вооружение в российскую армию шестиствольную картечницу Гартлинга. Но потом, не удовлетворившись результатом, сделал свою оригинальную картечницу, увеличив до трехсот выстрелов в минуту и дальность.

Иван откинул в кресле, снова глядя на игру пламени свечей. Стреляла такая картечница пулями от винтовки Бердана. Кажется, Лизонька слушала его взволнованные мысли и качала им в такт, одобряя и подбадривая.

– За скорострельностью, Лизонька, будущее любой армии, – горячо шептал Иван. – Ты представь, сколько можно выстрелить за минуту из винтовки и сколько из картечницы! То-то. Хорошо, что хоть ты меня понимаешь. Однако есть минус в этом оружии.

Граф задумался, вспоминая шестиствольную картечницу калибра 4.2 линий. Скорострельность такого оружие зависела от физических данных стрелка, с какой скоростью он вращал рукоятку. Иван отпил кофе и налил себе коньяка. Бумага вестника пахла свежей типографской краской. Стрелок, вращая рукоятку, поворачивал вокруг общей оси блок из шести стволов. Сверху из магазина подавался унитарный патрон, при повороте на один шаг он досылался в патронник, затем взводился ударный механизм, и на следующем шаге производился выстрел. С поворотом на еще один шаг происходило выбрасывание стреляной гильзы, а дальше затвор отводился в крайнее положение.

Разжаловав до старшего унтера офицера, могли учесть военный опыт, знания и назначить на должность командира взвода, сделав обер-фейерверкером, или дать в подчинение орудие. На Кавказе точно придется управляться с горной пушкой или картечницей. С батареей привычнее, но, может, и не придется никогда больше командовать.

Вот и не верь в судьбу: даже вестник открыл на нужной статье.

– Нет. Это выше моих сил. – Граф резко поднялся. В эту минуту он слабо представлял себя в мундире унтера. – Лучше потеряться во льдах, чем такой позор.

Даже в этом душу разрывали сомнения: то казалось, поступок заметят и непременно оценят и поскорее если не вернут в звании, то продвинут. То видел себя уже раздавленным льдами, замерзшим и нашедшим покой в вечных снегах.

– Довольно, – пробормотал Суздалев. Надо было прекращать себя мучить терзаниями. Иван решительно пересек кабинет и твердым шагом пошел к выходу из особняка. Прохор, привлеченный шумом, стоял у двери в лакейскую и в щель наблюдал за действиями неугомонного господина. Вот граф вместо котелка натянул на голову кепку с длинными ушами, подхватил со столика немыслимые шоферские очки и, взяв с полки коричневые краги-перчатки, стремительно вышел на улицу. Старик быстро переместился к окну. Так и есть! Граф уже стаскивал брезент с автомобиля. Маменька, старая графиня, застучала об пол клюкой, и Прохор боязливо поднял глаза к потолку. Что же он мог сделать? Как остановить? Старик покачал головой. Автомобиль он, как и барыня, не любил до жути. На экипаже куда как было спокойнее. Да хоть в седле! Да разве графу что-то скажешь поперек? Оставалось одно: перекрестить напоследок.

Быстрая езда помогла сосредоточиться, а порывы холодного ветра остудили. Зеваки свистели вслед, бросались под колеса, а женщины громко смеялись и слали воздушные поцелуи. Серый сумрак белой ночи никого не смущал. Кажется, праздная жизнь кутил была в самом разгаре.

Едва не врезавшись в коляску, сманеврировал в последний момент, притормозил у каменных плит набережной. Кучер, боязливо вжимая голову в плечи, наконец развернул экипаж и быстро удалился с места происшествия. Из коляски раздалось несколько хлопков открывающихся бутылок шампанского, и поднявшийся молодой франт, махая бокалом водителю-графу, пьяно продекламировал стихи, явно не извиняясь, а больше позируя перед своими дамами:

– Весна в душе наступает

раньше всегда, чем на улице,

Сердце чувствами тает,

мечта откровеньем любуется.

Тянется взгляд к прекрасному,

руки к любви и нежности.

Счастье с весной наступает,

украсив душу безбрежностью.

Стихоплета усадили на диваны, и веселая компания укатила по набережной.

Иван, покачав головой, снял с головы кепку, кинул в нее очки-блюдца и, снимая краги, открыл дверцу автомобиля. Сейчас хотелось только одного – покурить, посмотреть в неспокойные воды Невы.

Ветер задувал спички, и прикурить удалось не сразу. Граф с наслаждением затянулся, и сладкий аромат дорогих сигарет шлейфом потянулся над черной водой. Бросая окурок, Суздалев медленно повернулся и остолбенел: по той стороне дороги быстрым шагом шла баронесса Измайловская.

– Лиза! – крикнул Иван. Девушка не среагировала на окрик, продолжая быстро идти. Фантом был слишком реален: граф слышал каждый шорох юбок, а когда до носа донесся чуть уловимый шлейф знакомого запаха духов – он решился. Суздалев перебежал дорогу, девушка чуть замедлилась, преодолевая подъем на мосту, и тут же ее осторожно взяли под локоток.

– Лизонька, – прошептал Иван.

– Что вам угодно, сударь?! – испуганно спросила девушка, резко оборачиваясь. – Вы?! Вы меня преследуете?

– Вовсе нет, – сказал, смутившись, граф, выпуская локоток и потупив глаза. Перед ним стояла похожая на баронессу недавно спасенная из-под копыт лошади девушка.

– Так что же вам угодно, сударь? Я же кивнула вам напоследок, поблагодарив! Это не дает вам права меня преследовать далее!

– Кивнули? – Суздалев растерялся еще больше. Признаться, этого он не заметил, и теперь сразу душу разорвало – как мог такое пропустить! Микола со своим братом в тот миг общались между собой очень эмоционально и приковали к себе внимание.

– Сударь, извольте объясниться немедленно. Или будете делать это в околотке. Мне кажется, вы пьяны и ведете себя не достойно!

– Практически трезв, – с улыбкой ответил граф Суздалев. Однако больше его развеселила прозвучавшая из уст этого хрупкого создания угроза позвать городового и отправить графа в околоток. – Позвольте представиться и объясниться.

– Наконец-то, – девушка нетерпеливо повела плечиком и поправила под шапочкой выбившуюся прядь.

– Граф Суздалев Иван Матвеевич. Простите, сударыня, за навязчивость, представляю, как выглядит мой поступок со стороны. Просто вы очень похоже на мою невесту…

– Которая потерялась среди публики, – подсказала девушка, указывая на веселую толпу праздно шатающихся зевак.

– Которая погибла, – тихо отозвался Суздалев, с трудом сглатывая ком в горле.

У девушки расширились на миг глаза.

– Простите, – сказала она.

– И вы меня простите, – граф ожил и несмело посмотрел на разгневанную валькирию. Кажется, теперь ему ничего не угрожало. – Могу я узнать ваше имя и поинтересоваться, что вы делаете здесь одна в столь позднее время?

– Да, конечно! – Девушка резко вытянула руку, но не для поцелуя, а как мужчина для рукопожатия. Иван с интересом смотрел на эту узкую вытянутую ладонь, не решаясь пожать. – Варвара Синичкина! Я – акушерка. Роды не всегда наступают в установленный час, этим и объясняются мои ночные и вечерние прогулки. Надеюсь, вы не подумали ничего плохого?

– Нет. – Суздалев развел руками. Хотя его и насторожило гулянье барышни без кавалера в столь поздний час.

– Вот и славно. Рада была познакомиться. Всего хорошего, граф Суздалев. Я очень спешу. Мне надо еще выспаться.

– Поймать вам экипаж?

Девушка вспыхнула, но промолчала. Иван понял, что затронул щекотливую тему о деньгах.

– Тогда позвольте мне вас проводить?

– Вот еще! – вспыхнула девушка.

– Простите, – граф слегка поклонился, беря себя в руки. Что ж, хоть и хотелось пообщаться с девушкой, силуэтом похожей на баронессу Измайловскую, но этикет не позволил навязываться. – Честь имею.

Варвара Синичкина покосилась на проходящую мимо компанию веселых подвыпивших студентов и быстро приняла другое решение.

– Вы можете проводить меня до памятника.

Изумляться было некогда. Суздалев опять поклонился и зашагал рядом. Теперь добропорядочная акушерка не торопилась.

– До памятника и не дальше. И обещайте мне, сударь, не молоть любовной чепухи. Я от лирики и бывальщины устала! И в Париж меня тоже не зовите, я вам не модистка какая-нибудь.

– Хорошо. – Граф снова бесстрастно кивнул и решил помолчать. Ему было приятно находиться рядом с Варварой, пусть и отдаленно, но напоминающей Лизоньку.

Через три шага девушка не выдержала:

– Вы всю дорогу собираетесь молчать?!

– Но позвольте, – начал смущенно Суздалев. – Мне показалось, что вы мне запретили говорить.

– Вам показалось! Мне не интересна лирика! А в Париж я сама съезжу! Вот накоплю денег и обязательно поеду учиться! У меня на всякие глупости с мужчинами нет времени!

– Понимаю.

– Ничего вы не понимаете! – тут же отозвалась Варвара, фыркая. – Так ваша невеста умерла от чахотки?

– С чего вы взяли? – нахмурился Иван.

– Сейчас все умирают от чахотки! – Девушка беззаботно махнула рукой. Потом вдруг резко остановилась. Лицо ее вытянулось, и рот приоткрылся.

– Что такое? – забеспокоился граф.

– Боже! Я, кажется, поняла! Она умерла от аборта?! Это вы ее заставили сделать?!

– Да что вы такое несете, сударыня. Я был бы счастлив, если бы Лизонька родила мне детей.

– Это правда, граф? – Варвара испытующе смотрела на графа, сильно нахмурившись.

Суздалев перекрестился на возвышающиеся над крышами домов купола Исаакиевского собора. Он даже не мог сердиться на эту чудаковатую акушерку, живущую по своим принципам, правилам и уставу.

– Истинная.

– Верю, – нехотя призналась Варвара. В голосе ее слышалось сожаление – она точно хотела уличить графа во лжи. – Тогда от чего?

– Как вам сказать покороче. Она погибла из-за меня, во имя любви.

– Так значит, все-таки вы виноваты!!!

– Виноват, – тяжело вздохнув, признался Иван. – Но не так, как вы думаете. Она погибла не из-за неразделенной любви, а желая вытащить меня из… неприятной ситуации. Рискнула собой, своей жизнью и именем и погибла.

– Это, – ноздри Варвары от волнения затрепетали. Щеки покрылись румянцем. – Достойная смерть для женщины. Если рискнула собой ради вас и погибла, то, вероятно, вы очень достойный человек. – Девушка осторожно взяла Суздалева под локоток, и они медленно зашагали дальше. Иван промолчал. Чужая эмоциональная нестабильность его поразила. Казалась, девушка живет всплесками эмоций. И от крайностей ее зашкаливало.

– Чем вы занимаетесь, Иван Матвеевич? Служите?

– Конечно. Но сейчас я в отпуске.

– И отправитесь завтра в Париж? – спросила Варвара, поджав губы. Она уже была готова убрать руку. И сожалела, что доверилась графу.

– Нет, – усмехнулся Иван. – В Арктику.

– В Арктику? – изумилась акушерка. – Так вы военный географ?! Это же очень интересно! Вы – герой!

– Что вы, сударыня, нет, конечно. Это обычная экспедиция. Я знаю много настоящих героев. Вот, например, знаком мне казак. У него нет крестов. И на груди одна медаль, а подвигов он совершил на не одно поколение вперед. Или вот шведы, собираются на Северный полюс полететь на воздушном шаре. Вот это настоящие герои, потому что живут героической жизнью. У меня же все просто. Без всплесков.

– Военный географ, – восхищенно прошептала Варвара, цепко хватая Суздалева за предплечье. Глаза ее блестели от возбуждения. Граф кашлянул и вскинул бровь, решив не разочаровывать девушку. Кажется, она вообще не слышала, что он говорил до этого. Варвара смотрела на него с обожанием, и глаза ее теплели. Сама Синичкина размякала, из нее словно вытащили стальной стержень. «Что ж, военный географ так военный географ», – подумал граф и подкрутил лихой ус.

– Но разве можно находиться во льдах?! Это так опасно!

– Немного, – согласился Иван.

– А чем там дышать?! Боже мой, это сколько лишений вас ожидает. И невесты у вас нет… Погибла во имя любви. Как же я ей завидую! – горячо воскликнула Варвара.

– Чему же? – изумился Иван Матвеевич.

– Умереть ради военного географа!!!

– Я тогда еще не был военным географом, – поспешно сказал Суздалев. Только девушка его не слушала.

– Боже, – прошептала Варвара Синичкина и остановилась. Ноги ее слегка подкосились, и графу пришлось поддержать ее. Впрочем, акушерка быстро пришла в себя: обмороки – это было не ее; подошла к каменным перилам, облокотилась.

– У вас не найдется папиросы, Иван Матвеевич?

Граф растерянно протянул раскрытый золотой портсигар. Закурили.

– Я редко курю, – призналась Варвара, пуская кольца вниз с моста. Искоса она посмотрела на Суздалева. – Только когда очень волнуюсь.

– Есть повод?

– Досадно, – сказала она.

– Отчего же?

– Не думала, что им окажетесь вы.

Суздалев затянулся, скрывая смущение. Что она хотела сказать? Что подразумевала? Прямота акушерки обескураживала.

– Да ладно, – грустно сказала Варвара. – Чего теперь об этом говорить. Расскажите мне про воздушный шар. Куда вы на нем собрались лететь?

– Не в этот раз, сударыня. – Теперь граф уверовал, что его точно не слушали – девушка летала в своих грезах и вот, очнувшись, выпорхнула на мостовую. – Это шведы, Варвара, – мягко напомнил Иван. – Они ищут спонсора для своего проекта. Некий шведский инженер-естествоиспытатель Саломон Андре хочет построить шар и достичь Северного полюса. Его статьи весьма недурны.

– Как же я его понимаю! – горячо воскликнула Варвара. – На Земле не должно остаться белых пятен. Да здравствует прогресс! Общество должно быть только прогрессивным и двигаться вперед! А не стоять на месте. – Акушерка Синичкина поморщилась, видно в жизни ей было нелегко со своими взглядами. Суздалев на миг подивился такой агрессивности и напору со стороны хрупкой девушки. Нет, Лизонька была точно не такая. Ласковая, нежная, романтичная – глаза по-предательски затянулись слезной пеленой. – Вы собираетесь лететь вместе со шведом?!

– Пока Андре высмеивают и говорят, что такая экспедиция невозможна, она не продержится и трех дней. Думаю помочь ему и выступить в качестве финансиста в этой операции, тем самым купив себе место в дальнейшем на воздушном шаре.

– Это так великодушно! Вложить деньги в прогресс!!! Вы – человек будущего! – Варвара с обожанием смотрела на графа, и тот стушевался. На самом деле он думал только о себе, чем себя занять, и полетать в корзине над льдами ему казалось прекрасной идеей, чтобы убить тоску. – И вам не страшно?!

– Нисколько, сударыня. Андре заверяет в своих статьях, что это будет безопасный полет, который будет оснащен надежной системой управления, состоящей из гайдропов.

– А что это?! – живо спросила Варвара.

– Канаты, которые свисают с корзины воздушного шара и волочатся по земле, замедляя его движение.

– Вы так много знаете, уважаемый военный географ! – с восхищением в голосе сказала акушерка Синичкина. – Немедленно замолчите, или я влюблюсь в вас!

Барышня была искренна в своих порывах и нисколько не сомневалась в своих словах. Суздалев сбил пепел с сигареты. Посмотрел, как он растворяется в черной воде Невы, и покачал головой, прогоняя рой мыслей.

– Это плохая идея. – Что греха таить. Ему хотелось любви, закружиться, пускай в однодневных эмоциях, раствориться в них и забыться. Но Суздалев знал, чем все это закончится. Соблазн поймать иллюзию счастья исчезло.

– Почему? – тут же вспыхнула Варвара в негодовании. – Я прогрессивная девушка, и это только мне решать, в кого влюбляться.

– Потому что все женщины, которые в меня влюбляются, заканчивают трагично.

– Мне повезет! Я не такая, как все! – Девушка докурила папиросу и, решительно взяв графа под локоть, увлекла вперед. Суздалев легко поддался, подчиняясь чужому порыву.

– А вы… Вы… Поймите, Иван Матвеевич, я никогда не прошу ни о чем мужчин. Но сейчас особый случай! Вы, ваше сиятельство, могли бы купить место в корзине и для меня?!

Граф с удивлением посмотрел на столь юное темпераментное создание. Удивительные слова говорила Варвара. Барышни в ее возрасте думают о выгодной партии. Лирические стихи пишут о первых волнительных чувствах. Потом вспомнил про прогресс, про то, как девушка причисляет себя к этому движению, и важно кивнул:

– Конечно.

Варвара крепко вцепилась в предплечье.

– Вы готовы к испытаниям? Не надейтесь на легкую прогулку.

– Я сильная! Я со всем справлюсь! Вы не смотрите на меня, Иван Матвеевич, что я хрупкая! Я ради прогресса! Ради науки! Согласна на всё!

– Хорошо, Варвара, – согласился Иван, слегка улыбаясь. В уме прикидывая, сколько времени пройдет до постройки шара, а там у Варвары, может, энтузиазм пропадет или дети появятся.

Однако девушка истолковала эту улыбку по-своему.

– После памятника надо пройти еще два квартала, – вдруг осипшим хриплым голосом сказала она. Акушерка Синичкина заволновалась, тряхнула ридикюлем, крепко сжимая витые ручки, и от Суздалева не укрылась, как шея девушки стала медленно покрываться красными пятнами.

Лирические стихи всё же были.

Варвара снимала тесную меблированную комнату под крышей. Вид из окна был потрясающий. Иван сидел на жестком стуле, смотрел на золотые купала Исаакия и макушки деревьев, мирно качающиеся под ветром, и слушал стихи о любви. Девушка сидела на кровати, поджав под себя ноги, и самозабвенно вещала, не мешая думать.

– Послушайте, граф, как тонко, как прекрасно сказано о женщине, – восторженно произнесла она.

Томный ее, с поволокою взгляд

Соткан из чувственных нитей.

Струны души ее тонкой звенят —

Чистой любови обитель.

Нежной улыбки заманчивый свет

Дарит тепло и беспечность.

Этой улыбки невидимый след —

Шаг в потаенную вечность.

В вечности той сладострастья уют,

Искренность чувств и порывов.

Струны души ее тонкой поют

Счастью романс без надрывов.

Граф не был любителем подобной «женской» поэзии, но на душе у него стало как-то легче и светлее.

– А вот послушайте еще, – томным голосом произнесла барышня. В глазах ее светились огоньки нескрываемого волнения.

На фото женщина. Пригожа.

И до чего же хороша!

Лицом на ангела похожа.

Во взгляде добрая душа.

Прекрасных губ открытый контур

Улыбкой легкою согрет,

И цвета нежного яхо́нта

Те губы. Хоть пиши портрет.

И в позе рук ее на бедрах

И в повороте головы

Ищу я бесконечно долго

Знакомой барышни черты.

Она замолчала, и Суздалев взглянул на нее, выходя из грез. «Боже, как точно! Я же действительно ищу! Но… тщетно».

Синичкина молчала, сидела, окаменев, словно чего-то ожидала, и молчала, потупив взгляд.

Суздалев щелкнул наградными золотыми часами, захлопывая крышку.

– Пора мне, Варвара.

Девушка кивнула, не решаясь посмотреть на графа. Иван поднялся, слегка потягиваясь. Нога предательски хрустнула. Варвара очнулась. Посмотрела на Суздалева и, тяжело дыша, произнесла:

– Я ждать вас буду, Иван Матвеевич.

– Да полно вам, Варвара. Это же Арктика. Всякое может случиться. Не надо жертв.

– Какие жертвы?! Это судьба моя! Я вас всю жизнь ждать буду! Вы только вернитесь…

Суздалев сделал шаг к кровати. Осторожно взял девушку за руку. И поцеловал хрупкую ладошку, крепко прижимая ее к своим губам. Варвара внутренне напряглась – еще ни разу мужчина не прикасался к ней. На щеках проступил румянец, и сердце бешено забилось. Суздалев, не выпуская ладони барышни из рук, проникновенно посмотрел ей в глаза. Та, не выдержав взгляда графа, отвернулась. Граф слегка поморщился: «Не вариант. Чрезмерно эмоциональна и нервозна».

Потом он ушел и, пока спускался по лестнице, считая по привычке ступени, думал, что, кажется, обрек еще одно милое создание на мучения.

Глава 8

Солнце еще спало, скрывшись за отдаленными горными хребтами. Где-то там, среди этих вековых склонов, поросших ароматным разнотравьем и невысокими деревьями, ютились аулы горцев. Оттуда веяло опасностью. Набеги гололобых басурман, вооруженных до зубов, наносили станице порой ощутимый урон. Горцы не брезговали ничем. И угнанный скот, и украденные казачки, да малые казачата, все продавалось на невольничьих рынках Закавказья. Но и станичные казаки не дремали. Подымались как один, чуть заметив дым сигнального огня.

Но сегодня было спокойно и ничто не предвещало беды. Дед Трохим, обещавши вчера малым казачатам сводить их на рыбалку, стоял посреди станичной улицы, как каланча, окутанный легким утренним туманом. Миколка с хлопцами, собравшись гуртом, подбежали второпях к деду. Тот молча махнул рукой, мол, гайда, хлопцы, швыдче!

Шагает дед, пыль дорожную своими ичигами сбивает. А шаг что веха. Казачата малые торопятся, за дедом шажками семенят, но не отстают. Босыми пятками в прохладной пыли следы оставляют.

«Скоро уже, дидо?!» – вопрошает Миколка. А дед Трохим знай себе идет, бороду оглаживает да в ус посмеивается: «Швыдче, курячьи ноги! Сами напросились!»

Вдруг остановился дед, и казачата как вкопанные встали. Старик носом воздух втягивает, ноздри что у того коня раздуваются. Постоял, поглядел вдаль, крякнул с удовольствием. «Вона, бачите, лентой серо-голубой маячит с полверсты отсель? То и есть ерик. Туда и ходимо!»

Миколка подпрыгивает, чтобы лучше видеть, и казачата, друзяки его, также. Не терпится уже снасти закинуть. И каждый из них про себя думает: «А вдруг шапарая вытяну крупнее всех!»

Вдруг, как гром среди ясного неба, звон колокольный, будто набат. «Дин-дон, дин-дон». И среди этого зычного раската голос: «Осторожно, Миколка. Как бы беды не вышло!»

Миколка съежился, будто озяб, по сторонам оглядывается, на деда Трохима да хлопцев смотрит вопрошающе. Мол, слышали? Но те как шли, так и идут дальше, к ерику. Миколка вслед за ними припустил, а голос его догоняет: «Ой гляди, казачонок! Беда будет!»

В растерянности не заметил Миколка, как на деда Трохима налетел. Тот в аккурат на церковь стоял смотрел, губами своими сухими шептал что-то.

«Аккуратно, оглашенный, – ласково пожурил Миколку старик. – Сметешь же! Силой-то тебя Господь наградил. Славный казак выйдет!»

Обернулся Миколка в сторону церкви и вздрогнул. Языки пламени в дикой пляске скачут, но вроде как церковь не горит. И снова тот же голос, гортанный, зычный, как из подземелья: «Гляди, Миколка, сын Иванов, беда близка!»

Посмотрел Миколка на деда Трохима, тот себя крестным знамением осеняет, казачата, друзяки его, тоже истово крестятся. Хотел было и сам руку поднять ко лбу, но рука будто свинцом налилась. «Ха-ха-ха», – дикий, ужасный смех, исходящий от огня, донесся до слуха мальца. С трудом сложил пальцы и двуперстно осенил себя. Вмиг исчезли и языки пламени, и голос, будто и не было.

Смотрит Миколка, а дед Трохим с казачатами уже на берегу ерика. Снасти настраивают. Помчался к ним со всех ног.

«Ты где застрял, Иваныч? – ласково вопрошает дед. – Уж рыбалить пора самая. А то, глядишь, и клев пройдет. Рыба вся в глубину на отдых уйдет».

И в подтверждение его слов над гладью речной рыбина выпрыгнула и, моргнув глазом ему, Миколке, снова в толщу водную нырнула.

«Показалось!» – подумал малой. А вслед за первой рыбиной вторая, третья… десятая… сотая. Выпрыгивают из воды, Миколке моргнут и снова вводу. И по кругу ходят, да так быстро, что, глядишь, и водоворот образуется.

«Закидывай скорей!» – кричит дед Трохим и протягивает леску с грузилом и насадкой. Миколка взял в руки, раскрутил, как учили, и бросил закидушку подальше. Леска по рукам скользнула, обожгла. Не удержал казачонок снасть, так и улетела она к середине ерика. Что делать? Нужно снасть доставать. Друзья ловят, а ему как без улова домой вертаться? Будут подтрунивать все кому не лень. Скинул по-быстрому портки да рубаху и айда в воду. А рыб еще больше стало. Все норовят рядом с Миколкой нырнуть. Кругами ходят так, что воронка образовалась. И засасывает в эту воронку все подряд. Миколка хоть и крепко на ногах стоит, но сил сопротивляться водовороту надолго не хватит. Вдруг из воды хвост огромный показался, вроде и рыбий, а не совсем похож на обычный. А откуда-то сверху с поднебесья орлиный крик жалобный такой: «Киууу-киууу!» Запрокинул было голову Миколка, чтобы орла разглядеть, как снова из воды огромный хвост показался и… хрясь по его спине. Не удержался на ногах, в водоворот мигом затянуло. Барахтается Миколка, с потоком борется. И вроде получается. Еще немного, и выплывет. Там вон и дед Трохим на выручку поспешает, руку протягивает: «Хватайся!» Миколка потянулся, но в тот же самый момент какая-то неведомая сила потянула его в глубину. Глядь, блеснуло что-то яркое в пучине темной. «Золото!» – мелькнуло в голове у мальца. А из глубины снова хвост показался, и смех такой противный через толщу воды: «Хи-хи-хи-хи-хи. Ну здравствуй, Миколка. Давно тебя поджидаю. Теперь уже не отпущу. Будешь в моем царстве жить!»

Смотрит казачонок, и волосы дыбом встали, дрожь по всему телу от страха. Перед ним русалка. По пояс человек, а ниже пояса – рыба. Морда и тело серо-зеленые, глаза красными огнями горят, вместо волос на голове тина да водоросли. Смеется, зубы черные, гнилые через синие губы показываются. Подплыла поближе, в самое лицо мальцу засмеялась. Тот ни живой ни мертвый. Русалка с диким хохотом хвать Миколку за руку и в глубину потащила. Все глубже и глубже, все дальше и дальше от белого света. Задыхаться стал Миколка. Все перед глазами поплыло. Кашлянул, и вода через рот в легкие хлынула. «Ха-ха-ха, – все тот же зловещий смех. – Теперь ты мой!»

И, как по команде, тысячи рыб окружили со всех сторон, помогая русалке тянуть казачонка в пучину водную. Посмотрел Миколка на далекий отблеск солнечного света на поверхности, взор затуманился, вода все заливала легкие, еще немного, и они разорвутся на мелкие части. «Ха-ха-ха!» – и как отзвуком вторило: «Киууу-киууу!»

Билый рывком сел на кровати. Дыхание было частым, прерывистым. Холодным потом пропиталась рубаха и простыня. Правая рука затекла, видимо лежал на ней. Горло неприятно побаливало, будто его, Миколу, душили. Сон был точным повторением истории из его детства, когда он и еще несколько казачат без ведома взрослых ходили проверять вентири в плавнях на реке Марте. Тогда Микола, оступившись, попал в затон с илистым дном. И эта грязь, копившаяся на дне годами, стала засасывать его. С большим трудом друзякам получилось вытянуть Миколку. Страху натерпелся. Масла в огонь подлил дед Трохим, рассказав о том, что никакая эта не вязкая грязь или ил, а самая настоящая русалка, затягивающая в свои владения всех, кто ей понравится.

С того времени и осталась глубоко в сознании Билого эта история о русалках. Хошь не хошь, а поверишь.

Он посмотрел на запотевшее влагой окно. За тем уже брезжил рассвет. Еще не до конца осознавая, во сне он или наяву, казак перекрестился, поцеловав нагрудный крестик и наскоро прочитал «Отче наш».

«Приснится же такое, – пронеслось в голове. – К чему эти детские страхи? Дела давно минувшие. Ан нет. Преследует. Всплыла вновь, нечистая. Но теперь-то меня не возьмешь. Силой Господь не обидел. А сила в вере».

Немного отойдя от увиденного во сне, Микола встал с кровати, подошел к окну, распахнул его, впуская утренний прохладный свежий воздух внутрь небольшого гостиничного номера. Жадно втянул ноздрями смешанную с туманом свежесть.

Вспомнился рассказ деда Трохима, когда они парубками ходили к курганам, что высились в степи за станицей. Ходили не просто ради любопытства. В том нужды большой не было. Не считалось за благо у казаков без толку время проводить, даже с малых лет. А гоняли к курганам во степь широкую казачата коней в ночное. А там под покровом тьмы, когда лишь звезды свидетели да месяц, у костра байки рассказывали друг дружке. Еще и соревновались, кто пострашней расскажет. Дед Трохим же частенько с казачатами вместе ночь коротал. Уму-разуму учил малых, да и себя нужным чувствовал. Вот и в ту ночь, как обычно, ушли казачата в ночное вместе с дедом. И ночь выдалась душная. Темно, лишь Чумачий шлях да Айсулу (луна) ясноликая свет серебряный на степь, будто ковер красоты неземной, расстилают. Пустили коней пастись, сами у костра, дедом Трохимом разведенного по всем походным правилам, уселись. Повечеряли, кому что Бог послал. Душно. А духоту мошкара да комары ой как любят, кровью молодой полакомиться. Вот и нависли тучей пищащей над малыми. Казачата не вытерпели, у деда Трохима отпросились на ерик ближний сбегать искупаться. Деда долго уговаривать не пришлось. Он и сам бы не отказался в воде прохладной освежиться, да табун станичный как оставить без пригляду! Умчались казачата к ерику. Дорожка натоптанная. Даже в темноте труда не составило быстро к ерику выйти. Поскидали одежку с себя и в чем мать родила так и попрыгали в воду, что те лягушата. Ныряют, лишь гузни белые под взглядом лунным отсвечивают. Глубина небольшая. Вот Миколка и предложил, для интереса, кто первым до середины ерика доплывет. И сам, давая пример другим, в размашку поплыл, рассекая темную поверхность воды. Остальные, не сговариваясь, бросились догонять друга. Миколка старается, руками работает, что те сажени отмеряет. Вот и примерный ориентир, до которого условились плыть. Захотелось Миколке над своими товарищами подшутить. Нырнуть под воду и затем, будто водяной, резко выплыть на поверхность и напугать друзяков. Вдохнул побольше воздуха и окунулся с головой. Не учел, что подводное течение может опасным быть. Вот и закрутило его, будто в омут. На поверхность выплыть старается, а сил не хватает. Еще немного, и воздуха не хватит, захлебнется. Вспомнил тогда Миколка, как батько его учил в таких случаях поступать. Расслабился, разгребая из последних сил толщу воды, доплыл до дна, перевернулся и оттолкнулся ногами, как мог. Будто стрела долетел до поверхности. Воздуха в легких почти не осталось. В голове туман. Казалось, еще секунда, и сознание потеряет. Но ангел-хранитель его не спал. Помог. Барахтаясь в воде, Миколка сделал первый вдох. Закашлялся. Сильно забил руками о поверхность воды. Крик гортанный, не похожий на детский, из горла вырвался и растекся по ночному воздуху. Казачата-друзяки перепугались. Сначала оттого, что не увидели Миколку, а после страх обуял, когда он на поверхности показался с громким криком, похожим на вой волка. Подплыли к товарищу, помогли на берег выбраться. Отдышались. Когда вернулись к костру, где дед Трохим их ждал, сначала говорить не хотели о случившемся. Знали, что больше не отпустит дед их одних ночью купаться. Но пришлось все же рассказать, так как крик Миколки довольно громким был. Дед издали услышал.

Выслушал дед Трохим, что казачата поведали, вздохнул тяжело, подкинул в костер две сухие чурки. Помолчал, посматривая то на Миколку, то на других казачат.

– Значит, русалка с тобой познакомиться захотела, говоришь? – нарушил он молчание.

Казачата переглянулись, недоумевая. А дед Трохим на полном серьезе продолжил:

– Давно то было. Жила на хуторе, недалеко от нашей станицы, девка одна. Красавица. Парубки по ней с ума сходили. А она им все головы морочила. Нравилось ей видеть, как они друг другу чубы дерут за нее. Злая была. Даром что лицом лепа. Да и слух ходил, что не от доброй силы красота та. И вот так она станичнику одному голову вскружила, что тот от неразделенной любви удавился. Прости Господи. И случилось в тот год, что ледники в горах вековые таять начали. Да так, что река наша Марта из берегов вышла и степь залила. А стало быть, и хутор, так как в низине он стоял. Все с хутора спаслись, окромя той самой девки-красавицы. Никто не видел ее ни мертвой ни живой, да только хату ее водой смыло. Поговаривали люди, что она специально из хаты не спаслась, потому как вину за собой чувствовала за того казака удавленного. Но с той поры в Марте да в ериках, из нее вытекающих, стала нечисть водиться. По ночам слышалась с реки одна и та же песня, голосом грустным и таким, что у того, кто слышал ту песню, холодело все внутри. Люди бояться стали к реке по вечерам ходить. Поговаривали, что вроде русалка завелась, ликом на ту самую девку похожа. Вот, Миколка, она-то тебя и тянула к себе на дно.

Казачата, дрожа от холода, скорее с интересом, чем со страхом слушали, о чем рассказывал дед Трохим. В то время на Кубани, как пережиток времен дохристианских, наряду с верой православной сохранялась и вера в нечистую силу. Повсеместно на Кубани была распространена вера в домового, или, как его здесь называли, хозяина. Он считался покровителем хаты и домашнего хозяйства. Поэтому при переселении в новый дом его обязательно приглашали с собой, иначе могло случиться несчастье. Домового представляли в виде маленького старика, покрытого шерстью, одетого в подпоясанную рубаху красного цвета. Бытовала среди казаков и вера в ведьм и колдунов. Представления об их силе основывались как на возможности навредить людям, так и на умении избавиться от вреда. И, конечно же, особое место занимала вера в водяного и русалок, которые утягивали на дно реки не только людей, но и домашний скот.

Билый, прикинув быстро по сторонам света, где мог быть Восток, опустился на колени и, не торопясь, прочел Утреннее молитвенное правило, истово осеняя себя крестным знамением.

«Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, молитв ради Пречистыя Твоея Матери, преподобных и богоносных отец наших и всех святых, помилуй нас. Аминь».

Прозвучал отпуст. Казак осенил себя троекратно крестным знамением с троекратными земными поклонами.

На душе стало немного легче, но мысли, давящие сознание, не отпускали.

– Давно на исповеди не был, казак, – сказал сам себе Билый. – Не по-нашему, не по-православному. Вот и липнет всякая нечисть. Да и причаститься бы перед отплытием нужно непременно.

Он взглянул на часы. Стрелки показывали без пяти семь. С собора Святого Апостола Андрея Первозванного, расположенного в десяти минутах ходьбы от гостиницы, зазвонили к заутрене. Билый наскоро привел себя в порядок, оделся и вышел в наступающий на столицу рассвет. Почти бегом, по-кошачьи, он преодолел расстояние, отделяющее его от собора. В голове мелькали мысли. «Собор явно не древлеправославный. Значит, и батюшка из сергианских».

И тут же отвечал сам себе: «Казак Билый, отставить рассуждения. Другого выбора у тебя нет, а перед Богом все равны».

Вот и собор. Микола, перескакивая через две ступеньки, быстро вбежал по паперти и вошел в открытые врата. Несмотря на ранний час, в храме были люди. В основном бабульки, заботливо снующие там и тут, выполняя данные настоятелем послушания. Две молодухи, видимо сестры, ставили свечи на Кануне. У одной на руках был ребенок. На мгновение Билому показалось лицо барышни знакомым до боли. «Марфа!» – произнес он негромко. Но в пустом помещении храма его голос прозвучал довольно звонко. Обе женщины обернулись.

«Ошибся, – подумал казак. – Да и откуда здесь взяться Марфе, да еще с Димитрием?!»

Микола подошел к свечному ящику.

– С праздником! – как подобает по традиции, поздоровался он.

– С праздником! – прозвучало в ответ.

– На исповедь куда?

– Отец Сергий исповедует. Пройдите налево, за колонну, – ответила женщина, стоящая за свечным ящиком.

Билый размеренно прошел к месту, куда указала женщина. На радость ему, он был единственный, кто в такой ранний час решил облегчить душу от накопившейся тяжести грехов.

По всем правилам церковным Микола, перекрестившись и поцеловав Евангелие и Распятие, подошел к священнику.

«Грешен, Господи…» – начал он. Выслушав казака, настоятель не стал задавать лишних вопросов. И так было ясно, что человек перед ним хоть и не прихожанин сего храма, но все же в вере стойкий и христианин прилежный.

«Прощаю и разрешаю. Ступай с миром, воин Христов!»

Микола еще раз троекратно осенил себя крестным знамением, приложившись губами к Распятию и Святому Писанию, и направился к выходу. На душе стало легко и светло. Проходя мимо, он улыбнулся женщине, стоявшей за свечным ящиком, и опустил в урну с надписью «На храм» хрустящую купюру.

Выйдя на улицу, Билый почувствовал неожиданный прилив сил, не физических, сил душевных. Легкость и эмоциональный подъем толкали на совершение подвига. Такого, чтобы об этом узнали все не только в Санкт-Петербурге, но и до станицы чтобы весть об этом долетела.

В таком приподнятом состоянии Билый вернулся в гостиницу, заказал себе в номер завтрак и кофе и стал ждать, как и условились, Суздалева.

Граф подкатил на своем автомобиле к зданию гостиницы ровно в назначенный час и не без удовольствия, завидя взоры любопытствующих зевак, нажал на клаксон.

– По тебе часы можно сверять, ваше сиятельство, – сказал Микола, садясь в автомобиль. – Как спалось?

– Весьма! – лаконично отозвался граф и многозначительно добавил: – Молодость.

– Понятно, Ваня, – шутливо произнес Билый. – Сдается мне, что не спалось не только тебе одному.

– Ну что вы, Николай Иванович, – таким же шутливым тоном отреагировал Суздалев. – Как можно! Еще не появилась на свет та, ради которой я мог бы не спать всю ночь.

– Ой ли, граф?! – усмехнулся казак. – Поехали уже.

– Что, Микола, к славе не терпится прикоснуться?! – подмигнул Иван.

– Скажешь тоже, – парировал Билый.

– Да ладно. Дело-то святое! – Граф включил передачу и нажал на педаль. Автомобиль мягко качнулся и помчался в направлении порта.

– Кстати, выигрыш твой доставили, – произнес как бы между прочим Иван. – В целости и сохранности. Уже знакомятся.

– Кто? С кем? – не понял Микола.

– Да ясно кто! Красавцы четвероногие, с гривами и хвостами, – рассмеялся граф и добавил: – Спишь еще, что ли?

– Да нет, – ответил Микола. – Сон снился странный.

– А, – многозначительно протянул Суздалев. – Тогда понятно. В общем, казак, лошади наши друг другу представлены, чувствуют себя нормально.

– Ну и добре, – произнес Микола.

Автомобиль, мягко качнувшись, остановился у пристани.

Глава 9

Микола, поднимаясь по трапу, посмотрел в темную пропасть между бортом и пристанью и передернулся от нахлынувшей жути. В темных водах почудилось что-то неладное, зловещее. На миг показалось, что мелькнул хвост русалки и до слуха донеслось слабое, но явственное «Хи-хи-хи-хи». В последний момент нечисть передумала всплывать и ушла на глубину под судно. Совсем низко, над головой, с характерным хихиканием пронеслась белокрылая чайка. Совсем рядом с сапогом Миколы плюхнулась плямба серо-белого цвета. Казак набожно перекрестился. Прислушался к весело разговаривающим Суздалеву и профессору Ледовскому. Господа шли впереди, опережая на несколько шагов. Граф небрежно размахивал перед носом надушенными перчатками, скрывая за изысканной улыбкой брезгливость от портовой вони.

– Ну, и летели бы на своем шаре, ваше сиятельство, – говорил профессор Ледовский, продолжая начатый спор. Микола, поймав очередной отрывок фразы, крепко задумался, что лучше: плыть ко льдам среди русалок или парить в небе среди орлов. Спорный вопрос. Понравится ли хозяевам облаков столь безжалостное вмешательство в природу?

– Так и полечу! – кажется, Ваня хохотнул.

– Вот и летите! – Ледовский резко обернулся. – Мое слово, конечно, значимое, но последнее будет за капитаном. Так что я вам, господа, ничего не обещаю.

– Мы с понятием, – сказал Билый, важно кивая.

– А, – небрежно отмахнулся от слов ученого друг. – Капитан – человек. С пониманием! Должен войти в положение. Только глянет на нас, удальцов, так сразу запишет в команду!

– Что в вас такого особенного? – не очень дружелюбно заявил Ледовский. – Да половина столицы хотела участвовать в этой экспедиции. Знаете какой конкурс был?! Шестнадцать человек на место!!! У меня лучшие студенты с кафедры не прошли, а вы тут…

Поднялись на борт. Микола слегка пружинил в коленях, подстраиваясь под легкую качку. Прислушался к скрипу такелажа. Рядом с вахтенным матросом стоял невысокий коренастый мужчина. Длинный китель на нем был безукоризненным: надраенная бляха и пуговицы кидали блики. На поднявшихся он кинул мимолетный властный взгляд из-под козырька фуражки, кратко оценивая. Пыхнул трубкой, скрывая эмоции. Пригладил сизую бородку.

– Вот, Федор Михайлович, добровольцы, о которых я говорил, – заторопился высказаться Ледовский. Капитан снова пыхнул трубкой. Отсалютовал ей, вынимая изо рта.

– Господа офицеры, капитан Бехтерев. К вашим услугам. Нет мест. Опоздали. Добровольцы набраны.

– Вот и я говорю! – вставился Ледовский.

– Позвольте представиться: граф Суздалев, – начал с легкой улыбкой Иван, – а это мой однополчанин, казачий офицер Билый Николай Иванович.

Они пожали друг другу руки.

– Неужели?! Прямо-таки офицер и казачий? – как бы ненароком спросил капитан Бехтерев, пыхая трубкой, задерживая руку Билого в своей. Голос прозвучал без намека на иронию. Напротив. Капитан много слышал о казаках, но вот так, как говорится, вживую приходилось видеть впервые.

– Так точно, – отчеканил Микола. Заметив довольную улыбку капитана, добавил: – Из пластунов.

Капитан с прищуром посмотрел на стоявшего перед ним казака. Если об этом народе и приходилось слышать по большей части лишь хорошее, то слово «пластун» привело его в состояние легкой прострации.

Билый, заметив замешательство собеседника, нашелся:

– Военная разведка, господин капитан!

– Ммм, – многозначительно промычал, пыхтя трубкой, Бехтерев. – Интересно, интересно. И какие задачи приходилось выполнять, как вы сказали?

– Пластуны!

– Вот-вот! Так какие же задачи выполняют пластуны в боевой обстановке?

– По-разному бывает, – скромно ответил казак. – Пленного добыть, сведения важные вызнать, диверсию в стане врага устроить. Какую задачу командование поставит, такую и выполняем.

– И как? Успешно?

– Начальство не жаловалось.

Федор Михайлович благосклонно кивнул. Авторитета у вновь прибывших прибавилось, шансы увеличились – разведчики везде нужны были. Но мест действительно больше не было.

– Чувствую, жалеть буду, но квота есть квота. Деньги на экипаж уже выделены, все продукты расписаны, амуниция вплоть до последней собаки и винтовочного заряда – получены. Ничем помочь не могу! Если только чаем с лимоном напоить на дорожку. Надеюсь, без обид, господа?

– Так это не проблема! – живо откликнулся Суздалев.

– Еще какая проблема, – вздохнув, сказал капитан Бехтерев, мало любящий отчетность и госзаказы. Смотрел он эту солонину – дрянь. Да и собаки не собаки, где набирали? Однако что от государя пожаловано, то милость и щедроты широкие, принимай и не кашляй.

– Мы с пониманием, – важно сказал казак, подтверждая слова друга. Бехтерев с интересом посмотрел на казака. Бывалый разведчик ему в экспедиции бы очень пригодился. Они еще в море не вышли, а трудности уже начались.

Продолжил граф.

– Мы не претендуем на вашу квоту и сами сделаем закупки всего необходимого.

– Вы хоть понимаете, что это вам обойдется в копеечку? – усмехнулся капитан Бехтерев. – Снаряжение, собаки, провизия. Это все очень недешево.

– Конечно, понимаем.

– Деньги есть, – подтвердил и казак. – Уверен, что управимся.

– Ну раз разведчик уверен, – сказал, усмехнувшись, Федор Михайлович, – то тогда милости просим. Только скажите, зачем вам это надо? Не увеселительная же прогулка.

– Послужить Отчизне! – высокопарно воскликнул граф, вскидывая голову. Казак спокойно кивнул, подтверждая.

– Весьма, похвально, господа. Север надо осваивать! И быть впереди мира всего. Чтобы чувствовали, что такое Российская империя. Чтобы задыхались от восхищения, – капитан Бехтерев потряхивал трубкой, грозя неведомым соперникам и врагам. Продолжил более спокойным тоном: – Но наша экспедиция носит другой характер – спасательная. Господа, я рад вашему обществу, ваши навыки могут весьма пригодиться в поиске пропавшей экспедиции. Пойдемте в кают-компанию, я познакомлю вас с остальными офицерами-добровольцами.

Иван незаметно подмигнул односуму – мол, видишь, как все хорошо складывается. Казак кивнул, протискиваясь в узкую дверь. В коридоре было чуточку посвободнее. Непривычные высокие пороги – изумили.

– Ты что такой смурной? – тихо спросил граф у друга, найдя минутку.

– Да ничего, – отмахнулся Билый. – Не бери в голову.

– Да я же вижу!

– Будь ты неладен, – чертыхнулся казак. – Ну, русалок я боюсь! Доволен?!

– Русалок? – протянул граф, останавливаясь и нерешительно глядя на односума. Шутит, что ли? При чем тут русалки?!

– Их самых! – буркнул тот, отводя глаза. – Как дед Трохим в детстве напугал, так до сих пор все омуты и большая мертвая вода сеют панику.

– Я думал, ты ничего не боишься! – искренне воскликнул граф.

– Нет, – сокрушенно протянул Билый, – русалок дюже боюсь. Утащат на дно! Не совладаю с собой! И забуду про Марфу. Ведь так сладко поют…

Казак сокрушенно вздохнул. Суздалев ничего не успел сказать. Подошли к двери. Капитан дождался, пока все сгрудились возле него, кивнул и важно толкнул деревянную перегородку.

В тесной комнатке за длинным столом сидело восемь человек. Играли в карты, читали книги, рассматривали карту, пили чай. На вошедших посмотрели все разом с интересом, отвлекаясь от своих важных дел.

– Господа, – начал Федор Михайлович. – В вашем полку прибыло! Прошу поприветствовать новых членов экипажа. Старший группы капитан Малиновский. Знакомьтесь!

Худощавый мужчина, начавший уже лысеть, но тщательно скрывающий это начесами, важно кивнул. И тут же сощурил глаза, глядя на графа Суздалева. Билый поймал чужой взгляд. Насторожился, пристально глядя в узкое болезненное лицо. Друг же, как обычно, был беззаботен.

– Ротмистр Замойский, – представился тут же другой, поднимаясь со своего места. Полная противоположность своего командира: улыбчивый, кудрявый светло-русый крепко сбитый высокий мужчина так и лучился, как солнышко. Билый невольно улыбнулся в ответ. Чем-то ротмистр Василя из станицы напомнил: такой же искренний и открытый в улыбке.

– Поручик Денгоф! – важно кивнул следующий, слегка привставая. Совсем юноша с плотно сжатыми губами и волевым подбородком. Хочет казаться старше. Но видно, что опыта нет никакого. Билый кивнул и ему: все так начинали.

– Поручик Мосальский! – Неприметный, осторожный тип. Даже к стене ближе откинулся, желая скрыться в тени и стать незаметным. С таким надо быть осторожней. Билый медленно кивнул, беря на заметку.

– Поручик Пац! – отвлекаясь от игральных карт, кривовато улыбнулся офицер с разбитым от сабельного удара лицом. Глубокий шрам бороздой пересекал обе щеки. Боец, не боец – время покажет. Понятно, что характер скверный, свободолюбивый – тон вон какой, привык, чтоб подчинялись и слушались. Может, он главный в группе? А капитан Малиновский просто номинал? Предстоит узнать. Авторитет имеет явно не меньше командира.

– Поручик Огинский!

– Подпоручик Заславский!

– Подпоручик Лещинский!

Эти юнцы. Все как на подбор, словно друзья с одного курса Денгофа.

– Поляки, что ли? – шепнул Билый, слегка толкая графа Суздалева. Тот нахмурился еще больше. Микола дружелюбно улыбнулся господам офицерам, зачем им раньше времени знать, что Ванятка поляков не любит, а Огинский к тому же еще и рыжим оказался.

– Граф Суздалев! – сухо представился друг.

– Билый. Николай Иванович.

– Вот и познакомились! – радостно воскликнул капитан Бехтерев.

– А я знаю вас, Иван Матвеевич! – воскликнул капитан Малиновский. Лысина его блеснула в свете лампы.

– Разве? – хмуро отозвался Суздалев. – Не имею чести быть знакомым с вами. Запомнил бы.

– Не лично! Но наслышан о вас! Вас уже выпустили? – худощавый мужчина расплылся в ехидной улыбке. – Посчитали, что вы больше не опасны?! Вы больше не враг императора?! Ваше сиятельство, мне так жаль вашу кузину, – протянул капитан Малиновский, продолжая нехорошо улыбаться и возмутительно себя вести, словно специально подтрунивая над чувствами графа.

Суздалев хрипло кашлянул, дергаясь. Но Билый придержал его за локоть.

– Какая компания хорошая собралась – одни поляки, и фамилии все знатные. Добрая шляхта! А что, господа, вы тут и в карты играете?!

– Вы тоже играете? – оживился поручик Пац, тот самый с сабельным ударом на лице.

– Слегка, – подтвердил свои слова кивком казак. А потом протянул как-то очень задумчиво и непонятно: – Хорошая будет поездка.

Глава 10

– Как я и говорил, – самодовольно заметил Суздалев, лихо подкручивая ус и улыбаясь, как нализавшийся сливок с крынки кот деда Трохима. – Таких героев, как мы с тобой, в любую экспедицию с руками и ногами. А, односум?! Ты что встал как вкопанный?!

Микола спускался по трапу на пару шагов впереди графа. Он лишь краем уха улавливал, о чем говорил Иван. Взор его был устремлен на темную поверхность моря. Что-то неведомое влекло его. Шаткая доска покачивалась под тяжестью двух друзей. И вдруг казак остановился. Легкий холодок пробежал по спине. «Киууу», – донеслось издалека, и раздался сильный всплеск по воде. На мгновение показался из черной глубины залива огромный чешуйчатый хвост, и сдавленный дикий хохот обжег слух.

Билый обернулся назад.

– Ты видел?! Слышал?! – спросил он отрешенным голосом. В груди перехватило, как рванул ворот рубахи.

– Что видел? – не понял Суздалев, чуть не столкнувшись с Миколой. Увернулся. Поморщился. Придержал кепи за козырек, явно бравируя.

– Русалку видел? Слышал, как она хохотала?

– Ты, брат, не бредишь? – граф хотел было перевести все в шутку, но видя состояние друга, спросил совершенно серьезно: – Может, к лекарю заедем? Кровь пустит. Пиявок поставит! Мне всегда помогало.

– Я ему сам кровь пущу, – проворчал казак. Встрепенулся, выходя из оцепенения. – Ты всплеск на воде видел? – не обращая внимания на слова Суздалева, продолжал Микола. – А хвост ее? Радуга, а не хвост. Диво как хороша! Неужто не видел ничего?!

– Окстись, ваше благородие! То чайка крикнула, прежде чем в воду за рыбой нырнуть. Не маленькую такую рыбешку вытащила и полетела с Богом. Вон видишь, – граф показал рукой в сторону. – Сидит, добычу терзает.

Казак глянул туда, куда указал Суздалев. Метрах в ста, среди старых лодок, лежащих в беспорядке у старого сарая, сидела крупная чайка. Отрывая клювом куски от пойманной ею рыбины, она с осторожностью поглядывала по сторонам, готовая при любой опасности подняться на крыло и улететь восвояси.

Билый снял папаху, перекрестился. «Господи, помилуй и спаси!»

– Что-то, дорогой мой Миколушка, я переживать за тебя начинаю, – не без доли иронии произнес Иван. – Может, отказаться от экспедиции? А то не оставит тебя твоя русалка в покое. С тобой поплывет. Я-то ладно, но вот те офицеры, да и матросы также, завидовать начнут. Мол, взял с собой любаву, а нам как же? Придется делить русалку-то, – готов?

– Все тебе хиханьки да хаханьки, – незлобно отозвался казак. – Поехали уже.

– Куда прикажете, барин? – сдерживая смех, спросил граф. Друг был в прекрасном расположении духа, и Билый позавидовал чужой беспечности. В темную воду он старался не смотреть, но она так и тянула к себе, обдавая могильным холодом и запахом гнилой тины.

– На рынок. Время не терпит.

– Вот, узнаю своего друга снова! А то углубился в свои детские страхи. Русалки ему мерещатся. К жене тебе нужно. Сразу вылечит от всех видений ненужных.

– К супруге успеется, – бодрым голосом отозвался Билый, приходя в себя и улыбаясь. – Дела поважнее есть. А русалка, – Микола подмигнул другу. – Хай ей грэць, нехай с нами плывет, будет из чего еду готовить.

– Э нет, побратим, – также в шутку парировал Иван. – Я лучше консервами перебьюсь, чем всякой нечистью питаться.

– Консервами говоришь, ваше сиятельство, – сказал Микола, открывая дверцу автомобиля. – Тогда поспешай, а то разберут консервы-то и поневоле придется нечисть на ужин готовить.

Казак негромко засмеялся, приоткрыв ряд белых, ровных зубов.

– Куда едем-то? – улыбаясь в ответ, спросил Суздалев.

– На Обжорный.

– Ну, конечно, как же это я сам не догадался, – подтрунивая, сказал граф, нажимая ногой на акселератор. – Самое время на Сытный рынок ехать. Желудок к позвоночнику вот-вот присохнет.

– А я тебе о чем? – подмигнул казак. – Только по Троицкому мосту не гони шибко. На Неву посмотреть хочется. Да на купола покреститься. Лишним точно не будет.

Автомобиль вздрогнул, гулко заурчав мотором. Друзья одновременно посмотрели в сторону корабля, на котором им предстоит нелегкий путь в неведомое. С борта на них, пуская кольца дыма из трубки, смотрел капитан. Смотрел пристально, как бы оценивающе. Друзья поднесли раскрытые ладони к виску, отдавая честь, капитан лишь слегка кивнул в ответ; автомобиль дернулся и, набирая скорость, помчался в направлении Васильевского острова.

– А вам известна, Николя, история сего рынка? – сквозь гул работающего мотора как бы между прочим спросил Суздалев.

– Отчасти, ваше сиятельство, – поддерживая шутливый тон разговора, ответил Билый.

– Ну как же, ваше благородие, отправляться в такое, прямо скажем, историческое место и знать о нем лишь «отчасти»?!

– Так поделитесь своими знаниями, граф.

Оба друга шутили. Чувствовали, что скоро в экспедицию. Граф мандражировал, предвкушая новую порцию эмоций. Только что не подпрыгивал на своем водительском сиденье. Микола, глядя на него, в конец повеселел – отпустило. Настроение было превосходным.

– Сытный рынок, в народе именуемый Обжорным, как, впрочем, и вы, Николя, его назвали, появился еще во времена Петра I, когда со всей России для строительства столицы свозили работный люд, – Суздалев поднял в воздух указательный палец и посмотрел на Миколу. Тот, улыбнувшись, весело покачал головой. – Расселялись они, то есть люди, – продолжил граф тоном учителя младших классов, – по вероисповеданию и национальной принадлежности. Так и возникла за Кронверком Петропавловской крепости у Козьего болота Татарская слободка, где жили татары, турки и другие национальности, исповедовавшие ислам. Соответственно традициям, дома́, как у нас, русских, – Иван показал жестом на себя и Миколу, – в слободке не возводились, зато повсюду стояли юрты.

– Вы в русские, батенька, меня не записывайте, – шутливо произнес Билый. – Мне и казаком хорошо!

Суздалев улыбнулся и продолжил:

– В дополнение ко всему тут же, на краю слободки возник базар, куда мы с тобой сейчас и направляемся. Отличительной его особенностью было то, что торговали на нем в основном не продуктами, а готовой едой. Со времени открытия консервного производства в России в одна тысяча восемьсот семидесятом году торговый люд на рынке частично перешел на продажу этих продуктов питания. Особым спросом консервы пользовались в армии. Закупка производилась огромными партиями. Для армейских нужд в Петербурге выпускали и выпускают консервы пяти видов: жареную говядину, рагу, кашу, мясо с горохом и гороховую похлебку и по специальному заказу производят один вид рыбных консервы.

Автомобиль въехал на Троицкий мост. Граф простер левую руку впереди себя, указывая на раскинувшийся невский простор от Ростральной колонны на Стрелке Васильевского острова до стен Петропавловской крепости.

– Посмотри на эту красоту, Миколушка! Где ты встретишь еще такое!

– Не спорю, красиво, – сдержанно подтвердил казак.

– «Не спорю. Красиво», – передразнил его незлобно Суздалев. – Да это все возводили лучшие архитекторы Европы и России!

– Хорошо, – согласился Билый и тут же добавил: – А ты знаешь, как здорово на рассвете мчаться по запыленному степному шляху на коне, вдыхая полной грудью полынно-чабречный аромат, проникающий в твое внутреннее состояние с дуновением освежающего утреннего ветерка? Бабаки, сурки по-вашему, пересвистывающиеся среди предутренней тиши и прячущиеся в свои норы, чуть завидев тебя. Котлубань, синеющая вдали, с четкими сакмами по берегу, оставленными худобой. Волны серебристого ковыля, баюкающие степной простор. И над всем этим первозданным безмолвием разливается трель жаворонка – степного соловья. А вдали, словно мифические исполины, нахлобучив на вершины облака, похожие на молодых барашков, спят горы, выдыхая прохладный густой туман.

Билый, закрыв глаза, запрокинул голову назад.

– Вот моя красота, Ваня! Ни на какие архитектурные выдумки не променяю. А знаешь почему?

Суздалев вопросительно посмотрел на друга.

– Эту красоту ваял непревзойденный архитектор, великий зодчий и наш Создатель – Господь Бог. Все, созданное человеком, когда-нибудь превратится в прах. А земля, созданная Богом, – вечна.

– Ну, здесь не поспоришь, односум, – согласился граф. Плавно нажав на педаль тормоза, он припарковал автомобиль у входа на рынок. – Прибыли, господин философ. Прошу! Нас ждут великие дела.

– Силен твой железный конь, – хлопнув по плечу друга, сказал Билый. – Быстро галопом доставил куда нужно.

– А то! – довольно улыбнулся граф. Хоть и от друга, но такой комплимент ему польстил. – Знаешь, сколько за него отдал?

Но легкая спесь, звучавшая в голосе его сиятельства, была тут же наглухо пригвождена острым языком пластуна к булыжной мостовой, на которой сей железный конь был припаркован.

– Все ничего, Ваня, но вот нет в нем души! – Билый состряпал кислую мину, как будто съел лимон. – Ни погладить его, ни сена задать, да и ответной ласки ждать – что у моря погоды. Одним словом, железяка бездушная.

– Тю, – усмехнулся Суздалев. – Нам и железяка в радость, а для души, вон, конюшня. Там и сено, и ласка, и даже с конюхом, когда накипит, стаканчик-другой лафиту опрокинуть возможность имеется.

– Ладно, односум, – приобнял друга казак. – Сам знаешь, шуткую. А вот «тю» ты уже правильно выговариваешь. В станице бы пожил с годик, девки бы тебя наши быстро балакать научили. Одна беда для тебя была бы.

– Это же какая?

– Эх, Ваня. С казачками нашими шуры-муры водить нельзя. Казаки да старики строгие. Раз поймают за любовными утехами, так прилюдно на майдане станичном батогов пониже спины с десятка два насчитают. А бабы девку уму-разуму поучат. А уж после оженят силой. И кончится твоя свободная жизнь, Ванюша.

– Постреляю! – гневно нахмурил брови Суздалев. – Нельзя графа – батогами!

Микола не удержался и рассмеялся от такой детской наивности друга. Хотел сказать, что не таких пороли, но сдержался, чтобы вконец не злить друга. Дружески хлопнул по плечу. Ваню отпустило.

– Эка строгость у вас какая! А ты тоже хорош, друже. Зовешь в станицу, а у вас там сродни казармам.

Билый засмеялся:

– Не журысь, ваше сиятельство. Под Плевной страшнее было!

– Хорош лясы точить, – Суздалев в ответ улыбнулся другу. – Скоро уж кофей пить, а мы с тобой и не обедали еще.

– Ну так веди, знаток рынков, – по-дружески подтолкнул графа Микола.

– Не отставай, казак! – ответил шутливо Суздалев. – Рынок Сытный, стало быть и перекусить нужно в первую очередь довольно сытно.

Базарные ряды, будто солдаты на параде, расставлены были четко по периметру. С каждого места, с каждого киоска доносилось на ломаном русском: «Ай, дарагой, ходы ка мне. Пасматры, какой жаксы товар!» Загорелые, с азиатским разрезом глаз, в потертых, засаленных длиннополых халатах, с тюрбанами или тюбетейками на головах люди наперебой расхваливали свой товар. Суздалев с чувством брезгливости, присущим его графской натуре, старался не приближаться к рядам, проходя мимо на расстоянии. Билый же, для кого вся эта разноголосая мусульманская публика была знакома с детства, с интересом разглядывал разложенные на прилавках небольшими горками фрукты, брал в руки, подносил к носу, вдыхая сладкий аромат яблок, персиков, абрикосов. Пробовал семечки подсолнуха, которые маленького роста узбек тут же обжаривал на широкой сковороде.

– Как ты это можешь есть? – скривив губы, произнес Суздалев, смотря, как Микола с удовольствием расщелкивает тонкую кожуру семян подсолнуха и сплевывает ее на землю.

– Хочешь попробовать? – протянул ладонь с семечками казак.

– Нет, уволь – лошадиная еда какая-то.

Билый усмехнулся, сплюнув шелуху под ноги.

– Слушай, Ваня, казаки мои, когда с увольнения возвращались, все плов нахваливали. Мол, на Обжорке плов добре готовит татарин какой-то. А я до плова с барашком ох и охоч. Было дело, кунак мой в горском ауле пловом угощал. Я тебе доложу, односум, блюдо и сытное, и вкусное.

– Так здесь на рынке куда ни плюнь, все в татарина попадешь.

– Ан нет, друже, казаки ориентир оставили. Пятый ряд от входа. Там что-то вроде чайханы с надписью «Чай у татарина». Но кроме чая там и плов, и манты, и шурпу готовят. Слыхал ты про такие блюда?

Суздалев хмыкнул, пожав плечами:

– То, что названия ненашенские, и так понятно. Чудные какие-то.

– Эх, Ваня, столичный ты человек. Среди роскоши, злата-серебра живешь. А ведь золото истинное оно в простой жизни. Вот и названия блюд тебе чудными кажутся, а попробуй раз, так за уши не оттащить. В казане, на костре, с дымком. Ммм.

Билый втянул в себя воздух, будто аромат готового блюда, прикрыл глаза и мотнул головой в сторону.

– А ну-ка, ваше сиятельство, принюхайся.

Суздалев слегка повел носом.

– Да ты глубже вдохни. Глубже.

Граф вновь втянул в себя воздух: «И что?»

– Чуешь, чем пахнет?

Ваня пожал плечами:

– Базаром, ничего особенного.

– Эх ты, «базаром»! – усмехнулся Микола. – Пловом пахнет. Настоящим. Бараниной пахнет!

Через пять минут они с аппетитом уплетали горячий плов с нутом и бараниной, от души сдобренный острым, душистым перцем. Повар-татарин все цокал языком, приговаривая: «Якши пилав! Якши!»

– Якши! Якши! – отвечал Билый. – Рэхмэт, акэ.

– Сэламэт бул, кадерле!

– Удивляюсь я тебе, Микола, – прожевав очередную порцию рассыпчатого, сдобренного маслом и курдючным салом плова, произнес граф. – С татарвой как свой разговариваешь. Как так?!

– А ты, Ваня, поживи с мое в станице. Там же Кавказ – перекресток мировых цивилизаций. Каждой твари по паре. Ты лучше скажи, как тебе плов?

– Отменный, – ответил Иван, отирая масло с подбородка. – Никогда не думал, что вот этот бараний жир, кирдук, может быть таким приятным на вкус. А вот эти орехи дополняют вкус всего блюда.

– Курдюк, – Микола усмехнулся. – А я тебе что говорил?! Плов и сытен. и вкусен. А орехи эти, как ты выразился, вовсе не орехи¸ а горох. По-татарски нут называется.

– Все, друг, – закончив с пловом, сказал граф. – Времени в обрез. Нам еще провизию купить нужно. Вот только бы воды испить сначала. Жажда мучает.

– Не торопись, Ваня. Время есть еще. Жажда после плова – это нормально. Жир, специи они жажду вызывают. Но не воду пить нужно, а чай горячий.

– Чай я пью по вечерам. Сейчас же страсть как холодной воды хочется.

– Говорю же, не торопись. Ты знаешь, как раньше кочевые народы пленников пытали?

– Да это сейчас к чему? – удивился Суздалев.

– Так вот, пленника сытно кормили бараниной, кусками, что пожирней, а затем давали ключевой воды испить.

– Ну?

– Вот те и ну. Жир бараний в желудке застывал мгновенно, и несварение случалось, что доставляло немало мучений пленникам. Понял, на что я намекаю?

– Ладно, давай свой чай.

– Зинхар, еки чай! – крикнул Микола татарину, владельцу забегаловки.

Тот дал знак своему сынишке, и через минут пять малец принес на разносе две пиалы и небольшой чайничек. «Якши чай!» – пролепетал он.

– Рэхмэт яусын, бола, – поблагодарил казак.

Суздалев не отрываясь слушал друга. Он впервые был свидетелем того, как Микола говорил по-татарски.

Билый, заметив взгляд друга, улыбнулся и развел руки в стороны. Мол, знай наших. Взяв в руки чайничек, разлил по пиалам обжигающий ароматный напиток.

– Теперь пей! Небольшими глотками пей, но часто.

Граф осторожно поднес пиалу к губам и сделал небольшой глоток. Чай приятно обжег язык и, спустившись по пищеводу, проник в желудок, обдавая живительным теплом нутро.

– Вот теперь можно и дальше идти, – довольно произнес Микола, когда чайничек опустел.

Они с Суздалевым поднялись.

– Я сейчас, – сказал Билый и направился к татарину. Минут пять он о чем-то говорил с ним и затем снова подошел к графу. Подозвав мальчугана, принесшего им чай, Микола дал ему монету и потрепал по голове.

Татарин-повар напоследок улыбнулся им, помахав рукой. Казак приложил правую руку к сердцу и, слегка наклонив голову, сказал: «Сау бул!»

– Хуш! – донеслось в ответ. – Тагын кил!

– Ты что ему сказал? – спросил Иван, когда они отошли.

– Сказал спасибо и попрощался. А он в ответ сказал пока и пригласил еще раз зайти. И еще узнал, где на базаре можно без опаски за состояние здоровья купить необходимые нам консервы.

– Да, век живи, век учись, – задумчиво произнес Суздалев.

– Это ты о чем?

– Да так, не задумывайся.

– Ваня, все, что нам дается, все от Господа. Талант в человеке с рождения заложен. У каждого свой. Именно тот, который в жизни ему необходим будет. На каждого человека у Господа свои планы. Посему и дары, и испытания у каждого свои. Нет у двух разных людей одинакового креста, и величина, и тяжесть этого креста Богом рассчитана. Так же и талант. Вот, допустим, столичному жителю для чего по-татарски балакать?! Необходимости такой нет. А жителю приграничной территории, где враг тот же татарин, к примеру, язык врага знать – значит победить его наполовину, или же наоборот – другом, а то и кунаком стать. Стало быть, каждому из нас свое отмерено.

– Поражаюсь я, Микола, как ты можешь все по полочкам разложить. Да и вера в тебе, что крепость. Я вот тоже и крещеный, и в церковь с детства, то с матушкой, то с кормилицей. А вот копни душу, и нет того стержня железного, как у тебя. И иной раз спрашиваю сам себя, а нужен ли тот стержень. Это же себя ограничить нужно во многом, а искушений, вон, куда ни глянь.

С этими словами Суздалев кивнул в сторону проходивших мимо них четырех мусульманок, в широченных шароварах и длинных халатах, затянутых платками так, что из-под них видны были лишь глаза.

Микола, уловив взгляд друга, покачал головой:

– Ты поаккуратнее заглядывайся, ваше сиятельство. Судя по всему, это четыре жены какого-нибудь бея. Если заметит, что на жен его засматриваешься, скандал затеет как пить дать. Любят эти пузатые хлопцы рот раззявить.

– Да, – махнул рукой граф. – Я ж к примеру.

– Понял я твой пример, побратим. Что сказать? Человек – существо, искушениям подверженное. А грэць – нечистый по-русски, лиц множество имеет и силки ловко расставляет. Ты, Ванятка, не в обиду будет сказано, сколько раз уже из-за этих «примеров» по лезвию кинжала ходил?!

Суздалев пожал плечами.

– То-то же! Господь терпелив, но и у него терпение иной раз заканчивается. По себе знаю.

– Ладно, казак, понял я, куда клонишь. Оставим сей разговор для более подходящего момента. Сейчас другим голова занята. Мы с тобой заговорились совсем, и куда пришли, не ведаем.

Микола остановился, указывая на одно из деревянных зданий.

– Пришли как раз туда, куда нужно, – довольно сказал Билый. – Я немного с татарином тем поговорил. Спросил за консервы, где их с гарантией качества купить здесь можно. Вот именно в этой лавке.

Оба друга стояли перед одноэтажным длинным деревянным магазином, над которым крупными буквами было написано «Бивуак».

Билый решительным движением открыл входную дверь. Раздался характерный звон дверного колокольчика, и односумы оказались внутри помещения. Поразила тишина, сменившая гул базара. Билый с Суздалевым осмотрелись. Над выходом висела большая медвежья голова. На противоположной стене была растянута шкура, по всей видимости того же медведя. В первом зале пирамидами были расставлены различные консервы, во втором, большем по размеру, находились полки со всевозможными товарами, которые необходимы в походе или экспедиции.

Странно, но в помещении магазина не было ни души, по крайней мере так показалось Миколе с Иваном. Они с интересом продолжали разглядывать полки с товаром, соображая, что лучше купить.

– Доброго дня, господа, – вдруг раздался приятный мужской голос. – Чем могу быть полезен?

Билый с Суздалевым одновременно обернулись. Перед ними стоял выше среднего роста брюнет. На нем был костюм, похожий на походный, в правой руке он держал длинную, вроде чубука трубку. Которую только что выкурил или собирался, так как трубка была пуста. Черноватая с проседью борода добавляла его лицу благородства. Правую щеку украшал небольшой шрам. «Похоже на кинжал или большой нож», – отметил про себя наметанным взглядом Микола.

– Сазонов Петр Степанович, владелец сего заведения, – опережая вопросы вошедших, представился брюнет.

– Граф Суздалев и мой…

Иван на секунду замешкался. Не терпелось сказать «боевой товарищ», но что-то подсказывало ему не раскрывать все карты, по крайней мере сразу.

– Мой друг – Билый Николай Иванович.

– Очень приятно, господа, – сдержанно улыбнувшись, ответил хозяин магазина. – Так чем могу вам быть полезен? Не спрашиваю, что привело вас сюда. Но раз зашли, то, значит, мой товар вам необходим. Следовательно, или вы отправляетесь или в поход, исследовать нашу прекрасную, без конца и края Россию, или же отбываете в экспедицию. И если брать в расчет, что на данный момент в столице лишь одно судно стоит, так сказать, под парами, то путь ваш лежит на самый крайний Русский Север.

– Вы абсолютно правы, Петр Степанович, – ответил граф. – В проницательности вам не откажешь. Мы действительно отправляемся в экспедицию.

– Позвольте спросить, господа, неужели наша казна настолько пуста, что членам экспедиции приходится приобретать все необходимое за свои кровные?

– Что вы, господин Сазонов, – парировал граф. – С казной, насколько известно, все в порядке. Мы с другом отправляемся внештатно, по собственной инициативе и, соответственно, за свой счет.

– Похвально, похвально. Давно я не видел подобных смельчаков, добровольно стремящихся туда, откуда можно и не вернуться.

– А вы знакомы с северными территориями? – вступил в разговор Билый.

– Немного, – с улыбкой на лице произнес Сазонов. По всему было видно, что за этим самым «немного» скрывался довольно богатый опыт путешествий по землям, к которым отправлялись и Микола с Иваном.

– Интересно было бы послушать ваш рассказ, – не без доли удивления произнес Суздалев.

– Ну вы же не для этого пришли сюда, господа?! Каждому Север открывается по-разному. У вас будет свой опыт общения с ним. Перейдем непосредственно к тому, что вам сейчас наиболее необходимо.

– Жаль, – отозвался Билый.

– Не жалейте, молодой человек. На ваш век своих подвигов хватит.

– Вот, извольте, – Микола достал из-за пазухи листок бумаги, на котором ровным почерком был выведен список всего, что могло понадобиться в дороге.

Владелец магазина внимательно прочитал список. Довольно покачал головой.

– Толково составлен, если учесть, что вы впервые отправляетесь к тем землям, право слово, толково. – Сазонов медленно пробегал глазами каждую строчку, помечая что-то в списке карандашом. – А ножи, ловчие сети, сухое горючее в таком количестве, я полагаю, для обмена?

– Вы абсолютно правы, господин Сазонов, – сказал Суздалев. – Хотим произвести взаимовыгодный обмен с поморами.

– Идея хорошая. Правильная. Теплая одежда у поморов отменного качества. Вот с собаками порой неувязочка может выйти. Как договоритесь. Рекомендую для более теплого исхода такого разговора приобрести несколько бутылок спирта. В остальном список вполне.

– Как изволите получить? – спросил граф.

– Как вам самим удобно? Да, вероятнее всего, весь товар необходимо доставить сразу на корабль?

– Нам удобнее произвести расчет сразу. Так будет спокойнее и нам, и вам. Что касается товара, то доставку на корабль мы оплатим дополнительно.

– Разумеется, господа. За четкость исполнения не извольте беспокоиться. Доставим все в полном порядке и в урочный час.

– Приятно иметь дело с профессионалом, – пожимая руку хозяину магазина, сказал Микола.

– Надеюсь, что судьба нам все же подарит некоторое время для общения. Пусть не сейчас, но по нашем возвращении, – произнес, прощаясь, Суздалев.

– Все в руках Божиих, – ответил Сазонов. – Пути Его неисповедимы.

– Приятный человек, – сказал граф, когда дверь, звякнув звонком, закрылась за ними. – Как у него глаз наметан, заметил? Сразу про экспедицию.

Шум базара, присущая только ему атмосфера окутали вновь двух друзей. Народу заметно прибавилось. Рабочий люд после трудовой смены заполнял всевозможные закусочные, чайные, небольшие ресторанчики, чтобы, приняв на грудь по соточке, отведать горячего у какого-нибудь повара-татарина, поговорить, разомлев от еды и выпитого спиртного, за жизнь, пожаловаться на судьбу и, наговорившись вдоволь, отправиться к себе домой, чтобы назавтра снова идти на фабрики, заводы, верфи и работать до седьмого пота, зарабатывая на жизнь свои кровные рубли.

– Давай-ка, Миколушка, выбираться отсюда, да побыстрее, – нетерпеливо произнес граф. – Для меня на сегодня предостаточно экскурсии по этой территории.

– Довезешь до гостиницы? – спросил как бы между прочим Билый. – Я тоже немного притомился сегодня. Не люблю суету эту базарную.

– Мог бы и не спрашивать! Конечно, довезу. Да еще и с ветерком!

Всю дорогу ехали молча. Каждый думал о своем.

– Интересно, – вдруг сказал Микола, когда автомобиль остановился у гостиницы.

– Что именно?

– Михась уже добрался до станицы? Все ли подарки доставил?

– Ну, брат, об этом ты в ближайшее время никак не узнаешь. Лучше ни о чем не думай, ложись-ка спать. Утро вечера мудренее. Завтра в ночь выходим.

– Тогда до завтра, односум, – протягивая свою крепкую ладонь, сказал казак.

– Встречаемся в порту. Автомобиль я дома оставлю. Добираться придется на извозчике.

– С Богом, Ваня!

– И тебе ангела на сон, Микола.

Билый проводил взглядом удаляющийся автомобиль с другом и перекрестил его.

Портье в холле гостиницы заискивающе улыбнулся, предлагая чай в номер.

Микола отказался. Поднявшись к себе, он прочитал Вечернее молитвенное правило и, наскоро умывшись, лег в постель. Мысли о Михасе упрямо лезли в голову. Но Билый, стараясь ни о чем не думать, закрыл глаза и незаметно для себя провалился в глубокий, здоровый сон.

Глава 11

Прохор невнятно бубнил, в подробностях рассказывал, сколько малинового варенья в имении наварили в том году, они и соседи, и делал прогнозы – удастся ли в этот год снова всех одолеть. Да получить золотую медальку – на радость маменьке. Прогнозы были неутешительные! Соседи агронома из Воронежа пригласили и строили каверзные планы. Зато яблони на Спас должны уродить! Небывалый урожай ожидается! Уж сидра-то они попьют от души. Пальцы старика любовно гладили револьверные коробки, складывая их в саквояж, к доброму старому смит-вессону.

Иван, практически не слушая слугу, кивал невпопад, мычал и чистил стволы своей любимой охотничьей двустволки «Зауер» двенадцатого калибра. В мыслях он был далеко. Его не тревожил ни ночной отход судна, ни предстоящая экспедиция и невзгоды, с ней связанные. И даже Кавказ казался каким-то зыбким и нереальным будущим. В голове проносились образы красивых женщин: улыбающейся Лизоньки, загадочной турчанки Малики.

– Стало быть, на охоту отбываете? – многозначительно сказал Прохор, явно подсказывая какую-то важную мысль. – Так маменьке и сказать? А то давайте сами?

Суздалев отвлекся от ружья.

– И слушать опять про бал и женитьбу? Нет уж, уволь, старик.

– Нельзя без благословения. – Слуга посмотрел с укором.

– Так не на войну же, – озлобился сразу граф. – Добуду медведя, и вернусь.

– А как задержитесь, ваше сиятельство? Мне же ответ держать!

– Не в первый раз, – Суздалев пожал плечом и любовно погладил любимое гладкоствольное оружие.

Курковая двустволка «Зауер» двенадцатого калибра была оснащена самым прогрессивным в то время ударным механизмом – подкладными замками на боковых пластинах с боевыми пружинами перед курками. Характерная особенность – торец крепежной пружины на переднем мысу замочной пластины. Запирание блока стволов в колодке типовое для многих двустволок «Зауер» – нижняя двойная рамка системы Purdey и верхний поперечный болт системы Greener. Ружье украшала очень красивая серебряная гравировка с растительным орнаментом. Производила такие гладкостволы старейшая в Германии фирма J.P Sauer & Sohn, созданная в городе Зуле в одна тысяча семьсот пятьдесят первом году. «Зауер» являлась отличным конкурентом всем бельгийским ружьям. Но больше была куплена из-за орнамента, за который Ваня, по доброте душевной, переплатил на пятьдесят рублей дороже.

И ружьишко обошлось почти в состояние, в целых двести рублей.

Прохор тяжело вздохнул, зная истину, но решил промолчать, и, кажется, правильно:

– Не вздыхай, старче, – нравоучительно сказал граф, захлопывая ружье. Барин весело смотрел на старика. Было в коллекции и бельгийское оружие, однако в поход захотелось взять именно «Зауер». Николай должен был непременно оценить орнамент.

– Коньяка три бутылки. Лучшего! – ворчал слуга. – Ну кто на охоту со своим коньяком собирается? А папирос зачем там много? До Спасу-то хоть вернетесь? – жалобно протянул старик.

– Непременно! Еще раньше вернусь, так маменьке и скажи.

– Да скажу, скажу, – отмахнулся старик. – Вы, Иван Матвеевич, когда медведя валить станете, непременно еще два патрона во рту держите. Чтоб не рисковали там понапрасну! Знаю я вас! Собаки-то хоть исправные?

– Лучшие! – закивал Иван.

– Не двигайтесь сразу после выстрела, пущай на собаку кинется. Тогда и добивайте.

– Старик! Я на охоту еду, а не ты. За конюшней присматривай.

– Совет лишним не бывает! – Прохор был категоричен, когда захлопывал саквояж. – В часовню домашнюю бы надо сходить, помолиться на дорогу.

– Ну, Прохор. Помолился я уже.

– Чую. Еще надо.

Что поделать. Не отстанет старый. Благо часовенка на первом этаже находилась. Молились на старую икону святого Николая – покровителя всех путешественников и моряков. Любимая младшего брата. Кстати пришлась. Чудотворец смотрел испытующе, держа в руке Евангелие. За плечами у святого – Иисус Христос и Божья матерь. Считалось, что оба Николы – и Зимний и Вешний, устанавливают погоду. В народе говорили: придет Никола, и тепло будет. Ну, а если на праздник пойдет дождь, то это станет почитаться как Великая Божья милость. Вспомнился Билый. «Что сейчас делает? Что тревожит казака? Чем занимается? Пора!»

Не любил граф прощания. Слугу обнял, стоило тому в коляску саквояжи уложить. Мельком глянул на окна маменькиных комнат, перекрестился и живо запрыгнул в экипаж, так что рессоры, скрипнув, наклонились.

– Трогай, – коротко приказал извозчику.

Прохор рядом побежал. Посмотрел на него, в сердцах хлопая по коленке.

– Да чтоб тебя, старый! Околеешь же!

– Два патрона во рту держите! – советовал сразу запыхавшись старый дядька. Одной рукой он крестил барина, другой крепко держался за скобу в коляске. – Чтоб поперед собаки не лезли! Знаю я вас!

– Прохор! – рявкнул граф. Рука старика разжалась, и Иван обернулся. Слуга продолжал его часто крестить и шевелить губами. Махнул рукой, улыбаясь. Годков двадцать старику скинуть, и непременно бы с собой взял. А так пусть при маменьке остается.

Билый был в своем репертуаре. Даже не удивился, когда увидел. Нет чтоб просто руководить погрузкой ящиков с консервами, сам таскал в трюм тюки и улыбался, довольный. Наверное, место уже им получше нашел, самое сухое, да из каюты кого-то выселил, выбирая иллюминатор почище.

Суздалев невольно залюбовался казаком, сколько дружны, да что там дружны, побратимы, почитай, но вот чтобы так, со стороны наблюдать за этим проворным сыном гор и видеть, как под его короткими и четкими командами все спорится… Красота! Истинное удовольствие наблюдать за всем происходящим. Стоя на причале, рядом с саквояжами и ружьем в чехле, раскурил папироску, затянулся глубоко, медленно, с каким-то особенным наслаждением выпустил дым. Улыбнулся. Микола, покрикивая на грузчиков, принюхался к дыму, признавая знакомый запах, глянул за борт, хмыкнул:

– И чего встал, родимый?

– Сейчас поднимусь! – небрежно махнул рукой Иван. – Курю.

– Не торопись. За саквояжами твоими пришлю человека, а сам ступай к канатной бухте. Видишь? – Николай указал направление.

– Зачем еще? – удивился Суздалев.

– Да барышня тебя там дожидается. Говорят, уже часа четыре. До меня пришла. От чая с лимоном наотрез отказалась. А я такие бублики купил, Ваня. Три связки! Не удержался.

– Бублики – это хорошо, – сказал задумчиво граф и неторопливо зашагал вдоль судна к канатным бухтам. Барышня! Интересно.

Возле старой канатной бухты, от порывов ветра укрываясь зонтиком, стояла молодая женщина в строгом сером костюме до пят. Изящная ладонь терзала знакомый ридикюль. Девушка явно волновалась и отчаялась в своем ожидании.

– Госпожа Синичкина? – улыбаясь, окликнул акушерку граф. Девушка вздрогнула. Слегка покрылась румянцем. Глянула испуганно из-под зонтика, не смогла еще справиться с волнением, задышала.

– Что ж вы, сударыня, от бубликов отказываетесь? Николай Иванович, сослуживец мой, плохого не предложит.

– А я, Иван Матвеевич, к вам пришла!

– Вижу, – вздохнув, признал Иван. Синичкина не заметила. – Не стоило вам. Право слово, не достоин я.

– Вы, Иван Матвеевич, не наговаривайте на себя. Я вам все равно не поверю. Человек вы благородный – в помыслах и поступках своих чисты, – моей слабостью не воспользовались. А значит, тоже полюбили меня, как и я вас с первого взгляда. Я в людях хорошо разбираюсь! Вы мне подходите. Дождусь вас с похода, и поженимся.

– Сударыня, – растерянно протянул граф, не привыкший к такому женскому напору. Где потупленный взгляд, воздыхания, нерешительность?! Акушерка шла напролом, гонимая метлой прогресса.

– Сколько надо, столько и буду ждать! – решительно сказала Синичкина. – Да хоть два года!

– А если пять? – Суздалев взял в себя в руки, теперь ситуация его забавляла. С трудом скрывал улыбку. Акушерка задумалась. Потом медленно кивнула.

– Пять тоже смогу. Но в Париж уеду учиться. Туда за мной приедете. Найдете?

– Найду, – согласился Иван, кивая.

– Теперь обнимите меня крепко и немедленно поцелуйте.

– Так ведь, – нерешительно сказал граф, явно играя, – до свадьбы нельзя.

Синичкина ничего не замечала. Подалась вперед.

– Можно! Я настаиваю!

Именно этот момент и поймал казак Билый, случайно выглянувший из-за борта посмотреть, как там дела у друга. Потом стояли вместе, держась за борт, и смотрели, как Синичкина не переставая машет платком уходящему в плаванье судно. Долго с пирса не уходила.

– Для тебя, Ваня, черти отдельный котел готовят, – вздохнув, сказал Николай.

– Да нехай, – явно дурачась, отозвался Суздалев. Глупая улыбка графа заставила казака нахмуриться, еще это «нехай», ведь явно дразнится односум.

– Опять кого-то обманул? – Казак вздохнул. – И что они в тебе находят? Ты даже в седле толком сидеть не умеешь!

– Может, я медом намазан, – широко улыбаясь, предположил Суздалев.

– Сказал бы я, чем ты намазан! Да боюсь, стреляться захочешь. Пошли обживаться. Каюту покажу. С соседями познакомлю.

Заморосил мелкий дождь. Граф посмотрел в свинцовое небо.

– В дорогу. Хорошо. – Потом до него дошло, и Суздалев нахмурился. – С какими соседями?

– Храни Господь, – казак перекрестился, глядя на далекие золотые купола. – С друзьями нашими будущими, знатной шляхтой – всё как ты любишь, Ваня.

Граф неопределенно хмыкнул и посмотрел на полотна развернувшихся парусов. Решил блеснуть знаниями.

– Красота какая, Николай Иванович. А ведь наше судно настоящая бригантина!

– Верткая больно, – проворчал казак. – Не шибко похожа.

– Да я тебе говорю – бригантина!

Спор услышал стоящий на верхней палубе капитан. Пыхнул трубкой, отпуская вахтенного офицера выполнять распоряжение. Посмотрел на спорящих добровольцев, решил вмешаться.

– Не спорьте, господа. Судно сконструировано как полярное. Но было решено установить три мачты и оснастить как марсельную шхуну, то есть тут, помимо косых парусов, на фок-мачте установлены два рея брейтфока и топселя. Понятно, что марсельная шхуна чем-то похожа на бригантину, так что ваши познания для сухопутного офицера, ваше сиятельство, похвальны. – Тут Суздалев не удержался и стукнул Билого локтем, что не укрылось от капитана, и тот улыбнулся. – Но наша шхуна все же построена по индивидуальному заказу и не типична.

– Мм, – протянул казак, – брейтфок, значит. – Во взгляде его медленно вырастали знаки вопроса.

– Вы же понимаете, чем полярное судно отличается от остальных? – как бы невзначай поинтересовался старый капитан, видя чужую реакцию. – Понятно. Самое важное в полярном судне – его способность выдерживать давление льда. Поэтому здесь вы видите борта более округлой формы, чтобы давление льдов выжимало его всегда на поверхность.

– Давление? – неуверенно переспросил граф, кажется, начинающий понимать, что его действительно ждет впереди. Приключение все меньше и меньше начинало походить на увлекательное путешествие. Опять же соседи! Пускай с именитыми фамилиями, но жить и делить с ними каюту – с трудом представлялось. Оставалась большая надежда на иллюминатор, чтобы смотреть на море и думать в минуты уныния.

Капитан вздохнул – рано или поздно такой разговор мог возникнуть. Господа ему определенно нравились своей нетипичностью и напором, поэтому он снизошел до рассказа и краткой экскурсии по судну.

Парусное вооружение было принято как у марсельной шхуны. Из-за довольно высоких мачт дозорная бочка оказалась на высоте тридцати двух метров над уровнем моря. Стоячий такелаж был из стальных тросов, бегучий – пеньковый. На юте располагался ходовой мостик, и до борта он был соединен с бизань-мачтой. Имелась также палубная надстройка, в которой располагались штурманская рубка и маленькая каюта с дополнительной печкой. Шхуна «Звезда» имела две сплошные палубы, причем вторая шла на уровне ватерлинии, где давление льдов было сильнее всего. Однако над машинным отделением бимсы полупалубы располагались на уровне почти метра выше ватерлинии – для более удобной установки котла и паровой машины. Судно имело небольшие размеры. Таким было легче маневрировать во льдах, и в случае сжатия льдами оно легче выжималось кверху. Шхуна имела повышенный запас прочности, но было не очень удобным и устойчивым для морского плавания.

– Но вы же понимаете, господа, что мы не на прогулку собрались? Тем более воды будут забиты льдом! Тут главное прочность! Но, пока мы не доберемся льда, будет немного качать. Вы ведь не страдаете морской болезнью? Это почти как в седле.

Друзья промолчали, слушая дальше. Теперь от знаков вопросов округлились глаза у графа. Капитан вел их по шхуне.

– Прошу, господа. Познакомлю вас с нашей лисицей. – Старый моряк улыбался, видя, как односумы зашушукались.

– У вас есть корабельный питомец? И это лисица? – не выдержал Ваня, задавая вопрос. В его понимании кошка куда не шло, но лесная рыжая хитрунья на полярном судне – нонсенс.

– Да, – подтвердил капитан, – и самая красивая во всем северном флоте!

Заглянули в штурманскую. Оказалось, под «лисицей» капитан подразумевал искусно вырезанную вахтенную доску. Ярко окрашенная, с затейливой резьбой, в виде Нептуна, русалок и прочей морской нечести (тут Билый не выдержал и покривился, крестясь, Ваня чуть слышно усмехнулся), она являлась обычным навигационным предметом на судне. На русских судах ее называли «лисица», но в ходу были такие названия, как вахтенная доска или «траверса». Благодаря такому устройству неграмотные рулевые могли отмечать сведения, необходимые для прокладки пути судна. В доске было просверлено множество отверстий, в которых закреплялись стержни. Верхняя часть «лисицы», выполненная в виде диска, имела тридцать два сектора, аналогично секторам компаса. Каждый сектор имел по восемь отверстий, расположенных радиально. Набор из восьми стержней закреплялся в центре диска. Каждые тридцать минут вахтенный офицер сверял курс по компасу и вставлял стержень того сектора, который соответствовал курсу движения корабля. Через четыре часа происходила смена вахты, и стержень, установленный четыре часа назад, вставлялся в новое отверстие. Потом операция повторялась. В конце своей вахты офицер мог легко просчитать расстояние, пройденное шхуной. Дополнительный участок вахтенной доски позволял вести счет вахтам и был для опытного капитана незаменимым навигационным прибором, стоило на него только бросить мимолетный взгляд, который к тому же никак не зависел от погоды.

Дошла очередь до кают. Десять человек рядового состава располагались в жилых помещениях на корме. Все каюты были теплоизолированные, из новшества была воздушная прослойка в один фут, заполненная крошеной пробкой. В трюмах были навешаны потолки, изолированные пробкой и картоном для уменьшения конденсации влаги. Все каюты были единообразно оборудованы: узкие койки-диваны вдоль стены, запирающиеся шкафы и книжные полки. Отапливались жилые помещения печками в обеих кают-компаниях. Выходы из кают-компании были снабжены тамбурами, которые шли по обеим сторонам камбуза. Каждый тамбур закрывался четырьмя дверями. У передней переборки салона между тамбурами располагался длинный диван, перед которым стоял общий обеденный стол.

– В трюме рядом с машинным отделением устроен отсек для ездовых собак, если вам интересно. А там, – капитан указал жестом на кормовой отсек. – Моя каюта. Если вдруг срочно понадоблюсь, знаете, где искать. Да, я вам говорил, что судно построено по индивидуальному проекту. В целях некоторой экономии наша экспедиция носит не только спасательную функцию, но и исследовательскую. Так вот, всей научной деятельностью в нашей экспедиции занимается знакомый вам профессор Ледовский. Для него отведены две отдельные каюты, одна из которых оборудована вполне современной лабораторией.

Теперь уже у обоих друзей глаза округлились от удивления. Капитан, заметив это, добавил:

– Но настоятельно не рекомендую приближаться к владениям профессора. Ученые – натуры ранимые, порой вспыльчивые. Лучше излишне не волновать нашего светилу русской географии.

– Кесарю кесарево, – негромко произнес Микола.

– Вроде того, – согласился капитан и, указав жестом, добавил: – Пожалуйте, господа, покажу вам каюты для членов команды.

В каютах были оборудованы потолочные иллюминаторы, которые давали естественное освещение. В него как раз, задрав голову, и смотрел граф, как только дверь их каюты капитан любезно открыл перед ними. Видя недовольную мимику сиятельного лица, старый моряк, добродушно улыбаясь, поспешил откланяться.

– Ну, вот мы и дома, Ванятка, – как можно ласковее сказал казак. – Весьма нормальные условия. По правому борту поляки заняли диваны. Наши эти. – Билый кивнул на диваны, где стояли саквояжи графа. – Наверх, ваше сиятельство, полезете? Ближе к иллюминатору? Чтоб на звезды смотреть да вздыхать и печалиться. Или внизу займете место? Чтоб к ведру быть ближе, – Билый хитро прищурился. Иван посмотрел на него, пытаясь разгадать, что подразумевает друг.

– Гальюн капитан тоже показал, – холодно заметил Суздалев, не принимая игривого тона. Незакрытая дверца шкафа со скрипом распахнулась, и сразу словно кто-то чужой и невидимый дыхнул мышами, крысами, плесенью и смертью. – Романтично, – сквозь зубы добавил граф, оценивая.

– Так ведро понадобится для других нужд. Судно покатое – я тебе сразу сказал, пока до льдов дойдем, помучаемся. Ну, а если в шторм попадем… – казак многозначительно примолк, явно что-то просчитывая наперед.

– Да ладно тебе, – отмахнулся граф. – «Шторм» – скажешь тоже. Минует нас. Посмотришь! Где соседи? Что за люди?

– Совсем юнцы необстрелянные: подпоручик Заславский и подпоручик Лещинский. В кают-компании, где же еще, господа пить начали, еще мы не отошли, за экспедицию, так сказать. Нас звали. Пойдем? Или чай с лимоном и на боковую? Бублики попробуешь. Что я, зря покупал?

– Надо сходить. Ненадолго. Все-таки мы теперь команда.

Казак поднял бровь.

– Сходить можно. Только спирт не дам. Он для обмена. Нам лайки нужны породистые, а не те, что в загонах видели.

– Вот ты прижимистый, Николай Иванович!

– Я – дальновидный, – Билый поднял перст вверх.

– Ладно. Коньяк есть. Ради знакомства пожертвую бутылку. За временем следить ты будешь.

На том и порешили.

Так Билый и не понял, чему больше добровольцы обрадовались: их появлению или новой бутылке старого коньяка. Однако выпили ее без ссор, послушали речь капитана, который пришел со своим старпомом, передав извинения профессора Ледовского, который не покидал своей лаборатории ни на час. Поулыбались несмешным шуткам поручика Паца, который детально и в лицах рассказал, как получил свой сабельный удар юнцом на дуэли, отстаивая честь знатной польской фамилии. Казак покивал, соглашаясь, если бы он так ударил, то вместе с головой развалил бы по пояс, а так детишки просто потешились, и один теперь гордился кривым шрамом. Выступил и старший добровольческого отряда капитан Малиновский. Он горячо поприветствовал новых членов отряда, с удовольствием выпил старого коньяка, но глаза постоянно тупил, отводил в сторону и губы кривил в надменной усмешке. Билый заметил, умея, как пластун, подмечать незначительные детали, но виду не подал. Видно, с Малиновским придется не раз еще столкнуться. «Пакостный человечишка», – пронеслось в голове у казака. Ванятка подобрел, порозовел, печаль его отпустила, но после третей бутылки рома казак начал откланиваться и тянуть односума домой.

– Куда ты, – шипел граф в тесном коридоре, когда пробирались к своей каюте. – Ведь хорошо сидим!

– Поэтому и уходим. Все надо делать вовремя.

– Ты как знаешь, а я бы еще часик посидел! – дернулся Суздалев обратно к кают-компании. Но разве из тисков казака уйдешь? Да и знал он наперед, чем всё может закончиться – и до льдов бы не доплыли, повздорили бы с поляками и бились насмерть. Граф смирился. И даже перед сном отведал чая с лимоном и съел бублик. Улыбался, как-то блаженно думая о своем. Уснул почти мгновенно, и Билый спокойно отнес обратно большой чайник на камбуз. Вернулся в каюту, прислушался к спокойному сопению односума и полез наверх. Сон долго не шел, Билый смотрел в иллюминатор в потолке на небо в дымке. Выискивал знакомые звезды. Думал о доме. Видел, как Марфа колыбель качает. Под такт глаза сами собой начали закрываться. Веки тяжелыми стали. Жена тихо напевала, и казак довольно улыбнулся.

И вроде только глаза закрыл. А когда открыл их, понял, что крепко проспал несколько часов. Разбудил шум непонятный: лязгали ведром и выли одновременно. Пластунский нож медленно вошел обратно в ножны, когда понял, что опасности нет.

С ведром Ванятка игрался. Полоскало его знатно. С позеленевшим лицом он, охая, отвалился от ведра и вытянулся в койке, слабым голосом вразумительно говоря молодому подпоручику:

– Ну, чего ты, братец, воешь? Николай Ивановича разбудишь – греха не оберешься. Мне тоже плохо. Ну я же не вою.

В отличие от позеленевшего односума, юноша, наоборот, выглядел бледно. Билый слегка прищурился, оценивая состояние шляхтича и вспоминая фамилию – что-что, а на память он не жаловался, Бог наградил особенностью людей запоминать раз и навсегда. Подпоручик Заславский выглядел весьма подавленным и растерянным. Губы его тряслись, глаза слезились, остекленев, из носа лилась жидкость, а из горла шел какой-то отчаянный хрип.

– Ну, мил человек, – тихо пробормотал граф. – Да возьмите же вы себя в руки, сударь.

В ответ ему раздалось усиленное мычание. Подпоручик Заславский затрясся еще больше. Поджал коленки, обхватив их руками, подтянул к подбородку. Микола, кряхтя, начал садиться в своей люльке.

– Ну вот, – констатировал спокойно граф очевидное, – разбудили! – и склонился резко к ведру с новым позывом.

– Да, я не сплю. Что тут произошло?

– Качка, – простонал Суздалев, откидываясь на ложе.

– Понятно, – кивнул головой казак. – Сейчас чая с лимоном и бубликом, и восстановим тебя. – При этих словах граф снова склонился к ведру. – А с вами-то что, господин Заславский? Чем-то напуганы?

Никакой реакции. С третьей пощечины порозовел и стал приходить в себя.

– Ну? – Билый на всякий случай занес руку, подпоручик испуганно дернулся – значит, пришел в себя окончательно.

– Марек, – ели слышно прошептал он.

Казак напрягся, чувствуя нехорошее. Спросил, уточняя:

– Подпоручик Лещинский?

Заславский испуганно кивнул. Губы его расползались. Билый терпеливо ждал продолжения, подбадривая полуулыбкой.

– Да, – вдруг подал голос Суздалев. – Сосед наш где? Остался в кают-компании на диванчике?

– Нет, – испуганно воскликнул юноша.

– Нет? – холодно уточнил Билый. – Где же Марек?

– Я… Я не виноват, – начал быстро говорить юноша, – панове, ей-богу не виноват! Я думал, во сне все было! Приснилось мне в пьяном угаре! Будто вышли мы из кают-компании и до нашей каюту шли. И Марек захотел воздухом подышать. Он сам! Я его отговаривал, честное слово. Ну, мне так кажется, господа. Только пьяны были сильно, но на ногах держались! Ей-богу, никто беды не предвидел. Да и смешно было и как-то боязно: скользко, свежо, да туман вокруг легкий. До шлюпки дошли. Марек захотел в ней спать. Не хочу, говорит, непонятно с кем каюту делить.

– Непонятно с кем, – начал вскипать граф Суздалев, гневно ноздри раздувая. Даже в койке дернулся. Задвигал скулами.

– Погодь, – оборвал его порыв казак. – Дальше что?

– Посмеялись и пошли обратно. Ноги скользят. За веревку держимся. Весело, словно кадриль какая-то. Я Мареку про сестру свою рассказывал. Как она кадриль танцует. Он сначала хихикал. А потом замолк. Я не сразу понял неладное. Обернулся. А нет Марика! Туман один кружит.

Казак отшатнулся. Перекрестился. Подпоручик Заславский поймал его за руку.

– Я думал, сон это. Дурной! А когда здесь очнулся, проспавшись, и Марека не увидел, то понял, что не сон…

– Да всплеск же должен был быть! Вахтенный заметить! В рубке! Да как так-то?! – вскричал Суздалев.

– Не было ничего, – прошептал Заславский. – Шел, и нет человека. Пустота. И туман рассеивается. Страшно, панове. Думал, сон дурной.

– Колдовство, – усмехнулся граф, садясь.

– То русалка его забрала, – казак снова перекрестился. – Видать, за мной приходила. Не нашла.

– Полно вам, братцы, – печально вздохнув, сказал Иван. – Пошли по команде докладывать.

После попойки знатные шляхтичи злыми были. Пац едва не зарубил сопляка, когда поняли, что потеряли Лещинского навсегда. Посадили Заславского в холодную на хлеб и воду, хоть Билый и не понимал за что. Просто, видать, капитану Малиновскому крайний нужен был, и юноша как нельзя лучше подходил на эту роль.

– Мы еще во льды не вступили, а вы уже потери понесли. Ну как так, господа? – сокрушался капитан судна и укоризненно качал головой, пыхтя трубкой. До самой поморской деревни не пили – Малиновский запрет строгий наложил, обещав команде своей спуск дать, как только те на берег сойдут. А пока тренировались ходить по палубе, выполнять несложные команды, с упряжками собак возились, да и привыкали друг к дружке, собаки к людям, люди к собакам – занимались добровольцы, чем могли. Нравилось офицерам с собаками возиться. Ждали своей очереди, как праздника. Человек человеку надоесть может, хуже горькой редьки. А собака – друг верный, не обманет, не предаст. Особенное удовольствие доставляло добровольцам кормить этих четвероногих друзей. Для них были специально закуплены бочки с малосоленой рыбой. Рыбу перед кормлением вымачивали в воде и давали собакам. От скуки члены команды устраивали в такие моменты что-то вроде соревнования. Одни бросали рыбу подальше на палубу, другие придерживали собак. По команде отпускали и наблюдали, какая из лаек первая добежит до лакомства. Не ахти какое занятие, но на безрыбье и рак рыба.

В одно из таких «соревнований» произошел довольно комичный случай. Бедного Заславского наконец-то выпустили. Погруженный в свои мысли, поляк не заметил под ногами брошенную собакам рыбу и наступил на нее. Разумеется, поскользнулся и приземлился своей пятой точкой в аккурат на рыбу. Одна из побежавших собак, пытаясь достать ее, чтобы полакомиться, со всей силы угодила мордой подпоручику чуть пониже живота.

– Курва! – пронеслось над палубой. На что собака разразилась громким недовольным лаем. Все, кто был на палубе в этот момент, катались от смеха. Даже суровый на вид капитан судна усмехнулся, закашлялся, выпуская табачный дым.

Заславский заверещал как барышня, ругаясь по-польски, и под дружный смех поспешил удалиться в каюту. Увидел под кроватью Суздалева початую бутылку коньяка и наполовину осушил ее.

Вновь вышел на палубу, уселся, облокотившись о канат, и уставился безразличным взглядом куда-то вдаль. Лайка, из-за которой подпоручика подняли на смех, побежала к нему и, как будто извиняясь, лизнула в лицо.

– Курва, – пьяным голосом промямлил юноша и заплакал, скрывая зареванное лицо скомканным белым платком. Послышались негромкие смешки. Не так ему представлялся морской поход. Не было никакой бравады, и удаль пока не удавалось свою показать – выпустили, когда берег уже виден стал. Подпоручик даже лицом почернел, переживая. Попытался снова наладить контакт. Ведь все добрые шляхтичи поддерживать друг друга клялись.

Покрутился у своих, улыбаясь заискивающе и стараясь быть полезным. Ища моральной поддержки. Пошутили господа, проучили его – да хватит злиться. Ан нет. Отворачивались. Делали вид, что не замечают. Цедили слова. Поняв, что мало кто с ним из добровольцев общается, шмыгнул мышью мимо казака и графа в каюту переодеться, чуть заметно кивнув, услышав, что тоже зачислен во сход группы на берег.

Суздалев зевнул равнодушно. Билый дернул его. Граф коротко улыбнулся, продолжая рассматривать берег. Для северного пейзажа картинка бескрайних просторов песка и утопающих в ней домов казалась нереальной. Вдали виднелись хвойные деревья. Капитан вскользь заметил, что здесь торгуют ценной сосной, но безжалостная вырубка привела к тому, что стали появляться безжизненные пески, которые могут через столетия задавить поселение.

– Да кому это важно, что будет чрез сто лет или двести, – отмахнулся граф, прекрасно понимая предприимчивых купцов. Билый промолчал, в душе не соглашаясь, однако спорить не хотелось, не к месту. Занялся подсчетом крыш. Выходило, что в деревеньке жило под тысячу человек, не так уж и мало для северной местности. Были здесь и купала церквушек.

– Наверное, и ярмарки проходят? Деревенька-то большая.

– Да. Тут бойкая торговля: лес, пушнина, рыба – товара много. Найдете всё, что захотите.

– Хорошо, – сказал Билый, кивая. Проплывали мимо кладбища. Поразили высокие кресты. Намного больше обычных. Понял для чего: чтоб песок не засыпал. Видно, стихия здесь знатная – все рушит и уничтожает. Часто попадались разбитые лодки, потемневшие от времени, они торчали кормой или носом из земли и безмолвно встречали проплывающее судно.

– Любая поморская деревня напоминает морской хутор. Здесь он называется тоня. Вы, господа, поплывете во втором заходе. Капитан Малиновский настоятельно просил первыми высадить в поселке свою команду – молодцы засиделись. Так что пойдете с моей командой. Сам я и капитан Малиновский останемся на борту. Увольнительная двадцать четыре часа. Вопросы?

– Вопросов нет.

– Желаю вам, хороших покупок.

Глава 12

– Ты чего смурной такой, Микола? – спросил Суздалев, когда лодка, отчалившая от корабля с полчаса тому назад, шарпая днищем о дно, причалила к каменистому берегу. – С утра за тобой наблюдаю, все никак спросить не решусь. Знаю же твой характер: если думы какие появились, то лучше не лезть с расспросами. Подождать, пока сам все скажешь. Но тут, уж извини, друже, невмоготу стало. Ты какой-то весь в себя ушедший.

Билый сидел на носу лодки и бессмысленно смотрел куда-то вперед, в сторону покоящейся на крутом пригорке деревни поморов. Весь путь тем же, ничего не выражающем взглядом он смотрел на разбегающиеся от движения лодки бурунчики на воде. Нелепая смерть молодого офицера заставляла задуматься. Задуматься о том, о чем в последнее время Миколу все чаще посещали мысли. О вечном, о смысле бытия, о сущности всего мироздания. Смерти не существовало для него, как для верующего человека. Он не только знал об этом, но и глубоко верил. Но с каждой новой человеческой потерей здесь, в мирной жизни, он все глубже уходил в себя, становился немногословным, отрешенным. Достучаться до него в такие моменты было довольно трудно. Лишь участие близкого друга могло вернуть его из собственного внутреннего мира в реальность.

– Ты не замерз ли, друг любезный?! – Суздалев, набрав пригоршню обжигающей холодной воды, плеснул в лицо односума.

– Ах ты, бисова душа! – в сердцах, незлобно воскликнул казак. – Да я тебя зараз!

– «Зараз», – передразнил граф, дурачась, и подмигнул другу.

Микола подскочил на ноги и хотел было в ответ столкнуть Суздалева в воду, но тот проворно, словно кошка, прыгнул на край борта лодки и оттуда на берег.

– И что там?! – подзадорил граф казака. – Не вышло твое «зараз»?!

– Ну, держись, – выпалил Билый, в два прыжка оказавшись почти рядом со своим односумом.

Граф засмеялся по-ребячьи, отпрыгнул в сторону, с трудом удерживаясь на ногах, поскользнувшись на мокрых камнях-гладышах, которыми был покрыт весь берег. В следующий момент крепкие руки казака замкнулись на его теле, укладываясь на плечи. Билый закрутился на месте, слегка согнув ноги в коленях.

– Хочешь знать, что я тебя?! – кричал он радостно, не переставая кружить графа у себя на плечах и все ближе подходя к кромке холодного моря.

– Все! Все! Сдаюсь! Чертяка ты! – хохотал Суздалев. – Руки что клещи!

– Нет! Пощады не будет, ваше сиятельство! Извольте принять освежающую ванну! – Микола смеялся в ответ.

В какой-то момент его правая нога соскользнула с небольшого валуна, и он потерял равновесие, все еще держа Ивана на плечах. Удержаться на ногах получалось с трудом, Микола стал заваливаться набок, и через минуту оба друга благополучно приземлились на четвереньки в холодную морскую воду.

Благо у берега было мелко, всего по колено. Но этого хватило, чтобы намочить меховую одежду. Мокрые и счастливые, они помогли друг другу встать и, отряхиваясь от морской воды, вышли на берег.

– Как, Николай Иванович, полегчало? – спросил, постукивая по спине друга, граф.

– Бодрость духа, ваше сиятельство, такая присутствует, что медведя поборю! – ответил казак.

– Прям-таки и медведя?! – отозвался Иван.

– Ну… – протянул Билый, – медвежонка годовалого точно!

Оба в один голос засмеялись, стряхивая друг с друга остатки воды.

Сидевшие в лодках члены команды наблюдали за всем происходящим. Кто с улыбкой на лице, кто с удивлением, а кто-то крутил у виска, мол, хватило ума залезть в холодное море – чудные господа и шутки под стать.

– Команда, на берег! – крикнул боцман. – Лодки крепить, чтобы в море не унесло!

Матросы, сидевшие на веслах, попрыгали в воду и, вытащив лодки на берег, закрепили канаты тяжелыми валунами. Теперь можно было не бояться: даже если разыграется шторм, лодки останутся в целости.

– Не разбегаться, – скомандовал снова боцман матросам. – И вы, господа офицеры, будьте добры, кучнее, организованнее.

– Вот еще! – негромко, но достаточно для того, чтобы быть услышанным, возмутился Заславский. – Чтобы подпоручиком, к тому же шляхтичем, командовал боцман. Нелепость сущая.

В нем еще бродила вчерашняя попойка. Выпитый с утра бокал шампанского лишь добавил хмели. Приливы беспочвенной бравады сменялись волнами негодования.

– Господа офицеры, – терпеливо произнес боцман. – Прекрасно могу понять возмущение некоторых из вас, но поймите, что приказом капитана судна я поставлен старшим в нашей команде. Посему убедительно прошу временно, пока не вернемся на корабль, следовать моим указаниям.

– «Указаниям», да мне на них плевать! И я не вашему капитану подчиняюсь, а своему! У меня свой капитан! Поляк! Do odważnych świat należy. – буркнул себе под нос подпоручик и тихо пробормотал по-русски: – Отважным принадлежит мир. Вы еще узнаете! Да, что там вы! – юнец презрительно фыркнул. – Весь мир узнает, на что мы способны!

Однако все же прибавил шагу, чтобы не отставать от общей группы. На пустынном северном берегу было неуютно. Да и не слушал его никто, как обычно. От этого у подпоручика навернулись слезы и гневно сжались кулаки.

Слева виднелся деревянный пирс, углублявшийся метров на двадцать в море, От него на пригорок вела натоптанная тропа. К ней и направилась вся команда. Впереди шел боцман с группой матросов, офицеры же, держась на небольшом удалении, ступали следом, стараясь тем самым показать, что, хоть боцман и поставлен старшим группы, все же они остаются независимыми от него. Отстраненные взгляды, вежливые ухмылки, тихие голоса, с плавным переходом то на польскую, то на русскую речь, напрягали Билого, и, не удержавшись, казак крякнул, хлопая себя перчаткой по коленке. Граф, односум, притворно свел брови, хмурясь, выпрямил спину, показывая, как надо не замечать такие мелочи, и молчаливо призвал любоваться природой вокруг.

– Да разве то природа, – вздохнул Микола, вспоминая горы и родную станицу.

Боцман же, принимая во внимание поведение офицеров, старался не докучать им своими наставлениями, обрушивая все эмоции на матросов.

– Подтянись! Ускорить шаг! – приказывал он негромко, так, чтобы отчетливо было слышно лишь матросам. Но это имело свой скрытый смысл. Офицеры, видя то, что передовая группа, состоящая из матросов, ускоряя шаг, понемногу отрывалась вперед, машинально подтягивалась, чтобы не отставать.

Билый с Суздалевым оказались в середине, между матросами и офицерской группой. Первым не выдержал Иван.

– Горе с этими поляками, – тихо, склонившись к уху казака, произнес граф. – Один форс. Чистые шпаки. Откуда столько норова?! Я тебе вот что, Николай Иванович скажу. Ты только пойми меня правильно.

– Постараюсь.

– Постарайся! Так вот. Я ведь постоянно взгляды на себе чужие ловлю. И кажется, что посмеиваются они над нами. И стоит мне только дернуться в их сторону, как сразу эти взгляды или стеной отчуждения сменяются или дружеским радушием. И скажи мне, друже, как мне быть? Ведь вроде честь задета и стреляться надо, а как до момента решающего доходит, так раз – и друзья! Лучшие! Команда! Единый дух! И что вы там себе придумываете, граф! А я чувствую, что водят меня за нос! Ой, чувствую.

– То казачья чуйка в тебе появляется, – пошутил Билый, подмигивая. – Матереешь.

– Николай Иванович! – укоризненно протянул граф. – Ведь я о серьезном!

– Держись, Ваня! Не надо нам стрельбы.

– Легко сказать! – фыркнул граф. – Вот не понимаешь ты меня в этом вопросе!

– Понимаю. Успокойся. Да уж, соратники наши те еще подарочки, – так же вполголоса отозвался Микола. – Тоже мне многое не по нутру. Их товарища рыбы теперь едят, а им хоть бы хны.

– Одним словом – ляхи, – в сердцах сказал Суздалев, позволяя себе брезгливо поджать губы.

– Оттож, – пробормотал казак, осторожно оглядываясь. Заславский, шедший в конце колонны, повеселел, к нему присоединился поручик Огинский. И, кажется, нашли общий язык.

Оба поляка отстали и плелись в конце группы, время от времени отхлебывая по глоткам из дорожных фляжек. Не было больше тоски. Беспричинная веселость вновь овладела гордыми молодыми поляками. Заславский пытался спеть, но идти подшофе по каменистой тропе и одновременно петь оказалось для него задачей невыполнимой. Проклятые камни крутились под ногами, заставляя спотыкаться.

– Курва! – ругался юнец под шутки своих друзей. Однако ему нравилось общее внимание. Свои!

– Надо будет непременно, господа, попробовать этих поморок или как их там – местных аборигенок! – ляпнул он. – Если, конечно, они на вкус не напоминают сырую рыбу!

– Треску! – подхватил поручик Огинский.

– Русалок, господа!

Билый при упоминании нечести поморщился. Давайте, накликайте беду.

Оба поляка закатились от смеха. Заславский закашлялся. Вытер чистым кружевным платком слезы.

– Успокойтесь, подпоручик, – не выдержал Суздалев, – ведите себя подобающе офицеру!

– Да вы знаете, с кем говорите! – возмутился было Заславский. Хмель все больше брал контроль над его головой. Потом юноша осекся, понимая, что перегибает. Тут с родословной могли и самому нос утереть. Конечно, род Заславских был близок к королю. И кто знает, что бы было, если бы не пришлось осесть в России. Однако и о богатстве графа Суздалева ходили слухи в команде. А уж господа-то знали! И видели графа в кутежах, на приемах и в играх. Такие русские были богаче польских королей, и это вдвойне задевало! Не иметь знатную фамилию, а иметь золото и владеть миром! Заславский в бессилии заскрежетал зубами.

– Прекрасно понимаю! – парировал граф. – Посему и позволяю себе говорить в таком тоне!

Сказано это было настолько убедительно, что подпоручик прикрыл рот и что-то недовольно забубнил себе под нос. Подпортили настроение. И кто?!

Микола посмотрел на друга и одобрительно кивнул.

Недалеко раздался лай собак. Билый присмотрелся, щурясь. Впереди, метрах в ста, окруженная сопками, показалась деревня. Порыв холодного северного ветра, налетевший внезапно с моря, слегка ударил в спину, закрался под полы короткого полушубка, мокрого от недавнего падения в воду его хозяина, и, сорвав с подпоручика Заславского теплую фуражку, покатил ее по земле, покрытой скупой северной растительностью. Тот, чертыхаясь по-польски, припадая на ноги, побежал догонять фуражку. С горем пополам ему это удалось, что не осталось без внимания членов экипажа.

Казак с интересом смотрел на дома, разбросанные у подножия сопок. От сопок начинались и уходили вдаль перелески с довольно высокими, насколько это было видно с такого расстояния, деревьями. Серые, тяжелые тучи прорезали скудные, тонкие лучи блеклого солнца, оставлявшие на земле золотые кружочки света.

– Глянь, Ваня, что золото блестит! Вот те и золото севера. – произнес Билый и тут же заметил: – Ишь, чудно как дома расположены. Вроде бы хаотично натыканы, улиц нет, но все же строгий порядок проглядывается.

– Все тебе, казак, золото покоя не дает, – буркнул граф тихо и тут же так, чтобы слышали все, добавил. – Вспомни, Микола, лекцию профессора Ледовского. Он говорил, что для северных деревень типична постройка домов кругами. Каждый последующий шире предыдущего. Таким образом, дома защищены от холодного, северного ветра.

– Так и изгороди нет возле домов. А ну-как воры? Заходи и бери что хочешь.

– Да, ты прав. Заборов и ворот нет. Странно. – Суздалев на минуту задумался, а затем с мальчишеским задором воскликнул: – Ты лучше посмотри, односум, на природу эту! Вдохни воздух! Это Русь! Та, еще изначальная! Не тронутая плесенью цивилизации.

– Согласен, Ванятка!

– Подтянись! – раздался зычный бас боцмана – Господа офицеры, попрошу выйти вперед, так сказать для представительности.

Поляки, слега пошатываясь продвинулись вперед, оказавшись в первом ряду. Заславский на всякий случай придерживал свой головной убор левой рукой, из-за чего имел вид весьма комичный.

– Ну, эти уж точно представительней некуда, – произнес негромко граф.

Билый улыбнулся, пропуская вперед себя еще двоих офицеров, посланных, как и оба подпоручика, капитаном Малиновским на берег, к поморам.

Вся процессия, не торопясь, двинулась дальше. Крупная галька под ногами сменилась беловато-желтым песком. Сапоги слегка утопали в нем, идти стало труднее. Лай собак становился более отчетливым. Впереди, метрах в пятидесяти, показались фигуры людей. Рядом с ними бежали две собаки. Расстояние между идущими друг другу навстречу постепенно сокращалось. Вот уже можно было различить черты лица, детали одежды. Рослые, бородатые мужчины были одеты в кожаные куртки, похожие на полушубки, мехом внутрь, на ногах такие же штаны, заправленные в меховые сапоги.

Обе собаки попытались залаять на чужаков. Но самый старший из поморов строго осадил их:

– Цыц! Не гарчать![3]

И, обращаясь к незнакомцам, произнес:

– Здарова будете, люди добрыя! Кто вы есть и откуда?! Куда путь держите?

Подпоручик Заславский попытался было начать разговор, но боцман опередил его, взяв инициативу в свои руки, выйдя вперед.

– И вам не хворать! Мы – члены исследовательской экспедиции. По дороге к цели – Северному полюсу, решили сделать остановку, чтобы пополнить запас провизии. Надеюсь, вы нам не откажете в любезности и мы сможем приобрести все необходимое.

– Ну, что ж, – ответил старший из поморов. – Милости просим. Надеюсь, что взвоз на гору оказался для вас не трудным?

Боцман осекся. Речь помора для него была не совсем понятна. Ведь в гору он не поднимались.

Помор улыбнулся широко и открыто:

– Взвоз – по-вашему подъем, а гора – то берег.

Боцман наконец-то понял.

– Мы – люди бывалые. Конечно, впервые сталкиваемся с тем, что берег покрыт не песком, а камнями, но трудности пройти по ним не составило.

Одна из сопровождавших поморов собак подбежала к боцману, быстро обнюхала его, чихнула, отошла в сторону.

– Сссыть, – послышалось негромко. Билый слегка хлопнул ладонью по бедру. Собака мгновенно повернула голову и, слегка повиливая хвостом, не торопясь направилась к казаку.

Билый присел на корточки и протянул руку. Четвероногий лохмач в ответ вытянул шею, осторожно нюхая воздух и, видимо прочитав на своем собачьем языке, что угрозы нет, подошел вплотную к протянувшему ему руку человеку. От незнакомца пахло добротой. Собака уткнулась носом в сапог казака и высунула язык. Билый обеими руками потрепал ее за морду, почесал живот и обнял, прижимая к себе. Собака радостно заскулила, виляя хвостом. Поморы с легким удивлением смотрели на происходящее.

– Обычно она очень осторожно относится к незнакомцам, – заметил старший. – Не узнаю нашу Щеглу. Видимо, вы хороший человек, раз она так с вами.

– Странное имя у собаки. Необычное, – произнес Микола.

– Щегла – по-нашему мачта. Такая же вытянутая, как и мачта у корабля, – пояснил старший помор и добавил: – Ну что, люди добрые, будьте нашими гостями. Гость у нас как дар Божий. Скоро смеркаться будет. Дни у нас короткие. Пойдемте, на постой определю вас. Кстати, я староста деревни.

– Это вроде атамана? – спросил Билый.

– Ну, вроде того, – ответил староста. – А вы не из казаков? Раз за атамана гово́рите.

– Из них, из кубанских. А вы слышали за казаков?

– Доводилось. Знакомец мой служил с ними.

– Ясно.

– Милости прошу, – повторил староста, указывая рукой на вход в деревню – некое подобие арки, выполненной из дерева, в форме головы медведя.

– По нашему обычаю, каждому входящему нужно пройти через эти ворота. Своеобразный оберег от злых духов.

– А что? Шалят? – спросил Суздалев.

– Кто? – ответил на вопрос вопросом староста.

– Духи-то.

– Эх, мил человек, еще как порой шалят то. Особливо по ночам.

– И русалки есть? – осторожно спросил Билый.

– И друг их закадычный – леший с ними. Порой такой шабаш соберут, на всю неделю! Каждую ночь гульбища свои поганые устраивают. Посему на ночлег успеть бы вас определить по избам. Мои помощники, – староста указал на четверых сопровождавших его мужчин, – разведут вас по домам.

Староста посмотрел на Миколу:

– Ну а вы будьте добры остановиться у меня.

– С удовольствием, главное – от русалок подальше, – ответил казак. – Только я с другом.

– Что ж, с другом так с другом, – весело отозвался староста. – Значит, веселее будет. А что с русалками-то – не шибко дружите?

– С детства у меня с ними разногласия, – коротко ответил казак, как отрезал.

– Меня, кстати, Федором кличут, – представился староста. – Мой сын Михайло. Там Степан и Пахом. С Щеглой вы уже знакомы, а то Вьюн. Оттого что хвостом всегда виляет, вроде как вьется.

– Микола Билый, – ответил казак, – а это мой товарищ…

– Граф Суздалев, – опередил друга Иван.

– Ну, граф так граф, – улыбнулся Федор. – Только у нас здесь все проще. И природа, и люди. Все друг друга по именам кличут. Нет ни барина, ни холопа.

Суздалев немного замялся. Графская спесь, овладевшая им по привычке, слетела и растворилась в холодном северном воздухе. Добродушный взгляд, весь могучий вид этих людей, выросших в суровом климате Русского Севера, говорил о том, что, будь ты хоть князем или, скажем, королем польским, отношение к тебе будет зависеть не от титула, а от того, кто ты есть в этом мире.

– Иван, – произнес Суздалев, слегка смутившись.

– Микола, – добавил Билый.

– Вот это по-нашему, – улыбнулся староста. – Пошли на ночлег устраиваться.

И, обращаясь к своим спутникам, распорядился:

– Михайло, Пахом, Степан! Этих двоих я устрою у себя. Остальных расселите по домам. Человека по два-три.

– Добро, Федор. Справим как должно!

– Минуточку внимания, люди добрые! – обратился староста к остальным членам экипажа. – Мои помощники распределят вас на ночлег по домам в деревне. Прошу следовать за ними.

Боцман с помощью сына старосты, Пахома и Степана быстро разделил всю группу на тройки, и все дружно отправились устраиваться на ночлег. Среди негромкого говора удаляющейся группы отчетливо были слышны смешки поляков.

Ветер стал крепчать. Солнечные блики, золотистыми пятнами блестевшие на камнях и земле, скрылись за толщей чернеющих туч. В одно мгновение потемнело. В порывах холодного северного ветра – борея – слышались завывания, посвистывания.

– Вот вам и гульбище русалочье, – подняв указательный палец вверх, произнес староста. – Слышь-ка, как заводят песню свою?!

– Неужто и впрямь русалки? – снова осторожно спросил Микола, крестясь.

– Поверие среди народа нашего поморского имеется, – ответил Федор. – Что русалки эти – души рыбаков, в пучине вод сгинувших. Вот и плачут те души по домам своим, в которые возврата нет.

Очередной порыв ветра ударил в спины, закружил, будто в танце, завыл одинокой волчицей и понесся дальше, к дальней роще.

Собаки с громким лаем дернулись было в темноту.

– Щегла, Вьюн! Рядом! – осадил их староста.

– Федор, хотел спросить, – поинтересовался Микола. – Я вот все тебя слушаю и много похожих слов, как в нашей балачке, нахожу.

– Все мы, Микола, с одного корня вышли. А язык наш «говоря» называется. Балачку вашу не слышал. Но если есть слова схожие, то, стало быть, и народы наши, казаки да поморы, не чужие друг другу.

– Стало быть, так, – отозвался казак.

– А чего далеко ходить, – продолжил Федор. – Из поморов вышли такие знаменитости, как ученый Михайло Ломоносов. Я, к слову, сына в честь него назвал. Из поморов и бессменный управитель Аляски Баранов, Дежнёв, Хабаров, Стадухин и многие другие землепроходцы, которые еще задолго до русских людей с казаками Атласовым, Ермаком и другими проникали за Урал и осваивали сибирские земли, а позже вели освоение Дальнего Востока и Аляски.

– И то верно, – согласился Билый. – Да и характером вы, поморы, с казаками схожи.

– На формирование характера поморов повлияло то, что мы не знали ни крепостного права, ни монголо-татарского ига. Свободолюбие и независимость у поморов в генах, в крови.

– Как и у нас, у казаков, – поддержал Федора Микола.

Суздалев старался не вступать в разговор. В большей степени оттого, что ему, как представителю титулованного слоя общества, было куда как хорошо известно о всех «прелестях» крепостных, которыми испокон веков владели помещики.

– Наши далекие предки пришли на эти земли несколько веков назад. Долгие годы борьбы с силами природы закалили темперамент поморов, укрепили их дух и обеспечили им особое место среди народов России. Более того, освоение Севера помогло сделать его русской землей, поэтому вклад поморов в развитие своей родины неоценим, – без излишнего пафоса сказал староста. – В летописях поморы упоминаются с шестнадцатого века. В начале IX века новгородцы стали претендовать на северные территории. Рост был медленным, и люди переселялись на новые территории против своей воли: Земля была слишком бедной, а климат – слишком суровым. В 988 году русские приняли христианство, которое стало, как известно, доминирующей религией. Наши же предки в большинстве оставались язычниками. Это послужило толчком к массовой миграции на север. Многие люди не хотели отказываться от своих прежних убеждений; некоторые подвергались гонениям, и были вынуждены покинуть свои дома и отправиться туда, где они могли чувствовать себя свободными.

– Лекция не хуже, чем у профессора Ледовского, – заметил Иван, внимавший каждому сказанному старостой слову.

– Эх, мил человек, – вздохнул Федор. – Да у нас в деревне каждый, почитай, от мала до велика знает историю нашего поморского народа не хуже столичного светила науки. Потому как передается та история из уст в уста, из поколения в поколение.

Сквозь вечернюю серость показались очертания большого дома.

– Пришли, – сказал староста, указывая жестом руки. – Прошу. Гость у нас – посланник с небес. Посему и прием соответствующий. Чем, как говорится, богаты.

– И в этом схожи, – удивился казак. – У нас, на Кубани, гость тоже считается Божьим даром.

– Так я и говорю, братские народы, – усмехнулся искренне староста, открывая входную дверь. – Прошу!

Глава 13

Суздалев слегка склонил голову, тем самым говоря негласное «спасибо» за приглашение, и шагнул через порог. Федор приветливо улыбнулся и жестом руки пригласил Миколу следовать за другом. Новый порыв ветра с каким-то даже не волчьим, а не похожим ни на что живое звериное завыванием ударил в спину казака. Напрягая ноги, Микола удержал свой крепкий стан. Обернулся назад, всмотрелся в темнеющую даль моря. С высоты крыльца были отчетливо видны и берег, и бухта. Очертания огромной русалки показались на поверхности воды. Одна рука ее была высоко поднята вверх и, казалось, касалась низких черных туч, другая рука подпирала вытянутое лицо, хвост же мерно покачивался на легкой зыби волн.

– Святый Боже, Святый крепкий, Святый безсмертный, помилуй мя! – прошептал Микола, истово осеняя себя крестным знамением. В висках застучало.

– Ты что это, Микола? Али увидел что лихое?! – спросил с удивлением Федор.

– Там, – махнув в сторону моря, произнес казак. – Глянь! Никак русалка! Руку свою вверх подняла. Никак к берегу плывет?!

Староста, не отпуская дверной ручки из руки, повернулся в сторону, куда указывал Микола. Всмотрелся в вечерние сумерки своим зорким взглядом.

– Тю, – протянул он через мгновение. – Привидится же тебе, мил человек, несуразица! Видно, крепко в тебе сказания о нечисти всякой засели. То корабль ваш, а рука – мачта главная. Телом с хвостом тебе корпус самого корабля показался.

Билый, не переставая осенять себя крестным знамением, вновь вгляделся в темноту.

«И впрямь, корабль! – пронеслось в голове. – Привидится же такое! Что Федор теперь подумает?!»

Федор же, словно читая мысли православного, произнес:

– Бывает, казак! У нас все деревенские, включая и мужиков, в нечисть эту веру имеют. С детства, почитай, на слуху. Вот и у вас, казаков, видимо, сказания в народе ходят о русалках, леших и прочих тварях, раз ты, по всей видимости воин бывалый, и то некий страх пред ними имеешь.

– Да уж, бывает, – в темноту сказал Билый. Буйный северный ветер подхватил его слова и понес в незримую даль.

«Хи-хи-хи, – донеслось в ответ. – Наступит час, мой любимый, свидимся. Заждалась я тебя!»

«Показалось», – осенив себя крестным знамением, подумал казак, чувствуя легкий озноб, и переступил вслед за Суздалевым порог гостеприимного дома старосты.

– Вот и ладно, – сказал по-хозяйски Федор, прикрывая плотно входную дверь.

Билый с Суздалевым оказались в узком помещении, похожем на сени. Сквозь маленькое окошко, расположенное почти под потолком, в противоположной от входной двери стене, пробивались порывы ветра. В сенях было темно, но староста без труда нащупал дверную ручку и открыл следующую дверь, ведущую в горницу.

Пахнуло свежевыструганным деревом. Забелели новые длинные скамейки.

– Проходьте, – добродушно пробасил он и, обращаясь к кому-то в доме, крикнул: – Прасковья, встречай гостей!

Из полумрака натопленной горницы, освещаемой двумя лучинами появилась фигура женщины. На вид она была примерно того же возраста, что и староста. Рослая и крепкая в стане, с роскошными женскими формами.

– Что та казачка, – невольно вырвалось у Миколы. А про себя подумал: «Куда там столичным фифам, бледным и худым. Любой ветер напополам перегнет. А здесь красота женская, глаз радует».

Федор, услышав фразу Билого, довольно цокнул языком. Приятно было, что супруге его комплемент от гостей добрых был сказан.

– Женка моя. Прасковья! – представил он жену гостям. Те в ответ кивнули головами, соблюдая этикет.

Прасковья, вытирая руки о длинный передник, добродушно улыбаясь, поздоровалась: «Слава Богу за все! Гости всегда в радость! Проходьте в дом».

Горница была не просто просторной, она была, если сравнивать со станичными хатами, огромной. Центральное место занимала печь, от которой исходило живое, приятное тепло. Чуть поодаль в углу стоял крепкий, большой деревянный стол. Над столом, по православной традиции, был устроен красный угол. Теплилась лампада, тусклый свет которой освещал старинные, инкрустированные серебром иконы. Лик Спасителя глядел строго. Казалось, что светло-коричневатый свет исходит из Его глаз. Царица Небесная с иконы рядом смотрела кротко, заботливо, как мать смотрит на свое дитя.

Билый снял папаху и осенил себя крестным знамением. «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный, помилуй нас, грешных».

– Слава Отцу и Сыну и Святому Дух, – продолжили в один голос хозяин с хозяйкой. И уже все втроем закончили: «Аминь!»

Суздалев, глядя на них, вяло перекрестился. Несмотря на набожность матушки и его кормилицы, прилагавших все усилия, чтобы Ванюша рос воцерковленным мальчиком, Иван, как он сам говорил, верил в душе, неохотно посещая божественные литургии, регулярно присутствуя в церкви лишь на пасхальной и рождественской службах.

Староста не без удовольствия отметил про себя то, с какой искренностью молился казак. Не ускользнуло от его пытливого взгляда и без усердное отношение графа к молитве. Федор лишь снисходительно качнул головой.

– Что, ж, гости дорогие, прошу к трапезе. Чем Бог послал, не взыщите, – произнесла негромко хозяйка дома.

– А Бог вас любит, – сказал с легкой долей иронии граф, усаживаясь за стол. – Такие разносолы могут достойно и у дворян стол украсить.

Билый, выражая некое недовольство, негромко крякнул. Из-за привычки титулованного друга проявлять иной раз заносчивость в общении по столичной привычке, стало неудобно за сказанное графом. Незаметно наступил ему на ногу под столом.

Но староста с супругой не придали особого значения фразе Суздалева, посчитав за комплимент их богато накрытому столу.

– Мы, поморы, народ зажиточный, – сказал Федор. – трудиться любим. Поэтому и во дворе, и в доме достаток имеется. Слава Богу за все.

Граф слегка сконфузился. Покрутил ус, разглядывая пламя лучины. Понял, что такой нрав хорош лишь для светского столичного общества, где каждый старался лезть из собственной кожи, чтобы показать хоть малое, но превосходство над другими.

– Так и хозяйство имеется? – по-деловому спросил Билый, отправляя в рот деревянной ложкой очередную порцию жирной, дымящейся ухи из трески.

– Ну а как же без него?! – вопросом на вопрос ответил староста. – Корова-кормилица, барашки, свиньи, лошадка. И птица кой-какая тоже по двору бегает.

Микола с интересом посмотрел на Федора. Тот, будто прочитав немой вопрос в глазах казака, ответил: «Завтра все покажу. Сегодня уже темно было, потому и не увидел ничего».

– Добре! – отозвался казак.

– Что ж это я! – всплеснула руками Прасковья. – Тоже мне хозяйка! Снедь на стол поставила, а для согрева забыла.

Она поднялась и, накинув душегрейку на меху, помчалась в сени. Через минуту вернулась, держа в руках небольшую бутылку с красноватым содержимым. От тепла бутылка сразу покрылась испариной, и в капельках воды заиграли отблески свечи.

– Настойка из брусники и можжевелки, – пояснила хозяйка, отирая бутылку передником и ставя в середину стола.

– Прасковья готовит, – сказал Федор, наливая настойку в небольшие деревянные чашки. – Сами мы не потребляем, но для гостей непременно пару бутылочек храним.

– А что так? – спросил молчавший до сих пор Суздалев. – Ведь рюмочка-другая за обедом никогда не повредит.

Супруга Федора достала из печи рыбник и подала на стол.

– Не приучены мы. Да и вера наша не особо это приветствует, – пояснил хозяин дома.

Прасковья разрезала пирог на несколько кусков. Рыбу, по традиции, запекали в тесте целиком, называя сие чудо кулинарного искусства – рыбник.

– Вера? – переспросил граф, молча кивнув в благодарность хозяйке за положенный ему на деревянную тарелку кусок пирога. – Какой же веры вы держитесь?

– Веры предков наших держимся. Веры древней. Истинной. Православной, – ответил Федор.

– Так и вы древлеправославие исповедуете? – с радостью в голосе спросил казак. Ему в диковинку было пробовать такой рыбник. Вкусно, сытно. Но тема веры была важнее.

– А как иначе?! – ответил староста. – Предки наши на землю эту переселялись, чтобы от Московии веру предков защитить и потомкам передать.

– Вот и у нас на Кубани в основном старой веры держатся, – продолжил Микола. – Хотя есть станицы, где никонианство предпочтительнее, и таких становится все больше.

– Главное – в душе верить, – встрял граф. – За этим будущее. А двумя или тремя перстами креститься, разницы нет.

– Нет, мил человек. Не согласен я с тобой, – отозвался Федор. – Но эта тема не для застолья. Дай Бог, потолкуем с тобой. А сейчас, гости дорогие, пора почивать. Время позднее. Отдых организму требуется. Да и у вас, судя по всему, день был не из легких.

Суздалев хмыкнул, думая, что ему бы с прогрессивной Синичкиной потолковать, поубивали бы друг друга точно. Нашла бы коса на камень. Зазвенела сталь! Или, наоборот, чудеса случились – Синичкина бы изменилась. Стала кроткой, послушной, домовитой – встречала бы гостей с настойкой. Да только сказки всё это. Иван встрепенулся, отпуская наваждение – таких, как Синичкина, уже не переделаешь, глядишь, и, как бактерии, начнут размножаться.

– А церковь у вас в деревне имеется? – спросил Микола.

– И церковь есть, и батюшка, и хор церковный, все как положено, – встряла в разговор Прасковья и смутилась тут же. Не принято было женщинам в мужские разговоры встревать. Но больно уж хотелось поговорить. Столичные гости в их деревню раз в сто лет заглядывают.

Федор с легким укором посмотрел на супругу. Та, поняв с полувзгляда, подхватилась и стала прибирать грязную посуду.

– Если нужда есть, Микола, стало быть, и в церковь сходим. С батюшкой познакомлю. Добрый поп у нас. Из наших, из поморов, – голос старосты звучал по-хозяйски, делово.

– У нас в станице тоже из наших, из казаков. Был один иногородний, но долго не вытерпел. Чужого поля ягода, – отозвался Билый.

– Добре! – сказал Федор. – Прасковья постелю вам приготовила в дальней комнате. Тапчан широкий. Места хватит. В аккурат для гостей комнату держим.

И, обращаясь к супруге, добавил: «Прасковья, душа моя, проводи гостей. Почивать время!»

Все чинно встали, глядя на образа, осенили себя крестным знамением, хозяин прочитал благодарственную молитву.

– С Богом! Ангела на сон! – напутствовал он гостей.

Прасковья провела Миколу с Иваном в дальнюю комнату, рукой указала на расстеленный тапчан:

– Если холодно спать будет, накроетесь полушубками. А так, покойной ночи вам.

– Чего, чего, а с тобой в одной постели я еще не спал, – в шутку сказал граф, когда Прасковья вышла из комнаты.

– Все бывает когда-то в первый раз, – также в шутку отозвался казак, подмигнув. – Это не самое страшное, односум.

– Да уж, – протянул Иван и добавил: – Ты хоть не храпишь?

– Да вроде до сего дня не замечал за собой, – ответил Микола. – Утром скажешь.

– Тогда ладно. А то я страсть как храп не люблю, – сказал Иван. – Слуга мой, старик, любитель сего дела. А если рюмочку на ночь пригубит «особливо как снотворное», так хоть из дома беги, стены трясутся. И к лекарю его возил, что только не пробовал, не помогает.

– Не боись, капитан, выспишься на славу! – подбодрил друга казак. – Воздух тут не чета столичному. Пей всеми легкими, не напьешься.

– Спорить не буду, Николай Иванович, – согласился Иван, – воздух тут действительно чистый.

– А люди?! – то ли спросил, то ли сказал утвердительно Микола. – Люди с какой душой чистой.

– Поглядим, – пробормотал граф. – Поглядим.

– Эх, Ваня, в станицу тебе к нам нужно. Непременно! Почувствуешь разницу со своим столичным обществом.

– Ладно, односум, спать давай. Утро вечера мудренее. Ты не против, если я справа лягу?

– Не против, конечно! К тому же к иконам я поближе буду, – отозвался Микола. – Мало ли, – туманно добавил он через паузу. – Ты спи, мне еще вечернее правило прочитать нужно.

– Ну, тогда спокойной ночи!

– Ангела на сон, Ванюша, – сказал в ответ Микола.

– Чувствую, что ангел нам всем понадобится вскорости, – пробормотал граф, укрываясь полушубком.

Но Микола уже не слышал его слов. Он был сосредоточен на молитве.

– Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа, – тихо звучало из угла. – Господи, Исусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго…

Дочитав молитвы, Микола улегся на тапчан. Прислушался. Суздалев негромко похрапывал. Билый улыбнулся: «Вот те и “не храпишь”, друже».

Казак закинул левую руку за голову. «Нет ничего мягче руки под головой», – вспомнились слова деда Трохима. Перевел взгляд на иконы. Лик Создателя, тускло освещаемый лампадкой, строго глядел на него. Микола смущенно перекрестился, закрыл глаза. По выработанной с годами привычке тут же обострился слух. На улице раненой волчицей выл ветер. Каждый новый порыв его ударял в небольшое окошко. Явственно предстала в памяти тюремная комната форта. Маленькое, замызганное окошко под самым потолком, пропускавшее даже в самую солнечную погоду лишь скудные лучики дневного света, удары холодного, порой обжигающего, ветра, грустный, громкий смех чаек, стаями парящих над бетонными перекрытиями этого бастиона, за которым в неволе томились человеческие души.

Микола вздрогнул. Где-то вдалеке будто стон раздался. До боли знакомый. В сознании яркой вспышкой полыхнуло видение из далекого детства. Огромный рыбий хвост и искаженное гримасой страха сине-зеленое человеческое лицо.

«Сгинь, нечистая!» – казак открыл глаза, приподнялся, опершись на локоть. Сон не шел. Поговорить было не с кем. В такие минуты Билый мог без труда погрузиться в себя, раскладывая в своем внутреннем мире все по полочкам.

«Не к добру это. Дед Трохим балакал, что русалки к покойнику снятся. Да и староста за русалок и лешего не зря упомянул. На полном серьезе. Не шутил. А покойник у нас уже имеется. Неспроста поляка за борт снесло. Как пить дать, русалки утащили. Эта нечисть только и ждет, кого бы в свое царство подводное уволочь. Вот лях пьяный и угодил аккурат в женихи к одной из русалок. Да и мне, как наваждение какое-то, эти дочери водяного в последнее время что-то часто грезятся. Ох, не к добру. Господи, Исусе Христе, помоги. Защити грешных рабов Твоих!»

Пальцы правой руки сложились двуперстно. Казак истово осенил себя знамением. Святой Лик Господа в мерцающем свете лампадки все так же строго взирал на него, словно говоря: «На меня надейся, помощи проси, но сам не балуй, не оплошай!»

Мысли о русалке исчезли, чудным образом, будто ветром сдуло. На душе стало легче.

Громкое «Хррр» разнеслось по комнате. Суздалев лежал на спине, голова съехала на край подушки, так что склонилась набок. Граф улыбнулся во сне несколько, явно думая не о русалках.

– Спит, и ему хоть бы хны! – усмехнулся Микола. – А храпака дает, что дед Трохим на рыбалке в жаркий день. Так то, ваше сиятельство, что слуга, что барин хворобе сей подвержены.

Он поправил голову другу, аккуратно уложив на подушку. Суздалев спросонья пробормотал что-то невнятное.

– Спи, Ваня, спи дорогой! – прошептал казак и добавил в пустоту: – Сон силу дает, а она нам ой как понадобится. Чую, ждут нас испытания не из легких.

– Что? – сонно переспросил граф и, глядя на Билого затуманенным сном взглядом, произнес: – Ты сам чего полуночничаешь?! Утро скоро уж.

– Не спится, друже. Привычка. На новом месте всегда так.

– Ааа. Тебе виднее, – протянул Суздалев и, повернувшись на бок, снова погрузился в глубокий сон, дыша глубоко и громко.

– Истинно деда Трохим, – негромко засмеялся Микола. Взбив подушку, наполненную гусиным пером, он опрокинулся на спину, заложив обе руки за голову, закрыл глаза. «Как вы там, мои родные? Как ты, дед Трохим? Жив ли?» – спросил мысленно. В голове замелькали картинки из детства, юности. Явственно предстали образы Марфы и маленького Димитрия. «Господи, сколько же я их не видел?!». Будто сверху вдруг увидел Микола ерик недалеко от родной станицы, с черной водой. В глубине мелькнул серебром рыбий хвост, и противный смех, словно крик чайки, донесся до слуха. И тут же откуда-то из поднебесья раздалось «Киууу-киууу». Смех мгновенно исчез, лишь рябь воронкой разбежалась по поверхности воды. «Спи, Миколка, спи, драголюбчик, утро вечера мудрее», – голос деда Трохима прозвучал вкрадчиво, убаюкивающее.

Громкое посапывание Суздалева, доносившееся до слуха, стало тише, пока вовсе не стихло. Билый, перестав сопротивляться сну, погрузился в крепкие объятия Морфея.

Глава 14

Арба, запряженная двумя крепкими, с увесистыми рогами волами, медленно плыла по степному шляху. Тяжело ступая, рогачи оставляли глубокие следы в дорожной пыли. Шли не торопясь, будто берегли силы для дальнего пути, шумно выдыхая степной, наполненный ароматом разнотравья воздух. Арбакеш – кавказец средних лет, полулежал на мягкой соломе, которой была выстелена арба, и дремал. Его склоненная голова покачивалась в такт движения волов. Изредка, когда арба особенно сильно подпрыгивала на каком-нибудь ухабе, он приоткрывал глаза, цыкая на спотыкающихся волов, и вновь склонял голову, задремав. Позади него лежал большой баул, возле которого, накрытый лохматой буркой, спал человек.

Рассвет, забрезживший было робкими солнечными лучами, пробивавшимися через острые вершины далеких гор, сдал свои позиции. Серые тучи плотной пеленой затянули небо, грозя разразиться ливневым дождем. Мелкие степные грызуны – полевки, бабаки, тушканы, называемые казаками земляными зайцами за их способность быстро прыгать и за характерное строение ушей, нагуливающие жирок перед тем, как залечь в зимнюю спячку, – завидев арбу, разбегались, прячась в густых зарослях ковыля. Одинокий кобчик парил над безмолвной степью в надежде на легкую добычу.

Осень совсем недавно переняла бразды правления у августа и, хотя степь, накопившая тепло за лето, еще щедро делилась им с природой в дневные часы, горы, видневшиеся вдали, уже дышали по ночам прохладой, растекающейся под утро белесыми туманами.

Волы, воспользовавшись тем, что ими никто не управляет, свернули с дороги и пошли степью. На очередном ухабе арба подпрыгнула, задремавший арбакеш опрокинулся назад, стукнувшись головой о брус.

– Хей! Дорогу не видите?! Шайтан! – громко крикнул кавказец, хлестнув длинным прутом одного из волов. Тот дернулся, толкнув рогом своего напарника. Вновь раздался характерный свист хлыста, и волы нехотя вывернули арбу вновь на дорогу.

– Что случилось?! Приехали? – спросил спросонья Михась, махом скидывая с себя бурку, садясь по-турецки, скрестив ноги.

– Воль. Шайтан. Стэп ходыт. Стэп дорога нэт. Камен арба ловить. Арбакеш воль наказат. Тэпэр все карашо. Снова дорога ехат, – произнес кавказец скороговоркой, улыбаясь. Сквозь приоткрытый рот, обрамленный густыми черными усами и бородой, виднелся ряд ровных белых зубов. Нахлобученная на голову папаха из черного козлиного меха почти скрывала его глаза, отчего ему приходилось приподнимать подбородок, чтобы увидеть лицо собеседника.

Михась огляделся. Места были ему знакомы. Впереди, почти у горизонта, были видны три кургана. «Три брата, – мелькнуло в голове у казака. – Стало быть, до станицы часа два осталось». К этим самым курганам водили станичные казачата коней в ночное. Потому и назывались они «три брата», что рядом расположились. Да и поверье ходило среди старожилов станичных, что в далекие времена в курганах этих три брата, три воина похоронены были.

– Долго я спал, – произнес Михась вслух, потянувшись, разминая затекшие мышцы. Было непонятно, спрашивает он или же так, для себя говорит. Но кавказец, плохо зная русский язык, посчитал это за вопрос и снова улыбнувшись всем ртом, выпалил:

– Ты карашо спаль. Мы ночь ехат. Ты спат. Очэн карашо спат. Долго. Воль, шайтан, арба на камэн прыг. Ты болшэ нэ спат.

Михась улыбнулся в ответ: «Уж больно искренней была улыбка у этого арбакеша. Да и в пути, пока спал, не украл ничего. Хотя, вон, целый баул всякого добра везу. Постарался Микола. Где столько денег взял. Все дорого в столице. Моих денег только и хватило на билет и чуток на дорогу. Да еще и кладовщик, стервец, содрал за хранение вещей. Хотя брат и говорил, что за все уже уплачено. Связываться не хотелось, а так побалакал бы я с этим кацапом. А этот вот кавказец, а простой, добрый, я бы сказал. Да и сразу согласился подвезти. Слава Богу, что в ту же сторону, что и мне. Не зря старики говорят, что иной кавказец казаку ближе и роднее русского».

Арбакеш натянул поводья, волы встали. Михась вопросительно взглянул на кавказца. Тот подмигнул казаку и, засунув руку под солому, вытащил свернутый в рулон небольшой коврик.

– Иша. Нада молитва. Ноч и утра встрэча. Молитва нада. Аллах. Иша, – снова скороговоркой сказал он. Не торопясь, слез с арбы и, отойдя в сторону, шагов на тридцать, посмотрел по сторонам, ища Восток. Определив нужную сторону света, расстелил коврик, снял чувяки и опустился на колени.

Михась посмотрел на кавказца. До его слуха доносились отдельные фразы мусульманской молитвы.

«Что ж, и я время терять не буду. В аккурат утреннее правило прочитать успею». Казак спрыгнул с арбы, закрыл глаза, чтобы сосредоточиться на молитве, и, осенив себя крестным знамением, произнес: «Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь». Сделал паузу, приводя свой дух ко смирению, и продолжил: «Боже милостивый буди мне грешному. Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, молитв ради Пречистыя Твоея Матери и всех святых, помилуй нас. Аминь».

Полились молитвы из уст казака. Потянулась невидимая ниточка, связующая сердце его с Создателем, с Отцом Небесным. А в нескольких шагах, стоя на коленях и падая время от времени ниц, взывал так же искренне к своему Аллаху простой арбакеш. Сын гор и сын казачьего народа стояли перед своим Создателем, говоря с ним каждый на своем языке. И Бог слышал их, воздавая каждому по его делам.

«Господи помилуй, Господи помилуй, Господи помилуй. Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, молитв ради Пречистыя Твоея Матери, преподобных и богоносных отец наших и всех святых помилуй нас. Аминь». Михась истово осенил себя крестным знамением, поцеловал нагрудный крест и вновь спрятал его под бешмет. Посмотрел в сторону, где молился кавказец. Тот повернул голову в одну и в другую сторону, поднес открытые ладони к лицу, посмотрел наверх, затем медленно поднялся на ноги, надел чувяки, скатал коврик в рулон и направился к арбе. На лице его светилась печать умиротворения. Он улыбнулся Михасю:

– Карашо! Далшэ тожэ карашо ехат будэм!

– Знаю! – отозвался казак.

– Эй, как ты знаэш?! – удивился кавказец.

– Я тоже молился.

– Ай, маладэц. Карашо. Иса карашо. Аллах карашо. Молитва карашо. И путь два, ты и я карашо. Одын плохо. Злой чэловэк встрэчат. Одын нэ карашо. Два карашо. Спина к спина встават ты, я. Злой чэловэк сражат. Он убэгат. Мы, ты, я далшэ эхат.

– Хорошо, хорошо! – согласился Михась. – У нас говорят, вдвоем дорога вдвое короче, одному путь долгий.

– Очэн долго. Очэн, – улыбнулся арбакеш. – Два сылно. Одын сылно, но нэ очэн.

– Это точно, – отозвался казак. Посмотрел на небо, втянул ноздрями сладкий, с резким оттенком воздух. Тяжелые, будто налитые свинцом тучи нависли над степью.

– Поторапливаться нужно, дорогой. Иначе вымокнем как цуцыки, – сказал Михась.

Кавказец удивленно посмотрел на него. Казак понял его взгляд и добавил:

– Цуцык – это щенок, собака маленькая.

– Панымат. Жиал по-нашему. Собак. Цицк – это… – арбакеш запнулся, подыскивая нужное слово, но не зная, как сказать, стал активно жестикулировать, показывая, видимо величину того, что называлось «цицк». – Он говорыт «мау». Это цицк.

– Ааа, – протянул Михась. – Кошка!

– Да, да! – радостно воскликнул кавказец. – Кошака. Он. Точно.

– А тебя как звать?

Кавказец снова вопросительно взглянул на собеседника.

– Смотри, – сказал Михась, кладя открытую ладонь на грудь. – Я Михаил. А ты?

Арбакеш неслышно засмеялся, поняв, о чем спрашивал казак. Он тоже положил открытую ладонь себе на грудь и, слегка склонив голову, произнес:

– Исмаил! Это значыт Бог слышал!

– Бог услышит, – поправил Михась.

– Да. Услышыт. Точна! – обрадовался арбакеш. – А твой имя что значыт?

– Михаил? Равный Богу!

– Карашо! Ты с Бог! И я с Бог! – цокая языком, радостно сказал кавказец.

Порыв свежего ветра налетел внезапно, разворошив слегка солому, которой была выстлана арба.

– Исмаил, если не хотим стать похожими на мокрых куриц, нужно отправляться в путь.

Арбакеш не понял, что такое «мокрая курица», но остальное, сказанное его попутчиком, ему переводить не нужно было. Исмаил с Михасем прыгнули в арбу.

– Цоб-цобэ! – крикнул кавказец, и волы бодро пошли вперед, взрывая слой дорожной пыли.

– Интересно, Исмаил, – сказал казак, услышав команду арбакеша. – Что означает это цоб-цобэ?

– Эээ. Все проста. Цоб – налэва, цобэ – направа, цоб-цобэ – пряма!

– Действительно, просто.

– Микаэл, – довольно серьезным тоном сказал Исмаил. – Ест Бог. Он на нэбэ. Мы – люды под ним. Он сдэлал нас и сказал жывыт проста. Люды не хотел жыт просто, патаму и воеват друг с друг. Эээ. Нэ карашо.

– Ты прав, Исмаил, – согласился Михась. – Мы сами себе усложняем жизнь.

Вдали, в версте от путников, показалась сторожевая казачья вышка. Отсюда нельзя было разглядеть, кто стоял на баштях. У Михася радостно забилось сердце. Вон и река Марта приветливо блеснула своей излучиной. Из-за поворота показались станичные виноградники, а там и бахча. «Три брата» стали ближе. Можно было разглядеть пасущихся возле них коней. Чуть поодаль дымок тонкой струйкой подымался вверх. Видимо, казачата, утомившись рассказами в ночном, уснули под утро, забыв подложить в костер сухих чурок.

Издали, пронзая утренний густой воздух, до слуха Михася донесся колокольный звон. «К заутрене», – подумал казак. Совсем рядом, метрах в ста, темной лентой раскинулся ерик, прорытый лет пятнадцать назад от Марты. Волы, почуяв воду, пошли бодрее, негромко мыча и подталкивая друг друга рогами. Михась соскочил с арбы и, подбежав к берегу, набрал из ерика полную пригоршню воды, ополоснул лицо, шею. Закрыл глаза в упоении.

Исмаил, наблюдая за молодым казаком, щурился от удовольствия и цокал языком: «Карашо!»

– Да, Исмаил! Хорошо! Я дома! – выкрикнул Михась. Его голос эхом разлился по зеркальной глади воды с отражающимися в ней серыми тучами. Словно вторя его словам, сливаясь с колокольным звоном, прогремел первый, робкий раскат грома.

– Хорошо! – крикнул Михась еще раз и со всей прыти взбежал на пригорок, откуда открывался вид на станицу Мартанскую, родовую станицу черноморского казачьего рода Билых.

«Хорошо», – вторили казаку церковные колокола. «Хорошо», – отзывались и река Марта, и ерик, и седой ковыль. «Хорошо», – гремел, набирая силы, гром. «Хорошо», – раскатистым эхом отзывались горы.

– Карашо! – смеялся Исмаил. – Карашо, что дома! Ты дома. Исмаил еще ехат. Не долго, но нада до вечер тожа дом. Ты карошо казак. Честны. Исмаил нравится. Давай с тобой кунак будэм. Эээ.

– Что ж, Исмаил, храни тебя Всевышний, – ответил Михась. – С радостью кунаком твоим буду. Жаль, что заехать сейчас не можешь. С родителями познакомлю.

– Патом. Щещас нэкак нэ могу. Дома спросят, где Исмаил? Жена, мат, дэты. Все спросят. Домой нада.

Они обнялись на прощание. Михась достал из-за пазухи расшитый платок, который берег какой-нибудь станичной красавице, отдал новоиспеченному кунаку своему.

– Жене отдашь. Подарок.

– Карашо! Спасыб! – растрогался Исмаил, запустил руку в карман, достал из него сложенную вдвое тафью. – На памят, дарагой, – протянул Михасю.

Они снова обнялись. Казак взвалил баул себе на спину:

– Мир дому твоему, кунак, храни тебя Всевышний!

– Сау бул! – ответил Исмаил и хлестнул волов. Те недовольно замычали, но послушались хозяина.

– Сау бул! – крикнул Михась, когда арба с Исмаилом отъехала метров на пятьдесят. Тот помахал казаку рукой и снова хлестнул волов.

– Цоб-цобэ! Цоб-цобэ! – долетело до слуха Михася. Он весело, по-ребячьи, спустился с пригорка и бодро зашагал в сторону станицы.

Глава 15

Марфа сегодня встала особенно рано.

Не спалось. С того момента, как стала жить она в доме у Билых, с Натальей Акинфеевной, был у них уговор, что корову доить и в стадо ее выгонять станет отныне Марфа. Лишь когда на сносях Димитрием ходила, берегла ее свекровь. Сама рано вставала и в хлеву управлялась. А родился Димитрий, снова Марфа взялась за дойку. Ловко у нее получалось, да и Наталье Акинфеевне часок лишний поспать удавалось.

Но сегодня не спалось Марфе. Затемно встала, помолилась на образа, умылась, волосы прибрала в шлычку аккуратно. Стараясь не шуметь, чистую цыбарку[4] взяла и на баз пошла. Куры с петухом еще на насестах рядком сидели, спали. Всполошились, когда Марфа дверь в сарай открыла. Петух крыльями захлопал, начал было свое «кука…», но не допел. Марфа цыкнула на него: «Ишь, горластый, спят еще все, потерпи с побудкой». Петух будто понял речь человеческую. Осекся, недовольно крыльями замахал, но остался на насесте сидеть.

– Так-то вот, – прошептала Марфа. – Побереги голос.

Сонное, растянутое «Мууу» прозвучало из дальнего, темного угла. Корова, увидев Марфу, неторопливо, со всей своей коровьей степенностью, поднялась на ноги, потянулась мордой вперед, выпрямляя затекшую за ночной отдых шею. Марфа ласково почесала ей за ушком: «Что, Красуля, пить хочется? На вот свежей водицы испей».

Корова наклонила голову к цыбарке, наполненной еще с вечера свежей водой, слегка окунула свой большой нос, будто пробуя, не холодная ли вода, и, облизнув длинным, шершавым языком обе ноздри, припала к воде и стала жадно пить.

Марфа нежно почесала корове живот, легким толчком отозвалось на ладони. «Шевелится уж! Скоро запускать тебя будем, кормилица наша». Казачка заботливо обмыла наполненное молоком вымя, сдоила первые струйки в подставленную плоскую чашу и привычным движением слегка сжала сосок вымени в кулаке. О края подойника с характерным радостным звоном застучали струи свежего, теплого молока. Пока Красуля завтракала свежей охапкой сена, Марфа ловко справилась с дойкой. Снесла полную цыбакру в малую хату и вернулась к корове, держа в руке угощение – ломоть сухого хлеба. Красуля, учуяв лакомство, потянулась мордой к казачке. Та раскрыла ладонь, и корова, слизнув хлеб языком, громко захрумтела, довольно мыча.

– Все, моя хорошая, пора на выпас.

Марфа отвязала худобу и направилась к выходу. Корова покорно пошла за хозяйкой. На улице то тут, то там раздавались звуки проснувшейся станицы. Хвороба на разные голоса мычала, блеяла и мекала. Петухи затягивали своей бесконечное «кукареку». Пастух-хохол из наймитов сгонял всю эту рогатую животину в стадо, хлестко щелкая батогом.

– Здорово живешь, станишница! – Аксинья Шелест, как всегда задорно улыбаясь и подшучивая над пастухом, громко крикнула Марфе.

– Слава Богу! И тебе того же! – отозвалась Марфа.

– О Миколе вести маешь?

Марфа растерянно взглянула и пожала плечами.

– Ничаго! – подбодрила ее Аксинья. – Дело казачье. Сегодня вестей нет, а назавтра и сам объявится!

– Твои бы слова да Бог услышал, – ответила Марфа.

– Тюю, даже не сумлевайся! Услышит, если просить у Него сердечно будешь.

– Так я и прошу ежечасно. Грех, видно, на мне какой.

– Ну, ты напраслину на себя не наговаривай. Сие тоже грех, сама знаешь. Лучше с отцом Иосифом побалакай. Он на все ответы найдет.

– Была я уже у церкви-то, – вздохнула Марфа, всплеснув руками.

– Ладно, станишная, бывай с Богом! Некогда нам, казачкам, поутру лясы точить. Дел полно, – подмигнув Марфе, попрощалась Аксинья.

– С Богом! – ответила Марфа и, шлепнув на прощание Красулю по задней ноге, пошла в сторону хаты. Нужно было еще молоко прибрать, да и завтрак приготовить.

– Чтоб за худобой хорошо приглядывал! А то позавчера не допас. Голодная корова вернулась со стада.

Марфа улыбнулась. То Аксинья наставляла хохла-наймита, взявшегося на лето пасти станичное стадо.

Тихонько приоткрыв дверь в малую хату, Марфа занесла цыбарку с парным молоком и поставила на лавку. Прибрала большую часть молока, процедив его в увесистую глиняную макитру, закрыла крышкой и вынесла в погреб. С зимы заготовленный лед еще лежал в углу слегка оплывшей глыбой. Остатки молока казачка перелила в махотку и поставила в грубку на каймак. Снова вышла на двор, разожгла приготовленный заранее хворост в кабыце и, пока разгоралось, завела оладьи. Кабыця весело выпустила облачко белого дыма через дымарь и загудела, съедая жарким пламенем сухие ветки.

– Ты что ж это, моя милая, ни свет ни заря сегодня поднялась?

Марфа слегка вздрогнула от неожиданности. Свекровь, завязывая платок, вышла на крыльцо.

– Да не спалось что-то.

– Да ты никак оладья завела? А то праздник какой?[5] – удивилась Наталья Акинфеевна.

– Нет, мамо, – ответила Марфа с явной грустинкой в голосе. – Какой праздник, когда мужа нет рядом. Хотелось вас побаловать да Димитрия.

– Ты что-то, Марфушка, как сама не своя второй день ходишь? – по-матерински, заботливо спросила сноху Наталья Акинфеевна. – Или хворь какая приключилась?

– Та, пустое, – отмахнулась сноха, ставя сковороду на нагретую кабыцю. Комок гусиного сала, сделав полукруг по раскаленной сковороде и остановившись в ее центре, стал медленно таять.

– В себя не уходи, невестушка, чай не чужие мы.

– Сердэнько не спокойно. Чую, новость будет. Не знаю, добрая али наоборот. Вот и завела оладья-то.

– Бог с тобой, Марфушка, – свекровь подошла ближе, обняла по-матерински, по спине сноху слегка похлопала, утешая. – В хату нам только добрые вести пусть приходят! О хорошем думать нужно, плохое оно завсегда успеется! У нас, у казаков, день в мире прожил – и слава Богу!

– Только вот сердэнько не обманешь… – продолжила было Марфа, но Наталья Акинфеевна перебила:

– Не гневи Господа, доню! Объявится Микола. Вона, деда Трохима, когда молодой был, родители с войны больше года ждали. Почти похоронили. А он возьми и появись в один прекрасный день. Почта она знаешь как работает! Ууу. Хай им грэць. Письма по полгода иной раз ждать приходится, а то и вовсе потеряют. Вот и Микола пишет, а письмо, может, на почте где завалялось. Не журысь, Марфушка, на все воля Божья. Давай-ка я тебе оладья стряпать помогу. А то ведь и впрямь новость какая добрая в хату придет, так праздник устроим.

На Марфу слова свекрови подействовали успокаивающе. Накатившиеся было слезы проглотила, спрятала глубоко в своем сердце. Не пристало казачке мокроту понапрасну разводить, да и в неведении столько времени оставаться негоже. Осенила себя крестным знамением: «Господи, помоги!»

– Вот и славно, доню, – подбодрила Наталья Акинфеевна. – Давай уже печь олядья, а то казаки наши проснутся голодные, а у нас с тобой и нэма ничого на столе.

Зашкварчали, румянясь на гусином сале, оладьи, наполняя воздух у кабыци духмняным ароматом. Спорится дело у казачек. Марфа печет, свекровь горячие оладьи сметаной смазывает. Добрый завтрак будет.

– Здорово живете! – раздался знакомый до боли голос.

Марфа и Наталья Акинфеевна, как по команде, обернулись. Калитка распахнулась, и во двор, широко улыбаясь, вошел Михась.

– Батюшки святы! – всплеснула руками Наталья Акинфеевна. – Сынку ридный!

Михась вовремя опустил баул на землю. Через секунду обе казачки повисли у него на шее. Радости не было предела. Наталья Акинфеевна сквозь слезы радости произнесла:

– Марфушка, беги у хату, батьку буди, скажи: радость у нас! Михась на побывку приехал.

Марфа потрепала Михася за щеку, наскоро закрыла калитку – не принято было у казаков эмоции при людях показывать – и побежала в хату.

– Шо случилось-то?! Шо там за рух на дворе? Димитрия разбудите! Хай малец поспит ще! – Иван Михайлович уже проснулся и заканчивал читать утреннее молитвенное правило, стоя у божницы.

– Радость, тато! Михась приехал! – выпалила Марфа и прошмыгнула в комнату, где спал малой Димитрий.

Иван Михайлович замер на мгновение, осмысляя своим сознанием, занятым молитвой, что сказала сноха. Рука со сложенными двуперстно пальцами застыла у лба.

– Господи! Слава Тебе! – завершив осенять себя крестным знамением, вымолвил он и как был босиком, так и вышел на крыльцо. Встал, подперев бока руками, смотря, как младшего сына обнимает соскучившаяся мать. Сам внутренне переживал, но виду не показывал. Ждал, когда сын сам подойдет.

– Батько! – негромко произнес Михась.

Наталья Акинфеевна разжала объятия, уступая дорогу сыну и проводив его взглядом.

Тот же широким шагом почти взбежал по крыльцу. Иван Михайлович развел в стороны свои крепкие руки и обнял сына, вложив в это объятие все свои отцовские чувства.

– Раздавишь сына, – шутливо сказала Наталья Акинфеевна.

– Ничего! – отозвался довольно Иван Михайлович. – Глянь, каким крепким казаком стал! Такого раздавишь!

Михась, слыша эти слова, напрягся всем телом и попытался приподнять батьку. С большим трудом, но у него это получилось.

– Ну давай, сынку, померимся, – Иван Михайлович сгреб сына крепкими руками и почти без труда поднял его. Михась попытался освободиться, но у него ничего не вышло.

– Все, батько, сдаюсь! – смеясь, крикнул он.

– Добрый казак! – похлопав по плечу, сказал Иван Михайлович. – Наш род! Билых! И дале роду нашему казачьему жить в веках! Постараешься, надеюсь!

– Так вместе будем стараться, – ответил Михась, – Микола да я, а там вон и Димитрий, а, батько?!

Иван Михайлович не успел ответить, на крыльцо, радостно крича, выбежал малой Димитрий:

– Здорово живешь, дядько Михась!

– Слава Богу, племяш! – приветствовал его Михась, подхватывая на руки. – Какой большой стал! И ликом копия Микола, батько твой!

И, повернув голову к Ивану Михайловичу, добавил:

– Вот они, Билые! Ты, Микола, я да Димитрий! Плоть от плоти!

– А где батько мой? – с серьезным взглядом глядя на родного дядьку, спросил Димитрий.

Марфа, услышав имя мужа из уст сына, вопросительно посмотрела на Михася.

Тот поймал на себе такие же взгляды и отца с матерью.

– Жив Микола! Вот вам крест, – Михась истово осенил себя крестным знамением. – Виделись мы с ним в столице.

– Давайте у хату, – по-хозяйски распорядилась Наталья Акинфеевна. – Неча соседям лишний повод для пересудов давать, да и завтрак уже готов.

– И вправду, – поддержала Марфа. В голосе слышались нотки волнения. – Что на улице стоять?!

Суетливо спустилась к кабыце, взяла широкое блюдо с оладьями, принесенный с погреба каймак и снова поднялась на крыльцо.

– Жив! Жив! – в глазах у свекрови искрилась радость. – Слава Богу!

– Ой, мамо! – волнение охватило Марфу. Только и смогла вымолвить.

Наталья Акинфеевна сделала шаг назад, пропуская Марфу с посудой, и, глянув на улицу, не видит ли кто, закрыла дверь.

– Надолго-то? – спросил Иван Михайлович, когда после молитвы все дружно расселись за столом завтракать.

– На недельку, – отрапортовал Михась и, видя поникший взгляд матери, добавил: – Без учета дороги.

Марфа, подкладывая Михасю очередную порцию оладьей, глазами спрашивала то, о чем не решалась спросить словами. Знала, что раньше времени не стоит. Жив – уже хорошо. А что с ним? Где он? Почему вместе с братом не приехал?

– Ох и вкусные оладьи! – наминая завтрак, нахваливал Михась. – Давно не ел домашнего! Да еще и с каймаком!

– И как столица?! Сияет куполами? – спросил Иван Михайлович, как бы между прочим. Вроде и строг лицом, а в глазах смешинки – не может сыном налюбоваться. Оголодал юнкер, соскучился по мамкиной еде.

– Еще как сияет! – Михась, жуя, вкратце рассказал и о столичной жизни, и об учебе.

И мать с отцом, как и сноха, слушали, хотя мысли были о другом. Все трое молчаливо говорили взглядом: «Не томи! Расскажи за Миколу!»

Малой Димитрий недоуменно, по-детски, смотрел на взрослых, не понимая, почему они молчат, а говорит только дядько Михась. О какой-то столице, которая очень далеко отсюда. О церквах, что больше станичной в несколько раз. О реке со странным названием Нева, которая намного шире и глубже Марты, и о многом другом, что его детское сознание еще не могло вместить.

Наконец Иван Михайлович, видя пытливый взгляд Марфы, спросил:

– С Миколой, говоришь, виделся?

Михась осекся. Посмотрел на батьку, мамку, Марфу, подмигнул Димитрию, смотревшему на него своими чистыми, сине-серыми глазами.

– Было дело, батько, – сделал вид, что поперхнулся, откашлялся, хотя в том не было необходимости. – За день до отъезда.

Михась снова замолчал. Иван Михайлович хотя и был рад приезду младшего сына, но понемногу терял терпение. Хотелось самому знать, что со старшим, Миколой.

– Не тяни резину, – в голосе отца прозвучали металлические нотки.

Михась, зная, что не стоит испытывать характер отца, который порой мог быть довольно крут, продолжил:

– На улице виделись. Случайно встретились. Побалакали. Звал его с собой, мол, давно родыну не бачил. Сказал, что еще не срок. Что дело у него какое-то важное, чуть ли не государственное. С ним еще мужчина был. Одетый с иголочки. На богатого барина похож. Я еще подивился тогда, столичный франт и Микола, разница-то сразу в глаза бросается, а ведут себя как кунаки лучшие. Странное знакомство.

– «На барина», – проворчал Иван Михайлович. – Не было у казаков отродясь ни барина, ни хозяина. Это лапотники все без барина жить не могут. А Микола наш у самого императора в конвойцах! Это почет-то какой! Вот и прибился небось какой-то столичный прощелыга.

– Не наговаривай на сына! – тут же сердито встряла мамка. – Микола в людях не хуже тебя разбирается. Сам учил! Давай, сынку, дальше.

– И то верно, – с этим согласился, кряхтя, Иван Михайлович и испытывающее глянул на младшего. Тот проворно, под тяжелым взглядом отца, почти не глотая, справился с оладьей.

Всем присутствующим, кроме малого Димитрия, было понятно поведение главы семейства. Переживал дуже Иван Михайлович за Миколу. Хоть и не верил он в то, что написано было в анонимном письме, доставленным тогда вестовым, но все же червячок сомнения вкрался в его мозг и сверлил недобрыми мыслями сознание.

– Так вот я и говорю, – продолжил Михась. – Попрощались мы с Миколой, он в автомобиль к тому ба…

Осекся Михась, посмотрел на батьку своего и продолжил:

– К тому столичному проще… франту, и поехали они. Куда – не сказал.

– В автомобиль, говоришь. Это что ж, в столице теперь только на этих железяках на колесах передвигается добрый народ? А кони как же?

– Нет, батько. Автомобиль – то дюже большая редкость. Только у государя императора имеется да у редких подданных его.

– Стало быть, тот, с кем Микола уехал, при государе состоит? – Иван Михайлович слегка откинулся на скамейке, внимательно продолжая слушать. Сейчас каждое слово важно. Не пропустить бы.

– Не знаю, батько. За то Микола не сказал. Только просил баул со станции забрать с подарками. Вроде как накупил для вас и для некоторых станичников, хотел сам приехать, привезти, да это дело подвернулось.

– Сам привезти. Дело. – Иван Михайлович задумался. – Вроде и сказал ты, сынку, много, а с другой стороны, вопросов стало еще больше, чем ответов.

– За что купил, как говорят, за то и…

– Значит, выходит, что чужое письмо все же наговор, – не дослушав сына, произнес Иван Михайлович.

– Какое письмо? – в один голос спросили Михась и Марфа.

– Ооох! – вздохнула Наталья Акинфеевна. Поднялась из-за стола, перекрестилась, благодарственную молитву прошептала и стала прибирать со стола.

– Так какое письмо? – переспросила Марфа, поднявшись вслед за свекровью, чтобы помочь ей.

Михась лишь вопросительно смотрел на батьку.

– Ну что глазами сверлите? Дырку сделаете! – попытался отмахнуться Иван Михайлович, но было ясно, что сказать придется. – Было письмо с царской канцелярии. Анонимное. Мол, Микола в масоны подался и покушение на государя готовил. Теперь вижу – брехня то! Аж от сердца отлегло. Микола наш государев человек и, видно, неспроста о важных делах неохотно распространяется. Опять же кунак его – столичный, при автомобиле, тоже непрост… Вот оно, значит, как все поворачивается.

– Ой, – воскликнула Марфа, прикрывая рот ладонью.

– Да ну! – только и смог произнести Михась. Наталья Акинфеевна о письме знала. Знала и о том, что все это письмо – наговор, поэтому оставалась спокойной. Одинокую слезу с уголка глаз утерла, словно соринка попала. Миколу, своего первенца, она-то лучше всех знала.

– Вот те и «ну»! – сказал Иван Михайлович. – С дедом Трохимом мы кумекали, а он, ты знаешь, старый лис, на мякине не проведешь. Вот и порешили мы с ним, что писулька та – фикция сплошная. И нечего между своими об этом говорить. Правильно тогда рассудили! И то, что ты видел Миколу с кем-то, кто, по всей видимости, вхож в близкий круг к государю, еще раз тому доказательство.

– Выходит, так, – согласился Михась и тут же, стараясь сменить тему разговора, спросил: – А что деда Трохим? Жив-здоров?

– Скрипит потихоньку. Дай Бог, – ответил Иван Михайлович, заметно повеселевший, словно груз с плеч невидимый спал. – Василя ждет. Тот вроде тоже должен со дня на день прибыть.

– А он где? – поинтересовался Михась.

– В школе фельдшеров в Катеринодаре учится. Станичным правлением командировали. А то у нас одна знахарка на всю станицу. Негоже как-то. Прогресс, а мы все в прошлом веке живем, – сказал Иван Михайлович.

– Василь? Фельдшер? – усмехнулся Михась.

– А что особенного? Случись война, сынку, каждый фельдшер на вес золота! Да и в мирное время в станице не последний человек.

– Ой, – спохватился Михась, поднялся резко и направился к лежащему у дверей баулу. – Что же я сижу?! А подарки-то?!

– Вот взбалмошный! – незлобно отреагировал Иван Михайлович. – Молитву прочти сначала! Твои вести – подарки.

– Спаси Христос за завтрак! – опомнился Михась и, повернувшись к образам, произнес: – Благодарим Тя, Христе Боже наш, яко насытил еси нас земных Твоих благ; не лиши нас и Небеснаго Твоего Царствия, но яко посреде учеников Твоих пришел еси Спасе, мир даяй им, приди к нам и спаси нас.

Все дружно, включая и малого Димитрия ответили: «Аминь».

Глава 16

– Шо ты, Васыль, не сообщил, когда прибудешь? – сокрушался дед Трохим, обнимая своими сухими, старческими, но все еще крепкими руками, внука. – Я бы хоть повечерять шо ко столу приготовил, гостей бы позвал.

– Да ладно, дидо! – похлопывая родного деда по плечу, отвечал Василь. – Делов-то! Да и сам я не знал, когда именно до станицы доберусь. И гостей особливо не хочется.

– Я тебя со вчерашнего дня жду, – смахивая скупую мужскую слезу, произнес дед. – С раннего утра от окна не отхожу. Вона и Михась Билый ранехонько седни утречком приехал. В аккурат стадо ушло, и он идет. Баул на себе тащит. Стало быть, подарунки привез. Можа, шо о Миколе новости какие? Надо бы сходить к атаману, а? А ты не с Михасем ли приехал?

– Да ладно тебе, деда! Твой родной внук приехал, а ты о Билых все балакаешь! Дались они тебе. Я сам по себе добрался. Мне провожатые не надобны.

– То добре. Но вести, унучок, тоже дело не меньшей важности. Станица – это шо? Это одна большая семья. Один народ! Казаки! Стало быть, все пополам делим. И печаль, и радость. Значит, и новости, если какие имеются, знать в станице необходимо. К тому же Миколка Билый – вин же ж подъесаул, охвицер. Но ты прав, унучок. Я рад, шо ты дома!

– То-то же, дидо! – с легкой обидой в голосе произнес Василь. – Заладил все за Билых да за Билых. А то, шо Микола офицер, большого значения не имеет. Мы и сами с усами. И без командования могем.

Дед Трохим на радостях, что внук приехал, не придал значения его словам, в которых проскальзывали весьма нехорошие анархические нотки. Так полюбившиеся взгляды в учебке просились наружу и окрыляли, как птицу. Новые знания пьянили свободой и порождали неведомые чувства. Не думал казак, что чужие идеи так увлекут его. Теперь и ему хотелось быть похожим на своих новых необузданных товарищей.

– Ну, Васыль, располагайся, шо в дверях стоять. Чай, не в чужую хату зашел, – дед Трохим заботливо засуетился возле внука. «Вот и дождался родненького внучка, – думал дед. – Помощник. Дай Бог мне пожить еще трохи да Васыля женить, а там и ко Господу не страшно».

Василь снял с плеча походный мешок, развязал, порылся рукой и вытащил из мешка люльку и небольшой кисет, протянул деду:

– Вот, дедунь, подарунок тебе.

– Ох и уважил деда! – радостно выпалил дед Трохим. – Ай, да люлька!

– Ручная работа, деда. А в кисете погляди что.

Старик торопливо развязал узелок и поднес кисет к носу. Вдохнул, с шумом раздувая ноздри.

– Постой-ка, драголюбчик, – дед Трохим, снова вдохнул глубоко, не отнимая кисет от носа, закрыл глаза. – Мята, душица, Антониев огонь, падуб и полынь.

– Ну, дед, – восхищенно сказал внук. – Удивил. Весь состав этой смеси назвал.

– То, унучок, дело не особливо и хитрое, – прищурив глаз, ответил старик. – В военных кампаниях, когда тютюна нехватка была, вспоминали мы с односумами, шо деды наши сборы травяные в люльки забивали и курили. И вроде бы покурил, да и на пользу пошло.

– Это как такое может быть, чтобы курение на пользу шло? – удивленно спросил Василь. Он был ярым противником курения, но зная пристрастие деда ко всяким курительным сборам и долго решая, что привезти в подарок, остановил свой выбор именно на люльке.

– Тютюн, Васыль, всегда деньгу стоит, порой немалую, – начал дед. – А на войне и тому подавно. Курить хочется казаку, а тютюна только на понюшку. Вот и примешивали мы к нему травы наши родные, свойства целебные имеющие. К примеру, та же мята – аромат приятный сбору добавляла, душица – успокаивала, делая отдых после боя более приятным. Ежели боли в суставах мучали, к смеси горечавку добавляли. Антониев огонь, или терен, листья его, примешивали при ранениях, чтобы кровь хорошо очищал. Полынь – мысли худые в голове казака убирала. Донник добавляли обычно после боя, чтобы впечатления о рубке не такими острыми были. А вот колдун-трава, наоборот, уверенности казакам добавляла, стало быть, ее перед боем курили. Тирсу особливо дозорные любили. Считали, что она зрение усиливает. Ну, а ежели казак девку какую ощастливить желание имел, в походе порой долго без этого дела, так любисток к тютюну подмешивал, и успех был гарантирован. Как видишь, унучок, казацкие шо люлька, шо чубук чистого тютюна и не знали.

– Интересно, деда. Я и не знал. Думал, шо только табак в трубку забивают, – отозвался Василь. – Ты же знаешь, что я недобро отношусь к этой привычке, но по запаху хороший табак от дешевого отличить смогу.

За окном послышался стук.

– Вроде как ворота стукнули, – взволнованно произнес Василь.

Дед заметил легкую дрожь в голосе внука, но значения не придал. Мало ли, с дороги казак молодой. Ухо востро держит. Встал, кряхтя, и, не торопясь, к окну подошел. Глаза старческие свои протер, чтобы лучше видеть, присмотрелся. На улице давно рассвело, но тяжелые тучи, закрывшие небо плотной пеленой, разукрасили все серой, унылой краской.

– Хмарно на дворе, – сказал старик, почесывая седую бороду.

– Кто пришел? – так же беспокойно спросил внук.

– Та нэма никого, Васыль. Должно быть, кот шабэра Кушнэрэнко шастае. Вин частенько к нам в амбар захаживает. Крыс в вентирь свой кошачий лихо заманивает. Когти, шо тот кинжал! С таких не вырвешься. Выедает поганку эту серую дочиста. Лишь шкиру с хвостом оставит на входе, мол, гляди, деда Трохим, який я гарный казачий кот, як с грызунами справляюсь! Если б котам ордена положены были бы, ходил бы уже в кавалерах.

Дед Трохим негромко засмеялся. Плечи задергались. Смех внезапно перешел в кашель. Старик зашелся, показывая внуку рукой на спину, мол, постучи. Василь похлопал открытой ладонью по дедовой спине. Тот откашлялся, сплюнув в кулак белую слизь. Обтер о шаровары. Василь смотрел на него с заботой и волнением.

– Нэ журысь, хлопчик, выдюжу. Знахарка травами по лету отпоила, пошептала, и хворь ушла. А сейчас снова что-то кашель одолевает который день.

– На чахотку вроде не похоже. Скорее всего, катар или инфлюэнца, – отреагировал внук.

– Гляди, словами какими мудреными говоришь, – не без удовольствия заметил дед Трохим. – Стало быть, не зря учишься.

Василь пожал плечами, мол, учусь, что с того.

– Правильно, внучок. Учение не зря говорят – свет есть. Да и фельшар не последний человек, шо в станице, во время мирное, шо на войне. Почет и уважение.

– А, пустое, – отмахнулся Василь.

Дед удивленно посмотрел на внука:

– Шо это за «пустое»?!

На дворе вновь послышался стук, будто пустая крынка с плетня упала. Василь напрягся. Дед с прищуром поглядел на внука. От меткого взгляда старого вояки не ускользнуло внутреннее волнение Василя, хотя внешне он всеми силами показывал, что спокоен. «Нужно будет расспросить внучка, как с дороги отдохнет. Шо-то не ладно с ним».

– Та грэць с ним. Опять кот, видимо. А ты чего такой напряженный?

Василь постарался уйти в сторону от разговора:

– Да нет. Все хорошо, деда. Устал трохи.

– Ну, раз так, то давай молитвенно Господа поблагодарим за то, шо до дому до хаты добрался, и ложись почивать, унучок. А как отдохнешь, то и потрапезничаем. Радость то. Не каждый день внук на побывку приезжает. Иди в большую хату, я твой тапчан не убирал. Так и стоит на своем месте.

Дед подошел к образам и истово стал осенять себя крестным знамением. Губы зашептали благодарственную молитву. Внук, стоявший чуть сзади, вяло, с явной неохотой поднес руку ко лбу, опустил на живот и наскоро, ломая ровную линию, коснулся обоих плеч. Лик Господа строго смотрел на казака с иконы, словно грозя Святыми перстами: «Все знаю! Все видел!»

Василь, не выдержав взгляда, потупил взор до пола. Дед запел отпуст. «Наконец-то! – мысленно произнес Василь. – Скорее бы уже одному остаться!»

– Ну, почивай с Богом, унучок. Поспи чуток, сил наберись. Я туточки один на хозяйстве, хоть поможешь трохи. Тебе когда обратно?

– Как и всем, деда, – ответил Василь. – Неделю дали.

– И то добре.

Василь наскоро скинул с себя ичиги, черкеску и, плеснув на лицо воды, отершись замусоленным рушником, прошел в большую хату. Плюхнулся на приготовленный дедом топчан. Долго лежал с открытыми глазами. Дрожь пробегала по спине. Все вставала перед глазами та сцена с хохлушкой и ее отцом: «А ну как узнают в станице?! Греха не оберешься!» И тут же себя успокаивал: «Нет. Не должны. С какой станицы я, хохлы не знали, да и путь их лежал мимо Мартанской. Сама и виновата. Не надо было гузней вертеть и глазки строить!»

И снова страх холодной струйкой пота обозначился на спине: «А если все же хохлы и в станицу свернут? Тогда точно пиши пропало! Это же позор и на деда ляжет. Вот же стервь! Подвела под монастырь, шлендра!»

Василь все выгораживал себя перед собой же, перекладывая вину за содеянное на молодую, статную хохлушку и на ее отца, которые за небольшую плату взялись подбросить его до станицы. Хохлы частенько переезжали от станицы к станице, желая наняться к казакам в работники. Вот и эти двое пытали счастье заработать копейку-другую в очередной станице, но, получив отказ, решили продолжить путь дальше. Чернобровая красавица-хохлушка лет шестнадцати и ее отец. Дивчина вступила в ту пору, когда отроковицы превращаются в молодых женщин, наливаясь, будто спелое яблоко соком. Василь, истосковавшийся за время учебы по женской ласке, сразу обратил внимание на аппетитные формы девки, к тому же вела она с незнакомым казаком слегка развязано, много смеялась и подшучивала над ним, несмотря на редкие замечания ее отца. Все это раззадоривало Василя, возбуждая в нем звериное желание овладеть этой хохлушкой. Всю дорогу было пасмурно и душно. Волы тянули повозку медленно и неохотно, мучимые жаждой. И вот, наконец, отец остановил повозку, чтобы напоить и дать передохнуть волам у дальнего притока реки Марты. Сам улегся на соломе в повозке, накрыв лицо соломенной широкополой шляпой. Василь тоже сделал вид, что дремет, но одним глазом поглядывал за хохлушкой. Та, удостоверившись, что и отец, и попутчик задремали, решила освежиться. Пробравшись в ивняк у берега, она скинула с себя вышиванку и верхнюю юбку, оставшись в исподнем, огляделась. Никого. Лишь легкий шелест ивняка. Зачерпнув пригоршню прохладной воды, омыла руки, лицо. От звука стекающей воды привычно задавило внизу живота. Хохлушка задрала нижнюю юбку, оголив упругие бедра и широкие ягодицы, присела, в упоении закрыв глаза: «Столько терпеть! Так хорошо, что, кажется, душа внизу живота находится, прости Господи!» Она выпрямилась, оправляя подъюбник, потянулась руками, оголив ровные, с легким пушком темных волос, подмышки, хотела было зайти в воду, как сзади послышались тяжелые шаги и частое дыхание. Она успела лишь повернуть голову, как в тот же момент крепкие мужские руки схватили ее и повалили на землю. Василь навалился на хохлушку сверху всем своим телом, беря в замок ее руки своей левой рукой. Правой он судорожно разрывал на девке исподнее, освобождая колышущуюся пышную грудь и впиваясь губами в крупные, розовые соски. Хохлушка пыталась освободиться, но объятия казака были крепки. Она двинула ногой в надежде нанести удар меж ног казака, тем самым лишь помогла ему. Ловким движением Василь оказался между ее ног. Одним движением он задрал на ней исподнюю юбку и широкой ладонью накрыл лобок с густыми черными волосиками. Девка, осознав неизбежное, попыталась крикнуть, но казак в тот же момент впился в ее губы крепким поцелуем, одновременно стянув с себя шаровары. В предвкушении Василь издал звериный рык и, закрыв ладонью рот хохлушке, надавил низом живота. Девка застонала от боли, кусая ладонь казака. Но это лишь добавило желания. Василь будто ополоумел. Дикими, сильными движениями он врывался в юное, девственное лоно дивчины. Та, перестав сопротивляться, лишь рыдала, издавая слабые стоны. В один момент она широко открыла глаза, смотря куда-то за Василя, и в тот же момент казака обожгло по голой гузне. Еще один удар, воздух прорезал характерный свист батога. Будто сотни пчел ужалили в одной место. Василь вскочил, натягивая шаровары. Вновь в воздухе раздался свист, отец хохлушки замахнулся, заступаясь за честь дочери. Василь ловким движением поймал его руку и тяжелый кулак казака опустился на подбородок хохла, отключая его сознание. Тот обмяк и бездыханно скатился к ногам дочери. Та сидела, поджав ноги. Нижняя юбка была измазана грязью вперемешку с алой кровью. Она не кричала, но лишь всхлипывала, вытирая грязными руками глаза. Затем склонилась над потерявшим сознание отцом, теребя его по лицу.

– Если кому скажешь, найду! – пригрозил Василь. – Здесь наша земля – казачья! Можете и не вернуться до дому. Поняла?

Бедная дивчина, склоненная над отцом, закивала головой, размазывая грязь по щекам. Слезы крупными каплями падали на лицо ее отца. Тот в бессознательном состоянии лишь стонал.

Василь поднял указательный палец, грозя хохлушке, мол, помни, что найду везде. Опрометью бросился к повозке, напугав сонных волов, схватил свой дорожный баул и скрылся в ближайших плавнях. Пересидел день и ночью по волчьим тропам добрался до ближайшего от станицы Мартанской кургана. Добирался перебежками, будто вор. С первыми петухами, негромкое пение которых донеслось со станицы, наскоро отряхнув справу и успокоившись, он дошел до хаты деда. Несколько раз осматривался, не видел ли кто его из станичников. Размышлял, не откроется ли, а открыться может лишь в том случае, если хохлы до станицы доберутся, а добраться не смогут, так как не знают ни названия станицы, ни имени Василя. В общем, будет молчать до последнего. Да и подумаешь, хохлушку снасиловал. Это за казачку не поздоровилось бы. А так… Неча была самой лезть, и отец ее не покалеченный остался бы, если б тихо сидел. Так успокаивал себя казак, открывая калитку у палисадника дедовой хаты. Но червячок страха все же точил его сознание.

Глава 17

Дед Трохим остался в малой хате один. Посмотрел на брошенный у порога внуком баул, на небрежно положенную на скамью черкеску, замызганные глиной ичиги, сиротливо стоящие там же, у порога. Вздохнул тяжело. Посмотрел на образа, перекрестился. Сухие губы задвигались, полилась негромко молитва. За упокой родителей Василя, сына с невесткой, за самого Василя, чтобы Господь вразумил раба Своего неразумного, и для себя, напоследок, просил дед здравия и продления дней своих на земле этой грешней.

– Дай, Господи, – шептали губы старика, – пожить еще немного, чтобы внука. Василя, определить в жизни сей. Простри руку Свою, укажи ему путь правды Своей. Помоги ему, неразумному и грешному, сердце свое для Тебя открыть.

Встал дед с колен, осенил себя крестным знамением: «Аминь, Господи». На душе легче как-то стало. Крякнул по-стариковски, крепким еще шагом подошел к порогу хаты, поднял баул, на скамью положил, прижал слегка, похлопав. Ичиги внука под скамью определил: «Проснется, заставлю почистить так, чтобы блестели. Негоже казаку в замухрышках ходить». Покачал головой, протягивая руку к черкеске. Поднял левой рукой, правой оправил подогнувшиеся полы, разгладил.

– Вот же ж бисова душа, – незлобно пробормотал себе под нос. – Грязь-то налипшую хоть бы счистил. Ну, погодь, унучок, задам я те жару.

Вышел дед с черкеской на двор, веником попробовал грязь убрать. Не выходит.

– Налипла уж дуже. Это ж где так зарюхаться-то умудрился? Сухо кругом. Дождя, почитай, неделю не було. Эх, Васыль.

Дед сокрушенно вздохнул. Пошкрябал своими костлявыми пальцами засохшую глину. Вроде отпала. Стал рукой остатки отряхивать.

– А це шо таке? – поднес ближе к глазам полу черкески – Никак кровь?!

Понюхал, потер. Годы, проведенные в военных кампаниях, и жизненный опыт подсказывали, что внук попал в какую-то передрягу. «На звериную вроде не похоже. Стало быть, кровь то человеческая. Но ее не много, всего лишь пятно. Значит, не из раны. Можа, в драке юшку кому пустил да замарался? Но пятно свежее. Вона, даже следы на пальце остались. По всему видно, что вчерась вечером куды-то врюхался унучок!»

Стариком овладевало легкое волнение. Становилось понятным поведение внука, когда он вздрагивал при каждом шорохе на дворе.

– Жаль, спит, – дед Трохим посмотрел на дверь. – А то бы спытал его.

Но жажда правды всё же взяла свое над старым воякой. Войдя в малую хату, дед Трохим аккуратно повесил черкеску внука на крюк и, стараясь громко не шуметь, открыл дверь в большую хату, где почивал внук.

Василь же так и не уснул. Все перебирал в голове варианты, как выйти из созданной им же самим ситуации. Да и на спине лежать было плохо. Успел хохол пару раз мягкие места батогом хорошо обработать.

Кумекал Василь, но любой вариант на кривую дорожку выводил, не в его пользу.

«Вот же стервь. Сама виновата, – который раз мысленно повторял казак. – И отец ее хорош. Не пришел бы, цел и невредим остался. Слава Богу, что живой. Неча по нашим землям шататься».

Василю только и оставалось, что успокаивать себя и надеяться на то, что потерпевшие дочь с отцом мимо их станицы проедут.

«Дай Бог, чтобы дед не узнал! – единственная мысль, которая вселяла сейчас в него страх. – Начнет за честь казачью балакать да выдерет, места живого не оставит».

Вспомнилась Василю история с другой хохлушкой. Тогда на майдане отхватил он батогов сполна. И ведь слово давал, что не вляпается в очередную историю. Перед станичниками давал. А тут вона как. Еще хуже вышло. Нет, молчать будет до последнего. А там, глядишь, через седьмицу снова в Катеринодар, и поминай как звали.

Послышался скрип открываемой двери. Василь мгновенно повернулся на бок, к стене, закрыл глаза, притворяясь спящим.

Послышались шаркающие шаги деда. Старик кашлянул, негромко позвал:

– Васыль! Спишь?

Внук постарался как можно медленнее и громче дышать. Мол, пусть дед думает, что крепко сплю. Но дед Трохим не был бы опытным пластуном, ходившим много раз в разведку во вражеские тылы, знавшим каждый звук, издаваемый птицей или зверем, если бы поверил в то, что внук спит. Его, старого вояку, на мякине провести было никак невозможно.

– Там люди какие-то в станице. Не нашенские. Иногородние, – схитрил дед, произнеся это негромким голосом, как бы между прочим.

Василь мгновенно сел на топчане, скривился от боли. Гузня горела от ударов батога.

– Какие люди? Не девка с дядькой на волах? – Василь с перепугу сразу и не осознал, что дед ловко поймал его в словесный вентирь. Теперь отнекиваться было поздно.

– Вот и ладненько, драголюбчик, – довольный своей уловкой, крякнул дед Трохим. – Теперича не торопясь и по порядку. Что за девка, дядька? Откуда у тебя, унучок, пятно юшки на черкеске? И не юли! Перед дедом родным ответ держать будешь!

Для верности дед положил свою ладонь на предплечье внука и крепко свел свои цепкие пальцы. Василь поморщился: «Хоть и старый, но силы еще на двоих хватит!»

– Больно? – с иронией в голосе спросил дед. – Терпи, казак!

И тут же посерьезнел старик, в глазах молнии блеснули. Знал, что у внука характер взбалмошный. Да еще и целый год от дома был оторван. Что угодно могло в башку залететь.

– Как на духу чтоб! – погрозил дед увесистым кулаком перед носом внука.

Василь вздохнул, виновато посмотрел на деда. Делать нечего. Грех, сколь ни скрывай, все одно наружу выйдет. Рассказал Василь деду, как встретил хохлов с повозкой, как согласились они за небольшую плату – кисет тютюна и платок расписной – Василя подбросить, куда скажет, как остановились на привал, как кровь взыграла в молодом казачьем теле, как, убедившись, что хохол жив, ушел плавнями, а далее в степь, как добрался до курганов и пересидел до зари за станицей и лишь с первыми петухами добрался до родной хаты. Все рассказал. Скрывать было незачем, да и себе дороже.

Дед, пока внук рассказывал все это, сидел, склонив голову, мрачнее тучи, сжимая до боли в кулаке костяшки пальцев. Когда закончил Василь, поднялся резко и хотел было внука за чубатую голову схватить, но лишь блеснули молнии из старческих глаз. Топнул ногой в ярости, но, взглянув на образа святые, начал осенять себя крестным знамением истово. Василь сидел на краю топчана, потупив взгляд в пол, готовый принять от деда любое наказание.

– Как паршивого цуцэняку бы за чуб и в куль, – стараясь не переходить на крик, сказал дед. – Бисова душа! Поганэць! Мало тебе было, когда связался с той девкой?! Так ты теперь не только себя, но и всю станицу позором покрыть хочешь?!

Василь знал, что сейчас ничего в ответ говорить не стоит. Еще больше этим раззадорит деда. И впрямь хватит горбыль и отходит так, что живого места не останется.

Видно было, что старик сдерживался, стараясь терпением не выпускать злость на проступок внука на волю, чтобы злость эта не переросла в ярость.

– А не сегодня – завтра меня Господь призовет! Встренусь в станице небесной с батьками твоими. Шо им скажу?! Кого воспитал?! – негодовал дед, делая над собой усилие несколько смягчить тон. – Мужика лапотника, инстинкты держать не могущего, или же казака, каким батя твой был?! Спроси любого в станице, и не только в нашей, за деда Трохима! Дурного никто ничего не скажет, потому как не водится за мной подобного! Убивал, да. Но то басурманина, за други своя и веру нашу! Но чтобы девку снасильничать? Тьфу! Шо та псина шелудивая. На войне, как бы то ни было, даже басурманских девок не портили, а уважение к ним имели. Недаром говорят: относись к чужой женщине так, как хотел бы, чтобы относились к твоей дочери, жене, матери. А ты шо натворил, бисово отродье?!

– Да ладно, дед, – наконец-то произнес Василь тихим голосом. – Сама она зачем глазки строила. Я и подумал, что…

– «Подумал» он! – резко перебил внука дед Трохим. – Каким местом думал?!

Василь хотел еще что-то вставить, но старик резко отмахнулся, давая понять, что ничего слушать не хочет. Ходил из угла в угол, почесывая временами лоб. Наконец остановился посреди комнаты.

– Собирайся, – бросил хлестко внуку.

Тот недоуменно посмотрел на деда.

– Я что, не ясно сказал? Одевайся! Ичиги начисть сначала, герой! К атаману станичному пойдем.

Василь подался назад, хотел было сказать, мол, не пойду, но дед очередной раз повторять не стал, схватил цепкой рукой за шиворот и толкнул со всей силы внука. Тот еле удержался, чтобы не растянуться на полу. Почти бегом выскочил из большой хаты в малую.

– Ичиги чтоб блестели! – крикнул вдогонку дед.

Василь покорно схватил ичиги, ветошь и вышел во двор. Уважать старших, особенно стариков, несмотря ни на что, – закон. Так было среди казаков и так есть. Пока чистил и натирал до блеска ичиги, в голове, словно в пчелином улье, бродили мысли: «Если к атаману, значит, будет суд, а там и наказание вынесут. Бежать – еще больший позор. Тогда уже в станицу не вернуться никогда. С училища попрут. Да и на деда пятно ляжет. И куда бежать? Остается одно: терпеливо все вынести».

– Готов?! – из приоткрытой двери показалась голова деда Трохима.

– Сейчас, только черкеску надену, – невнятно промычал Василь. Ичиги, смазанные бараньим салом, блестели, как новые.

– Живо! – распорядился дед. Он будто снова вернулся в свои молодые годы. Куда подевалась старческая сутулость и блеклый взгляд прозрачных глаз? Затянутая, отливающим серебром, кавказским поясом, «до нельзя», черкеска сидела на старике как влитая. Папаха, вопреки сложившейся привычке, не висела над глазами, а была лихо заломлена набок. Ичиги, как и у внука, блестели. Несмотря на годы, дед Трохим выглядел молодцевато.

– К атаману по-другому не ходят казаки! – заметив оценивающий взгляд внука, ответил старик. – Пошли уже, пока станичные еще по хатам сидят. Не хватало, чтобы весть быстрее нас разнеслась.

Василь молча поднялся, пристроился чуть сзади деда и походкой бычка, которого ведут на бойню, покорно побрел вслед за стариком.

– Здоровэнькы булы, – приветствовал дед трех казаков, чистивших во дворе шашки. Два из них Сусловы Платон и Микита, отец и сын, а третий Иван Колбаса. Сегодня служба у них при атамане. Что называется, не бей лежачего. Если сподобится атаман, то мелкие поручения всего лишь нужно будет выполнить. А так сиди весь день у правления и в ус не дуй.

– Слава Богу, дидо! А це шо, никак Васыль?

– А то. Кто ж еще?!

– Изменился за год!

– Ааа, – отмахнулся дед Трохим, и показывая на здание правления, спросил: – У себя?

– У себя, – ответил Платон Суслов.

– А вы чего как на парад оба? А, дед? – спросил, щерясь желтоватыми зубами с щербиной, Иван Колбаса.

– Дело имеется, – резко ответил старик, давая понять, что не настроен на долгие разговоры.

– Ааа. – протянул Иван. – Дело так дело. Оно завсегда имеется.

– С Богом, станишники!

– Да и вам того же.

Станичное правление, где принимал атаман, было уже открыто. Иван Михайлович решал в одиночестве, как лучше убрать урожай винограда. Сколько продать, сколько оставить в станице. Посему и пришел сегодня рано в правление, чтобы никто не помешал принять правильное решение.

– Здорово живешь, Иван Михайлович, – по-деловому приветствовал атамана дед Трохим.

– Здорово живете, – вторил ему внук.

– Слава Богу, – ответил Билый старший. – Чего и вам желаю.

Дед слегка замялся, чтобы найти зацепку, с чего начать разговор, но нужная мысль не находилась. Воспользовавшись минуткой, обратился к образам, снял папаху и перекрестился. Василь последовал его примеру. Иван Михайлович, видя замешательство гостей, тоже осенил себя крестным знамением и, не затягивая молчания, спросил:

– С чем пожаловали, казаки? Если в такую рань, стало быть, дело серьезное.

И тут деда Трохима будто прорвало:

– Серьезное, Иван Михайлович. Настолько серьезное, что дальше уж некуда.

Атаман насторожился. Не часто приходил к нему дед Трохим с подобными заявлениями.

– Давай, дед, напрямую. Не тяни! Да садись ты, в ногах правды нэма!

– Не могу сидеть, атаман. Шибко дело безотлагательное.

– Так излагай уже, – теряя терпение, произнес атаман. – У меня, кроме твоего, станичных дел тоже полно.

Дед Трохим еще раз перекрестился и не торопясь, без излишних эмоций, передал все то, что рассказал ему внук.

По мере того, как развертывался сюжет, глаза Ивана Михайловича наливались гневом. А когда старик закончил, два крепко сжатых кулака, словно две кувалды, с силой опустились на стол. Желваки на лице атамана заходили туда-сюда, глаза извергали молнии. Василь сидел ни живой ни мертвый.

– Кто еще знает?! – крикнул в гневе Билый старший.

– Судя по всему, никто, – уверенно сказал старик. – Те хохлы не знали название станицы нашей, да и этот, – дед махнул головой в сторону внука, – герой утек незаметно.

– Мы тебя для чего в Катеринодар послали от станицы?! – рявкнул Иван Михайлович, глядя уничтожающим взглядом на Василя. – Ты все своей елдой когда думать перестанешь?!

Василь втянул голову в плечи.

– Не доходит до твоих мозгов, что это позор может быть не только на тебя и на деда твоего геройского, но и на всю станицу Мартанскую! – Атаман было замахнулся своим пудовым кулаком, но сдержался, резко пронес мимо головы Василя, словно шашкой рубанул. – Молись, чтобы никто не узнал!

Василь выслушивал все молча и действительно шептал про себя о том, чтобы хохлы мимо станицы проехали и чтобы весть о его проступке не разнеслась по округе. Он и не знал, что, когда он скрылся в плавнях, оставив девку с ее отцом у берега ерика, мимо, возвращаясь в воровского набега, проезжали с десяток абреков. Естественно, такую щедрую добычу они не могли оставить просто так. И молодая хохлушка, и ее отец были проданы на невольничьем рынке в Закавказье.

Атаман в два шага оказался возле окна:

– Суслов Платон!

– Я, господин атаман.

– Дело есть. Никита, Иван.

Все трое казаков, вложив шашки в ножны, быстрым шагом вошли внутрь.

– Взять этого, – указывая на Василя, произнес Иван Михайлович. – И всыпать двадцать пять. Нет, тридцать батогов. Чтобы науку лучше усвоил.

– Есть, – отрапортовал Платон Суслов и, обращаясь к Василю, сказал: – Пошли, казак. Только без глупостей. Все одно от наказания не уйти.

Василь покорно встал и вышел в сопровождении казаков на двор.

– Давай, сам скидывай справу, – распорядился Иван Колбаса, поигрывая в руках батогом.

Василь разоблачился, оставив лишь подштанники, улегся на приготовленную для таких случаев лавку и вытянул руки.

Платон и Никита Сусловы ловко накинули на руки и ноги Василя веревки и крепко прикрутили их к лавке.

Атаман и дед Трохим наблюдали из окна правления. Иван Колбаса посмотрел на атамана. Тот дал отмашку, и батог в крепких руках Ивана, словно черная змейка, извиваясь, с резким свистом рассек воздух и опустился на спину Василя.

– Ммм, – раздался сдавленный стон казака. Черная полоска батога легла в аккурат между лопаток, оставив горящий, красный след.

Уувиить, – батог снова рассек воздух, словно шашка тело врага; второй кроваво-красный след отпечатался на теле казака рядом с первым. Василь закусил губу, характерный вкус крови осел на языке.

Уувиить. Уувиить, – удары следовали один за другим. После десятого Василь перестал считать. Рука у Ивана Колбасы была тяжелая. Не один басурманский череп раскроил в военных походах казак. А теперь приходится своего станичника уму-разуму учить. Но впредь не повадно будет. Раз честь станицы задета, то извольте получить. Атаман попусту раздавать такие приказы не будет. Хоть и не сказано за что, но сдается, что за дело Василь спину подставляет.

Уувиить, уувиить, – спина Василя покрылась взбухшими красными полосами.

– Сколько? – донеслось сквозь затуманенное болью сознание Василя.

– Двадцать, господин атаман, – отрапортовал Колбаса, спрашивая взглядом: мол, хватит?

Иван Михайлович отрицательно мотнул головой и посмотрел на стоящего рядом деда Трохима. Тот молчал, хотя видно было его внутреннее напряжение.

– Еще десять, – распорядился атаман.

Платон Суслов окатил Василя из ведра колодезной водой. Стало легче. Боль перестала ощущаться явно.

Уувиить, – снова взвился в воздух батог и с оттяжкой опустился на спину Василя. Тот, кусая губы до крови, старался громко не стонать, хотя боль становилась нестерпимой и проникала куда-то под кожу, выстреливая по окончаниям нервов.

Уувиить, уувиить, – Иван Колбаса, видя мучения станичника, старался теперь как можно легче опускать батог: «Досыть и так натерпелся казак».

Атаман заметил это, но не сказал ни слова. Сам отец. Какой бы проступок ни совершил казак, но все же свой, станишный.

Уувиить, – последний удар лишь обозначил касание тела Василя. Платон и Никита Сусловы окатили с двух сторон Василя холодной водой. Тот вздрогнул. Вода вернула из почти бессознательного состояния. Боль вернулась с новой силой.

Отец и сын Сусловы отвязали веревки и помогли Василю встать. Корчась от боли, тот все же постарался встать ровно. Слегка склонив голову, простонал: «Спаси Христос, братове, за науку! И простите грешного на три раза».

– Бог простит, казаче. И ты нас на три раза прости, – отозвались Сусловы и Колбаса разом.

– Простите и вы, господин атаман, и ты, дидо, – наклонив голову, сказал Василь в сторону правления.

– Бог простит, Василь! – крикнул Иван Михайлович. – И запомни, казак, по тебе и твоим поступкам судят о всем народе.

– Бог простит, унучок, – добавил дед Трохим, с трудом сдерживая волнение. – И ты меня прости, если что не так.

Василь махнул рукой, не удержался и, споткнувшись о лавку, упал на землю. Оба Сусловых подняли его. Тот попытался отстраниться, мол, сам, но казаки крепко держали его под руки.

– Везите его к знахарке, бабке Аксинье, – распорядился атаман, видя, в каком состоянии Василь. – Пусть присмотрит за ним денек-другой. Слабоват, – сказал, обращаясь к деду Трохиму, атаман, когда Иван Колбаса перекинул Василя через седло и направил коня к дому станичной знахарке.

– Ухуху, – выдохнул дед Трохим, глядя вдаль. В нем сейчас столкнулись два чувства. С одной стороны, было жаль внука, хоть и провинился, а кровь-то родная. С другой стороны, честь станицы – есть дело святое. И это чувство в конечном итоге взяло верх.

– Не журысь, деда, – сказал Иван Михайлович. – Отойдет твой внук. Сам понимаешь, не мог я по-другому.

– Да оно и понятно. Будет наука казаку. Только сдается мне, что дальше хуже будет. Какая-то капля гнилой крови в Василе бродит. И это брожение с каждым разом все горше.

– Ладно, деда, ступай с Богом и прости, ежели что, – сказал атаман. – У меня дела хозяйственные, сам понимаешь.

– Все понятно. Атаман – батько нам всем. Так и должно быть, чтобы голова обо всем заботилась. Бывай с Богом, Иван Михайлович.

– И тебе не хворать, – отозвался атаман и тут же крикнул вдогонку: – Подожди, дед. Микола подарунки передал с Михасем и тебе вот мешочек.

– Спаси Христос, Иван Михайлович, и дай Бог Миколке в благости пребывать. Он же мне вроде сына.

– Знаю, деда. Знаю. Все, иди, отдыхай.

Иван Михайлович еще стоял несколько минут у окна, провожая взглядом ссутулившуюся вновь фигуру деда Трохима, перекрестил его издали. Вздохнул, жалея старика, и, вспомнив о своих обязанностях, крикнул через окно:

– Платон! Скачи на дальние пастбища, погляди, что там да как.

– Слухаю, господин атаман, – Платон Суслов ловко, с земли, вскочил на коня и, подымая струйки дорожной пыли, помчался выполнять приказ станичного атамана.

– Ну, мил человек, оклемался трохи, – бабка Аксинья склонилась над лежащим на животе Василем.

– Полегче.

– То-то же. Привезли тебя, сердешного, что тот мешок. Хорошо хоть, Иван помог тебя на лавку уложить. Сама бы не справилась. А начала тебя настоями отпаривать, ты сознание и потерял. Со вчерашнего дня лежишь.

– Ну ты, бабка Аксинья, и колдунья.

– Не колдунья я. Знахарка. Через мои руки, почитай, все станичники прошли. И Гамаюна, лечила и Реву, Царство ему Небесное, и Билого Миколу, и много еще кого. Всех не упомнишь. Вот теперь тебя выхаживаю. А ты мне, почитай, как супротивник вскорости будешь, ась?

– Нет, бабка Аксинья, – снова сказал Василь, – ты словно Баба-яга. Да и живешь также обособленно. Какой я тебе супротивник?! Мне вона еще учиться сколь.

– А ты где за Бабу-ягу-то слыхивал?

– Так в Катеринодаре. Книжку читал. «Русские сказы» называется.

– Ууу, мил человек. В книгах тех правду вряд ли напишут.

– А что?

– Ты вот послушай, что я тебе за Ягу-то скажу. Я-то от своей бабки слыхала, а та от своей. Мы знахарки не в одном поколении. Не тяп-ляп. Искусство свое знахарское веками оттачивали. Супротив многих болезней – шо твоя шашка супротив ворога. А без баек да сказов нам, знахаркам, никуда. Так что слушай и на ус мотай. Первичное значение «Баба Яга» – это прамать, родившая Богов Яги (огня). Позже это была богиня, которая собирала сирот и «допекала» – добаюкивала их в печи первичного огня любви. Это уже сейчас все исковеркали и пишут, что Баба-яга – это зло. А вот когда дева приходит к Бабе-яге и спрашивает, как ей найти суженого, Баба-яга не советует ей заиметь вечно упругую грудь, губки уточкой и соблазнительную походку. Она отправляет ее обнаруживать свою агрессивность, оплакивать свою боль, искать свою дорогу и за… бусиками. Бирюзовыми. Потому что бусики – это красиво.

Когда дева приходит к Бабе-яге и плачет о том, что все девы вокруг прекрасны и лишь она одна – ужасна, Баба-яга не дает ей отвары и настои от возраста, веса, носа с горбинкой и другого.

Она бормочет себе под нос: «Опять девка белены объелась» и дает ей понюхать настойку болотного багульника. От багульника сильно текут слезы и щиплет в носу. Но зрение у девы заметно улучшается, и она может теперь видеть свою прекрасность.

Когда изможденная дева приходит к Бабе-яге и жалуется на то, что устала, совсем нет сил, а успеть нужно много, то Баба-яга не сказывает ей, какое средство от усталости принять. Она расплетает деве косы и ведет ее в натопленную баню. После бани укутывает в теплое одеяло, заваривает ароматный чай с лесной земляникой и расспрашивает деву о том, куда утекают ее силы. И дева обнаруживает, как много добра она стремится причинить людям, как несет она то, что должны нести другие, как старается сделать так, чтобы всем вокруг было хорошо. И какую цену она за это платит.

Когда дева приходит к Бабе-яге и говорит, что заблудилась, Баба-яга не спешит давать ей клубочек заветный, что покажет дорогу верную. Она парит деву в бане и поит душистым чаем с чабрецом. Старуха знает, что баня очищает тело, а разговор душу, поэтому она велит деве: «Рассказывай!»

И знает старая, что сначала будут слова злые, желчные, потом жалобные, и только в самой глубине отыщутся слова нежные, заветные. Заплачет дева. Со слезами спадет с глаз пелена, а с души – морок.

Теперь можно и волшебный клубочек деве отдать. Самое время.

Когда дева приходит к Бабе-яге и плачет, что забралась к ней в сердце печаль темная и свернулась там змеей подколодной, старуха не предлагает ей нарядов ярких и песен разухабистых. Она разводит огонь в очаге, заваривает чай с брусникой и под мерное потрескивание дров спрашивает у девы про то, что давно умерло, но так и не похоронено, не оплакано. О том, что пришло время отпустить, но нет сил. Рассказывает ей про темное время, когда дерево теряет свой последний лист, ничего не зная о весне. Про время, когда внешняя жизнь замирает. Про холод и пустоту внутри. Про страх, что это навсегда. Про веру в то, что весна обязательно случится и новые листья вырастут там, где сброшены старые.

И про бусики говорит. Бирюзовые. Ведь бусики – это красиво.

– Что-то, бабка Аксинья, ты меня совсем запутала. Особенно с этими бусиками. При чем тут они?!

– Молод ты еще. Неразумен. Опыта житейского нэма. Оттого и противоречий много.

– Так как же противоречий не будет-то?! В книжке пишут, что Яга эта самая – нечисть наипервейшая. Ты мне обратное балакаешь. Чуть ли не создательница всего на земле. А как же тогда Библия?

– Эээ, касатик. Ты о тенгрианстве слыхал что?

– Дед что-то упоминал как-то в разговоре.

– То-то и оно. «Что-то» да «как-то», – передразнила знахарка. – Говорю же, молод еще. Поживи чуток. Ума-разума наберись. Тогда и объяснять тебе ничего не потребуется.

– Ладно, бабка. Засиделся я у тебя. Спаси тя Христос, что на ноги поставила. Недосуг мне у тебя валяться. Отпуск у меня через два дня заканчивается, а я и с дедом-то толком не был.

– Ступай с Богом, касатик. Тело я твое подлечила, а вот с душой у тебя не все так просто. Придет время, сам разберешься. А если нет…

Знахарка так и не договорила, что будет, если Василь со своей душой в разладе жить будет. Да Василю и не шибко то знать хотелось. Не верил он во все эти присказки да сказки.

– Надо же, прародительница всех богов. Тьфу. Нечисть она и есть нечисть, – в сердцах высказался казак, когда вышел за ворота дома знахарки. – Что только не придумают, чтобы людям голову ерундой наполнить. Будущее светлое грядет, и к темному прошлому возврата, никак не будет. А кто меняться не захочет, тот пущай в этом прошлом и остается. Не по пути нам с ними.

Пребывая в своих мыслях, Василь не заметил, как оказался у дома деда. Калитка была приоткрыта. Василь уверенно толкнул ее и вошел на двор.

– Вот и ладно! – услышал он знакомый голос деда. Тот сидел на срубленной раине, держа на руках соседского кота, того самого, что ловил у него в амбаре крыс. – Знатная у нас знахарка, а, Василь? Вона тебя как быстро на ноги поставила.

– Тааа. Все это пустое, деда.

– Пустое, – с долей безнадежности повторил дед Трохим. – Время покажет, унучок. Все на свои места расставит. Ходи в хату, курником повечеряй. Аксинья Шелест принесла. Говорит, тебя побаловать домашней едой. Я пробовал. Вкусный курник-то. Иди. Я сейчас. Горилки намедни нагнал, спрбуем. А то так за встречу с тобой и не выпили.

Василь зашел в хату, сняв у порога папаху и перекрестившись на образа. Дед Трохим посидел еще минут пять, потрепал кота за шкирку:

– Беги, варнак, крысы ждут. Да и я пошел трапезничать. Вишь вона, внук у меня. Ждет. – И в пустоту добавил: – Непутевый.

То ли коту вдогонку, то ли о внуке.

Глава 18

– Что Миколушка, разве не соскучился по мне? Али не люба я тебе боле?!

Впереди, шагах в десяти вдруг возникла фигура женщины.

«Мать честная! Голос, одежда, волосы – все как у Марфы! – пронеслось в голове у Миколы. – Но странно, стоит спиной. Не повернется. Только зовет за собой».

Потянулся рукой, чтобы развернуть лицом к себе жену. А та захихикала и отбежала от него снова шагов на десять. Микола за ней. Та снова отбегает и смеется:

– Не догонишь, любый! Я проворнее буду! А догонишь, поцелую!

Микола вновь побежал к жинке, стараясь поймать ее. Та снова от него. Скачет, что та серна горная. Большими прыжками и к реке направляется.

– Стой же, Марфа! – кричит Микола. – Все одно догоню!

– А ты попробуй! Наградой тебе буду! Залюблю так сильно, что не забудешь вовеки!

Говорит и смеется заливисто. Все дальше отбегает. Вот уже по пояс в воду зашла. И все не оборачиваясь Миколе рукой машет: «Догоняй!»

Микола за ней, тянется рукой, вот уже вышиванки льняной коснулся, потянул жинку за плечо, развернул к себе лицом и отпрянул в ужасе. Серо-зеленое лицо русалки с желтыми глазами глядело на него.

– Что, Микола, обещала залюбить и залюблю до смерти!

Тянется к шее казака своими костлявыми пальцами и хвостом по воде с силой бьет. Да так, что брызги в разные стороны летят и ледяным холодом обдают.

– Марфа! – кричит Микола.

Открыл глаза. Темень. Лишь тусклый свет лампадки под образами Святыми мерцает. Первые секунды осознавал где находится. Сел на топчане. Поежился: «Холодно». Посмотрел на иконы, перекрестился: «Господи, помилуй. Помоги от напасти этой избавиться».

– Хрр, – раздалось в тишине комнаты. Суздалев, храпнув, перевернулся на бок. Зачмокал губами, как дитя малое, что сиську нашло.

А может, и не как дитя.

Билый неистово перекрестился. Видать, русалка не только ему в сон пришла. Шальная! И графа тревожит!

«Вот же нечисть! – подумал казак. – Причепылась так, шо и во сне приходит. Нужно меньше о ней думать, и завтра… – Достал карманные часы. Наградные, серебряные, пожалованные «За храбрость». Щелкнул крышкой. посмотрел на циферблат: – Ууу. Точнее, уже сегодня нужно будет с Федором в церковь сходить. Господь в доме Своем быстрее молитву услышит».

Сон больше не шел. Билый встал, оделся, прочитал «Отче наш» и, стараясь не шуметь, своей кошачьей поступью прошел из отведенной им с Суздалевым спальной комнаты в гостиную. Староста в исподнем, босиком, стоял у красного угла. Не нарушая его молитвенного настроя, Микола неслышно прошел к большой русской печи, хранящей тепло со вчерашнего вечера, приложил к ней руки. Согрелся. Льдинки на сердце, оставленные от сна с русалкой, покинули.

– Как спалось, казак, на новом месте? – Староста закончил читать утреннее правило.

– Слава Богу, Федор, – отозвался Билый.

– Ты чего так рано-то поднялся?

– Не спится больше. Да и не привык я к долгому валянию.

– А друг твой? – как бы между прочим спросил староста.

Микола усмехнулся:

– Почивать еще изволит.

– Ну и добре. Хай его сиятельство спит. До рассвета еще далеко. Да и вряд ли ему по душе будет хозяйство мое смотреть, – и, посмотрев на Миколу, добавил: – А ты как же? Не передумал?

– А ты не сомневайся, Федор, – с задором в голосе парировал Микола и продолжил скороговоркой: – Казав мини батько, шоб я ожынывся, по досвиткам нэ ходыв та й нэ волочився.

– Тады ходымо! – сказал староста. – Или чай для начала?

– Сначала дело, опосля и почаемничаем, – ответил Билый.

Федор цокнул довольно языком:

– Слухай, Микола, ты мне все больше и больше нравишься. Вот сравнить тебя с другом твоим. Вроде и граф, а в глазах нет той свободы, какая у тебя во взгляде. Видимо, его сиятельство имеет не один десяток работников, да и состояние тоже имеется. Но внутри него самого, душа, будто в заточении. Вроде и летит, а парить не может.

– Тебе виднее со стороны, – ответил казак. – Я с ним уже давненько знаком. Не в одном бою бок о бок басурмана били. Стало быть, побратим он мой, односум. Худого сказать не могу.

– Да и Бог с ним! Пошли, Микола, как обещал, хозяйство свое покажу.

Оба перекрестились на образа и, надев теплую верхнюю одежду, вышли на крыльцо.

Утренняя прохлада обдала северной свежестью. Где-то там, среди черных вод бухты, сливаясь с краской тьмы, мерно покачивался на небольших волнах корабль. Лишь тусклые сигнальные огни на мачтах говорили о его присутствии. Деревня, будто молоком, была залита густым туманом. Вдали, словно ощетинившиеся громадные ящеры, темнели очертания сопок с редкими перелесками на них. Осколок луны, видневшийся среди туч, напоминал большой ломоть сыра. Вся эта картина словно была вырезана из какого-то причудливого сказочного сюжета, в котором главную роль играли леший, водяной и русалки, куда же без них. Билый посмотрел на то и дело скрывающийся меж играющими в догонялки тучами кусок луны. Он напомнил ему кусок свежей, чуть солоноватой брынзы, которую готовила Марфа из овечьего молока.

– Эх, брынзы бы с ирьяном да лепешки бы свежей, с пылу-жару, – произнес он негромко.

Федор, стоящий рядом, потянувшись, размял плечи, спину. Усмехнулся по-доброму:

– Что, казак, по домашней снеди соскучился?

– Есть такое дело.

– Дома-то давненько не был?

Микола на секунду задумался, махнул рукой, словно отодвигая что-то от себя:

– Таааа…

– Ясно, казак! – посочувствовал староста. – Жизнь. Остается лишь к Создателю нашему взывать, чтобы путь жизненный у нас не такой каменистый был. Без ухабов.

– Имейте к Богу сердце сына, к ближнему – сердце матери, а к себе – ум судьи, – задумчиво произнес Микола.

– А ведь так и есть! – согласился Федор. – Твои слова, друже?

– Да я что? Пыль на ичигах Господа! Шаланда в море жизни, – усмехнулся с грустинкой Билый. – То деда Трохима слова.

– Ммм, – многозначительно отозвался староста.

– Есть у нас в станице дед. Трохимом зовут. Пластун истинный. Хранитель старины черноморской. Сказитель баек. Стихи нет-нет сочиняет. Бывало, сидит среди таких же стариков на майдане, байки травит. А молодые казаки да казачата вокруг него гуртом соберутся и наперебой вопросы за времена прошлые задают. А деде и в радость, что внимание ему от всей станицы. Вот и старается дед то стихом, то сказом станичников удивить. А станица у нас, у казаков, шо одна семья.

– А у нас, поморов, говорят: «Семья – царство отца, мир матери и рай ребенка», – ответил Федор. – В соответствии с этим и стараемся уклад семейный строить.

– Ну, дорогой ты мой человек, – сказал Микола. – У вас иное. Хоть и север, но живете все равно что в раю. Нет у вас соседей, что норовят с разорением и войной к вам пожаловать. А у нас казака с рождения как воина воспитывают. Иначе кирдык. Придет басурман с гор и разорит станицу. Даже казачки наши с оружием управляться могут не хуже, чем с делами по дому. У деда Трохима по этому поводу сказ имелся.

– Давай так, Микола, – вежливо прервал казака Федор. – Идем на хозяйственный двор, а по дороге ты мне расскажешь сию байку. Добре? А то вона уже светать понемногу начало.

Билый посмотрел по сторонам. Край горизонта, там, где сопки касались тяжелых туч, подернулся серой краской северного рассвета. Туман, будто воздушная река, влекомая слабым бризом, идущим с побережья, растекался по воздуху, открывая взору деревенские дома. В окнах многих из них, то тут, то там, загорались огоньки свечей. Поморы, проснувшись, собирались на двор, управляться со скотиной.

– Да, Федор, ты прав, – согласился казак. – Говорить можно много, а дело не ждет. Пошли.

– Да и идти-то далеко не нужно. У нас, у поморов, все компактно, все рядом. И человек, и скотина, почитай, в одном здании. Это я тебе хотел показать, как у нас тут все устроено, посему на улицу и вывел. А так в каждом доме имеется проход напрямую в хлев, да и в иные хозяйственные постройки.

Федор указал Миколе рукой на задний двор, расположенный не с парадного входа, через который они вчера заходили в дом, а с противоположного. К нему вела укатанная, посыпанная крупным морским песком дорожка, упирающаяся в широкие ворота. Билый подошел к ним, по-хозяйски шатнул рукой: «Крепкие!»

Староста с довольной улыбкой на губах кивнул головой, мол, знает толк казак, хозяина сразу видно. Перед взором Миколы в предрассветном сумраке, когда неясные темные очертания обретают реальную форму, открылся вид на задний двор. С интересом смотрел казак, как этот двор устроен. Ничего лишнего, все компактно, и в то же время есть где разгуляться скотине. К дому углом был пристроен большой сарай, что называется, крыша к крыше. Микола внимательно рассматривал почти незаметный переход от дома к сараю. Все было продумано до мелочей. Вроде бы и одно здание, но помещение, где находилась живность, заметно отличалось от самого дома. Во-первых, не было окон, лишь на крыше были устроены проемы, позволяющие в ясную погоду освещать сарай без дополнительных средств. Во-вторых, двери в сарае были двойные. Северные зимы суровые, и таким образом сохранялось тепло внутри, в котором нуждается молодняк.

Федор заметил живой интерес в глазах казака.

– Первый этаж занимает животина и птица. Там инвентарь и мастерская.

– А на втором этаже, постой, угадаю, – улыбнулся Билый. – Сено и корма.

– Гляди-ка, – довольно крякнул староста. – Сразу определил. Да, ты прав. Со второго этажа аккурат и сено скотине задаем, да и корма грызунам достать намного тяжелее. А здесь, как видишь, – Федор показал на территорию возле сарая, – выгул. В стадо в основном не гоняем. Хищники безобразят. Прошлым летом медведь трех коров задрал, да и волки нет-нет поживиться не против. Поэтому скотина в основном на выгуле. Так надежнее.

Микола со знанием дела кивнул утвердительно головой:

– Добре. За второй этаж в сараях знаю. У нас тоже также строят, но к хате не пристраивают. Двор, где худоба, то есть скотина находится, у нас баз называется и отгорожен от хаты плетнем. Выгул тоже устраиваем, но там животина только на зиму. Почитай все лето в стаде ходит.

– Пошли скотине корма зададим, казак, – сказал Федор, отворяя двери в хлев, пропустив Миколу вперед, по-дружески хлопнув его по плечу. В лицо ударил знакомый, теплый запах, смешанный из запахов навоза, сена и молока. Билый громко втянул в себя воздух, задержал ненадолго и медленно выдохнул.

– Что? Знакомо? – улыбнулся Федор.

Микола не ответил. Подошел к корове, слегка похлопал по упитанной спине, почесал ей у основания хвоста, другой рукой потрепал за ухом.

– Му-у-у, мууу, – довольно отозвалась скотина. Микола засунул руку в карман шаровар и вытащил небольшую хлебную корочку. Корова потянула воздух носом, учуяв лакомство, повернула морду к казаку. Тот вытянул руку с открытой ладонью, на которой лежал сухарик. Корова одним движением языка слизала хлеб. Довольно замычала, будто говоря спасибо.

Федор с удовольствием наблюдал за казаком. Сразу видно, что с хозяйством знаком не по картинкам. Скотину любит, и она ему тем же отвечает.

– А сюда погляди, казак, – Федор показал на противоположный от коровника угол. Глаза у Билого вспыхнули задором. Тяжеловоз двухлеток рыжей масти, с длинной гривой и лохматыми ногами стоял, покачивая головой, словно здороваясь.

– Да ты ж красавец! – вырвалось у Миколы. – Добрый конь.

– На вот, дай ему. Он любит, – сказал староста, насыпая Миколе в сложенные ладони молотое зерно.

Конь, водя влажной мордой, затанцевал в нетерпении, перебирая ногами. Микола протянул руки. Конь довольно фыркнул и уткнулся мордой в руки казаку. Аппетитный хруст раскусываемых пшеничных зерен донесся до слуха. Билый медленно, чтобы не испугать коня, почесал у него за ухом, притянул слегка морду к себе и прижался к нему лбом. Конь не сопротивлялся, оставаясь спокойным, лишь негромко пофыркивал в удовольствии.

– Ай ты красавец, – шептал казак на ухо коню.

– Я сейчас наверх залезу, сено скину, – сказал Федор. – А ты коровам задашь.

– Добре.

Довольно ловко староста взобрался по лестнице и, взяв в руки вилы, скинул вниз небольшую копешку ароматного сена. Билый не без удовольствия, в несколько охапок, разложил сено в ясли, и коровы довольно захрумтели. Овцы до сена получили еще немного дробленого зерна.

– Так что там за байка? – напомнил Федор, когда все хозяйство было накормлено и в хлеву убрано. – Присаживайся, отдохнем.

Но тут же задумался на мгновение и добавил:

– Полезли наверх. Соскучился, поди, по запаху сенному-то?

Билый улыбнулся:

– Детство напоминает. В ночное ходили, в стогах ночевали часто.

– Понимаю, казак. Хозяйственник ты крепкий, судя по всему. Да и человек хороший. Стержень в тебе чувствуется. Значит, говоришь, детство напоминает?

Билый кивнул в ответ. Федор улыбнулся, указывая наверх, где хранилось сено:

– Ну, что, отдых мы с тобой заработали уже. До завтрака время есть. Вперед.

Билый в несколько прыжков взобрался по лестнице и, расставив руки в стороны, упал навзничь на ароматное сено.

Через минуту показалась лохматая голова Федора.

– Благодать! – потянулся казак.

– Дааа. Вот где сон-то крепкий, – протянул староста и вдруг спросил: – А у вас тоже дома из дерева?

– Хаты-то? – переспросил Микола. – Деревянных мало совсем. В основном турлучные или саманные.

– Это как?

– Турлучные – когда остов делают из плетня и заполняют затем битой глиной. Саманные – замешивают смесь из глины, соломы и кизяка и ставят затем из этого стены.

– Интересно. И тепло в таких домах-то?

– А то! Природный материал. Все что Господь дает.

На минуту замолчали. Федор представлял мысленно, как может выглядеть подобное здание, сделанное из глины и навоза. Микола думал о другом.

– Слушай, Федор, – сказал Билый. – Вы у моря живете, и у нас некоторые станицы у моря расположены. У вас, понятно, зима суровая, поэтому все из дерева и крыши утепляете. У нас же в основном крыши кроют чаканом – разновидность рогоза или камыша, как тебе угодно. Но те хаты, что у моря, кроют комкою – морской водорослью. Она не горит, лишь тлеет. Да и гниению не поддается. Комку море в большом количестве на берег выбрасывает. Мало того, мы – казаки черноморские, не первые, кто нашел такое применение этой морской траве. Татары да турки, на землях тех до нас жившие, тоже крыли крыши своих жилищ комкой.

– Да, дела, – задумчиво произнес староста. – Как Господь все устроил. Людей по образу и подобию своему создал и каждому дал как посчитал нужным сам. Нас, поморов, на север определил; вас, казаков, на южных территориях расселил. Соответственно и образ жизни вроде бы и один, а присмотрись, так столько различий найдешь. Воистину, пути Его неисповедимы.

– На то и Создатель наш над нами, чтобы нас – детей нерадивых на путь истинный направлять и давать то, что считает нужным. И землю, и хату, и семью. Кстати, за землю ты упомянул, за это есть байка добрая, дедом Трохимом сложенная.

– Что ж, с удовольствием послушаю. Мне твой дед Трохим уже заочно родным стал, – Федор улыбнулся и добавил: – Да опосля собираться будем. Женушка моя, думаю, уже завтрак собрала. Да и друг твой поди проснулся.

– Байка сия называется «Сказка о Присуде». Давно это было. Очень давно. Седой стариной поросло сказание то. Создал Бог людей, а потом и народы из тех людей сотворил. И чтобы тем народам было где жить, решил Бог расселить их по миру и всем землю дать. И решил Бог землю раздать по справедливости. Лучшую тому, кто первый придет. Собрались все народы, землю в то время населявшие, и выстроились в очередь. Все, кроме казаков. Казаки в то время только что из очередного похода вертались. И, стало быть, в конце всей очереди оказались. Стоят, оселедцы свои мнут, затылки чешут. Самый старший из них, атаман, и говорит: «Ну, шо, братцы, решать будем?!» Побалакали меж собой казаки. Мол, какой смысл стоять, все одно как в очереди последним, земля достанется не ахти какая, из которой и выбрать-то нечего будет.

«Пошли, братья, трапезничать сядем, да за то, шо с похода вернулись, выпьем!» – сказал старший. Сели казаки невдалеке, под деревом, костер развели, в казане кулеша наварили да горилку по пиндюркам разлили. Празднуют. Тосты подымают.

Господь дальше земли раздает да незаметно к тому, что казаки говорят, прислушивается. А казаки каждый тост, шо подымают, со слов «Слава Богу!» начинают.

«Слава Богу! Что атаман толковый, истинный батько! За него, братцы, будьмо!»

«Будьмо!» – в ответ.

Другой тост: «Слава Богу! Что почти все мы с похода живыми вернулись!»

Дошло и до третьего тоста. Казаки на минуту замолчали, встали дружно: «Помяни, Господи…»

И так дальше, пока не насытились казаки да горилка не кончилась.

А Бог все слышит, все видит. Понравилось Ему, что казаки Его бесконечно поминают, и решил Он им добром ответить.

«Пошли, братцы, – молвил атаман, – Господь есть отец наш Небесный, почитай батько нам, самый главный атаман. Неужто обидит?!»

«Истина, атаман! – казаки в ответ. – Он – Судия! Неужто не рассудит?!»

Вот стоят они перед Господом. Атаман, как водится, на шаг впереди казаков своих. Склонили головы пред Создателем, а Бог и говорит: «Слышал Я речи ваши, казаки. Нравится Мне, что ни одно дело без упоминания обо Мне не делаете. И в ратных подвигах, и на отдыхе. Особенно уважили, что Судией считаете. За это присужу вам землями владеть, которые для Себя оставлял. Реками Кубанью, Тереком и Доном земли те ограничены. Там и степи раздольные, широкие и горы высокие и реки быстрые. На века земли за вами останутся. Владейте ими по чести и вере. А теперь идите и по-братски разделите, что присудил вам. А чтобы Мне сверху вас видно было и с другим народом не спутать, носить вам шапки с верхами, крестом шитые и цветом различные».

Склонили казаки головы снова. «Слава тебе, Господи!» – хором сказали. Недолго посовещавшись, обнялись друг с другом троекратно и разошлись на три стороны. Первые напрямую к Кубани подались, там и осели. Нэнькой ее ласково окрестили.

Вторые в сторону Терека, Горынычем прозванного ими, отправились. А третьи, всем гуртом, Дон, ставший казакам батюшкой, заселили.

С тех времен и пошли казаки кубанские, терские да донские, по землям, Богом им присужденным, названные. И земли те присудом казаки нарекли, Создателю во славу. Да и о шапках с верхами-тумаками, крестом расшитыми, не забыли.

– Гляди-ка ж, присуд, – покачал головой Федор, когда Микола закончил рассказ. Все это время он внимательно слушал и, лишь когда слышал слово «присуд», качал удивленно головой. – А ведь если задуматься, то верно названо. То, что Бог дал, присудил. Молодца твой дед. Байку эту запомнил, внукам буду рассказывать. Дюже интересная.

– Да деда не мой. Он станичный. Но, почитай, не одно поколение казачат в казаки вывел. Бравый дед. Надеюсь, дождется меня.

– Свидитесь. Иначе никак, друже, – сказал староста и, похлопав казака по плечу, добавил: – Все, Микола, пошли в дом. Рассвело уже. Завтракать пора.

Не торопясь спустившись по лестнице с сеновала, Микола с Федором направились к дому. На улице уже рассвело. Затянутое северными тяжелыми тучами небо заливало своей серой краской и дома, и залив, и прилегающий к деревне лес. Лишь позолота на куполе деревенской церкви, сливаясь с цветом листьев северных берез, будто небесный луч, сияла на фоне этой осенней серости. Федор с Миколой перекрестились и по-молодецки, с задором, взбежали на крыльцо дома.

Глава 19

Бум, – глухой раскат колокола донесся со стороны церкви. Микола обернулся. Рука со сложенными по старому обряду пальцами потянулась ко лбу.

Бум, – раздалось вновь. Звук глухим эхом наполнил воздух и, словно невидимая река, растекся по деревне.

Бум, – третий удар колокола, как звучание псалма, отозвался в душе.

– Помилуй нас, Господи, – прошептал Билый, завершая осенять себя крестным знамением. Вопросительно взглянул на стоящего здесь же, на крыльце, Федора.

– Да то батюшка наш, – пояснил староста, прочитав вопрос во взгляде казака. – Традицию завел добрую. Рано утром три раза в колокол ударяет, как напоминание тем, кто еще утреннее правило не прочитал.

– Ясно. Я подумал вначале, случилось чего, – ответил Микола. – У нас в станице обычно так звонят, когда сполох – лиха-беда, другим словом.

– Ладно, казак. Нам беды не надоть! – сказал староста, открывая дверь в дом. – Заходь. Чуешь, как пахнет? Прасковья никак оладьи печет.

Через все еще темные сени с их маленьким окошком Микола с Федором прошли в дом. После холодного северного воздуха, коим было наполнено раннее утро, было приятно очутиться в теплой гостиной. Сладкий запах жареных оладий щекотал нос. Широкий стол, за которым вчера вечеряли, был накрыт светлой, с красным орнаментом скатертью. Центральное место на столе занимал начищенный до блеска медный самовар. Ароматный чай из смеси трав и ягод в глиняном кувшине дымился рядом. Небольшие миски с разнообразным вареньем и медом были расставлены вокруг самовара. Две большие деревянные тарелки с румяными, с пылу-жару, оладьями занимали место чуть поодаль.

– Доброе утро, – в дверях показался заспанный Суздалев.

– Доброе, коли не шутишь, – весело отозвался хозяин дома. – Как спалось?

– Нормально, – ответил граф. В голосе звучали недовольные нотки. Его графской милости претила фамильярность. Иван Матвеевич с трудом старался не обращать внимания на сию простоту в общении.

– Ну и добре, – Федор видел негодование высокотитулованного гостя, но про себя улыбался, мол, привыкайте, ваше сиятельство, у нас здесь нет ни барина, ни холопа. Все равны перед Богом. На краю земли живем. Не до баловства столичного.

– Пожалуйте к столу, – сказала Прасковья. Лицо ее раскраснелось. Уж больно чужаки не походили на привычных гостей. Будет что рассказать соседушкам долгими зимними вечерами. – У меня уж все готово!

– Да ты ж душа моя! – ласково произнес хозяин дома и, обращаясь к гостям, добавил: – Прошу, хлопцы, отведайте, чем Бог послал. А оладьи, скажу я вам, у Прасковьи моей отменные!

«Хлопцы!» – скрежетнул зубами Суздалев, но, видя оладьи, подобрел. Закрутил ус.

Два раза уговаривать не пришлось.

Аромат свежеиспеченных оладий проникал в нос, вызывая во рту слюноотделение. К тому же Билый, в отличие от своего односума, успел за работой на свежем воздухе нагулять приличный аппетит. Расселись, как указал Федор. Микола обвел взглядом все эти тарелочки, мисочки, чашечки.

На первый взгляд все было наставлено хаотично, но если присмотреться, то все стояло на своих местах. А когда хозяйка дома села у самовара, то стало понятно, почему снедь стояла именно так и не иначе. За столом всем руководила она. Заботливо и радушно потчуя гостей, подкладывая оладьи, густо смазывая их сметаной и вареньем, подливая горячий, ароматный чай.

Соскучившись по домашней трапезе, Билый с аппетитом уплетал оладьи, обильно сдобренные сметаной, запивая их травяным чаем. Брал руками. Сметана густыми каплями оставалась на пальцах. Микола облизывал их, причмокивая языком. Федор с Прасковьей ели так же. Лишь Суздалев, с легкой брезгливостью поглядывая на Билого, пытался наколоть оладьи на вилку. Они были настолько пышными, что это получалось у него с трудом.

– Да ишьте их руками. Ишьте! Чего мозолить?! – улыбнулась, не выдержав, хозяйка дома. – То ж мучение одно вилкой тыкать.

Федор с Миколой тоже усмехнулись, глядя на очередную неудачную попытку графа пронзить пышную сдобу вилкой.

– Ваня, мы не на приеме в царских палатах. Можно и без всех этих этикетов, – заметил Билый. На замечания граф неразборчиво пробурчал, но остался верен этикету.

С горем пополам справившись с двумя оладьями, Суздалев отложил вилку с ножом и до конца завтрака пил лишь чай, изредка поддевая маленькой чайной ложечкой мед из миски.

– Наелся? Или не по душе оладьи-то? – негромко поинтересовался Билый.

– Аппетита нет, – сухо отозвался Суздалев.

– Ох и вкусны! – продолжил Микола, слизывая с пальца увесистую каплю густой сметаны.

– А ты, я вижу, недостатком аппетита не страдаешь, – съязвил граф, делая небольшой глоток чая.

– Так мы с Миколой уже и по хозяйству управились, и по душам поговорили, и свежего воздуха надышались вволю. Оттого и аппетит хоть отбавляй, – заметил староста. – Нужно было, Иван, с нами на волю выйти. Природа она завсегда на пользу человеку. Глядишь, и сам бы бодрее был, и аппетит нагулял.

– А, – безразлично махнул рукой граф. – Пустое все это. Успеется еще погулять. Сегодня вновь отходим, а там… – Граф снова махнул рукой, теперь в сторону окна, – там уж нагуляемся. От души.

Видя беспричинное волнение односума, Микола незаметно толкнул его ногой, мол, перестань хандрить. Суздалев серьезно посмотрел на Билого и пожал плечами.

– А вы, значит, здесь и родились? – спросил вдруг граф, обращаясь к Федору и Прасковье.

Федор усмехнулся в усы, разгладил длинную бороду, посмотрел с любовью на супругу свою.

– Как и предки наши, и предки предков наших, – ответил он. – Издавна, почитай уж более пятисот лет, поморы земли эти населяют. Здесь, от Беломорья, и уклад жизни нашей начался и так и идет из века в век, от поколения к поколению.

– Так оседло и живете?! И из этой глуши никуда? – удивленно, с долей некоторого сарказма спросил вновь Суздалев.

Федор более серьезно взглянул на гостя. Шутит или подначивает?

– Вот не пойму, мил человек, ты вправду интерес к нашей истории имеешь или же так, для красного словца спрашиваешь?

Билый вновь стукнул ногой односума.

– Отчего же, – спохватился граф, осознавая, что для гостя он ведет себя слишком вызывающе. – Интерес вполне здоровый. Каждый народ в империи нашей имеет право на существование и, соответственно, свои территории проживания. Казаки, к примеру, – посмотрел на Миколу, – на Кубани живут.

– Не совсем так, Иван, – поправил Микола. – Есть еще терские, что у Терека живут, донские, те у реки Дона, сибирские, семиреченские, яицкие, амурские и так далее.

– Вона как! – удивился Федор. – Поди ж ты. Мудрено.

– Так вот, – продолжил Суздалев. – Те же татары, к примеру, тоже свою территорию имеют. Да и не только они. Тысячи народов, населяющие империю Российскую, расселены по своим землям историческим. Мы же – великороссы, – говоря это граф приосанился и приподнял подбородок, – населяем центральные территории, города крупные и столицы. По этой причине мне интересно, чем и как живут народы малые.

– Не пойму я, мил человек, куда ты клонишь, – сказал староста. – Но для меня нет народов малых или больших. Господь всех создал одинаковыми, по образу и подобию Своему. Но, коли интерес к истории нашей имеешь, то слухай. У нас поговорка есть такая: помору все от моря. Жизнь народа нашего пошла от промыслов морских. Издавна пращуры наши рыбу ловили, тюленя добывали, жемчуг со дна моря доставали. Оттого и в народных байках наших пословицы присутствуют: и радость, и горе – помору все от моря; у моря живем, морем кормимся, море – наша кормилица! Вот у вас поле. Там и сеют, и жнут. А наше поле – наше море. По поверью, от наших предков идущему, хозяин моря есть бог морской, Николой кличут. Он рыбой всей ведает, ему она служит, его слушает. А чтобы бдительность Николы усыпить да с уловом быть, брали пращуры наши, да и мы сейчас, в поход сказочника, что твой дед Трохим, – Федор кивнул Миколе. – Так вот сказочник сей перед ловом начинает байки гутарить, чтобы, стало быть, Николу – бога морского убаюкать. Если удается убаюкать, то и рыба без присмотра остается, здесь только и успевай ее в сети тащить.

Федор сделал глоток чая. Посмотрел на гостей. Казак слушал с неподдельным вниманием. Граф также глядел не без интереса. Спесь сменилась вниманием. Федор незаметно подмигнул супруге. Та улыбнулась в ответ.

– Сами себя мы зовем трескоедами, так как рыба есть наше основное блюдо на столе, а главный промысел – рыболовство. Как сезон начинается, так мы, почитай все мужское население деревни, на своих карбасах, лодках специальных, на тоню выезжаем. Строят карбасы следующим образом: в лесу нужно найти несколько деревьев с подходящим толстым изогнутым корнем – они называются кокоры. Кокора – самая прочная часть дерева, угол перехода толстого корня в нижнюю часть ствола (комель). Из кокор делают заготовки, которые называются коргами. Затем корги пилят на несколько брусьев. Эти брусья сшивают вместе. Получается судно с острыми носом и кормой. Отношение у поморов к карбасам особое – старые суда никогда не ломают и не сжигают. Их оставляют гнить на берегу, это своеобразное выражение уважения к своему главному транспорту. Поэтому на берегу, если заметили, у нас множество гниющих лодок. Вот на таких карбасах мы и выезжаем на тоню.

– Тоню? – переспросил Билый.

– Тоня – то место сезонной ловли так называется. На кочах мы, как и предки наши, ходим рыбачить в Норвегию и Сибирь Восточную. Кочи – то легкие парусные суда, для плавания по северному морю приспособленные. Особая форма делает их неуязвимыми для льдов. В некоторых деревнях процветает добыча соли. «Поморка» считается самой чистой и качественной. Отправляем ее к вам на Большую землю. Ну, а с начала лета почти во всех наших деревнях начинается жемчужный промысел. Мужчины, в основном кто помоложе, ныряют за раковинами, а дети и женщины собирают их в корзины из пересыхающих рек. Украшения разные с того жемчуга делаем.

– Женка в нарядах – мужик ейной добытчик, – поддакнула, слегка зардевшись от внимания гостей, Прасковья.

– Правильно, душа моя, – поддержал супругу Федор и, обращаясь к гостям, сказал: – В семейной жизни у нас всегда ценилось уважение друг к другу. К тому же у нас равноправие. Когда мужья уходят надолго в поход, женка оставалась за главу семьи – «большухой». Иной раз и сами жены в море ходили на промыслы. А бывало, что и кормщиками становились на рыбных промыслах.

– Глянь-ка, – восхищенно сказал Билый. – Прям как у нас казачки наши. И хозяйки в хате, и если нужно, то и врагу отпор дать смогут.

Федор взглянул на свою супругу, а та смущенно отвела глаза.

– Кому еще чаю? – спросила по-хозяйски. – Чай силы дает. А они вам, люди добрые, еще понадобятся.

Микола с Иваном протянули свои кружки. Прасковья вмиг наполнила их ароматным, дымящимся напитком.

– Вот так и живем, – сказал Федор, нарушив невольное молчание. – Как предки заповедали, так и мы детям своим передаем и традиции, и веру.

– Эх, было бы времени побольше, я бы с вами пошел на промысел, – задорно произнес Микола. – Люблю я это дело. Но у нас река, Мартой называется. А у вас, вон, целое море! Да и окромя рыбы зверь диковинный водится. Морж, тюлень и эти, большие такие, фонтаном с головы дышат.

– Киты? – поправил казака староста.

– Кашалоты! – довольно произнес казак.

Федор улыбнулся:

– А ты откель за животину эту ведаешь?

– Было дело, – Микола глянул на Суздалева. Тот снова пожал плечами, мол, мне-то что, ты говоришь. – С Иваном перед отбытием в экспедицию на лекцию профессора одного ходили. Он знаток мест ваших, северных. Да и дальше заходил, к самому океану. Вот на лекции той и узнали за красоты и диковины края северного.

– Гляди-ка, Прасковья, знаток профессор-то, – с улыбкой сказал Федор. – Здесь, брат Микола, век проживешь, и всего так и не узнаешь. Ну раз профессор про живность знает и до океана доходил, стало быть, кое-что да видал. А профессор ваш за блуждающее кладбище или за священную рощу ведает?

– Это что за диковина такая? – удивился молчавший до сих пор Суздалев. – Из сказки неужто кладбище такое?!

– Да нет, мил человек, вполне себе правда. Сопки на окраине деревни нашей видели?

– Ну, – кивнул Билый.

– Ветра порой здесь до такой силы бывают, что верхний слой почвы сносит, обнажая пески. Вот там и есть кочующее кладбище. Хороним своих мертвецов, по традиции православной, в аккурат за деревней, недалеко от церквы. А ветра наши северные чудят, дуя с силой неудержимой, до песков почву снося. Пески эти перемещаются, потому что половину года ветер дует с материка в сторону моря, а полгода – в противоположном направлении. Из-за этого пески перемещаются, роняя кресты, обнажая гробы и человеческие кости.

– Жуть какая, – произнес Суздалев, поежившись.

– Не удивительно, что и нечисть у вас здесь свободу чувствует, – добавил Микола. – Особенно русалки.

– Нет, брат, – возразил Федор. – Рядом с кладбищем роща священная находится. Она и защищает покойных от нечисти.

– Если не ошибаюсь, то роща эта еще из времен седых начало свое ведет, – со знанием дела сказал Билый.

– Верно зришь, – улыбнулся староста. – Именно так. До сих пор бережно храним эту рощу. Это место силы, глубоко чтимая святыня наша. Земля там с особой энергетикой. Чужим туда вход воспрещен, дабы не осквернили. Осквернение подобно смерти. Предки наши издревле примечали, что в роще этой какой-то особенный покой для души. Деревья и кустарники, цветы и даже трава растут буйно и отличаются большей красотой, чем в других местах. В священной роще всегда полно живности: птицы да зверя разного. Ежели чадунюшка, скажем, хворает или покоя не знает, матери их в рощу носят. И дети на глазах преображаются. Еще во времена дохристианские люди в рощу ходили и просили силы небесные помочь в том или ином деле.

– Язычество какое-то, – еле заметно фыркнул Суздалев.

– Да нет, Иван, – возразил староста. – В роще не дозволялось, под страхом наказания, служить какие-то ни было обряды и тем более приносить что-либо в жертву. Роща считалась и до сих пор считается местом исключительной чистоты, где нет места плохим человеческим эмоциям и, уж конечно, убийствам.

– Интересно. Чем-то схоже с тем, как наши предки во времена тенгрианства к небесам взывали, – серьезно заметил Билый. – У пращуров казаков тоже места священные были, в которые разрешалось лишь тем заходить, кто мог с небесами говорить.

– Их рощи сей под страхом смерти ничего выносить нельзя, – добавил Федор. – Благодаря тому, что и деревья в роще рубить запрещено, стоят там вековые дерева, свидетели жизни не одного поколения наших предков.

– Спаси Христос, Федор, за интересный разговор, – поблагодарил Микола. – Не хочется уходить, но долг зовет. Нам бы еще собак купить и кое-что из снаряжения.

– Долг – это хорошо, – отозвался староста. – Долг – что крест, несем его с честью и уронить нельзя.

– Красиво сказал, – цокнув языком, произнес казак.

– А все необходимое приобрести помогу, – заверил Федор. – У нас, почитай, каждый день рынок организован. Да и с недавних пор к нам люд норманский торговать заезжает. Аккурат собак привозит да упряжь к ним. Они на собаках, что мы на конях. Им привычно, нам в диковину. Но по зиме в самый раз на санях с собаками. Легче коней, в снег не проваливаются, а шесть собак тянут приличный груз. Моржа утянут.

– Вот нам как раз необходимы такие помощники, – глаза казака блеснули.

– Сделаем. Отборных собак выберем.

– Бежит кто-то, – безучастно произнес Суздалев. Он давно потерял интерес к разговору. Если бы о женщинах, тогда с удовольствием. Есть что рассказать! А так… Пустое все. Встав со скамьи, Иван подошел к окну. Оперев руки на узкий подоконник, он так же, без особого интереса, смотрел на улицу.

– Что? – переспросил Федор.

– Если не ошибаюсь, сын ваш бежит.

– А ну-ка, – Федор в два шага оказался у окна. – И впрямь, Михайло! Похоже, случилось что.

Федор отпрянул от окна и направился к входной двери. Гулкий звук тяжелых шагов раздавался на крыльце.

– Беда, батя! – не переводя дух, выпалил Михайло, сняв меховую шапку и перекрестившись на образа.

Микола взглянул на этого крепко сложенного, высокого представителя своего народа. Он был одет как и все без исключения поморы. Одежда поморов должна была быть теплой и не продуваться суровыми северными ветрами. Одежду поморы шили из пушнины и использовали шерсть домашнего скота. На ногах у Михайло были надеты своеобразные мягкие сапоги с высокими голенищами, изготовленные из кожи. Билый подумал, что схожи с ичигами, только меховые. Из-под савика, мехового кафтана, виднелась длиннополая малица. «Что-то похожее на наш бешмет», – заметил про себя Микола.

– Беда пришла, – повторил Михайло.

– Ну! – сухо сказал Федор. – Не томи!

– Одного из ваших, – Михайло обратился к Билому. – Случайно пришибли.

– Насмерть? – спросил Федор.

– Кого? – почти в голос со старостой задал вопрос Микола.

Михайло посмотрел на отца, молча кивнул и, посмотрев на казака, ответил:

– Поляка какого-то. Вроде как в лавку пришел, буянить начал. Ну а наши всерьез не приняли, все в шутку обратить пытались. Знают же, чего с пьяного-то взять?! Лях не унимается. Полез на Пахома. Тот его и пальцем не тронул, лишь повернулся, чтобы сказать, мол, отвяжись, иди проспись.

Михайло сделал паузу.

– Мати, воды дайте.

Прасковья набрала в деревянную кружку кваса, протянула сыну. Тот большими глотками выпил содержимое.

– Спаси Господи, мати.

– Во славу Божию, сынок!

– Дальше что было? – нетерпеливо спросил Федор.

– Я и говорю, – продолжил Михайло. – Пахом развернулся, ты же знаешь, какой он силой обладает, случайно толкнул ляха, тот и отлетел в сторону, как тот щеня. В углу колода стоит, на которой лавочник мясо рубит, так вот поляк этот в аккурат головой в угол колоды влетел.

– Сам видел? – спросил Микола. В глазах у него загорелись огоньки. Суздалев взглянул на друга. Он прекрасно знал этот блеск в глазах пластуна, Миколы Билого. Очень хорошо знал. Именно такой взгляд был у казака всегда, когда дело касалось боевых вылазок в стан врага. Что-то животное, хищническое было во взгляде односума.

– Нет. Сам я в тот момент сети чинил, – произнес Михайло. – Дом мой недалече от лавки той стоит. Услыхал шум, крик. Пошел, а там такое.

– Идти надо, – сказал Билый, словно приказ отдал, и, обращаясь к сыну старосты, произнес: – Дорогу показывай.

Наскоро накинув верхнюю одежду, Билый, староста и Суздалев в сопровождении Михайло быстрым шагом отправились к деревенской лавке.

Глава 20

В голове пластуна зрел план.

Как и с кого спросить за случившееся, ведь это, как ни крути, убийство? А еще важнее, чтобы все обошлось без ненужного накала обстановки. Нужно постараться более дипломатично обойти все острые углы. Билый был глубоко погружен в свои мысли и не замечал ни деревенских домов, ни людей, с интересом наблюдавших за этой четверкой, быстрым шагом передвигающейся к деревенской лавке.

Для жизни на суровом Севере поморы строили даже не дома, а целые комплексы, которые объединяли под одной крышей дом и хозяйственные постройки. Дома в деревне были построены по одному типу – двухъярусный дом-двор: изба на высокой подклети и двухэтажный двор, в котором ворота и ввоз соединены одной крышей. Подклеть фактически была первым этажом. В высокой подклети устраивали амбар, или зимнюю избу, или хлев для скота, в низкой делали погреб. Почти все поморы были зажиточными и грамотными. Они много работали на себя, занимались и промыслами, и строительством, а некоторые пробовали заниматься сельским хозяйством, поэтому в каждой усадьбе было много хозяйственных построек. Дворы были большими, на них размещались: поветь с сеновалом, помещения для скота, помещения для строительства мореходных судов, помещения для сушки сетей, огород, погреба, амбары для хранения зерна. За пределами усадьбы строили только баню – обычно на берегу водоема, – мельницы, различные коптильни и салотопни и промысловые склады на сваях. Треугольный фронтон дома накрывался двускатной крышей с большими свесами. Дом объединялся с хозяйственными постройками крытыми переходами (в них тоже делали кладовые) и лестницами, весь этот комплекс накрывался или удлиненным скатом крыши дома, или для хозпостроек делали отдельную односкатную крышу. Все хозяйственные постройки возводили так же прочно и на века, как дом. Обычно они тоже были двухэтажными и пристраивались к дому. Самой важной из хозяйственных построек была поветь (второй этаж хозяйственной части комплекса). Там устраивали сеновал и хранили весь инвентарь, необходимый в промысловом и крестьянском труде. Отдельно в повети выстраивалась кладовая, в которой хранили разные предметы из домашнего обихода.

У деревенской лавки уже собрался народ. Всех присутствующих интересовало то, что произошло. Каждый старался узнать у другого более подробную информацию.

Боцман с несколькими матросами тоже был здесь. Двое из них стояли на страже, не впуская в лавку любопытствующих.

– Пустите меня! Я приказываю! – кричал в истерике поручик Огинский. Судя по размытой интонации в голосе и легкому покачиванию на ногах, поручик был слегка подшофе. Накануне их разместили вдвоем с Заславским у одинокой старушки. И вместо отдыха оба поляка, продолжая начавшуюся еще в первый день экспедиции традицию, беспробудно пили, прихватив с собой с корабля вино. И, как водится, перебравшего лишнего Заславского потянуло на подвиги.

– Пропустите, – кричал, пошатываясь, Огинский.

Но матросы, храня холодное терпение, лишь посматривали с высоты своего богатырского роста на щуплую фигуру поляка.

– Господин поручик, – не выдержал боцман, – возьмите себя в руки. К тому же я не уверен, что вы в состоянии ясно оценить ситуацию.

– Что?! – срывающимся голосом завопил Огинский. – Кто не в состоянии?! Как вы смеете говорить со мной в таком тоне?! Я герой…

Огинский не договорил, какой именно он герой, окрик Билого слегка охладил его пыл.

– Послушайте, герой! Вам же ясно сказали взять себя в руки! Не позорьте честь офицера!

– Ааа… Это вы! – Огинский посмотрел затуманенным взглядом на казака. – Один из баловней судьбы! Тот, которому всегда улыбается удача! Золотой человечек… Смотрите, как бы фортуна не отвернулась от вас! Не по ветру ссыте. Не чуете, за кем правда!

Поручик сплюнул себе под ноги, и вязкая слюна, слетев с губы, приземлилась на меховой сапог. Толпа зевак наблюдала за этим действом не без интереса.

Билый до хруста стиснул зубы, желваки на скулах заходили, в глазах забегали огоньки ярости. Он готов был растерзать дерзкого поляка, но сдержался. Не при людях. Лишь слегка наклонился к поручику и негромко, но довольно внушительно сказал:

– Угомонись, лях. Иначе я сам тебя успокою.

Для верности Микола с силой сжал своей крепкой рукой тонкую руку Огинского, так что костяшки пальцев поляка хрустнули. Он попытался высвободить руку, но все было тщетно. Казак крепко держал кисть поручика. Видимо, это подействовало, так как Огинский, постояв еще с минуту у лавки, удалился, костеря себе под нос ненавистного им казака, деревню поморов и Российскую империю в целом.

Спровадив поляка, Билый быстрым взглядом окинул прилегающую к лавке территорию и подошел к боцману:

– Пахом внутри?

– Да где ж ему быть-то! – ответил недовольно боцман. – И его благородие, – боцман на секунду замолчал, – точнее, тело его, и хозяин лавки – все там. Сдается мне, что поморы это специально устроили. Как можно невзначай человека насмерть зашибить?

– Ну-ну, – постарался остудить пыл моряка Билый. – Вам ли не знать, господин боцман, что смерть может нежданно-негаданно прийти и забрать с собой. Я очень надеюсь, что это не проделки нечистой силы.

– Но это уже вторая смерть за такое короткое время, – сокрушенно заметил боцман, качая седой головой. – Может, проклял кто? Молебен бы заказать.

– Можно и заказать, – задумчиво сказал казак. – Я войду внутрь, посмотрю, что к чему. Вы же присмотрите за порядком. Мало ли что.

– Не извольте беспокоиться, ваше благородие, – бойко ответил боцман.

Микола подошел к стоящим у входа в лавку Федору и его сыну. Суздалев намеренно держал от них дистанцию, показывая всем видом, что убийство, тем более неумышленное, какого-то поляка недостойно внимания его особы.

– Что думаешь, казак? – спросил староста. – Как ситуацию будем спасать?

– Как? Ты же сам знаешь, Федор, – ответил Микола. – С помощью Божией. Уж Он не оставит без ответа.

– Это ясно как день, – согласился Федор. – Но для нас это все настолько неприятная ситуация, что боюсь, как бы народ недовольства к вам не выказал. А там уже, не дай Бог, до бунта не далеко.

– Брось, Федор, какой бунт?! – Микола сделал отмашку рукой. – На Пахоме вашем вряд ли вина лежит. Поручика этого, зашибленного, знаю. С дружками своими, как мы только в море вышли, так чудить начали, гульбища устраивать. Вот и догулялся.

– Видишь, – заметил староста. – Ты тоже в невиновности нашего не уверен, раз «вряд ли» говоришь.

– Ты меня, друже, на слове не лови, – серьезно заметил казак. – Разберемся. Нам сейчас всем нужно спокойствие сохранять. Поляки хоть умом не блещут, да и в военном деле они так себе, но гонору хоть отбавляй. Здесь или дипломатия нужна, или же наотмашь, как шашкой.

Староста с сыном удивленно посмотрели на Билого, мол, как это наотмашь. Микола не ответил, лишь снова махнул рукой, будто врага шашкой располосовал:

– Как-то так.

Староста покачал головой. Михайло же, будучи человеком, силой не обиженным, все же слегка напрягся и подался назад. В глазах у казака блеснуло что-то звериное, нечеловеческое. Подобно тому, как волк смотрит. Михайло вспомнил невольно, как с товарищами на волка ходил. Сколько любви к воле было в глазах у животины и как он дорого продал свою жизнь, ранив двух охотников, прежде того как принял смерть от ножа Михайлы. Вот и в этом казаке – сыне предгорной Кубани в это момент чувствовалось то, что было в волке.

– Ты со мной? – спросил Билый стоящего в стороне с делано скучающим видом Суздалева.

– Да что я там не видел?! – отмахнулся Иван. – Мертвяк и есть мертвяк. Нам бы не задерживаться, а дальше отправляться. На корабле ждут. Время, Николай Иванович!

– Подождут, – сухо отозвался Микола. – Успеется.

В нем снова проснулся звериный инстинкт. Кровь забурлила в жилах. Как хищник чувствует добычу, так и он, потомок черноморских казаков, пластун, будто испил густой, обжигающей смеси из чаши азарта.

– Так не пойдешь? – снова переспросил Билый, замедляясь.

Суздалев молча мотнул головой.

– Как знаешь, – безразлично заметил казак и, слегка отодвинув одного из стоящих на посту матросов, уверенно толкнул дверь в лавку. Федор прошел следом. Сын же его остался снаружи, чтобы выполнить указание отца.

– Присмотри за тем, чтобы люди не шибко-то горланили.

Но на удивление, несмотря на сложившуюся ситуацию, по большей степени спровоцированную чужаками, население поморской деревни, те, кто собрался на территории у торговой лавки, старались сохранять спокойствие. Все были уверены в невиновности Пахома, косвенно виня в случившемся погибшего поляка и остальных гостей деревни.

– Сколь лет жили-поживали в мире и ладу. Горя не знали. А тут нагрянуло лихо, не разгребешь теперь. Занесла гостей столичных нелегкая.

Но все это было сказано без злости и ненависти. Вера глубокая, крепкая все же помогала справиться с эмоциями. Михайло видел это, понимал все и поэтому не мешал соплеменникам судачить. Главное, чтобы искра ненависти не вспыхнула. Суздалев, проводив взглядом Миколу, вошедшего в торговую лавку, достал папиросу, привычно стукнул о палец, чиркнул спичкой, затянулся, слегка запрокинув голову выпустил ароматный дым турецкого табака, подошел к лежащему на земле сухому стволу дерева, несколько раз, без всякого смысла, толкнул его ногой, сел, изредка пуская кольца дыма. Задумался. Обо всем понемногу. О жизни и смерти, вере, дружбе, о семье. Мысли обо всем об этом, как палитра красок, складывались в одну четкую, ясную картину ближайшего будущего. Что-то изнутри, там, где находится сердце, – несущее жизнь всем органам тела, подсказывало ему – графу Суздалеву, любимцу столичных женщин, баловню судьбы и, несмотря ни на что, бравому офицеру, даже не подсказывало, а кричало: «Остановись! Жизнь коротка! Не трать ее впустую!» Суздалев глубоко затянулся, поперхнулся и зашелся в неистовом кашле.

– Дядя, тебе плохо?

Маленькая рука мягко коснулась его головы. Суздалев открыл мокрые от кашля глаза. Перед ним стояла девчушка лет семи, одетая, как, впрочем, и все ее соплеменники, в савик и малицу, на ножках мягкие меховые сапожки, голову покрывал теплый пуховый платок. Небесной сини глаза серьезно, с искренней заботой глядели на него. От этого взгляда стало так тепло на душе, что захотелось обнять весь мир и вернуться вновь в детство. Без забот и тревоги. Где нет зла, куда не заглядывает костлявая смерть.

– Все хорошо, милая девочка. – Суздалев протянул руку к девчушке, чтобы погладить ее в ответ. Та убрала смущенно голову и, развернувшись, быстро отбежала к стоящей недалеко матери. Суздалев улыбнулся. Впервые за последнее время по-детски искренне. «Какая красавица!» – подумал про себя, глядя на мать девочки. Поймал себя на мысли, что впервые залюбовался женской красотой без вожделения. Поморка слегка улыбнулась в ответ, прижимая к себе девчушку. Иван, положив правую руку на сердце, слегка склонил голову, выражая благодарность за заботу. Девчушка смутилась вновь и, отвернувшись, крепко прижалась к матери.

– Ваше право, жалуйтесь, – донеслось до слуха графа. Он посмотрел в сторону, откуда доносился голос. Боцман направлялся к торговой лавке, возле него вьюном крутился поручик Огинский, говоря невнятно и размахивая руками. Прислушался. – Кто-нибудь, сопроводите поручика. Пусть его благородие отдохнет!

Один из матросов, стоящих на посту у входа в торговую лавку, подошел к Огинскому и, указывая рукой, громким басом произнес:

– Прошу, ваше благородие.

Видимо, голос матроса прозвучал довольно убедительно для протрезвевшего поручика. Тот не стал сопротивляться и, ведомый матросом, убрался восвояси.

Боцман вошел в торговую лавку, широко раскрыв дверь. Билый сидел на корточках возле бездыханного тела Заславского. Староста негромко говорил с Пахомом. Владелец лавки раскладывал по полкам рыболовные снасти, лишь краем уха прислушиваясь к тому, что происходило в помещении. Боцман молча посмотрел на казака. Тот в ответ покачал головой:

– Все сходится. Именно так и случилось, как рассказывал сын старосты. – Микола посмотрел на Федора, тот кивнул головой, подтверждая сказанное. – Положение, в котором находится тело, указывает на это. К тому же поручик не отличался крепостью тела. Батогом перешибить можно было. С Пахомом я тоже переговорил, и владелец лавки подтверждает, что Заславский, войдя внутрь, был в весьма подпитом состоянии. По причине затуманенного спиртным сознания или ввиду природной глупости надумал наш поручик приобрести в сей лавке пару бутылок спирта. Но не предполагал, что в деревне поморов, среди которых вера не пустое слово с рождения, этот жидкий пищевой продукт не найти, по крайней мере в торговой лавке. Не получив желаемое Заславский вместе с Огинским, да-да, именно вдвоем они зашли в лавку, так вот, не получив того, что хотели, оба поляка, это у них в традиции, решили показать свое достоинство в происхождении. Что также можно списать на недостаток умственных способностей, так как, учитывая природные условия проживания, любой помор, находящийся в возрасте отрока, может дать несколько очков вперед щуплым и неказистым польским офицерам.

Боцман внимательно слушал речь Билого, не перебивая. Но мозг точил червячок – как он будет держать ответ перед капитаном судна за все случившееся, ведь ему было поручено возглавить группу, отправившуюся в деревню, чтобы пополнить некоторые запасы продовольствия и воды.

– Так вот, – продолжил Микола. – Судя по рассказам очевидцев… – Билый посмотрел в сторону Пахома, – Заславского задело то, что Пахом, услышав его пьяное бахвальство, засмеялся. Поручик подошел к Пахому, стоящему у прилавка спиной, попытался его толкнуть, но ввиду нестойкости на ногах, толчок получился слабенький. Пахом же, с его могучей комплекцией, хотел лишь замять начинающуюся ссору. Повернулся к поручику лицом, освобождая руку, в которую тот вцепился. Не устояв на ногах, Заславский покачнулся и по инерции отлетел в сторону, ударившись виском о деревянную колоду. Этого хватило, чтобы поручик более не смог подняться. Височная кость некрепкая. Отмучился лях.

– Он-то отмучился, – повысив голос, сказал боцман. – А спрос ведь с меня будет. И в первую очередь перед капитаном судна ответ держать. Что ему скажу?!

– Не волнуйтесь раньше времени, боцман, – спокойным тоном произнес Билый. – Бог не выдаст, свинья не съест. Здесь и придумывать ничего не нужно. Вы не можете отвечать за пьяного офицера, к тому же не контролирующего себя. Война план покажет. Вернемся на судно, посмотрим. В любом случае замолвлю за вас слово.

Боцман пожал плечами, мол, хорошо, если так. Микола поднялся, посмотрел по сторонам. В одном из углов лежал брезентовый мешок. Билый поднял его и накрыл мертвого Заславского. Мешок оказался достаточным по размеру, чтобы закрыть все тело. Федор с Пахомом молча наблюдали за действиями казака.

– Федор, – обратился Микола к старосте. – Сам понимаешь, что нет смысла тащить это бездыханное тело с собой на корабль. Можно его похоронить здесь, у вас?

– Ну, отчего ж нельзя-то?! – сказал староста. В голосе проскакивали металлические нотки. – Из праха вышел, в прах и обратился. Вот только знать надобно, какой веры был сей человек.

– Какая разница, какой веры! – встрял в диалог боцман. Мысли о том, что капитан судна, как его непосредственный начальник, спросит с него, что называется, по полной, не давали ему покоя, внося в эмоциональное состояние долю нервозности.

– Э, не скажи, мил человек, – тут же ответил староста. – Господь, как любящий Отец наш небесный, место в раю всем приготовил. Но не все туда попадут. Лишь тот, кто веру истинную, православную исповедует, тот по ступенькам лествицы Иоанна Листвичника со скрижалями духовными к воротам Царства Небесного подойти сможет. У нас в деревне я за каждого с уверенностью сказать могу, что в вере православной рождаются и с ней в мир вечный уходят.

– И что? – нетерпеливо спросил боцман.

– То, что поручик ваш вполне мог веры латинянской, еретической держаться. Как его на православном кладбище хоронить?!

– А католики что? Не люди?

– Да я разве сказал о том?! – ответил староста. – Все люди. Всех по образу и подобию Своему Господь создал. Но хоронить католика среди православных могил мы не станем. И так народ неспокоен. Пока ваши, – староста показал рукой на накрытое тело поручика Заславского, – не появились, тихо-спокойно было в деревне.

– Значит, это мы виноваты в смерти поручика Заславского! – повышая голос, начинал заводиться боцман.

– А вы в этом сомневаетесь? – вполне спокойно парировал Федор.

– Если бы не ваш, – боцман мельком глянул на Пахома, – бугай, то Заславский был бы жив. Да, выпил, вел себя, возможно, неподобающе, но не погиб бы!

Староста, несмотря на достойное самообладание и отсутствие излишних эмоций, все же начинал терять терпение.

– Мы вас приняли как посланников Божиих! Как близких и родных людей! А это, – Федор вновь простер руку в угол, где лежало тело, – …это на вашей совести! Наши руки чисты!

– Достаточно! – Билый внезапно прервал начинавшуюся ссору, которая неизвестно к чему могла привести. – Хватит обвинять того, кто невиновен! Боцман, я вам уже сказал, что смерть поручика – нелепая случайность, в которой вся вина полностью ложится на него самого! На Пахоме вины нет.

Все посмотрели на этого огромного, крепко сложенного помора. В нем роста было не меньше трех аршин. На лице отразился легкий испуг. В простодушном взгляде читалось негодование: «Виновен, судите!» Он был похож на большого ребенка. В деревне шла о нем слава как о добродушном, всегда готовом помочь человеке, который и мухи не обидит. Обидел. И не муху.

– Слышал? – Билый громко обратился к Пахому.

– Чего? – невнятно ответил тот, оторванный от своих нерадостных мыслей.

– Вины на тебе нет! Не ви-но-вен! – Микола медленно произнес эту фразу, делая усиление голоса на каждый слог.

У Пахома задергались уголки губ:

– А как же…

Он не договорил, указывая на место, где стояла колода.

– Забудь! – поддержал казака староста. – Как страшный сон забудь! Сходишь в церковь, исповедуешься. Господь примет твое покаяние. Ведь Он дает нам испытания по силам. А дух твой, как и тело, крепок. Я знаю, о чем говорю.

– Спаси Господи, Федор! И тебе, Микола, спаси Господи! За слова твои, за помощь.

– Все, – заключил староста. – Давайте расходиться. А то народ волноваться начнет. А это нехорошо.

– Так что, все спишем на случайность?! – неуверенно спросил боцман.

– А что вы хотели? – строго спросил Билый. – Или вы сомневаетесь в правдивости слов свидетелей происшествия?

Боцман захлопал глазами. Все, кто был в лавке, посмотрели на него. Тот замялся:

– Хорошо. По прибытии на корабль я так и доложу капитану.

– Пахом, – распорядился Федор. – Возьми Михайло и отвезите тело в ледник. На третий день, как водится, похороним.

– Хорошо, Федор, – отозвался Пахом. С души у него как камень тяжелый упал. Стало легче. Да и перед Господом на исповеди стоять будет не так страшно. Ощущение вины за случившееся стало не таким острым и понемногу исчезло.

Подпоручика Заславского, как и сказал староста, похоронили на третий день. Похоронили по православной традиции с отпеванием, но могилу все же определили ему в самом дальнем углу местного погоста. Крест на могилу поставили восьмиконечный, православный.

– Латиняне есть еретики, но человек есть тварь Божия. Пусть покоится на кладбище, но подальше от наших православных могил, – таков был вердикт деревенского священника. Но он сам каждый год, в день гибели Заславского, совершал на его могиле поминовение заблудшей души, служа молебен. Возлюби ближнего своего, как самого себя.

Глава 21

Все четверо, за исключением хозяина торговой лавки, вышли на улицу. Деревенские жители, стоявшие толпой, негромко переговаривались между собой, выдвигая различные версии окончания свалившейся на них, как ком, весьма неприятной ситуации. Боцман молча махнул матросам, те подошли.

– Хватит стоять без дела, – недовольно сказал он. – Не для этого сюда отправлены. Оповестите всех наших, что идем на местный рынок. Нужно пополнить запасы провианта и купить кое-что из теплой одежды. Мне рассказали, где у них здесь рынок. Нужно управиться до пятнадцати тридцати. На корабль необходимо вернуться к семнадцати часам.

Оба матроса козырнули и направились исполнять указание.

– Поручика Огинского не видели? – спросил вслед удаляющимся подчиненным боцман.

– Был здесь недолго, все сокрушался и порывался было в лавку зайти, мол, с виновником смерти его друга разобраться. Мы его, следуя вашему приказу, не впустили. Покрутился он еще, о чем-то говорил на повышенных тонах с одним из деревенских, и опосля его уже не видели. Может, в доме, куда его на постой определили, – ответил старший из матросов.

– Ладно, разберемся, – махнул рукой боцман и отправился к тому дому, где мог находиться поручик.

– Что не весел, добрый молодец? – полушутя-полувсерьез спросил Микола. Свежий воздух защекотал в ноздрях, Билый не удержался и негромко чихнул.

– Здрав будь, – сказал Суздалев.

– Спаси Христос, Ваня, – поблагодарил казак. – Так что в кручину тебя повергло?

– А ты, я вижу, бодр и весел?! – съязвил граф. – Чему радоваться? Карусель какая-то, а не жизнь!

– Не то чтобы весьма, но все же.

– Можно узнать причину?

– Так что узнавать? Тайны нет, – Микола потянулся руками, разминая плечи. – То, что Заславский сам виноват в своей смерти, к бабке не ходи. Исходя из показаний владельца лавки, самого Пахома, да и с учетом гнилого характера погибшего, можно с уверенностью сказать, что помор невиновен.

– Удивляюсь тебе, Николай. Как-то все у тебя по полочкам разложено. Да и не только данный случай в расчет беру.

Билый с удивлением посмотрел на односума.

– Ты чего это, Ваня?

– Семья, сын, веруешь, вон, глубоко. Уважают тебя, за своего считают, где бы мы ни были с тобой. Живешь в ладу со своей судьбой.

– Тю, ваше благородие, не смерть ли этого ляха вас так в тоску ввергла?! Серьезно так к сердцу принял?

– И это тоже. Ты пока там, внутри, был, я здесь задумался о жизни своей. Время неумолимо идет, бежит, а когда конец твой, лишь Он, – граф поднял указательный палец вверх, – знает. А я ведь уже давно не юноша, а ни семьи, ни… Эх!

Суздалев в сердцах бросил очередную недокуренную сигарету на землю и с силой прижал ее пяткой сапога.

– Так, Ваня, хорош хандрить. У нас с тобой задачи поважнее есть.

– Какие задачи? Что придумал?

– Вот те раз, ваше сиятельство, а по снегам мы ползком продвигаться будем? Или ты забыл о цели нашей экспедиции?

– Да ничего я не забыл! Устал я, Микола. Да еще и поляк этот. Мысли лежат у меня на душе, будто камень, и скинуть его не могу.

– Это хорошо, что мысли о жизни своей тебя посещать стали. Значит, на первую ступеньку Лествицы Святого Иоанна поднялся. На путь истины ступил. Мы все, Ваня, через это проходим, рано или поздно. К Богу у каждого свой путь, свое время.

– Думаешь, что мое время настало?

– Ой, односум. Не гони лошадей, – подчеркнуто пошутил Билый. – Думаю, что пока рядом не появился очередной объект твоего внимания в женском обличии, можно не волноваться. Но то, что задумываться стал, это уже большая работа над собой.

– Время покажет, Микола.

– Все, хорош хандрить. Включай свой оптимизм. Идем на рынок, помощников себе покупать.

– Кого?

– Собак, Ваня, друзей человека! Федор обещал помочь выбрать.

У Суздалева появилась легкая улыбка на губах. Взгляд стал яснее. Хоть какое-то интересное занятие за последние два дня.

– Ну что, Федор, собак выбрать поможешь? – спросил Билый, подойдя к стоящему в стороне старосте.

– Да собак-то выбрать можно. И не только собак. Вам в походе много что понадобиться может, – ответил Федор. – Только для начала несколько слов деревенским нашим сказать бы, успокоить.

– Так ты ж староста! Скажи.

– Я говорил, но они тебя услышать хотели. Доверяют тебе. Говорят, что ты как волк, юлить не будешь.

– Хорошо, давай поговорю с населением-то. Хотя таланта ораторского за собой никогда не замечал.

– Да там недолго. Скажи как есть, мол, случайность и Пахом не виновен.

– Придумаем, что сказать, – ответил казак, поворачиваясь к стоящей напротив толпе людей.

– Доброго здравия, православные! – обратился Микола к поморам.

– И тебе того же, мил человек! Спаси Господи! Нам тебе не доверять причин нет! Скажи все как есть! – раздались голоса из толпы.

– Да и говорить-то много не о чем, – ответил Микола. – На все воля Божья!

– Да, ты прав! Но все же! – снова раздались голоса.

– Ну, тогда слушайте, – Микола откашлялся. – Я не батюшка, да и грехов на мне немало, но скажу языком вам понятным, ибо одной веры мы с вами. Веры старой, православной.

Из толпы раздались одобрительные выкрики: «Видали! Наш, стало быть!»

– То, что скажу, не мной придумано. Стариком одним, немало на земле этой прожившим. Трохимом кличут. Станичник мой. Так вот, рассказывал дед наш, что в каждом человеке живет доля добра и доля зла. Потому как хоть и создал нас Господь, но во грехе рождаемся. А сердце человека есть поле битвы между добром и злом. И пока мы по земле этой ходим, не утихает битва сия, а порой до такой меры доходит, что человек покоя не знает душевного, – Билый пристально посмотрел на Суздалева и продолжил: – И борьба эта будто противостояние двух зверей, двух сил, тьмы и света. И вместо клыков у зверя темного – зависть, ложь, обиды, ненависть, ревность. А у зверя светлого в помощь лишь два оружия – любовь и истина. Но этого достаточно, чтобы зверя темного в узде держать или совсем победить. А суть этого всего то, что в нас побеждает тот зверь, которого мы больше всего кормим и лелеем.

Казак замолчал, молчали и поморы.

– Добре сказано, – нарушил тишину староста. – А ведь так и есть. Зверь зверю рознь. Взять, вона, волка, к примеру, и лису. Волк как лекарь, больное животное убьет, и насытился. Стало быть, польза от него. А лиса все норовит в курятник залезть да разорение утроить. Ладно, люди добрые, хватит на сегодня. По домам расходитесь. Мужики, к походу готовьтесь. Рыба идет, сами знаете, к стороне норвежской в ночь поплывем. Там трески поболе водится, да и знакомцев наших проведаем заодно.

Староста посмотрел на Миколу.

– Ну и у нас есть дела. Вы вроде с другом своим в церковь зайти хотели. Правда, закрыта она сегодня, но могу с батюшкой нашим поговорить, откроет.

Билый вопросительно посмотрел на Суздалева: мол, как ты?

– Не готов я еще. Не сегодня. Рано, – растерянно проговорил граф. – После.

Микола покачал головой.

– Ну, как знаете, – согласился Федор. – С другой стороны, правильно. Господь спешки не любит. Пошли тогда на рынок. Подберем вам все необходимое.

Деревенские тоже стали расходится понемногу, и через четверть часа территория возле торговой лавки опустела.

Рынок располагался сразу за деревней. Да и рынком его можно было назвать с большой натяжкой. Привычных торговых палаток, в изобилии оборудованных на столичном базаре, здесь не было. Товар лежал в основном на расстеленных брезентовых и суконных пологах в три ряда. Здесь можно было найти все, что необходимо для рыбной ловли и охоты. От различных рыболовных снастей до охотничьих ножей и даже ружей. В конце торговых рядов было отведено место для ездовых собак, которых время от времени привозили коренные народы Норвегии. Поморы, осознав всю полезность присутствия в хозяйстве этих животных, охотно покупали собак или же меняли их на ходовые товары.

– Давай-ка, Федор, сразу к собакам, – заслышав собачий лай, сказал Билый. Ему доставляло удовольствие возиться с теми четвероногими друзьями человека, что были на корабле. А сейчас предоставилась возможность приобрести своих собственных, к тому же хорошо обученных собак. Сердце в груди колотилось от волнения. Ноги сами шли к месту, где слышался собачий лай. Суздалев тоже повеселел. Тоску как ветром сдуло. В глазах вспыхнул задорный огонек.

– А как же все остальное?! – спросил Федор. – Провизия, одежда.

– Нет, давай сначала к собакам, да и одежда у нас есть. Приобрели по случаю еще в столице. И запас еды имеется. И ножи. Вот только собак не стали брать. Не тот у них вид в столице.

– Точно. Идем к собакам, – нетерпеливо поддакнул граф.

– Добро. Раз так, то пошли собак смотреть.

Продавец из эскимосов сносно говорил по-русски и произвел на казака довольно располагающее впечатление. Собаки, их Микола насчитал ровно двадцать, были как на подбор. Но тут возникла проблема. Как из этих двадцати выбрать шесть?

– Смотри так, – сказал продавец. – Твоя отойти и стоять. Я собака пускать. К тебе кто подойти первая, тот главная будет, вожак. Понимаешь?

Билый кивнул.

– Подождите! – негодовал Суздалев. – А как же со мной?! Я тоже хочу участвовать в выборе.

– Нельзя, русская человека, – возразил дитя севера. – Никак нельзя. Ездовой собака один хозяин знать надо. Два никак. Это плохо. Собака слушаться должна. Два хозяин – порядка нет.

Микола взглянул на односума, пожал плечами, мол, мне все одно. Мы же вместе.

– Ай, ладно, – согласился Иван. – Пусть будет Микола.

Северянин сунул Миколе в руку кусок вяленой трески. Казак удивленно посмотрел на торговца.

– Така нада, – ответил тот и, махнув рукой вперед, крикнул: – Хай! Хай!

Билый отошел на шагов десять и замер на месте. Руку с зажатой в ней рыбой засунул в карман своего мехового савика. Так будет надежнее.

– Твоя ровно стоять. Моя собака пускать.

Микола кивнул головой. Продавец, прищурив свои и без того узкие глаза, от которых остались лишь две щелочки, с хитрой улыбкой на губах отвязал самого большого и крепкого пса, северной породы хаски. Шерсть на нем лоснилась и была настолько толстой, что он был похож на крупного плюшевого волка. Пес, почуяв свободу, не торопясь понюхал воздух. Обошел вокруг норвежца, принюхиваясь. Повел носом и, повернув морду в сторону Билого, рысью отправился к нему. Билый слегка напрягся. Кто знает, что на уме у этого животного, превосходящего по размерам волка. Пес не доходя до своей цели пары шагов, остановился. Уперся глазами в Миколу. Но, не выдержав, отвел взгляд и, чувствуя свою силу, уверенно подбежал к казаку. Прижался своей большой головой к ногам человека. Микола ласково, но крепко потрепал пса по загривку и отдал ему кусок рыбы. Тот, завиляв хвостом, открыл пасть и не жуя проглотил предложенное лакомство. Затем вновь коснулся головой руки казака и так же рысью вернулся назад.

– Хороший собак. Очен хороший, – довольный крикнул продавец. – Я знал, что твоей он нравится. Потому и отвязал один. Теперь ты с ним друга, русская.

– Я не русский, я казак, – усмехнулся Билый.

– Казака? – удивился продавец. – Моя не слышал казака.

– Не важно, – ответил Микола. – Пес твой действительно гарный!

– Да, да! Очен горный. Пес – гора, очен большая!

– Ладно, «твоя-моя», – в шутку сказал Билый. – Еще пять собак нужно. Чтобы в упряжке ходили слаженно и сани тянули дружно.

– Твоя хорошо думать. Твоя хороший собаки нужно. Моя есть такие собаки.

Эскимос подошел к деревянному столбу, к которому были привязаны остальные собаки. Брал каждую на руки, будто взвешивал. Мял бока, задние и передние лапы, слегка надавливал на позвоночник, на живот, заглядывал каждой в пасть. Микола с интересом наблюдал за этим процессом.

– Надо бы запомнить, как он это делает. Пригодится, – сказал он вполголоса стоящему рядом Суздалеву.

– Да, интересное занятие. Никогда не предполагал, что тискать собак будет входить в мои обязанности. До сих пор только женщин так мял, – отшутился Иван.

– Запоминай, казак, – сказал Федор – Продавец этот добрый малый. Знает толк в ездовых собаках и в том, как ими управлять, чтобы выжить в условиях Крайнего Севера. Запоминай. А о том, как собак в упряжку впрягать, я тебе расскажу. Вникай.

– Ходи к моя, – позвал Миколу хозяин собак.

– Пошли вместе, – сказал Билый Суздалеву. – Что я не запомню, то ты на ус намотаешь. Отныне мы с этими собаками одно целое.

Иван кивнул головой. Наконец-то запахло началом настоящего дела. Теперь есть о ком заботиться, с кем находить общий язык.

– Гляди, казака и ты, русская, – сказал довольный северянин, указывая на шестерку собак, среди которых своим размером выделялся знакомый уже пес. – Гляди харашо. Это теперь твоя собаки. Твоя семья. Лучшая собаки. Очен хорошо. Это – вожак. Остальные его слушать. Твоя теперь называть – каюр. Ты тоже – вожак. А твоя, – продавец показал рукой на Суздалева, – помощника каюра.

Билый с Суздалевым в этот момент были похожи на юнкеров, которых впервые поздравляют с офицерами, вручая погоны.

– Твоя, каюр, теперь команда давать надо. Собаки слушать твоя команда.

– Какие команды? – спросил удивленно Микола.

– Моя говорить, твоя слушать, – серьезно заметил северянин. – «Хай» – по твоя это вперед. «Джи» – направо. «Хо» – налево. «Изи» – тише и «Вууу» – стоять.

– Поди ж ты, как много команд, – удивился Суздалев. – И что, собаки их все знают?

– Зачем обижать, русская? – с долей обиды произнес эскимос. – Собака хороший, ученый. С таким собаки нигде во льдах не пропадешь. Собака всегда тебя спасет. Потому и команды знает.

– Запоминайте, а об устройстве упряжки дома я вам все расскажу, – заметил Федор.

– Добро, – сказал Микола. – Теперь давай о цене говорить.

– Эээ. Собаки хорошо. Очен. Таких собак нет здесь больше, – начал набивать цену эскимос. – Моя знает.

Действительно собаки были хороши. Те, что на корабле, и в сравнение с этими не шли. Один только пес хаски чего стоил.

– Так сколько? Прямо говори!

Эскимос почесал затылок, сдвинув на лицо замусоленную шапку из меха нерпы. Посмотрел на собак, будто оценивая каждую, и назвал цену. Глаза по-лисьи улыбались. Знал басурманин, что на этом рынке больше собак хороших днем с огнем не сыскать. Знал и поэтому завышал слегка цену.

– Ух ты, – невольно вырвалось у Миколы.

– Да уж, золотые собачки, – поддержал друга Суздалев. – Прям золото Арктики.

Эскимос внимательно смотрел на Миколу с Иваном, хотя и не понимал значения некоторых слов.

– Хорошо. Золото хорошо. Моя берет золото. Много давай.

– Твоя не понимать, – передразнил его граф. – Золото здесь в абстрактном понятии я упомянул.

Фраза, сказанная Суздалевым, ввела эскимоса в некоторый ступор. Так и не поняв смысла сказанного, он выпалил:

– Твоя брать не хочет? Эээ. Зачем моя тогда собак выбирал?! Зачем рыбой кормил?! Нехорошо! Очень нехорошо!

– Погоди, не кричи! – ответил Микола. – Купим твоих собак. Хорошие собаки, это правда. Но у меня на ружье тогда не остается. Это все деньги, что с собой взял с корабля.

– Твоя ружье не нада. Твоя собаки нада. Будет собаки, ружье потом купишь.

– Бери, казак, – сказал Федор. – Цена высокая, спору нет, но и собаки отменные. А с ружьем что-нибудь придумаем.

– Эх, лады, – негромко крикнул Микола, пожав руку эскимосу. Достал из внутреннего кармана савика кожаный мешочек с рублями. – Держи.

Мешочек совершил пируэт в воздухе. Эскимос ловко поймал его своими руками и тут же спрятал в глубокий карман меховых штанов.

– И пересчитывать не будешь? – удивленно спросил Суздалев.

– Нет, – покачал головой эскимос. – Твоя и твоя честный человека. Моя доверять. Честная сделка! По рукам! Служить хорошо будут.

Эскимос связал ремни, на которых сидели собаки, вместе и протянул эту связку Билому. Перекрестился, прочитал про себя быстро «Царю Небесный» и принял связку из рук эскимоса. Собаки на удивление вели себя спокойно. Ни лая, ни скуления не было слышно. Они виляли хвостом, задрав головы и смотря на своего нового хозяина.

– «Хай!» – негромко скомандовал Билый. Собаки, расположившись в виде ломаного треугольника, во главе с большим псом хаски неторопливо пошли вперед.

– Будь здоров, – крикнул на прощание Микола.

– Пусть твоя будет всегда хорошо! – прилетело в ответ.

Проходя мимо рядов, столкнулись с боцманом и матросами. Поручик Огинский взглядом, полным ненависти, посмотрел на Федора, Суздалева и Билого. Досталось от него и одной собаке, потянувшейся было обнюхать сапог поляка. Тот брезгливо толкнул собаку носком сапога. Вожак зарычал, оскалив белые зубы и вздыбив шерсть на загривке. Огинский в испуге отступил за спину боцмана.

– Хорошие собачки, – похвалил боцман. – Не чета нашим. Надеюсь, что и продовольствие для своих питомцев вы тоже приобрели. В противном случае в смете у нас не предусмотрены расходы на чужих собак.

– Не волнуйтесь, боцман, – безразлично заметил граф, будто говорил со своим слугой. – Мы в ответе за тех, кого приручили. Честь имею.

– До встречи на корабле. И не опаздывайте к отплытию, – сказал вослед удаляющейся троице боцман. – Иначе отойдем без вас.

– Не извольте беспокоиться. Будем на берегу раньше вас, – ответил Микола. Собаки слегка потянули повод. Пришлось прибавлять шаг.

Всю дорогу до дома старосты шли молча. Каждый думал о своем. Староста о предстоящем походе, Суздалев вспомнил свою последнюю пассию, провожавшую его в порту, а Билый ни о чем не думал. Он мысленно повторял заученные команды: «хай», «джи», «хо», «изм», «вууу».

– Вот и слава Богу, – нарушил молчание Федор. – Дошли. Микола, привяжи собак к забору, сейчас от меня вам подарок будет. Поможешь, Микола?

Билый кивнул. Федор с Миколой исчезли в сарае, и через минут десять они показались вновь, выталкивая через открытые ворота сани.

– Надеюсь, что пригодятся вам и сослужат неплохую службу, – сказал староста.

– А сам как же? – спросил Билый. – Тебе разве не нужны?

– У меня все равно собак нет. В прошлом году медведь-шатун в деревню заглядывал. Вот моих-то четверых и загрыз. Сани остались. Не самому же мне в них впрягаться. А вам в аккурат.

– Ну, спаси Господи, друже! – сказал Микола и обнял Федора.

– Премного благодарны, – вторил граф, протянув руку. Федор слегка кивнул, пожав руку Суздалеву.

– Теперь запоминайте оба. Это важно, – серьезным голосом сказал староста. – Как эскимос сказал, тот, кто управляет упряжкой, зовется каюр. Собак крепят между собой к упряжке шлейками и потягом.

Федор показал ремни и как они крепятся.

– Сани имеют рулевую дугу, вот она сзади, и переднюю дугу, еще называемую баран. Это полоз и подножка. На ней стоят во время движения и помогают собакам, если нужно, отталкиваться. Ведущие собаки, или же одна ведущая, реагируют на команды каюра, ищут тропу и, соответственно, задают темп. Далее идут направляющие собаки. Они помогают держать темп и поворачивать. Последняя пара – это колеса или корневые. Запрягаются собаки цугом, то есть парами, друг за другом. Это еще не все, – загадочно произнес староста. – Ты, Микола, ружье хотел. А я обещал тебе что-то придумать. Так вот.

С этими словами староста подошел к небольшой двери, вставленной в подклеть. Из-за нее вытащил что-то длинное, чуть меньше человеческого роста, завернутое в холщовую тряпицу. Развязал брезент и протянул Миколе штутцер:

– Держи, казак. Отца моего. Но работает безотказно. Сейчас таких уже нет. Я его берегу, чищу, смазываю. Так что механизм работает как часы.

– Ну спасибо, Федор! – с восторгом ответил Микола, принимая штутцер. – Уважил! Но и я в долгу не останусь, что значит по-нашему алаверды.

С этими словами Билый просунул руку за голенище унт и достал свой нож.

– Не один раз выручал меня. Теперь твой. Пусть на память будет.

– Не жаль с таким расставаться, казак? – спросил Федор.

– Для друга ничего не жаль. К тому же не нож играет роль, а руки, в которых он находится.

– И то правда, – согласился староста, глядя на небо. – Вам, судя по всему, скоро отплывать, да и нам в поход в ночь. Давайте-ка в дом. Чаю на дорожку отведаем.

Все трое поднялись по крыльцу в дом. Прасковья быстро собрала на стол. Остатки рыбника и оладий пришлись как раз к случаю. Приятно было запивать эти вкусности горячим ягодным чаем с медом. Насытившись, Микола с Иваном сердечно поблагодарили Прасковью за гостеприимство и радушный прием, перекрестились на образа и в сопровождении Федора вышли во двор.

– Все вот думаю, Микола, – сказал староста. – Как ловко ты сегодня поговорил с деревенскими нашими, и ведь слушали тебя, со вниманием и уважением. Мало кому из чужаков поморы так доверяют. Но ты стал своим среди нас, причем за такое короткое время.

– Знаешь, Федор, – ответил Билый. – Я тебе одну историю расскажу напоследок. Не придуманная. Все в нашей станице произошедшее. Жил в станице нашей казак один. Димитрием звали. Род его казачий, Рева, от самой Сечи Запорожской ведется. Жил на самом краю станицы. Шутил всегда, мол, моя хата с краю, я станицу сберегаю. Так и было. Сколько раз успевал сигнал подать, прежде чем абреки на станицу нападали. Так вот по соседству с ним, с разрешения нашего станичного атамана, как у вас староста, построил себе дом хохол один. И все бы ничего, но завистью был болен сей иногородний. Постоянно старался Димитрию пакость какую-нибудь сделать. То траву сорную вырвет и Димитрию под ворота накидает, то волов своих к нему на надел пустит. Те сено ему переворошат да попортят. А один раз проснулся Димитрий. Настроение хорошее, помолился, на крыльцо вышел, глядь, а у крыльца ведро с помоями. Вздохнул Димитрий, помои вылил, ведро начисто вымыл, насобирал в него самых больших и спелых яблок и пошел к соседу. Сосед услышал стук в дверь и злорадно так руки потер, мол, наконец-то терпение казака лопнуло. Открыл дверь в надежде на скандал. А он любил это дело. А Димитрий ему ведро с яблоками протягивает и говорит:

– Кто чем богат, тот тем и делится!

В общем, не прижился хохол в станице, уехал.

– Это точно. Правильно сказал станичник твой. У кого что есть в избытке, тот тем и делится. – Федору понравилась история Миколы. – А казак-то этот, Димитрий, жив-здоров?

Билый задумался на мгновение, словно перенесся в тот день, когда о гибели односума узнал, и ответил:

– Нет Димитрия. Погиб в бою с абреками. Геройский казак был. Такие казаки – золото Кавказа. Эх.

Федор не стал задавать лишних вопросов, понимая, что для Миколы это душевная рана.

– Да, дела. Упокой, Господи, душу раба Твоего Димитрия, прости ему все его согрешения, вольные и невольные. Даруй ему Царствие и причастие вечных Твоих благих и Твоя бесконечная и блаженная жизни наслаждения, – только и произнес.

– Спаси тя Христос, друже, – сказал Билый и добавил: – Знаешь, Федор, у запорожских казаков, предков наших, существовал славный обычай. В знак побратимства, они менялись нательными крестами. А дальше у них все совместное было, по-братски. Дарили друг другу все, что у них было, все, что добывали в боях. От лошадей до каких-то незначительных вещей. В походах побратимы куска хлеба друг без друга не съедят. И в боях сражались бок о бок, спина к спине, не раз спасая друг другу жизни. И такое побратимство давала казакам уверенность и силу.

– Добрая традиция, казак. Со смыслом. Вроде как крест свой не один несешь, а побратим тебе твой помогает.

– Именно так, Федор, – сказал Микола и, расстегнув ворот савика, снял свой нательный крест. – Вот, побратим, мой крест тебе.

Федор последовал примеру Миколы, сняв с себя свой нательный крест. Видно было, что волнуется староста. С минуту стояли они друг против друга, держа свои кресты за веревочки в руках. Губы шевелились в негромких молитвах. Затем надели на шеи друг другу кресты и обнялись по православному троекратно.

– Пора, – сказал Микола. – Прости меня на первый раз, Федор, если что не так.

– Господь простит. И ты меня прости.

– Прости и во второй раз.

– Господь простит, и ты меня прости.

– Прости и на третий раз, побратим.

– Господь простит, Микола. И ты меня прости.

Суздалев стоял не шевелясь, как завороженный, смотря на сцену прощания этих двух глубоко верующих людей. Один из которых был его односумом, братом. Стоял и с душевным волнением переживал происходящее. Увиденное так подействовало на него, что он до самого возвращения на корабль не проронил ни слова. Билый чувствовал душевное состояние своего друга и не лез с разговорами. Пусть Иван сам обстругает, отшлифует свой крест.

Собак запрягли в упряжку, и они, несмотря на каменистую почву, легко дотащили сани до берега. Через четверть часа показалась и основная группа во главе с боцманом. Сначала перевезли людей, затем вернулись за собаками и продовольствием, купленным на рынке. Суздалев, погруженный в свои мысли, отбыл с первой партией, удалился в каюту и до ужина не показывался. Микола же, увлеченный погрузкой и разгрузкой купленных собак, размещением их в трюме, не заметил отсутствия друга. Да и не нужно было в этот момент общение Ивану Суздалеву. Мысли о целях в жизни, о том, для чего человек приходит в мир сей, завладели его сознанием. В такие минуты человек должен остаться сам с собой наедине.

Боцман по прибытии сразу доложил капитану судна о происшествии, унесшем жизнь еще одного офицера. Капитан, имея рассудок трезвый, не желая обострять ситуацию, не стал искать виновных. К тому же, со слов того же боцмана, намечавшийся было конфликт с поморами ловко разрешил Микола Билый. Но все же приказал изъять все спиртное и запереть под ключ в хозблоке трюма.

– Одни напасти от него. Вторая смерть нелепая. Вернемся в столицу, гуляйте сколько душа пожелает. А на моем судне отныне сухой закон! – сказал как отрезал.

Капитан же Малиновский, в непосредственном подчинении которого находился подпоручик Заславский, после доклада поручика Огинского ходил сам не свой, злобно посматривая на казака и его друга. Но сил и власти что-то предпринять против этих двух, как он любил повторять, выскочек у него не было. Оставалось ждать удобного момента, чтобы отплатить сполна и за полковника Янковского, и за историю с масонами и за все остальное. Придет время, сочтемся.

Глава 22

В щель натянуло, и на ступеньках трапа появились неровные наросты льда. Казак осторожно спустился в трюм, покачал головой, замирая и переводя дух, не хватало еще под скользнуться и сломать себе шею, и возле бочонков из колоды выдернул топорик. По-хозяйски хмыкнул. И в несколько ударов обухом сбил наледь.

– Куда только смотрите, родимые, – привычно проворчал, поругивая матросов. Вроде сноровистые – под ногами не мельтешат, но порой поражают своей бестолковостью. Вот и сейчас кто-то, видно, так спешил, что даже неплотно прикрыл за собой люк, нарушая неписаные правила. Билый посмотрел в разукрашенный инеем иллюминатор. Сквозь ветвистые мохнатые узоры неясный день пробивался тускло, можно было разжечь фонарь, но скоро глаза освоятся и полумрак отступит.

К своему стеллажу пробирался не торопясь. Доски на досуге выкрасил в зеленый цвет, и теперь стояк заметно выделялся среди остальных.

Спугнул крысу, шустро юркнувшую под полку и затаившуюся в темноте. Алчные красные глазки блеснули адом и тут же погасли. Затаилась тварюга. Не мудрено, с крысами воевать приходилось каждый день, строя все новые и новые ловушки. Умные грызуны быстро учились и требовали к себе тщательного подхода и внимания.

Мыкола, с измальства привыкший к порядку на базу, утро начинал с обхода нехитрого хозяйства. Какой тут скот? Несколько клеток с курами. Дело в другом. Быть в базоти, то есть находиться в праздности и ничего не делать – не мог и не умел. Начинал обычно с трюма, там двигал коробки, сортировал консервы, перебирал копчености – смотрел, чтоб крысы не погрызли, крепил заново ящики, что расшатались от качки. Заботливо протирал выделенный стеллаж и очищал ловушки от грызунов. Каждый день кто-нибудь да попадался! Наверное, потопил уже не один выводок крыс, но перевести всех тварей не мог. Времени такая проверка занимала немного, Ванятка даже второй стакан чая не успевал допить, увлекшись книжкой, смотрел всегда недоуменно – мол, куда ходил, а тебе это надо? Билый неизменно молча кивал: надо, съдал баранку, кривился от лимона, и потом уже вместе шли к собакам, учились быстро ставить упряжку, упражнялись в стрельбе да в рубке – занимали себя, чем могли.

Сегодня задержался.

Консервы смотрел. Перебирал. Ласкал пальцами холодные гладкие бока, как снаряды, ей-богу, даже в грезах куда-то унесся в войну, вспоминая. Только разрывов и не хватало! За бортом треснул лед. Вздохнул, приходя в себя. Вроде вчера ящик плотнее закрывал и крепил более надежно. За ночь болтанки не было. Но порядок нарушился! Это насторожило. Даже по сторонам стал внимательно озираться в полутемном трюме. Один. Волны бьют о корпус, снасти поскрипывают да грызуны пошкрябывают, совершая свои важные дела.

Докопался до истины. Так и есть. За промасленной бумагой, в третьем ряду – подмена. Одна банка, вторая, пятая. Вроде похоже, но жесть хуже и пайка другая, худая – кое-где расходиться начала, вздуваться. Интересно. Пробормотал еле слышно:

– Вот те раз. – И снова взглядом зашарил по темным углам трюма – нет никого. – Ладно. Мужик врага ждет, казак врага ищет. – Решил пока молчать до выяснения и полной развязки. Но вора надо изловить. А потом и шум поднимать. Как-то не по-людски – всегда попросить можно. Не отказали бы. Взгляд задержался на пустых бочках. Неслышно подошел к ним. Покарябал ногтем темный бок старого дерева. Неясная тревожная мысль забилась в сознании, чувствовалось, нужен запас. Неспроста тайный вор объявился. Видать, подаренным штуцером кунака раньше придется воспользоваться. Оружие без графских изысков, но видно, что хорошее: имеет баланс, отличную посадистость, и, как следствие, высокая управляемость позволит произвесвести быстрый и точный выстрел. С таким бы коротким скрадывать дичь в кустах, уж больно компактный, но староста заверял, что не раз бил крупного зверя. О надежности и говорить нечего: если у вас в руках двуствольный штуцер, то для производства второго выстрела тебе нужно только нажать на второй спусковой крючок. Это же фактически в руках две однозарядные винтовки – два шептала, два бойка, два ударно-спусковых механизма. В случае с двуствольным штуцером один рабочий ствол все равно останется в твоем распоряжении. А это немаловажный факт. Надежность прежде всего! Для всех штуцеров характерны высокая прочность ствольного материала, сравнительно короткие стволы, обеспечивающие повышенную маневренность, массивная ствольная колодка, очень прочный и надежный механизм запирания, безотказный ударно-спусковой механизм. Так что такому оружию Микола был рад – лучше и не придумаешь, своевременный подарок. «Значит, быть охоте», – пробормотал под нос Билый.

Почти бесшумно поднялся по лестнице на палубу. Оценил обстановку. Вдоль правого борта спешной походкой уходил к корме матрос: плечи опущены, спина напряжена – словно окрика ждет. Руки прячет в рукавах тулупа. Посмотрел в другую сторону: Ванятка уже с собаками тешится. Не дождался. Вышел на мороз. Да не один, тут же несколько добровольцев, среди них старший команды – капитан Малиновский. Хлыщ польский глянул холодно по сторонам, будто невзначай. В сторону казака посмотрел, еле заметно кивнул, как от ветра пригнулся, и практически сразу отвернулся к своим, не ожидая ответного приветствия. Как в душу плюнул. Пришлось в руки себя взять, справляясь со вспышкой гнева. «Как бы не сорваться. И вроде и не делают ничего, а порой так и хочется дать в зубы». Прочитал про себя короткую молитву, успокаиваясь. Полегчало. Суздалеву, кажется, всё нипочем, книги, чай с лимоном, послеобеденый сон, душевные разговоры с капитаном судна и профессором Ледовским – на курорте, да и только. Не все так остро воспринимает. Может, тоже таким надо быть?

Сейчас граф увлечен, смеется, с утра в хорошем расположении духа. Когда о бабах не думает, на человека похож. Замечательно. Сам заулыбался неясному солнцу, скрытому белой пеленой неба. И правда, чудесный северный день. Короткий, правда.

– Ты же мой, красавчик! Ты же моя лапочка! Малахаюшка! – вдохновенно приговаривал Суздалев, теребя большого белого пса за ушами. Собака, больше похожая на одомашненного крупного волка, повизгивала от восторга и норовила лизнуть графа в лицо большим розовым языком.

Билый качал головой, не разделяя чужие восторги. Что говорить – пес был чудо как хорош. Аборигенский самоед сильно напоминал полярного волка, но покорить своим дружелюбием и жизнерадостью мог любого. Однако собака ластилась только к людям. Точнее, к одному человеку – односуму. К другим людям была равнодушна, нехотя помахивая хвостом. Выражая нейтралитет и явно лукавя. Это дружелюбие также не проявлялась к остальным собакам – самоед их просто ненавидел и подавлял своим авторитетом. Такой запросто мог стать вожаком упряжки.

– Малахай? – протянул вопросительно казак, сдвигая папаху на затылок. – И имя уже дал?

– Так точно, Николай Иванович! – воскликнул Суздалев оборачиваясь, не выпуская пса из объятий. – И он откликается! Представляешь? Чего хмурной?

– Показалось.

Граф неопределенно хмыкнул, снова тиская нового друга. Билый покачал головой – вроде всегда умел скрывать свои тревоги, по лицу ничего не видно, но Суздалев, видно, так привык, что подмечает малейшие перемены. «Это хорошо! – подумал пластун. – Это по-нашему».

– Представляю, – сказал Билый, продолжая начатое, и вздохнул, видя, как Ванятка скрывает консерву и высыпает содержимое в большую миску для собаки. Отборное мясо в два заглатывания исчезло в пасти самоеда. «Вот как так можно? Когда с запасом что-то неладное творится!» Казак еще больше стал думать об охоте. – Ты бы рыбой его кормил. Зачем балуешь?!

– Да что это за еда – рыба для собак?! Она же тухлая! Ей сто лет! Ты посмотри, какой пес! Он мясо должен есть. Смотри, как шерсть играет! Мясо, и точка.

– Вань, – вздохнул Микола. – Ты бы так к собаке не привязывался.

– Почему? – изумился граф. – Посмотри, какие глаза! Он же умный. Я его домой потом заберу, в усадьбу, будет соседских борзых давить! Нечего им по моим полям шнырять. Ты бы видел, какой гордый вид у моего соседа! Как он своими псами дорожит. Скоро не будет.

– Вот же ты скаженный!

– Чего? – не понял граф, на его лице промелькнула тень, как всегда, когда не понимал человеческий язык.

– Я говорю: счастливые дни настанут у твоих соседей-друзей.

– А они мне не друзья, – живо возразил Суздалев. – Статью не вышли.

– Ладно. Понял. Знакомо. Слушай, а как ты будешь в глаза своей собаке смотреть, если его убивать придется?

– Зачем?! Зачем убивать мою собаку?! Что за глупости?! – Суздалев разогнулся, недоуменно посмотрел на друга.

– Ну, – неопределенно хмыкнул казак. – Мало ли. Ослабевших собак в упряжке обычно забивают. Скармливают другим, когда рыба заканчивается. Ну, или сами люди едят, когда есть нечего.

– Да кто собак-то ест! – воскликнул Суздалев. – Не бойся, Малахаюшка, никто тебя есть не будет. Мой ты хороший. Дай поцелую в носик. Не борзая, конечно, но по-своему очень красив. Что же это за люди такие?!

– Обычные люди. Полярники.

Собака, взвизгнув, приняла новую порцию человеческого обожания и в благодарность снова лизнула графа в лицо. Потом Малахай зевнул, и Билый усмехнулся, оценивая пасть белого волка. Оценил он также и обильную шерсть – густую, податливую, плотную. Настоящая «полярная» шуба. Не укрылось, что собака имеет двойной шерстяной покров: короткий – мягкий, густой подшерсток, и длинный – более жесткий и прямой. Шерсть образовала воротник вокруг шеи и плеч, обрамляя голову. На задней поверхности бедра – такие же штаны. Хвост опущен. Шерсть уже искрилась, и в легком морозе собака «распушалась», превращаясь в необъятное облако. Представлялось, что будет при сильном морозе.

От этих мыслей Билый улыбнулся. Ему нравилось, что друг, как дитя, возится с собакой, найдя себе занятие по душе. Главное – не хандрит. Стихи свои забросил. Перестал пялиться на звезды и вздыхать. Перемены заметные. Но сам казак оставался спокоен к животным, четко понимая, что такая близость ни к чему хорошему не приведет. Вот был бы конь! Да где его взять во льдах.

– А мой-то пес из упряжки будет лучше вашего, – оскалился капитан Малиновский, находившийся тут же у клеток. Билый с сомнением посмотрел на собак болезненного вида. Малахай лоснится, искрится, прыгает без устали, а эти как заморыши: шерсть свалялась, повизгивают, хвосты поджимают, в глазах тоска. Еще на лед не спустили, сани не потащили, а кажется, всё, закончились собачки, умерли. Кто таких выбирал? Куда смотрел? Ведь намучаются. Если по государственной квоте выдали, так таких подрядчиков-хитрецов вешать надо за прямой саботаж.

Неужели такие мысли только ему пришли?

Меж тем шляхтич продолжал:

– Да любой самый слабый мой пес порвет вашу белоснежку в два счета!

Надо отдать должное – граф не повелся.

– Пускай, – усмехнулся Ванятка. Видно, односум сегодня непрошибаем был. Билый одобрил – не хватало еще собак по дурости терять. Пустые слова – капитан еще тот задира. Видно, что скучно ему. Стравить собак хочет, поединок устроить. Развлечься. И как в воду глядел. Шляхтич тут же всполошился, видя, что его затея проваливается:

– Что? И биться не будем? Может, развлечемся, господа? Устроим собачьи поединки? Разгоним тоску? – живо предложил капитан Малиновский.

– Нет. – не согласился Суздалев. – Не для того куплены. Пустая затея.

Казак хекнул в кулак, скрывая одобрение и усмешку.

– Что за нерешительность, ваше сиятельство, – с сарказмом сказал старший команды добровольцев. – Право слово, не такое я слышал о вас.

– То всё байки, – рассмеялся Суздалев и снова стал трепать пса за ушами, потеряв интерес к собеседнику. Капитан Малиновский недобро покривился, всего лишь мимолетно и кратко, но Билому хватило подметить и этого. Небрежно отдав честь, старший команды добровольцев покинул самодельный вольер для собак. Его свита потащилась за ним. Сейчас засядут пить до глубокой ночи.

– Вань, ты ничего не замечаешь?

– Ты о чем? О погоде? – граф встрепенулся. – Холоднее стало. По утрам вставать не хочется. Так бы и лежал под одеялом. Читал бы роман и грыз бы твои бублики. Жаль, круассанов нет. Тебе, кстати, дать почитать роман? Презанятная вещь про индейцев. Написана, правда, по-английски. Рвануть бы на Аляску! Эх, однусум, вот там жизнь.

– Спасибо. Я библию читаю. На русском. А на Аляску рванем когда-нибудь.

– Да, мечты, – отмахнулся Суздалев. – Куда я от пушки, а ты от коня.

– Время покажет. Я не о том. От темы ушли, – покривился казак. – Малиновский как пригретая гадюка. Все жду, когда цапнет. Вот чую подлюгу!

Суздалев коротко хохотнул. Пес лизался.

– Ты как маленькое дитё, Николай Иванович. Истины не знаешь? Рыжие и гвардейцы, да если еще и фамилия польская – это к дуэли! Всегда так! Вот испокон веков.

– Тебе лишь бы стреляться, – укоризненно сказал Билый. Граф пожал плечом и хмыкнул, не зная, какой еще довод привести, – вроде всё сказал. Чего непонятного? Руки стали коченеть от холода, и он, потрепав напоследок Малахая, поднялся и принялся надевать перчатки. Такими темпами скоро надо будет одеваться в костюмы, купленные у поморов. На свежем воздухе проголодались, хотя обедать было рановато. До сумерек еще несколько часов. Надо с пользой провести.

– Чем займемся?

– Охотой.

– Охотой? – граф изумился. – Так всего впрок, ты даже сало белухи закупил, которое не коптит, у кунака своего. Зачем только? Я не против пострелять – с радостью. Да в кого?

– Впрок. Да и цена была ниже рыночной. Запас карман не тянет – пригодится. Сейчас нам мясо нужно. Тюленей бить будем.

– Тоже мне охота, – буркнул Суздалев. – Велика честь. Если только лишний раз потренироваться, чтоб рука не забыла, как на курок нажимать. К капитану тогда идем?

– Уж это-то не забудет! – усмехнулся казак. – Идем.

Глава 23

– Янек! – сладким шепотом произнесла Зофья и тут же попросила: – Перевернись.

И засвистела.

Поручик Пац всхрапнул, послушно перевернулся на бок, с секунду смотрел на потемневшие потолочные балки, вспоминая, где находится. Сон с каждой секундой вытекал из тела, делая рассудок ясным, а взгляд четким. Напротив, безмятежно раскинувшись, спал Денгоф. Внизу, за столом у бутылки, подложив под голову руки, спал Мосальский. «Счастливчики!» – подумал Пац, поняв, что больше не уснет. Свесился вниз, рукой схватился за гладкое горло бутылки. Жадно припал, желая найти забвение – ничего не получилось, вино пилось как вода. Кинул бутылку вниз, и она покатилась по полу, звонко стукаясь с другими.

Поручик, тяжело вздохнув, откинулся навзничь в несвежее постельное белье.

Конечно, не было никакой Зофьи. И быть не могло. Сейчас золотоволосая красавица наверняка превратилась в саратовскую мещанку, располнела, подурнела, воспитывает трех-пятерых сопливых оборванцев и выносит мозг своему мужу-инвалиду. Пац злорадно хмыкнул, трогая шрам, оставленный на дуэли русским гусаром, и представил, как сейчас тому нелегко. Зофья в своей любви границ не знает. «Что ж, это был твой выбор! Надо было только немного подождать!»

Пац знал, что светлое будущее наступит очень скоро. Буквально завтра, через неделю или в крайнем случае через пару тройку месяцев. «Надо только найти полковника Янковского!»

При упоминании фамилии обер-офицера у поручика перехватило дыхание. Ничего нельзя забыть! Господи, сколько они возлагали надежд на это восстание. Примкнув мальчишкой к отряду Леона Франковского, на тот момент самого молодого командира повстанцев, Пац упивался свободой. Леон сумел организовать сотню студентов. Бесшабашные и лихие, они громили русские усадьбы – выбивали стекла, пускали красного петуха, участвовали в кампаниях против развлечений в домах, где проводились балы. А какое было удовольствие ловить русских женщин и резать им дорогие платья! В городах и местечках срывались вывески на русском языке и заменялось все польским, родным! Дальше больше. Отряд без боя взял Казимеж-Дольны и разгромил русских при Курове. Тогда и приплыла богатая добыча в сорок тысяч. Потом им говорили, что стычка с русскими не имела военного значения. Но что значила эта маленькая победа для Янека Паца и остальных студентов! Жаль, что радость была недолгой. С трудом выйдя из окружения, они были разбиты отрядом подполковника Медникова. Студенческий отряд практически весь был уничтожен, сбежать удалось единицам, а самого Леона Франковского пленили и затем повесили.

– Вы ответите за это! – цедил поручик Пац, видя в полумраке радостные лица погибших товарищей. Словно снова сидели они в ночи у костра, пели песни и пускали бутыль по кругу.

Жаль, что их, «красных», радикально настроенных настоящих боевых шляхтичей, было так мало по сравнению с «белыми», состоявшими из землевладельцев, крупной и мелкой буржуазии. И хоть крестьянам и обещалось освобождение от крепостной зависимости, должной поддержки от них тоже не было.

Что уж говорить о Европе, на которую так надеялись! Конечно, в зону, охваченную восстанием, стали прибывать добровольцы из различных стран: итальянцы, шестьсот человек с истинным героем Рисорджименто Франческо Нулло; целая тысяча прибыла из Венгрии, триста из Франции! Но сами эти страны, их правительства, заняли позицию фактически антирусского нейтралитета, на словах выступили в поддержку польских повстанцев, не предоставив, однако, какой-либо реальной помощи. Да, сотня героических повстанческих отрядов, ведомые кадровыми офицерами, была силой. Но что они смогли сделать против регулярной русской армии? Не было никаких шансов Царству Польскому стать свободным. Восстание захлебнулось в крови бесстрашных шляхтичей. Жаль, что Пац не смог принять славную смерть, только об этом жалел долгие годы. Попав под рекрутский набор, в том же тысяча восемьсот шестьдесят третьем году, вместе еще с десятью тысячами такими же подозреваемыми, он был призван на службу.

И что теперь? Поручик русской армии! Это ли не ирония судьбы?! Не ее насмешка над знатным польским шляхтичем, ненавидящим все русское?! И эта ненависть двигала им на поле боя. Он бил врага, представляя в каждом из вражеских воинов русского солдата. Геройство, доходящее порой до безумства. Подвиги его не остались не замеченным. Но кто бы знал, что творилось у него на душе, когда получал из рук высокопоставленных военных чиновников эполеты и кресты. Как мерзко было видеть этого двуглавого орла, больше похожего на петуха, снесшего яйцо, на патенте очередного офицерского чина! Сколько стоило сил улыбаться всяким знатным русским, которых ненавидел и презирал. За всё! За полные кошельки, за потомственные титулы, за то, что такие дурехи, как Зофья, сначала клянутся в вечной любви, а потом выскакивают замуж при удачной партии.

Полковник Янковский, настоящий шляхтич, истинный поляк, сумевший в ставке занять место и стать заметным для императора, – вот кто последняя надежда для таких, как он, – несчастных изгоев. «Викентий Иванович соберет осколки в единый кулак. И как… – Пальцы сами сжались до боли в кулак. – …Сожмет шею русского орла, что хруст понесется по всей этой дремучей Тмутаракани! И, Мати Бозка, кто знает, к чему приведут новые великие дела! Еще возродится Царство Польское в истинных своих границах! Придет время, и Зофья еще пожалеет о своем выборе! Но только тогда уже будет все по-другому».

Кряхтя, Пац спустился вниз. Мосальский так и не проснулся. Возле обшлага его мундира притаился жирный таракан. Насекомое шевелило усами, нацелившись на сухую корку ржаного хлеба довольно грубого помола. Поручик, брезгливо морщась, стряхнул тварь на пол. Сам покосился на краюху. Черствый хлеб выгнулся на концах, о такой можно и зубы сломать. Тут же, на краю стола, в глубокой тарелке застыло гороховое пюре с кусками дурно пахнущего мяса. Что за мерзость эта тушенка! Когда пьешь все время, сознание притупляется, и на такие мелочи не обращаешь внимания. Но сейчас Паца душила бессильная злоба – они, добровольцы, находящиеся на государственном обеспечении, едят хуже матросов. Гнилое мясо, вздутые консервы, опарыши в муке. Пац громко отрыгнул, сдерживая рвотный рефлекс. Жалкое суденышко вместо приличного корабля, полудохлые собаки, худое обмундирование, что лезет по швам, – только полякам могли такое подсунуть! Списать! Съедят и не подавятся. Подарок от государя.

– Спасибо! – злобно зашипел Пац. – За все спасибо!

– Пожалуйста, – тут же отозвался вежливый Мосальский, не приходя в сознание и не меняя позы – так и не смог оторвать голову от рук.

– Молчи уж! – пробормотал Пац, багровея. Шрам же, напротив, побелел, делая его лицо более злобным.

Как так получалось, что двое русских добровольцев, примкнувших к отряду в самый последний момент, так сильно отличаются от них? Веселы, сыты, тепло одеты, имеют авторитет как у команды, так и у старших офицеров. Профессор Ледовский при них лебезит и так услужливо кланяется.

– Ненавижу! И этих двоих, и Ледовского!

Не знает, кому надо кланяться? Да каждая польская фамилия на этом судне… Да каждый поляк здесь именит! Любой ровня королю! А он перед этим графом шею гнет! Деньги! Проклятое русское золото купило все вокруг! И место на судне, и провизию, и эти отборные собаки, не чета нашим, и даже дикий графский наемник – все куплено за золото! Только честь поляков не купить!

– Посмотрим, чья возьмет. Подождите! Придет наше время. Мати Бозка поможи.

А пока можно начать с малого.

Пац резко засобирался. «Надо навестить трюм!»

Глава 24

Дверь рубки протяжно скрипнула. Смазка, которой матросы обильно смазывали навесы, слегка твердела на морозе, производя при открытии дверей весьма неприятный скрип. Капитан судна вскинул бровь, глубоко затягиваясь из трубки. Результат превзошел все ожидания. Это был не вахтенный с поручением. Профессор, собственной персоной.

– Наконец-то вы выбрались из своей берлоги. А то мы все вас уже потеряли, – приветствовал профессора капитан судна.

Появление Ледовского было столь необычно, что все завертели головами. Увидеть известного ученого не работающим хотели многие.

Привыкший к полумраку своей лаборатории, он подслеповато щурился, пытаясь понять причину шума. Явно одетый не по погоде, облаченный в меховую куртку и шапку, он неторопливо поворачивался, пытаясь разобраться в истоке происхождения гама.

Наконец, не выдержал.

– А что за шум, капитан? – неуверенно спросил он.

Морской офицер посмотрел на ученого, как тот бережно сжимает несколько пробирок – явно готовился собирать пробы, – вздохнул:

– Новых собак доставили с берега. Обживаются. Старички, ясно, беснуются.

– Собачки? – выдохнул профессор. Тут же поймал захотевшего незаметно прошмыгнуть, матроса за локоть. – Любезный! Наполни мне пробирки водой да собери льда. И будь осторожен со стеклом! Порадую потом чаркой.

– Рад стараться, – бодро отрапортовал матрос и тут же съежился под взглядом капитана судна, вспоминая про введённый сухой закон на корабле. Профессора, конечно, такие мелочи не волновали. От жизни корабля он был абстрагирован. И вполне мог не придать значения приказам старшего офицера.

– Собачки, – снова умиляясь, прошептал Ледовский, бочком пытаясь обойти капитана.

– Куда вы?

– К клеткам. Посмотреть! Весьма презанятные собаки?

– Покусают, – не отвечая на вопрос, нехотя признался капитан. – Впрочем, составлю вам компанию.

С утра он имел беседу с капитаном Малиновским, старшим команды добровольцев, составляли план, разбивая зоны поиска на сектора. Выпили не одну кружку кофе. Вечером надо было донести сведения до отряда добровольцев и намекнуть профессору, что неплохо бы и старику высказаться, рассказать о природе вокруг, о странностях, с которыми могут столкнуться офицеры, об опасностях.

«Собачки, – вновь подумал капитан судна, крутя головой. – Хоть бы не покусали старика, потом отчитывайся перед Географическим обществом!»

Корабль ожил, как только капитан с профессором начали двигаться к клеткам.

Матросы точно забегали живее, сбивая с двойным энтузиазмом наледь с такелажных средств: тросов, строп, опорных конструкций и прочих устройств и механизмов – мачт, лебедок.

Профессор с жаром рассказывал капитану о результатах измерения толщины льда, махая рукавицей. Был он одет тепло и чувствовал себя превосходно. Всегда бледные щеки на этот раз покраснели, и точно не от мороза.

Капитан хмурился, пыхтел трубкой, кивком приветствовал всех. Малиновский, собравшийся уходить, видя непонятное оживление, незаметно отдал команду, и на палубу стали подниматься добровольцы, выползая из всех щелей. Кучкуясь, они тихонько разговаривали, раскуривали кто трубки, кто папиросы и ждали развязки. Все уже были осведомлены, что капитаны встречались сегодня утром не просто так. Ждали развязки.

– Смотри, – подсказал казак, оценивая обстановку. Граф оторвался от собаки.

– Хорошее утро, раз наш профессор покинул свою лабораторию. И поздороваемся, и расспросим про охоту. Думаю, капитан дозволит нам такую прихоть?

Казак пожал плечом, не видя ничего сложного.

Профессор Ледовский встретил их приветливо и не отпустил от себя, чем вызвал ворчание со стороны поляков. Выделил русских добровольцев вниманием.

– Это ваши собаки? Я раньше таких на палубе не видел! Чудо как хороши. Энергичны. А это что за барбос? Крупный такой, как волк!

– Это не барбос. Это Малахай, – сказал, улыбаясь, граф. – Слушает команды Николай Ивановича, а со мной дружит. Типа как односум мой закадычный, ластится и дружелюбный очень.

– В одном признал вожака, в другом товарища! – заключил профессор и решительно протянул руку в щель клетки, намереваясь погладить пса. – Интересно, а меня как воспримет? Примет в стаю? Страсть как люблю таких вот барбосов.

Малахай не принял. Клацнул пастью, намереваясь оттяпать незнакомцу руку по локоть. Оголил крупные клыки. Бешено завращал разноцветными глазами.

– Ладно. В другой раз познакомимся, – резко отдернув руку, вскрикнул профессор.

Казак улыбнулся. Граф погрозил Малахаю указательным пальцем, хотя в глазах светилась доброта. С профессором же так нельзя! Будто с нашкодившим малым ребенком.

– А что ж вы, господа, как на курорте? – оживился Ледовский, теряя интерес к собакам. – Утепляться уже надо. Чахотки не боитесь? Берегите легкие. Нам болеть нельзя. Скоро лагерь будем разбивать на льду. А для вас поиск уготовлен! Готовы ли вы к невзгодам? – в голосе ученого слышалась и легкая ирония, и отеческая забота.

Билый покосился за борт. Шли по воде. Мелкие льдины, появившиеся с момента отбытия от деревни поморов, не предвещали заторов. А с «невзгодами» он вообще был на ты. С детства.

– Всегда готовы, – отмахнулся граф. – Значит, стоянка скоро будет?

– Да. Намечается. Уже не терпится начать по-настоящему работать! – Ледовский потер в предвкушении руки. – Лишь бы пробирок хватило! Уж как аккуратен был, а все равно в шторм побилось изрядно. Да и у кого-то, – ученый вывернул шею, смотря в сторону матроса, – руки неправильно растут!

– Грубые пальцы просто, – отозвался капитан судна, заступаясь за команду – ругать их мог только он. – Не привыкли матросы к хрупкой посуде. Кто-то в лагере останется, ну, а вам, господа, как и другим добровольцам, достанется один из секторов.

Граф с казаком с интересом взглянули на профессора.

– Да-да, было решено, что разобьем территорию предполагаемого нахождения экспедиции на сектора и отправим на поиски стоянки судна полковника Янковского.

– Умеете ходить по азимуту, голубчик? – это уже к Билому обратился капитан судна. Казак хмыкнул.

– По компасу, что ли? Я больше по Чумачему шляху, Стожарам и надеясь на свою чуйку. – Поляки заржали, явно подслушивая. Билый как ни в чем не бывало продолжил: – У меня компас в голове.

– Замечательно! Сегодня вечером в кают-компании общий сбор. Там получите каждый свой сектор, определите на местности нужное направление, будете его выдерживать до намеченного пункта – места сбора. Думаю, это пересечение непременно вас приведет к пропавшему судну. Что еще хотели, господа? Вижу, не терпится вам что-то спросить? – Капитан пыхнул трубкой. Профессор Ледовский нетерпеливо переминался, ему поскорее хотелось вернуться к своим пробиркам и опытам. Свежий воздух ему был чужд.

Суздалев кашлянул, подкрутил ус, ломая легкие сосульки.

– Господин капитан, как сплошные торосы начнутся, дозвольте поохотиться, прочесать местность! Друг мой о припасах беспокоится, пополним и себе, и команде, да и в лагере мясо лишним не будет.

– Так охота на бельков в феврале! – вклинился капитан судна, явно не понимая. – Сейчас же без пользы будет, или для души хотите?! Так-то бессмыслицы в вашей затее немало, господа. Не на охоту прибываете!

«Так вот для чего пустые бочки. Бельков, значит, бьют, эва оно как. Хитер!» – подумал Билый, принимая информацию.

– Не ворчите вы так, – беспечно махнул рукой профессор Ледовский, – а то офицеры подумают невесь что. Пускай разомнутся! Засиделись орлы. Я бы помоложе был, так составил бы непременно компанию и сам бы в охотку пострелял!

Капитан с сомнением посмотрел на щуплую фигуру профессора, его пенсне с толстыми линзами и благоразумно промолчал. Ледовский истолковал по-своему, видя чужое сомнение.

– Все равно мне временный лагерь будут матросы ставить. Вам же, судну, на воде оставаться надо будет до тех пор, пока возможно.

Капитан нехотя пожал плечами, мол, делайте что хотите, но не под мою ответственность.

– Конечно, голубчики, капитан разрешает! – радостно заключил профессор, по-своему истолковав молчание капитана корабля. – А я всеми силами поддерживаю. Идите с Богом, как встанем. Еще день-два, и конец пути, начнем поиск.

Капитан улыбнулся, покачал головой, но ничего не сказал. Только втянул в себя ароматный дым из трубки и пустил большое сизое кольцо в сторону Ледовского. Оно поднялось над головой профессора и растаяло в воздухе.

Суздалев на радостях откланялся, Билый слегка кивнул, отдавая честь, – так и не привык к этим столичным ужимкам, не гнулась шея. Оба пошли в направлении своей каюты.

– Вот и всё. Что там у нас на обед? Осталось чего?

– Макарон с мясом полказана, – машинально ответил Микола и вдруг нахмурился. – Полковник Янковский? – Казак даже остановился. Иван прошагал несколько шагов, прежде чем заметил.

– Ну да! – Граф развел руками, продолжая еще улыбаться.

– Что «ну да»? – Билый насупился.

– А что такого?! – спросил Суздалев недоуменно.

– И много ты знаешь полковников Янковских в армии? Особо приближенных к императору? Не тот ли это господин, чьими стараниями нас в форт упрятали?!

– Тот! – отмахнулся граф и тут же добавил: – А может, и не тот!

– Ваня! Ты меня нервируешь! – Билый начал закипать.

– Прости, друже. Подвел, что ли, опять тебя? Так не хотел! То дела минувшие. Бог прощал и нам велел. Ты глобальнее думай! Какая польза нам от этого будет! Самого любимчика императора спасаем! Да такое никогда не забывается.

– Иван Матвеевич, – казак покачал головой. – Там в форте день за год шел. Как умом-то не тронулись? Опыты на нас ставить хотели! В унтера разжаловали!!! Да ладно звания! Их вернуть можно. У тебя невеста погибла! Кто ее вернет?! И этого полковника мы собираемся искать?! Спасать?! В своем ли ты уме, братец?!

– А может, – начал тихо, с какой-то гортанной хрипотцой, говорить Суздалев, и с лица его вмиг слетела дурашливая улыбка, лицо побелело, нос заострился. – Просто поискать? И найти? А там уж как кривая выведет! Кто говорил о спасении, а?

И как-то страшен граф стал за минуту. Словно призрак из прошлого, упырь, нечистый. Сгорбился весь, потеряв офицерскую стать. Казак медленно перекрестился, не веря в такую перемену. Его вдруг стала накрывать страшная догадка. Но он не хотел в нее верить. Душу засвербело! «Неужели… Да не может такого быть!»

– Что думаешь? – прошелестел зловеще Иван. В глазах дворянина блеснул нездоровый огонь.

Билый молча отшатнулся, настолько граф в эту минуту ему показался не человеком. И Суздалев, почувствовав, что вышел из устоявшегося образа, принялся опять разгибаться, превращаясь из скрюченного старика в молодого да бравого графа. Но какой это был долгий процесс! Показалось, что время замерло. Казак неторопливо перекрестился еще раз, не сводя взгляда с друга. А тот уже начинал овладевать собой, ярость и жажда убийства выходили из него, нервно бурля потоками. Улыбнулся, подмигнул, приосанился, закрутил привычно ус. Делано рассмеялся, смахивая колючие снежинки с лица.

Микола вдруг понял чужой замысел и весь смысл этой авантюры. Как раньше не углядел? Всё же на поверхности было. Простая арифметика: сложи два и два. Думал, взаправду интерес у графа к Арктике, к китам, к снегу, к научным открытиям, а тут месть… Личная месть! Да знал же Ванятку – не тот человек, чтобы прощать обиды, порой за косой взгляд и плохое слово, и не только в свой адрес, мог уже стреляться. «Почему сразу не увидел очевидное?! Так привык доверять?! Что же ты, друже, так подвел меня? Я же семью, дитятко своё, родителей и станицу сколько не видел?! Мне же дом уже снится чуть ли каждую ночь!»

Казак зыркнул на друга глазами. Тот невинно улыбался.

А может, прав был односум, что не сказал ему изначально? Ведь мог бы запороть всё, сорваться нечаянно. Выдать нечаянным словом. Вспыхнуть, как спичка. Может, потом и отошел бы, но сначала всё высказал, как по дому соскучился, как ценен отпуск для военного, как дороги близкие. Но ведь и граф непростой человек в жизни, односум! Товарищ по фронтовому братству. Такого не предашь и не кинешь в трудную минуту. Отошел бы, высказав всё, и помог бы Ванятке, ведь как брат младший, непутевый. За таким присмотр нужен постоянно. Но были бы упреки. Пускай мимолетные. Но такие самые ранимые и обидные, после которых остается осадок. А им еще много каши хлебать из одного котелка. И осадка быть в дружбе не должно.

Билый в очередной раз подивился холодному рассудку графа. «Хоть из графьев, а ведь свой! Из какого теста сделан?!»

Это же какую надо иметь выдержку, чтоб так себя в руках держать. Ведь он с самого начала все рассчитал и обдумал каждый шаг. Взвесил!

И дружбу, и месть.

Все в себе держал. Переживал. Не каждый так жить сможет, себя изнутри поедая. Живя в смертельной обиде и только одним стремлением – отомстить.

А чтоб ничего не сорвалось, прошло гладко и без недоразумений, его взял с собой. Конечно. Чего тут думать! Кому еще смог бы довериться в последнюю минуту, только проверенному односуму!

Микола кивнул, думая: «Не подведу, друже», вслух говоря:

– Спаси Христос. Ну что, потрапезничаем? Голоден, друже?!

– Еще как, – расплылся в обычной улыбке граф. – Что мне твои баранки с утра! Сейчас бы дюжину яиц, да ветчины, да варенья вишневого! С матушкиной усадьбы! – говорит, а у самого глаза мертвые, неживые. Под камнем душа. И не разбить.

– Будет тебе яичница! Вот в станицу ко мне приедешь, такую с потрохами утиными сделаю, или же шакшуку, съешь вместе со сковородкой!

– Приеду когда-нибудь, – серьезно сказал Суздалев. И такая уверенность прозвучала, что Билый ни на секунду не усомнился.

В каюте без лишних жильцов стало свободнее и спокойнее. Жаль, что под конец пути. После обеда занялись подготовкой к последнему броску. Молча чистили штуцера, готовили одежду и обувь, проверяли снаряжение. Микола, как бы невзначай, проверял все за товарищем. Увидев, что в сумку граф положил роман про индейцев на английском языке, вздохнул – ну что с таким делать будешь, лучше бы патронов взял лишних. Не удержавшись, приоткрыл книгу. С титульного листа на него сурово смотрел воин в перьях. Пахнуло неизведанным. Аляска манила к себе. Казак захлопнул книгу и вернул ее на место.

Уже к вечеру прибежал вахтенный, отрапортовал, что сбор в офицерской кают-компании через пятнадцать минут. Идя по тесному коридору, односумы посмеивались, ожидая увидеть в помещении свинарник, но, видимо, матросы потратили не один час на уборку, приводя кубрик в человеческий вид. И на удивление поляки выглядели свежо и опрятно, не считая поручика Паца. От шляха несло стойким сивушным запахом. Пропойца. С таким каши не сваришь. Взлохмаченные волосы он лишь слегка уложил, и те сейчас стояли непослушными вихрами. Шрам через лицо белел, выделяясь рубцом на желтоватой коже. Покрасневшие глаза смотрели на вошедших с туманной ненавистью. Капитан Малиновский, напротив, тщательно был выбрит, надушен, и даже на форменном кителе блеснул чистотой подкладной воротничок. Худое, осунувшееся от усталости лицо слегка вытянулось, изображая легкую улыбку, и, взмахнув, длинными тонкими руками, он жестом пригласил присаживаться. Тут же теряя интерес к русским добровольцам. Офицер наслаждался триумфом власти, чувствуя себя старшим. Сейчас выйдут на лед, и власть капитана судна закончится. Ротмистр Замойский, одетый как и Малиновский, но, в отличие от остальных, по форме, дружелюбно принялся улыбаться. Огромного роста, простодушный офицер был рад встрече и даже попытался отодвинуться, освобождая место возле себя. Билый улыбнулся ему в ответ – жестом показал, что места для двоих мало и вообще, не стоит беспокоиться. Замойский пожал плечом. Он слегка сутулился, боясь сесть и распрямиться в полный рост, чтобы не сломать что-то. Поручик Денгоф и сейчас был при документах; подняв голову от карты, он подслеповато посмотрел на вошедших и снова уткнулся в изучение топографии, во взгляде сквозило полное равнодушие, словно в кают-компанию вошли призраки. Поручик Мосальский тогда сразу не понравился – дерганый, резкий, как сказал граф Суздалев – из модников кокаинистов, и сейчас вел себя так же. Хохотнул и тут же спрятался в тень, чтобы снова показаться, скрестить руки на груди. Причем пальцы офицера сначала выбили неслышный ритм по телу, а потом уже прошлись по столешнице. Рыжий Огинский сидел рядом с Пацом. Неразлучные друзья исходили ядом и ненавистью, ожидая момента для сальной шуточки или подколки. «Шесть душ, а какие разные, – подумал Билый, неторопливо крестясь на красный угол. – Только бы Ванятка не сорвался, не учудил бы чего раньше времени!»

Граф улыбнулся, разжимая губы, весьма даже неплохо, и поприветствовал всех, говоря:

– Господа! – садясь на край скамейки, бесцеремонно отодвигая задом Огинского и освобождая место для односума. Шляхтич дернулся, но Пац его придержал за рукав. Оба осеклись под прямым немигающим взглядом капитана Малиновского – поставил как юнкеров на вытяжку. Билый кивнул, неплохо для старшего группы, значит, есть уважение.

– Может, в картишки? – предложил Пац, дыхнув перегаром. – Выпить не предлагаю по понятным причинам.

– Отставить, господин поручик, – тут же отозвался Малиновский со своего места.

– А я что? Я просто пытаюсь быть вежливым.

– А не найдется ли у вас, Иван Матвеевич, папирос? – спросил ротмистр Заславский. – Знатный у вас табачок! Так пах чудесно!

– Найдется, – усмехнулся Суздалев, доставая золотой портсигар. Билый покосился на темные вытянутые папиросы, трепетно нюхая южный дорогой табак.

– Премного благодарен! – Заславский угостился и жадно раскурил, счастливо улыбаясь. Впрочем, угостились все. Огинский умудрился вытащить три штуки. Граф, так же улыбаясь, защелкнул почти пустой портсигар, возвращая его в карман.

Только раскурили, вошел профессор Ледовский в сопровождении капитана корабля. Ученый был явно взволнован. От новостей его распирало. Предстоящий спуск будоражил. Да и его, гражданского, присутствие в офицерском собрании ставило на один уровень с чинами военными. А это дорогого стоило.

– Все задымили! Света почти не видно! – осуждающе сказал ученый, присутствие его здесь придавало значимости. – Господа офицеры, как же вы так за здоровьем не следите?!

Все присутствующие машинально потушили папиросы. Кокаинист Мосальский хохотнул, на миг показываясь и привычно прячась в тени. «Как стать нечисть!» – пронеслось в голове у казака.

– Что, друзья мои? Засиделись?! Завтра выпустим! Денгоф, давайте вашу карту поближе сюда. Капитан, с вашего позволения, я начну.

Старшего команды, Малиновского, явно укололо, что капитан судна берет инициативу, по привычке, опять на себя. Но промолчал. Денгоф, который изучал маршруты, вопросительно посмотрел на своего командира, и тот едва заметно кивнул.

Пожилой мужчина крякнул, заметив нехитрые манипуляции добровольцев, поправил фуражку. Склонился над картой.

– Высадку будем производить здесь. Основной лагерь разобьем в этой точке. Пока вы находитесь в поиске, профессор собирает образцы. В помощь вам, Сергей Матвеевич, трех матросов оставлю порасторопнее.

– Да зачем они мне? – в сердцах воскликнул профессор. – Мешать только будут. А если разобьют что? Тоже мне, «помощники».

– Для охраны и прочих хозяйственных нужд.

– Да не стоит, право слово! Все равно каждую ночь на корабль буду возвращаться. Какая охрана? Собаку мне, чтоб извещала, если мишка явится.

«Мишка! – удовлетворенно подумал Билый. – Трофей деду Трохиму!»

– Не спорьте. Так надо. Господа, вас осталось восемь человек. Следовательно, нагрузка по поиску возрастает. Разбиваетесь попарно, и каждая двойка следует по своему лучу вот к этому месту. – Капитан ткнул карандашом в карту. – Последняя радиограмма поступала от экспедиции полковника Янковского с этой широты. Ваша задача – осмотреть местность. Не исключено, что команда, или члены команды, при аварийных обстоятельствах могли покинуть судно и попытаться найти более удобное место для зимовки. Задача ясна?

– Так точно!

– Это хорошо. Капитан Малиновский, вам есть что добавить по маршрутам? – Поляк отрицательно кивнул, поймав на себе взгляд. – Хорошо! Господа! Провизии на десять дней. При неудачных поисках возвращаемся на базу за дальнейшими инструкциями: определением новых маршрутов и пополнением запасов. Никакой самодеятельности. Выполняете только четкие инструкции, если хотите остаться живы. Капитан Малиновский, будьте добры, проследите за вашими горячими головами. Восемь вышло, восемь вернулось! И чтоб не одни! Верю на благополучный исход дела! Господин Ледовский, уважаемый профессор, я бы хотел, чтобы и вы со своей стороны высказались об опасности мероприятия.

– Ну что вы так прямо, – ученый слегка поморщился. – Опасность! Это же военные люди.

– Сдается мне, что многие собираются тут просто прогуляться по торосам!

– Да, – с жаром протянул профессор, и глаза его заблестели. – Завидую вам, господа, белой завистью. Прогуляться! Такие красоты увидите. Впечатления на всю жизнь. Но прав капитан. Обманчив здесь климат. Бойтесь яркого солнца, отражающегося от снега! Всегда в очках. Иначе ослепнете. Не поддавайтесь арктическому психозу!

– Что еще за напасть? – прошептал казак, крестясь. Его услышали.

– Из-за воздействия магнитных полей происходит колоссальная нагрузка на мозг. Процесс только изучается! Но возможен побочный эффект: галлюцинации, бред, расстройство мозга. Надеюсь, у вас нет контузий?

Офицеры переглянулись.

– Да практически у всех, – ответил за всех капитан Малиновский. Профессор Ледовский сокрушенно покачал головой, свыкаясь с непонравившейся ему информацией.

– Ладно. Это не всё. Господа, вы должны помнить про погодные условия всегда. И если сейчас хорошо и светит солнце, то через час все может поменяться. Причем кардинально: бураны, метели, вьюги. Здесь такие сильные ветра на открытых местностях, что может снести, или вы просто замерзнете, если вовремя не найдете укрытие.

– Всё, господин Ледовский, – нетерпеливо спросил капитан судна, видя, как лица офицеров становятся жестче и бледнее.

– Нет! Что вы?! А торосы? А трещины во льдах? В такую упадешь, и прямиком улетишь к центру земли. Обратно вряд ли выберетесь! Всегда смотрите под ноги! Медведей все стреляли? Белый намного больше и хитрее. Самый крупный хищник на суше! Не дай Бог, поймет, что вы легкая добыча! Поэтому поосторожнее там, господа, убирайте за собой и, разумеется, никакой крови! Учует за несколько миль и явится в самый неподходящий момент! Что замолчали? Может, вопросы какие будут?

Вопросов не было.

– Думаю, ничего сложного, – подбодрил всех профессор Ледовский. – Это я так, про крайности рассказал. Вы, господа, любуйтесь северными красотами! Наслаждайтесь моментом. Помните, что такого больше не будет. Найдете полковника Янковского, и живенько возвращаемся на базу за подкреплением.

– Ваши маршруты построены так, что вы обязательно пересечетесь в точке указанной широты последней радиограммы полковника Янковского. Можете возвращаться все вместе или по отдельности, тут уж решать вам. Но помните про сроки!

– А я же попрошу вас мне доставить экспонаты местной фауны. Из более редких на обратном пути я буду делать чучела или законсервирую в спирте! Уже предвкушаю пополнение коллекции! – профессор Ледовский потер ладони. – Не один музей вам спасибо скажет и вспомнит потом добрым словом!

– Спирт? – очнулся от своих дум поручик Пац. Малиновский шикнул на него. Пенсне холодно блеснуло и упало на грудь, болтаясь на витой серебряной цепочке.

– Завтра, господа, будем разгружаться, – подытожил капитан судна. – Граф Суздалев и его товарищ, казак Билый, захотели поохотиться. Времени у вас, господа, будет часа три-четыре. Более не дам, извините, не те условия.

От слова «казак» поляки, как один, недовольно цыкнули. «Вспомнили, видимо, ляхи, как пращуры наши им жару давали», – подумал Микола, а вслух произнес:

– Вполне хватит! У нас все готово!

– Я тоже хочу поохотиться! – ощетинился Пац. – На разгрузке и без меня справятся!

– И я! – поддержал его товарищ Огинский. – Вы же не думаете, что шляхта хуже стреляет?!

– Да Господь с вами! – умилился профессор Ледовский.

– И в мыслях такого не было! – прочеканил капитан судна. – Баловство же! Разгружайтесь, собирайтесь, да хоть все на охоту. Зачем делать дела? Мы же сюда развлекаться прибыли!

Билый крякнул: «Не по нраву капитану!»

– Нет. Действуем по плану! – сказал капитан Малиновский, поднимаясь. – Господа пусть охотятся, если считают нужным, мы займемся делам.

– Я тоже хочу, – буркнул Пац, не смея поднять глаз на старшего команды. – Что такого? Может, подстрелю кого, и профессор на радостях мне бутылку спирта подарит. Ценный подарок, между прочим.

– А я говорю… – начал закипать Малиновский.

– Господа. Ну что вы, право? Четыре часа пока идет разгрузка. Успеете раньше справиться, стреляйте. Пустое только это. Зря патроны будете расходовать.

– А если повезет? – не сдавался Пац. – Будет спирт? В виде премиальных за трофей.

– Если только за редкий! – вздохнув, сказал Ледовский.

– Я же запретил, – скрипнул зубами капитан судна. Но Билый его услышал. Ученый отмахнулся, не веря в удачу поляков.

– За каждого? – насупился Пац.

– Что? – не понял вопроса профессора Ледовский.

– За каждого редкого?!

– За каждого, – вздохнув, признал тот.

Глава 25

Как только началась выгрузка, сразу стало понятно, что для охоты придется от места стоянки отходить – шум и гам разворачиваемого лагеря разнесся за версту.

Старый морж, тёмно-серая шкура которого была побита рубцеватыми шрамами, вальяжно раскинул свою огромную тушу на прибрежной льдине. Хозяин снежного берега с интересом смотрел на суету людей, но предпочел сразу скрыться в воде, стоило казаку вскинуть штуцер. Видать, умудренному годами, ему приходилось сталкиваться с двуногими, несущими порой смерть всему живому. Над водой послышался возмущенный протяжный рев. Но голову так казак и не увидел, лишь две моржовые ласты стукнули громко по воду, будто издеваясь над охотником, унося своего владельца в ледяную пучину вод. Билый с сожалением опустил винтовку. В душе он уже надеялся привезти деду Трофиму клыки невиданного арктического зверя. Уж тот бы нашел им применение. Знатная получилась бы рукоять: хоть для ножа, хоть для шашки.

– Не повезло? – злорадно буркнул Пац, крутившийся рядом. Изо рта его вырвался пар, тут же осев белым инеем на меховой шапке. – Все равно бы не попал! Большое расстояние! – И поляк, весьма довольный собой, поспешил к своим, где шляхта сбивала собак в упряжки. Звери оглушительно лаяли, скулили под пинками и рычали друг на друга. Сверкнуло пенсне Малиновского, офицер строго посмотрел в сторону русских добровольцев и промолчал, решив дальше заниматься упряжью.

Билый не ответил Пацу, не хотелось. Да и поляк не стал ждать ответа. Просто в очередной раз высказал свое пренебрежение. Микола вскинул штуцер на плечо. Не повезло в первый раз, но и особо не рассчитывал. Так, решил попытать удачу. Вдруг бы получилось.

Матросы, ругаясь, выгружали коробы. Тут же стенал профессор Ледовский, поминутно всплескивая руками, трясясь над своей лабораторной посудой. На снегу стал появляться мусор: пучки сухой соломы, разбитые темные доски, обрывки упаковочной бечевки и промасленной бумаги. Матросы скоро расстелили брезент и принялись устанавливать палатку. Застучали молотки, завизжала пила. Лагерь оживал, набирая силу.

Суздалев слегка нагнулся вперед и, стукнув по коленям ладонями, подозвал Малахая. Того два раза звать не пришлось. Закадычные друзья пес и человек, отрешившись от общей суеты, бегали друг за другом, радуясь суше, спокойствию, солнцу, снегу. Билый весело прикрикнул на них, ловко переворачивая сани. Вот уж кому ни до чего дела нет! Одна забава на уме! Как дети малые. Уложив штуцер, улыбаясь, казак стал разбирать упряжь.

– Сейчас помогу! – радостно воскликнул граф, уворачиваясь от атаки здоровой собаки. Та с рыканьем сбила его с ног и не давала подняться. Играясь, остервенело крутила мордой и покусывала рукавицу.

– Малахай! – прикрикнул Билый. Пес обернулся, на всякий случай махая хвостом. Мохнатые уши напряглись. Казак погрозил ему кулаком. Грозный вожак понял предупреждение.

Подошли, когда Билый уже почти управился. Малахай дал себя запрячь и теперь гордо занимал место вожака, величественно косясь на собратьев. Те же уплетали куски замороженной трески. Микола подкинул рыбы и главарю упряжки. Тот степенно перевернул ее лапой и, подцепив когтем, подбросил над головой; мгновенный прыжок, и мощные челюсти перекусили рыбину напополам. Казак цокнул языком: «Добрый пес!»

– Упрел, – признался Суздалев, валясь в сани. Щеки его раскраснелись. От тела валил легкий пар. Ловко вытащил из-под бока штуцер. Откинул шкуру. Потом второй. Устроился удобнее, ерзая. – Надумал маршрут? Приметил кого? Может, на медведя? Айда мишку завалим!

– Господь с тобой, – перекрестился казак. – Пускай мимо проходит. Подольше бы не встречали.

– Да ладно тебе. Сам же шкуру хотел! Издали подстрелим. Делов-то.

– Нет, друже. Такого зверя наповал бить надо. Подраним, и кирдык нам.

– А почему? – хмыкнул граф.

– Потому что несущийся с горы снежный ком руками не оставить!

Суздалев пренебрежительно хмыкнул, но возражать больше не стал.

Поехали на двух упряжках. Пац с Огинским, стоило только за холмы от лагеря и судна укрыться, начали к заветной бутылке прикладываться. А потом и гло́тки стали надрывать, распевая лихую польскую песню.

Казак, управляя нартами, покачал головой.

– Заткнуть? – предложил Суздалев, оживляясь.

– Мороз заткнет, – отозвался Билый. – Сейчас воздуха наглотаются, и спеси поубавится.

– Я бы заткнул, – настоятельно предложил граф.

Микола представил, как у друга хмурится лицо, коротко хохотнул и прокричал:

– Хай! Хай!

Собаки резко рванули вперед так, что Суздалев вжался спиной в борт, а упряжка с поляками стала заметно отставать. Пац тут же грязно заругался, обрывая пение, но сколько своих собак ни подгонял, те только отставали от саней русских добровольцев.

Иван обернулся назад. Не смог скрыть улыбки. Поправил мохнатую ушанку, сбивая ее на затылок.

– Хорошо, – пробормотал он.

– Чего, друже? – переспросил Микола, слегка поворачиваясь.

– Я говорю, что наши собаки чудо как хороши. Не обманул нас торгаш!

– Да чего ему обманывать? – изумился казак. – Мы и цену достойную заплатили.

– Не чета тем, что у поляков!

– Да уж, – протянул Билый. Признаться, волновала его одна мысль: видел он, с какой завистью шляхтичи смотрели и на их собак, и на снаряжение. Да что говорить! Даже на ушанку графа! В жизни бы не поверил, если бы сам не услышал случайно обрывок разговора, где двое поручиков бурно обсуждали, какой выделки мех графовой шапки и что стоит целое состояние, небось. И не просто то скрытая злоба и зависть была, а что-то черное, зреющее гнойником. Вот-вот готовое прорваться и во что-то вылиться. Во что только? Насколько далеко могут зайти шляхтичи? Можно ли им доверять? Ведь дело делается-то одно.

Суздалев вытащил свой штуцер из чехла, любовно протер рукавицей серебряный орнамент приклада.

«Сейчас бы кто из поляков увидел – с ума бы окончательно сошел!» – подумал казак и направил упряжку к небольшому холму, замедляя ход.

– Увидел кого? – забеспокоился Иван, вертя головой.

– Погодь!

Казак ловко выпрыгнул на ходу из саней.

– Вууу, родимые. Малахай, лежать. Давай, Ваня, за мной. И не шуми. – На середине холма пополз, увлекая за собой и односума. К гряде подобрались очень осторожно. Высунулся первым. Довольно улыбнулся, опускаясь. Лицо графа выражало тревогу, брови изогнул, так и читалось: «Что там?»

– Сам посмотри. Только не суетись.

Суздалев высунулся.

– А куда?

Билый не сразу ответил. Глаза его округлились: Малахай, чертяка, выполнил команду – лег, но выполнил ее наполовину и теперь полз к ним, увлекая за собой собачью котлу и упряжку.

– Да чтоб тебя разорвало! – в сердцах выругался казак, понимая, что собака не конь и эта еще дружба Суздалева и Малахая разбаловала животину окончательно. Теперь нужен глаз да глаз. И не оставить упряжку одну.

– Чего? – не понял Иван.

– Да ничего! – огрызнулся Микола. Малахай послушно полз вверх, преданно заглядывая в глаза. Хотел, чтоб похвалили. Все же поползли! Вот и он решил. Казак покачал головой. Время было. Управятся. – На льдины смотри!

– Аа, – протянул радостно Суздалев, разгадав направление. – А я в другую сторону смотрел! Думал, зайца засек! Теперь вижу! Кто это? Морж? Тюлень?

Билый не торопился с ответом. Легко мог отличить моржа – распознать по клыкам, но других… Все на одну морду. Стоило ли в этом признаваться Суздалеву?

– Давай по выстрелу. Не далеко для тебя?

– Нет, – пробормотал граф, склоняясь над прицелом своего штуцера.

– Тогда ты первый, – сказал казак, усмехаясь.

– Это почему я «первый»? – вскинулся Иван. – Никак одолжение делаешь или, вроде как слабому, преимущество даешь?

– Да что вы, ваше сиятельство, – притворно воскликнул Билый. – По старшинству и в знак уважения. – В словах он, конечно, лукавил, потому что после его выстрела графу бы точно не пришлось стрелять – цель бы была поражена. Но зачем так расстраивать друга? Ведь охота. Тем более лишний раз капнуть масла в огонь и сыграть на самолюбии графа Билому ничего не стоило, а вот Суздалев порадуется.

И он действительно радостно хмыкнул, снова склоняясь к прицелу.

Однако выстрел прогремел справа. Животное легко соскользнуло в воду, когда пуля выбила рядом с ним фонтанчик льда.

Под польскую ругань казак резко вскочил. Вслед медленно поднялся Суздалев. Пац стоял в несколько десятках метрах от них. Поляк тяжело дышал, видно, бег и подъем забрали у него много сил. Поручик перезаряжал свою винтовку. Огинский только подъезжал к холму. Малахай вскочил, увлекая свору, и радостно потащил упряжку к другу. Казак быстро все оценил и уже не таясь вскинул штуцер, выискивая зверя, ушедшего в воду. На миг показалась голова. Билый нажал на спуск, мягко разворачиваясь от отдачи. Ухмылка победителя на миг искривила рот. Тут же прогремел второй выстрел, и Пац радостно закричал:

– Я попал! Попал!

– Ты попал?! – отозвался на крик Огинский и рассмеялся – всё-таки уделали русских. Да, как ловко! А этот прыжок с саней Паца! Разметал снег, бежал быстрее собак! Быстрее упряжки! Настоящий шляхтич! Витязь – герой!

– Да, я попал, – уже спокойно сказал Пац, чуть обернувшись к товарищу, и сплюнул презрительно в сторону русских.

Ошеломленный от такой наглости граф медленно стал поднимать штуцер, направляя в сторону дерзкого поручика. Билый придержал ствол, направляя в снег, гася порыв односума.

– Возьми-ка лучше багор в санях. А то у наших товарищей нет такого и в помине. Тушу надо вытащить.

– Да, Николай Иванович! – возмутился граф, не желая спускать подобную выходку.

– Бери, бери. Вот и дружок твой подоспел. Надо бы пса как-то приструнить. А то будешь с ним неотлучно. – Малахай, словно поняв, что о нем говорят, усиленно замахал хвостом, радостно скалясь.

«Ну что с тобой делать!» – подумал Микола, вздыхая.

– И что? Как такое можно спустить?! Ты же попал! – горячо зашептал Иван. В гневном порыве он сжимал штуцер, потряхивая им. Солнце заиграло на серебряном орнаменте. Пац грязно заругался, увидев русское богатство.

– Да какая разница? – открыто улыбнулся Билый. – Если достанем тушу, так мясо будет для команды, общее.

– Ну, как знаешь, – пробормотал граф, бросая в сани винтовку и снимая с зажимов багор. – Пошли вылавливать!

– Решили помочь?! – крикнул им в спину Пац. – Все равно выстрел мой!

– Твой, твой! – добродушно скалясь, отозвался казак. Но скулы на его лице заходили и в глазах мелькнул зверь. Суздалев ничего не видел; тихо ругаясь, он шагал впереди, и рядом с ним тащилась упряжка. Малахай подпрыгивал, желая боднуть, и явно не понимал, почему друг не хочет играть.

– Об этом все будут знать в лагере! – торжественно сказал Пац.

– Наш поручик первый стрелок в эскадроне! Ему нет равных! – поддержал товарища Огинский.

– Нехай так, – пробормотал казак, махнув рукой не оборачиваясь.

С тушей пришлось повозиться. Вот где упрели по-настоящему. Скинули меховые куртки. Азарт захлестнул. Пригодились и веревка, и упряжка собак. В студеной воде Билый закинул крепкую петлю на ласты. Помогая багром, ели вытащили.

Присели на тушу.

– С сажень? – тяжело дыша, спросил граф.

– Преувеличиваешь. Где-то с маховую сажень.

– Думал, не вытащим никогда.

– Если бы не собаки, то и не вытащили бы. Весом тюлени под два десятка пудов.

Суздалев снова кивнул, указывая на голову.

– Меткий выстрел. Почти в глаз.

– Да, – согласился казак. – Хороший штуцер. Прав был побратим.

Односумы рассмеялись, потешаясь над поручиком.

В лагерь вернулись скоро. Там уже все поздравляли Паца, а когда русские доставили его трофей, ликованию шляхты не было предела. Профессор Ледовский запрыгал вокруг тюленя.

– Батюшки мои! Да это же настоящий лахтак! У него самая крепкая шкура!

– Отличные будут ремни! Настоящая память! Трофей!

– Лахтак? – переспросил Билый, не обращая внимания на ликование поляков.

– Морской заяц, – пояснил профессор Ледовский. – Очень пугливый морской зверь, и передвигается смешно – прыжками, сильно отталкиваясь задними ластами. Посмотрите, какие у него вибриссы: длинные, толстые и гладкие. Это и отличает его от других тюленей!

– Вибриссы? – задумчиво переспросил граф.

– Да! – с жаром воскликнул ученый.

– Ну вот, Ваня. Поохотились мы и на зайца, – сказал казак, и односумы снова рассмеялись.

Припасы погрузили быстро. Заготовленные заранее баулы матросы уложили на снег отдельно. Так что не составило труда их найти и крепко увязать в санях. Капитан Малиновский выдал задания и ракетницу. Профессор Ледовский – большие смешные очки.

Тронулись. Управление взял на себя Билый. Лагерь быстро остался позади. Но шум от него доносился долго.

– Как, Ваня? Не замерз?

– Нет, – бодро ответил граф, развалясь в узких нартах. Устроился он действительно удобно, да еще и в шкуры завернулся. – Сомлел малость. Утомила меня охота. Да и злость местами накрывает!

– Да ты не журись, друже.

– Не пойму, почему спуск дали Пацу!

– Нашел о ком думать. Помни, Бог всё видит. Все под крестом ходим. Ну, потешился поручик. К чему только? Мы-то правду знаем.

– А он?

– И он, друг мой. Второй пули-то не было. Первый стрелок в эскадроне пальнул в белый свет.

Друзья рассмеялись. Граф примерил очки.

– Господи! Мир другой!

Казак опустил свои и стал похож на гигантского муравья.

– Польза есть, – сказал Билый через минуту, – и глаз меньше режет, и ветер не так колет.

Так, изредка переговариваясь, они доехали до первой стоянки, которую заранее отметили на карте. Дали отдых собакам, покормили. Микола облазил кручи, пока все отдыхали. Вернулся довольный.

– Не устал? – озабоченно спросил граф.

– Что ты! Как дома побегал. Разогрелся. Слушай, Ваня, еще отклонимся немного от маршрута.

– Зачем?

– Увидел, друже, что-то. Но не пойму. Далеко слишком. Надо проверить.

– Неужто лагерь потерпевших?!

– Не думаю. Но явно что-то не природное. Чужеродное. И пятном выделяется на снегу.

Последние минут десять граф нетерпеливо щелкал крышкой золотых часов. Однако молчал. Сдерживал нетерпение. Понимал, что собакам нужен отдых. Молчал и Билый, снова подметив дорогую вещицу в руках друга. Раньше на такое внимания не обращал. Чужая роскошь не трогала, так как сам никогда себя бедным не чувствовал. Но сейчас поляки словно остервенели, то и дело при каждом случае бросая на них косые взгляды. Их не было рядом. И руки они не тянули. Но почему-то Билый чувствовал на себе скользкие чужие пальцы. Которые бегают по телу, взвешивая каждую золотую безделушку, каждый серебряный рублик, крепкую куртку и меховые сапоги. «Это зависть… Так и бросается в глаза! На всё косятся. Всё обсуждают».

На каменном выступе пирамида оказалась. Искусственно сделанная из разных камней. Осторожно разобрали верхушку. Внутри оказался небольшой деревянный ящичек. Из него достали гильзу из-под снаряда. Нашли письмо.

Полковник Янковский сообщал, что жив. Только в команде наступил раскол: матросы взбунтовались и часть ушла с мичманом Рыжковым на юг, а другая, верная присяге и государю, осталась с ним в лагере. Насколько долго они в нем останутся, неведомо. Возможно, отойдут в запасной, если лиходеи вернутся.

– Надо полагать, лиходеи – это люди мичмана Рыжкова? Не поделили что-то?

– Все может быть, – отозвался сурово казак, сама мысль, что кто-то нарушает присягу и идет против государя, была ему сильно неприятна. – Что, Ваня? Конец пути? Как месть будешь править?

Суздалев вмиг почернел лицом, снедаемым внутренней тоской.

– О том не беспокойся, друже. Хоть на дуэль вызову, дав умереть достойно, хоть в лицо ненавистное стрельну! За меня не боись! Не дрогнет рука.

– Да я не о том думаю, – уклончиво сказал казак. В голове его проносились мысли о предательстве, о клевете и наговоре. Может, и несчастного мичмана так же оклеветали вот в этом письме. И если нет полковника Янковского в основном лагере, где искать запасной? Об этом в письме ни слова.

И вот что самое главное.

Как свою руку остановить, если метнется она к сапогу, где нож пластунский своего часа ждет? Как месть односуму не испортить?

Глава 26

– Вууу, – крикнул Билый, и упряжка собак, ведомая Малахаем, остановилась. Яркий солнечный свет, отражаясь от искрящегося, будто россыпь алмазов, снега, проникая через затемненные стекла специальных очков, слегка слепил глаза. Казак приставил левую руку козырьком ко лбу, прикрывая глаза от света, и посмотрел вдаль. Ничего, кроме этой снежной пустыни, с встречающимися редкими торосами.

– Будто курганы, – произнес вслух думы. – Да и сама эта снежная бесконечность будто степь. А, Иван?

В ответ тишина. Суздалев сидел в санях и смотрел вдаль замороженным взглядом.

– Ваня, с тобой все нормально? – заботливо спросил Билый, сойдя с подножки саней.

Суздалев в ответ улыбнулся какой-то странной, отрешенной улыбкой. В душу к Миколе закралось сомнение: не грезит ли односум? Профессор Ледовский говорил о том, что сплошная белизна бескрайних снежных просторов Арктики может вредить здоровью, вызывая снежную слепоту или, что еще хуже, короткое помешательство сознания.

– Ваня! – крикнул Микола, толкнув друга в плечо.

– Все хорошо, мой друг! Все хорошо! – голос графа звучал незнакомыми нотками.

– Смотри, ваше благородие, если что, сразу говори.

Граф в ответ усмехнулся: скажу непременно!

И, помолчав секунду, глядя на заснеженные холмы, отрешенно добавил в пустоту:

– А может, не надо?

– Что не надо? – переспросил казак. Нахмурился. – Ваня, ты сам с собой, что ли? – Поведение друга настараживало.

– Апчхи! – громко чихнул Иван. – Ох уж мне это обжигающее снежное солнце. Аллергия на него, видать.

– Ну, слава Богу, – отозвался Микола. – А то я уже начал сомневаться, здоров ли ты, друже.

– Здоров, здоров. Не надейся, – пошутил граф. – Вот только когда пустыня эта закончится? Едем, едем, а краю нет.

– Сейчас поднимусь на тот пригорок и огляжусь.

– Погоди-ка, Микола, – позвал Суздалев. – Я с тобой пройдусь, разомну затекшие члены.

– Разомнет он, – поддел односума казак. – Собак одних нельзя оставлять, забыл?!

– Да что с ними будет-то?! – отозвался граф, в голосе слышалось безразличие. – К тому же Малахай не даст.

– Малахай хоть и дружит с тобой, но он зверь. К тому же собаки такие же стайные животины, что и волки. Дай только повод, оставь без присмотра, и все, найдут себе занятие от скуки, побегут по снежной равнине, так же как и ты – размяться, до ночи не соберем. Или еще что хуже – медведь на пути встретится. Порвет за здорово живешь, и как потом без собак?!

– Да мой Малахай не только волка, самого белого медведя не убоится, – восторженно воскликнул граф.

– Убояться он, возможно, и не убоится, – ответил Микола. – Но вот силы уж точно не равны. Если бы еще с пяток таких малахаев, то медведю, не спорю, пришлось бы туго – повертели бы колосолопалого, а так, как говорит наш капитан, баловство!

Иван улыбнулся, слыша знакомую интонацию.

– Ловко у тебя получилось! Чисто артист!

Казак пожал плечами.

Суздалев намеревался дальше продолжить беседу, пытаясь приукрасить способности своего четвероногого друга, но Билый командным голосом прервал попытку односума:

– Мы не на балу, Ваня, и не в театре! Сам должен понимать. Не война, но все же порядок соблюдать нужно.

– А, какой там порядок! – отмахнулся граф. – Нет его, Николай, нема! Что в турецкой кампании, что в столичных кругах, что здесь, на краю земли. Нет и не будет. До нас не было и после нас будет так же, если не хуже. Недаром древние греки говорили: после нас хоть потоп.

– Ну, затянул волынку, – отшутился казак. – Не время сейчас для философии, Иван Матвеевич. После, когда задание выполним и на Большую землю вернемся, там и пофилософствуем с тобой и за порядок, и за прошлое.

– А за будущее? – спросил Суздалев.

– А мы с тобой похожи на гадалок разве? – ответил вопросом Билый. – То цыганки могут предсказывать. А мы с тобой – офицеры, люди приземленные, живем одним днем. Проснулись, и слава Богу!

– Ха-ха-ха, – усмехнулся с сарказмом граф. – Запамятовал ты, Николай. Бывшие офицеры.

– Бывших не бывает, ваше благородие, – парировал казак. – Все, Ваня, хорош в бирюльки играть. Нам с тобой конкретное задание дано. Пообщайся с Малахаем, пока я к тому пригорку снежному сбегаю да осмотрюсь, что да как.

– Осмотрись, осмотрись, – буркнул Иван. – У нас такие напарники, что только и осматривайся, чтобы исподтишка не напали.

– Да будет тебе, Ваня. Озлобленные поляки – их понять можно. Но и мы не лыком шиты. Так что не робей, друже. Чему быть, тому не миновать! Бог не выдаст, свинья не съест, – голос друга, подхваченный порывом ветерка, прозвучал глухо. Звонкий хруст снега под его ногами слышался все тише, пока совсем не стих.

– Да я не робею, – пробормотал Иван, сплевывая в снег. – Не привык я робеть.

Суздалев посмотрел на удаляющуюся фигуру друга, повернулся к упряжке и, заметив оценивающий взгляд Малахая, медленно подошел к нему.

– Ах ты, псина, ты моя дорогая, – ласково потрепал за ухом пса. – Съешь ведь мишку? Не оробеешь?

Собака высунула свой фиолетово-розовый язык, пытаясь лизнуть человека в лицо. Иван отпрянул:

– Не, друг, не выйдет! Не люблю я, когда ты мне в лицо лезешь. Как товарка какая-то! Держи дистанцию!

Малахай будто понял человеческую речь и уткнул свой нос в бедро Суздалева, мол, извини, человек, я с тобой по-свойски. Граф потрепал этого пушистого пса по загривку, погладил ему торс, помял лапы. Достал из глубокого кармана шубы небольшой кусок сушеного мяса и протянул Малахаю. Тот потянул носом воздух и аккуратно взял предложенное лакомство. Остальные пятеро собак смотрели на происходящее, виляя хвостами, надеясь тоже получить что-то вкусное. Иван посмотрел на них, усмехнулся и подошел к саням. Из мешка вынул три больших замороженных трески, разломил их, стукнув об лед, и кинул собакам. Те улеглись на снег и принялись активно лизать еду, откусывая время от времени по кусочку.

– Ешьте, четвероногая братия, – подмигнул им граф. – Сил понадобится много.

Сам уселся в сани и поднял воротник шубы. Стало тепло. Граф незаметно для себя задремал. Малахай подергал лохматой мордой вверх, нюхая холодный воздух, «читая» в нем то, что не подвластно человеку. Не чувствуя опасности, медленно прошел мимо остальных собак и, подойдя к дремавшему Суздалеву, потоптался на месте и лег рядом с санями, положив свою тяжелую голову на меховые сапоги человека. Собаки, видя посыл своего вожака, последовали его примеру. Съеденная рыба согревала желудки, разнося кровь по всему собачьему телу.

Пригорок, который приметил Билый, находился шагах в пятистах от того места, где он оставил упряжку с собаками и графа. Сколько Суздалев ни всматривался в бескрайнюю даль снежной пустыни, так и не смог разглядеть того, что высмотрел зоркий взгляд пластуна.

«Да, Ваня, – с улыбкой подумал Микола, пытливо всматриваясь вдаль и вспоминая, как односум никак не мог увидеть этот пригорок. – Пластун из тебя выйдет тот еще».

Умело, сажень за саженью просматривал казак расстилавшуюся перед ним равнину вечной мерзлоты. Вдалеке, верстах в двух, темнело что-то на фоне этой нескончаемой белизны. И это темнеющее пятно еще и передвигалось какими-то затейливыми прыжками.

– Будто шелкопряд на тутовнике, – подумал казак. – Только огромный. Неужто одна из диковинных зверюг, о которых профессор Ледовский говорил?!

Пятно так же внезапно исчезло, как и появилось, будто растаяло среди льдов и снега. Билый взглянул на небо, покачал головой:

– Эх, сейчас бы ночь с зирками, Шлях наш Чумачий, Стожары. Вмиг бы дорогу определил. А тут белым-бело и конца-края не видать.

Внезапный порыв ветра, ударив в грудь казака, пробежался по лицу и защипал щеки. Со стороны, где еще минуту назад Билый видел что-то темнеющее на снегу, с порывом ветра донесся негромкий рык.

«Будто олень горный», – подумал Билый. По снегу, словно белые змейки, забегали снежные ручейки поземки. Ветер постепенно крепчал, грозя разразиться пургой.

«А ведь северный дует, лютый, – оценил пластун, поворачивая голову направо и зачем-то нюхая, словно зверь, воздух. – Значит, восток там. А нам и нужно идти на восток».

Следующий порыв ветра вновь донес характерный звериный рев.

– А зверюга-то, если судить по голосу, не мелкий, – напрягаясь внутренне, произнес негромко казак. – Да и буран разыгрывается. Нужно побыстрее найти место, где переждать стихию возможно будет.

Быстрым шагом, стараясь не упасть, Микола спустился с пригорка и наметив направление, по-своему, по-пластунски, по-кошачьи, помчался туда, откуда пришел с полчаса назад. Порыв ветра стукнул в спину, донося до слуха казака слабый рык неизвестного зверя.

– Подъем, ваше благородие, – громко крикнул Билый, подбегая к упряжке. Малахай, завидев бегущего человека еще издалека, вскочил и в волнении переминался с лапы на лапу, негромко поскуливая. Суздалев дремал, укутавшись с головой в меховую шубу.

– Унтер-офицер Суздалев, – гаркнул во весь голос Билый, склонившись над односумом. – Сполох!

– Я! Где горит?! – выпучив глаза и озираясь недоуменным взглядом, произнес сонным голосом граф. Пытаясь резко встать на ноги, наступил на полы шубы и мешком свалился с саней, чем вызвал задорный лай собак в упряжке. Малахай заботливо подошел к другу, обнюхал его и попытался помочь встать, потянув за рукав. Суздалев мягко оттолкнул пса, все еще до конца не осознавая, что случилось.

– Да не горит, Ваня! – весело отозвался Микола. – Скорее, наоборот, холодит. И если мы с тобой в течение следующей четверти часа не найдем укрытия, где можно будет с этой четвероногой гвардией переждать буран, придется искать тогда уже нас, а не экспедицию. А судя по тому, какие у нас отношения с шляхтичами, искать вряд ли кто будет.

– Так ты кричал горим вроде?! – наконец придя в себя, сказал граф.

Билый вновь усмехнулся, подкрутив усы.

– Эх, ваше сиятельство. Тебе точно нужно в станице пожить. Сполох – это оповещение, когда случилось что или весть важную донести треба. Где здесь, среди льдов, что-то гореть может?!

– Да ну тебя, – отмахнулся Суздалев. – Я-то думал, и вправду горим.

– Сгорим, Ваня, непременно сгорим, если не поторопимся, – утвердительно произнес Билый, указывая на белые змейки-бурунчики, ползущие по снегу. Ветер крепчал с каждой минутой, поднимая снежную пыль в воздух. Граф, осознав всю серьезность ситуации, вскочил на ноги и поправил сбившуюся на глаза меховую шапку. Потянулся было, чтобы занять место на подножке.

– Э нет, ваше сиятельство, – отстранил его казак. – Здесь уж я собаками покомандую. Да и к тому же я место присмотрел, пока на разведку ходил.

– А я что же, не гожусь в погонщики?! – стушевался Суздалев. – Я же тренировался!

– Я этого не сказал, но в данный момент будет разумнее, чтобы на подножке стоял я.

Граф не стал сопротивляться: «Пластун в природных условиях что та рыба в воде. Чутье звериное, взгляд орлиный». Уселся в сани, укутавшись в шубу, подняв воротник так, что и глаз не было видно, и, решив подшутить над односумом, махнув рукой, крикнул: «Трогай!»

– Слухаю, барин, – так же в шутку отозвался Микола и, уже обращаясь к собакам, крикнул: – Хай.

Малахай, завидев то, что оба человека заняли свои места в санях, переместился вперед, давая сигнал готовности остальным собакам. «Умный пес, ладный! Не соврал эскимос», – подумал Микола. Как только прозвучала команда «Хай», собаки, ведомые Малахаем, сорвались с места и помчали сани сквозь снежную бурю. Снег хлестал по лицу, забивая густую казачью бороду и усы, намерзая постепенно сосульками. Через очки, защищавшие глаза и от солнца, и от ветра, Билый выискивал взглядом лишь ему знакомые ориентиры, намеченные еще при разведке. «Джи», – гаркнул казак, и Малахай, а за ним и вся упряжка собак стали брать правее. Вот и торосы, где Микола видел издалека то ли моржа, то ли тюленя и откуда доносился густой звериный рык. Собаки, чуя непогоду, несли во всю прыть. До слуха казака снова, теперь уже явственно, донесся зычный рык. «Неужто правда олень? – пронеслось в голове, и тут же подумал: – Откуда горному оленю здесь взяться».

– Уууур, – словно удар, отозвалось в голове.

Билый машинально повернулся в сторону звука. Через наполовину залепленные снегом очки сумел разглядеть огромную белую голову с черными глазами и окровавленной пастью.

– Джи! Джи! Хай! – во все горло крикнул казак. Собаки резко забрали вправо и понесли сани дальше. Левый полоз саней наехал на небольшой снежный бугор, но удержались, не опрокинулись. Суздалев подпрыгнул, стукнувшись о спинку. Толстая шуба смягчила удар. Руками крепко вцепился в края саней, выругался.

– Хай! Хай! – казак вошел в раж, погоняя упряжку собак. Те несли опрометью, видимо тоже почуяв зверя.

Сани подпрыгивали на снежных ухабах. Суздалев, боясь выпасть из них, крепко держался за спинку.

– Вууу! – раздался наконец оклик Билого. Собаки встали. – Прибыли, ваше сиятельство. Выходим.

Суздалев мгновенно оказался на ногах.

– Ты чуть сани не опрокинул, – в сердцах крикнул он.

– Зато не достались на обед чудищу снежному.

– Опять тебе нечисть грезится?!

– Ага. Только нечисть, как ты выразился, вполне реальная, – Билый ответил таким тоном, что у Суздалева не осталось и тени сомнения о серьезности того, о чем говорил односум.

– И вправду зверь грозный? Неужто сам, – при этих словах Суздалев показал указательным пальцем на снег под ногами, – на поверхность земли выйти решился?!

– Все шутишь?! Если не ошибаюсь, то белый медведь, – уверенно ответил казак. – Я, когда в разведку ходил, видел то ли моржа, то ли тюленя. А потом оттуда, где я его видел, рык звериный раздался. Я сначала подумал, что олень. У нас олени по весне в горах так ревут. А когда на санях мимо того места проезжали, то увидел я этого «оленя». Морда – что у двух Малахаев, пасть в крови. Скорее всего, медведь того моржа задрал.

– Так надо ноги уносить подобру-поздорову! – заволновался Суздалев, шутливый тон сменился на серьезный.

– Не надо, Ваня, – со знанием дела сказал казак, успокаивая друга. – Мы далеко отъехали, да и медведь, пока свою добычу не доест, не сдвинется с места. А добычи, если моржа он завалил, хватит ему на пару дней.

Буран разыгрывался все больше, обрушивая снежные порывы на все вокруг. Мгновенно потемнело. Суздалев поежился: «Жутко. Такой метели в столице и в помине нет. Еще и медведь этот. А ну как явится и съест не поперхнувшись, как я ту матушкину кулебяку, что она на выходные готовит. Что-то не похоже на охоту. Словно местами поменялись с дичью. Высунется из бурана, и не успею стрельнуть!»

– Слушай, Микола, – высказал вслух свои опасения граф. – А ты уверен, что медведь нас не учует?

– Боишься, Ваня?! – с усмешкой ответил казак. Приходилось кричать, так как порывы ветра были настолько сильны, что своего голоса не было слышно. – Правильно делаешь. Я и сам боюсь. Одно дело – на картинке мишку этого видеть, другое – когда чуть ли не лицом к морде. Страшный зверь. Но в такой буран он с места не сдвинется.

– Думаешь? – все так же неуверенно крикнул в ответ Суздалев.

– Ты бы пошел в такую погоду на охоту?

– Я пока еще из ума не выжил.

– А зверь, Ваня, тем более дикий, порой умнее человека. Не журысь, ваше сиятельство. Бог не выдаст, свинья не съест.

Суздалев промолчал. Слова односума прозвучали довольно уверенно. Это успокаивало, но все равно оставалось то чувство, которое испытываешь обычно ночью, стоя у лафета орудия, в ожидании появления врага. Билый, видя сомнения друга, чтобы отвлечь его, крикнул:

– Давай-ка лучше, Ваня, укрепление делать. Видишь, что погода творит?! Того и гляди сорвет одежду, и окоченеем с тобой. Будет радость медведю то.

– И как укрепляться-то будем? План имеется?

– Да мудрить-то много и не нужно, – подойдя почти вплотную, крикнул Микола. – Я не зря привел нас именно сюда. Здесь торосы высокие, за ними как за стеной будем. А чтобы не сильно заносило, сани перевернем на бок и придвинем к торосу, насколько возможно ближе. Сани большие, в них залезем, места и нам и собакам хватит. Да и теплее всем вместе будет.

Суздалев утвердительно кивнул головой.

– Только собак не отвязываем, так надежнее, – добавил Билый, подталкивая друга к саням. – Давай ка, друже, на раз-два взяли!

Глава 27

Оба односума крепко вцепились в боковину саней и, с легкой раскачкой, опрокинули их на бок. Собаки, видя старания людей и не осознавая их замысла, суетливо топтались на месте, повизгивая. Малахай деловито подошел к опрокинутым саням, обнюхал их и, посмотрев на Суздалева с Билым, гавкнул. Мол, к чему это? И что дальше?

Суздалев потрепал пса за загривок и потянул за ремень упряжки. Малахаю два раза объяснять не нужно было. Он покорно последовал за двуногим другом. Билый собрал остальных собак, и все восемь живых душ через десять минут сидели в укрытии, устроенным из опрокинутых на правый бок саней. Сзади хорошей защитой служил большой, высотой аршинов пять, ледяной торос. Буран снаружи ревел раненым зверем, занося все кругом снегом. Стихия неистовствовала, будто говоря: «Не сметь лезть в мои владения. Не дам вам просто так отыскать то, что ищете!» Снежные ручейки, пробиваясь через неплотно прижатые к торосу поручни саней, оседали на шубах и шапках людей и шкурах, лежащих по обе стороны собак. Сидели вначале молча. Каждый думал о своем. Билый то и дело стряхивал с рукавов шубы оседающий снег. Но снег летел и летел. Вскоре Миколе это надоело. Он прислонился спиной к торосу и надвинул глубоко шапку на глаза. Малахай, приподнявшись на лапах, понюхал воздух и деловито улегся между сидящими рядом Суздалевым и Билым. Микола положил руку в толстой меховой рукавице на спину пса. Рядом с ним стало уютнее. Говорить не хотелось. Накричались с Ваней, стараясь перекричать порывы ветра. Легкая усталость разлилась по телу. Билый прикрыл глаза, слушая мелодию разбушевавшейся стихии.

– Взяв бы я бандуру, та й заграв що знав.

Через ту бандуру бандурыстом став.

А всэ черэз очи, колы б я их мав.

За ти кари очи душу бы виддав.

Марусыно сэрце, пожалий мене.

Визьмы мое сэрце, дай мени твое.

Дэ Крым за горамы, дэ сонэчко сяе,

Там твоя голубка з жалю умырае.

Взяв бы я бандуру, та й заграв, що знав.

Через ту бандуру, бандурыстом став.

– Шо за писня, деда?! – спрашивает Миколка, надевая на мокрое тело бешмет и шаровары.

– Старинная, Миколушка, казачья, – отвечает дед Трохим. – Дед мой спивал, балакал, шо в запорожской вольнице песня эта родилась. Предки наши Крым воевали, татар да турков били. У одного казака жинка молода у хате залышалась. Ждала, стало быть, его. А вин сгинул на войне той.

– Деда, – вновь спрашивает Миколка. – А наши предки Крым-то взяли?

Дед Трохим ничего не ответил, молча поднялся и пошел себе. Миколка вслед ему кричит:

– Деда! Деда!

А тот знай себе идет, не оборачиваясь.

– Деда!

– Микола! – прозвучало откуда-то издалека. – Микола, проснись!

Билый открыл глаза. Темно. Сразу и не понял, в чем дело. В плечо его толкает кто.

– Слышь, Микола!

Билый поправил съехавшую на глаза шапку. Суздалев негромко кричал ему почти в самое ухо.

– Что случилось? – спросил казак.

– Это ты у меня спрашиваешь? – ответил граф. – Ты сейчас кричал, деда своего звал.

– Ааа, – протянул Микола. – Дед не мой, наш, станичный. Сон мне снился. Картинки из детства. Мы на речке почти все лето пропадали на купалке или рыбалке. Халабуды строили, ивняком покрывали. Бабуля, бывало, на обед зовет: «А ну вылазьте, бисовы душы, з рички, бо вэрба в гузни выростэ!»

– Так ты кричал «Деда!», – поправил односум.

– И дед мне приснился. Песню пел добрую.

– Ясно. А я-то думал, что кошмары тебе снятся.

– Слушай, Ваня, – негромко произнес Билый.

– Что? – на понял Суздалев.

– Тише стало вроде. Хотя и темно еще, – Микола осмотрелся. – Снег больше не проникает внутрь.

Суздалев посмотрел по сторонам, наверх, откуда не так давно обильно стекали ручейки снега. Подставил для верности ладонь. Покрутил ею.

– А ведь и впрямь, не просачивается снег-то. Неужто стихло?

– Нет, Ваня, – отрицательно завертел головой казак. – Это может означать лишь одно. Нас укрыло снежным одеялом. А толщину его мы сможем определить лишь утром, когда из нашего укрытия выбираться будем.

– Почему утром? – переспросил граф.

– Помнишь, профессор напутствовал нас на корабле перед выгрузкой на лед?

– Ну!

– Вспомни, он говорил, что бураны здесь сильные, но обычно к утру полностью стихают.

– И что, ты предлагаешь ждать утра? А если нас занесет так, что откопаться не сможем?

– Сможем, – утвердительно сказал Билый. – Снег хоть и плотный, но легкий, потому что свежий, не лежалый. Откопаться будет не трудно. Нужно будет сначала одну из собак наружу выпустить. А там уже и сами. А сейчас давай-ка постараемся заснуть, друже. Силы нужны.

– Не спится что-то, – отозвался Суздалев, потирая слегка побелевшие щеки. – Да и вообще, может, уже утро! Поди разберись здесь. Не понять ничего.

– Нет, Ваня, не утро, – заверил друга казак. – Снег, особенно свежий, молодой, несмотря на то что его много нанесло, структура довольно мягкая. Значит, свет пропускать способность имеет довольно хорошую. Ты видишь свет?!

– А, – отмахнулся граф. – Здесь и днем света белого не видать порой.

– Да и собаки, односум, ведут себя довольно тихо, значит, не время бодрости для них, – добавил Микола. – Стало быть, до утра еще порядком.

– Как скажешь, – согласился Иван и вдруг, будто вспомнив важное, спросил: – Слушай, Микола, а сегодня день недели какой?

– Вот те раз, ваше сиятельство, – удивленно произнес Билый. – Неужто запамятовали?! В пятницу утром мы с корабля сгрузились, почти весь день шли по маршруту, по своему лучу, затем этот буран; значит, сегодня суббота.

– Вот, друже, – сказал Суздалев. – Люди добрые уж от заутрени домой возвратились поди, потрапезничали, на солнышке греются, девок щипают за места мягкие, наливочкой балуются, а здесь хоть умри. Кроме этих, как их… моржей да мишек белых, готовых тебя сожрать каждый миг, нэма никаго.

Иван нарочито сделал акцент именно на два последних слова.

– Эх ты, «нэма никаго», – усмехнулся Микола, слегка стукнув по шапке друга. – Кто меня сам в эту экспедицию затащил, а?! Да еще, оказалось, и обманным путем, можно сказать, в корыстных своих целях!

– Да ладно, Микола, – слегка толкнув в плечо казака, произнес Иван. – Я ж о нас с тобой думал. Вроде как заботу проявил.

– Ах, его сиятельство заботу проявили, – шутливо отозвался Билый, толкнув в ответ графа. – Да еще и толкаться удумали?! Ну, держись!

– Так и я в долгу не останусь!

– На то и расчет был, – сдвинув шапку назад, весело крикнул Микола и снова толкнул Суздалева в бок.

– Ах ты так! – засмеялся граф. – Сейчас отведаешь графских милостей.

Толкая друг друга, стукая по плечам, по спине, друзья сцепились было в рукопашной. Но места, чтобы в полной мере размять затекшие мышцы, было мало. Покряхтев от напряжения, односумы дружески похлопали друг друга и снова уселись на свои места.

– В чем-то ты прав, Ваня, – начал Билый. – Поехали с тобой на край земли, вроде как на благое дело, а как оно все выйдет, вопрос.

– Вот и я говорю, – согласился граф. – День субботний, а мы с тобой где? И как…

– Слушай, – вдруг перебил друга казак. – Сегодня же…

Микола не договорил, снял шапку и осенил себя крестным знамением.

– Господи, Исусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешнаго!

– Ты чего это? – недоуменно спросил Иван.

– Дмитриевская суббота сегодня, дорогой мой человек, – ответил Билый. – В церкви молитвой всех тех, кого с нами нет, поминать нужно.

– А, – безразлично произнес Суздалев.

– «А», – предразнил его Микола. – История Дмитриевской субботы, позволю себе заметить, связана с Куликовской битвой, в которой немаловажную роль сыграли и казаки. Так вот. Великий князь Димитрий, названный Донским, перед битвой посетил Троице-Сергиеву обитель, где получил благословение на сражение от самого Сергия Радонежского. С Божией помощью, восьмого сентября тысяча триста восьмидесятого года была одержана победа над темником Мамаем. После битвы князь вновь приехал к Святому Сергию Радонежскому, и они совершили поминовение павших воинов. Со временем это стало традицией – чтить память павших воинов не только в Куликовской битве, но и в других военных кампаниях. А также всех православных христиан.

– Ну, нового ты мне почти ничего не открыл, друже, – ответил граф. – Но все равно с интересом послушал.

– Я тебе за то это все рассказал, что суббота Дмитриевская сегодня именно. Стало быть, молиться нужно о упокоении душ всех наших родных, близких, односумов и тех воинов, имена которых не ведаем.

– А как же молиться за человека, если имени его не знаешь?! – удивился Иван.

– Все просто, Ваня. Не зная имени, говори так: «Помяни, Господи, во Царствие Твоем, души усопших, убиенных, павших имена их Ты, Господи, веси…»

– Ясно, – ответил Суздалев. – А услышит Господь?

– Если искренне, с открытой душой, всегда услышит.

Суздалев тоже снял шапку и перекрестился тремя перстами. Усмехнулся.

– Ты чего это?! – спросил Микола.

– Чудно как-то. Вера одна, крестимся по-разному. Ты двумя перстами, я тремя.

– Эх, Ваня, чтобы все понять, разговор не на час нужен. Да и не время сейчас. Давай лучше молитвенно вспомним всех тех, кто ушел в небесные станицы.

Оба замолчали, лишь время от времени осеняли себя крестным знамением.

– А ты знал о том, – нарушил молчание Микола, – что в эпосе у нартского народа, его племена живут на Кавказе, есть свой святой? Зовут его Уастырджи.

– Устыр чего?! – не понял граф.

– Уастырджи, – усмехнулся казак. – Так вот, примечательно то, что этот самый Уастырджи в православной интерпретации именуется как Святой Георгий Победоносец.

– Гляди ж ты, – покачал головой Иван.

– Согласно легендам об Уастырджи, старец является покровителем путников, воинов, мужчин и врагом воров, убийц, мошенников. Он спускался с небес и оказывал покровительство добродетельным горцам, привлекал удачу, вознаграждал за добрые дела и узнавал, помогают ли люди друг другу в беде и нужде.

– Смотри, как все переплетено, – с интересом заметил Иван. – Вроде и религии разные, а святой вроде как один.

– Бог один, Ваня, – продолжил Микола. – Единый Создатель и Отец Небесный. Веры в него разные. Единственная правильная – наша. Поэтому и названа православной.

– Удивляюсь я тебе, односум. До восхищения. Вера в тебе, как тот кремень. Кинжал обломать можно. А я так себе, захожанин.

– Мы с верой не рождаемся, Ваня. Вера в нас со Святым Крещением входит, как тот Свет Божий. И этот Свет, как огонь, поддерживать нужно, постоянно, на протяжении всей жизни земной. Чтобы светлым в жизнь вечную войти. Каждый грех – пятно грязное, свет тот заслоняющее. Вот и ходим мы с душами пятнистыми, не думая о том, что в Царство Небесное грязным входа нет.

– Вот опять ты со своей проповедью, – высказался Суздалев.

– Да нет, Ваня, я не священник, чтобы проповедовать. К слову сказал. У самого грехов по уши. Не знаю, когда отмоюсь от них.

Суздалев посмотрел на друга молча. Ничего не сказал, но нестерпимо захотелось обратиться к Создателю мира сего. Губы зашевелились, шепча «Отче наш».

Билый, чувствуя душевное состояние друга, мысленно просил Царицу Небесную о помощи рабу Божьему Ивану и заступничестве о нем перед Господом.

– Иди ты, бисова душа, – в сердцах произнес Микола. То Малахай видя склоненную голову казака, неслышно подошел и лизнул его в лицо. – Молюсь я, не видишь!

Малахай весело завилял хвостом, перетаптываясь с лапы на лапу и безудержно поскуливая.

– Что? – спросил пса Билый. Малахай задрал лохматую голову и громко тявкнул. Микола посмотрел вверх.

– Ваня! – слегка толкнул задремавшего друга. – Иван!

– Ну!

– Шо «ну»! Гляди!

Суздалев посмотрел вверх. Слой наметенного за ночь снега просветлел.

– Соображаешь? – спросил радостно казак. – Утро! И, судя по всему, тихо. Буран закончился.

– Так давай выбираться из этой каталажки.

– Погоди. Сейчас Малахая первым пустим. Он пес бывалый, умный, разведает, что к чему. Да и, видимо, приспычыло до витру ему.

– Малахай мой всем псам пес, – радостно заметил граф. – На зависть всем соседям моим будет. Перестанут своими борзыми хвалиться!

– Эх, – покачал головой Микола. – Ты неисправим.

Билый приподнял Малахая и усадил на борт опрокинутых саней. Тот на радостях, присев на задние лапы, оттолкнулся и подпрыгнул довольно высоко, пробив снежную шапку, наметенную за ночь бураном. Суздалева с Билым и остальных собак накрыло белым пушистым покрывалом.

– А ведь не так сильно нас замело, – отряхнувшись от снега, сказал казак.

– Да куда уж сильнее то?! Выше роста человеческого.

– Не журысь, Ваня, – подбодрил друга Микола. – Не в росте главное. Смотри. Опрокидываем сани назад, на полозья и тем самым пробиваем выход сбоку. Разумеешь?

– Разумеем. Не у мачехи воспитывались, – парировал граф.

– Тогда взялись, – скомандовал Билый. Оба крепко схватились за спинку саней и, перебирая руками, поставили их снова на полозья. Снежная стена, отделявшая вынужденных пленников арктической стихии, упала, и в глаза ударил яркий солнечный свет. Суздалев с Билым зажмурились, надевая специальные защитные очки. Огромный ком снега засыпал сани. Билый отвязал упряжку. Собаки, почуяв свободу, бросились наружу, где радостно носился по белому покрову их вожак, успевший уже несколько раз поднять лапу, о чем свидетельствовали желтые разводы на снегу и кучки, оставленные им. Собаки последовали примеру Малахая. Очистив сани от снега, Микола с Иваном подозвали собак. В мешке нашлось еще несколько мерзлых рыбин, с которыми четвероногие помощники справились в один присест.

– Куда теперь? – посмотрев на бескрайнюю снежную пустыню, спросил Суздалев.

– Подожди. Не спеши, Ваня, – ответил Микола, подняв ладонь правой руки, как будто прислонился ею к стене.

Суздалев с интересом смотрел, как его друг то склонялся к снежному покрову, то пристально смотрел на небо, то жадно, по-звериному, нюхал воздух.

– Туда, – наконец вымолвил уверенно казак, указывая рукой вдаль, где высились лишь такие же торосы, у одного из которых им пришлось вчера заночевать.

Суздалев пожал плечами. Мол, ты знаешь. Ты пластун, тебе и карты в руки.

– Садитесь, ваше сиятельство, – весело крикнул Микола. – Домчу с ветерком.

– На водку захотел? – съязвил незлобно граф. – Кати давай осторожнее. Не растряси мою светлость.

– Не употребляем, барин, – ответил также шуткой Билый. – Держитесь крепко.

Суздалев только успел удобно сесть в сани, как прозвучала громкая команда: «Хай!» и сани, с запряженной собаками упряжкой, рванулись вперед. Собаки, засидевшись за ночь, были счастливы размять затекшие лапы. Бежали весело, высунув фиолетово-розовые языки.

Билый, радуясь свободе не меньше собак, лихо покрикивал: «Хай! Хай!»

«Куда несут? – размышлял граф. – И сколько еще мчаться по этой безлюдной, неживой, ледяной пустыни? Зачем?» Легкая хандра вкралась в душу. Спать не хотелось, но и смотреть на это снежное однообразие удовольствия не было. Суздалев прикрыл глаза.

– Ванечка, милый, любимый мой, – на черной поверхности морского залива болталась деревянная шлюпка. Голос шел оттуда. Но нельзя было разобрать лица. Голос был до боли знакомый. – Ванечка, спаси меня. – Граф протягивает руку, кажется еще немного, и дотянется до шлюпки. Но мешает внезапный взрыв. Шлюпку разносит на куски. Ее части плавают на волнах. И снова тот же голос: «Ванечка, спаси, любимый!» Суздалев похолодел от страха. Из черной пучины вод к нему тянулась белая рука. «Спаси меня!» Суздалев машинально протягивает свою руку и нащупывает ту, белую. На ощупь ледяную. Эта рука больно впивается в его руку. Полуголая женщина с желтовато-зеленым мертвецким лицом тянется к нему, ударяя по воде рыбьим хвостом. «Вот ты и спас меня, Ванечка! Теперь ты мой навеки!» Голос перестал быть узнаваемым. Холодные, противные нотки слышались в нем. «Иди ко мне, мой любимый!» Ледяные руки, крепко вцепившись в плечи графа, тянут его за собой в пучину вод. Он упирается, но сил бороться нет. Еще чуть-чуть, и утянет нечисть на дно. Рывок…

– Вууу! Что, ваше сиятельство, почивать изволите? – пошутил Микола. Сани наехали на небольшой бугор и шлепнулись на оба полоза. От удара Суздалев проснулся.

– Твоя нечисть и до меня добралась, – невнятно произнес граф, крестясь.

– Что, Ваня?

– Неважно.

– Ладно. Вон, смотри, – Микола указывал на место между торосами, метрах в двухстах от них. Там темнело то ли строение, то ли нагромождение каких-то ящиков, досок. – Цель нашего задания, если не ошибаюсь.

Суздалев издалека пытался рассмотреть этот объект. Но из-за слепящего снега это удавалось с трудом.

– Хай! – раздался вновь окрик казака, и сани рванулись дальше. Минут через пять их встречал лай собак из упряжек других групп поисковиков.

– Доброго здравия! – произнес Билый, когда они с Суздалевым вошли внутрь наскоро сбитой из корабельных остатков избушки. – Неплохая халабуда.

Остальные группы поисковиков, отправившиеся к месту сбора, как и Суздалев с Билым, прибыли на место раньше. Присутствующие, во главе с капитаном Малиновским, посмотрели на вошедших. Поручик Мосальский, по своему обыкновению, гоготнул, задергался суетливо, зачем-то почесал жидкую бороденку, как будто в ней сидели вши, и уставился на своего командира. Поручик Пац усиленно затер старый шрам на лице. Ротмистр Замойский оторвался от разделывания поленьев, радостно и широко улыбнулся.

Малиновский недружелюбно хмыкнул в ответ на приветствие:

– А, это вы! А мы все же надеялись, что не доберетесь. Как вам буран? Не занесло?

– Не занесло, – буркнул в ответ граф.

– Выходит, тоже нашли пирамиду с посланием?! Только пуст лагерь! Нет в нем никого!

– И куда ушли? – спросил наивно Суздалев.

– Куда? – хмыкнул Малиновский и замолчал, торжественно улыбаясь, явно зная ответ. Неверное, что-то все-таки нашли в заброшенном лагере, в избе, раз вели себя явно нагло.

– Гляди-ка! И с пути не сбились! – хмыкнул Пац. – Как там твоя шишечка-компас, казачок? Не подвела?!

– Казачки в трактире, – нахмурился Билый. «Да, что же за народ такой? Что немейтся? Что всё не по-людски?!»

– Да ладно вам, господа! – воскликнул ротмистр Замойский. – Где наше польское гостеприимство?! Ведь с дороги! Давайте, господа, располагайтесь. Сейчас тепло будет! Чаю попьем! Дровишек совсем мало, но на кипяток хватит!

Пац хекнул. Не понравилось ему мысль с кем-то делиться горячей водой. Продолжил в том же духе, поддевая:

– Здесь опасно, знаете ли. Медведи бродят. Случайно задерут, и косточек не оставят. А вы, гляди-ка, каким-то образом живы и невредимы. Опять повезло?

– А вы о нас не заботьтесь, – парировал казак. – Мы и сами с усами.

– Давайте добудем медведя, – предложил Замойский и весело подмигнул Суздалеву. Попал в точку. Граф радостно вскинулся, но замолчал, натолкнувшись на хмурый взгляд Паца. Поручик строгал струганину, и лезвие ножа с силой всаживалось в столешницу.

– Охота, охота, – задергался кокаинист Мосальский и переливисто засмеялся, вытирая слезы с глаз. И свет от лампы отразил на стене кривую бесовскую тень поручика. Билый слегка пригнулся. Лицо его продолжало кривиться в ухмылке. Но больше в ней стало звериного. Время слегка замедлилось.

– Да полноте, – все тем же тоном произнес Малиновский. – Нам ли заботиться о таких героях? Устраивать им охоту? Быть гостеприимными друзьями?

– Очень верные слова, господин капитан, – процедил Пац.

– Господа, – протянул разочарованно здоровяк Замойский. – Ну зачем так!

– Друзья не друзья! – хохотнул Мосальский. И снова задергался, да так, что хмурый Денгоф его дернул за рукав. Он молчал. Но смотрел на вошедших из-подо лба. На лице его ходили скулы.

Мосальский выдохнул последнею итоговую мысль:

– Но вы правы в одном, как вас там, господин казак? Белый? Снеговой? Пурговой? Не припомню что-то. А впрочем, не важно! Правы в одном, голубчик: теперь забота о вашем здоровье и благополучии полностью лежит на вас.

– Посмотри, Ваня, – обратился к графу Билый. – Крысы страшно злятся, если корабль, с которого они сбежали, не тонет.

Суздалев утвердительно качнул головой.

– О чем это вы? – набычился Пац.

– Хитрые крысы! Друзья не друзья! – засуетился Мосальский, потирая руки. – Время топить русских близко!

– Кончайте уже этот балаган! – крикнул молодой Денгоф, привставая. Юношеское лицо его запылало.

– И то верно, – тут же отозвался Пац.

– Господа, – протянул здоровяк Замойский.

– Крысы?! Это вы о нас, господин казак? – резко спросил Малиновский. – Отвечаете за свои слова? Не боитесь, что можете остаться здесь навсегда? Нас, как вы видите, несколько больше.

– Як у нас на Кубани кажуть: нэ радий чужой биди, своя будэ впырыди.

– А ведь я почти понял! – ухмыльнулся капитан. – Вы так уверены? – поинтересовался он и сделал знак своим подчиненным.

– Я всегда уверен, – произнес в ответ Билый, протягивая руку за голенище мехового сапога.

Глава 28

– Ну, ну! – с дерзкой улыбкой, глядя, как Микола тянется к сапогу, крикнул Малиновский. – Пан шутить изволит?! Весьма дурная затея, нас больше и… – капитан посмотрел куда-то за спину Билому, еще более ехидная улыбка легла на его тонкие, бледно-розовые губы, – …вы теперь один. Ваш друг позорно сбежал. С чем вас и поздравляю. Хваленая русская храбрость. Пшик. – Малиновский поднес ладонь к губам и дунул на нее.

По спине у Билого прошелся легкий озноб. Он отчетливо слышал, как скрипнула входная дверь, как дыхнуло крепким морозным воздухом, и уловил краем глаза движение друга, как тот делает шаг назад, перешагивает через высокий порог и растворяется в пурге. Но он-то односума знал хорошо. Граф мог быть кем угодно, только не трусом. Чужое обвинение вызвало омерзительное чувство, заставляя передернуться.

Капитан Малиновский злорадно оскалился, восприняв все по-своему. Понятно: есть причины струхнуть у казака. Что ж, и не таких приходилось ломать. По ряду офицеров пошло движение. Всем понравилась ситуация.

– Мышка в мышеловке, – процедил тихо Пац.

Раздался нервный хохот поручика Мосальского. Шляхтич не удержался. Задергался в сильном припадке. Его и без того бледное, с отпечатком кокаина лицо приобрело, казалось, цвет синюшно-белый. Руки не знали покоя. Расшатанная наркотиком нервная система была напряжена в сложившейся ситуации до предела. Он то чесал свои волосы под шапкой, то мял пальцы до хруста в них, то гоготал, что тот гусак на базу.

Казак осуждающе покачал головой.

Денгоф снова придержал товарища, пытаясь сбить порыв. Зашептал о порядочности и что так не могут себя вести себя гордые поляки.

Впрочем, фамилия уже была опорочена, понимая это, капитан Малиновский обжег взглядом подчиненного и продолжил с едкой улыбкой, вновь обращаясь к Билому:

– А вы нас имели наглость, скорее всего от недостатка ума, дурного воспитания, назвать крысами. Подумать только… И кто?! От кого я это услышал?! Да ведь вы оба и есть самые что ни на есть крысы! Поганые тюремные крысы!!! Отребья! Ненавижу!

– Тюремные крысы, – вспылил Микола. Сумел все-таки капитан задеть за живое. Казак не думал, что придется еще разговаривать, готовый к решительным действиям. – Ты что, капитан, белены объелся?!

– Ну а кто же вы? Или память у вас, как у барышни, короткая? – капитан намеренно испытывал терпение казака. Он прекрасно понимал, что преимущество полностью на их стороне. Даже если бы этот второй, граф, не сбежал. А у одного против шестерых, каким бы стоящий перед ним пластун ни был воином, шансы равны нулю, или по крайней мере к нулю стремятся. – Неужто казак запамятовал, как он и его дружок, – капитан надменно усмехнулся, ему вторили ехидные смешки его починенных, только ротмистр Замойский сидел с серьезным лицом, крестясь по-католически, – были лишены чинов. Как чуть не сгнили в застенках форта, если бы не одна случайность… – Малиновский набрал воздуха, желая продолжить. Щеки его покраснели.

– Что?! – перебил капитана Микола. Голос его прозвучал, словно рык раненого зверя. Глаза налились злостью. Пыл поляков поутих, и даже сам капитан, видя состояние казака, осекся, улыбка исчезла с его губ. – А не тот ли ты капитан, что вертелся возле полковника Янковского?!

– Вертелся?! Я имел честь быть адъютантом у полковника Янковского! – надменно отчеканил капитан Малиновский.

– Гнида! – выдохнул Билый. Ноздри его от гнева расширились. – Значит, и не без твоей помощи мы оказались в немилости государя?! Ты же мою честь опорочил!

Билый был похож на снежного барса, готового сделать последний отчаянный прыжок, чтобы вонзить в свою жертву клыки и острые когти. Глаза с азиатским разрезом от прищура стали похожи на две щелки. Ноги, согнутые слегка в коленях, застыли в напряжении. Правая рука мягкими движениями нащупывала характерную твердость ножа за голенищем мехового сапога. Еще мгновение, и острое лезвие может вонзиться в горло стоящему перед ним врагу. Но казак ждал, осознавая, что силы явно не равны, хотя в рукопашной схватке он мог дать двум-трем соперникам несколько очков вперед. Поляки хотя и были вооружены тоже лишь ножами, но численный перевес был явно на их стороне. Билый, будто волк, окруженный собаками, озирался по-звериному, переводя взгляд с одного поляка на другого. Мысли бешено проносились в голове, укладываясь в цепочку тактики: «Даже если сбросить со щитов добряка Замойского, одному против пяти шансов весьма немного. Одного-двух уложу, труда особого не составит. Вон Денгоф стоит отрешенно, да и Огинский, судя по всему, никакого опыта в подобных ситуациях не имеет. А остальные? К тому же, несмотря на то что Замойский и добрый по натуре, но где гарантии, что он не встанет на сторону своих, когда начнется свара? Ваня, ты-то где, друг мой любезный? Не припомню, чтобы ты труса жаловал! Или план какой в голове спонтанно родился?»

Поручик Мосальский захрипел, не в силах больше смеяться. Откинулся назад, вытирая выступившую слезу. Пац уже откровенно скалился, забавляясь ситуацией. Руки его уже подрагивали, предвкушая, как будут резать чужое горло.

– Что, казак, попал в сети? – хмыкнул капитан. – «Гнида!» Поди ж ты! – Поляк покачал головой, обращаясь к своим и ища поддержку. – Откуда столько бравады? Ведь загнали тюремную крысу в угол! Осталось зубы выдрать и когти, чтобы не кусалась и не царапалась, – вновь ехидно высказался Малиновский.

Превосходство окрыляло. Он чувствовал себя хозяином положения, где подвластны ему было не только люди, но и время, погода, мир.

Охватившее было волнение капитана Малиновского исчезло, и он снова обрел уверенность, давая знак стоящим рядом подчиненным. «Пора кончать!» – прошептали губы командира. Пац радостно крякнул, поднимаясь. За ним потянулись и остальные.

– Вперед! – коротко приказал старший команды.

– Куртку сильно не замарайте, – шмыгнул носом поручик Мосальский. – Моя будет.

Малиновский поджал губы. Подчиненные, держа в руках ножи, медленными шагами стали приближаться к казаку. Уверенность придавало количественное преимущество, но недооценивать этого дикаря, сына гор, способного в любую минуту накинуться на тебя и растерзать, как медведь, было нельзя.

Билый мысленно прочитал молитву, готовясь к смертельной схватке и оценивая, как можно подороже отдать свою жизнь. Внезапный скрип открывающейся двери отвлек внимание участников готовящейся схватки. В дверном проеме на фоне белого, чистого снега темнела фигура графа. Он был без шубы и шапки, держа в обеих руках по штуцеру.

– Заждались?! – бодро воскликнул Иван Матвеевич.

– A pies ci morde lizal! – не удержавшись, грязно выругался Пац, впрочем, замедляясь при виде грозно направленных на них черных стволов.

– Правильно, паны-пшеки, не так быстро! – голос Суздалева прозвучал будто сигнал о победе в бою. Словно выиграли уже схватку.

Билый слегка расслабился, мысленно ругая друга: «Где тебя носило, односум?!» В голове мелькнула мысль о тактической хитрости. Незаметно подмигнув односуму, Микола спросил:

– Бомбу успел заложить, как договаривались?!

Суздалев с секунду молчал, осознавая, о чем это друг, но, опомнившись, произнес, подыгрывая:

– Сделал все, как мы с тобой планировали.

Глаза капитана Малиновского округлились, в них читался немой вопрос. Он поднял руку. Поляки остановились. Вышло так, что Малиновский с Денгофом были ближе к Билому, а остальные, за исключением ротмистра Замойского, который до сих пор сохранял нейтралитет, молясь Матке Боске и крестясь по-своему, слева-направо, случайно оказались со стороны Суздалева. Граф уверенно держал поляков на мушке. Те никак не решались напасть, ведь из них троих в живых мог остаться только один. В военной среде ходили слухи о том, как умело и точно посылал граф пули в цель, причем с обеих рук. И слухи эти были не без основательными.

Билый перевел дыхание, заново оценивая тактическую обстановку. С появлением Суздалева появлялось некоторое преимущество, но все же силы были не равны, да и Замойский оставался темной лошадкой и мог в любую минуту последовать за своими земляками. Напряженность росла, но никто из присутствующих не решался напасть.

– Ваня, – нарочито громко произнес Билый, указывая кивком головы в сторону капитана. – А ты знаешь, что это за анчибел?!

Суздалев в ответ пожал плечами.

– Судя по тому, как он роет землю, вылезая из собственной шкуры в поисках полковника, как его… Еновского.

– Янковского! – выкрикнул капитан, лицо окрасилось багровой краской. – Полковника Янковского! И требую почитать его имя!

Суздалев оставил без внимания ответ Малиновского.

– Думаю, что состоит с ним в каком-то родстве или же является его верным служакой.

Акцент был сделан именно на последние два слова. Капитан побагровел еще больше, заскрежетав зубами.

– Почти угадал, Ваня, – холодным голосом сказал Билый, глядя налитым злостью взглядом на Малиновского. – Это та мразь, что помогла нам устроиться в гостинице под названием Александровский форт. Осознаешь всю пикантность сего момента?!

– Ты шутишь? – удивился граф. – Постой! Так это, выходит, не нелепая случайность…

– Ты совершенно прав, Ваня, они это спланировали заранее. Помнишь, когда я еще состоял на службе в конвое его императорского величества, рассказывал тебе о некоем капитане. Я тогда случайно стал свидетелем разговора известного нам полковника Янковского с тем капитаном. Оба нелицеприятно отзывались о государе и его семье. Так вот, позволь тебе представить: тот самый капитан, а по сути – пшек.

– Крысы! Ненавижу! – заорал не в себя Малиновский. – Да будьте вы прокляты!

– Кончать их, – поддержал капитана поручик Пац. – Затянулось!!!

Денгоф, как самый молодой и горячий, сделал два решительных шага вперед. Суздалев взвел спусковые крючки на обоих штуцерах и отступил на полшага назад, надежно прикрывая спину стеной. Ситуация выходила из-под контроля. Время замерло. В холодеющем воздухе хижины закрутилась снежинка, сорвавшаяся с балки потолка. Медленно, будто вальсируя, она опускалась вниз. Ротмистр Займовский пялился на нее продолжая креститься, будто видя крохотного ангела, витиевато танцующего между вставшими друг против.

– Апчхи, – раздалось громко вместе со звучным шмыганьем носа, и тут же неровно разразился сатанинский хохот: – Ха-ха.

Поручик Мосальский потянулся рукой к животу, остервенело почесывая его. Одновременно с его движением прогремел выстрел.

Воздух хижины наполнился сизым дымом и гарью. Суздалев, не выдержав напряжения и заметив резкое движение Мосальского, расценил это как сигнал к нападению. Реакция сработала мгновенно, и пальцы мягко нажали на курок. Поручик замер на месте, озираясь диковато по сторонам, видимо до конца не осознавая, что случилось. Правая рука в причудливом треморе зависла на секунду, рот судорожно открывался, хватая воздух, из небольшой дырочки в груди пульсирующей струйкой вырывалась алая кровь. Тело поручика сразу обмякло и тяжелым мешком сползло на пол, объятое предсмертными конвульсиями. Поляки как один посмотрели на мертвого товарища. Замойский громко зашептал молитву. Билому показалось, что глаза у ротмистра стали влажными: «Эх, чересчур добрый для вояки».

Суздалев отбросил в сторону использованный штуцер. Это был подаренный старостой поморов Миколе. Теперь граф мог обеими руками держать второй штуцер, свой, отцовский, инкрустированный серебром, на который с завистью таращились у корабля поляки.

– А ну-ка, пшеки, к стенке отошли! – крикнул граф. В азарте первого выстрела он не заметил, как поручик Пац сделал пару шагов в сторону и, молниеносно подпрыгнув, повис на его руке. Завязалась борьба. Денгоф, рассчитывая на замешательство Билого, сделал выпад вперед в надежде зацепить казака своим ножом, похожим на бейбут. Микола краем глаза заметил движение поляка и едва успел отскочить в сторону, как длинное лезвие, сверкнув сталью, разрезало воздух перед ним. Не раздумывая и пользуясь тем, что Денгоф в данный момент некрепко стоял на ногах, Билый с зажатой в кулаке рукояткой своего ножа нанес увесистый удар в лоб противника. Тот вскрикнул и отлетел к ногам капитана Малиновского, с трудом поднялся сначала на четвереньки, затем, пошатываясь, встал на ноги. В голове шумело от удара, но присутствие рядом непосредственного командира заставило сделать над собой усилие.

– Do przodu![6] – скомандовал Малиновский, подталкивая Денгофа рукой. – Огинский, Пац, Замойский, zaatakować te rosyjskie szczury![7]

Малиновский намеренно перешел на польский, чтобы не дать возможности Суздалеву с Билым понять суть сказанного. Пац, несмотря на свой невысокий рост, имел крепкую фигуру. Его цепкие руки крепко держали приклад штуцера Суздалева. Граф отчаянно пытался освободиться от назойливого поляка, но тщетно. Борьба соперников превратилась в перетягивание друг от друга штуцера. Суздалев нисколько не хотел уступать, держа руками приклад. Оклемавшись от тяжелого удара, поручик Денгоф, подначиваемый капитаном Малиновским, вновь предпринял попытку поразить ненавистного казака. В это время прогремел второй выстрел. Громкий стон донесся до слуха противников. Сизый дым постепенно рассеялся, открывая неприглядную картину. На столе, сбитом на скорую руку из досок, где еще несколько минут назад поручик Пац нарезал строганину, лежал ротмистр Замойский. Слабый стон слетал с его уст. Он тяжело и редко дышал. Суздалев, бросая штуцер, подбежал к ротмистру и склонился над телом.

– Замойский! Да как же так?! Нелепая, роковая случайность! – взволнованно крикнул граф. – Очнитесь!

В борьбе с Пацом он случайно нажал на курок, что и решило судьбу добряка Замойского. Ротмистр не отвечал, из груди ручейком сочилась кровь. Глухой хрип и, поляк, испустив дух, замер навсегда. Пользуясь душевным состоянием Суздалева, стоявший рядом со столом молодой поручик Огинский выбросил правую руку с зажатой в ней рукоятью ножа, лезвие как масло вошло в спину графа. Тот выгнулся, закинув руку назад, стараясь схватиться за нож Огинского. Но все его попытки не увенчались успехом. Он пошатнулся, в глазах поплыли темные круги. Последнее, что видел Суздалев, – подбегающего к нему Билого.

– Ваня! – в сердцах крикнул Микола, подхватив односума, когда его тело бесчувственно опустилось на пол. – Открой глаза! Слышишь!

Тут Билый почувствовал сильный удар сзади по голове, в глазах потемнело, и сознание отключилось от реальности.

– Вот и все, панове, – довольно заключил поручик Пац, держа в руках штуцер Суздалева и намереваясь сделать второй удар прикладом.

– Достаточно! – распорядился капитан Малиновский. – Сами окоченеют. Холод сделает свое дело за нас. Так и на нас крови не будет.

– Как скажете, господин капитан, – насмешливо сказал Пац. Пальцы его любовно погладили орнамент графского штуцера. – Но я бы добил. Нельзя оставлять русских в тылу! Предлагаю запалить!

– Угомонитесь, поручик! На обратном пути, когда будем возвращаться с полковником Янковским, нам может понадобиться эта изба. В ней найдем четыре околевших трупа. Уцелевшие под любой присягой подтвердят, что русские напали на достойных шляхтичей и в схватке нашли свою смерть.

– А штуцера?

– Разбить и оставить здесь!

– Свой не отдам! – возмутился Пац, покрепче вцепившись в графское оружие.

– Plebejusze bez korzeni![8] – пренебрежительно простонал Малиновский. – Ну, разбейте один.

Он подошел к бесчувственному телу казака и ткнул его ногой.

– Ммм, – раздался слабый стон.

– Ну что, господин казак, чья взяла?! – усмехнулся капитан. – Не думал, что так всё получится? Но это же было очевидно!

– Дорогой ценой победа далась, – заметил нерешительно молодой Огинский. В нем еще бродил адреналин от прошедшей схватки.

Малиновский уничтожающим взглядом посмотрел на поручика:

– А вы что хотели? Война без жертв не бывает! Если сопли размазывать можете лучше, чем воевать, то сидите у подола какой-нибудь пани и не суйтесь туда, где звучат выстрелы и льется кровь.

– Нас ждут великие дела! – горячо поддержал командира Денгоф.

– И много крови, – подумав, добавил Пац.

Огинский стиснул зубы, но не ответил. Побоялся. Капитан, помимо того что был непосредственным командиром, был еще и шляхтичем побогаче обедневших Огинских. Приходилось смиряться и полностью подчиняться указаниям и приказам.

Пац хмыкнул и деловито залез в карманы лежащего без сознания графа.

– Огинский! – вновь приказным тоном крикнул Малиновский. – Соберите все вещи, что могут нам пригодиться. Надеюсь, что это вы сможете выполнить?!

– Так точно, господин капитан! – отрапортовал поручик. – А что делать с нашими… – Огинский запнулся, указывая на трупы Мосальского и Замойского.

– Они уже не наши, – отмахнулся капитан. – Их души принадлежат Всевышнему, а тела… тела бренны. Пусть эта хибара будет общим для них склепом. Оставьте, как они есть.

– Как скажете, – отозвался Огинский. Он не торопясь принялся собирать теплые вещи, консервы, мороженую рыбу – все то, что могло пригодиться в дальнейшем походе.

– Денгоф! Пац! – позвал Малиновский. – Соберите оружие, ножи, разбейте штуцер, погромите здесь, создайте видимость драки! И грузите на упряжку, а я заберу собак этих двух… – Капитан не договорил, указывая на тела Билого и Суздалева. – Уж больно хороши собаки, чтобы их просто так бросить здесь.

Пац с Денгофом козырнули, приставив два пальца ко лбу, и принялись исполнять приказ капитана. Малиновский вышел наружу. Арктическое солнце, отражаясь лучами на снеговом ковре, ударило по глазам. Капитан зажмурился, машинально запустив руку в карман шубы. Очки спасали от снежной слепоты. «Надо отдать должное профессору, хоть и русский».

Из хижины появился поручик Огинский. В руках он держал шубы и теплую одежду тех, кто остался лежать в избушке.

– Положите на сани, поручик! – распорядился капитан.

– На наши?! – спросил Огинский.

– Разумеется! Ввиду сложившейся ситуации у нас появились свободные сани.

– А как быть с санями этих добровольцев? – несмело спросил поручик.

– Зачем нам лишний груз, который будет абсолютно без пользы!

– А с собаками как? Здесь оставим?!

– Вы меня удивляете, Огинский! – резко ответил капитан. – Как с таким умом вы еще дослужились до поручика?! Собаки, тем более такие, это лишняя тяговая сила.

– Извините, не подумал.

– Учитесь думать, Огинский, иначе останетесь поручиком до пенсии! Киньте вещи в сани и помогите мне с упряжкой этих так называемых добровольцев.

Огинский спешно уложил все вещи в сани, на которых ехали погибшие Мосальский и Замойский.

– Курва! Застрелю! – раздалось в воздухе.

Огинский мгновенно оторвался от саней и побежал в сторону капитана. Тот закрывал ладонью лицо. Сквозь сомкнутые пальцы сочилась кровь, стекая по рукаву меховой шубы. Капитан мычал от боли, костеря на чем свет стоит Малахая. Будучи самоуверенным, Малиновский решил сам отвязать упряжку собак, принадлежащую Билому и Суздалеву, но не тут-то было. Малахай, чуя чужака, зарычал, оскалив свои большие белые клыки. Капитану удалось отвязать первый ряд в упряжке, где стоял Малахай и еще один пес, и он попытался было перетянуть их к другим саням, чтобы также запрячь, тем самым усилив тягу, но в планы Малахая это точно не входило. Улучив момент, тот накинулся на Малиновского и, клацнув зубами, прошелся по его лицу, оставив на щеке глубокую, рваную рану. Не дожидаясь, когда против него применят силу, Малахай рванул вперед, увлекая за собой второго пса. Через минуту их темные спины маячили между невысокими торосами. Умный пес не убежал далеко, предпочитая наблюдать за развитием событий с безопасного расстояния.

На громкий крик капитана из хижины выбежали Пац и Денгоф. Огинский, открыв походную перевязочную сумку, как мог, накладывал повязку на рану Малиновского. Капитан тихо постанывал. Желтоватый лоскут хлопчатобумажной ткани мгновенно напитался сочащейся кровью. Огинский трясущимися от волнения руками пытался наложить бинт. С трудом ему это удалось.

– Зашить надо, – пробормотал со знанием дела Пац, уже жуя бублик. Нашел в кармане у графа.

– Чем?! – прохрипел капитан Малиновский. – Вашим острым, но пустым языком?!

– Уходить нужно, спешно, – сказал Денгоф, указывая на рану капитана. – Кровь медведь учуять может. Тогда придется туго.

– Нашел кого пугать медведем, – хмыкнул Пац, – мы же не русские. Я их с десяток еще в юности настрелял!

– Поехали! – прохрипел капитан Малиновский. – Найдем полковника Янковского, там и зашьем.

– Как скажете, господин капитан!

С трудом получилось остановить кровь, уложив капитана в сани на спину. Оставшихся собак из упряжки Суздалева и Билого поляки распределили по своим упряжкам. Огинский и Пац встали на подножки, и собаки нехотя потянули потяжелевшие сани по снегу.

Глава 29

– Рррр, – предупредительно прорычал Малахай.

Отбежав на безопасное расстояние, он, распластавшись на снегу и стараясь слиться с ним, наблюдал за действиями тех, от кого, благодаря, видимо, какому-то звериному богу, ему удалось сбежать. Другой пес – напарник по ряду, с которым они вместе обрели свободу от двуногих чужаков, все тыкался в него головой. Пес был моложе Малахая и все норовил поддеть его, мол, опасность миновала, уехали чужаки, давай играть. Малахай, как вожак и более опытный пес, поначалу снисходительно относился к докучавшему ему однолетку. Но вскоре Малахаю это надоело и он попытался приструнить разыгравшегося напарника по упряжке, слегка ударяя его головой в ответ. Это было расценено как согласие на игру. Но в планы Малахая играть и забавляться, наслаждаясь свободой, никак не входило. Его природное, отличное от обычных собак чутье подсказывало, что случилось нечто такое, в чем ему, потомку волка и хаски, придется принять непосредственное участие.

Малахай, впрочем тогда он был просто щенком без имени, родился и вырос среди суровой северной природы одного из норвежских островов. Мать его – молодая сука, почувствовав первый в своей жизни зов природы к размножению, перегрызла ремни привязи и умчалась в лес. Тщетно искал ее хозяин. Уже подумал, что волки задрали. Бывали случаи, что голодная стая нападала на заблудившийся скот или собак. Но на третий день она вернулась, довольно повиливая хвостом. После этого случая хозяин замечал большого белого волка, крутившегося у ограды, где содержались собаки. Неистовый лай раздавался в адрес лесного жителя. Лишь мать Малахая, виляя хвостом, подбегала к ограде, словно радуясь приходу волка. А через два месяца у нее родился щенок, единственный в помете. Недостатка в материнском молоке не было, и Малахай сосал его вволю, набирая уверенно вес и мышечную массу. Он превосходил силой и размером своих сородичей – таких же щенков, родившихся у других собак, живших на ферме. От отца – полярного волка Малахай унаследовал размеры, особое чутье, решительность и большую, с рядом крупных, белых зубов пасть. От матери ему достались хитрость, доброе сердце и преданность. А еще вера в людей. С детства впитал он в себя любовь к безграничной свободе, но его беззаботная жизнь на ферме закончилась, когда Малахаю исполнилось полтора года. С семи месяцев его готовили быть не просто ездовой собакой, способной тащить упряжку, но и вожаком, а следовательно, думать не только за себя, но и за всех тех четвероногих собратьев, что впряжены в упряжку вместе с ним.

Вот и сейчас, распластавшись на снегу, Малахай выжидал, когда сани с чужаками покинут территорию хижины. В пасти еще оставался привкус крови. Останется теперь тому злому человеку след на лице на всю жизнь, как напоминание о том, что с ним, псом с волчьей кровью, нельзя обращаться неуважительно.

Очередная попытка его напарника по упряжке предложить поиграть закончилась тем, что пришлось оскалить зубы и некрепко схватить за бок. Молодой пес обидчиво заскулил и, насколько позволяла длина ремня, отошел от Малахая и так же, как и он, улегся на снег.

Малахай наблюдал, терпеливо выжидая, когда все три собачьи упряжки скроются из вида. От отца волка, ко всему прочему, он унаследовал еще одно важное для зверя качество – осторожность. Как только последние нарты исчезли за торосом, пес поднялся на лапы и бросился к хижине, увлекая за собой своего напарника.

– Миколушка, унучок, подсоби, – голос бабули прозвучал весело и ласково. – Одной тяжко уж мне ведро подымать.

– Бегу, бабуля! – подтягивая сползающие шаровары, кричит маленький Миколка.

– Вишь сколько молока-то коровка наша дает, – радостно говорит бабуля. – Мамка-то твоя на бахче, батько в походе. Ты, стало быть, за хозяина, хоть и малой. Так вот у нас, казаков.

– Не журысь, бабуля, – помогая тащить ведро, с серьезным тоном в голосе говорит Миколка. – Сдюжим.

Бабуля смеется, свободной рукой Миколу по голове гладит.

– Сполох! – громкий окрик режет слух.

Что за напасть?! Бабули нет, да и Микола уж не малой казачонок, но казак. Вмиг станичники на коней сели, и только пыль им вослед. Черкес у реки появился.

– Вон там, в балке скрылись, – кричит с вышки Иван Колбаса, указывая рукой на Заячью балку, – шашек с тридцать будет.

– За мной! Шашки вон! – командует Микола. Через мгновение – и Заячья балка. Словно тени из тумана, вылетают абреки. Лиц не разглядеть, лишь ржание коней да звон шашек.

– Гамаюн! Рева! – разносится команда Миколы. – С флангов заходите с казаками! Чтобы ни один из басурман не ушел!

Рева с Гамаюном врезаются в отряд черкесов. Стоны, крики. Падают горцы под копыта казачьих коней, льется и казачья кровь.

Вдруг вроде как стихло все. Ни крика, ни вопля. «Киууу! Киууу!» – раздается сверху. Микола запрокидывает голову. Яркий луч солнца бьет по глазам, и тут совсем рядом мелькает тень, и воздух разрезает знакомый свист выброшенной вперед шашки. Микола склоняется к голове коня. «Мимо! Слава Богу!» Еще одна тень возникает рядом, а за ней третья, четвертая. Рассекают воздух шашки, но Микола лихо уворачивается от нападающих. Не видно их, лишь тени расплывчатые да храп коней. Изловчился Микола и шашкой своей наотмашь взмахнул. Исчезли тени вмиг. «Киууу! Киууу!» – вновь раздается совсем рядом. И тут из тумана Дмитро Рева выходит. Живой, но только лицо белое будто снег. «Здорово живешь, односум!» – говорит, а изо рта пар идет, хотя и лето вокруг. Миколе не по себе стало. А Дмитро подмигивает своим глазом, смотрящим куда-то через Миколу, будто насквозь. «Не журысь, есаул! Отбились от варнаков!»

– Да какой я есаул, Дмитро! – растерянно отвечает Микола. – И не офицер уж.

– Так оно дело такое, сам знаешь, – улыбается Рева. – Сегодня не офицер, завтра есаул, а то и повыше чином-то.

Дмитро замолчал на секунду, присел на корточки: «Дело то такое, – повторил вновь, – сегодня живой, завтра…»

Не договорил, пожал плечами.

– Бог с тобой, Дмитро! – ответил Микола. Страха не испытывал, но холодок по спине пробежал.

– Так Он, точнее я с Ним давно уже, – подмигнул Рева. – В станице небесной место мне Господь уготовал. Живу – радуюсь. Вот за тобой пришел. Скучаю дуже. Собирайся, слетаем, посмотришь, как живу.

У Миколы в горле пересохло, сглотнул слюну.

– Та не журысь, односум! – подбадривает Дмитро. – Туда и назад, если не понравится. И соскучиться не успеешь.

Рева приподнялся, хитро улыбнулся и руку протягивает к Миколе, за рукав черкески тянет, мол, пора.

Микола руку отдернул:

– Не время, Дмитро.

– Ха-ха-ха, – засмеялся Рева. Голос какой-то чужой, словно эхо в горах. – А ты знаешь, когда твое время настанет?!

Микола пожал плечами.

– Ха-ха-ха, – снова раздается смех, будто эхом отзывается. – Никто не знает. Ни ты, ни Гамаюн, ни дед Трохим!

– А ты знаешь?! – спрашивает Микола.

– Знаю, – серьезно отвечает Рева. – С того момента, как там, – вверх посмотрел, – оказался, знаю. И Он знает.

– И когда? – вопрошает Микола. Но нет больше Дмитро рядом. Лишь крик печальный: «Киууу! Киууу!»

– Нет его. Ще забыл ты? – голос деда Трохима раздается за спиной. – А ты, Миколка, все спишь?

– Да нет, деда!

– Спишь, спишь. Так и время свое проспишь. А ну, вставай! – и Миколу толкает в плечо. – Подымайся, казак! Рыбалка нынче знатная будет! Русалка дуже добре клюет. Без добычи не останемся!

– Деда, какие русалки?! – вопрошает растерянно Микола.

– Те самые, казак! Те самые, – дед хохочет, будто русалка. – Вставай, говорю.

Микола вновь ощутил толчок в шею. «Деда, досыть, отстань, будь ласка!»

А в ответ «Ррррр» и снова толчок. Что-то мокрое касается лица, и снова толчок и негромкое «Рррр».

Микола с трудом открыл глаза. Тупая боль пульсирующими волнами стучала в голове. Не совсем соображая, что происходит, Микола перевалился на спину. Характерный легкий хруст снега донесся до все еще спутанного сознания. Что-то теплое и мокрое коснулось лица. Микола протянул руку. Шерстяное, лохматое. Руке стало приятно. «Рррр», – раздалось вновь у самого уха. Пелена в глазах развеялась, сознание понемногу прояснялось.

– Мала…

Билый попытался приподняться на локтях и снова откинулся на спину. В голове все еще гудело, тупая боль била в затылок.

– Малахай, дружочек, – слабым голосом произнес казак.

И тут же, радостно поскуливая, пес склонился над ним, вылизывая лицо. Микола попытался отстраниться. Малахай схватил зубами за рукав свитера и потянул, мол, вставай, человек, я помогу. Превозмогая боль в затылке, Микола присел, опираясь сзади на руки. Огляделся. Через приоткрытую дверь в хижину намело снега. В самой хижине царил беспорядок: опрокинутый стол, сбитый наскоро из каких-то досок, рядом, переломанная пополам, сделанная из таких же, как и стол, досок, валялась скамья. «Холодно!» – первое, что освежило сознание. Справа раздалось жалобное поскуливание. Билый обернулся. Малахай, склонив голову, толкал своим носом лежащего на полу человека.

«Ваня!» – пронеслось в голове, словно молния. Билый, собрав волю в кулак, встал и, с трудом передвигаясь, сделал несколько шагов. В глазах замелькали черные мушки, голова закружилась. «Стоять, казак!» – приказал сам себе Микола. Потряс головой, слегка наклонился вперед, пытаясь зачерпнуть ладонью снег. Рука коснулась твердого. Посмотрел под ноги и отшатнулся. Широко раскрытые, остекленевшие глаза поручика Замойского смотрели на него. От мертвецки белого лица, припорошенного снегом, стало не по себе. Вспомнилось лицо русалки, приходившей во снах. Билый осенил себя крестным знамением. Опустился на одно колено, чтобы прикрыть глаза поручику. С нескольких попыток получилось. В голове стали ясно возникать картины того, что произошло. Вот Малиновский отдает приказ напасть на них с Суздалевым, вот сам Ваня появляется со штуцерами. Завязывается борьба с Пацом. Выстрел. Падает Замойский. Дальше все как в карусели. Вскрикивает раненый Иван. Удар по голове. Все. Дальше уже ничего нельзя вспомнить. «Ваня!» – вновь обжигает сознание мысль. Сердце бешено колотится. Билый делает еще несколько шагов. Спотыкается. «Вот и Масальский», – замечает про себя казак. Тело поручика лежит лицом вниз, но и по окоченелости ясно, что труп.

– Малахай, живой? – с несгибаемой надеждой спрашивает Билый. Пес вертится рядом с Суздалевым, виляет хвостом. Иван, упав на раненый бок, так и остался лежать на нем. Забыв о боли, Микола склоняется над другом, хватает руками за плечи. Тело мягкое, но без видимых признаков жизни.

– Иван! – кричит казак громко и снова трясет тело за плечи. Малахай вертится рядом. Поскуливает, негромко погавкивает. Пес, что связан с ним ремнем, вынужден волочиться следом.

– Ваня, дорогой, открой глаза!

Пальцами Белый пытается нащупать пульс на шее друга. От волнения удары своего сердца слышны отчетливее. Микола старается успокоиться, задержать дыхание. Пальцы словно застывают на шее Суздалева.

– Малахай! Тссс! – командует казак. Пес перестает повизгивать и гавкать, понимая, о чем просит человек. Билый замирает, пытаясь уловить малейшее движение в стенке кровеносного сосуда. Секунды проходят, а кажется казаку, что вечность пролетает.

– Господи, помоги! – губы шепчут молитву. – Прости рабу Твоему Ивану прегрешения вольные и невольные. Уповаю на Тебя, Господи! Отче наш! Иже еси на небеси, да святится имя Твое…

Пальцы застывшие, плохо чувствуют. Микола читает молитву и согревает своим дыханием пальцы правой руки, трет руки, снова прикладывает пальцы к шее друга.

– Ваня, не уходи! – почти кричит казак. Малахай смотрит всепонимающим взглядом, переводя его то на лежащего Суздалева, то на Миколу. Не в силах вытерпеть напряжения момента, подскакивает с места, лижет Ивану лицо, скулит и громко гавкает. Билый низко склоняется к лицу друга, прикладывается ухом к его рту. Ждет. На глазах появляются слезы радости. Слабое дыхание раненого друга обдает теплом. Билый подымает голову вверх, крестится.

– Господи, слава Тебе! – восклицает громко. Зачерпнув в пригоршню снега, истово стал растирать Суздалеву лицо. Постепенно оно стало приобретать розоватый оттенок. Организм после удара ножом, спасая жизненноважные органы, направил кровь в центр. Сейчас стояла задача растереть конечности, чтобы вернуть им питание и кровоснабжение. Благо Иван был в момент ранения в шубе и лезвие, по всей видимости, вошло не глубоко. Билый, не замечая холода, вскочил на ноги, подхватил тело друга, приподняв его со спины и скрестив руки у него на груди. Не без труда дотащил его до нар, сбитых в углу хижины, из таких же, как стол и скамья, досок. Перекатив тело на спину, Микола стащил с ног Суздалева меховые сапоги и усиленно стал растирать ему стопы. Минут через десять ноги стали розоветь – признак того, что кровь из центра вновь постепенно наполняла и периферические кровеносные сосуды. Довольный результатом, Билый снова натянул на ноги односума меховые сапоги и принялся за его ладони. Растирая их, согревался сам. Голова полностью прояснилась. Мысли упорядочились, но давящая боль все еще оставалась в затылке.

– Хорошо меня приложили. Теряешь сноровку, казак, – говорил сам с собой Билый. – Но ничего, дай Бог, выберемся. Рассчитаемся с вами, пшеки.

Нахлынувшее было вначале волнение прошло, уступая место здравому смыслу. Билый поэтапно оценивал ситуацию, расставляя все по полочкам.

– Огонь нужен. Тепло, – размышлял казак. – Хижина хоть и сбита на скорую руку, но добротно. Почти нет щелей. Да и для костра оборудовано все неплохо. Найти бы, чем огонь развести. Потерпи, Ваня, сейчас управлюсь и тобой займусь.

Под костер в хижине было отведено небольшое место в центре. Таким образом, чтобы тепло от огня равномерно распределялось по площади. В потолке было прорублено небольшое отверстие, для выхода дыма.

– Со знанием дела робилы, – отметил казак, осматривая хижину и примечая, что можно использовать для разведения огня. Ощущение холода вновь сковывало тело. Билый поежился, попрыгал на месте, похлопывая себя руками. Помогло, но ненадолго. Холод проникал под тонкий свитер, сковывая конечности.

«Нужно двигаться активнее, – пришла мысль. Билый пробежался на месте. – Не то, Микола, совсем не то. Так, нужно вытащить трупы. Заодно и согреюсь, и разведаю, что к чему».

Сделал несколько шагов к телу Замойского. Ногой пнул что-то небольшое, но, судя по раздавшемуся стуку, довольно крепкое. Этот предмет отлетел к телу Замойского. Билый наклонился посмотреть.

– О це дило! Це ж мий нож! И як же ж пшеки его не заметили! – Микола заботливо огладил резную рукоять ножа и, коснувшись губами лезвия, спрятал оружие в сапог.

– Эх, поручик, – приподымая тем же захватом, со спины, и скрестив руки на груди Замойского, произнес Билый. – Тебе бы детей растить, не рубака ты, да и характер не для войны. А теперь… Эх. Малахай! – Пес, довольный, что на него обратили внимание, завилял хвостом. – Будь здесь. Охраняй.

Малахай подошел к нарам, таща за собой второго пса, и сел рядом, внимательно смотря на лежащего в беспамятстве Суздалева.

Билый, напрягая окоченелые мышцы, вытащил тело поручика из хижины. Остановился на минутку. Солнечный диск медленно перекатывался к закату. Снежная равнина сверкала отражением солнечных лучей, будто начищенные до блеска шашки на параде. Микола зажмурился. Выдохнул и потащил тело Замойского дальше. На снегу оставались характерные два следа от сапог поручика. Оттащив тело метров на двадцать от хижины, Билый опустил его в пушистый снег. Вытер лицо, перекрестился, вновь направился к хижине.

Тело поручика Масальского было намного легче, и Микола без особого труда смог перетащить его туда, где оставил тело поручика Замойского. Как смог, закидал тела снегом, прочитал заупокойную молитву. Осенил себя крестным знамением.

– До витру трэба, – сказал сам себе. Отошел в сторону. Все сделал, как учил профессор Ледовский, чтобы ничего не отморозить. Собирался было уходить, но взгляд привлекло темное пятно на снегу рядом с тем местом, где только что справил малую нужду. Разворошил снег, пнул ногой. Раздался характерный стук по дереву. Сердце радостно забилось: «Никак доски!»

Подцепил руками за край и не без труда приподнял щит, сбитый из нескольких рядов досок.

– Вот и дрова. Осталось только найти, чем огонь запалить, – размышлял казак. – Стоп! – осенила мысль. – Суздалев же курит, значит, или спички, или зажигалка имеются.

Билый поднатужился и взвалил щит себе на спину. Благо тащить было недалеко. Бросил щит у входа в хижину, стряхнул с себя иней. Работа согрела, даже слегка вспотел. Но Микола понимал, что это ненадолго и пот вкупе с холодом могут сыграть злую шутку.

– Что, Малахай, без сознания твой двуногий друг? – спросил казак. Малахай поднялся на ноги и подошел к Билому. Тот потрепал его за ухом. Не обошел вниманием и второго пса. Затем достал из-за голенища мехового сапога нож и в несколько движений перерезал ремни, связывающие обеих собак. Малахай радостно завилял хвостом.

Билый подошел к нарам, склонился над односумом. Руки поспешно исследовали карманы на наличие спичек. Поиски увенчались успехом. В кармане штанов, надетых под меховые, Билый обнаружил коробок, завернутый аккуратно в пленку. В нем лежало с десяток целых и, на удивление, сухих спичек. Оторвав от своей льняной рубахи кусок, Микола умело разжег костер, и спустя полчаса в хижине стало ощущаться тепло.

– Вот теперь, ваше сиятельство, я вас осмотрю, – произнес Билый, расстегивая куртку односума.

Глава 30

– Ну что, дорогой ты мой Иван Матвеевич, – произнес Микола. – Давай, друже, поглядим, что там с тобой ляхи сотворили.

Билый встал на колени перед нарами, где лежал Суздалев. Слабое дыхание с еле слышными хрипами прорывалось сквозь сомкнутые сухие губы графа.

Казак положил свою ладонь на лоб друга. Было непонятно, есть ли жар у односума, или же ладонь Миколы была такой горячей. Билый вспомнил, как раньше, в детстве, бабуля касалась его лба губами, приговаривая: «Нет более верного способа узнать, в жару ли человек или нет!» Казак отер свои губы и прикоснулся ими ко лбу графа. Кожа была слегка влажной и прохладной.

«Слава Богу!»

– Сейчас, Ваня, осмотрю рану твою, – сказал Микола. – Только молитву прочту.

Знал казак, что любое дело с молитвы начинать необходимо. Знал с детства, с молоком матери и наставлениями бабули впитывал традиции своего народа. С молитвой все ладно выходило и на войне, и в жизни мирной.

– Царю Небесный, Утешителю… – произнес Микола, осенив себя крестным знамением. С верой и надеждой на помощь Господа молился. Искренне, всем сердцем, раскрывая душу. И теплый Свет Божий входил в эту душу, наполняя силой и укрепляя веру. Как и далекие предки его, казаки Запорожские, взывал Микола ко Всевышнему. И Он отвечал ему, рабу Божьему Николаю, воину Христову. И ответ сей нельзя услышать ухом. Лишь сердцем и душой чувствовать, как благодать Божия внутри тебя растекается огоньком незатухающим.

– Аминь! – сказал Билый.

Малахай будто ждал, когда человек закончит молитву. Подошел, ткнулся носом в руку, заскулил по-щенячьи.

– Подожди, мой хороший, – ласково потрепал по шкирке пса казак. – Знаю, что голодные вы оба. Мы, брат, тоже не ели. Сейчас управлюсь, потом посмотрю, может, что найдется вам на зубок.

Малахай, словно понимая человеческий язык, ткнулся мокрым носом в руку казака и улегся рядом, положив голову на лапы.

– Так, Ваня, сейчас может быть больно. – Билый знал, что друг без сознания, но все равно разговаривал с ним. Помнил, как бабка Аксинья, станичная знахарка, так же с раненым Гамаюном, что бесчувственно у нее в хате на излечении лежал, разговаривала. «Сей момент важный! Уши не слышат, тело без движения, а душа живая. Она все слышит, все чувствует. Посему и говорить следует с таким человеком!»

Микола расстегнул неторопливо куртку.

– Так, Ваня, торопиться не будем. А ты запасливый. Шубу-то ляхи забрали, как и мой полушубок, а у тебя вон куртка еще была. Ее ляхи не тронули, побрезговали, видимо.

Билый приподнял на Суздалеве свитер из собачей шерсти, купленный на рынке в деревне поморов. На исподней рубахе отпечаталось большое красное пятно.

Ткань, пропитавшись кровью, присохла к ране. Нужно было открыть рану, чтобы осмотреть.

– Терпи, односум, – сказал Микола и, придерживая одной рукой кожу на боку Ивана, другой рукой медленно стал отрывать присохшую рубаху. Тоненькая, темновато-красная струйка свежей крови просочилась из раны и стекла вниз.

– Это хорошо, – тихо произнес Микола. – Значит, рана чистая, Ваня. Сейчас кровь остановим, и все будет в порядке.

Билый стащил с себя свитер, рубаху, белье исподнее. Оторвал от нижней рубахи лоскут. Снова натянул на себя рубаху со свитером, чтобы не замерзнуть.

Вышел из хижины и, набрав две пригоршни снега, положил его в лоскут. Крепко затянул, похлопал ладонью, уплотняя снег. Насторожился. Откуда-то издалека донесся знакомый уже рык. «Неужто медведь!» – мелькнуло в голове.

Прислушался. Рык не повторился. «Да нет, не показалось, – убедил себя казак, покачал головой, все похлопывая ладонью по лоскуту со снегом. – Ладно, война план покажет. Сначала о друге позаботиться нужно».

Билый зашел в хижину и на всякий случай подпер изнутри дверь доской.

Суздалев лежал все в той же позе. Правая рука свисала с нар. Рядом на полу лежал с грустным видом Малахай. Чуть поодаль сидел другой пес, нетерпеливо перебирая передними лапами. Билый подмигнул Малахаю, мол, все будет хорошо. Тонкая струйка крови истекала из раны. Казак приложил лоскут со снегом к ране и крепко прижал. Слабый стон слетел с иссохших губ односума.

– Ничего, Ваня, все будет хорошо. Кровь остановим. Способ знаю верный. Бабка Аксинья, знахарка наша станичная, рассказывала. Терпи, ваше сиятельство. Терпи. И не такое терпеть с тобой приходилось, – говорил Микола и все крепче прижимал лоскут со снегом к ране графа. Склонился низко, почти касаясь кожи Суздалева губами, зашептал:

– Матушка-земля, исцели хвори, забери боли, усмири рану. Яко же бес Креста боится, тако же и кровь из раны прекратится. Есть на свете три речки широкие. В одной речке кровь течет, в другой вода костяная. А третья река вода простая. Так пусть и у раба Божьего Ивана рана станет не кровяной, не костяной, но простой, не будет ни боли, ни воспаления, ни покраснения, не мучает и не болит, не пухнет, не отекает и не краснеет. Да будет так, как сказано.

Билый провел медленно провел указательным пальцем по часовой стрелке вокруг раны:

– Как на камень черный вода не течет, не поднимается, кровь не будет течь из ран твоих. Кровь не теки, уйди на пески, уйди на камни и в воду глубокую.

Медленно убрал руку с зажатым в ней лоскутом со снегом. Осенил себя крестным знамением: «Господи, на Тебя уповаю, помоги». Посмотрел на рану. Кровь остановилась.

– Края раны бы прижечь, чтобы заражения не было. – Билый вытащил из-за голенища сапога свой нож и положил лезвием в костер. Лезвие раскалилось, Билый поднял нож и приложил к ране Суздалева. Легкий дымок и характерный запах ударили в нос.

– Ааа, – раздался стон односума. – Что… Опять сжечь пытаешься…

Суздалев открыл глаза, замотал головой, как в бреду, стиснул зубы, рукой потянулся к ране.

– Терпи, Ваня! – крикнул Билый, удерживая руку друга. – Сейчас будет легче.

– Ммм, – стонал граф, выпучив глаза от боли и стиснув зубы.

– Все, Ваня! Молодца! Джигит! – похвалил Микола односума, убирая нож от его раны. Края раны стали более ровными, кровь запеклась. – Слава Богу, ты в себя пришел. А то я уж думал, что придется до Большой земли тебя на санях тащить.

– Не дождешься, – с трудом выговаривая каждую букву, произнес Иван. – Если только в карете с извозчиком и цыганами. Шампанского холодного нет?

– Есть только холод!

– Как скучно вы живете, – зевнул Ваня, кривя губы в улыбке.

– Ну, если граф Суздалев изволит шутить, значит, ваш покорный слуга старался не зря.

Радостный лай оглушил обоих. Малахай, подпрыгивая на месте, крутился вьюном, пытаясь запрыгнуть к Суздалеву на грудь. Микола еле удержал его.

– Вот бестолочь! Иди, сторожи!

Малахаю все же удалось вырваться и лизнуть своего двуногого друга в лицо.

Суздалев закрылся руками.

– Да погоди ты, шальной! – не вытерпел казак, хватая незлобно пса за спину. Тот обиженно взвизгнул. Билый присел на корточки, обхватил руками голову Малахая и ласково потрепал его за щеки:

– Пойми ты, лохматенция, слабый он еще, только очнулся. Потерпи.

Пес внимательно смотрел в глаза человеку, ткнулся носом в лицо, будто говоря: «Я все понимаю, человек!»

– Ох, – снова застонал Суздалев, кривясь.

– Что, Ваня, болит?

– Болит, Микола. Но терпимо.

– Не геройствуй, Ваня, скажи как есть. Я же по ране вижу.

– Вот те крест, казак, – граф поднес руку со сложенными пальцами ко лбу, перекрестился.

– Теперь вижу. Только ты не хорохорься, односум. Рановато. В сознание буквально сейчас пришел.

– Ладно, командир, слушаюсь. Или, как там у вас в станице бы сказали, слухаю, – Суздалев попытался засмеяться. Но острая боль пронзила живот.

– Молчи уж, «слухаю», – передразнил друга казак. – Тебе сейчас ни смеяться, ни кашлять ни в коем случае нельзя!

– Выходит, ты сейчас мой личный лекарь, так? – слабым голосом сказал граф. – Попал в лапы к коновалу. Не везет.

– Еще как везет! – усмехнулся казак. – Меньше разговаривай, Ваня, силы береги, слаб ты еще, – назидательно заметил Микола.

– Да я хоть сейчас встать… – Суздалев хотел сказать «смогу» и попытался встать. Вновь острая боль пронзила тело. Лицо графа исказилось в гримасе боли. Он закрыл глаза и без сил лег на нары. Горячая волна прошла от сердца к голове, отключая сознание. Иван снова провалился в забытье.

– Вот те и «хоть сейчас», – в сердцах проворчал Билый, поправляя свисающую с нар руку односума. – Сказал же лежи, не вставай.

И тут же по-отцовски, заботливо произнес:

– Эх, Ваня, душа беспокойная. Спи, односум. Сон – первое лекарство сейчас для тебя.

– Рррр-гав, – раздался негромкий лай. Малахай вертелся у двери, нетерпеливо пританцовывая лапами.

– Тихо ты, шальной, – ласково пригрозил казак. – До витру приспычыло? Ну, идите оба, побегайте.

Билый убрал доску, которой припирал дверь, и оба пса радостно выбежали наружу. Густое облако пара вырвалось из открытой двери. Микола поежился.

Холодно. Тусклый, оранжево-белый диск солнца висел низко, почти касаясь на горизонте огромных ледяных торосов.

Где-то там корабль, спасение. Но сейчас идти нельзя, Суздалев не вытянет, да и всего с двумя собаками сани тянуть по такому снегу будет довольно сложно. Нужно ждать, пока Ваня оклемается.

Микола прикрыл дверь. Пока собаки разминают лапы, нужно осмотреть хижину. Может, что полезное найдется. Ведь полковник с его людьми жили здесь, по всей видимости, не одну неделю. Значит, не без запасов.

Билый медленно обвел взглядом стенки хижины, потолок. Через прорубленное отверстие весело устремлялся вверх серо-сизый дым от костра. Чуть в стороне от отверстия внимание Миколы привлекла небольшая ниша. Она представляла собой сбитую из досок полку, прикрепленную чуть выше человеческого роста.

Казак подпрыгнул, насколько вышло. Ноги отвыкли от повседневных занятий, которыми увлекал себя Микола и на службе, и в жизни станичной. Осмотрелся казак, смекнул, что к чему. Стол из досок, хоть и сбит был кособоко, но все же хоть какая-то помощь. Подтащил поближе, взобрался.

– Шаткий. Равновесие потеряй, и кирдык, – сказал вполголоса Микола. Постарался выпрямиться, держа равновесие. Получилось. Теперь вполне можно было разглядеть, что было в нише. В двух небольших ящиках, накрытых куском брезента, Билый обнаружил котелок, почти до края наполненный пшеном. Он подтянул его к себе руками. Несколько зерен просыпались через край и закатились между досками. Рядом с котелком лежал брезентовый мешок. Микола ткнул его кулаком, рука ощутила мягкость.

– Неужели? – мелькнула в голове мысль.

Развязав мешок, Билый довольно цокнул языком. Он был прав в своей догадке. В мешке лежал свитер и двое теплых штанов. И тут ему как подсказка явилась мысленно: «На убитых поляках надеты шубы! Они им уже не понадобятся, а нам в самый раз! Не замерзать же. Нужно будет, пока еще светло, сходить и взять. Господи, прости за мысли эти».

Во втором ящике ровным рядом стояли четыре банки тушенки. Билый осмотрел их внимательно. Банки оказались целыми, не вздутыми. Микола взял ящик в руки: «Пригодится. Хоть небольшой, но на растопку сгодится». Наклонил к себе, чтобы спустить его на стол. Банки съехали в сторону наклона. За ними по дну ящика скатились несколько патронов к штуцеру и один за другим выпали, стукаясь о стол. Билый попытался их удержать, но сам потерял равновесие, стол под ним закачался, одна ножка подогнулась, и казак бухнулся вместе с ящиком и столом на пол. Успел подставить ногу, что смягчило падение, но одна банка все же упала на руку.

– Хай те грэць! – выкрикнул казак в сердцах. Потер ушибленное место. Прошло. Оглядел свою добычу. Неплохо. Патронов было пять. Каким образом они оказались в том ящике? Случайно кто-то забыл, когда оставлял провизию и теплые вещи, следуя негласной традиции полярников, или же специально положил, мол, всякое бывает и иной раз пять патронов могут спасти от беды?

– Впрочем, какая разница?! – рассуждал вслух Микола. – Стоп, а где котелок с пшеном и мешок? Неужто вместе со мной приземлились?

Но на полу рядом ни мешка, ни котелка не было. Билый поднял голову, посмотрел на нишу. Темные доски были покрыты легким инеем. Природа создала причудливый рисунок.

И мешок, и котелок с пшеном стояли на краю полки.

– И как дальше, пластун? – спросил сам себя. – Стол теперь только в огонь. Толку от него никакого. Если со скамьи попробовать?

Микола поднял одну половину сломанной скамьи и, сделав шаг, поставил ее рядом со столом. Сразу стало ясно, что затея неудачная. Слишком низкая была скамья. Казак опустил ее снова на пол. Скамья упала, издав металлический звук. Микола удивленно посмотрел на пол. Среди переломанных досок лежал его штуцер. Билый поднял его. Покачал головой. Приклад был разломан. Но стволы целехоньки, не погнуты.

– Видимо, поляки побрезговали брать такое оружие и на всякий случай, чтобы не досталось нам, сломали приклад. Ладно, разберемся. Надо подумать, как теперь котелок с мешком достать.

И тут Билого осенила мысль:

– Багор! Если поляки его не забрали.

Микола вышел наружу. Малахай с другим псом из упряжки бегали друг за другом, весело порыкивая. Вот и сани. Поляки не забрали их с собой, лишь опрокинули.

– Кляты ляхи! – вырвалось у пластуна. Он ухватился за поручни и, упираясь ногами, не без труда поставил сани на полозья. Багор лежал сбоку, припорошенный снегом.

– Добре, – Микола поднял багор и вновь зашел в хижину. Мельком взглянул на Суздалева. Тот лежал так же на спине, голова была слегка запрокинута назад. Грудь слегка приподымалась в такт слабому, неглубокому дыханию. Билый кивнул головой, будто подтверждая какие-то свои догадки. – Спи, Ваня, спи, друже.

Билый, подняв багор, ловко подцепил котелок и, не просыпав ни одного зерна, опустил его на пол. С мешком вышло еще легче. Не без удовольствия натянул на себя Микола шерстяной свитер и толстые штаны, лежавшие в мешке.

– Нужно сходить за шубами, пока еще не совсем темно, – дал себе команду пластун. Вспомнил, что собаки не кормлены. В его дорожном мешке, валявшемся в углу хижины и, видимо, по этой причине незамеченном спешно собиравшимися поляками, лежали еще несколько рыбин. От тепла они растаяли и издавали не совсем приятный запах. Но выбора не было.

– Малахай! – позвал Микола, выйдя наружу. Тот побежал, ведя за собой второго пса. – Нате вам, ешьте.

Билый бросил каждому псу по рыбе. Те с осторожностью понюхали предложенную еду, покосились на казака.

– Ешьте, все равно другого ничего нет. Ешьте. А я прогуляюсь недалече.

Голод не тетка, и собаки, еще раз обнюхав рыбу, не торопясь принялись за еду.

Билый, удаляясь, оглянулся: «Вот и добре!» Метрах в десяти, где Микола оставил оба трупа, из-под снега выпорхнула стайка куропаток, оставляя в воздухе несколько парящих белых перьев.

«Нужно будет вентирь поставить», – подумал казак. Шубы с окоченелых тел снимались с трудом. Нелегко было сгибать застывшие руки в локтях. Наконец Билому это удалось. «Извините, господа, вам они уже без надобности, а нас спасут. За что вам спасибо».

Острый глаз пластуна заметил несколько мелких точек на бело-синем лице Замойского. Как будто кто-то клевал его своим клювом.

«Куропатки, – подумал Микола. – Птицы, даже не хищные, тоже животиной не брезгуют, – вспомнил Билый, как говорил об этом дед Трохим. – Курица и та мыша норовит поймать и непременно расклевать».

Встряхнув хорошо обе шубы от набившегося в них снега, Микола вернулся к хижине. Малахай со своим собратом закончили с рыбой, не оставив и плавника на снегу.

– Вот и ладно, – потрепал обоих псов по загривку казак. – А теперь пора в хижину. Хай!

Собаки, услышав знакомую команду, приподняли уши, насторожились: «Неужто хозяин решил в сани запрячь и по снегу проехаться?!» Малахай радостно завилял хвостом, повизгивая в нетерпении.

– Нет, дружок, – покачал головой Микола, склонившись чуть ниже к Малахаю. – Рано нам еще об этом думать. Вон, видишь, Иван ранен. Лежит в беспамятстве. На ноги его хоть немного поднять нужно. А там уж и погуляем на снежных просторах. А сейчас давайте-ка внутрь. Там тепло.

Билый подтолкнул Малахая к двери в хижину. Тот, поняв намерения хозяина, подбежал к дверям, толкнул их своим крупным лбом и исчез внутри.

– А ты чего? – подмигнул Микола второму псу и слегка хлопнул его по заду. – Геть за другом!

Тот послушался и, повторив движения Малахая, также забежал в хижину. Казак оглядел пристально снежную равнину. Серость окутывала все кругом. Солнце почти исчезло за горизонтом. Еще немного, и все окутает тьма. Откуда-то издалека до слуха донесся непонятный звук. То ли человеческий крик, то ли птица крикнула. Микола прислушался. Звук не повторился.

– Показалось, – негромко сказал Билый. Не торопясь вошел в хижину и плотно припер дверь изнутри. Оба пса уже расположились на ночлег. Малахай улегся у нар, где лежал Суздалев. Второй пес притулился поближе к костру, свернувшись калачиком.

Билый подбросил несколько досок в костер, развесил принесенные шубы, чтобы хорошо просохли. Сам перевернул стол тремя оставшимися ножками вверх и лег. Утомился. Вечернее правило читал лежа. И то не полностью. Глаза постепенно слипались, и казак через мгновение заснул крепко и безмятежно.

Первый раз за последнее время, как пошли по лучам в поисках пропавшей экспедиции, ничего не снилось Миколе. Сон был спокойный и глубокий.

Глава 31

Билый проснулся от чувства холода. Приподнял голову, посмотрел по сторонам. Малахай лежал на том же месте, что занял вчера. Второй пес, видимо от холода, перебрался к вожаку. Собаки сложили друг на друга свои головы и спали. Суздалев лежал неподвижно с запрокинутой головой. Микола подполз к другу, не подымаясь с колен. Пощупал пульс, послушал дыхание. «Живой! Это главное!» Малахай лениво поднял голову, мол, чего так рано проснулся, хозяин.

– Холодно, понимаешь? Угли ели тлеют, – ответил Микола. – Сейчас костер разведу, теплее, станет. Можно будет еду приготовить. Проголодались, поди?

Малахай выслушал речь человеческую и снова закрыл глаза. Уши его стояли торчком и ловили каждое слово казака.

– Тебе-то хоть бы хны, – усмехнулся Билый. – Шерсть вон какая толстая, да и подшерсток такой же. Никакой мороз не проберет. А нам, людям, дополнительно себя согревать приходится. Так-то.

Микола развел костер и с удовольствием протянул руки с зарождающемуся пламени. На душе стало теплее. Тело тоже, приняв порцию тепла, согревалось.

Билый вышел наружу. Набрал полную пригоршню снега и поднес к лицу.

Секунду раздумывал, стоит или нет.

– С Богом, – произнес и окунул лицо в подтаявший от тепла ладоней снег. Обожгло и согрело холодом. «Будто в реке Марте лицо омыл, – размышлял Билый. – По весне, когда она пополняется ручьями из подтаивающих ледников, вода в ней прозрачная, зайдешь по колено, ноги ломит. Но только первые минуты. Окунулся в эту свежесть с головой, будто заново родился. Так хорошо, что петь хочется. Или на коня и в галоп, до одури, так, словно в лаве идешь. Непередаваемо. В такие моменты кажется, что ты летишь, отрываясь от земли, и все живое в тебе воплощается, а ты в нем. С природой сливаешься воедино и чувствуешь себя ее сыном».

Нестерпимо захотелось освежиться. Наскоро скинув с себя свитер, Билый набрал руками снега и истово стал растирать тело. Вошел в раж. Хотелось большего, тело соскучилось по чистоте. Микола стоя развел руки в стороны, так что получился крест. Закрыл глаза и, как стоял ровно, так и плюхнулся в пушистый, холодный снег. На удивление холодом не обдало. Открыл глаза.

Вспомнил, как в детстве с друзяками станичными ангелочков делали на снегу. Задвигал руками, будто птица крылами. Встал, стараясь не наступать на получившийся рисунок. Залюбовался. Добрый ангелок получился. Ровный. Все как в детстве. Склонился, ткнул два раза указательным пальцем, глаза получились. Провел полукруг – рот вышел. Подмигнул ангелочку. Взглянул на небо, на родившуюся зарю, потянулся, подергал руками, будто боксировал, затем правой рукой, словно шашка в ней была зажата, сделал несколько выпадов, рубящих движений. Согрелся. Кровь горячая по жилам побежала, растеклась по телу. Казак вновь силу почувствовал, свободу душе. Солнцу улыбнулся. На улице холод, а ему тепло.

– Эх, чаю бы сейчас сборного из трав, цветов горных, да с чабрецом непременно, – негромко произнес пластун. – Да шакшуку с потрохами утиными и лепешкой свежей.

Сглотнул наполнившую рот слюну. Поднял свитер и, не надевая, зашел внутрь хижины. Собаки лениво подняли морды.

– А ну-ка геть на улицу! – скомандовал Билый незлобно. – Хорош бока отлеживать. Разомнитесь.

Оба пса неторопясь поднялись на лапы, потянулись, выпячивая вверх зады и, посмотрев друг на друга, нехотя подошли к двери. Малахай зевнул, оголяя ряд больших белых клыков, клацнул зубами.

– Хай! – крикнул Микола, бросив на метров десять от себя обломок доски. Псы рванулись с места и, громко лая, помчались по рыхлому, белому снегу, подымая мириады переливающихся в солнечных лучах снежинок. Билый прикрыл дверь. В хижине было тепло, но тело без физических упражнений остывало, и становилось зябко. Казак быстро натянул на себя оба свитера.

– Пора и о завтраке позаботиться. Ты как, Ваня? Не против на завтрак консервы с пшеном?

Знал Микола, что односум его не слышит. Знал, но все равно разговаривал. Будучи на службе в Собственном Его Императорского Величества Конвое, в свободное время любил читать всякие научные журналы. В одном из медицинских журналов прочел о том, что с человеком, лежащим без чувств, а по-научному – в коме, весьма важно разговаривать, по причине того, что у человека хотя и отключено сознание, но функция слуха не нарушена и он может слышать все, что ему говорят.

Приготовление завтрака не заняло много времени. Зачерпнув котелком снег, Билый поставил его в костер. Снег быстро перешел в жидкое состояние, и вскоре пшено, набухнув от воды, весело клокотало в котелке. Продукты нужно было экономить, по причине того, что неизвестно, сколько придется пробыть в этой хижине. Поэтому Микола взял всего половину банки тушенки и две пригоршни пшена. Чего с лихвой хватило и ему, и обоим псам. Те с аппетитом набросились на кашу.

– Что, надоела, видать, рыба-то? – усмехался казак, видя, как каша исчезает в собачьих пастях. Насытившись, Билый взялся за изготовление ловушки на куропаток. Из подручных средств были лишь доски, кусок веревки и ящик. Привязав веревку с доске, Микола поставил на нее ящик под углом, дернул веревку, и ящик ровно упал на пол.

– Не ахти какая ловушка, но попробовать стоит. Куропатки жирные. А жир в нашей ситуации необходим и мне, и Ване, и собакам.

Набрав в ладонь пшена, прихватив ящик с веревкой и накинув одну из шуб, снятую с убитых поручиков-поляков, Билый вышел наружу. Место, где он видел куропаток, находилось метрах в двадцати от хижины.

«Зимой в еде у куропаток большого выбора нет. Любой корм съедят. Поэтому и пробовали трупы клевать. Значит, от них не отойдут и сейчас там сидят. Могу вспугнуть, но уверен, что после на пшено слетятся, а там как Бог даст», – размышлял пластун.

И вправду. Только стал подходить Микола к тому месту, где лежали тела обоих поручиков, резвая стайка белых куропаток взлетела практически из-под ног и, пролетев с десяток метров, опустилась в снег. Казак, пользуясь моментом, наскоро установил ловушку, насыпал под ящиком пшено, насколько позволяла длина веревки, растянул ее, зажав конец в кулаке, и залег, накидав на себя снега. Лежал, казалось, долго. Стали понемногу мерзнуть конечности, но решил ждать до последнего. Наконец раздался характерный шорох крыльев. Микола не видел самих птиц и ориентировался исключительно на слух, как и тогда, в турецкую кампанию, когда брали ясырь – турецкого офицера. В окружении ночи, в кромешной тьме, приходилось ловить каждый шорох, каждый звук и сортировать их по принадлежности к животному или человеку. Тогда справились с заданием лихо. Много чего поведал офицер. Довольно было воинское начальство. Да и команда пластунов-охотников под его командованием – сотника Билого, не избежала похвалы и наград. Тогда было легче. Темная, летняя ночь была союзником. Сейчас же все наоборот. Солнечный день и кругом холодный, леденящий снег. Да и куропатки, с их природной боязнью любого шороха, это не турок, потерявший бдительность от собственной важности и величия.

«Где наша ни пропадала», – мелькнуло в голове, когда совсем рядом послышался шорох крыльев. Микола выждал несколько секунд, рассчитывая, что куропатки, заинтересовавшись пшеном, как раз начинают его клевать. Расчет был верным. Билый резко дернул за веревку, и ящик мгновенно упал.

– Фрррр, – донеслось до слуха казака.

– Неужто все зря? – Микола быстро вскочил на ноги и подбежал к ящику. Выдохнул. В глазах горел огонек азарта. Как и у всех охотников, заполучивших добычу. Под ящиком трепыхалось несколько птиц. Билый не знал, сколько именно. Но сколько бы их ни было, это была его добыча.

– На безрыбье и рак рыба, на безлюдье и Грицко дворянин, – произнес казак, запуская правую руку под ящик, левой с силой придерживая его сверху. Поймав одну птицу, он крепко сжимал ее в кулаке, вытаскивал из-под ящика и, зажав голову между указательным и средним пальцами, делал резкое движение рукой вниз. Тело птицы отрывалось от головы и падало в снег, орошая его струйкой алой крови и, дернувшись несколько раз, замирало. Следующая тушка упала рядом с первой. Закончив с последней птицей, Билый опрокинул ящик, убеждаясь в том, что больше ни одной птицы не осталось, и, довольный, осмотрел свою добычу. Семь тушек достаточно крупных куропаток лежали кучкой у его ног. Казак цокнул языком:

– Если одна куропатка в день, да с пшеном, то вполне хватит на неделю. А там побачимо. Война план покажет.

Остаток светового дня прошел за скубанием пойманных птиц и разделкой тушек. Ночью, примерно с того места, где Билый обезглавливал куропаток, доносился негромкий рык, будто собака глодала кость. Билому с трудом приходилось сдерживать обоих псов. Они готовы были сделать подкоп под стеной и выбежать наружу. Но вечная мерзлота была недоступна для когтей собак. Утром Микола обнаружил у хижины следы, похожие на лисьи. Профессор Ледовский говорил о каких-то белых зверях, похожих на лисиц. Называются они как-то странно: песец.

– Ну, лиса или этот песец, не страшно. Зверь мелкий. С ним и Малахай справится.

День проходил за днем, и казалось, они тянулись бесконечной чередой. Каждый из них был похож на предыдущий, и пребывание здесь превращалось в рутину. Суздалев шел на поправку. Рану Микола смазывал жиром, вытопленным из куропаток. Кровь больше не сочилась, края раны стали не такими рваными. Но граф был все еще в забытьи, лишь временами приходя в сознание, и паузы, когда Иван лежал без сознания, становились все короче. Скорее, было уже не беспамятство, но глубокий сон. Организму нужны были силы, и он черпал их во сне.

Билый беспрестанно молился, подобно монаху. Это особенно помогало, когда односум пребывал в долгом, глубоком сне. Говорить было не с кем, с собаками особо не полюбезничаешь. А молитва спасала. Одиночество не было таким давящим, да и польза была.

Микола был уверен, что Господь слышит его молитвы и помогает раненому другу. Между делом, выгуливая регулярно собак, казак занимался гимнастикой. Какая-никакая, а польза. Мышцы приобретали прежний тонус. В одну из таких прогулок Билый услышал характерный звук, который был ему уже знаком. Неясный рык, доносившийся издалека, заставил принять меры безопасности.

Казак прикрепил больший ствол от штуцера к спинке саней, разрезав один из мешков на ленты. Этими лентами и привязал ствол к саням и загнал в него один из найденных патронов.

– Теперь, если придет незваный гость, то, если не убить, ранить или даже испугать можно будет вполне действенно.

Билый ежедневно менял повязку на ране у Суздалева, прикладывая вытопленный жир куропаток, тем самым защищая ее от инфекции. Мерял температуру, касаясь своими губами лба односума. Слушал дыхание, которое из поверхностного и частого стало глубоким и ровным. Иван шел на поправку, хотя еще и оставался без сознания. Смущало лишь одно – Суздалев непроизвольно мочился прям в штаны. От этого они не просыхали до конца и источали довольно резкую вонь.

– Помоем и переоденем. Благо есть еще штаны, – рассуждал Билый. – Главное – поправляйся, Ваня.

– Поправлюсь, твоими молитвами, – раздалось в ответ. Суздалев медленно сел на нарах.

Бледное до этого лицо приобрело розоватый оттенок. Граф широко улыбался.

– Вот и слава Богу! – радостно крикнул Билый, заключая в объятия односума. В два прыжка Малахай очутился возле своего двуногого друга и, поднявшись на задние лапы, умудрился лизнуть графа в нос.

– Тише вы, оглашенные, – сказал с улыбкой Иван, – задушите.

– Так радость-то, Ваня! – ответил казак. – Бог услышал молитвы.

Билый разогрел остатки каши, сваренной вчера вечером, и они с Суздалевым поужинали. В запасе оставалось две куропатки и несколько пригоршней пшена.

– Не густо, – сказал Микола. – Пора снова на охоту собираться. Пшено нужно приберечь для приманки. Да и собаки в основном мясо едят, а пшено им до грэця. Так, Малахай?

Пес не ответил. Микола посмотрел на него. Тот сидел в сильном напряжении, перебирая передними лапами, повернув голову в сторону.

– Малахай! – окликнул казак.

Пес подскочил на ноги, заметался, побежал к двери и с силой толкнул ее. Следом за ним выбежал и второй пес.

– Малахай! – крикнул в сердцах Суздалев, понимая, что собака учуяла опасность. И тут раздался громкий протяжный рев. Точно такой же, как ревут самцы-олени в горах по весне, когда начинается гон. Точно такой же рев, какой слышал Микола у торосов.

«Медведь!» – мелькнуло в голове, словно молнией ударило. Осознавая всю опасность сложившейся ситуации, казак пулей вылетел наружу и похолодел от увиденного зрелища. Громадный, аршин в пять зверь стоял на задних лапах, злобно рыча на осаждавших его псов. Суздалев, превозмогая неприятные ощущения в ране, выбежал следом. Глаза от страха расширились.

– Малахай! – снова крикнул Билый до боли в горле. Тот не слушал, увлеченный проснувшимся в нем охотничьим инстинктом. Оскалив клыки, он, подобно волку, крутился вокруг медведя, пытаясь схватить его за лапу. Второй пес не отставал от своего собрата. Пользуясь тем, что медведь стоял на задних лапах, оба пса изловчились и замкнули челюсти на его голеностопах. Медведь взвыл и резко пошел вниз, опускаясь на передние лапы. Раздался громкий собачий визг.

Медведь махнул лапой, выставив длинные острые когти, и один из псов отлетел метров на пять в сторону. Медведь, не давая ему опомниться, в два прыжка оказался рядом и схватил пса зубами. Раздался приглушенный хруст, и лапы пса повисли, из раны брызнула кровь.

– Малахай! – закричал Суздалев, думая, что его любимца больше нет. Слева раздался знакомый лай.

– Малахай, – уже радостно повторил Микола. – Малахай, фуу! Ко мне!

Пес нехотя подбежал к хозяину. Медведь, покончив с псом, не думал сдавать позиции. Он приближался прыжками. Уже можно было различить его окровавленную морду. Билый с Суздалевым стояли как завороженные.

– Рррр, – раздался злобный рык Малахая, выводящий казака из оцепенения. Мысль сработала мгновенно. Микола отступил к прикрепленному к саням стволу. Рука машинально потянула за веревку, привязанную к спусковому крючку. Раздался грохот. Сквозь облако порохового дыма Билый увидел, как медведь, попытавшийся вновь встать на задние лапы, споткнулся и слегка завалился на бок. Белая шерсть окрасилась мелкими пятнами крови. Он заревел громко и протяжно. Казак глянул на штуцер. Ствол разорвало практически пополам.

Сознание обожгло: «Раненый медведь будет пострашнее любого зверя».

Мысль сработала мгновенно.

– Ваня в хижину, пулей!

Суздалеву не нужно было повторять дважды, и он скрылся за дверью хижины.

– Малахай! – надрывно крикнул казак. Пес среагировал моментально, бросившись к хозяину. Видимо, его звериное чутье подсказывало, что это лучший вариант в данной ситуации. Меньше минуты понадобилось Билому, чтобы, взяв за шкирку Малахая, забежать в хижину, затащить за собой пса и накрепко припереть дверь.

Медведь зарычал протяжно, не поняв сначала, куда делся человек с собакой. Потянув ноздрями воздух, направился к двери. Несколько раз задел лапой. Двери качнулись, но, подпертые досками, удержались, не сломались. Медведь потоптался на месте, будто обдумывая, что делать дальше. Билый слышал его тяжелое дыхание. Слышал, как скрипит снег под его лапами. Внезапно все стихло.

– Ушел? – спросил граф. Малахай негромко порыкивал, подбежав к стене, у которой были приделаны нары.

– Вроде, – отозвался Билый. – Но к бабке не ходи, еще вернется. К тому же раненый.

Долго еще прислушивались друзья к шорохам за стенами хижины, стараясь громко не разговаривать и передвигаться как можно тише. Малахай, понимая ситуацию не хуже людей, лежа у нар, часто нюхал воздух, временами негромко порыкивая.

– Професор Ледовский говорил, что белого медведя испугать невозможно. И если он ретировался, то вовсе не означает, что он не вернется, – размышлял Суздалев вслух.

– Скорее наоборот, – вторил ему Билый. – Вернется непременно. Еда вон и в замороженном виде и в живом. Так что, Ваня, готовиться нужно. Битву вроде как выиграли, а вот победу в войне праздновать ох как рано.

От костра шло приятное тепло. За разговорами друзья не заметили, как задремали. Билый всхрапнул и проснулся. Прислушался. Было непривычно тихо и темно. От задуваемого ветра через дыру в потолке мирно переливались красными огнями угли в очаге. Суздалев подозрительно молчал. Не раздавалось даже привычного посапывания. Не было и протяжных графских стонов и неясного бормотания.

– Ваня? – настороженно прошептал Микола. В голове пронеслись мысли: «Живой вообще?!» Казак боялся пошевелиться, ловя каждый звук.

– Ваня, – снова нетерпеливо позвал он, но уже громче.

– Тише, – зашипел граф. – Слышишь?

– Оглоблей бы тебя! – невнятно выругался казак и тут же зашептал озлобленно: – Я думал, ты помер!

– Да будет тебе… Слушай лучше, – Суздалев приложил палец к губам, призывая к молчанию, сам же выдыхая. – Кажись нечистая бродит… ворчит… дышит… прислушайся. Нашла нас костлявая.

Билый нетерпеливо поднял руку, обрывая односума. Сам же сел, распрямляясь, как пружина. В звериных глазах блеснули отблески красных углей. Казак медленно наклонял голову, прислушиваясь.

И вдруг совсем рядом услышал громкий скрип снег, а затем протяжное утробное ворчание. Тут же резко вскочил на ноги, подхватывая с пола багор. Посмотрел на собаку. У Малахая вздыбилась шерсть и пасть не закрывалась, оголяя огромные клыки. Смотря разноцветными глазами на казака, бывший вожак упряжки не издавал ни звука, повергнутый в дикий ужас.

– Тише, Ваня. То не костлявая, а зверь рядом ходит. Медведь вернулся, – прошептал Микола. – Малахай-то струхнул.

– Я и сам… не в себе. Русалки и черти твои в каждом шорохе слышатся. Что мне делать?

– Да лучше бы это были черти… Лежи смирно, – шептал Билый. – Может, обойдется. Смотри, даже Малахай звука не издает. Умный. Я один посмотрю.

Билый поднялся и, бесшумно ступая, подкрался к низенькой дверце. Заглянул в узкую щель. Долгое время ничего не видел. В темноте, мягко кружа, падали бесконечные белые хлопья. Неожиданно массивная белорозовая тень мелькнула и завозилась возле места, где прикопал неглубоко поляков. Протяжный рык оповестил бескрайнюю равнину, что хозяин белых холмов нашел добычу. Через секунду в небо пушинкой взметнулось большое тело ротмистра Замойского. Зверь принялся рвать чужое тело, с хрустом отрывая мороженые куски.

Билый отпрянул от двери. Столкнулся со взглядом графа, глаза которого были полны ужаса.

– Медведь, тот самый! Большой! – Казак на секунду задумался и быстро добавил: – Матерый.

Затем быстро подпер дверь третьей доской. Подтащил еще одну и еще. Вставил в загодя приготовленные углубления. Не то чтобы предвидел такой случай, просто подготовил заранее, готовясь к осаде, больше думая о возвращении шляхты.

Отбиваться из крепости куда как проще, чем на открытом пространстве, где спина не прикрыта.

Но то от людей.

«Так. Медведь в дверь не сунется. Слишком вход занесло. Снег утрамбован. Через лаз вылазим с Малахаем. Тогда как? Или будет рыть? Снаружи-то избушку и не сразу приметишь. Так, холм, из которого поднимается легкий дымок», – подумал Билый и похолодел, смотря сначала на очаг, а потом и на дыру в потолке. Суздалев проследил его взгляд и судорожно сглотнул, рукой покрепче обнимая Малахая.

– Ушел? – еле слышно спросил он.

Билый отрицательно мотнул, в щель наблюдая за зверем. Хищник забавлялся, немного отойдя от хижины и, видимо, так быстро не собирался уходить. Прирыл, что не съел, большими лапами быстро делая яму и особо не стараясь ее засыпать. Повернул большую морду в сторону хижины. Тяжело посмотрел и утробно зарычал, слегка переминаясь с лапы на лапу. Вспомнил, видимо, как встретили его здесь первый раз. Лизнул неглубокую рану от дроби на лапе. Не понравилось, что шерсть на ней ничего с белым цветом не имела.

Практически вся она была в следах крови: темной старой и алой. На морде застыли капельки густой крови. Маленькие черные глаза смотрели точно в глаза Билого, заставляя каменеть сердце. «Медведь-людоед… Значит, достал кого-то. И не одного. Теперь такой не уйдет. Мы для него легкая добыча. Убьет и прикопает. Сам рядом логово устроит. Не уйдет, пока все не съест!»

– Затих вроде, – прошептал Суздалев. – Обошлось? Ушел?

Билый не успел ответить. Медведь, рыкнув, направился к избушке. Микола попятился было от двери, но быстро справился с ужасом и застыл, выжидая, что предпримет зверь.

– Матерь Божья, – прошептал граф, крестясь свободной рукой. Теперь тяжелая поступь раздавалась совсем близко. Снег поскрипывал, и этот звук угнетал, заставляя невольно вздрагивать. Малахай, не удержавшись, зарычал. Пахнуло жутким смрадом – медведь протяжно зевнул, шумно нюхая воздух. Билый быстро обернулся в сторону друзей. Суздалев подполз к очагу, вытащил увесистое тлеющее полено. Вряд ли поможет, но, видно, графу так спокойнее. Микола кивнул: готовься. Малахай, осторожно поднимая лапы, гарцуя словно конь, подошел и встал рядом с ним.

– Это ничего, – пробормотал ему Билый, подмигивая и натянуто улыбаясь. – Не боись.

Малахай двинул ухом. Неожиданно для всех сверху раздался громкий рев. Медведь, вздохнув, передними лапами опустился на избушку. Бревенчатая крыша затряслась. С потолка посыпался легкий снежок.

Искрясь, снежинки западали звездочками на пол. Микола, не спуская глаз с потолка, переложил багор из руки в руку, улавливая движения зверя. Вот он мордой потянулся к открытому дымоходу. Не достал. И на крышу опустилась третья лапа. Бревна на потолке протестующе заскрипели. Не останавливаясь, медведь рывком стал на крышу на все четыре конечности и теперь решительнее потянулся к дыре. На этот раз ему ничего не мешало. В дыре показался большой черный нос. Быстро двигаясь, он шумно засопел, впитывая в себя запахи. Вся морда зверя не влезла в дыру. В следующую секунду, без лишних раздумий, Билый сделал несколько быстрых шагов вперед и со всей силы ударил острием багра по губчатому нежному носу.

Зверь надсадно, в ярости, зарычал, орашая всех мелкими каплями горячей крови. На краткий миг он исчез. И тут же Суздалев, крича, зашвырнул в дыру в потолке горящее полено.

Для Малахая это стало сигналом, и пес залился в остервенелом лае. Лишь только Микола молчал, продолжая водить багром в разные стороны, не спуская взгляда с потолка. Неизвестно, на что рассчитывал граф, может, думал, что медведь искр испугается или, как любой хищник, отступит перед огнем и убежит. Но пока Суздалев тянул из очага очередное полено, на потолок обрушилась тяжелая масса хищника и в дыру стремительно влетела лапа. Иван успел чудом отшатнуться от когтей длиной с хорошие ножи, опрокидываясь навзничь и падая на раненый бок. Тупая боль дала о себе знать. Но граф тут же забыл о ней. Адреналин делал свое дело. Тут уж Малахай, не выдержав, прыгнул вперед, прикрывая друга грудью и беря врага на себя. Вцепился всей пастью в лапу. Замотался вместе с ней в разные стороны. Как щепка на воде. И улетел пушинкой в стену.

Да так стукнулся, когда сползал по ней, что скулил как щенок. Заскользил лапами, быстро заползая под лавку. Стараясь спрятаться в темени.

– Пса обижать! – возмутился казак, делая выпад. Лапа мотнулась. Острие багра не попало в цель, проехав по толстому меху. Второй и третий укол все были более точными и достигли цели. Лапа моментально исчезла в проеме. Громко дыша, медведь попытался теперь уже полностью просунуть голову в отверстие. Удалось наполовину. Пасть его не переставая ревела, обнажая огромные резцы клыков. Тут же ему вторил, скуля, Малахай. Видно, грозным хотел показаться, но подраненному псу это никак не удавалось.

– Коли его, Микола! Коли! – закричал истерично Суздалев, пятясь всем телом назад. Ноги скользили по гладкому полу, никак не желая отталкиваться. Скрюченные пальцы царапали мерзлую землю, желая выковырять камень или хоть горсточку. Да где там! – Как турку! За Плевну!

Билый не торопился, рассчитывая удар, и попытался снова задеть багром раскроенный нос хищника. Получилось! Морда медведя скрылась из дымохода.

– Держись, Ваня! – закричал Билый, приседая и выставляя багор впереди себя под немысленным углом, с силой вонзая тупой конец в вечную мерзлоту.

– Чего? – растерянно протянул граф, хмурясь и махая головой в разные стороны, пытаясь уловить смысл слова.

Страшный удар обрушился на крышу, ломая бревна. Впуская в себя ночь, звезды, холод и обуянного яростью зверя, крыша хижины разверзлась, переломившись в нескольких местах. Граф инстинктивно прикрыл голову руками, закрываясь от обломков. Билый крепче ухватился за древко багра, направляя острый конец вверх. Дерево тут же запело в руках, принимая на себя тушу хищника. Казак дрогнул, опускаясь на колено, но оружие не выпустил. Огромная масса легко пропустила через себя багор, и тяжелая туша с надрывными стонами, выпуская из себя продолжительно воздух, опускаясь, погребла под собой Миколу.

Малахай тревожно завыл.

Суздалев очнулся. Вроде бы и не терял сознания. Отчетливо помнил, как начал рушиться потолок. Как бревно прилетело на грудь и на голову… Тут же застонал, стаскивая с себя увесистый обломок. Лицо сразу принялся облизывать Малахай. В черном небе ярко горели звезды.

– А, чтоб тебя… Морда мохнатая! Микола, – тревожно позвал граф односума, чуть приподнимаясь и оглядываясь. Почти все помещение избушки занимала большая звериная туша. Из спины ее торчал на добрый метр окровавленный багор.

– Микола… – Суздалев поднялся. Ноги тряслись. Казак лежал под лапой медведя. На белом лице застыла маска азарта.

– Что же это такое, – запричитал граф, в порыве поднимая тяжелую лапу и вытаскивая из капкана односума. Пощупал ему пульс, склонился, прислушиваясь к дыханию, и стал быстро растирать казаку уши. Через минуту тот замычал, открывая глаза.

– Жив, дружище, – радостно возликовал Суздалев и облегченно выдохнул, приваливаясь к медвежьему теплому боку.

– Упрел трошки, – признался казак, кряхтя, присаживаясь рядом. Малахай, повизгивая, как бы извиняясь, подполз на брюхе к друзьям, по очереди суя морду в лицо одному и другому.

Билый слегка отвернулся, отталкивая рукой морду пса.

– Хороший. Правильный, – пробормотал он и тоже уставился в звездное небо, куда смотрел его односум.

– Нет больше хижины, – сказал безразличным тоном граф. – Теперь замерзнем.

Билый покривился, возражать не было сил. Спорить не хотелось. В голове пронеслось: «Какой замерзнем? Дров полно. Мяса полно. Сейчас отдохну и придумаю навес. Тепло будет». Вместо этого сказал:

– Зато поедим, – и ткнул локтем в необъятный бок медведя. Граф с интересом посмотрел на товарища. Билый подмигнул.

– И супчик сваришь? С бульончиком наваристым?

– И супчик сварю. И Малахая накормим. Хоть отожрется, псина! И деду Трофиму трофей будет. И сами теперь не пропадем.

– Жалко, шкура чуточку подпалена, – Суздалев кивнул на то, что туша лежит в очаге и дымится, тлея. – И дырявая слегка. – Граф показал пальцем на торчащий багор.

Билый покривился и махнул рукой.

– Нехай! Так даже лучше. – Он задумался, ища подходящее слово и выдохнул: – Меньше кромсать придется.

Билый неторопливо достал свой нож и принялся умело делать надрезы на шкуре медведя. Суздалев помогал оттягивать кусок, Микола ловко надсекал фасции, прикрепляющие шкуру к мясу. Поначалу все шло медленно, но постепенно азарт возобладал над охотниками.

Несмотря на то что дело спорилась, только к полудню управились. Все тело гудело от проделанной работы.

Граф лежал и носом клевал. Даже лицо жиром вымазано. Довольный. Давно таким его казак не видел. Малахай, насытившись, больше не ел, развалясь у большого открытого очага. Из развалившийся избы удалось создать небольшой закуток. Не ахти какая холобуда вышла, но все тепло, и снег на голову не сыплет. Можно и вздремнуть и даже что-то съестное на костре приготовить. А что еще нужно в таких условиях? Билый перевернул лапу медведя, угли обрызгало жиром и потянуло ароматным дымком.

Малахай тревожно зашкрябал лапами, лениво отрывая морду. Микола вытер об шкуру руку и похлопал по месту рядом с собой. Пес честно попытался сдвинуться и виновато упрятал нос в мех, слабо шевеля приветливо хвостом.

– К вечеру выдвинемся, – неожиданно сказал казак. Суздалев вздрогнул.

– И куда?

– Назад к судну. По звездам пойдем. Чтоб наверняка! К вечеру другого дня будем на месте. В крайнем случае заночуем, и на следующий день точно достигнем лагеря.

– А поляки? – подумав, спросил граф. Билый пригладил бороду: «Думал, о Янковском спросит».

– Сдается мне, нет больше добровольцев.

– Как нет?! – встрепенулся Суздалев. Сон его как рукой сняло.

– Так и нет, – пожал плечом казак. – Не повезло им. Медведя встретили.

– Как мы?! – Иван даже приподнялся на локте.

Билый кивнул на шкуру под собой.

– Нашего. Только раньше.

Иван позеленел вмиг лицом. Подавил спазм. Утер ладонью выступившую слюну.

– Уверен?

– Как в себе, – вздохнув, сказал Билый.

– А что с Янковским? – очень медленно спросил Иван.

– С полковником? – живо переспросил Микола, чуть наклоняясь к односуму. – А что с ним? Ты скажи. Мы ведь, по сути, его не нашли.

Суздалев посмотрел на него в упор. Но друг молчал. Лицо его было непроницаемо. Иван немного отшатнулся. Понимая, какое бы решение он ни принял, односум поддержит. Потому что не умеет по-другому. Но принимать на себя такое решение… Теперь… Одно дело найти мерзавца и разрядить ему в лицо, в упор штуцер. Или поймать на мушку, когда он будет, как заяц, бежать от них, как от чумы, и петлять, путая следы. Просить о пощаде! Другое дело – оставить его здесь. В забвении. Где тишина бывает мертвой, а каждый появившийся звук напоминает шепот из преисподней. Где от холода стынут жилы. И каждый день похож на прожитую жизнь. И жизнь эта не очень хорошая. Как так можно поступить? Будет ли это по-человечески? Правда, сам полковник поступил с ним неправильно и мало заботясь о морали и чем его действия закончатся для товарищей. Уподобиться ему? Стать таким же? Нет.

«Нет», – подумал Суздалев и затряс головой, сгоняя наваждение.

– По сути его не нашли, – повторил Иван слова друга, – но… Могли бы?

Билый не торопился с ответом, тянул паузу. Переворачивал медвежью лапу, незаметно посматривая за односумом.

– Могли бы?

– Да.

– Тогда давай, – вздохнув произнес граф.

– Уверен?

– Да, – без колебаний сказал Суздалев.

– А как же месть твоя?

– Бог с ней.

– Не так скоро, друже, – хмыкнув, сказал Билый. – Не с одной собакой и не в таком состоянии, как мы. Вернемся на судно. Отдохнем трошки. Я подготовлюсь. Возьму дюжих молодцов из матросов. Прокатимся с ними налегке. Малахай наши припасы потащит. Других – нет. Да много нам и не надо. Здесь мясо припрячу. Схрон сделаю. Будет вторым лагерем. А там и Янковского найдем. Или мичмана. Думаю, недалеко они.

– А я? Быстро-то не смогу с вами.

– Ты – нет. Ты ходить-то толком не можешь, весь скрюченный. А мы бежать будем на нартах швыдко. Не с твоим ранением. Да не журись, друже! Я же мигом.

– Не хочется тебя одного отпускать, – сокрушенно сказал Суздалев.

Казак коротко хохотнул. Понравилась ему такая забота, непосредственная и наивная.

– Да ты не журись, Ваня. Мы же мигом. Даже роман не успеешь дочитать.

– Нет моего романа, – улыбнулся Суздалев. – Поляки с собой увезли. На растопку, наверное, забрали. Хорошая книжка была. Про индейцев.

Билый улыбнулся, прилег, плотнее в шкуру кутаясь. Кусок мяса, на деревянную палку надетый, отложил, освобождая руки. Приятная дремота от сытости сразу стала накрывать. В голове столетние ели зашумели. Заколыхались ветки над головой. И все вокруг заместо белого стало насыщенно зеленым. Ручей зажурчал, выводя знакомые мелодии.

Воды чистые, прозрачные. На дне жирная форель плавает да самородки золотые поблескивают. Тревожно вдруг стало. Потому что папоротник впереди заколыхался и на поляну индейцы стали выезжать. А впереди всех главный их, вождь племени. Только лицом почему-то на деда Трохима похож как две капли.

Подивился Микола тому, что у старого казака на голове вместо привычной папахи головной убор из длинных перьев. Хотел слово свое веское сказать, и ноги вдруг разом отнялись. Будто камень тяжелый с них рухнул.

Встрепенулся Билый, приходя в себя. Стало заметно холоднее и сумерки подкрались незаметно. Очаг еще не погас полностью. Продолжал тлеть углями. Казак потянулся и увидел, что Малахай у ног стоит в стойке, морду вытягивает.

Косится, заметил ли человек, какой он важный на страже. Видно, на ногах и лежал, а спрыгнул, и легче сразу стало – от этого и проснулся.

– Чего учуял? – зевая, спросил Билый, подкидывая дрова в очаг. Суздалев крепко спал, умаявшись. Малахай заворчал и, вытянув морду к небу, завыл. Ладно у него получилось. Почти как у волка. Казак одобрительно покачал головой. И вздрогнул, когда услышал в ответ вой далекий, но приближающийся. Затем лай донесся. Вскочил тут же резко. Ловко багор подхватил.

– Никак гости едут? – спросил задумчиво. Малахай снова посмотрел на него. Но больше не выл. Переминался с ноги на ногу, желая вперед броситься.

– Погоди. Сами явятся, – пробормотал Билый, глянул на Суздалева. Граф спал, и будить его не хотелось. Все равно толком не боец. «Неужто я ошибся? Поляки возвращаются?» – Надо бы встретить гостей дорогих.

Микола пошел к нартам. Развернул их на приближающийся лай, приладил второй ствол так, чтобы картечница, заряженная одним зарядом, при своем последнем выстреле наделала дел побольше. Ну, а там дальше как Бог укажет да багор верный поможет. «Но что делать, если с Янковским возвращаются? Как тогда поступить?»

Малахай тревожно заворчал, вглядываясь в полумрак. Поднял правую лапу, принимая стойку. Билый прищурился. Темное размытое пятно быстро приближалось. И вскоре стали различимы собаки. Это была одна упряжка. И в ней не было людей.

– Ну-ка давай! Пригони ее сюда. Пошел, Малахай!

Пес рванул с места. Казак не спеша направился следом, помахивая багром, готовый в случае опасности сделать рывок в сторону и уйти с линии огня. Однако сердце подсказывало, что никого в легких санях нет.

Ошибся частично.

Малахай привел упряжку к нему. Да и собаки сами обрадовались, завидя человека. Некоторые были знакомы – из тех, что покупали сами. Отощали, дышали тяжело, поднимая ребристые бока. Тут же повались в сугроб, когда Билый отдал команду.

В упряжке был человек.

Застывший уже. Лежал на животе в неестественной позе. Спина вся порвана, в глубоких ранах от когтей. По краям уже инеем покрылась. Билый посмотрел на синюшный череп. Снег слегка припорошил остатки волос. С рваного уха свисало разбитое пенсне.

– Вот и встретились, Малиновский. Эко тебе досталось.

Неизвестно, что было у поляков. Получилось сопротивляться? Или медведь напал неожиданно? Видно, творилось что-то ужасное, раз раненый капитан один. Случайно или, получив рану, попытался сразу в упряжке удрать, бросив подчиненных? Свою верную команду. А собаки только и рады были рвануть с места. Интересно, долго блуждали?

Билый посмотрел на отощавших псов. Потом с трудом начал отрывать от шкур заледеневшее тело, переворачивая Малиновского. Тело глухо упало на мерзлый наст. Казак принялся за обыск. Достал револьвер из кобуры. Проверил барабан. Все патроны целы. Даже выстрелить не успел. Принялся рыться в карманах.

Сзади раздался хруст снега. Билый повернулся. Суздалев приближался к упряжке, мало удивляясь происходящему. Кивая на бумажный сверток в руках односума, он спросил:

– Что? Книгу мою нашел? Не сильно похожа.

Микола усмехнулся и принялся разворачивать находку.

Глава 32

Искушение.

Вот, что было в свертке.

Они снова сидели возле очага, зябко кутаясь в шкуры. Сытые собаки лежали вокруг и лениво грызли кости.

Односумы молчали.

Билый молчал, смотрел в костер. Подкидывал мелкие щепки – как нашел свой нож, редко из руки выпускал. Думал, потерял навсегда. С любимым оружием расставаться нелегко. Что старосте в деревне поморов на память подарил, тоже хорош был. Но тот был новый, купленный в лавке на базаре еще в столице. Этот же проверенный, не один раз выручал в боевых вылазках. В руке лежал как влитой. Такой потерять – что односума в бою.

Суздалев забавлялся, отщелкивал барабан револьвера, вставлял на место, крутил ребристые грани.

В свертке была подробная карта места, где находился второй лагерь потерпевших крушение. Как выяснилось по заметкам на полях карты, лагерь команды полковника Янковского.

Искушение. Лихой поворот судьбы. Будто не наяву все. И как теперь быть? Все козыри на руках. Вот оно. То, ради чего они и зашли так далеко. Почти на край земли.

Руки Билого замерли. Ваня спросил, громко защелкивая барабан:

– И что мы будем делать?

– Ты мне скажи, – хмыкнул казак.

– Опять я?!

– Твоя же месть! Ты все это придумал!

– Я, – вздохнув, признался граф. Глупо было отрицать очевидное. Перед глазами встало улыбающееся лицо Лизоньки. Ведь мог быть счастлив. Сейчас бы жил совсем по-другому. Может, и Микола бы не рядом в снегу лежал, а приезжал бы со своим семейством в гости, в имение под Воронеж. Сидели бы у большого самовара, ели бы вишневое варенье с любимыми бубликами казака. Детишки бы бегали в саду. Много. Гоняясь друг за другом и заливаясь в озорном смехе. Если бы…

– Я ведь простил его… Почти. Зачем мне это испытание? Для чего ты послал мне эти терзания, Господи?

– Пути Господни неисповедимы. Это так. Но ты, Ваня, свое желание с волей Господа не равняй. Господь тут ни при чем. Он есть любовь без конца и края. А тебя месть глодала, как вон Малахай ту кость. Вот и преподнес невзначай Господь тебе выбор. Здесь уже сам решай.

– Может, не случайно все? И карта, и револьвер? Может, так хочет Всевышний? Искушение посылает.

Билый покрутил головой.

– Скорее другое: испытывает нас. Дает право выбора, как любому человеку. Господь никогда не искушает, это анчибел делает.

– Пусть и анчибел этот самый. Нелегко, – признался Суздалев. – Душу чувство на части рвет, Микола. Прости. Знаю – осудишь. Но я не могу по-другому. Знаю, падший я человек. Должен сделать я задуманное.

– Должен?

– Должен, Микола. Вину всю на себя возьму. Доставишь?

– Доставлю, – сказал Билый, кивнув. – Но послушай, друже. Если полковник будет в лагере не один? Что тогда? – Казак прищурил глаз. Почему-то предвиделось, что так просто всё не произойдет. И что милосерднее? Оставить всех во льдах или резать? Всех резать. Понимает ли это Ванятка? Это же грех ляжет на душу навсегда. И как с такой тяжестью потом жить?

Но неожиданно Суздалев сказал:

– Тогда пулю ему, пулю себе, а ты уцелевших домой верни. К семьям.

Казак снова завертел головой, принимая слова друга. Не по нраву пришлись. Замолчал, поднимаясь. Стал вещи собирать, готовя упряжку. Да и какие там вещи. Так, все необходимое, что в дороге пригодиться может. Один лишь Бог знает, когда к месту стоянки корабля выйдут. Малахая в основные нарты запряг. Хоть и непривычно ему в такой упряжи, но выхода нет. Один он остался из всех собак. Но он и стоил их всех. Шкуру медведя постелил аккуратно. Погладил рукой. Пусть и не целая, но как подарок деду Трохиму в самый раз будет. «Бешмет из нее сошьет себе зимний», – улыбнулся казак, представляя радость в старческих глазах деда. Мяса набрал. Остальное припрятал, не пропадать же добру такому. Санями перевернутыми накрыл и остатками бревен придавил – не растащат, только если крупный зверь. Но вряд ли другой медведь рядом бродит. Угодья у них могут быть большими. А к такому соседу не каждый осмелится сунуться.

Тронулись в таком же молчании. Делали краткие перевалы, давая Малахаю отдохнуть. Больше рядом с нартами то бежали, то шли. Снег обжигал, колол сухими снежинками лицо и таял на разгоряченной коже. Усы и борода быстро сосульками покрылись.

Место побоища случайно нашли. Могли мимо проехать, да Малахай стал себя активно вести, нервно погавкивать. В основном от страха. Жался к ноге казака. Потерял ход. Остановились. Билый присел. Следы на снегу осмотрел.

– Медведь был, к бабке Аксинье не ходи. И судя по размеру лап, наш.

Казак кивнул на лежащую в нартах шкуру.

Еще штуцер увидел. Вертикально в снег воткнутый. Почти наполовину уже снегом засыпан. Блестел серебром приклад. Не удержался Микола, сходил. Снег ногами разгреб, думал найти что-нибудь ценное. Нашел в одном месте кости обглоданные, человеческие, и больше поисками решил не заниматься. Отбило охоту. Вернулся обратно. Суздалев внимательно смотрел на штуцер.

– Пац тебе с поклоном возвращает, – вздохнув, сказал казак, положив аккуратно оружие в шкуры. Иван равнодушно посмотрел на штуцер и не прикоснулся к нему.

Тронулись дальше в молчании. Билый, с картой сверяясь, все больше места и ориентиры отмечал. Сумрак ночью сменился. Небо чистое было. Не подернутое привычной для этой местности белоснежной дымкой. Ветер спал. Спокойнее стало. Тишина, нарушаемая шумным дыханием Малахая, высунувшего свой фиолетово-розовый язык, и скрипом полозьев.

Билый чуял: близко уже. Когда задумывался о том, что будет, сердце учащенно начинало стучать. Не за себя боялся. Больше за односума переживал. Суздалев не спал. Непривычное молчание между друзьями – угнетало.

Лагерь появился неожиданно.

Почти засыпанные снегом палатки и одинокая, без единого намека на обитаемость, хижина, заваленная почти по крышу. Билый остановил собаку, глядя на нетронутый пейзаж. Снег от темноты почти синий. Не было тут тропинок, следов человека. Отходов. Из хижины не валил дым. Плохой знак. Мертвое все.

Граф из саней выбрался, встал рядом. Прошептал, картину оценив:

– Может, к лучшему всё…

Казак не ответил, пожав слегка плечом.

– Думаешь, медведь? – так же тихо спросил Суздалев, боясь тишину нарушить.

– Вряд ли, – ответил уверенно Билый. – Следов разрушения нет. Никаких. Ни от хищника, ни от человека. Выглядит брошенным много времени назад. Но опять же ни о чем не говорит. Тут за день может как за месяц навалить. Снегом все засыплет. Такая природа.

– Тогда что? Если не зверь и не люди?

– Осмотреться надо. Потом выводы будем делать.

Билый кинул Малахаю куски медвежьего сердца и с багром наперевес пошел к первой палатке. Суздалев не отставал, несмотря на то что рана ныла. Не укрылось, что в меховой рукавице револьвер греет.

Микола брезент распорол, заглянул. Лежанки почти полностью снегом занесены. Скарба нет. Удивительно, что жилое место отдельно от хижины. Билый покосился на Суздалева. Но тот внимания не обратил, нетерпеливо смотрел уже вперед. Графа била мелкая дрожь. Меж тем казак насчитал шесть мест, но в палатке могло и больше уместиться людей.

Как граф ни хотел к избушке побыстрее подойти, однако направились ко второй палатке. Разрезав брезент, Билый увидел нарты, друг на друга поставленные. Тут же упряжь. И никого из живых: ни собак, ни людей.

Суздалев рванулся было к хижине, но Билый остановил его:

– Погодь. – Сам вернулся к саням. Достал из шкур графский штуцер, погрел руками замок, обжигаясь холодом. Переломил. В стволах блеснули разнокалиберные патроны с непробитыми капсюлями. Так и вернулся – в одной руке багор, в другой штуцер. Предупреждая вопрос друга, махнул головой. Подошли ко входу в хижину. Разгребли лаз. Тут-то и пригодился багор. Быстро пробили щель, расшатали доску и, надавив, как рычагом, открыли дверь.

В лицо пахнуло смрадом.

Граф отшатнулся. Прикрывая лицо рукавом шубы. Билый слегка поморщился. Сладковатый запах ни с чем нельзя было перепутать. Микола раскрыл дверь полностью, впуская в темень лунный свет. И первый двинулся в проход. Осторожно, шаг в шаг за ним крался граф. Он почти не дышал, и в тишине Микола слышал, как часто стучит у односума сердце.

Хижина походила на ту, в которой они провели почти десять дней. Строилась по такому же принципу: с очагом посередине, с дырой в потолке. Только нар больше, высокие, в два ряда. Очаг засыпан снегом. Крохотные редкие снежинки и сейчас кружили, падая вниз с дыры в потолке, искрясь в лунном свете.

Билый заметил керосинку на балке стоящих на боку нарт. Снял стекло, потряс. Внутри заплескалась густая жидкость. «Не пустая!» Посмотрел на друга. Граф понял. Достал дрожащими руками коробок и стал чиркать, ломать спички. С третей удалось поджечь фитиль.

– Добре, – пробормотал Микола, вставляя стекло. Отрегулировал колесиком пламя. И в хижине стало светлее. Казак поднял над головой лампу, освещая нары. На них лежало что-то, накрытое шкурами. Холмики, холмики. Свет выхватывал из темноты только их. Суздалев инстинктивно попятился к выходу, делая первый шаг. Микола осторожно приставил штуцер к холмику и потянул шкуру, открывая первый труп.

Тут уж и он дернулся. Ожидал все что угодно, только не такое: сухощавый истощенный мужчина лежал без штанов, и с ног его были тщательно срезаны полоски мышц, потолще. В бедре блестела кость. Билый посветил на лицо трупа, вглядываясь в оскал оголенных зубов, и неожиданно увидел под бородой свернувшуюся кровь. «Убили, а потом разделали… – пронеслась мысль. – Что же у вас произошло?»

– Это то, что я думаю? – тихо спросил Суздалев.

– Да, – эхом отозвался Билый, стягивая шкуру, которой был накрыт следующий труп. Та же самая картина: кто-то убивал уцелевших, ел их и тщательно прикрывал свои следы.

– Я это… На свежий воздух. Дурно что-то.

– Иди. Мне надо всех осмотреть.

– Зачем?

– Мне понять надо, – ответил казак, поворачиваясь к односуму лицом и поднимая керосинку. Глаза Суздалева расширились, в них читался ужас. Микола обернулся. На нарах, стоящих в дальнем углу, шкура стала приподыматься. Друзья одеревенели от неожиданности. Пар изо рта вырвался. Труп медленно сел. Закутанное в меховые куртки существо неразборчиво захрипело, вытягивая руку.

– Огонь, – с трудом в чужом хрипе разобрал Билый. Чуть отпустило.

– Человек, – пробормотал он уже более спокойный тоном, больше говоря Суздалеву. Граф не поверил. Слишком много чертовщины творилось с ним в последнее время.

– Огонь! – уже более разборчивее сказал человек и дернулся, сползая с нар. Ноги его не держали, но упрямо пополз вперед. Билый сделал шаг навстречу, подхватил ползущего под мышки.

– Тихо, тихо. Давай подмогу. Что тут у вас произошло?!

– Огонь! Братцы! Огонь! Пришли за мной! Голубчики, расцелую… Дай!

Билый отстранил от себя человека, который лез ему в лицо и уже колол бородой. Мелькнули безумные глаза. Они узнали друг друга одновременно.

– Ты?! – захрипел полковник Янковский. – Ты?! – В лицо казака дыхнуло смрадом.

Билый, не выдержав, брезгливо откинул от себя поляка. Мужчина упал на пол, дико хрипя и барахтаясь в надетых многочисленных меховых куртках. Наконец ему получилось встать на колени, и он пополз к Суздалеву, как к спасителю, решив, что сейчас ему поможет другой, бормоча:

– Измена! Кругом одна ложь. Я – полковник Янковский, последний из выживших русской добровольческой экспедиции. Вы должны меня защитить от этого человека, – кривой, очевидно сломанный указательный палец был направлен в сторону казака. – Он… он ненастоящий. Он – демон! Он пришел за мной из ада. Он хочет забрать меня с собой. Вы должны меня защитить! Я верю! Я же праведный! Мой добрый ангел, спаси меня… Спаси!!!

Билый снова поднял фонарь, освещая друга и ползающую у его ног фигуру.

– А я – граф Суздалев, – пробормотал односум, доставая револьвер и взводя курок. – Свиделись, значит.

– Нет! Нет!!! Этого не может быть!!!

Граф упер ствол в лицо полковника. Безумный человек судорожно вздохнул, закрывая глаза. Силы его покинули. Медленно он обмяк, опускаясь на пол. Уперся руками в ледяной пол.

– Но почему? Почему вы?

Билый и Суздалев молчали. Бородатые изнеможенные их лица ничего не выражали. Граф не опускал револьвер. Он жадно, с ненавистью следил за каждым движением полковника, направляя ствол в его сторону.

– Почему за мной пришли именно вы?! – полковник попытался выдавить из себя смешок. – Чертова ирония судьбы. Сначала дерзкий мичманок пришел за мной, – кивок куда-то на нары. – Теперь вы. Вы! Кто бы мог подумать. Я же даже не вспоминал о вас никогда.

– Зато мы помнили.

Полковник усмехнулся. Его смешок был больше похож на отрыжку какого-нибудь бродяжки, но он старался держаться и сохранять достоинство, точнее, что от него осталось.

– Хорошо, видно, помнили, раз пришли за мной на край земли.

Билый вздохнул и посмотрел на друга. Тот все еще держал револьвер, готовый к выстрелу.

– Значит, так оно все возвращается судьбой, – тихо прошептал Янковский. – Стреляйте, граф. Я… заслужил понести наказание.

Полковник закрыл глаза, ожидая выстрела. Суздалев опустил револьвер.

– Ты уже себя наказал, – выдохнул Иван, глядя на обглоданные трупы. Билый облегченно выдохнул, опуская фонарь.

– Оставите меня здесь?! – в ужасе прошептал Янковский. – Это жестоко и недостойно чести офицеров! Дайте мне застрелиться! Господа, умоляю!

– Поехали домой, пшек! – сказал Билый, наклоняясь и крепко хватая полковника за воротник куртки. – О чести заговорил?! Тот, кто лишил нас офицерских чинов ложью и подтасовкой фактов?! Кажись, форт тебя уже заждался.

– К-какой форт? – заикаясь, закричал Янковский. – Какой форт?!

– Александровский! – Микола иронично развел руками. – С потрясающим видом из окна на столицу. Будет видно в ясную погоду! Иногда. И то, если повезет разместиться в южном корпусе форта.

– Умоляю вас, ваше сиятельство, пощадите. Не нужно форта! За что?! Я всего лишь исполнял свой долг! – взмолился полковник, обращаясь к Суздалеву. – Вы же дворянин, и честь для вас превыше всего, я знаю! Этот казак – дикарь, но вы-то…

Янковский осекся, не договорил, прикрывая голову в страхе рукой. Суздалев сделал резкий шаг к нему, снова хватаясь за револьвер.

– О чести заговорил?! – в глазах горела жажда мести. Микола не узнавал своего друга. В таком состоянии он еще его не видел. Взгляд у графа был более чем решительный.

«Такой же взгляд был у него там, в турецкой степи, когда он, граф Суздалев, командуя батареей, уничтожил артиллерию противника. Сейчас же иной расклад, иной враг. И с ним, с этим врагом, несмотря ни на что, нельзя обходиться как с простолюдином, – размышлял казак. – Это для нас с Ваней этот полковник жалкое ничтожество, отребье. Для государя он был и остается важной фигурой. И кто знает, как все обернется после».

Билый положил свою крепкую руку на кисть односума. Тот все еще сжимал револьвер, не решаясь выстрелить.

– Оставь, Ваня. Он себя уже наказал. Думаю, что и урок усвоил надолго. Не так ли, господин полковник?!

Янковский переводил взгляд с казака на графа. В глазах читались покорность и страх. Суздалев заскрипел зубами. Рука дрогнула под нажимом друга.

– Прощать врагов своих Господь учит. Смирение и любовь – высшая благодать.

– Да-да, – поддакнул полковник. – Именно так.

– Помолчите! – оборвал его Микола. – Ваня, выдохни и убери оружие. Послушай меня.

Суздалев еще с минуту смотрел на полковника. Ненависть в глазах сменилась презрением. Полковник понял этот взгляд и облегченно выдохнул.

– Простите, – еле слышно произнес он.

– Что? – не расслышал граф.

– Простите, если…

Иван было вновь напрягся, чтобы все высказать ненавистному врагу, поставившему жирную кляксу в книге его, графа Суздалева, жизни.

– Оставь. – Билый встал между полковником и графом и, обращаясь к Янковскому, сказал: – Господь простит, если верите в него.

– Вот вам крест! – выпалил полковник, крестясь на католический манер.

Микола поморщился. «Еретик», – пронеслось в голове. Но вслух произнес:

– Вставайте, полковник. Сможете? Надеюсь, что да. Ведь не думаете вы, что мы с графом вас понесем?

– Конечно, конечно, – засуетился Янковский. – Я постараюсь.

Он, пошатываясь, поднялся на ноги. В голове поплыло.

– Стойте ровно, вы же мужчина! – вставил наконец Суздалев.

Полковник взглянул на графа. Это был взгляд загнанного судьбой в угол человека, искавшего славу, известность, а нашедшего забвение. Он все понимал. По возвращении в столицу большее, на что он мог рассчитывать от государя, – пенсия без мундира и остаток жизни в своем имении под Варшавой. Опала и немилость государя за проваленную экспедицию страшили, но умирать здесь, в ледяной пустыне, питаясь человеческими останками, было еще страшнее. Хотелось жить. Все равно как, но жить.

– Простите, – более уверенно произнес Янковский.

Микола с Иваном усмехнулись с сарказмом.

– Идите вперед, – произнес казак, пропуская полковника. – Пора возвращаться. Задержались мы здесь.

Янковский, пошатываясь, вышел из хижины. Свежий ветер ударил в лицо. Дыхание рефлекторно на секунду замерло. Организм привык к зловонию и не замечал его. Глаза адаптировались к темноте и сейчас, в сумраке вечера, тусклый отблеск от луны воспринимался как яркий прожектор.

Суздалев подтолкнул брезгливо Янковского:

– Садись и держись покрепче.

Тот послушно уселся в нарты.

– Господа, спасибо вам. Я замолвлю за вас словечко перед государем, – сказал полковник. – Слово офицера.

Почему-то он до сих пор верил в значимость своих слов. Продолжал осознавать важность своей персоны. Где-то в глубине душе надеялся, что государь так будет рад его возвращению, что все простит. Посерчает немного, вспылит для порядка. Но отойдет. В голове за долгое время одиночества укрепились мысли, что во всем виноват молодой мичман Симанов: вчерашний гардемарин, который и команду подбил на бунт, и провалил экспедицию, и съел уцелевших. Вины полковника Янковского нет никакой! Он, наоборот, герой-полярник, который в одиночку противостоял смутьянам и изменщикам.

И хоть в думах не было ни капли правды и все противоречило истине, кто мог узнать правду? Никто. После пережитого полковник мог с легкостью выдержать любой допрос. Перекрестный! С лучшими следователями. Пугать его Александрийским фортом после зимы на краю земли?

Янковский хитро посмотрел на двух надоевших выскочек и попытался вспомнить, куда припрятал нож. В каком из карманов в его бесчисленных курток.

– Огонь. Братцы, огонь. Благодать-то какая. Уж государь вам по кресту навешает. Заслужили.

Билый оглянулся посмотреть, где там «огонь». И увидел, как полковник Янковский показывает на звезды.

Суздалев снова отмахнулся, как от назойливой мухи, давая понять, что мочи его нет больше слушать этот бред. Билый слегка кивнул головой. Мол, посмотрим. И тут же крикнул собакам:

– Хай! Хай!

Полковник вздрогнул от неожиданности. Собаки, заскучавшие было от безделья, радостно рванули вперед.

– Хай! Хай! – весело подгонял их казак. Те неслись, ведомые Малахаем, высунув фиолетово-розовые языки. Будто что-то чуяли. Но не опасность. Нечто иное, что влекло их неудержимо вперед.

И только под утро казак сказал односуму:

– Смотри! – Голос казака слегка дрожал от усталости. Но рука четко показывала направление.

Между дальними торосами, будто тонкие пики, показались мачты корабля. Суздалев от радости хлопнул друга по плечу:

– Дошли!

Эпилог

Корабельные склянки отбили к отплытию. Матросы подняли якорь и поставили паруса. Наполненные свежим ветром, они были похожи на огромные облака. Билый с Суздалевым сидели на полубаке, наблюдая за слаженными действиями команды, умело руководимой боцманом. Малахай, положив тяжелую морду на лапы, дремал, расположившись между односумами. В лицо, обжигая кожу холодом, дул северный ветер. Но в каюту спускаться не хотелось. Очень многое случилось за последнее время. Хотелось больше ни о чем не думать. Просто дышать свободой, пить ее, не насыщаясь.

– Не помешаю? – попыхивая трубкой, спросил капитан. Малахай поднял голову. Суздалев успокоил его, потрепав по спине. Тот снова улегся и закрыл глаза.

– Это же ваше судно! – ответил граф. – Как же вы можете помешать.

– Я всего лишь капитан корабля, – выпуская облачко дыма, тут же подхваченного и унесенного порывом ветра, произнес капитан.

– Все мы в какой-то мере «всего лишь» в этой жизни, – философски заметил Микола.

– Не скажите, – не согласился капитан. – Точнее, не все. Вы, вон, герои! Столько претерпели, человека спасли, и не просто, как оказывается, человека. Целого полковника, близкого к государю, настоящего полярника.

– Да какие из нас герои?! – возразил граф. – Так, искатели приключений, баловни судьбы. Верни все назад, я бы подумал, ехать в эту экспедицию или нет.

– Герои подвиги совершают, – поддержал односума казак. – А какой это подвиг, если, спасая одного, гибнут многие?!

Капитан пыхнул трубкой. Откашлялся. Малахай лениво приподнял голову, зевнул и снова улегся.

– Вы и правы и нет, – ответил капитан. – Когда вы узнали, что из всей экспедиции остался лишь один – полковник?

Суздалев с Билым внимательно посмотрели на капитана.

– Понимаете? Изначально вы были уверены, точнее мы все были уверены, что отправляемся спасать всю экспедицию, по крайней мере большую ее часть.

Микола с Иваном не ответили.

– Порой нужно пожертвовать несколькими фигурами, чтобы выиграть одну, – заключил капитан.

– Как там эта фигура? – спросил Билый.

– С каюты не выходит. Все бубнит что-то про государя, пенсию. Кресты обещает. Причем всем. Даже камбузник уже верит в то, что у него Анна под шеей заболтается. Огня просит. Мясо почему-то не ест. Даже странно. Имена тех, кто с вами на лед сошли, повторяет. Мне докладывают регулярно о его состоянии. Думаю, не тронулся ли умом полковник.

– В том состоянии, в котором мы его нашли, даже удивительно, что не тронулся, – сказал Суздалев.

– «Огня»? Как бы вам корабль не сжег, – задумчиво сказал Микола.

Капитан замолчал, понимая, что лучше не задавать сейчас более подробных вопросов. Он имел чувство такта.

– Отдыхайте, господа. Не знаю о всех ваших приключениях, но знаю одно: такие, как вы, офицеры – это золото нашей империи.

– Ну, тогда лучше золото Арктики, – усмехнулся казак. – В империи и без нас золота хватает.

– Фальшивого тоже хватает, – поддакнул Иван, думая о своем.

– Ну как без этого, – Микола развел руки.

– Молодцы! Хорошо, что еще шутите.

Односумы переглянулись. Они не шутили. Подразумевали полковника Янковского. Старик их не понял, лишь усиленно задымил, глядя вдаль.

– Ладно. – Капитан прикоснулся раскрытой ладонью к головному убору. – Отдыхайте, господа, вы заслужили. Дорога еще долгая. С верой и надеждой осилим.

– Честь имею, – козырнул Суздалев. Казак сделал вид, что отдает честь, но в последний момент поправил шапку. Усмехнулся в усы.

– Гляди-ка, золото Арктики, – произнес с улыбкой граф, когда капитан удалился. – А ведь звучит!

– Да ладно тебе, Ваня! Какое мы золото? Мы-то тут при чем? Вон, капитан, матросы, тот же профессор Ледовский – вот настоящее золото! Поморы в деревне! А мы так, словно лодка на волнах жизни. Туды-сюды.

– Профессор, вон, со шкурой медвежьей все носится. Исследует. Кусочки шерсти отрезает, в пробирки засовывает. Я через иллюминатор в его каюту заглядывал. Как тот Кощей над златом, так он над шкурой этой. Вспомни, как он радовался, будто ребенок, когда ты ее ему подарил! «Невиданный зверь! Фунтов на тысячу весом был зверь! Такой шкуры ни у кого из моих друзей-ученых нет!» Кстати, я так и не понял, зачем ты ее отдал. А как же дед твой? Ты же подарить хотел!

– Дед не мой, а наш, станичный! Я же тебе уже говорил, – усмехнулся казак. – А насчет шкуры…

Билый выдержал короткую паузу:

– Видишь, как выходит, Ваня. В станицу я еще неизвестно, когда попаду. Не забыл, что у нас еще Кавказ впереди? Наказание никто не отменял. А Кавказ, друже, это как дуэль. Или ты, или тебя. И куда я там с этой шкурой? А искать, с кем ее в станицу отправить, времени не будет. Да и необработанная шкура сгниет по дороге. Так-то, брат.

– Дуэль – это хорошо, – оживился Суздалев. – Значит, не скучно будет!

– Боюсь, друже, что чужие правила тебе не понравятся. Их там нет.

– Ну, хоть постреляем от души!

– Тут главное успеть ответить. Не всегда получится быть первым, – усмехнулся казак.

Замолчали разом. Задумались каждый о своем Кавказе. Микола – о привычном ему с рождения. Граф – о том Кавказе, что еще ни разу не видел. Но уже строил какие-то планы.

Очередной порыв холодного ветра ударил в спину. Билый поежился:

– Да, Ваня, ты был прав, когда говорил о солнце и теплом море.

Суздалев посмотрел на друга, явно не понимая.

– Знаешь, о чем подумал? – спросил казак. – Сокурсник у меня был, родом из Персии. Данияр, что в переводе означает «Бог – мой судья». Отец у него из дворян тамошних, шах. К себе Данияр звал, в гости.

– И к чему ты о нем сейчас?

– К тому, Ваня, что в Персии круглый год лето.

– Пошли в каюту, – произнес, похлопывая себя по ногам, граф. – Бублики есть. Страсть как хочу горячего чая с лимоном. Холодно стало, да и смеркается. Утро вечера мудренее. Прибудем в столицу, будет нам и лето, и золото, и Кавказ. Все будет, господин урядник. Завалят подарками. Обвешают крестами!

– Что ж, господин унтер-офицер, – отшутился в ответ казак. – Показывайте дорогу. Следую за вами. Хоть в каюту, хоть на Кавказ.

Примечания

1

Ученье свет, неученье тьма (лат.).

2

Краткость – сестра таланта (лат.).

3

Не лаять (поморск.).

4

Ведро.

5

Во многих кубанских станицах того времени, оладья и блины пекли в основном на праздник или же поминки.

6

Вперед! (польск.)

7

Атакуйте этих русских крыс! (польск.)

8

Безродные плебеи! (польск.)

Content

Николай Зайцев, Вадим Ревин
Пластуны. Золото Арктики

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Эпилог

Примечания