Михаил Шахназаров

Тетерев мечты

© Шахназаров М. С., текст, 2023

© Издание, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2025

* * *

История в стиле bad

Верхушки сосен раскачивались над дюнами от мощных порывов осеннего ветра, заглушавших своим воем даже громкие крики чаек. По усыпанной листьями аллее вышагивали двое. Бывший радиоведущий Миша Мозырев и кинокритик Платон Кролин, с начала войны обосновавшиеся в Юрмале. Что-то их делало похожими друг на друга. То ли растущие клочьями неухоженные седые бороды, то ли похмельная одутловатость и застывшая печаль в глазах. Остановившись у афишной тумбы, Мозырев посмотрел на исписанный латышским цветастый глянец и плюнул на упитанное лицо латышского хориста. Пробегавшая мимо дворняга остановилась и пометила соседнюю афишу взмахнувшего палочкой эстонского дирижёра. Поправив воротник куртки, Кролин глубоко вздохнул:

– Стёпа говорил, что здесь старость хорошо проводить. Да здесь и в тридцать пять можно почувствовать себя глубоко старым хером.

– Не драматизируй. Воздух хороший, море. В «Мадам Сподра» вкусные пирожные и отличный кофе. Недорогие шлюхи.

– Миша, а цены?! Я принимаю горячий душ не более пяти минут. Я считаю минуты в душе! А в Москве мы с Люсей любили заняться сексом именно под душем…

Мозырев вспомнил пьяные разговоры Марии Грот, которая три месяца прожила с Платоном. По её рассказам, пять минут близости считались для Кролина утомительным марафоном. После акта он подходил к зеркалу и подолгу смотрел на своё отражение. Формы были несуразными и даже уродливыми. Однажды выпившая Маша не выдержала и ляпнула: «Миниатюра Платон и Аполлон. Не ищи в отражении Аполлона, Платоша!» Платон заперся в туалете и долго рыдал. Больше они с Машей не встречались.

– …а сигареты, – продолжил Кролин. – Я бросил курить.

– Это полезно.

– В какой-то мере. Это была одна из радостей жизни, которых здесь так не хватает. И теперь я себя извожу. Извожу мыслями о том, что не курю по той причине, что у меня нет денег на сигареты.

– Зато есть повод почувствовать себя молодым. Ведь в юности тебе тоже не хватало денег на сигареты, – решил пошутить Мозырев.

– В юности я не курил, Миша.

– И зря. Поэтому в тебе и нет этого хулиганского задора.

– Будто бы он в тебе есть. Всю юность ты без особых успехов пиликал на скрипке. А хулиганы из скрипачей – так себе.

Ветер усилился. Мозырев с грустью посмотрел на припаркованный у обочины старенький «фольксваген». Крылья, изъеденные ржавчиной, бампер в трещинах, разбитое заднее пассажирское стекло. Рядом валялась смятая банка пива. Миша подумал, что в Москве такое увидеть просто невозможно. Он вспомнил давний разговор с покойным олигархом Борисом Ельновским, который содержал Мозырева. Сгорбившись и жестикулируя, Ельновский митинговал, выйдя на середину комнаты:

– Не снижай градус. Я тебя из Штатов зачем вытащил? Чтобы ты рушил, а не созидал. Я же дал телефон этого парня, Максима, из группы «Сукин хуй». Шикарные ребята.

– Но я не могу их ротировать. Им название нужно поменять. Я не могу сказать, что в эфире играет группа «Сукин хуй».

Ельновский тут же набрал Максима, и лабух с радостью, за пять тысяч баксов, поменял название на «Палец смело́».

– Но у них тексты, Борис Натанович… Симба-бабан, пистон-карман, ахун-махун, кис-кис и в мисс.

– Вот! И это прекрасно! Ты должен внушать, что в этих текстах глубокий смысл, что они исполнены любви к жизни и новизны. Ты должен обыдлять, а не окультурять.

– Окультуривать, вообще-то.

– Ты не умничай. Иди и работай. А то снова окажешься в Штатах, где ты был на хуй никому не нужен.

Мозырев подумал, а может, стоило остаться в Штатах? Ему 55. К этим годам он бы обзавёлся и работой, и домом. За спиной Москва, в которой осталось всё. И шикарная квартира, и дом, и две машины, и друзья. А ещё там главное – тусовка, связи. А здесь гнёт провинциальности, хмурые латыши, нищета и полная неизвестность. Но они обязаны вернуться домой. Просто обязаны. Если отпустить из своих рук культуру, то даже самые тёмные и внушаемые всё быстро поймут и начнут догадываться.

– Давай к Стёпе зайдём, – предложил Кролин. – К нему позавчера сестра из Москвы приехала.

– Может, не стоит? Я же с Ириной раньше жил.

– Ну ты и со Стёпой какое-то время жил, и ничего.

– Платон, если ты ещё раз напомнишь мне про этот эпизод, я расскажу твоей жене про интрижку с Мусиной.

За небольшим заборчиком, над неухоженными клумбами возвышался большой двухэтажный дом розового цвета. В окошке второго этажа горел тусклый свет. Мозырев нажал на кнопку звонка, но никаких звуков не услышал. Убедившись, что звонок не работает, Мозырев постучал. Он стучал всё громче и громче, но ответом была тишина. Нажав на ручку и толкнув дверь плечом, гость ввалился в прихожую и, споткнувшись о разбросанную обувь, упал. Падал Миша в темноту с протяжным криком «ёб твою мать» и распростёртыми руками. Платон помог другу подняться и нажал на выключатель. Кухня встретила бардаком на столе и запахом несвежих продуктов.

– Сюда, суки! Кто, бля? – раздался голос известной поэтессы. – Скорее, нах.

Ирина сидела у массивной деревянной лестницы, украшенной двумя львами, похожими на недоразвитых пуделей. На женщине была пижама с Санта-Клаусами, а в руке она сжимала бутылку виски.

– А-а-а. Попугаи-неразлучники, блядь. Авангард диванного протеста. – На этих словах женщина отпила из бутылки.

– Ирина, давай мы отведём тебя на второй этаж, – предложил Платон.

– Себя отнеси. Носильщик, блядь. Короче, кажется, я сломала ногу.

– Левую или правую? – поинтересовался Мозырев.

Ирина указала пальцем на правую ногу. Мозырев решил пощупать место, указанное пострадавшей, и дом тут же огласил жуткий вопль. Со второго этажа донёсся восьмиэтажный мат в исполнении брата Ирины, народного артиста России Степана Мирзунова, который, пошатываясь, сделал первый шаг на ступеньку и чудом не съехал вниз, удержавшись за перила.

– Как ты, сестра? – пробасил Степан.

– Хуёво, братик. Кажется, перелом.

– Рука? Нога? Шея? Палец?

– Нога, братец.

– Перелом – это плохо. Боль, страдания и время. Но зато… – Степан ушёл в актёрство. – Как это романтично! Юрмала, мой день рождения, качающиеся сосны за окном, любящая сестра со сломанной ногой.

– Ты идиот, Стёпа, – не выдержала Ирина. – Да, мы алкоголики. И я, и ты, и вся наша чудесная родня, которая есть и которой уже нет. Но быть одновременно и алкоголиком и идиотом – это непозволительно.

Вскоре со второго этажа приковылял друг Степана, актёр Гуслов. Борис Гуслов играл в сериалах, презираемых даже отъявленными домохозяйками с преступно-низким уровнем IQ. Кивнув присутствующим, Гуслов проверил холодильник, удостоверился, что спиртного больше нет, накинул куртку и отправился в близлежащий магазин.

– Стёпа, принеси из заначки вискаря, – приказала Ирина. – Раздевайтесь, ребята. Выпьем.

– Сначала, пожалуй, скорую вызовем, – предложил Кролин.

– Вызовем скорую и покроем себя пятнами позора, – вмешался Степан, продолжая играть. – В наши чертоги зайдут унылые латышские фельдшеры и увидят страшное. Они увидят в дупелину пьяных народного и заслуженного артистов России, они увидят загашенную известную поэтессу со сломанной ногой. И только трезвые еврейские беженцы…

– Я бы попросил, – возмутился Мозырев.

– Ну вы же, блядь, не пакистанцы, – поднял голос Мирзунов. – Вы пилигримы страха и судьбы. Вы граждане мира.

– Мы граждане России, – провозгласил Мозырев.

– России и Израиля, – с гордостью заключил Кролин.

– Так и я об этом, – заключил Мирзунов.

Тем временем с трудом посаженная в кресло Ирина нашла в себе силы прикончить остатки виски. Глубоко затянувшись сигаретой, она произнесла:

Нет больше в жизни нашей страху,

Горит народного гнева печь,

Тот, кто не с нами, иди ты на хуй!

Или достань для борьбы свой меч.

Я презрела все страшные риски,

Я не хочу быть покорной рабой.

Лучше хороший и крепкий виски,

Лучше, чем рабство, – долгий запой.

Степан зааплодировал, Мозырев крикнул «браво», Кролин поморщился. Достав два гранёных стакана, непонятно откуда появившихся в небедных интерьерах, Степан наполнил их спиртным и протянул Мише и Платону. Кролин поморщился второй раз. Ирина не выдержала:

– Платоша, на мои стихи ты кривишь свои пухлые губёшки, от виски нос воротишь и снова кривишь губки, а когда тебя послал на хуй голливудский режиссёр Бадди Вульф, ты ему улыбался. Откуда это двуличие? Или пей с нами, или иди на хер!

– Ваше здоровье, Ирина, – произнёс Кролин и выпил.

Поначалу Платон очень больно переживал тот инцидент. Полгода назад он пригласил на онлайн-встречу режиссёра Бадди Вульфа и во время беседы заметил, что тот несколько затянул финал картины «Сумрачный глобус». В ответ Бадди Вульф послал Кролина на три буквы и сказал не лезть не в своё дело.

Тем временем из магазина вернулся Гуслов. Из пакета раздавался бутылочный перезвон. На столе появилась целая батарея самого разнообразного пойла, хлеб и колбаса с сыром. Гуслов тут же поднял тост:

– Степан, ты родился актёром, а потом и стал им.

– Родился он алкашом, как и я, – встряла Ирина.

– Ира, не перебивай, пожалуйста, – напрягся Гуслов.

– Степан, ты родился алкоголиком… Тьфу, блядь. Прости, прости… Ты родился актёром, а потом и стал им. Как твой прадед, дед, отец и ты с братом, сестрой и дядей. Актёр – это проводник. Это маяк и честь. Я хочу выпить за это.

Все выпили. Борис нарезал закуску, Ирина читала плохие стихи, исполненные фальшивым революционным надрывом, Платон смотрел по телефону новости, а Мозырев продолжал настаивать на том, что необходимо вызвать скорую. Ирина заметила, что если скорая приедет быстро, то веселье закончится и день рождения Степана получится скомканным. В итоге приняли решение вызвать карету скорой через час. Тем временем ветер усилился и стал ураганным. Было видно, как с деревьев срываются ветки, а по воздуху летят обрывки бумаги и листва. Ровно через час Мозырев набрал номер скорой и сообщил о подозрениях на перелом. На том конце провода говорили на латышском, а что говорили, Мозырев понять не мог. Миша принялся умолять девушку вымолвить хотя бы слово на русском, а также клялся в любви Украине и латышскому хоровому пению. В итоге прозвучала спасительная фраза «ждите, но долго». Напитки уходили стремительно, помещение погрузилось в сизые клубы дыма. Гуслов притащил со второго этажа караоке и начал перепевать весь репертуар радио «Шансон». Ирина сказала, что, если бы не нога, она бы обязательно станцевала, а может быть, кому-нибудь и дала. Кролин подал идею соорудить сеанс групповой онлайн-связи. В итоге на мониторе компьютера появились физиономии скупщика краденого и галериста Артура Шпильмана, журналистки Анжелы Сизонкиной, стилиста-педераста Патрика Моси, который в миру был Петей Моисеевым, и ещё нескольких персонажей, способных вызвать у любого человека чувство тяжёлого неприятия. Все эти люди были нетелегеничны, хамоваты, но пронырливы. Вскоре к трансляции присоединилась известный промоутер Байба Мудыня, занимающаяся организацией концертов и мероприятий. Поздравив Степана, женщина обратилась к Платону:

– А тебя я хочу поздравить. Есть немножко хорошая новость. Через три недели выступаешь с лекцией в «Паласе». Я уже скинула название на программу для афиши.

– Спасибо тебе огромное! Спасибо, дорогая!

– Билеты будут по тридцать евро. Так что сможешь в горячем душе и больше пяти минут подмышку тереть. – На этих словах Байба рассмеялась.

– Вот оно как. Ты и ей про душ рассказал, – прошептал Мозырев, а затем обратился к Мудыне: – Байба, так у меня же в эти даты тоже лекция в «Паласе».

– Именно. У Платона 26-го числа «Жизнь без кино и кино без жизни», а у тебя 28-го «Музыка без мелодий и мелодии без слов». Билеты по сорок евро. А потом сразу встреча с Борей Гусловым.

– Ну ты и мразь, Платоша, – по слогам выговорил Мозырев. – Мало того что ты спиздил у меня название программы, так ты ещё и с датами меня подставил. И не только с датами, но и с ценой на билет. Он демпинговать решил, сучий потрох. Я здесь жратву покупаю на скидках, на электричке стал ездить, курю какую-то бумагу с хуйнёй…

– Я в горячем душе по пять минут стою, не больше, – вскричал Кролин.

– Да хоть по три минуты, – заорал Мозырев, отвесив Кролину пощёчину.

Казалось, звон повис в воздухе навечно. Лица на мониторе застыли, Ирина начала читать очередной стих, Кролин ответил Мозыреву такой же пощёчиной.

– Да что вы как девочки, – раскинул руки Гуслов и засадил хук справа Кролину.

С этого момента потасовка приняла более яркие и чёткие очертания. Обменявшись ударами, Мозырев с Кролиным пытались замесить Гуслова, но им отчаянно мешал Мирзунов. Пластиковая упаковка с нарезкой, запущенная Платоном, по касательной попала в лицо Ирине, оставив заметную царапину. Дама тут же запустила бутылкой в гущу событий.

– Да идите вы все на хуй! – заорала с монитора Байба и отвалилась с трансляции.

Остановил потасовку вопль Ирины. Дерущиеся обернулись и увидели стоящую у входа пару в белых халатах. Рядом с высоким, статным парнем стояла совсем ещё юная девушка.

– Кино снимаете? – поинтересовался на чистом русском фельдшер, узнавший персонажей.

– Нет… – сквозь одышку произнёс Мозырев. – Наслаждаемся прозой жизни.

– Вот оно как. Такая суровая проза требует продолжения.

– В смысле? – раздался голос Ирины.

– В смысле, я должен вызвать полицию. У вас сломана нога, на лице глубокая царапина. Если я не сообщу, то у меня могут быть проблемы.

Мирзунов понял, что играть уже не придётся. Ну разве что немного, совсем чуток. Бросившись на колени, он обратился к парню:

– Пощадите! У нас всех вид на жительство. Любое нарушение, оно смерти подобно. И если мы с Борей и Ирой можем вернуться, то для этих ев… для этих беженцев, – Степан кивнул в сторону Платона и Миши, – для них всё может закончиться высылкой. А там война, там агрессивные сограждане, там атмосфера ненависти. Там всё то, чего нет здесь.

Молодой фельдшер долго смотрел на этих известных, но жалких и потрёпанных персонажей. Он прекрасно помнил их интервью, их оскорбительные реплики, продиктованные узостью кругозора, тюльпан взрыва памятника освободителям Риги.

– Мы вам заплатим, – взмолился Мозырев. – Только не звоните в полицию.

– А вот это вы очень зря. Странно получается. Вы так громко кричите о букве закона, но не спешите её соблюдать. Тем более в стране Евросоюза.

Набрав номер полиции, юноша на чистом латышском произнёс:

– Пьяный дебош с рукоприкладством по адресу… Что?.. Приезжие артисты из России. Да… с видом на жительство.

Неудача

Журналистские семинары Армена Гургеновича отличались эмоциональностью и несколько необычной подачей материала. Стоя у белой доски, главный резво жестикулировал:

– Ну вот блогер Мася Клип. Она же тупая, ёптыть! Но она молодец, сука! Молодец она! Полтора миллиона подписчиков! Полтора миллиона дебилов, ёптыть. Гринькова, ты подписана на инсту[1] Маси Клип?

– Нет, Армен Гургеныч. – Гринькова покраснела.

– А почему? Ты же не дура вроде, Гринькова. Сегодня же подпишись, ёптыть! Мася Клип – молодец! Учит подписоту краситься, рассказывает о трендах, лосины на жопу красивые натягивает. Она стрижёт капусту быстрее, чем голодный баран жрёт траву, ёптыть. Видели, как голодный баран жрёт траву? Видел, Марк? – обратился шеф к Марку Перцовичу.

– Не видел, Армен Гургеныч.

– Ну да… А хули ты в этой жизни видел? Дрочишь в свои танчики с утра до вечера. Ещё раз, блядь, мне скажут, что видели, как ты в танчики рубишься на рабочем месте, я те, сука, дуло на лоб присобачу и снаряд в задницу засуну. Настоящий… Ты у меня на инвалидных гусеницах передвигаться будешь, понял?

Перцович, нагнав на лицо обречённости, кивнул.

Феликс нашёл аккаунт Маси Клип. С фотографий смотрела милая веснушчатая мордашка с красными губами и длиннющими ресницами. Их много, этих масей, люсей, басей и прочей мимимишной пошлятины. Новый рынок, чуть более цивилизованный виртуальный черкизон. Масе повезло больше других. Наиболее старательные качают жопы с губами, выставляя их и в инсте, и на сайте «Проститутки Москвы». В переговорную ворвался Вадик Стропин:

– Армен Гургеныч, бомба! Режиссёр Альберт Неронов в реанимацию попал!

– Странно. А я думал он помер давно.

– Ещё нет, но старается, – обнадёжил Стропин.

– Ну, не зажёвывай, Вадик, ёптыть! Он маслиной подавился, на тёлке плохо стало, водки пережрал? Что с Нероновым?

– Почти угадали! Короче, к нему в кабинет вошла актриска. Есть такая Саша Чванкина, бывшая кэвээнщица-эскортница. Она роль хотела у Неронова получить. Он вторую часть «Танковой симфонии» снимает…

– Первая редкая херня, а он вторую снимает, – неожиданно произнёс Перцович. – Танки такими не бывают. Танки, они как живые существа. А танковые сражения тем более не бывают такими картонными.

– Марк, ты дебил? Ты дебил, скажи? – взвился Армен Гургенович. – В реанимации подыхает большой режиссёр Неронов, а он про танчики, ёптыть! Сука, только попробуй ещё про танк слово скажи! Продолжай, Вадик…

– Саша Чванкина роль хотела в фильме. Ну она зашла в кабинет и без разговоров с себя всё скинула. Вообще всё. Просто зашла, одежду скинула, и всё. А там такой загар! Там такой шоколад, там белые полоски от купальника. А фигура у Саши… Она же в зал ходит чаще, чем на блядки.

– Ещё один идиот! Мне это на хера? Я, если нужно, сам её в инсте найду! Дальше что было?

– Дальше… Э-э-э… Дальше Неронов заёрзал и обмяк. Растёкся по креслу, как смузи по скатерти…

– А смузи здесь при чём? – вспылил Армен Гургенович.

– Метафоричность… позеленел и растёкся, как смузи.

– Мдаферичность, ёптыть! Ты рассказ пишешь или рассказываешь о ЧП?

– Ну, в общем… Чванкина ему искусственное дыхание попыталась сделать. Засосала в его старческие потрескавшиеся губы. В этот момент в кабинет заходит секретарь Неронова. В руках поднос с чаем.

– У него одни шалавы всегда были. Менял часто, – прокомментировал Армен Гургенович. – Красивая хоть?

– Видимо, остепенился, – продолжил Вадим. – Там женщина в годах. Зовут Роза Семёновна. Она заходит, а в кресле зелёный Неронов с запрокинутой головой, а его взасос голая Саша Чванкина целует. Роза Семёновна попятилась, уронила поднос.

– Хорошее кино, сука! Прямо перед глазами сцена! Это всё тебе Чванкина рассказала?

– Нет. Чванкина подруге рассказала ближайшей. А ту Неронов поимел, но в киношке так и не снял. Правда, она и не актриса, а тоже эскортница. Вот и решила отомстить Альберту Геннадьевичу.

– Хорошее у нас кино. Одни эскортницы и пидорасы. Так… Гринькова, пробей, куда отвезли Неронова. Ну там дышит, не дышит, подключили аппарат-шмапарат или нет. Только грамотно пробей. А то мало ли. Получится как с дебилом Сазоновым.

Про историю, приключившуюся с Сазоновым, рассказывали даже студентам МГУ. В больницу забрали известного актёра Горсуткина. Горсуткин пил ровно два месяца, питался исключительно килькой в томатном соусе, чёрным хлебом и дешёвыми конфетами. Результаты эксперимента дали о себе знать инфарктом и случайным спасением. В дверь позвонил сосед и услышал звук падения тела. На крик: «Слава, что с тобой?» – прозвучало протяжное «блядь», а затем наступила тишина. Так рычит медведь после спячки, мощная турбина после ремонта, хоккейная сирена после обидного гола. Горсуткина отвезли в лучшую больницу, его откачивали лучшие врачи, а медбрату из Средней Азии сломали челюсть и мобильный телефон, после того как он попытался сделать фото вдыхающего кислород через маску актёра. Когда финт Армена Гургеновича с медбратом не прошёл, на задание отправили Толю Сазонова. Через два дня Анатолий хитростью и подкупом пробрался в палату, но, заслышав шаги, залез под кровать сердечника. Когда шаги затихли, репортёр выбрался из-под ложа, чтобы сделать несколько фото, но в этот момент Горсуткин проснулся. Увидев физиономию Анатолия, он вновь потерял сознание и дал работу бригаде реаниматологов. Мучимый совестью, фотограф нажал на кнопку вызова медсестры и был схвачен в коридоре.

Армен Гургенович решил, что семинар можно отложить и на более позднее время. Главным сейчас было разработать освещение темы с полукоматозным Нероновым, которого относили к гениальным творцам, с годами сдавшим свои позиции. Подробности будут подавать мелкими порциями, а читатели станут склёвывать эти крохи информационного жёлтого мяса подобно изголодавшимся падальщикам. Люди будут впиваться глазами в мониторы и экраны мобильных, передавать новости из уст в уста, смаковать их, радоваться и негодовать, печалиться и возмущаться, оставлять комментарии, а это главное! Это позволяет им ощущать себя участниками процесса. Вот она, интерактивная журналистика, проникающая под кожу, разрушающая мозг, память и всё хорошее. Одно радовало Феликса. Радийщики такие темы не разгоняли. Но если Неронов помрёт, обязательно притащат в студию какого-нибудь спекулянта памятью. Он будет заламывать руки, корчить физиономии и убеждать слушателей, что они с Альбертиком были самыми неразлучными друзьями. О шансах Неронова вновь быть приглашённым в программу «Эгегей, Сергей!» Екатерина Гринькова решила узнать через родню. Для начала Катя выведала, кто непосредственно занимается Нероновым. Она позвонила дочке режиссёра, представилась заместителем председателя киногильдии, спросила, не нужна ли помощь, и выудила имя врача. Страницу молодого, но уже достаточно известного специалиста Дмитрия Пазько Гринькова обнаружила в «Фейсбуке»[2]. Разминая пальцы, Катя мысленно составляла текст письма и через несколько минут отправила сообщение.

Через два часа всё гигантское пространство редакции, по размерам способное посоперничать с футбольной поляной, утонуло в воплях Армена Гургеновича. Нет, это уже был не рёв турбины и оргазм медведя-шатуна. Это было сразу несколько лавин, спускающихся с заснеженных хребтов Альп и Кавказа.

– Й-о-о-о-о-п твою м-а-а-ать, Гриньков-а-а-а, – завихрилась матерная вьюга. – Как-а-а-я же т-ы-ы-ы, сука-а-а-а-а, дура-а-а-а-а!

Лавина сносила всё, что попадалось на её пути. Перцович бил по клавиатуре, пожирая безумными глазами экран, на котором завис подбитый танк, а с ним и игра. Боря Самкин глотал валидол, предполагая, что его может ждать рикошет от Кати, которая состояла у него в любовницах, Гринькова сделалась белой, а её взгляд замер на фигурке дебиловатого ослика, которого ей прислал кто-то из читателей. На мгновенье воцарилась тишина. Никогда в редакции не было так тихо. Армен Гургенович закурил, взлохматил волосы и заорал:

– А теперь, сука, зайдите на сайт этого грёбаного «Осьминог ТВ» и почитайте. Почитайте, блядь, про нас!

Вся редакция бросилась на сайт оппозиционного издания «Осьминог ТВ», которым руководила Татьяна Сташук, бывшая ларёчница из Омска, охмурившая вечно пьяного авторитета из ближнего Замкадья. На титульной странице сайта висел скриншот переписки Гриньковой и врача:

«Здравствуйте, Дмитрий!!! Я Катя Гринькова из „Туз-Ньюс“. Надеюсь на ваше понимание. У вас в нейрохирургии лежит режиссёр Неронов. Мне очень нужно узнать, когда он умрёт, за хорошее вознаграждение».

«Здравствуйте, Катя! А сколько за это платят?»

«Самое главное, чтобы я узнала об этом первой!!! Я вас щедро отблагодарю!!!»

– Прочли? – Интонации Армена Гургеновича стали спокойнее. – А теперь слушайте. В принципе – блестящая работа! Но как?! Как можно было не узнать, что этот гондон ходит на все эти митинги, на эти токовища «Бабий-Разъебай» и «Лента светлых»? Катя, у него же фотки в профиле с этих мероприятий. В итоге Гринькова запорола отличное задание. Но я уверен, что у Кати всё впереди.

– Что… И даже не уволите, Армен Гургеныч? – пропищала Катя и расплакалась.

– Конечно же, нет. Умудрённый опытом – остерегается, говорил Гораций. Вот и ты, Гринькова, теперь бойся незнакомых мудаков в «Фейсбуке».

Вся редакция знала, что настроение Армена Гургеновича способно меняться со скоростью разрушительного урагана. От немилости до прощения порой были секунды. Катя была не только прощена, но и удостоилась небольшой премии за смекалку. Что касается Неронова, то его вскоре выписали и он прожил ещё год. Первым об этой новости сообщил на своей странице Дмитрий Пазько.

Свадьба

Вёл планёрку Валерий Хафизов. Валерий очень нравился себе, но не особо нравился подчинённым. Некоторые его попросту ненавидели. Говорил он эмоционально, долго, иногда срывался на крик.

– Витя, что сегодня по хотам?[3]

– В Шереметьеве со второго этажа в зал упал киргиз. Сломал киоск с мороженым и травмировал пенсионерку.

– Все живы?

– Киргиз не очень, но выкарабкается. – Витя проговорил это с явным сожалением.

– А видео этого пике есть?

– Нет, видео нет. Менты продавать отказываются напрочь.

– Ну и кому это на хуй интересно без видео? Да и со строек их каждый день выпадает больше, чем дождей по осени. Это не хот, это херня. Коротко напишите. Дальше.

– Шестнадцатилетний внук по пьяни помочился на спящую бабушку, она подумала, что в него вселился дьявол, и обварила кипятком. Но не сильно.

– Не сильно это как?

– Ногу она ему обварила. Внучек бабушку начал душить, но на крик прибежала собака, а на её лай соседи.

– И что ты здесь снимешь? Обоссанную бабушку, ошпаренного внука, несчастную собаку и соседей? Хотя… вышли Андрея, пусть снимут и напишут.

– Сука, ну сколько можно говорить?! Хот должен быть горячим! От него должно пахнуть кровью, ужасом и пороком! Это же хот! Это вышка журналистского мастерства. Человек смотрит ролик и кончает, ещё не дотронувшись до ширинки. Он видит первые кадры, и его прёт. Его прёт и уносит, прёт и уносит! Какие обоссанные бабушки и ошпаренные внуки?! Нужны дорогие бляди и удушенные ими во время сексуальных игр крутые коммерсы. Народ должен тащиться от радости и торжествовать, оттого что сдохшие овцы и быки разлагаются в салонах дорогих «феррари» и на простынях ценой в три годовые зарплаты…

Феликс наклонился к Львову:

– Он нюхает или на «колёсах»?

– Главное, что ему хорошо, – ответил Львов.

Хафизов резко замолк, улыбнулся и вновь обратился к Виктору Сломину из отдела происшествий:

– Дальше, Витя.

– Есть идея. Не моя, а Ирины Корпан. Но идея, на мой взгляд, хорошая.

– Это новенькая с духами, от которых астматический приступ у Армена начался?

– Она. В общем, Ирина предлагает следующее. Она даёт добро футболисту Амелькину, который к ней приставал, а наши снимают их в финской бане.

– Кому этот Амелькин на хуй сдался? Болельщики забыли, как он выглядит.

Хафизов встал и зачем-то потёр уши.

– Дальше, дальше, дальше, – провёл ручкой по блокноту Витя Сломин. – Во Франции намечается первое венчание несовершеннолетних геев. Так… священник уже дал добро. Анри семнадцать лет, Марселону девятнадцать. Но это завтра.

Взгляд Хафизова на мгновение стал стеклянным. Он смотрел перед собой, не моргая, на сидящую у стены Олю Гримину, на которую долго смотреть вообще противопоказано. Значит, что-то Валеру зацепило. Оттаяв, он приподнялся над столом, распростёр руки и закричал:

– Витя, блядь! Срочно! Молния, Витя! Где, где это во Франции?

– Это городок Бельфор, Валер.

– В местечко Бельфор стрингеров! Срочно звони стрингерам и…

– Мы уже звонили. Они сказали, что мы мало платим.

– Они идут на хуй с такими разговорами и получают тройной! Ты слышишь, тройной гонорар за эту съёмку получают стрингеры. И они снимают, как два юных французских пидораса идут к своему счастью. Как они на крыльях своей пидорской любви несутся ввысь, не зная, что их ждёт ад! Как Анри и Барселон чувствуют жар от чанов…

– Марселон, Валера.

– Без разницы. Абсолютно без разницы! Но это должна быть съёмка века. Переведи деньги на подарок пидорам-молодожёнам. И чтобы они обязательно поцеловались. Чтобы страстно, взасос. Стрингеры вручают им подарок и просят поцеловаться.

– А если они откажутся целоваться?

– Идиот, блядь! Мне тебя учить? Стрингер представляется одним из лидеров ЛГБТ-сообщества[4] России, бежавшим из страны, и просит памятное фото с ними, а потом их поцелуй. Пусть они сосут друг друга в губы, эти маленькие, крохотные французские гомосеки. Пусть расскажут историю своей любви. Обязательно заснять рожу этого падре.

Казалось, что в самодеятельном театре идёт репетиция постановки «Пролетая над гнездом кукушки». Этот дикий напор Хафизова, сравнимый только с приступом буйного помешанного, притворные взгляды восторга и взгляды, исполненные ненавистью, эхо воплей, отдающееся в ушах. Кусал губу Паша Кон, недавно расставшийся с любовником, играла в онлайн-казино Люба Семко, дозванивался стрингерам Сломин. Редакцию окутало облако азарта. Смогут ли стрингеры Дима и Роман сделать материал, который будет в лидерах на всех агрегаторах новостей, или провалятся? Одни желали им удачи, другие молились за поражение.

Дуэт стрингеров отбыл из Парижа в Бельфор сразу после переговоров. Через три часа журналисты сошли на поблёскивающий лужами перрон вокзала. Шёл сильный дождь, Роман с доброй улыбкой смотрел на виднеющиеся вдали горы, напоминающие пейзажи кабардинского детства.

– Милый городок, – заметил Дима, выходя из дверей станции. – Но небесам было угодно, чтобы его опохабили два этих пидора.

– Это не небесам было угодно, – ответил Рома.

– А я в поезде долго заснуть не мог. Всё вспоминал… бабушку, которая хотела меня видеть большим учёным, таким же, как и дед. Родителей, которые возлагали на меня надежды в музыке, вспоминал упорство тренера и его крики. И вот реальность. Дмитрий Обухов прибыл во французский городок Бельфор. Не на соревнования, не на музыкальный конкурс, не на слёт учёных. Он прибыл в это местечко, чтобы снять свадьбу двух мерзких пидорасов.

– Может, они вполне себе и ничего. И не нуди, умоляю. А потом… родители и бабушка не узнают. Сработаем под псевдонимами.

Окна номера выходили на узенькую улочку. Дима смотрел на редких прохожих, на кладку древних стен, на серые облака и думал, что, будь он художником, обязательно остался бы в Бельфоре на неделю и создал серию работ об этом городке. Пейзаж испортила огромная крыса. Она выскочила из подвального окна и резво взобралась на переполненную урну. Затем она снова спрыгнула на асфальт и помчалась прочь от идущей в её сторону компании.

– Тьфу, блядь, – сплюнул Дима.

– Полину вспомнил.

– Хуже. Крысу увидел. Во-о-от такущая. – Дима развёл руки в стороны. – Интересно, это какая примета, хорошая или плохая?

– Ты же её не во сне увидел. И кого ты хотел увидеть перед свадьбой двух пидоров? Салатового пони с дорогой попоной?

Вечер гости Бельфора провели в небольшом кабачке с хорошей кухней и вкусным вином. На крохотной сцене старался приятный дуэт. Девушке с томным голосом подыгрывал на электропианино молодой парень. Рома раскачивался под знакомые мелодии и так проникся атмосферой вечера, что захотел остаться в городке. Дима этого энтузиазма не разделял и, думая о расставании с Полиной, перебрал красного.

Людей у ратуши собралось немало. Были самокатчики и велосипедисты с радужными лентами на рулях, разукрашенное в педерастические цвета старенькое «пежо» и даже трактор с большим флагом и единорогом на двери.

– Надо же… и фермеры пидорами бывают, – удивился Роман.

– Здрасьте! Вспомни Антанаса Ландсбергиса. Того, что уехал из Литвы, земли купил под Владимиром и молочную ферму поставил.

– Тоже пидор?

– Естественно. Динозавр пассива.

– Сука, а я его сыр покупал постоянно, – скривил лицо Рома. – Ладно, давай к делу. Мы представляемся журналистами из России, светим удостоверения, поздравляем молодожёнов и дарим им матрёшку, гжельского пастуха и бутылку «Столичной».

– Кощунство какое-то.

– В чём кощунство, Дима?

– Ну, наши символы. Матрёшка, гжельский пастух… водка-то ладно. Её кто только не пьёт.

– Прекращай. Мы делаем шаг, чтобы приобщить содомитов к прекрасному. А потом… Вчера я видел фото известнейшего пидораса Андрея Вансовича, который мило улыбался, сидя на концерте церковных хоров.

– Хорошо, я этого не видел.

Над головами пронеслись звуки улюлюканья и аплодисментов. Звучали выстрелы хлопушек и автомобильных клаксонов. Из чёрного лимузина вышли два юноши. Больше они походили на школьников. Белоснежные рубашки, сильно приталенные пиджачки с короткими рукавами, брюки по щиколотку и до блеска начищенные туфли. Ориентация угадывалась по обезьяньим ужимкам и запредельной манерности молодожёнов. Они охотно позировали, а когда начали целоваться Дима, громко процедив слово «блядь», стал отщёлкивать цифру, метко стреляя огромным объективом.

Когда юноши двинулись ко входу в храм, Роман быстро подскочил к Анри и Марселону и на блестящем французском начал поздравлять их с торжеством. Узнав, что Роман из России и что он представляет именно их собратьев, французы по очереди расцеловали ставшего пунцовым Романа. В это время Дима нащёлкивал кадры, еле удерживая фотоаппарат в руках, бешено трясущихся от смеха. Рома протянул яркий пакет с подарками Марселону, и тут же почувствовал, как чья-то крепкая рука скользнула по его талии и сжала ягодицу. Резкий хук пришёлся аккурат в массивную челюсть. Но летел в сторону клумбы не гость мероприятия, а гостья. Розовое платье женщины задралось, обнажив покрытые растительностью ноги. В полёте она размахивала жилистыми кулаками, пытаясь поймать парик. Рома быстро нашёлся и заорал, что у него хотели вытащить кошелёк.

– Хорошо втащил! Красавчик! – подбодрил Романа какой-то русский турист.

Валера Хафизов вскочил с кресла и заорал на всю редакцию:

– Срочно на сайт и в эфир! Драка на свадьбе пидорасов в местечке Бельфор! Представитель российского ЛГБТ-сообщества избил одного из гостей. Радик, блядь! Что ты смотришь на меня, как хипстер на смузи?! Срочно в номер!

– Валера, представителя этого ёбаного сообщества там играл Рома Тимирязев.

– А-а-а! Срочно связаться с Ромой! Срочно, ты слышишь?!

Игорь Радкин несколько раз набрал номер Романа, но ответа не было. А вот Дима снял трубку с первого звонка. Игорь выяснил, что Тимирязева везут в полицию. Как оказалось, в нокдаун Рома отправил Жака Сурне, известного в Бельфоре трансвестита, которому провели несколько операций по смене пола. Но процесс так и не был доведён до конца, потому как Жака бросил богатый любовник, полюбивший юного марокканца. Также из слов Димы Игорь понял, что у Романа хорошее алиби. Стрингер утверждал, что Сурне пытался выудить бумажник из заднего кармана его джинсов. Новостная лента заискрила подробностями, многие из которых были выдуманными. Несколько сайтов написали, что российский стрингер набросился на Анри и Марселона, увидев, как они целуются. Дескать, душа не выдержала этого паскудства. Кто-то писал, что это была спланированная акция лепеновцев, к которым примкнул Роман. Тимирязева выпустили к вечеру, предупредив, что будут вызывать. Рома позвонил родителям. Мама с бабушкой были подавлены и немногословны, а вот отец искренне и от души похвалил. Сказал, что мир заждался перемен, а что если и посадят, то скорее ненадолго. Да и французские тюрьмы больше напоминают санатории. В итоге Рому оштрафовали. И стоило ему хорошенько выпить, как он тут же начинал рассказывать о том, как он вошёл в историю современной Франции. Вошёл как иностранец, пытавшийся помешать осквернению святого таинства брака.

Типа это…

Город накрыло ливнем, включал автосигнализацию раскатистый гром, а чёрно-серые тучи погрузили улицы во мрак. В окнах старинного дома напротив сверкала огромная хрустальная люстра. У окна стояла Катя, дочка хозяина ресторана «Симон», что находился на первом этаже здания. Алик посмотрел на Катю с доброй улыбкой, пуская большие кольца сигаретного дыма. Не сказать, что мы были влюблены в эту юную брюнетку, но стоило ей появиться на улице или у окна, как наши лица становились добрее. Наверное, всё же влюблённость, да. Мы пили кофе с каплями бальзама и ждали звонок из Мюнхена. Ждали второй день, надеясь, что Андрей сумел решить все вопросы с грузом и дооформить нужные документы. Алик резко снял трубку, но тут же покачал головой:

– Это Викентий… Говори, Викентий, говори… Фура с чем?.. Прекращай, никто не слушает… Ты на измене, Викентий… С «минералкой» (спирт)?.. С «лисичками» (сигареты)?.. С чем?! С хуями. Ты чего, с утра залился, Викентий?

Алик повернулся ко мне.

– Викентий говорит, что есть фура с пластмассовыми хуями… А сейчас подсказывает, что не только с ними.

– Он точно трезвый?

– Клянётся, что не пил. И по голосу в норме.

Фура стояла за одним из ангаров таможенного склада. Одет Викентий был в свою парадную форму: чёрные джинсы, чёрная футболка и смоляной кожаный пиджак. Говорят, что даже на детсадовский утренник к сыну он приходил в этом нежизнеутверждающем облике. Только вместо футболки была белая рубашка, а на груди висела цепь толщиной с лапу ротвейлера.

– Сработали под заказ, а заказчик спрыгнул? Так же, Викентий? – начал Алик, заскакивая под навес.

– Какой заказ? Ты где такие заказы видел, блядь? Позвонил Гжегож из Сувалок. Говорит, так, мол, и так. Типа это… Есть фура с дилдами. Думал, он тёлок предлагает. Ну дилда, дылда… Параллельность мышления.

– Ассоциативность, – вставил Алик.

– Не умничай. Потом типа это, разъяснил. В Польше, мол, оставлять стрёмно, готовы скинуть по дешману.

– Ну да… А здесь оставлять не стрёмно, – вздохнул Алик. – Только куда мы их здесь распихаем?

– «Распихаем» – это самое точное определение, – говорю.

– Пацаны, – с надеждой проговорил Викентий. – С вашим опытом и связями… Да вы за день весь этот пластмассовый стояк и мохнатый батальон распихаете.

– Какой ещё батальон? – протянул Алик.

Викентий открыл фуру и поставил на стол небольшой картонный ящик. С глянца коробок смотрели розовые члены и вагины. Последние были похожи на мохнатые стаканчики с мороженым. Я поморщился:

– Блядь, всё видел. Протезы рук и ног, пришитое ухо. Но такое…

– Да, Викентий. Этих силиконовых шиншилл продать невозможно, мой друг. Рига – маленький город… Про нас станут плохо говорить.

– О вас и так говорят не очень. А некоторые вообще предпочитают не говорить.

– Не говорят, а наговаривают. – Меня возмутил такой подход. – Рига превратилась в город дурной молвы и порока.

– И ты не умничай. Философ, бля… Ты же двинул чукчам два контейнера солнцезащитных очков. Там типа это, населения меньше, чем этих очков. А в Риге извращенцев на две чукчатии.

– Это были очки-обручи для волос, Викентий. И их в хозяйстве можно подо что-нибудь приспособить. А это…

– Короче. – Викентий не был расположен к беседам. – Тридцать тыщ гринов за всё, и расходимся.

– Двадцать, и мы берём весь груз, – вступил Алик.

– Мне и пятнадцати жалко, – повёл я торги вниз.

– Ты знаешь, на сколько здесь этих елдаков? – закашлялся Викентий.

– На лет пять – семь, – говорю.

– Типун тебе на язык. – Викентий смачно сплюнул.

– Может, у тебя и накладные есть, Викентий? – спросил Алик, понимая, что фура стоит намного больше даже тридцати тысяч долларов.

– Типа это… Здесь не меньше чем на двести тысяч баксов!

Спустя пятнадцать минут сговорились на двадцати трёх тысячах. Сразу со склада поехали к Вите Альманаху, прихватив коробку образцов. Витя держал четыре кооперативных магазина, один антикварный салон по скупке краденого и бар с проститутками из ветеранского движения. Увидев упаковки с товаром, Виктор начал играть глазами в теннис. Молча переводил взгляды с коробки на нас и обратно.

– И сколько у вас этой в прямом смысле слова хуйни?

– Фура, – ответил Алик.

– Фура?! Вы сознательно завезли в Ригу фуру этого безобразия?

– Ты бы помолчал про безобразия, Витя. Вспомни палёный ликёр из Турции.

– Там одна бутылка на всю партию попалась такая. И ослепший дедок у меня на полном содержании.

– А не успевший ослепнуть? – не удержался я.

– Так, блядь! Или говорим по делу, или расход! – вспылил Виктор.

– У тебя же в Пскове и Великих Луках человеки большие, – с надеждой в голосе спросил Алик.

– Ты с ума сошёл? Там люди гондоны в аптеках до сих пор шёпотом спрашивают. А если очередь, то ждут, пока рассосётся.

Я вышел в торговый зал и тут же вернулся:

– Так выстави товар в своих магазинах, Витя.

– Ты ебанулся? Куда я их приткну?

– Витя, ты думаешь, джинсы «Пирамида» и свитера от янычаров выглядят эстетичнее? И потом… реклама. К вечеру вся Рига будет знать, что у Вити Альманаха продаются пластмассовые хуи и женские мини-газоны.

– Проходимость будет, как в Домском соборе в лучшие времена, – добавил Алик.

– Ладно… Попробуем. Бабки отдам по реализации. Если она удастся.

На следующий день вся Рига знала, что в магазинах «Престиж» торгуют непотребством, которое Витя Альманах почему-то обозвал эротической бижутерией. В нашем офисе начали появляться купцы и любопытные. Приехал Паша Тархун. Общение с Пашей не доставляло удовольствия даже торпедному отделу его бригады.

– А давай ментам под центральной управой вывалим, – заржал Паша. – В самосвал, блядь, загрузим и вывалим хуёв тачку. Гы-гы-гы…

– Паш, купи и вываливай, – откликнулся Алик.

– Вы как трезвые, так с вами и не пошутить. Пойдём накатим вниз, в барчик. Я угощаю.

– Вот как груз сбагрим, Паш, так и накатим.

Когда Паша собрался уходить, Алику стало его жаль.

– Паш, ты бы взял пару-тройку штук в подарок. Жизнь заиграет яркими красками.

Паша замялся:

– Это же западло. Потом скажете, что вы мне два хера в спину воткнули. Или три. Не по-пацански, не? А Илоне я что скажу?

– Мы же в тебя их не мечем, Паш, – говорю. – Коробка в соседнем кабинете. Просто возьми и иди.

– Ну вот что? Что я с ними делать буду? – заорал Паша.

– Не ори, не на стреле. Ну не знаю… У тебя же девушка есть.

– Но у меня и хер ещё имеется. И девушка с хутора. Она такое увидит, не откачаешь.

– Вот, Паша! Вот! Это девушку не откачаешь! А для должника это выглядит намного угрожающе, чем паяльник или утюг.

Павел завернул коробки в плотную бумагу и с довольным видом покинул офис. Алик тут же отреагировал:

– Прикинь, как это будет выглядеть. Пашина разъярённая рожа, в руках пластмассовый хуй для пыток и его вопли: «Зачем?! Зачем тебе деньги, которые ты у меня украл?!»

– Ну да… будут не от страха всё отдавать, а от смеха.

Позвонил Андрей, сказал, что немцы оказались тяжелее, чем думалось: все вопросы хоть с трудом, но улажены, и через день он прилетит в Ригу. Узнав о грузе, предложил начать на складе упаковку подарочных наборов: бутылка контрабандного спирта «Рояль», блок Lucky Strike и секс-игрушка в зависимости от пола.

Через пару недель стало грустно. Реализация в кооперативных была никакой, недетородные органы легли мёртвым грузом, а шансов продать их в Риге становилось всё меньше. Да и другие дела не давали заняться продажами сёрьезно. Вскоре в офисе появился Лёня Савенко, наглый и плохо воспитанный одессит. С порога Леонид спорно шутил, хвастался близким знакомством с пробившимися на эстраду шлюхами, хамил и в итоге предложил за груз пятнадцать тысяч. Мы обещали подумать, а на следующий день сторговались на восемнадцати. Савенко попросил организовать проход фуры через российскую границу, но мы сказали, что связей на столь сёрьезном уровне у нас нет.

Через три дня на пороге кабинета появился взбудораженный обстоятельствами и алкоголем Лёня.

– Пацаны, это пиздец! Выручайте, пацаны!

– Лёня, на тебя смотреть больно, – двинулся к бару Алик. – Ты похудел, ты бледен. Что тебе налить?

– Виски… Нет. Вчера была водка. Значит, водку. А вообще – похер! Пацаны, беда. Реально беда, пацаны. – Посмотрев в потолок, Лёня выпил. – Хлопнули фуру к хуям.

– Печально. Учитывая содержимое, фраза звучит горько, – говорю. – Чья смена хлопнула, Лёня? Латвийская или российская?

– Латыши хлопнули… Алик, налей ещё. Помогите, пацаны! Они говорят, что пиздец. Что груз идёт под конфискацию, а мне запрет на въезд. На пять лет минимум. Запрет – это самое страшное. Это всё… Ещё сказали, что будут копать под продавцов… Я поэтому к вам… Да! Ещё! Якобы у них есть информация, что груз из Польши. Типа водилу привязали к дереву, и всё… А тогда я могу сесть.

Алик снял трубку, набрал номер и минут десять говорил на латышском. Закончив, налил виски и, выпив, замолк.

– Что там? – с надеждой посмотрел на меня Лёня.

– Там сложно. Мы сейчас поедем на встречу, а ты подкатывай через часика два-три. Сюда же подкатывай. Постараемся решить.

Вечером пьяный и счастливый Леонид привёз тридцать пять тысяч долларов и на радостях сообщил нам, что москвичи забирают груз за пятьдесят.

Вскоре приехал Андрис. Без таможенной формы он выглядел как-то непривычно. Мне казалось, что он в ней и спит.

– Смешной этот кекс, Лёня. Они, короче, решили груз как овощи оформить и провезти. Два ряда последних в фуре картошкой заставили. Ну мы с Юркой фуру в отстойник, чтобы не светить и шороху было немного. Его пугнули. Начали бумаги уже составлять, груз на опись. И пугнули его. Езжай, мол, разруливай к продавцам. Иначе конфискация, запрет на въезд, персона нон-грата, штрафы…

– Грамотно. Ты бы его у нас видел. Со старыми дрожжами перегара, на измене весь. Я своей новенькой позвонил, потрещал с ней минут десять на латышском. Типа стараемся уладить вопросы. Вот и уладили. – Алик протянул под столом туго упакованные в белый полиэтилен десять тысяч долларов.

Виновница (новый вариант)

Подсел ко мне в кафе Юра Митюрев с картонным стаканом кофе и янтарными чётками в руке. Кивнув, долго смотрел, как я разрезаю шницель. Было заметно, что Юра нервничает и жаждет диалога. В таких случаях полагается задавать универсальные вопросы.

– Ну как? – спрашиваю.

– Местами ничего. Но в целом… В целом не очень. Я расстался с Людой. – Последнюю фразу Юра сказал быстро, на выдохе.

– Сочувствую. Люда, она славная, – плеснул я спирта на огонь.

– Да… получилось как-то глупо. Она и правда славная. Очень славная. И внешность, и ум, и хозяйственная ко всему. Готовит Люда здорово. Готовит она как богиня.

– Знаю. Паша рассказывал. Говорит, хинкали очень хорошие делала. Точь-в-точь такие же, как мама Паши, – сказал я в надежде, что Юра уйдёт.

– Давай не будем об этом. Люда Павла забыла давно. Это было её ошибкой. Павел в смысле был ошибкой. Паша ему рассказывал… Ты как будто специально.

– Хорошо. Про Пашу не будем. А ты винишь себя? Ну… в разрыве винишь себя, да?

Юра оживился и с мазохистским наслаждением начал увлечённо рассказывать:

– Наверное, всё же – да. Скорее да, чем нет. Даже больше да, чем нет. Мне так повезло с Людой. И вдруг крах надежд… Это как нить. Ты держишь её, следуешь за ней и думаешь, что ей не будет конца. Нет, конечно же, мы оба виноваты. Безусловно, оба. Но я всё же больше. Знаешь, что в таких случаях винить одного глупо.

– Конечно. Не только глупо, но и подло, – рубанул я лозунгом.

– Именно глупо и подло! Вот! И подло, и глупо! Так правильнее. Я много думал, анализировал… Практически во всём я и виноват. Эти мысли преследуют. Они высверливают мозг. Знаешь, как будто дрель внутри.

– Так ты залей дрель, – говорю, – поискрит и вырубится.

– Не могу… Да и Люда не любила алкоголь. То есть алкоголь во мне.

– Так жива ведь ещё.

– В смысле? – Юра привстал.

– Ты сказал «любила», в прошедшем времени о ней.

– Точно… не любит алкоголь во мне. Так правильнее. Как-то странно я оговорился.

Через час я узнал, что Юра излил душу Жоре Вальману, а перед сном Ира мне шептала:

– Юрка смешной, конечно. Полчаса рассказывал мне о том, как переживает, что не может без Люды. А я слушала, смотрела ему в глаза и думала: «Юра, с таким мудаком, как ты, я бы и полчаса не выдержала».

– Может, он в постели хорош, – говорю.

– Да ладно. Люда мне ещё весной говорила, что Юра разочаровывает. Сказала, его членом хорошо коврики прикроватные выбивать. Длинный, но вялый.

У Люды всегда была тяга к метафорам в отношении мужчин, нуждающихся в понимании и сострадании из-за проблем с потенцией. Полгода она жила с бардом Дмитрием Липахиным. Дима злоупотреблял глагольными рифмами и портвейном с пивом. Он плохо играл на гитаре, знал об этом, а злость вымещал на Люде и её маме. Удар гитарой по спине гипотетической тёщи Люду от Дмитрия отвернул.

Утром следующего дня Юра вновь подловил меня в кафе. Я доедал бульон с пирожком и надеялся, что он сядет за другой столик.

– Я практически полночи не спал.

– А я тебе ещё вчера хотел сказать, что ты на стрессе. Вызови хорошую проститутку, разбуди в себе вепря, животное разбуди… Там раздел есть – БДСМ. Попросишь делать тебе больно и будешь представлять под маской Люду.

– Давай без сарказма, а. Ну самому не противно?

– Какой сарказм? Почему ты должен страдать?

– Вот! Вот и ещё раз вот! – Юра привстал и обратил указательный палец к потолку. – Этот вопрос я и задавал себе полночи. Почему я должен страдать? Ты знаешь, как меня называла её мать?

– Может, не стоит так глубоко погружать меня в тему?

– А почему нет? Прочувствуй и ты. Она называла меня Гомо Задротикус.

– Ну… с выдумкой тётка.

– Сука, блядь, она, а не тётка. Тварь!

Юра был возбуждён, и мне показалось, что от него пахнет спиртным, хотя в руках был привычный картонный стаканчик.

– Юра, ещё недавно ты жил у этих людей. Ты ел хлеб с их стола, восхищался ими. А сейчас ты их бессовестно оскорбляешь.

– Эти люди ели мой мозг. Они высверливали мне череп, а потом вставляли в дырки соломки для коктейлей и жадно всасывали…

– Я доем?..

– Извини. Так ведь я даже сотую долю не рассказываю. Про враньё, про бесконечное притворство! Притворство во всём.

– Люда имитировала оргазмы?

– Тебе Паша рассказал?

– Как тебе не совестно? Паша рассказывал только про хинкали.

– Да она всё имитировала. Всегда полуправда или ложь. Постоянное напряжение. Недавно нашёл в её телефоне переписку с Ревазом…

– Вот не может она без детей Кавказа и Закавказья, да?! – воспрянул я.

– Реваз, он, вообще-то, горский еврей, – пояснил Юра.

– Они тоже в этом плане ничего, говорят.

– В каком плане? – напрягся Юра.

– Толковые, в смысле. И хозяйственные.

– Очень толковые. Просто охереть, какие толковые. Он ей пишет: «Пришли голые фотки. Я без них заснуть не смогу». Она ему отвечает: «Отстань!» Я ей говорю: «Так, выходит, ты отправляла фотки Ревазу, Люда?» Она орет: «Ты совсем идиот?! Он же пишет „заснуть не смогу“. Вот если бы он написал „заснуть не могу“, тогда да, тогда можно заподозрить». Я ей в ответ тоже ору…

– А у тебя в стакане что, Юр? – спрашиваю.

– Там водка с колой. – Юра покраснел.

– Оригинально. Ну и что же ты ей в ответ орал?

– Орал, как ты могла, сука, позволить ему переписываться с тобой на такие темы? А она мне отвечает: «Юра, посмотри другие сообщения. Над этими эсэмэсками! Они все стерты! Он скабрёзничал, а я тёрла». Я опять к ней: «А чего же ты его не заблокировала?!» А она: «Он же только подшофе такой. А когда трезвый, нормальный. И мы с ним только по работе».

– Ну и почему ты думаешь, что она тебе врала?

– Думаешь, не врала? Думаешь, зря я так?

– Об этом знают только Люда и Реваз, Юрик.

– Да, но я об этом не знаю! Понимаешь?! – и небережливо отхлебнул из стакана.

На следующий день Юра подловил меня в коридоре. Размер стакана увеличился, а Юра выглядел ещё более возбуждённым.

– Я подумал… Я слишком добр и самокритичен. Пошла она на хуй, сука!

– Кто? Люда или мать её?

– Обе пошли на хуй. Масса женщин много читают и не имитируют оргазмы.

– Ты думаешь, это как-то взаимосвязано?

– А ты думаешь, нет?

– У меня была фигуристка Валя. Она и букварь вряд ли до конца осилила. Но оргазмировала как два Везувия.

– А при чём тут Везувий?

– Магма, жар, выплёскиваемая энергия.

– Мы не о Вале. Мы о Люде. Просто я хочу, чтобы ты знал, что в этом расставании нет моей вины. Всё она, сука, и её мамаша. Этот тандем. Это катамаран блядства и подлости. Нет моей вины в расставании с этой тварью.

Теперь вся редакция знала, что Люда имитирует оргазмы, что её мама звала Юру Гомо Задротикусом и подживала с крепким слесарем Анатолием, соседом дочки. Вечером того же дня на телефон Юры пришло несколько фотографий обнажённой Люды. Случайно она это сделала или специально, никто так и не узнал. Расстроенный Юрий отправился к возлюбленной, сломал дверной звонок, громко кричал матом. Слесарю Анатолию такое поведение не понравилось, он выбил Юрию зуб и вырвал клок волос. На работе Юра появился через неделю. Встретив меня в курилке, процедил: «А я тебе с самого начала говорил, какая она сука. Одно радует: моей вины в этом нет».

Додик (новый вариант)

Аня вспомнила, как в первый раз привела Додика показать родителям. Он жутко сопротивлялся, ссылаясь на занятость, которой у него в жизни, вообще-то, не было. Бабушка раскусила Додика моментально. Когда Аня помогала ей собирать на стол, Лиза Ефимовна включила вытяжку на полную мощность и сказала Ане на ухо:

– Он как просроченный салат: заветренный и скользкий.

– Бабушка, перестань! У тебя хороших людей вообще нет.

– Хорошие давно перевелись. Остались единицы сносных и терпимых.

Отец Додика не воспринимал, а мама делала вид, что рада счастью дочери. Но перед самым отъездом в Израиль папа своё мнение всё же выразил. Глубоко затянувшись, он выпустил густую струю дыма и с грустью в голосе промолвил: «Ты от него сбежишь. От такого, как Додик, даже к арабу сбежать не грех». Но папа не угадал, и сбежал Додик. Причём сбежал до свадьбы. Уехал из Тель-Авива в Хайфу и начал жить с полной возрастной женщиной, имеющей две парикмахерские и массу вредных привычек.

«Как же всё стремительно и глупо вышло, – думала Аня, – встреча с Додиком, решение уехать, его побег и пытка неопределённостью на чужбине». Прислонив винтовку к дереву, Аня улеглась на коротенькую деревянную скамью, вытянув ноги, преющие в тяжёлых пыльных берцах. «Кому, кроме командиров, я нужна, рядовой ЦАХАЛа Аня Бар, – накручивала себя девушка. – И что потом, после службы? Работа в каком-нибудь маркете с душистыми от жары прилавками и продавцами или курсы медсестёр? По вечерам телевизор и мысли о том, как выплатить ипотеку и автолизинг. Да и замуж выйти надо. А за кого? Вокруг одни сплошные додики. Хотя… Можно выйти за хасида. Выйти за пейсатого и разом похоронить все мечты о будущем».

Аня закрыла глаза и ощутила горячие струйки слёз, скатывающиеся к ушам. Там, вдалеке, громкая, пёстрая, разудалая и заставляющая тосковать Москва. Ирка с рассказами о вереницах загорелых самцов, Алиса со вселенской грустью в глазах и родители с кошкой, которой уже девять лет. Мама говорит, что она тоскует и укорачивает этой тоской жизнь. На мгновение Аня воссоздала в памяти обстановку «Миража». Высокие стулья, отполированная стойка со свежими следами от мокрой тряпки, пронизывающий блюз и вкусные коктейли с водкой. Аня пьёт, смеётся и, конечно же, не думает, что совсем скоро будет охранять курятник в израилевых ебенях. Рядовая Бар медленно опустила ноги, ослабила шнуровку ботинок, сплюнула на горячий песок и, опустив голову, побрела по узкой тропе. У самых ворот она оглянулась и зачем-то помахала винтовке, так и оставшейся стоять у дерева.

За окном просыпались Патрики. Лаяла собачья мелкота, сработала и тут же стихла автосигнализация, слышался детский смех. Громко зазвонивший телефон заставил вскочить с кровати. Аня сняла трубку и замерла на первых же словах.

– Здравствуйте, Анна, – произнёс на иврите мужской голос. – Прошу выслушать меня как можно внимательнее.

– Да… конечно, конечно, слушаю, – поначалу Ане показалось, что она забыла язык, но девушка быстро пришла в себя.

– Вы молоды и эмоциональны, Анна. Но всем эмоциям есть предел. Особенно если эти эмоции толкают человека на преступление.

– Да-да, есть предел эмоциям. Секунду, подождите секунду, – перебила Аня и метнулась на кухню за вином. – Я снова здесь, – выпалила Бар.

– Во-первых, не нужно меня перебивать. Во-вторых, возьмите себя в руки. Итак, эмоции дали вам плохой совет, Анна Бар. В нашей стране есть преступления, которые не только страшны, но и позорны. Совершённое вами преступление нельзя прощать. Мы находим предателей по всему миру.

– Я понимаю. Я знаю… Убитые нацисты… меч возмездия. – Аня поймала себя на мысли, что никогда не уничтожала вино с такой скоростью.

– Анна Бар, для любого жителя нашей страны честь носить военную форму. Но есть… есть отбросы, которые этой честью пренебрегают.

– Я искуплю! Предмет гордости, – закричала в трубку Аня, зарыдала и вытянулась по стойке смирно.

– Несомненно. Открытость России дала возможность Моссаду наладить сотрудничество с вашей спецслужбой. И отныне офицеры этой спецслужбы помогают нам.

– КГБ? – Аня медленно опустилась по стенке.

На ней были только чёрные трусики. В одной руке дрожала бутылка вина, в другой – трубка телефона. Аня посмотрела на стёртые от секса коленки и неожиданно подумала, что теперь долго не почувствует одной из самых больших радостей в жизни. А ведь думать стоило о другом.

– Именно КГБ. В результате тесного сотрудничества наших спецслужб и обмена опытом нам предоставили несколько кабинетов в штаб-квартире КГБ на Лубянской площади.

– Я знаю, где это. – На этих словах Аня осушила бокал. – Это рядом! Мне выезжать?

– Выезжать рано. Завтра в 14:00 капитан Моссада Нахум Агранат будет ждать вас в кабинете 309. Возьмите с собой вещи и паспорт.

«Раз вещи, значит, есть шанс остаться в живых, – подумала Аня, – но им верить нельзя. Может, заманивают. Да и до Лубянки ещё дойти надо. У Моссада в арсенале такие приёмчики, что даже у эстонца кровь забурлит». Наспех одевшись, Аня побежала к родителям. Прощание разочаровало.

– Дослужишь, и выпрут обратно, – сказал отец.

– А я тебе говорила, что Додик и долбоёб – синонимы, – подбодрила бабушка.

– Судьба, доченька, – сказала мама и разрыдалась.

Кошка лениво потянулась, и Аня сочла такое поведение предательством с её стороны.

Расставание с подругами выдалось не столь гнетущим. Они пили и смеялись. Кто за службу, кто за скорое возвращение, кто за пленение и изнасилование Додика арабами. Вещи Аня решила собрать после гулянки, а наутро обнаружила в чемодане будильник, утюг и порнографические карты, купленные у цыган в ГУМе. Вещей набралось на чемодан и небольшую сумку.

Аня бездумно смотрела в окошко такси и, покачивая головой, грызла ногти.

– Любимый ушёл? – поинтересовался говорливый полненький водитель.

– Вы рулите лучше. От таких, как я, не уходят, – огрызнулась Аня.

– Ну да… От таких бегут.

На чай водителю девушка не дала, громко хлопнув дверью напоследок.

Аня подошла к массивным дверям приёмной и, зажмурив глаза, потянула ручку. За стеклом дежурил молодой лейтенант, в коридоре стоял автоматчик.

– Вы к кому, женщина? – привстал офицер, рассматривая поклажу Ани.

– Я не к вам… То есть… Я и к вам, и в Моссад. Кабинет 309.

– Вы городом не ошиблись? Это Москва, а не Тель-Авив, – отчеканил офицер.

– Я не ошиблась. У вас на третьем этаже, в триста девятом кабинете, меня ожидает капитан Моссада Нахум Агранат.

– А цель этого ожидания?

– Мечи возмездия настигли меня в этом городе. Я должна искупить вину.

Лейтенант понял, что девушка не шутит.

– Ваше имя и фамилия.

– Анна Бар.

– Психические расстройства имеются?

– Не замечала.

– Восемью девять? Отвечайте. Быстро!

– Э… Семьдесят два.

– Земля вращается вокруг Солнца или Солнце вокруг Земли?

– Вокруг Солнца.

– Таблицу химических элементов назвали в честь?

– Пифагора… Ой, бля! Извините. И не морочьте мне голову! Пустите к капитану Нахуму Агранату! Я требую аудиенции с офицером Моссада!

– Зачем?

– Он ждёт меня, чтобы отправить в ЦАХАЛ, откуда я… откуда я предательски дезертировала.

По лицу автоматчика читалось, что такое он видит впервые. Лейтенант стоял перед дилеммой: либо сразу звонок в Кащенко, либо сначала вышестоящему начальству.

– Что вы делали в ЦАХАЛе, Анна Бар?

– Я была на задании. Охраняла курятник.

– Какой курятник? – покусывая губу, спросил дежурный.

– Курятник с курами. Они жрали, кудахтали и неслись! А в нескольких километрах арабы. Они вооружены и готовы напасть в любой момент.

– Простите, а на хрена арабам куры?

– Чтобы жрать. Жарить и жрать. Сука… Додик и правда синоним слова «долбоёб». – Аня вновь зарыдала.

Лейтенант набрал внутренний номер.

Допрашивал Аню высокий, статный майор. Дал и выплакаться, и покурить. В финале беседы взял небольшую паузу.

– Знаете, я на службе каких только случаев не повидал. Но вот такое… Такое и вправду впервые.

– Со мной тоже.

– Вы свободны, товарищ Бар, – привстал майор.

– Спасибо, товарищ майор.

– Скажите, а почему у вас такой грустный вид? Через полчаса вы будете дома, в объятиях родных. Будете гладить кошку Нику. Пойдёте с Ирой в «Мираж». Бармен Антон намешает вам прекрасных коктейлей. О чём грустить, Анна?

– Да я вот думаю… А вдруг они действительно возьмутся меня искать. У них такие приёмчики, что и вам завидно станет.

Клёпа

Лысаков вернулся из недельной командировки. По лицу было видно, что мало спал и много пил. Главному редактору подарил моржовый бивень и чукотский браслет, сделанный в Китае. Привёз репортаж о семье трудолюбивого оленевода Гырывана, которого полюбил как брата и честно спаивал несколько дней.

– Как здоровье вашей кошки? – спросил Антон, увидев немного опухшую и бледную Катю Селину.

– Кошки? Вы издеваетесь? – Лицо Кати стало ещё бледнее.

– Почему? – изумился Антон.

– Да потому что неделю назад вы спрашивали о здоровье Клёпы. И я сказала, что бедную, несчастную Клёпу усыпили.

– Вы что-то путаете, Екатерина.

– Да… да, ничего я не путаю. Вы встретили меня в коридоре и спросили, как моя кошка. Я разревелась и сказала, что её усыпили. И вы погладили меня по плечу. А теперь вы форменным образом надо мной издеваетесь.

Антон наморщил лоб, попытался освежить память. Сцена в коридоре перед глазами не всплывала. Подойдя к окну, он долго смотрел на трубу давно не работающего завода и выложенные кирпичом цифры 1969.

– И в мыслях не было издеваться, Катя. Помню, вы говорили, что у неё задние лапы отнялись. И у меня настроения как не бывало. Вот как будто ластиком стёрли это хорошее настроение.

– Прекратите сейчас же, Антон! Вы ведёте себя как садист!

– Я не садист, а участливый человек, Екатерина. Сострадание! (Этот возглас услышала вся редакция.) Одно из самых добрых, самых искренних чувств. И оно сейчас поругано вами, Екатерина!

В Лисакове проснулось желание доказать свою правоту, а редакция с интересом наблюдала за происходящим. Это была мини-пьеса, попытка явить людям актёрский талант.

– Участливый человек не стал бы давить на больное. – Голос Екатерины зазвучал громче.

– Как я могу давить на боль, которая стала уже общей? – парировал Антон. – Клёпа стала мне буквально родной.

Уткнувшись в монитор, еле слышно хихикнул Рома Пасков. Мне пришло СМС от Дениса Смолина: «Ставлю на то, что Катя ему харю расцарапает или треснет. Бутылка коньяка». Я улыбнулся, но пари заключать не стал.

– Усовеститесь, Екатерина! Вы голословно обвиняете меня в жестокости и в отсутствии памяти. Я же прекрасно всё помню. Сначала отнялись задние лапы, потом стало хуже со зрением, и вы повезли её к ветеринару. В надежде, что…

– Послушайте, я уже больше недели рыдаю в подушку. Я потеряла сон и покой. А вы стоите и вытаскиваете из меня последние нервы. Клёпа приходит ко мне в снах. Я слышу, как она рвёт занавески, как мяукает и просит рыбу.

– Катя, ко мне так же приходила попавшая под машину тётя. Только занавески не рвала и не просила рыбу. Просто приходила, – решил поддержать беседу Паша Гусин.

– Да пошёл ты на хер, сострадатель, – взорвалась Катя.

Прикрыв рот ладонью, Пасков стремительно вышел из кабинета. Вслед за ним хотела отправиться и Лена Паригина, но любопытство взяло верх. Антон приложился к фляжке:

– Удивительно! Насколько высок стал градус этого бескультурья, этого желания унизить. Понимая, что кошка – это член семьи, я проявил участие. Спросил, как эта Клёпа, да будет светлая память. И я точно не знал о её усыплении.

– Заткнитесь! Сейчас же заткнитесь, Антон! – Катя привстала, еле сдерживая слёзы. – Вы просто какой-то изверг. Правильно от вас Леночка ушла. Алкоголизм, импотенция и садизм. Это всё, чем вы можете гордиться.

– Екатерина, остановитесь! Я сопереживаю вашему одиночеству, но не стану опускаться до вашего уровня, – орал Лысаков. – Это я закрыл рот Стасику, когда он по пьяни хвастался вашим свальным грехом, устроенным на его даче.

– Лысаков, да ты не просто садист. Ты ещё и подонок. Клёпа страдала и мучилась, а теперь страдаю и мучаюсь я.

– Но теперь Клёпа не страдает и не мучается, слава тебе господи. И да упокоится её душа с миром.

– Антон, блядь, если вы сейчас не заткнётесь, я заткну вас сама.

– Вам не идёт мат, Екатерина. Если бы Клёпа была вам по-настоящему дорога…

В Антона полетела тарелка с остатками наполеона. Торт заляпал блузку Паригиной. Катя вцепилась в шею Лысакова и повисла на нём подобно рыси, карабкающейся на дерево.

– Нет, ну вы совсем охерели! – вскочила Лена.

– Это вы охерели! Пусти, сука! – орал исцарапанный Антон. – Мужиков, блядь, заводить надо, а не котиков.

Хорошо, что не поставил, думаю. Увидев рыдающую за столом Катю и оттирающую с блузки крем Лену, вернувшийся Пасков пожалел, что не остался. Протянутую Антоном фляжку он принял с удовольствием.

Царапина (новый вариант)

Андрей наклонился к заднему крылу. Увидев неглубокую царапину, присел на корточки и громко присвистнул. Он трогал царапину, слюнявил палец и снова тёр место удара. Из кабины трактора выпрыгнул мужчина средних лет. Стоптанные сапоги его, со сморщенными голенищами, были заляпаны грязью, широкие штаны промаслены бурыми и чёрными пятнами, и только синяя рубаха выглядела свежей и даже нарядной. Запустив широкую ладонь в густую светлую шевелюру и поправив верёвочку с крестиком, работяга выдохнул:

– Вот так дела.

– Хреновые дела. – Андрей выпрямился. – Очень хреновые. Вернусь в Москву, а там очереди в сервис. Да и за жигуль сдерут больше. А если без очереди, то сам знаешь…

– Откуда же мне знать? – изумился тракторист. – Я дальше Саратова и не видал ничего в жизни.

– Не видал он… Без очереди цены выше в сервис. Ты не пьян, кстати, не?

– Не пьян я. Я редко себе позволяю. Дети у нас.

Из машины вышла статная блондинка в цветастом сарафане и модных босоножках. Погладив вмятину, обратилась к мужу:

– Андрюша, может, поедем? Ну там делов-то… Я с Юрой поговорю, он возьмётся, сделает быстро.

– А покраску крыла тоже Юра оплатит?

– Супружница ваша дело говорит, – оживился тракторист. – Давайте миром разойдёмся. Тем более что моей вины там и нет в помине. Вы на обгон резво пошли, моего зубра тряхнуло, а задело крыло вашей красавицы ведром. Случайность же, коли ведром задело.

– Да? Ведра не надо вешать куда ни попадя. И не будет случайностей. И чего же зубра твоего тряхнуло, а? Ни с того ни с сего.

– Так вы же на дорогу гляньте. Ну, гляньте на дорогу. И трясёт, и бьёт. Одно разорение.

Небольшие островки асфальта окружали глубокие ямы, где-то виднелись причудливых форм заплатки, а на обочине застыли жирные слои грязи, похожие на хребты сказочных драконов. До самого горизонта простиралась огромная равнина, и казалось, конца края землям этим нет. Ни лесов, ни взгорий, а лишь гигантский чёрно-серый плед.

Ну ладно, с Юркой Аня договорится, машину он возьмёт и сделает быстро, думал Андрей. Но платить всё равно надо. И без того кругом траты. Лето кончится, Ваську с Игорем в школу собирать, бассейн им оплачивать, джинсы купить просят. Дачу законсервировать надо обязательно и предбанник подремонтировать. Ане плащ обещал югославский и серьги. Да и кто виноват в царапине этой, теперь и не разобрать. Разве что гаишников вызывать, которых здесь и не сыщешь.

– Давай так, тракторист. Ты мне сто пятьдесят, на том и разойдёмся.

– Сто пятьдесят? – Голос мужика задрожал. – Сто пятьдесят рублей?

– Ну не граммов же, – усмехнулся Андрей.

– Но мне это… не наскрести мне столько.

– Хорошо. Сто тридцать, и по рукам.

Мужик молча посмотрел в глаза Андрею, медленно повернулся и тяжёлой походкой двинулся к трактору. Он вмиг ссутулился, руки его обвисли, и уже не казался тракторист таким крепким и исполненным силой, как несколько минут назад. Но выглядел он не жалким, а скорее обречённым. Махнув рукой и бросив короткое «за мной езжайте», завёл трактор и повёл его по рытвинам и ухабам. Машина шла, грузно переваливаясь с боку на бок, и как будто копировала походку своего хозяина. Вскоре появились первые домишки. Это были обветшалые избы, окружённые покосившимися кривыми кольями, оставшимися от заборов. Исхудавшая собака заходилась визгливым лаем, скалилась, норовя прыгнуть под колёса, но длинная цепь натягивала потрёпанный ошейник и ещё больше злила пса. Чёрно-серые от грязи куры хаотично метались по соседнему дворику, а на завалинке, нервно потирая колено, покуривал худощавый юноша. Анна прильнула к окну не в силах оторвать взора от увиденного. Трактор дёрнулся и замер у небольшого двора.

– Заходите в дом, – пригласил тракторист. – Меня, к слову, Никитой звать.

Андрей представился и, огибая лужи, пошёл вслед за Никитой. Следом в дом вошла и Анна. В тёмном помещении пахло сыростью, бедностью и овощным супом. Занавески на окнах были сильно застираны, на стёклах застыли подтёки от ливней, а лампу прикрывал самодельный абажур из цветного пластика. За грубо сколоченным столом сидела девочка лет десяти и пальцем водила по строчкам детской книги.

Увидев в углу икону, Аня перекрестилась. Никита скрылся в соседней комнате и вскоре вышел, сжимая в руках аккуратно сложенные купюры.

– Здесь восемьдесят три рубля. Оставшиеся у соседей спрошу. – Он протянул деньги Андрею.

– Нам здесь подождать?

– Да. Здесь и ждите.

– Андрей… Поехали, Андрей, – шепнула Анна. – Прошу тебя, уедем отсюда. Ну не бери ты грех на душу.

Вернулся Никита минут через двадцать. Во взгляде его были и злость, и стыд, и отчаяние.

– Здесь тридцать два рубля. Больше не соберу у людей. У нас в долг дают неохотно, – протянул он деньги.

– Ну хоть так. Только вёдра теперь аккуратней вешай, – усмехнулся Андрей.

Когда мотор машины заурчал, Аня закашлялась:

– Андрюш, я воды пойду выпью. А то горло на нервах пересохло.

– Не отравись только. Там антисанитария ещё та.

Стоя за спиной дочери, Никита нежно гладил её волосы, что-то тихо приговаривая под нос. Аня в два шага подошла к столу, молча положила на стол деньги и сбивчиво заговорила:

– Здесь сто семьдесят рублей. Это мои личные. Возьмите. У меня ещё есть. Ребёнку купите что-нибудь. Ну и вообще. Жене, может, чего тоже. Возьмите, а мужа моего простите.

Ехали молча. Аня пыталась уснуть, но стоило ей закрыть глаза, как память высвечивала из темноты картину, на которой любящий отец гладил волосы крохи-дочери. Когда машину в очередной раз подбросило на глубокой колдобине, Аня вздрогнула и тихо всхлипнула. Она слышала вопросы мужа, видела разбивающиеся капли дождя и продолжала до боли кусать губы, не в силах проронить ни слова.

Диана

С Дианой мы встречались около двух месяцев. Стройная, озорная, с незабываемыми серыми глазами. Извивающиеся в мерцании софитов тела, танцы на барных стойках, прогулки по берегу Юрмалы в первых лучах солнца. Диана жгла время, утягивала его в какую-то огромную воронку, состоящую из музыки, коктейлей, безумных танцев и долгого секса. Первый раз после расставания Диана позвонила в субботу.

– Привет… А ты видел, какой сегодня был закат? Изумлённый, уставший город, требующий передышки, будто застыл на эти прекрасные мгновения… Я давно не видела такого многоцветья. Мы сидели на балконе, пили кофе, и Рига нам пела. Нет, не просто пела… Она баюкала нас, она кутала нас своей любовью. Ты видел закат, милый? Ты слышал его мелодию? Ты чувствовал настроение города? Оно ведь передаётся. Оно бежит по невидимым струнам, от которых исходит свет и тепло.

– Да. Видел, – говорю. – Краем глаза. Было много работы, Диана.

– Жаль… мы поставили Zodiac. Старый город у ног, багровые всполохи, запах весны, наша музыка. Мы говорили с городом, а он отвечал нам.

– Дианочка, поздно уже.

– А сколько сейчас?

– Сейчас ночь. Три часа и пятнадцать минут.

– Да… действительно. Это и не рано, и не поздно. Уже скоро утро будет манить нас своей палитрой…

– Ты выпила?

– Немного. Немного выпила. Чуток. Ладно… ты не хочешь говорить, и я желаю тебе спокойной ночи.

Второй звонок раздался ровно через неделю. Через семь нервных, опустошающих дней. За это время я успел слетать в Москву, в Белосток, влюбиться в польку Марику и потерять права. Голос Дианы манил, он стелился бархатом.

– Знаешь… Я ехала сегодня по городу, я наслаждалась весной, я пела. (Пела Диана и вправду хорошо.) А потом поехала на юрмальскую трассу – погонять. И почти до оргазма! Вот правда! Просто всё выжала из машины. Боковое зрение еле улавливало крыши домов, кроны деревьев. В Юрмале было чудесно. Такого воздуха нет нигде! Ни в Испании, ни во Франции, ни в Швейцарии. Ты случайно не был сегодня в Юрмале?

– Нет. Я был в Каунасе. А потом в Старой Риге. И там снова сломалась канализация.

– Как сухо… как протокольно… был в Каунасе… ничего не видел, ничего не слышал. В Старой Риге ты уловил только запах канализации. Ты не улыбнулся памятнику бременским музыкантам, не подумал о высоком и вечном, глядя на шпили и брусчатку.

– Диана, половина пятого утра.

– Ты стал смотреть на время… раньше было по-другому. А сейчас… время ест тебя, ты поедаешь время… Половина пятого утра! Это же сказка, дорогой! Скажи, а с чем у тебя ассоциируется половина пятого утра?

– В это время особенно активны автомобильные воры (в голову не шло ничего путного).

– Господи! Раннее утро, ощущение рождения нового дня! И вдруг автомобильные воры. Ты с ума сошёл, милый! Ты превращаешься в сухой лист. В сухой осенний листочек…

– Ты выпила, Диана?

– Да. Выпила. Я выпила. И что?

– Да ничего. А мало выпила или много?

– Мало или много? Я выпила до хуя! Тебя устраивает такой ответ? До хуя.

– И что сподвигло?

– Мы ездили к Лёше. Было весело. Лёша, он весёлый и добрый! Было хорошее испанское вино и вкусное мясо на углях. Были песни под гитару.

– Окуджавили?

– Тьфу, как это мерзко! Спокойной ночи.

С месяц я выполнял функции телефона доверия для алкоголиков. Узнал, что бабушка Дианы была диктатором в юбке и сукой, а брат отсидел по малолетке за разбой. Слушал, как она страдала, когда заболел хомяк Сенатор и Диана усыпила его в дорогой клинике. Я убеждал её бросить возлияния. Советовал обратиться в общество анонимных алкоголиков. Диана перечила, не слушала, убеждала, что далека от алкоголизма. Субботней ночью позвонил Артур:

– Не ты с Дианой отдыхал сегодня?

– Мы уже давно отдыхаем порознь.

– Мало ли. Просто Дианочка погусарила немного.

– Ты тоже, судя по всему. Четыре часа утра, сука! Четыре! А мне вставать в семь и ехать в Таллин.

– Ты мне в прошлый раз в пять звонил. И ничего. Я слушал про выставку Рериха и новый спектакль в драме. Короче, Диана презрела правила дорожного движения и решила, что одностороннее движение для лохов.

– Жива?

– Жива и так же восхитительна! Был успешно подбит припаркованный «мерс», взята на таран «девятка», и две тачки Диана пыталась уничтожить по касательной.

– Охереть…

– Ещё нет. «Охереть» началось, когда приехали менты. И Диане несказанно повезло, что менты появились раньше владельцев машин. Но она не оценила. Орала: «Вы чего, блядь, охерели? Вы знаете, кто я? И я еду с дис-ко-теки! Вас всех уволят, блядь!»

– Странно. Раньше она была интеллигентнее.

– Это ещё не всё. Менты были настолько обескуражены, что упустили момент, когда Дианочка взобралась сперва на капот своей тачки, а потом и на крышу. Люк был открыт.

– Жаль, я этого не видел…

– Короче, она полезла в салон за освежителем дыхания, и финал. Из крыши торчат дрыгающиеся стройные загорелые ножки, белеет полоска стрингов, а Диана орёт так, что люди в окна домов стали высовываться. Перебудила всех. Менты пытаются её достать, а она орёт ещё громче. Короче, Дианочка сильно сломала руку и сильно ушибла нос.

– Какой адов кошмар, Артурик… И где она?

– В больнице. Я тоже здесь. Жду, пока её в гипс закуют.

– Ты настоящий мужчина и человечище, Артур. А вдруг это судьба? Вдруг это ваш шанс?

– Нет уж. Пьющие и безгранично свободные женщины – это твоя аудитория.

Диану из полиции выкупил авторитетный двоюродный брат, и всё закончилось благополучно. Кости срослись, нос принял прежнюю форму, ущерб был возмещён. В середине лета я набрал номер Дианы.

– Доброго утра, милая фея! Сегодня вспоминали тебя, Дианочка. Делали шашлыки у Алика и вспоминали… Алла говорила, какая ты красивая, умная. Юра восхищался твоим пением. Рассказывал, как полный зал караоке долго аплодировал тебе.

– Пять утра, вообще-то.

– Ну и?

– Ну и не надо звонить в такое время, да ещё и нетрезвым.

– Ты зашилась, Дианочка?

– Иди на хер и забудь этот номер.

Я долго смотрел в потолок и думал, что иногда пороки делают женщину намного прекрасней, намного ярче и человечнее.

Махаон

Встретил на рынке Элю Басину. Тут же волосы начала поправлять, воротничок, нервно сумочку застегнула. Сказала, что работа не даёт ей почувствовать себя женщиной, жалела уехавшую в Израиль подругу, поведала, что у её болонки Фиры течка. Я кивал, картинно сострадал, покусывая иссохшие губы. Пожелал Эле здоровья, терпения и скорейшего окончания течки у Фиры. Думал, отпустит. Но Эля тут же начала жаловаться на то, что ей перестал звонить Роберт. Пыталась пустить слезу, упрашивала поговорить с возлюбленным. А я не могу смотреть на страдания брошенных женщин, даже если эти дамы не в моём вкусе.

Роберт потягивал виски и смотрел на подвешенный к потолку телевизор. По экрану носились хоккеисты, задорно кричал в микрофон комментатор, с уст бармена-болельщика считывался матерный шёпот. Телефон Роберта заиграл классикой, на экране высветилось имя Элина и её пошловатое фото с розовыми тюльпанами. Роберт отодвинул мобильный и перевернул его экраном вниз.

– Расстроил девушку, – говорю. – Она к тебе с любовью, с открытым сердцем. И она интересная.

– Их много. И открытых, и интересных, и любвеобильных.

– Роберт! Скажи как на духу. Почему ты отвергаешь тонкую и хрупкую ладошку Эли?

– Не паясничай. Эля липкая, понимаешь?

– Потеет в смысле?

– Не смешно. Эля звонит мне по пятнадцать раз на дню.

Роберт тут же начал передразнивать Элину. Голос у Эли тонкий, интонации деланые.

– Котик, а что ты сейчас делаешь?

– Работаю.

– Ко-о-отик, ты чего такой грубый? Ты вредняшка, котик? Ты царап-царап?

– У меня важная встреча.

– Ну, ко-о-отик… А я перед зеркалом любуюсь собой в новых стрингах.

Представил Элю в стрингах. Ей бы подошли красные с кружевами и камушком.

– Эля в стрингах – это романтично, – говорю. – Бёдра широкие для стрингов и созданы.

– Какой на хер романтично?! Передо мной второй человек в Сведбанке по Восточной Европе, а она рассказывает, как жопой перед зеркалом крутит.

– Ну… там есть чем крутить. И ты стал раздражителен, Робби. Нельзя так реагировать на любящих женщин. Многие из них не видят грани между назойливостью и заботой. Эля из таких.

Роберт выпил, и в нём снова ожил голос Эли: «Котик, а мы поедем в субботу к моим родителям на дачу? Котик хочет стать барбекюшкой?» – «В субботу у меня преферанс в компании с отцом», – отвечаю. «Ко-о-отик, мамочка Асечка и папочка Боречка по тебе соскучились, котик. Ты их любимка и вкусняшка!» – «Передай им привет». – «Они тоже тебе передавали. Передавали привет и передавали, что ждут внуков. Они хотят няньки-масяньки с внучками. Уа-уа они хотят».

Мне стало смешно, и я не сдержался.

– Барбекюшкой, сука! Ты представляешь? Барбекюшкой, блядь! Я любимка и вкусняшка. А как иначе? Я её папу Борю отмазывал от братвы. Мудак со знаком качества. Ему ремонт сделали дорогущий и качественный, а он решил недоплатить.

– Да, папаша у неё знатный мудак. И мама не отстаёт. Она в гимназии Мамедова преподаёт. Изводит детей как гестаповка.

– Ну и как у таких родителей могло уродиться что-то путное?

На этой фразе я отправился в туалет. Роберт допивал второй виски. Теперь он сам решил излить душу. Вопросов я не задавал.

– Она звонит по 15 раз на дню! Котик, блядь! Я раз 50 просил не называть меня котиком. А ей не слышно, сука. Она хочет показать своё упрямство и власть. «Котик, а ты чего не звонишь?..», «Котик, а ты вчера так сухо похвалил мои куриные карманы…» Да потому что карманы у тебя на джинсах и пальто, а эти загнувшиеся в муках, пересушенные ошмётки спортивной курицы – это не карманы, а хуйня! «Котик, Илона сказала, что видела тебя с какой-то возрастной тёткой…» С тёткой возрастной меня Илона видела! Ирочке 32, рельеф, воспитание, губы натюрель, вся в собственном соку. И Илона, которая в 26 лет выглядит на 49 и вообще похожа на гомосека из «Модного разговора».

– Приговора, вообще-то, но это неважно. Не знал, что ты смотришь такие передачи, Робби.

– Я смотрю?! Это Эля смотрит. Смотрит и комментирует.

Роберт стал красным. Роберт уже не любил Элю, он её люто ненавидел. Роберт врубил все маховики самонакрутки. Маленькие человечки крутили механизмы ненависти.

– «Котик, твои розы завяли на второй день. Неужели ты дарил их не от души?..» Так она даже розы обрезать перед тем, как в вазу поставить, не может!

– Дима Монгол гол забил, – кивнул я на экран, а бар взорвался неимоверным грохотом.

– Да и похер! И на гол, и на Монгола! Я хочу жить комфортно! – кричал Роберт. – Я не хочу быть котиком, кисиком, сомиком и прочей уменьшительно-ласкательной тварью! А котлеты, блядь! Ну как можно сделать из мяса вулканизированную резину?! И ведь жрёт сама, давится. Делает вид, что вкусно, чтобы не признавать свою кулинарную немощность.

– Так скажи ей! – проорал я в ухо Роберту. – Гавкни на неё, в конце концов!

– Вот ты и гавкни! – коротко крикнул он в ответ, и мы заказали ещё.

Меня разбудил звонок: громкий, настойчивый, сверлящий. Рука автоматически поползла в сторону тумбочки с бокалом и не промахнулась. В голосе Эли звучал неделаный трагизм.

– Утро недоброе! Утро омерзительное и противное. Скажи, это всё правда?

– Что правда? – Глоток виски помог отлепить язык от нёба. Я даже представил те белые нити, что были разорваны каплями благородного напитка.

– Правда, что вы с Робертом уже три года являетесь прихожанами секты «Новое поколение» и ходите в свингер-клуб… в свингер-клуб «Махаон»… – зарыдала Эля. – Правда, что… что… что Роберт взял приз «Ходок года» в этом долбаном свингер-клубе, а три дня назад подал заявление в загс с какой-то Ирой, которая вся натюрель и прекрасна в позе наездницы?

– Почему ты плачешь, Эля? Разве стоит так убиваться по мелочам?

– А мне что, блядь, смеяться?! Мне хохотать? И что ты сейчас сказал? По мелочам? Так это правда?! Правда про «Новое поколение», «Махаон», этого грёбаного «Ходока года» и натюрель наездницу Ирину?

– Кто тебе это сказал?

– А-а-а… понятно. Ты допился уже до той стадии, что не помнишь, с кем говорил, о чём говорил и когда говорил?

– И когда говорил?

– Под утро говорил! Ну и ладно. Пусть эта правда меня и не устраивает, но это всё же правда. Правда же? Ну, скажи! Правда?

– Почти…

Через несколько дней Элина разнесла мой пьяный бред по всей Риге. Но поисковые системы не находили в Риге клуб «Махаон», а в то, что мы можем прибиться к «Новому поколению», не поверил бы даже наш заклятый враг. Элину жалели и делали вид, что верят. Роберт не знал, как меня отблагодарить, Элина ушла в загул по ночным клубам и мужчинам значительно старше себя, а мои угрызения совести закончились через пару загулов.

Сантехник

Полина дрожала. Несколько раз подносила палец к экрану и зажмуривала глаза. Наконец решилась.

– Юрий Григорьевич, это Полина.

– А что с голосом?

– Юрий Григорьевич, тут такое дело…

– Полина, говори! Не жуй сопли, говори!

Девушка увидела за окном витрины счастливую пару. Он держит её за талию, она улыбается, откинув голову. Полине очень захотелось быть на месте этой девушки.

– Юрий Григорьевич, в котельной потекла труба.

– И-и-и? Как потекла труба? – Голос Солина заставил переживать.

– Ну-у-у… как…

– Я спрашиваю! Как потекла труба? Как ручеёк, как селевой поток, как львица во время течки?

– Как пиво из крана, Юрий Григорьевич. Хорошо потекла, бодро. В общем… ресторан пришлось закрыть во избежание…

– Во избежание чего, дура?

– Во избежание последствий.

Юрий притормозил, закрыл глаза и вцепился в руль. Он представил солидных бизнесменов, богатых туристов, отвязных мотов со шлюхами, которые увидят табличку «Ресторан закрыт». И эти твари пойдут в другой ресторан, оставив Юру без прибыли. Перед глазами закрутились барабаны с долларами и евро. Двести евро, пятьсот баксов, восемьсот евро…

– Полина, сантехника вызвали?

– Да. Он уже едет, Юрий Григорьевич.

– Я тоже еду, Полина! Минут за сорок домчу. Сантехник назвал примерную стоимость ремонта?

– Он же не был в котельной.

– А ты не могла ему на пальцах объяснить?

– Я ему сказала, что всё течёт. Он усмехнулся и сказал: «Еду».

Юра вдавливал в пол педаль своего «порше», то включал, то выключал музыку, позвонил и обматерил прораба, сказал любовнице Дине, что хуй ей, а не юбка от «Гуччи». Два раза он набрал Полину и попросил дать трубку сантехнику, но тот, по словам девушки, карабкался по трубам. Радовало, что ресторан был закрыт всего двадцать минут, но это тоже деньги, и их нужно вычесть из чьей-то зарплаты. Припарковав авто, Юрий ворвался в зал, зацепил ногой стул и, воспарив над полом, грохнулся, больно ударив колено. Прихрамывая, хозяин ресторана дошёл до котельной. Это было просторное помещение с высокими потолками и бурыми стенами. Ржавые трубы напоминали сложную головоломку, на тельфере зловеще покачивался массивный крюк, пахло маслом и соляркой.

– Больше не течёт? – обратился Юра к Полине.

– Нет. Вон там текло. – Полина указала пальцем на расположенную высоко трубу. – Но сантехник всё починил. Вставил какую-то новую прокладку, и всё.

– И сколько взял?

– Сорок пять евро взял. Выезд, материал и работа.

Юре показалось, что на его глаза надвинули шоры. Вадимчик подождёт с новой курткой. Анечке сегодня дарить тюльпаны вовсе необязательно.

– Сорок пять евро? – разнесло по котельной крик Юры. – Сорок пять, еби ё мать?! А где старая прокладка, Поля?

– Не знаю, Юрий Григорьевич. Не уследила.

– Потому что дура?

– Потому что за всем не уследишь.

Найдя глазами мусорник, Солин бросился к нему. Открыв крышку, посветил фонариком мобильника. Упаковка от чипсов, пустая пачка сока, газеты. Прокладки не было. Юрий метнулся к лестнице. Но сразу стало понятно, что благодаря стремянке преодолеть удастся только часть маршрута. Резво взобравшись на последнюю ступеньку, Юра аккуратно ступил на бетонную балку, взялся руками за скобы, выше и сделал первые шаги к цели. Всего их было три. Переставляя ногу, Солин понял, что теряет равновесие, замахал в воздухе руками и ухватился за резиновый шланг, что расположился на уровне плеча. Раздался скрежет, шипение, и в следующий момент резинка выскочила из скобы, на Юру полилась ледяная вода, а сам он упал в небольшую пластмассовую ванну с мутной жидкостью.

– Какой эпический пиздец! – воскликнула Полина и прошептала: – Он же, урод, удавится…

– Он самый и есть! Помоги, дура! – орал Юрий.

На крик прибежал официант Рудольф и от неожиданности прыснул. Солин этот смешок заметил.

– Ты уволен, скотина! – истерил Юра. – Помоги! Что ты, блядь, стоишь? Помоги!

– Да шёл бы ты на хер. Помоги ему ещё. – Расстегивая жилетку, Рудольф направился к выходу.

Выбравшись из ванны, Юра сел на бетонный пол и начал считать в уме. Джинсы «Армани» за 250 евро. Поносил три дня. Туфли BOSS за 300 евро. Им нет и месяца. Рубашка Ferre, купленная за 280 евро, носки Zilli – 60 евро. Юра медленно поднял запястье левой руки и застыл. Слёзы появились не сразу. Они взяли паузу, они застыли, как стрелки дорогих сердцу Patek. Юра не слышал, как зазвонил телефон Полины и как она с кем-то коротко переговорила.

– Юрий Григорьевич! Юрий Григорьевич, вы слышите?

– Слышу, да… сейчас я слышу. Мне очень холодно, но я слышу.

– Звонил сантехник. Он у нас бейсболку забыл. Я его спросила о прокладке. Он её выкинул в мусорник, что в туалете. Пошёл руки мыть, там и выкинул.

– Сколько, говоришь, прокладка стоила?

– Сорок пять евро.

– Ни хера, бля… она стоила намного больше. Она стоила несколько тысяч евро. Плюс деньги тех уродов, что пошли в другой ресторан, когда мы были закрыты… Этот сантехник поимел меня, как в самом жёстком немецком порно.

– Он же не со зла, – пропищала Полина.

– Лучше молчи. Молчи, дура…

Прессофил

Боря улетал в свою первую командировку. Волновался, удастся ли заключить хотя бы один контракт, и сказал мне по секрету, что взял с собой на удачу Маген Давид покойного деда.

Перед поездкой решил проконсультироваться:

– Михаил, что лучше привезти в подарок Юрию Григорьевичу?

– Вот! Хорошо, что спросил, – говорю. – Юрий Григорьевич коллекционирует газеты. Причём любые. Он почётный президент РКПБ.

– А что такое РКПБ? Что-то знакомое.

– РКПБ? Ну как же… Это Рижский клуб прессофилов и библиотекарей. Юрий прессофилит с детства, под газеты арендует небольшой загородный дом. От него даже жена из-за этого ушла.

– А я слышал, что из-за блядства, – удивился Боря.

– На самом деле из-за газет. Блядство было надуманным предлогом.

Юра Баскин руководил коммерческим отделом фирмы и благонадёжностью в отношениях с женщинами действительно не отличался.

Возвратился юный Борис из Тольятти в наилучших настроениях. Подписал неплохой контракт, расширил кругозор. Из рассказов похотливой автомобилестроительницы узнал, что рабочих по цехам развозят на автобусе, машины с каждым годом делают всё хуже, а начальником цеха назначили трижды судимого уголовника. Боря выложил на стол конфеты и толстенную пачку газет.

– Михаил, конфеты тебе. И мне нужно заполнить командировочный отчёт. Ну, – замялся Боря, – по расходам, превышающим официальные.

– Это важно. Очень важно, Борис. Садись и пиши.

Боря нахмурился и кивком головы показал готовность.

– Первое. За номер в гостинице на лапу давал? – спросил я.

– Бутылку бальзама и шоколадку Rigonda.

– Пиши: взятка администратору за предоставление номера в переполненной гостинице. Тире, двадцать пять рублей.

– Не многовато будет? – вскинул мощные чернявые брови Борис.

– В самый раз, – говорю. – На такси часто катался?

– Да. Я посчитал. На шестнадцать рублей наездил.

– Пиши: использование таксомоторов для более комфортного передвижения по городу Тольятти. Тире, тридцать пять рублей.

– А Юрий Григорьевич ничего не заподозрит? – полушёпотом спросил Боря.

– Смотря как ты всё преподнесёшь. Идём дальше. На блядей деньги тратил?

– Ну… Я там с этой заводчанкой познакомился. Милая, одинокая, третий размер. В ресторан её сводил. Потом к ней поехали. Душевная такая женщина. – На лице Бори появилась улыбка. – Она, оказывается, про обрезанные только слышала, а тут я.

– Про это не пиши. Юру в детстве не обрезали, а сейчас он боится и жутко по этому поводу комплексует. Пиши: услуги проституток города Тольятти. Тире, сто рублей за два вызова.

– Михаил?.. – испуганно воскликнул Борис. – Она отдалась даром.

– Не даром, а по любви. И скорее всего, это был аванс. Просто ты быстро уехал из Тольятти.

– А с проститутками перебора не будет?

– Ты не за покерным столом, Боря. И вообще… мы здесь не в бирюльки играем. Любой контракт требует умственных, физических и, естественно, материальных вложений, – процитировал я Баскина.

– Юрий Григорьевич тоже так говорит. Слово в слово. Пишу, Михаил, пишу.

– Вот видишь. Так, башлял пенисозависимым грудастым начальницам отделов и управлений рабочего снабжения за подписание сделок?

– Нет. Ни копейки не дал.

– Ну и дурак. Так бы подписал контрактов раза в два больше.

– Так я и без этого подписал о-го-го! Правда… ко мне какой-то товарищ с Кавказа приставал. Мол, готов подписать, если…

– Если ты не откажешь ему в близости?

– Именно, – покраснел Боря. – Но я сохранил и свою честь, и честь фирмы.

– Молодец! Только вот честь фирмы давно продана, перезаложена и снова продана. Пиши: взятки в виде подарков должностным лицам, представляющим управления и отделы рабочего снабжения. Тире, триста рублей. В скобках: духи, поддельная французская бижутерия, турецкие конфеты. Сколько там набежало?

– Набежало на четыре сотни и ещё шестьдесят наших советских шекелей. Многовато… Мне брат рассказывал, как Юрий Григорьевич как-то выпил и сказал: «Да, я такой! Я за копейку на многое готов. Родину, конечно, продать не готов пока, но какие-то земли точно бы отнёс к лишним». А тут четыре сотни с хвостиком. А у Юрия Григорьевича бывает давление под сто восемьдесят.

– Бывают расходы и больше. Особенно в республиках Средней Азии и Закавказья. Пиши: итого, двоеточие – четыреста шестьдесят рублей. Моя фамилия Зейдельман. Всему написанному выше прошу верить. Подпись сделана собственноручно. Месяц, число, год рождения. А потом просто: месяц, число и год по календарю.

– Как в мусарне прям, – удивился Боря.

– А ты бывал? – спрашиваю.

– Нет, дядя на свиданке рассказывал. Он через два года выйдет.

– Ну это Юрий Григорьевич такие правила придумал. Он же раньше в ГАИ трудился. То есть в душе ментом и остался. Можешь идти сдавать отчёт, пока он на месте.

Взяв пачку газет и отчёт, Боря направился в сторону кабинета Баскина. Было слышно, как Юра произносит свою любимую присказку: «М-да… Интересно, интересно, блядь. Как же, блядь, всё интересно в этой жизни».

– Значит… Значит, проститутки города Тольятти и поддельная французская бижутерия, да?

– Именно! И духи, Юрий Григорьевич. И духи тоже. Но оригинальные.

– Отлично. И оригинальные духи с турецкими, мля, конфетами. Использование таксомоторов для комфортного передвижения… Красиво-то как. А чего походы по кабакам не указал?

– Я могу дописать, если надо.

– Обязательно допишешь. Значит, твоя фамилия Зайдельман, Боря?!

– Зейдельман, Юрий Григорьевич. Он самый.

Перед воплем стало тихо.

– Боря, твоя фамилия – Ебанат! Какие проститутки города Тольятти? Какие взятки и поддельная французская бижутерия с духами, дебил? Ты думаешь, что ты пишешь, Боря? Нельзя было написать просто «непредвиденные расходы»? И какие на хер четыреста шестьдесят рублей?! Я бы за эти деньги два женских заводских общежития на день в гарем превратил!

– Юрий Григорьевич, как Ми… Ми…

– Ми-ми-ми, бля!

– Как Ми… Ми… Михаил надиктовывал, так я и писал, – отрапортовал Боря. – Да и вот ещё… Может, это как-то смягчит вас. Это вам как президенту РКПБ.

– Как президенту чего, блядь?!

– Как почётному президенту РКПБ – Рижского клуба прессофилов. Здесь все газеты города Тольятти. Даже одна полупорнографическая есть. Михаил сказал, что вы коллекционируете и собираетесь победить на Международном слёте прессофилов в Бухаресте в номинации «Пресса Восточной Европы и Монголии».

– Где, блядь, я хочу победить, твоя фамилия Зайдельман?

– В Бухаресте… на слёте, Юрий Григорьевич. На слёте прессофилов.

Я представил выражение лица Юры. Рык его был ужасен.

– Ми-и-иша! Су-у-ука! Ми-и-иша! – услышал я через открытое автомобильное стекло, когда отъезжал от офиса.

Лимуд

Сашу Пляца пригласили на минский Лимуд. Надеялся, что устроители раскошелятся на билеты, но платить за малоизвестного сочинителя никто не собирался. Пляцу сняли дешёвый номер в хостеле с кусачими насекомыми и приезжими украинскими студентками, днём подрабатывающими продажей телес.

Александра просили презентовать книгу «Так начался атеизм». Написана она была откровенно плохим, скудным языком и рассказывала о безногом сапожнике, подслеповатом портном и неведомой тёте Симе, которую обитатели местечка временами преданно любили, а временами готовы были утопить в выгребной яме. Этот метод расправы особо часто фигурировал в произведении. В своих окололитературных опытах Саша пытался быть похожим на Бабеля и Зощенко, надеялся на переворот в литературе, билборды со своей фотографией и миллионные тиражи. Но его обвинили в неумелом плагиате, отсутствии юмора и чрезмерной самовлюблённости.

В итоге издаваться пришлось за свой счёт, но с прицелом на заработок. Вернее, за счёт доверчивой женщины Анны, которая не только дала денег на книгу, но и смастерила куклы, ставшие иллюстрациями. Анна и посоветовала Сашу организаторам Лимуда, чтобы продать хоть часть залежавшегося тиража. На удивление, книгу быстро раскупили, и Саша был вне себя от радости, узнав о нежданно свалившейся на него сумме.

Был в томике неплохой рассказ «Юрка». Саша написал его стабильно слабо, наделал много ошибок и отослал на корректуру другу Ицику в Штаты. Ицик долго матерился после ночной смены, практически полностью переписал рассказ и спас ситуацию. Речь в повествовании шла о судьбе пожилой дамы, летом 1945-го вернувшейся из немецкого плена. Эта сильная, несчастная, растерзанная горем и болезнями женщина, потерявшая всю родню, обнаруживает, что в их доме кто-то живёт. Она долго стоит перед зелёной избой, смотрит на свисающее с верёвок женское и детское исподнее, покосившийся забор и боится войти. Робко отворив дверь, Ривка обнаруживает в жилище молодую женщину с ребёнком. Оказывается, это жена расстрелянного полицая Оксана и её сынишка Юра…

Поначалу рассказ хотел прочесть сам Саша, но устроители Лимуда чудом уговорили отдать это право профессиональной актрисе, посчитав, что дикция Александра способна убить любое произведение. Автор обиделся, покраснел, плюнул на пол и сказал, что это не по-еврейски и что никто не сможет донести произведение лучше него. Чтице было лет сорок. Читала она с надрывом, без фальши, чувствуя каждое слово и давая прочувствовать эти слова публике. Казалось, её речь зависала над залом, наэлектризовывая каждый миллиметр пространства. Тишина зала и раскалённые нити боли. Подрагивали кипы и пейсы плачущих, слышались громкие всхлипывания и шёпот на разных языках. Саша с Анной стояли за кулисами у занавеса и наблюдали за реакцией слушателей. В глазах Анны стояли слёзы, и она то и дело подёргивала концы шёлковой косынки.

«Оставайтесь, Оксана. Вместе с Юрочкой и оставайтесь, – читала актриса. – И я горя хлебнула на несколько жизней вперёд, и вы с дитём его наелись. Отца Юре не заменю, конечно. Это тяжело будет. Хотя, если надо, смогу в себе мужика разбудить. Но вдвоём нам всё одно легче будет. В двух сердцах тепла больше, Оксана.

В этот момент Юра подошёл к Ривке Ефимовне и, улыбнувшись, прильнул к её бедру. Женщина смотрела перед собой. По стёклам ударили глухой дробью первые капли дождя, небо разрезали витражи молний. Разрыдавшись, Ривка с трудом подняла малыша и крепко прижала к себе. Закрыв глаза, она увидела улыбку Сёмочки и серую толпу, навсегда скрывшую от глаз внука».

В зале послышались рыдания. Расплакалась и Анна. Утирая платком слёзы, она бросила взгляд на Сашу.

– Почему… Почему ты улыбаешься? – спросила она.

– Да это я так. Я же в рассказе соврал. Просто бабка, как увидела эту Оксану, она её сразу на хуй и послала. Сразу и без разговоров. Иди, сказала, подстилка фашистская.

– То есть как? С маленьким сынишкой и выгнала? – ужаснулась Анна.

– Ну не с полицаем же расстрелянным. Выгнала и пнула ещё, – гоготнул Саша.

Анна молча ушла. Через два часа ей позвонил Пляц.

– Аня, не смог тебя найти. У меня поезд утром. За деньгами сегодня заехать или утром встретимся?

– За какими деньгами?

На время Александр смолк.

– Ну… за деньгами. Ну гонорар за книгу.

– А, за книгу. Так я соврала, Саша.

– То есть как соврала?

– Да вот так и соврала. Не будет никаких денег.

– Ну я тебя, суку, сейчас врать разучу.

Пляц поехал по адресу Анны. Два раза позвонил в дверь, затем резко дёрнул ручку и ударил ногой. На пороге появился муж, призёр соревнований по гребле.

Бровь Александру зашили быстро. С губой дело обстояло сложнее. Синяк под правым глазом сузил угол обзора до нуля.

В плацкартном вагоне было душно, пахло потом и варёной курицей. Саша пил плохое вино со штукатуром Григорием, говорил о бездарно прожитых годах, суке жене и бабской подлости. Григорий возмутился, вспомнил маму и сестру. Сказал обидные для Александра слова. Затем плеснул в лицо Пляца портвейн и привёл глаза к законам симметрии.

99

Каждое лето меня вывозили в Баку. Утром ездили на море, днём я играл в футбол с ребятами из соседних дворов, вечерами гуляли по бульвару. В редкую пасмурную погоду я наматывал кроссы. После одной из пробежек зашёл в магазин игрушек. За облезлым столом сидел тучный мужчина с бараньими глазами. Медленно отрывая креветочные головы, он чавкал, пережёвывал розовое мясо и громко сплёвывал остатки панцирей на газету «Вышка». Справа от продавца стоял огромный вентилятор с лопастями, напоминающими слоновьи уши. Если эти «лепестки» можно было бы привинтить к носу самолёта, то самолёт бы непременно взлетел. На стеллажах глотали пыль коричневые зайцы, непропорциональные выцветшие медведи с огромными глазами, полными грусти, и куклы для детей с крепкой психикой.

– Малцык, где такой красивый майка купил?

Майка была игровой, но списанной: яркая, длинная, с фамилией на спине.

– Нам выдают, – говорю.

– Ай, маладэс! Каково вид спорта играешь?

– В хоккей.

– Э-э-э… Здесь хоккей-макей нет? Здесь зара. Здесь футбол-мутбол.

– Из Риги я. Там играю.

– А-а-а… Рига, пистес, э-э-э! Загараница, пилять. У меня таварищ там замуж пошла.

– Бывает, – говорю.

И тут я увидел термопереводки. Синие и красные буквы и цифры. Причём буквы были латинскими. Блестящие, размером с ладонь и со скошенными углами. Точь-в-точь такие же, как на майках игроков NHL и NBA…

На свисающем над «итальянским» двориком балконе пили кофе мама с бабушкой, обсуждая последние новости. Приняв душ, быстро сгонял в комнату, налил себе чай и присел рядышком.

– Ну как кросс пробежал, внучек?

– Терпимо, бабуля. Хорошо побегал.

– Умничка! Вот и Антонина Борисовна тебя хвалила вчера. Говорит, воспитанный, здоровается кивком, улыбается. Пойду-ка я собираться. Я к Артуру Вагановичу на приём сегодня записана.

Совсем скоро раздался протяжный вопль:

– Лена-а-а! Леночка-а-а!!! Это же кошмар какой-то! Господи, какой же идиотик растёт! Ну в кого пошёл, а?! Хвалят его! Знали бы, что он творит. Лена, ты только посмотри!

Посреди просторной гостиной стояла бабушка. Бюстгальтер размером с две хоккейные ловушки и розовые байковые панталоны до колен. Я заметил, как мама кусает губы, чтобы не расхохотаться, как она специально подошла к окну, поправить, ровно висящие, шторы. Бабушка повернулась спиной, я сгрёб всю серьёзность и буквально нагнал её на лицо. На каждой половине панталон красовалось по синей девятке, а над номером 99 блестела фамилия Gretzky.

– Леночка, ну что у него в голове?! Посмотри, оболтус! Посмотри на фотографии над рабочим столом деда! Великие изобретатели, серьёзные люди! И растёт хулиганьё…

– А мне кажется, что очень даже, – тихо промолвил я, тут же получив подзатыльник от мамы.

– Мама, ну что я могу сделать?.. Говорить – бесполезно, – оправдывалась маменька.

– Леночка, а вот ты представь, а? Я бы так к Артуру Вагановичу на приём и пришла бы. А мне ведь платье снимать. А там этот срам. Ты что хоть приклеил, олух?!

– Фамилию и номер известного хоккеиста.

– В следующий раз на лоб себе приклей.

– А может, Артур Ваганович хоккей любит?

На счастье, зазвонил телефон, и мама вышла из комнаты. А у меня после этой истории великий Уэйн ассоциировался не только с красивыми голами, но и с панталонами. Ну и наоборот. Вид панталон волей-неволей напоминал о хоккее.

Кирпич

В коммерческий отдел фирмы пришла бандероль с претензией. Кооператив из Молдавской ССР просил заменить три пары джинсов варенка артикула Lokh. Артикулы присуждались товарам складскими работниками, а фантазии их были пошло-безграничны.

Ирина готовила кофе в джезве и читала вслух текст претензии. Её голос прервал басок коммивояжёра Аркадия – юного и хамоватого толстячка среднего роста. Здоровался Аркадий нечасто, слово «спасибо» учить отказывался. Но самое интересное, что при всех минусах человеком он был добрым и даже в меру щедрым. Для начала Аркадий отвесил комплимент директору склада Саше Губину.

– Неважно выглядишь, Саша. Лицо у тебя с сероватым оттенком. Витамины попей. Но не об этом. Я завтра в Челябинск улетаю. Хотел бы поинтересоваться, какую гостиницу лучше снять?

– Ты же не в Стокгольм летишь и не в Хельсинки. В любом нашем городе лучше снимать «Интурист», – медленно выговорил Саша.

– А ты в Челябинске бывал?

– Разок на соревнованиях.

– И как город? – любопытствовал Аркадий.

– Город как город. Дома, трубы, автобусы, люди.

– Попей, попей витамины, Саша. Раздражительность твоя, она тоже от их недостатка.

Повернувшись спиной к Рюмину, Аркадий бросил на стол новенький баул «Адидас» и обратился к Ирине:

– Так, я пойду пообедаю, а вы с девочками соберите мне образцы товара. И побыстрее желательно, без копошения вашего. Времени у меня не так много.

Тон был приказным, грубым. На просьбу Александра не хамить женщинам юный коммерсант отреагировал хлопком двери. Скоро Аркадий вернулся за сумкой. Сокрушался по поводу чрезмерного веса, просил пожелать ни пуха ни пера, пару раз чертыхнулся.

Минула неделя. По свежему асфальту, ведущему к дверям офиса, резво шёл Аркадий. Завидев Рюмина, энергично замахал руками, начал орать:

– Это хорошо, Саша! Хорошо, что тебя не было рядом в момент этого позора! Какая скотская издёвка, а!

– Может, пояснишь? – затянулся Рюмин.

– Поясню, блядь. Приехал я, значит, в аэропорт. Настроение великолепное! Солнце, кофе с бальзамом, девушки красивые. Объявили посадку на наш рейс, ставлю сумку с образцами на просвечивание, а мне задают вопрос: «Что за продолговатый предмет на дне вашей поклажи»? Я им отвечаю, что, скорее всего, коробка с обувью. Просят показать коробку. Водружаю сумку на столик и выуживаю из баула не коробку, а чёрный целлофановый пакет с чем-то неимоверно тяжёлым. А в пакете… А в пакете, сука, белый силикатный кирпич! И на нём углём нарисовано слово «хуй».

– Написано.

– С одной стороны кирпича написано, а с другой ещё и нарисовано, – взвился Аркадий.

– И что?

– Не строй из себя дурачка! И что, и что? – передразнил Рюмина Аркаша. – Я им говорю, мол, это не мой кирпич. Я к нему никакого отношения не имею. Они не верят. Ну, посмотрите на меня, говорю. Я солидно одет, абсолютно трезв. Как в сумке такого человека может оказаться белый кирпич с чёрным хуем?

– Ну я бы тоже на их месте удивился, – покачал головой Рюмин.

– Удивился бы он… Пассажиры хохочут в голос, стюардессы-красавицы подошли. Папин друг, выпивший дядя Залман, кричит: «Аркашенька, умничка, я первый раз вижу, чтобы эту власть посылали на хуй так изящно». Это ментов пуще прежнего вывело. Говорят: «Так вы здесь все заодно?!» Тут лейтенант прикладывает кирпич к уху и начинает слушать. Старшой его спрашивает: «Ну что, тикает, товарищ лейтенант?» А тот отвечает: «Не тикает. Но вполне возможно, он его ещё не активировал?» Какой-то мудак достал фотоаппарат и снимает. Они снова за своё: «Зачем вам в Челябинске белый кирпич с матерной надписью?» Я быстро нашёлся и чуть ли не в крик:

– Этот кирпич я везу своему брату как память о доме, в котором мы жили.

– А слово из трёх букв зачем написали?

– Это не я, – говорю. – Это он написал, когда ему девять лет было.

– А сейчас ему сколько? – допытывают.

– Двадцать восемь исполнилось, – говорю.

– Ну ладно, он слово написал. А как на другой стороне рисунок члена появился? У вас что, стенная кладка в один кирпич была?

Дядя Залман орёт: «Аркаша, на хер тебе этот Челябинск?! Летим сразу в Тель-Авив! Всё равно закончится именно этим».

Так эти скоты дядю Залмана с рейса сняли.

– Так это из-за тебя, оказывается? – искренне удивился Рюмин.

– А ты откуда знаешь?

– Он дня три назад к Сёмину Боре приезжал и жаловался, что бухим с рейса сняли. Он ещё с женой и с дочкой крепко повздорил. Ну и что дальше было?

– Дальше продолжение позора. У них комната досмотра на ремонте. Так они привели собаку и майора. Майор красный такой, жирный. Смотрит на меня и говорит: «Ну что, масон хуев! В кирпиче наркота, небось?» Я в крик: «При чём здесь масоны? Что за антисемитизм?» А он с ухмылкой: «Я имел в виду каменщик». Собака меня понюхала и отвернулась.

– Я бы тоже отвернулся, – вставил Рюмин. – От тебя перегаром шмонит.

– Ты бы помолчал. Она и от кирпича отвернулась.

– Ну так, может, умная собака – прочла…

– Заткнись уже! Дальше вообще кошмар… Они кирпич долбить молотком начали. Долбят и смотрят на мою реакцию. Расколошматили его в труху и снова собаке нюхать дают. По итогу отпустили. Так я в самолёте ужрался, чтобы на дурацкие вопросы соседей не отвечать. Скажи, Саша, только скажи честно… Ну какая сука кирпич разрисовала и мне в сумку засунула?

– Аркаша, не знаю. Но вполне возможно, что это действительно твой двадцативосьмилетний брат.

– Но у меня нет брата в Челябинске. И вообще у меня только сестра.

– Тогда не знаю, – бросил Рюмин, посмотрев на кучу угля и палет с белыми кирпичами, расположившиеся по соседству с котельной.

Через три года пророчество дяди Залмана сбылось. Наверное, это ирония судьбы, но первые два года жизни в Израиле Аркадий таскал на стройке кирпичи.

Диалог

Раньше из ВТБ звонили часто. Сейчас всё больше из «Сбера», да и то по «Вайберу». Во весь экран лого «Сбера», и голос: «Мы из финансовохо мониторинха». Раньше я им неправильные цифры карты диктовал, а потом надоело. Но в тот день настроение было пошалить, потроллить, затянуть время, чтобы они не смогли воспользоваться доверчивостью какого-нибудь наивного бедолаги. Голос у юноши был задорный, он не «хыкал», но работал по старой методичке.

– Здравствуйте, Михаил Сергеевич! Меня зовут Евгений, я являюсь менеджером Сбербанка. Звоню вам по причине странной активности на вашем счету.

– Кто говорит? – ответил я кряхтящим старческим голосом, немного покашливая.

– Евгений, специалист Сбербанка.

– Совсем слышать перестал… – прохрипел я.

– Это Евгений! Специалист Сбербанка! – прокричал в трубку звонящий.

– А-а-а! Узнал, узнал. Евгений, специалист… Узнал. А фамилия как?

– Котляренко моя фамилия. Евгений Котляренко меня звать. На вашем счету подозрительная активность, Михаил Сергеевич.

– А что там произошло на счету-то, а?

– Пока ничего не произошло, не волнуйтесь, но может произойти. Скажите, вы карту банка давали кому-нибудь из близких?

– Карту?.. Брат-алкаш, блядь!

Я начал кашлять как чахоточный.

– Прошу не выражаться, Михаил Сергеевич.

– Да в третьем поколении, блядь! – не унимался я.

– Михаил Сергеевич, держите себя в руках. Понимаю – нервы. Но лучше без них.

– Брат-алкаш, сука. Родился запойным. Живёт в соседней комнате. Вчера колбасу спиздил из холодильника и полпачки масла за 139 рублей. Я по акции брал. Туалетную бумагу, тварь, вчера из сортира…

– То есть гипотетически брат мог взять вашу карту?

Мне показалось, что собеседник еле сдерживает смех.

– И негипотетически тоже. Антон! Антон, мразь! Ты брал мою карту?.. Спит, тварюга безумная. Жертва алкоголического аборта.

– Михаил Сергеевич, прошу вас, успокойтесь. Когда вы последний раз посещали отделение банка?

– Дай бог памяти… Два месяца назад. Да. По «коммуналке» ходил узнать. Ещё бедром о мусорный бак пизданулся.

– Выздоравливайте.

– Да я уже, сука. Здоровее всех здоровых.

– Ничего подозрительного не заметили при обслуживании?

– Заметил. Она так смотрит на меня подозрительно и говорит: «А зачем вам на счету семнадцать миллионов рублей? Вас же обмануть могут. Давайте переведём деньги на компенсационный счет…»

– Инвестиционный, Михаил Сергеевич.

Возникла пауза, и Евгений задышал чаще.

– Ну и? Перевели?

– Что же я, дурак, что ли? – обнадёжил я парня смехом. – Я им не верю…

– Ну и правильно. Правильно, что не верите.

– Я иначе сделал. Я после этого решил перевести деньги в другой банк.

– И-и-и? Перевели? – испуганно спросил паренёк.

– Пока нет. В раздумьях я. Ещё и Антон какую-то компанию по вложениям нашёл. Он пьющий, но иногда дело говорит.

– И не надо, Михаил Сергеевич. Ну его на…

– Чё?

– Я говорю, ну его надоумил же кто-то. Может, и честный человек надоумил. Сейчас мы полностью решим проблемы с безопасностью всех ваших накопленных средств, Михал Сергеич. Скажите, а карта при вас сейчас?

– Конечно, при мне. Я её у самого сердца ношу всегда. Мало ли…

– Продиктуйте, пожалуйста, цифры на лицевой стороне карты.

– Два ноль-ноль четыре, один шесть три пять, девять ноль два шесть, семьдесят шесть шестьдесят девять.

– Михаил Сергеевич, но карта с таким номером не зарегистрирована. Может, зрение подвело?

– Да хуй там! Я тебе с трёх метров гвоздём глаз вынесу к херам, а ты говоришь зрение. Я вам специально от балды цифры сказал. Думал, что вы мошенники. А раз видите, что такой карты нет, значит, не мошенники.

– У-у-уф… Вы ещё и шутник. Не пугайте нас так, ради бога.

– Да я не пугаю, не пугаю. А какая там подозрительная активность на моём счету обнаружена?

– Был обнаружен перевод на сумму в шесть тысяч триста двадцать три рубля и семьдесят восемь копеек. Вы не переводили такую сумму?

– Нет. Я точно не переводил. Для меня это преогромная трата.

– Услышал вас. Значит, ваши деньги хотели перевести мошенники.

– Вот бляди!

– Да вы не переживайте. Сейчас мы вопрос решим, – воодушевился клерк.

– Погодьте, Антон проснулся. Щас спрошу у суки. Антон, мразь, ты переводил с моей карты деньги? Переводил?.. Евгений, он переводил! Это мудоглазище корявое переводило мои денежки кровные.

– Как переводило? То есть переводил. И с какой формулировкой и какую сумму оно переводило?

– Подождите, Евгений. Антон, мразь, а формулировка и сумма?.. Так… Так… Какой кошмар! Мой месячный рацион. Евгений, вы слышите меня?

– Слышу, Михаил Сергеевич.

– Он перевёл со следующей формулировкой: «Перевожу шесть тысяч триста двадцать три рубля на покупку вибратора „Баловень-дребезгун“, который специалист Сбербанка Евгений Котляренко должен засунуть себе в жопу. Подзарядка секс-гаджета осуществляется при помощи…»

– Вы будете оштрафованы за оскорбление сотрудника Сбербанка.

– Чем я вас оскорбил?

– Хамством. Ваша карта будет временно заблокирована.

– Антон! Какой-то свинорылый Тарас хочет лишить нас поездки в Севастополь и Ялту! Он хочет отобрать наши деньги на дроны, Антон. Женя, ты здесь? Ты не из крымского отделения «Сбера», случайно?

– Из хуемского, урод…

– Слава России, Женя!

Бене

Серо-голубые глаза Натальи скрыты за модными солнцезащитными очками. На губах поблёскивает рубин помады, а заострённый подбородок шкодливо вздёрнут. Юбка, больше напоминающая набедренную повязку, оголяет роскошные ноги. Наташа великолепна не только в жизни, но и на телевизионной картинке. В программе «Сельский час» она рассказывала об успехах аграрного сектора нашей фирмы. На её изображение фантазировали: суровые механизаторы российского Черноземья, улыбчивые среднеазиатские хлопкоробы, темпераментные зеленщики Закавказья и весь мужской коллектив нашей фирмы, за исключением руководства. Именно благодаря директорату девушка знала все финские бани пригорода. Иногда за Наташей заезжает супруг Алексей. Серый и выпуклый мужчина, похожий на счётную машинку «Феникс». Лёша – бухгалтер, но в отличие от жены не главный.

От дверей офиса до шоссе двести метров по разбитому просёлку.

– Натали, в пятнадцати километрах отсюда есть отличный ресторан при уютном мотеле. Там подают изумительные стейки, хорошая винная карта и чудный вид на лес.

– Твоя наглость беспредельна, Феликс. Ты знаешь… а вот я не против. Нужно придумать, что Лёшке сказать.

– Скажешь Лёшке, что давала второе интервью программе «Сельский час», но его потом вырезали.

От радости резко жму на педаль газа, и после глухого удара машину резко подбрасывает вверх. Под вскрик Натальи магнитофон «выплёвывает» кассету. Уже на трассе меня обгоняет Валера. Он сигналит и энергично машет рукой, призывая остановиться. Валера показывает на масляный след и сообщает, что хана картеру.

Он тащит меня на буксире, а рядом с ним сидит Наташа. Наверняка он рассматривает её грудь и приглашает домой, чтобы насладиться последним концертом Гэри Мура. А я слушаю Accept и что есть силы охаживаю кулаком спинку пассажирского сиденья. Как малолетний идиотик, которому отказали в покупке приторного леденца.

Мастер, покачивая головой, долго трёт ветошью промасленные руки, выносит финансовый вердикт и просит заехать через три дня. Валера советует меньше гонять, а Наташа нежно шепчет на ухо:

– А всё форс, Феликс. Обыкновенные форс и… форс-мажор в итоге.

Мне жутко не хочется домой, и я начинаю листать записную книжку.

Марика (грудь третьего размера, познакомился в «Ригонде»), тел. 678…

Света (жена повара, рыжая), тел. 573…

Ира (студентка из Старой Риги, познакомился в парфюмерном), тел. 659…

Скайдрите (дочка адвоката Андриса Вильгельмовича, познакомился в Юрмале), тел. 436…

Скайдрите извиняется, что сегодня никак не сможет, потому что уже договорилась с Дайнисом. Он занимается спортивным ориентированием, любит готовить хлебный суп, слизывать шоколадный крем с сосков и предлагает ей как можно скорее жениться. Латышки зачастую безумно откровенны… У Иришки под глазом большой лиловый синяк, полученный в противостоянии с агрессивным отцом-таксистом. Зрелая женщина Валентина из ювелирного предлагает поиграть в госпожу и покорного раба. Но я и так морально надломлен. А пьяный халдейский бунт в её планы наверняка не входит.

Кружка ледяного пива немного снимает возбуждение. После второй поломка машины кажется пустяковой неурядицей, а допивая четвёртую, отказываюсь от идеи поймать такси и решаю прокатиться до Юрмалы на электричке.

Просыпаюсь от резкого толчка. В вагоне три человека, за окошком пейзаж, доселе мною не виданный. Раздвижная дверь тамбура резко отскакивает вправо, и я спрыгиваю с железных ступенек на крупный щебень насыпи. Передо мной проплывает борт последнего вагона и открывается вид на огромное поле. По другую сторону железнодорожного полотна – лес. Судя по тому, что на станции нет даже перрона, я сел не на ту электричку и заехал в жуткую глухомань.

Пыль просёлка густым слоем ложится на мои новые итальянские туфли. Она забивается в манжеты брюк, въедается во взмокшую от пота белую сорочку. До леса остаётся совсем немного, когда я замечаю небольшой пригорок, укрытый густым ельником. Из-под тяжёлых ветвей пробивается блеск чёрного мрамора и низких оград. Появись я здесь два года назад, и некий Артурс Вайдерс подсказал бы, как пройти до ближайшего населённого пункта. Но он ушёл именно два года назад и с сочувствием смотрит на меня с овала чёрно-белой фотографии, почему-то заставляя вспомнить Наташу.

Её изящные лодыжки подрагивают на мощных плечах Валеры. Она перекрикивает гитарные рифы Гэри Мура и просит ударов посильнее. Валера смотрит, как оргазмирует Наталья, синхронно заканчивая акт. А я прохожу мимо крохотного погоста, сочувствуя Артурсу Вайдерсу, который не дожил до моего появления здесь всего каких-то два года. У него милые и тихие соседи, сутки напролёт слушающие пение птиц и шелест листьев.

Заслышав лай собаки, понимаю, что иду в правильном направлении. Огромный лохматый пёс мечется на длинной проржавленной цепи, охраняя территорию перед небольшим домиком. Колодец, крохотная клумба, выложенная камнями, ладный амбар из валунов. Хуторской фэншуй… На пороге дома появляется неопрятный хозяин с большим животом, подчёркивающим худобу ног. Громко спрашиваю, где здесь поблизости магазин. Во-первых, мне хочется пива, а во-вторых, такой вопрос не вызовет подозрений. Обладатель объёмного живота медленно выговаривает на латышском о правильности моего пути.

Вскоре я упираюсь в большой металлический ангар. На меня с удивлением смотрят два рабочих в синих комбинезонах. Они даже затягиваться при моём появлении стали глубже.

– Вечер вам добрый. Не подскажете, где я нахожусь?

– У завода по производству лакокрасочных изделий ты находишься, – отвечает тот, что постарше.

– А населённый пункт как называется?

– До населённого пункта ещё два километра. А называется он Бене.

Созвучно моему приключению, думаю…

– Мне в Юрмалу надо. Согласен на три счётчика.

– Это не таксопарк, а завод по производству лаков и красок.

– А за пять счётчиков отвезёте?

Работяги переглянулись.

– Покажи деньги, – ощерился золотыми коронками тот, что постарше.

Содержимое бумажника его удовлетворило.

– А вдруг ты хочешь угнать нашу машину. – Молодой провёл ребром ладони по горлу.

– Во-первых, я вашей машины не видел. Во-вторых… во-вторых, у меня и своя есть.

– А оружие у тебя есть?

– Нет.

– Проверить можно? – не унимался молодой.

– Проверяй.

В поисках ножа ощупывает брюки на уровне лодыжек. С минуту мужики о чём-то перешёптываются.

– Короче, извини, парень. Времена смутные, поэтому лучше мы не заработаем, но зато живы останемся.

– Чего тогда комедию ломали? И бабушка ещё надвое сказала, долго ли вы на вредном производстве живы останетесь.

Выставляя на прилавок пиво, продавщица сельпо долго изучает меня взглядом.

– Куда нарядный такой? На свадьбу?

– Если только на кошачью. А автовокзал у вас где?

– Откуда в селе автовокзал? Автовокзала у нас нет. Остановка недалеко, – указывает рукой девушка.

Я иду по дороге, голосуя все проезжающие мимо авто. Редкий случай, когда ни желающих помочь, ни стремящихся заработать не находится. До остановки остаётся не больше двадцати метров. Увидев приближающийся ЛАЗ, похожий на гигантский перевёрнутый холодильник на колёсах, ускоряю шаг. Автобус медленно притормаживает, открывая только переднюю дверь, и тут же трогается с места. Я стою с разведёнными в стороны руками. Потные ладони сжимают бутылки с пивом. Кого так ненавидит водитель этого тарантаса? Русских, горожан или, может, всех пассажиров… От полной безысходности продолжаю движение в сторону Риги, не обращая внимания на начинающийся дождик, который оставляет разводы на моих туфлях. Дождь усиливается, когда я подхожу к следующей остановке. Откупорив бутылку пива, закуриваю и слышу завывания, доносящиеся из леса. Собаки так не воют, но и до леса далековато. Можно взобраться на крышу бетонной остановки. Но спать на бетоне будет холодно. Допив пиво, я укладываюсь на жесткие бруски давно не крашенной лавки…

Просыпаюсь от грохота подпрыгнувшей на ухабе фуры. На часах пятнадцать минут восьмого. Мне зябко, но голова совсем не болит. Ночь, проведённая на свежем воздухе, – вот оно, лучшее лекарство от похмелья. За рулём старенькой зелёной «копейки» пожилой латыш с длинными седыми волосами и острым носом. Выкладываю купюры на приборную доску, но он говорит, что это много, и говорит, что до Риги довезёт за половину. Его добрая улыбка заставляет меня настоять на своей цене.

Перед входом в офис «Пардаугавы» курят Наташа с Людой. Наташа успела переодеться. Значит, ночевала не у Валеры.

– Феликс, ну и видок… Где ты был?

Она ещё и смеётся.

– В Бене я, блядь, был. В самом настоящем Бене!

– Это же где-то на литовской границе, – встревает Люда.

– Недалеко.

– Ты перешёл на провинциалок? – хихикает Наташа.

У зеркала расчёсывает густые брови Аркадий. Товаровед Аня рассматривает себя в зеркальце пудреницы, забавно мотая головой по сторонам. Вытянув губки, оценивает мой экстерьер.

– Феликс, ты похож на породистого кота, вытащенного из центрифуги допотопной стиралки.

– Я бы на твоём месте поехал домой, – добавляет Аркадий, принимаясь чесать усы.

– Нет, сначала Феликс расскажет нам о том, как он гульнул. Феликс, ты же знаешь – я не отстану.

Зная, что Аня и вправду не отстанет, рассказываю о своём круизе в Бене. Все перестают хохотать, когда в кабинет влетает Юра. Свежий, благоухающий, всегда активный.

– Феликс, хорошая новость! Есть отличный гешефт. Прыгай в тачку и езжай в Бене. Там недалеко лакокрасочный цех, но у них очень слабо с реализацией. А меня узбеки просили. Тебя ждёт мастер. Его зовут Висвалдис…

По Аниным щекам ползут змейки туши, и она неприлично громко икает. Аркаша, плюхнувшись в кресло, бьётся головой о сложенные ладони. Я прыгаю по кабинету и, вставляя через каждое слово «блядь», кричу, что у моей машины пробит картер, что мои итальянские туфли расклеились, что мне хочется в душ и я ненавижу городок Бене. Прикусив губу, Юра похлопывает меня по плечу и отправляет домой. Затворив за собой дверь, я слышу новые раскаты смеха.

Деви

По коридору неслась рекламный агент Камилла. Лиловые сабо на платформе высотой со взрослого кокер-спаниеля, джинсы в облип, волосы лохматые. Наложить грим, «Стратокастер» в руки – и вылитый Джинни Симмонс из группы KISS. Камилла – это тип восторженно-сумасшедших женщин. Она крикливая, как стая чаек, и непредсказуемая, как прибалтийская погода.

– Фил!!! Фил, ты знаешь Жору Деви? – кричит Камилла.

– Знаком.

– Феликс, он гений! Он нереальный гений!

– Он занудлив, – говорю. – И с каких пор ты прикипела к хоккейным комментаторам? Да к тому же к бездарным.

– Ты моральный урод, Феликс! – хохочет Камилла. – За это и люблю. При чём тут репортажи?! Ты слышал, как он поёт? Он гений!

– Он ещё и поёт?! – ответил я, подражая профессору Преображенскому.

– Зайди на «Ютуб»! Я убегаю, Фил! Зайди на «Ютуб»! Там гениальный Жора Деви. Бард, певец, гений…

Вечером я зашёл на «Ютуб». Жора игнорировал ноты, делал сладкие гримасы и пел пошлятину.

Помнишь, как мы шли по тем аллеям,

Где встречали лето и рассвет,

Где, с годами быстрыми взрослея,

Ты раскрыла первый свой секрет.

Так не пели даже в плохих советских кабаках. Фарцовщики, проститутки и завмаги погнали бы Жору со сцены с матом и улюлюканьем.

Через три дня навстречу мне мчалась всё та же непредсказуемая Камилла. В лиловых сабо, косметике и в раздираемых мощными ляжками джинсах в цветочек.

– Феликс! Жора Деви оказался конченым мудаком. Жора Деви заебал, Феликс!

– Другая в твоём возрасте возрадовалась бы, – говорю.

– Пошляк! Жора Деви хочет рекламы! На халяву! Он хочет такой рекламы, какой не хотел «Депеш Мод».

– Но он же гений…

– Он мудак! У него в Юрмале концерт «Формула счастья», и он хочет рекламы как «Депеш Мод».

– Главное, чтобы он за «Формулой счастья» в комментарии «Формулы-1» не ударился. Болиды до финиша хер доползут…

Через три дня я встретил соседа Сашу Блюмта. Саша поинтересовался, не хочу ли я съездить на концерт Жоры Деви «Формула счастья». Сказал, что они дружат, что Жора талантлив, но одинок. Я понял, что судьба просто обязывает меня узнать Жору не только как комментатора, но и как певца.

Зал, вмещающий тысячу человек, был практически пуст. Человек двести пятьдесят, от силы – триста. Жора появился с опозданием на полчаса и, поправляя микрофон, посетовал, что не аншлаг. Сам артист прижимал к пузу акустику, коллеги вышли с электрогитарами. На Жоре были красивые лаковые штиблеты, красная жилетка с люрексом и чёрные брюки с лампасами.

– Тореро, блядь, – проговорил я вполголоса.

– Феликс, умоляю. О впечатлениях потом.

Первые аккорды окунули в эстетику грушинских музыкальных сходняков. Распластав руки по спинке скамейки, Саша, наклонившись к моему уху, шёпотом произнёс:

– А я вспомнил, как меня родители малышом сюда приводили. На спектакль «Кот в сапогах» и на певца Дана Георге Спэтару.

– Цыганщина?

– Нет. Он был популярен в Румынии.

– Это одно и то же.

Подняв взор на деревянный потолок старого зала, я тоже воскресил картинки из детства. Я с родителями иду по берегу взморья, мы фотографируемся на фоне затянутого льдом и снегами горизонта, бабушка кормит меня мороженым в кафе «Холодок». Вдруг раздался неимоверный грохот. По краю сцены побежали огни от петард.

– Ну ни хуя себе! – вскочив с места, заорал Александр.

– Да как вам не совестно! – опротестовала удивление полная дама с мальчиком лет десяти.

– Простите, у него контузия, – вступился я за приятеля.

– И что?! У меня дед был контуженный, но на людях такого себе не позволял. Я сейчас полицию вызову.

– Полицию она вызовет. Я тебе вызову, блядь, – вступил мужчина в костюме «Адидас» и златой цепью из пушкинского лукоморья.

Колокола, колокола

И танцы около стола.

К утру заветренный салат

И возглас мой: «Ну как я рад!» —

…пел Деви. На краю сцены неуклюже закидывал гитару за спину патлатый юноша в прыщах и поту. Полная женщина засеменила к выходу и вскоре вернулась в зал с двумя полицейскими. После короткой беседы нас отпустили. В караоке было шумно и многообещающе весело. В Ригу мы вернулись утром следующего дня.

У камина

Феликс посмотрел вслед большому зелёному внедорожнику. На борту белела размашистая надпись: «Посмотри на Бога, и твоя жизнь изменится». Номер у машины был соответствующий – LEVIT. Феликс подумал, что на катафалке все эти художества смотрелись бы более уместно. Божьи люди обдали мириадами брызг, и Феликс с грустью посмотрел на свои новые джинсы. В этот самый момент позвонили из рекламного агентства. Клерк долго и вежливо здоровался. Начал грамотно и не издалека.

– Мы занимаемся съёмкой малобюджетного рекламного ролика для фирмы Bernero, поставляющей на наш рынок камины и котлы. Сразу скажу, что телефон дал ваш коллега с радиостанции, и мы очень заинтересованы в том, чтобы вы снялись у нас.

– Я как-то не по этой части, – с грустью в голосе ответил Феликс.

– Но вы очень подходите на эту роль. И внешность, и голос. Да и в городе вас знают.

– Ну да… Но не как каминного истопника.

Феликс посмотрел в витрину. Попытался разгладить опухшее от пьянки лицо. Нет, с таким лицом нельзя рекламировать камины, а уж тем более котлы. Всполохи пламени, вилы, прямые ассоциации…

– Поверьте, мы на вас очень рассчитываем.

– Это зря. Я патологически ненадёжен. А сценарий можно узнать?

– Конечно! Конечно, можно, – воодушевился клерк. – Вы играете отца. Сначала появляетесь в кадре пишущим за столом, а потом на фотографии, висящей на стене в красивой рамке.

– Я надеюсь, рамка без чёрной ленточки наискосок?

– Нет, ну что вы! На милой семейной фотографии.

Феликсу стало грустно. Две дочери уже долго не видели своего отца и явно не оценили бы столь наглой лжи с экрана.

– Вы не описали действа.

– Значит, так. – В голосе собеседника появились нотки надежды. – Вы сидите за столом и пишете. К вам подбегает дочка, но вам не до неё. Тогда она бежит в спальню к маме. Но мама смотрит телевизор и не хочет отвлекаться. Тогда она бежит в комнату к братику. А братик играет в компьютер…

– Потом она бежит в комнату к бабушке, а та вяжет носки. Она тут же устремляется в комнату к дедушке, а старичок занимается онанизмом. Бедняжка бежит в комнату прислуги, а там горничная отдаётся папиному шофёру. И девочка решает, что понять её может только собачка, но собачка грызёт кость. И вот она! Кульминация! Малышка подбегает к камину, и он начинает с ней разговаривать. А голос за кадром произносит: «Психические расстройства у маленьких детей далеко не редкость в наше динамичное время… Избавьте своего ребёнка от недопонимания и одиночества».

Молчание длилось недолго. Собеседник, его звали Максом, пришёл в себя:

– Нет, нет! После братика девочка берёт спички, разжигает камин, и вся семья собирается у него греться.

– А они все замёрзли?

– Ну… Нет, наверное. – В голосе засквозила безнадёжность арктического лета.

– А зачем тогда греться?

– Сценарий.

– Это не сценарий, а херня! Кстати, сколько лет девочке, которую откастинговали на дочь?

– Восемь.

– В любой цивилизованной стране вас бы за такой ролик посадили. Беспризорная девочка, которая, простите, до манды даже родной матери, бегает как очумелая по дому, чтобы от одиночества не стать немой. В семье каждый живёт сам по себе. В итоге ребёнок бёрет спички, а детям, Максим, со спичками играть запрещено. Кстати, если девочка в ролике ещё и рубит, и таскает дрова для камина, то его можно выставить в Каннах как самый садистский. И ещё вопрос. Услышав слово «малобюджетный», я невзначай подумал о гонораре…

– Мы готовы заплатить… двадцать евро.

– То есть на сигареты и пиво. Причём и сигареты, и пиво дешёвые.

– Двадцать пять…

– Торговать своей физиономией за такую сумму может только человек с малобюджетной душой. Максим, посмотрите на Бога, и ваша жизнь изменится. И вообще, мне только что забрызгали новые джинсы.

Труба замолчала. Мысленно Феликс пожалел новые штаны и рекламный бизнес.

Утром в студии попахивало перегаром. Из лежащих перед Феликсом наушников вырывался Лободиный писк. До выхода в эфир оставалось пять минут. Генеральный продюсер Стасик перестал листать журнал с белыми полуголыми латышками. Свернув глянец, хлопнул себя по коленке:

– Фил, слушай! Ещё вчера хотел предупредить, но забыл. Тебе наберут из фирмы по продаже каминов и котлов…

– Они уже звонили. С идиотским сценарием и уверенностью, что я просто обязан у них сняться.

– И что ты им сказал?

– Я был корректен, но мы друг друга так и не поняли.

Лицо Стасика стало неприятным и суровым.

– Феликс, это наши новые партнёры. И партнёры очень хорошие. Так что перезвони им, скажи, что согласен сняться в ролике. Пусть и за малые деньги. Старик, ну нельзя же быть таким меркантильным.

Девушка погладила Феликса по груди и хихикнула:

– А я видела тебя в рекламе каминов. Моя мечта… дом, дружная семья, детишки, собака и камин на первом этаже.

– Ты заработаешь на всё это раньше меня.

Феликс сделал глоток виски, оставил деньги на тумбочке и отправился в душ.

Прогресс неумолим…

Главный долго стоял у окна, пытаясь разбудить в себе былого романтика. Он любовался видом скованной льдом реки и склонившихся над ней деревьев. Затем Андрей Викторович перевёл взгляд на глянцевую коробку с фотоаппаратом, выпил и вызвал Буторина. Слава тоже успел опохмелиться, но рвения работать не испытывал. Андрей Викторович сделал очень глубокую затяжку и, выпустив дым, произнёс:

– Прогресс неумолим. Неумолим как стервозная женщина, как наш с тобой алкоголизм.

– Пьянство, Андрей Викторович, – вставил Буторин.

– Нет, именно алкоголизм, Слава. Смотреть правде в глаза – это тоже искусство. Итак, о прогрессе. Его шаги слышны за много вёрст. Новые виды топлива, новые сплавы, новые чудо-лекарства. Даже шлюхи стали другими. В них стало больше синтетики, больше наигранности и фальши. Видел новые музыкальные аппараты в кафе? Раньше там были виниловые пластинки, а сейчас там просто цифровые записи. Так и со шлюхами. Всё измеряется цифрами. Цифра проникла в умы и души. (Водка уносила Андрея Викторовича.) Цифра в ливере и в книгах. Цифра в машинах и лошадях. Ладно, не стану утомлять. Итак… Редакция купила японский фотоаппарат. Чудо западной техники. И купила она его за очень дорого. Этому красавцу не нужна плёнка. Он снимает на карточку памяти. Плёнка жила годами, десятилетиями, а здесь другое. Снял и стёр, снял и стёр. Это удобно, но бездушно. Всё как в отношениях самца и самки, но не человека.

– Это правда. Но зато ускоряет процесс, делает журналиста более мобильным, более продуктивным, что ли. Я, если честно, давно на такой фотик коплю.

Андрей Викторович, погладив коробку, по-доброму улыбнулся:

– Вот видишь… Считай, что я прочёл твои мысли, Буторин. Это тебе для работы. Но! Ты возьмёшь это чудо техники не для баловства, а именно для прорыва. Сфотографируй что-нибудь эдакое… эдакое сенсационное, паранормальное. Встряхни мир. Напиши хорошую байку, сопроводи фотографиями. Я в тебя верю.

Схватив коробку, Буторин рванул в забегаловку и тут же обмыл новенький цифровой Sony. Бережно завернув «японца» в чёрный полиэтиленовый пакет, Слава отправился домой к Игорю Дайкину, с которым они частенько делали материалы. Игорь взял три дня отгулов и посвятил их наведению порядка в альбомах с марками, дав себе слово не пить как минимум неделю. Марки были своеобразной терапией. Он смотрел на квадратики и прямоугольники, восхищался ими, вспоминал детство. Появление Славы Дайкин воспринял как предвестие чего-то дурного. Показав серию «Леса Гватемалы», Игорь повёл друга на кухню. Слава тут же водрузил на стол бутылку «Столичной», два лимонада и фотоаппарат. Увидев коробку, Игорь присвистнул:

– Вот это машина! А поехали завтра в лес валунов. Там очень много интересного. Большие камни, сосны огромные.

– Там Сёма в прошлом году руку сломал. Залез на валун и ёбнулся. А руки перед собой выставил. Думал, он кот, блядь. Лес валунов – это опасное место.

– Сёма был пьян и чересчур романтично настроен. А мы не будем пить.

– Что делать трезвым в такой красоте, Игорь? Дымка алкоголя обязана подчёркивать все прелести природы. Это же как обрамление, как рамка для картины.

– Можно поехать в парк «Счастливые лоси».

– У нас полредакции лосей. И счастливых, и несчастных, и с рогами, и с таким же идиотским, как у лося, взглядом. А потом, там недавно Зоя была, Игорь. Написала абсолютно дурацкий репортаж о том, как лось укусил за руку какого-то мальчика.

– Знаю. Этот идиот сунул ему в ноздрю игрушечную палочку из набора волшебника…

– А знаешь что, Славка… давай съездим на кладбище.

– И что мы там наснимаем? – Славик разлил по рюмкам. – Памятники, оградки, пьющего сторожа?

– Узко мыслишь. Мы пойдём туда ночью. Снимем репортаж «В поисках паранормального». Если повезёт, то действительно что-нибудь интересное захватим в кадр.

– А если не повезёт?

– А если не повезёт, то Ира прифотошопит какое-нибудь привидение.

С мраморного надгробия на странников смотрел полноватый мужчина в клетчатой рубашке. Слава нащупал в сумке бутылку и дрожащей рукой поставил её на скамейку. Протягивая стаканы к тусклому свету виднеющегося вдалеке фонаря, бережно разлил.

– Ну, за тебя, Арнольд Ефимович Клацкин, – с грустью проговорил Буторин.

– За него и не чокаясь, – поддержал друга Игорь.

Опрокинув стаканы, экскурсанты немного помолчали.

– Наверняка Арнольд Ефимович Клацкин прожил яркую и нужную стране жизнь, – шёпотом выговорил Слава.

– А почему ты так думаешь?

– Ну вот смотри. Родился в 1908 году. Ушёл в мир иной в 1988-м. Война, стройки коммунизма, дети, внуки.

– А может, он рецидивистом был, Слав? Может, стройматериалы пиздил на стройках коммунизма или баб штабелями в постель укладывал?

– Не верю. Слишком добрый взгляд.

– А я бы так не сказал. – Игорь разлил по второму разу. – Взгляд тяжёлый, подбородок квадратом, нос жирный и рыхлый.

Игорю хотелось спорить, выдвигать гипотезы, исследовать жизнь неизвестного ему покойника.

– Слушай, мы пьём на могиле ушедшего в мир иной человека. А стало быть, о нём либо хорошо, либо ничего.

– Ни хера, Славик! Ещё можно говорить правду. Суровую, блядь, сермяжную правду.

– Но в более подходящих местах. Не знаю, как тебе, Игорёк, но мне немного страшновато. Ещё эта Лидия Фёдоровна Мрохлик искоса смотрит.

– Да и Валдис Гунтарович Гросс за нами подглядывает, – усмехнулся Игорь.

Через час Игорь предлагал включить плеер и послушать что-нибудь из doom metal. Слава сопротивлялся и умолял не богохульничать. За это время друзья успели обсудить обитателей нескольких близлежащих могил, погадать об их жизненном пути, пожурить незнакомцев, плохо присматривающих за последним приютом родственников.

– Что-то ни хера интересного. Ни голубых огней, ни теней.

– Может, оно и хорошо, Игорёша. Молоды мы ещё, чтобы в штаны начать регулярно ссаться.

В этот момент раздался скрипучий, кряхтящий, омерзительный смех. Он был устрашающим и ехидным. Так смеются умалишённые, вредные старики и старухи. За смешками сразу наступила тишина. Слава взял фотоаппарат, с трудом снял крышку объектива и только с третьего раза смог включить «Соньку». Игорь принялся наливать, колотя горлышком бутылки о стакан. Скрежещущий смех раздался во второй раз. Но сразу за ним что-то громко ухнуло, а на голову Дайкина упала сосновая веточка. Друзья увидели, как две медленно танцующие тени резко возникли в темноте и снова исчезли. Это были силуэты мужчины и женщины. Протяжный мученический женский стон пустил по коже друзей горячие струйки пота, а новый смешок заставил прижаться друг к другу. Игорь вскинул фотоаппарат, нажал на кнопку съёмки, и кладбищенскую аллею озарила мощная вспышка, высветившая две застывшие фигуры.

– Й-о-б твою ма-а-ать! Какой пиздец! Зомбаки! – завопил Буторин и бросился прочь.

Игорь поддержал его трассерами матерных слов и тоже бросился наутёк. За спиной раздавались смешки, леденящие душу завывания и хохот. Пробегая мимо массивного надгробья, Слава получил подножку и тут же несколько ударов по бокам. С жутким воплем он выронил фотоаппарат, и ужас заставил его бежать дальше.

Утро парочка встретила в баре «Путь в астрал». Заведение находилось неподалёку от небольшой железнодорожной станции и полностью оправдывало своё название. Под потолком висел старенький телевизор, нон-стопом показывающий футбол и хоккей, мебель была изрядно обшарпана, а выбор напитков напоминал игру в рулетку. В баре торговали палёнкой, и не всегда высокого качества. В девять утра Слава набрал главного.

– Андрей Викторович, смею доложить, – заплетаясь, выговорил Буторин. – Жизнь по ту сторону стены есть.

– По ту сторону какой стены, блядь? – заорал главный.

– По ту сторону стены безвременного пограничья, Андрей Викторович.

– Где фотоаппарат, мразь? – орал главный. – Скажи честно! Ты проебал чудо японской инженерной мысли?

– Нет… они забрали его. Путники серых долин. Забрали и унесли в потоки сумрачного дна. И только вспышка озарила дорогу… – заключил любитель фантастики.

В редакции Буторин с Дайкиным появились через день. Андрей Викторович встретил их матом, перегаром и душеспасительными возгласами. Фотоаппарат нашли в тот же вечер. Обычно технику у ломбарда просто забирали, стараясь не вдаваться в криминальные подробности и не привлекая полицию. Но что-то подсказало Андрею Викторовичу, что в этом деле есть нюансы. Он обратился к своему другу детства Генриху, частному детективу и редкому проныре. Расследование длилось недолго. Как оказалось, о планах Буторина с Дайкиным прознал Гриша Гасько, у которого Дайкин увёл девушку, а потом её бросил. Гасько и устроил кладбищенский спектакль с кашлем и завываниями. Сделал он это из мести, но природная жадность заставила Гришу сдать фотоаппарат в ломбард.

– Мог бы просто подбросить к порогу редакции, – заключил главный, подписывая лист об увольнении Григория.

Бобби

Красивая, миниатюрная. Коктейль пьёт изящно. Знает, что все на неё смотрят, поэтому всё по нотам.

– День добрый! Не помешаю? – спросил Павел.

– Ни в коем случае, – улыбнулась девушка.

Ему сорок семь, ей не больше двадцати пяти. И улыбнулась она, скорее всего, из жалости. Господи, ещё и аромат духов, одурманивающий мгновенно. Вот по газону, что перед Пашиным домом, носятся два малыша, а она хлопает в ладоши и смеётся. Вот они бредут по берегу моря под накрапывающим дождём. Она жмётся к его плечу и рассказывает какую-то забавную историю.

– Павел, – медленно проговорил Паша.

– Полина, – охотно ответила девушка. – Лицо у вас знакомое, Павел. Ну вот очень знакомое.

– Говорят, на Рассела Кроу похож. Нескромно, да?

– А ведь точно! – всплеснула руками Полина. – Очень вы даже и похожи на Рассела Кроу! Но вы в прекрасной форме, а Рассел сейчас располнел. Как я люблю Рассела! Как я люблю «Нокдаун» с ним!

Яркая, открытая, нежная! Сидя на кожаном диване в гостиной, Полина раскладывает фотографии по стопкам, чтобы сложить их в альбомы. Что эта бездушная цифра? Она определённо любит настоящие фотографии, бумажные книги и чёрно-белое кино.

– А вы вот на известных актрис не похожи. Но способны затмить любую из них. Это я не в банальности скатываюсь, Полина. Я вполне серьёзно.

– Верю. В вас сразу угадывается серьёзный человек, Павел. И ваш свободный стиль одежды, и эта влекущая улыбка, и волосы, прилизанные воском, и решение попытать счастья со мной. Вы сама серьёзность! – засмеялась девушка.

– Просекко будете?

– А вот и буду.

Спустя час Паша уверял Полину, что знал о её существовании с детства, но судьба слишком долго разводила их тропы. Он восхищался её голубыми глазами, густыми пшеничными прядями и салатовым брючным костюмом.

– Ну а парень у тебя есть? – неожиданно и прямо поинтересовался Павел.

– Откуда, Пашенька?! Откуда в институте культуры парни?

– Мир не ограничивается этим институтом.

– Согласна. Ладно… приведу пример. Нравился мне один. Учится со мной. Вот прямо очень он мне нравился. Игорь зовут, из Новосиба. Высокий, худощавый, волосы чёрные, черты лица резкие. И вот сидим мы как-то в кафе, а я ему намекаю, намекаю… А он мне выдаёт: «Хм… с парнями у меня уже было, а вот с девушкой нет. Нужно попробовать».

– Попробовала?

– Не стала. В последний момент передумала, побрезговала. Педиков сейчас, Пашенька, больше, чем нормальных. А ты спрашиваешь, есть ли у меня парень.

– Позорит город, гадёныш.

– Согласна! Кстати, я тоже из Новосиба. В Москву на три дня, а потом домой.

Паша смотрел на белый матовый треугольник люстры и думал о плюсах и минусах. С одной стороны, неразумное количество пидорасов – это несомненный плюс из поговорки «нам больше женщин достанется». С другой стороны, это гигантский минус. Пидорасы – это авангард содомитов. Они ведут человечество к погибели. Но каков подход! С парнями у него было, а с девушками нет, но надо попробовать. Скажи этот Игорь такое во времена Пашиной юности, он бы стал изгоем, презренной тварью. А сейчас…

Рядом дремала обнажённая Полина. Эротично потянувшись, девушка набросила халат.

– Пора мне, мой Рассел!

– И куда же пора?

– Бобби ждёт.

– Собака, что ли?

– Знаешь… в какой-то степени – да.

– А если подробнее? – присел на кровати Павел.

– Бобби – и муж, и сторожевая собака. А назвали его так в честь шахматиста Бобби Фишера. Не Робертом, а именно Бобби. Так в паспорте и записали. Отец был шахматистом, мама – шашисткой. Они видели его гением шахмат, а он вырос в барыгу. Но в большого и успешного.

– Ты же сказала, что у тебя нет парня.

– А Бобби и не парень, Пашечка. Бобби – муж. Месяц назад Бобби исполнилось шестьдесят два. Он ревнив, скуп, жесток, фантастически развратен. Бобби любит меня унижать, а я научилась делать это с ним.

– Вот пидорас!

– Ни в коем случае! Не смей! Бобби – бисексуальное животное. Положение обязывает. Положение и круг, который я и люблю, и презираю одновременно. А с тобой было очень здорово, Паша! Это правда. Ты действительно серьёзен. Серьёзен в подходе к сексу, что делает тебя волшебником.

Когда дверь хлопнула, Паша налил виски, а выпив, прижал к носу подушку, на которой недавно лежала Полина. Через два часа он встретился с Бобби и полностью отчитался о встрече, отдал флешку с записью видео.

– А зачем тебе был этот спектакль, Бобби?

– Ну не просто же так… Поля – дурочка. Проболталась подруге, что собирается со мной разбегаться. А это суды, раздел имущества. Для меня болезненный, как понимаешь. Но у нас в договоре есть пункт. Если она сбляднула, никаких выплат.

– А неплохо я тебе сэкономил, Бобби.

– Ты и заработал хорошо. Плюс ко всему пидорасом меня обозвал. Я же трансляцию слушал.

– Это было частью игры.

– Мог бы и другое словечко подобрать. Ладно. За работу спасибо! Ценю. Скажи, а ты сам-то женат, Стас?

– Нет, Бобби. Я жутко влюбчив и ревнив. Я даже в Полину умудрился влюбиться.

Ветка

Феликса пригласили на выставку латышских художников в Посольство Латвии. Открывала действо миниатюрная женщина с широкими плечами, ладной причёской и тяжело откладывающимися в памяти чертами лица. Такую можно запомнить, только проживая в самой Прибалтике. Рядом с Феликсом переминался с ноги на ногу галерист и скупщик краденого Марат Шпильман. Он был плохо выбрит и дурно пах. Ладонью правой руки поглаживал лежащую в левом кармане пиджака фляжку. Женщина-посол по имени Сподра трезво оценивала свой этнос:

– Мы, латыши, народ грустный и депрессивный. Иногда мне кажется, что мы рождаемся не с криком, а со стоном. Или вообще рождаемся молча. Рождаемся, чтобы с первых секунд оценить, как много за спиной нашего многострадального этноса бед и трагедий…

– Начинается, блядь, – прошептал Феликс. – Открывает выставку, а ощущение, что очередной кладбищенский мемориал.

– Ну так и картины под стать. Живопись периода полного упадка. Эти полотна суициднику покажешь, так он какой-нибудь новый, изощрённый вид самоубийства изобретёт, – поддержал тусовщик Юра Сапрыгин, живущий на два города – Москву и Ригу.

Тем временем Сподра продолжала давить на сознание присутствующих, похрустывая костяшками коротких пальцев. Рядом с дамой стоял высокий лысый мужчина. То и дело, кивая головой, он строил гримасы сожаления, способные вызвать только смех.

– А это что за мудак? – наклонился к Сапрыгину Феликс.

– Бизнесмен Ромуальд Секелиньш. Он выставку и привёз. Поймали его на границе со спиртовым «контрабасом» в особо крупных размерах. Так он откупился, а теперь отрабатывает на межгосударственном уровне.

– Ясно. А послица внешне на Люду Сомину из циркового похожа, – заметил Шпильман. – Копия. Такая же прозрачная и рыбообразная. Помните, она потом ещё клоуном Мандаринкой выступала?

– Точно, – улыбнулся Феликс. – Недавно вспоминал её. Серенькая была, но забавная. Только грим её и спасал. А как сейчас Мандаринка, кстати?

– Спилась к хуям, – на выдохе произнёс Марат. – Вместе с братом и мужем. Говорят, они даже собаке наливали. Ну чтобы не гавкала.

– Живы? – поинтересовался Юра.

– Коптят ещё вроде, – выдохнул Марат.

Феликс расстроился. Люда была смешной и доброй. С ней переспала вся их компания.

Картины латвийских художников оказались не радужнее новости от Марата. В основном пейзажи болот, вазоны с камышами и рыбы разных форм и цветовых оттенков. Одна смотрела в мир из грязной раковины. Смотрела глазами человека, страдающего тяжёлой формой психического расстройства. В чешую треугольной рыбёхи впечатались красные серп и молот. На одном из полотен подобие русалки целовало взасос бледную худую девушку. Было и несколько портретов. Изображённые на них люди смотрелись торжественно-обречённо. Когда посол Сподра закончила, гости потянулись к столикам с едой и выпивкой. На гастрономии латыши сэкономили. Канапе оказались размером с напёрсток, алкоголя было мало, и до премиального он не дотягивал. Шпильман аккуратно налил водку из карманной бутылки в фужер для шампанского и залпом выпил:

– А ты-то как здесь оказался, Феликс?

– По культурному обмену.

– Это как?

– Мой друг Саша спит с женой первого советника Посольства Латвии. Саша на это мероприятие пойти не смог и предложил сходить мне. То есть мы культурно обменялись.

Именитых гостей на выставке не наблюдалось. Фриков Феликс заметил. В модном дырявом платье прогуливалась писательница-авангардистка Бася Мудохина-Стржич. Бася то и дело поправляла свои зелёные волосы и открывала над головой крохотный зонтик диаметром с небольшую пиццу. Раздаривал поклоны пройдоха Андрей Петров, присвоивший себе титул графа Комвольского.

– Ты только посмотри! – воскликнул Шпильман. – Ты посмотри, какая работа, Феликс! Это же шедевр.

На картине был изображён садовый гном, стоящий у полуразрушенного колодца. Язык гнома был вывален до ремённой пряжки, глаза широко раскрыты от ужаса. Из левого уха валил чёрный дым, а из недр колодца в небо устремлялся огромный мужской детородный орган.

– Интересует? – спросил высокий юноша на препаратах, представившийся Каспаром. Говорил он с акцентом и постоянно подёргивался.

– Меня нет, – спокойно ответил Феликс.

– Меня интересует. – Глаза Марата горели, но он попытался изобразить лёгкое равнодушие. – И чем же навеяно?

– Как чем? Жизнью. Все мы небольшие немножко гномики. А рядом страхи. Гномики боятся. Но мир даёт понять, что жизнь есть. И из воды в небо стремится Отец страсти.

– Впервые слышу, чтобы так хуй называли, – вставил подошедший Юра. – Нужно запомнить – Отец страсти. Мы, кстати, знакомы, Каспар. Встречались в Юрмале у Эвелины. Мы с вами в три часа ночи к дилеру ездили.

– А-а-а! Точно, Юрис! Смотрю, лицо знакомое. Как тесно в мире! – искренне обрадовался Каспар и начал чесаться.

– Сколько? – коротко спросил Шпильман.

Торг был недолгим. Начал латыш с восьми тысяч евро, но стремительно в цене упал. Решающим стал аргумент Юрия: «Поверь, Каспар, если ты не продашь эту картину в Москве, ты не продашь её нигде. В Европе этим гномом с хуем никого не удивишь. Будет она у тебя на чердаке пылиться, пока не сгниёт».

Остановились на двух тысячах евро. Каспар взял в рублях по курсу и тут же скрылся.

– За коксом побежал, – резюмировал Феликс. – Или за метом.

Феликс уже собрался покинуть унылое мероприятие, как вновь услышал восторженный возглас Марата:

– А вот это уже просто фантастика! Это уже запредельно! Это будет прорыв!

К стене была прикреплена лакированная столешница от старого румынского гарнитура. С неё свисали мотки коричневого скотча, закреплённого сзади. В отверстия мотков была вложена ветка. Обычная засохшая ветка.

– Просто восхитительно! – не унимался Марат.

– Просто хуйня! – не поддержал Феликс.

Рядом с деревянной несуразицей висела рамка со стихотворением:

Для кого-то это ветка,

Для кого-то светлый луч.

Не спеши с вердиктом, детка,

Отыщи к истокам ключ.

Автора звали Гордей Пробастырский.

– Перед нами инсталляция или флешмоб? – спросил Феликс.

– И то и другое, – ответил Шпильман. – И это то, о чём мы говорили с Третьяковкой. Им был нужен прорыв. И вот он – прорыв.

– Не силён в живописи, но такую херь Третьяковка у себя в жизни не повесит, – отреагировал Феликс.

– А вот спорим, что повесит, как ты изволил выразиться. Только не повесит, а найдёт одно из лучших мест для экспонирования. Спорим? – вошёл в азарт скупщик краденого.

– Спорим, – протянул руку Феликс. – Десять бутылок двенадцатилетнего Highland Park. Коряга должна появиться в Третьяковке не позже чем через год.

– Принято десять бутылок двенадцатилетнего Highland Park.

– Что за Гордей Пробастырский? – спросил Юра.

– Легенда авангарда. Лидер арт-кружка «Притон вдохновенья». Ещё он работал под псевдонимом Савелий Ибанько. Я знал, что Гордей уехал в Латвию. На него уголовка была за хищение грантов, но успел уйти, а латыши политическое убежище дали. Сейчас дело уже закрыли. Честно говоря, думал, окочурился давно. Гордей пил много и траву выкуривал газонами.

Через три месяца Феликсу позвонил Шпильман, попросил открыть один из новостных сайтов и зайти в раздел «Культура». Заголовок гласил: «Уникальная работа Гордея Пробастырского „Ветка света“», приобретена за 180 тысяч евро и выставлена в одном из главных залов Третьяковки». На фотографии застыли безвкусно одетые полные женщины, неопрятный Марат и какой-то сморщенный алкоголик с признаками скорого исхода. Феликс купил одиннадцать бутылок обещанного виски. Сам вручать их Марату не стал, побрезговал. Десять передал с курьером. Одиннадцатую Феликс долго смаковал, сидя на балконе.

Обстоятельства

Феликс решил убить в себе алкоголика. Знакомый посоветовал слетать в Ригу на какой-то чудодейственный детокс. Недешёвое удовольствие. На эти деньги можно уйти в запой на пару месяцев, а то и больше. Слабо прогретый салон «боинга» медленно заполняли вялые пассажиры, которых встречали две миловидные латышки и юный стюард-гомосексуалист с выкрашенными перьями волосами. Неестественно вытягивая шею, гомик приторно улыбался и кивал продолговатой головой размером с помятую маленькую дыню. Одну из бортпроводниц звали Инара – рельефная девушка с большой грудью и коротко стриженными золотистыми волосами. Тоненький носик был чуток вздёрнут, щёчки напоминали малиновые шарики мороженого. Щиколотку правой ноги девушки обвивал золотой браслет, и стоило Монахову увидеть это украшение, как желание овладело им в разы сильнее. И вообще любые поездки Феликс рассматривал не только как перемещение из пункта А в пункт Б, но и как возможность влюбиться. Влюблялся Феликс на заднем сиденье автобуса, в плацкартных, общих и купейных вагонах, но чаще всё происходило со стюардессами.

Самый запоминающийся секс случился в туалете самолёта. До того, как они с крохотной и похотливой бортпроводницей Верой уединились в кабинке, там успел покурить какой-то пожилой грузин. От Феликса пахло перегаром, дорогим одеколоном, и, смешиваясь с сигаретным дымом, эти запахи являли не самый приятный коктейль. Вера кусала губы и несколько раз больно ткнулась лбом в стенку. Феликс же, крепко сжимающий рукой водяной кран, закидывал голову назад и бился о пластмассовую обшивку затылком. Гул двигателей заглушал их стоны, а сам акт заоблачной любви смотрелся более чем комично. Сразу после оргазма Вера обхватила голову руками и прошипела: «Хоро-шо-о! Очень хоро-шо-о, сука! Будто в прокуренной цистерне с виски и одеколоном поимели». Поправив шевелюру и открыв дверцу, Монахов увидел всё того же грузина. Разминая в руках сигарету, кавказец подмигнул улыбающейся за спиной Феликса Вере:

– Как будто «Эмманюель» второй раз посмотрел. Только без картинки, но зато с хороший звук.

Он так и сказал: «Эмманюель». Феликс подумал, что с Инарой получится вряд ли. Она при исполнении. А не ленивые латыши работу ценят. Это Эдгар ему рассказывал. Говорил, что работы в Латвии больше нет и не будет, а потому люди за места держатся крепко. Может, и Монахову удастся крепко подержаться за талию Инары, за её бедра и упругую грудь… Феликс вспомнил путешествие из Питера в Таллин и первую близость с прибалтийским темпераментом. В поезде было пустынно, зловеще тихо и пахло углём. Высокая проводница Улле оказалась доброй хохотушкой. Рассказывала про маленького сынишку Тойву, про походы в фитнес-зал и про то, как полезно делать интимную стрижку, которая должна быть не просто стрижкой, а настоящей художественной инсталляцией. Отдалась Улле без прелюдий, сказав, что целоваться в губы не очень гигиенично. Во время акта женщина выкрикивала гортанные эстонские слова и как-то странно завывала. Феликс подумал, что такими воплями хорошо гнать на охоте животных и отваживать от жилища злых духов. Ему казалось, что на соседней полке не хватало какого-нибудь задумчивого угро-финна в унтах и меховой шапке, играющего заунывную мелодию на варгане.

Но то был поезд, а это самолёт. С проводницами легче на рабочем месте – в тесном купе со звенящими на столике подстаканниками, ледяной водкой и стремительно улетающими в открытое окошко струйками дыма. Со стюардессами проще предаваться утехам на земле, вдали от «производства». Когда Инара проходила мимо его кресла, Феликс жестом попросил девушку наклониться:

– Привет, Инара! Меня зовут Феликс, и я с детства мечтал стать пилотом или стюардом.

– Не прокатит, – бросила девушка и удалилась.

Феликс достал из портфеля фляжку с виски и пакетик с орешками. И всё же Инара понравилась ему. Красивая, казалось бы, совершенно чужая, а что-то родное в ней есть. Тёплое что-то. Немка или англичанка сразу бы настучали на сексуальные домогательства, а эта отшучивается. В салоне появилась молодая женщина с полненькой девочкой лет десяти. Она на вытянутых руках держала перед собой икону, беззвучно шевеля губами, а мама осеняла знамением салон. Феликс тоже перекрестился, рассматривая пару грустным и задумчивым взглядом. Места дамы с ребёнком оказались в одном ряду с Монаховым, но через проход.

– Так сильно боится? – поинтересовался Монахов у мамаши.

– Не то слово. И к врачам водили, и сами убедить сколько пытались, что не страшно, а Люсенька наша всё с иконой, как в самолёт.

– А на поезде?

– Та же беда. Её папа три года назад на американских горках покатал неудачно. Тележки встали на самой верхотуре, а сняли пассажиров только через час. Вот после этого и пошло.

– И на машине боится? – не унимался Феликс.

– Слушайте, ну чего вы пристали, а?! И на машине, и на велосипеде, и на самокате тоже боится. На всём, что едет, летает и плывёт, на всём и боится.

– Зря вы так реагируете. Знаете, как в народе говорят: клин клином вышибают. Может, стоило ещё разок на американских горках прокатить?

– Ага! И ещё разок там застрять, чтобы вообще коньки вместе с вагонеткой отбросить. Девушка, отсадите нас на другой ряд, пожалуйста, – взвилась мамаша.

Дождь больно хлестал по лицу слюдяными прутьями, холодные струйки попали за воротник, и Феликс недовольно поёжился. Люди спешили по влажным ступеням трапа, боясь поскользнуться, и крепко сжимали мокрые, холодные поручни. У пожилого мужчины резким порывом ветра вырвало из рук зонт, и маленький чёрный парашют поскакал по взлётно-посадочной полосе, делая в воздухе какие-то немыслимые кульбиты. Рядом идущий парнишка резко рванул с места, хлюпая по лужам, догнал «беглеца» и отдал владельцу.

Феликс обернулся и увидел Инару. Улыбнувшись, девушка послала воздушный поцелуй и скрылась в салоне лайнера. Всё же была она, эта самая искра, подумал Феликс. Пусть не яркая, но заметная и тёплая. Может, стоило подойти к знакомству иначе? А потом бросить всё, жениться на этой красавице, снять её с рейсов, нарожать детишек, уехать на какой-нибудь далёкий хутор и пожить там несколько лет. Бродить по берегу небольшого озера с играющей рыбой, любоваться осенними ливнями, нависающими над виднеющимся вдалеке лесом, радоваться ребятишкам и красавице Инаре. Но наскучит и это. Тоска будет окутывать всё сильнее, виски будет всё больше, и душа вновь взбунтуется и захочет перемен.

Заскочив в ледяную коробку автобуса, Монахов отряхнул куртку. Рига всегда оживала в его памяти именно такой, как и в этот раз. Тяжёлое, налитое студёным свинцом небо, то мелодичный, то дробный шум дождя и шпили соборов, торжественно застывшие в сизой дымке тумана как символ города, как его древние стражи. И хмурые, суровые люди с серыми лицами и грубыми чертами лица. Они улыбаются только с появлением солнца, а солнце здоровается с рижанами редко и заглядывает ненадолго. Оно как будто дразнит и просит угнаться за его яркими лучами, чтобы притянуть их навечно.

Народу в зале ожидания было немного. У колонны стояла девушка с табличкой: «Феликс».

Представилась Кариной и сказала, что будет мотиватором Феликса во время курса. Машину вела уверенно, лихо объезжала ямы.

– Сколько вы не пьёте?

– Сегодня ровно восемь дней.

– И какие ощущения? Вы чувствуете прилив энергии, чувствуете желание жить?

– Я его и при запоях чувствовал.

– Ясно. Значит, мы в начале пути. Сейчас заедем в нашу специализированную гостиницу, оставим вещи, а потом вас отвезут в театр.

– В театр я и в Москве мог сходить.

– Это один из необязательных, но важных пунктов программы. Но так как вы прилетели вечером, стоит сходить. Спектакль не совсем обычный. Он погружает человека в особенный мир, в мир первобытности и счастья.

– А играть будут на русском?

– Нет, на латышском. Но в этом и прелесть. Там больше языка жестов, а попытка понять чужой язык заставляет человека думать и глубже погружаться в тему. Завтра у нас первый день программы. Он особенно важен.

Комната оказалась не тесной, но скромной. Неподалёку лесок. К Феликсу прикрепили мрачного и молчаливого водителя Нормунда. Театр находился в центре города и больше напоминал клуб. Чёрные стены, мрачные картины, приглушённый свет. Играли пьесу известного в пределах республики латышского драматурга, явно перебарщивающего с алкоголем и лёгкими наркотиками. Персонажи громко общались между собой на родном языке и отвратительно гримасничали, хаотично двигаясь по сцене, уставленной скудными декорациями, найденными то ли на свалках, то ли на площадках с мусорными контейнерами. Причудливые люди в холщовых одеждах таскали по сцене настоящую корягу, что-то громко кричали в потолок сцены, постоянно воздевая руки к софитам. Худощавая девушка неожиданно оголила синеватую впалую грудь, с глухим стуком упала на сцену, а главный герой, сидя на корточках, пошло её облобызал. Дальше этих первобытных ласк дело не пошло. Все актеры были необычно активны, суетливы и жутко переигрывали. Феликс обратился к сидящей рядом даме. Она была немолода, суховата и пахла ванилью.

– Язычники в поисках себя? – кивнул на сцену Монахов, надеясь начать разговор.

Женщина поморщилась и с шипением пересела на другое место.

– Сука, – шепнул Феликс, сделав глоток побольше.

Всю дорогу до гостиницы Нормунд молчал. Феликс смотрел в окно. Вдалеке огни серого и холодного города. Но там теплится жизнь. А что его ждёт завтра – непонятно. Бестолковые беседы, препараты, походы на идиотские представления… Феликс приложил телефон к уху и глубоко вздохнул.

– Алик, я в Ригу прилетел ненадолго. Девку найдёшь нормальную? Без болезней и забот?

– Ну… ну что за херня, братуха?! А предупредить? Я бы, сука, дорожку к трапу подогнал с блядьми! Тёлку, тёлку… Ща. Много мастериц уехало. Кто с детишками нянькается в Англии, кто в порно и проституции.

– Заметил уже. Ни людей, ни машин в городе. Какая-то Хиросима прибалтийская…

– Сейчас что-нибудь сделаю. Здесь же осторожнее нужно быть. Мы в Европе первыми по ВИЧ идём.

– Ну хоть в чём-то на пьедестале.

Ночь Феликс провёл с молоденькой Гуной. Алик предупредил, что Гуна не профессионалка. На таких Куэльо любит словоблудить. Приехала с глухого хутора, поступила в университет, нужно было на что-то жить. С внешностью и фигурой Гуны жить плохо нельзя даже в нищей Латвии. Красивое загорелое тело, похожа на порнозвезду Бри Олсон. Гуна была интересна, изобретательна и очень темпераментна. Присев на краешек кровати, Феликс сказал:

– А ты молодец! Талантливая.

– И Янис так говорит про мой. (Русским Гуна владела неважно.)

– А кто такой Янис?

– Янис? Это как бы мой парень.

– Живёте вместе?

– Янис в Ирландия уезжать, – с грустью промолвила Гуна.

– А ты почему к нему не едешь?

– Ну… Ну… Здесь учение, работа.

– И Янис знает про твою работу?

– Знает. Говорит, что пока я ещё молодой, то немного можно и с другим. Ну… а ещё и за деньги… Это вообще лучше. Дом копить будем.

– А кем работает Янис?

– Он модель для гей-бара.

– Он пидорас?

– Это плохой слово. Он бисексуалист.

Феликс плюнул на ковролин и закрыл лицо ладонями.

Карину вызвала дежурная по детокс-гостинице. Феликс лежал в холле на кожаном диване. Правая рука крепко сжимала уполовиненную бутылку виски, левую он подложил под голову. До номера дойти так и не смог. Утром снова пошёл обложной дождь.

– Мы вернём вам половину суммы курса. И то в виде исключения.

– Это всё театр, Карина.

– А при чём здесь театр?

– Я погрузился в эту боль прибалтийского народа. Ощутил эту гнетущую энергетику, почувствовал стоны души этих людей. Это театр.

– Нет, это ваша распущенность. Распущенность и несерьёзное отношение к жизни. Вы приехали на детокс-курс, а в итоге…

– А в итоге пошалил с проституткой, выиграл в казино и жутко напился. Это всё обстоятельства. Вы очень красивы, Карина. Вы бываете в Москве?

– Через месяц лечу на две недели к тёте.

– Я оставлю вам телефон.

– Так он у меня есть, Феликс. Я позвоню.

В салоне «боинга» было прохладно и многолюдно. Феликс отпил глоток из фляжки, закинул в рот горсть орехов и тихо засопел…

Секонд

Увидев белый «гелен», подруливающий к офисной стоянке, Андрей широко распахнул окно.

– Юра, ну не машина, а космос. А цвет! А диски! – воскликнул Рогов. – Ты же говорил, что тебе «гелены» не нравятся.

– Нет, табуретка, она и есть табуретка, Юрик. Ездит только прямо, парусность охереть. Но этот красив. Белый фрак ему к лицу.

Юра долго рассказывал о поездке в Тай, о забавных, но в то же время пугающих трансах. Показал фотки со слонами, омаром и проститутками. Говорил, что на старости лет обязательно заведёт не кошку, собаку или хомяка, а миниатюрную и гибкую тайку, которая, подобно джинну из бутылки, будет исполнять все его желания. Андрей внимательно слушал, попивая минералку и изредка посматривая в окно, за которым виднелся складской ангар с подведённой к нему железнодорожной веткой. Небольшой зелёный локомотив толкал перед собой два товарных вагона. Спешил на рампу поджарый подполковник-отставник Палыч, командующий складскими.

– Андрюш, я же вот чего приехал. Я не только «гелен» показать. Эля сказала, что ты секондом из Штатов занялся.

– Хочешь на Москву партию двинуть?

– Да ну брось, – рассмеялся Юрий. – Мне торфяных дел хватает. Я детишкам бы хотел чего прикупить. Эля Игорёхина сказала, что там и новые шмотки попадаются.

– В детдом, что ли?

– Да нет. Своим детишкам, Лизоньке и Сёмке. Вещи из Штатов же.

Рогов подошёл к телефону:

– Галина, к вам сейчас Юрий подойдёт. Покажите ему мешки из новой партии… да… пусть выберет… ему детское нужно… да нет, не поштучно. Цену по весу дайте.

– Спасибо, старина! А это тебе подарок. – Юра протянул магнитик с надписью Phuket и жёлтой пучеглазой рыбой, чем-то напоминающей Юрину жену Аню.

В просторном сыром помещении, склонившись над мешками, копошились люди. Галина оказалась высокой, статной женщиной с карими глазами и красивым и полузабытым каре. Даже синий рабочий халат смотрелся на ней изящно. Юра с азартом копался в плотно утрамбованных шмотках, изредка оглашая склад возгласами удивления:

– Охереть! Новый кардиган Ferre! Две! Две тысячи баксов стоил? Его тоже можно взять?

– Всё можно, – подтвердила Галина.

– Кирпич! Вот твари! Кирпич для веса подложили, суки американские! Ого! И доску с гвоздём засунули! Ну не мрази, а?

– Да не переживайте вы так. Здесь такое часто, – откликнулась Галина.

– Джинсы Wrangler! Что?! Мадэ ин Юса?! Ну я не верю. И это на вес. Фантастика! Но чтобы мадэ ин Юса.

– Мейд ин Ю-Эс-Эй! – поправила Галина.

– А вы откуда знаете? Приноровились и выучили?

– Да нет. Выучила я давно. Ещё до того, как английский в школе преподавать начала.

За два часа Юра набрал три огромных пакета. Один был полностью набит детскими вещами, в двух других уместилось несколько пар джинсов, туфли, кофты, свитера, тёрка для овощей, шланг для душа и даже просроченный интимный гель. Галина быстро взвесила добычу и назвала цену.

– Фантастика! Практически даром урвал! Даже и не верится. Это вам, Галина, подарок. – Юра протянул магнитик с надписью Pattaya и катером.

Галина грустно улыбнулась и, поблагодарив, медленно пошла в сторону небольшой каморки.

Через три дня белый «гелен» вновь притормозил у шлагбаума бывшей овощной базы. Андрея в офисе не было. Достав из багажника массивный чёрный пакет, Юра двинул к дверям склада. Увидев забавного покупателя, Галина вновь грустно улыбнулась.

– Галина, здесь вот какое дело. Детишкам моим некоторые вещи не подошли. Какие-то размером, какие-то жене цветом и фасоном не алё.

– И?

– Я бы хотел вернуть.

– Да, можете оставить. Вон там. Прямо у коричневых дверей подсобки и положите.

– А деньги вы мне вернёте или Андрей?

Галина ответила не сразу. Лишь после короткой паузы.

– Это вам с Андреем поговорить и надо. Всё, что касается денег, с ним.

– Так там сумма ерундовая.

– Всё равно с ним решать надо по деньгам. Ничем вам помочь не могу.

– Но Андрея сейчас на месте нет.

– Вы завтра приезжайте, Юрий. Завтра он точно будет.

– А когда следующая партия секонда будет? Когда этот праздник для души и кошелька?

– Это тоже к шефу.

Развалившись в кожаном кресле, Рогов смотрел футбол. Улыбку сменяли гримасы разочарования, иногда Андрей подскакивал и апеллировал к судье. Увидев вошедшую Галину, указал жестом на диван:

– Три минуты до перерыва, Галочка. Три минуты.

Команды ушли на отдых, Андрей плеснул в бокал немного виски, предложил Галине бокал вина, но женщина отказалась.

– Рассказывай, Галочка.

– Друг ваш Юра приезжал, пока вас в офисе не было. Привёз пять килограммов вещей и сказал, что детишкам не подошли.

– Бывает. Не подошли, так не подошли. Мог бы раздать.

– Согласна, мог бы и раздать. Но здесь вот какое дело. Он деньги вернуть попросил.

Андрей громко хлопнул в ладоши:

– Да ла-а-адно! Галя… ну не может… ну, Галя!

– Увы. Может.

– Отдала деньги, Галочка?

– Нет. Сказала, что такие вопросы решаете вы. А будете вы только завтра.

– Вот за что я тебя и люблю. Ну просто умница! Пускай, сука, бензин и время попалит. Я тебе больше скажу: меня и завтра не будет, Галочка. Но ты ему и завтра деньги не отдавай. Отдай послезавтра этому жлобу деньги. Но не все. Скажи, что я 50 процентов вычесть велел.

– Он ещё спрашивал, когда следующая партия из Штатов придёт.

– Не-не! Скажи, что никаких партий больше не будет! С таким мудаком никаких. Ни товарных, ни шахматных, ни политических…

Через три дня на пейджер Рогова пришло сообщение: «Дозвониться до тебя так и не смог. Не ожидал, что вычтешь пятьдесят процентов. Думал, мы друзья, Андрей. Жаль, что так получилось».

Новые горизонты

В редакцию пришла новенькая. Красивая, ладная, в глазах искорки похоти. Добилась встречи с главным, заявила, что видит себя в большой журналистике, и похвасталась знанием четырёх языков. Викторыч сказал, что латышский не в счёт, а ещё сказал, что пишущие люди редакции нужны, а рвение молодых он всегда приветствует. Ради приличия предложил девушке вино и шоколадную конфету.

От главного Ирина вышла с широкой улыбкой на юном лице. На улице закурила и подошла к фотографу Роме Савину. Рома потягивал пиво из банки, пританцовывая в такт музыке, доносящейся из открытого окна второго этажа.

– Вы из редакции? – спросила Ира.

– Пока да, – философски ответил Роман.

– Просто я новенькая. Наверное, с вами работать буду. Только что от главного вышла.

– Писать будешь?

– Да. С детства к этому тянуло. С детства мечтала стать пишущим человеком.

– И зря. Профессия умирающая, перспектив никаких. Но есть и плюсы. График свободный, можно пить на рабочем месте.

– У меня ещё вопрос. А Андрей Викторович… вот он… он как человек? Какой он?

– В смысле? – прищурился Роман.

– Ну там увлечения, хобби… футбол любит, или филателию, или женщин, может?

– Женщин не может, – сплюнул Рома.

– Это ещё почему?

– Потому что женат на виски.

– А виски же… виски же среднего рода. Виски, оно как трансвестит.

– Так бывает. Был женат на водке, а потом изменил ей и женился на трансвестите по имени Виски. Я вот тоже на пиве женат, и ничего. А может… может, я за ним замужем.

Ирина засыпала, прокручивая в голове слова Викторыча: «Напиши что-то лёгкое, или, как сейчас принято говорить, атмосферное. Напиши байку, которая может зацепить и молодую мамашу, и дедулю. Это может быть материал о воскресном базарчике, о юном скрипаче. Напиши эдакую универсальную хуйню».

Ранним воскресным утром Ира поехала на небольшой базарчик. В холодных деревянных будках мёрзли угрюмые латыши с глазами некормленого кота. На прилавках лежали прокопчённые колбасы, беконы разных сортов и форм, огромные чёрные хлеба с глазами из моркови и орехов. Откуда-то доносился голос Леонтьева:

Вдвоём с тобой, вдвоём с тобой,

Остались ты да я,

Любимая, любимая…

– Народу ни хуя, – допел какой-то латыш и рассмеялся своей же шутке. Ира почувствовала, как её буквально пронзает холодная сырость. Будто тоненькие ледяные струйки проникали под одежду и змейками расползались по телу. Захотелось в кровать. Укрыться тёплым пледом, включить блюз, закрыть глаза и мечтать.

Ира увидела баклана, сидящего на крыше старинного дома. Он поводил по сторонам головой, осматривая просторы серого безлюдного города. Он улетит, а Ира в этом городе останется. И будет то восхищаться им, то думать об отъезде.

– Девушка, вы замёрзли. Возьмите стаканчик глинтвейна, – обратилась к Ирине полноватая женщина в стёганом ватнике.

– Давайте, возьму. Но только маленький.

Глинтвейн Иру подбодрил, наполнил силами. Она бродила по базарчику, что-то записывала, а через день в газете вышла её первая заметка под названием «Базарчик желания». Викторыч работу оценил. Прохаживаясь по просторному кабинету, он подносил бокал к носу, вдыхая аромат любимого напитка:

– Очень хорошо, Старикова! Я прямо как увидел эти лица, эти копчёности, эти мозолистые руки продавщицы Мудите. Её правда звали Мудите?

– Правда. Мудите Куллэ.

– Ты в следующий раз меняй имена, Старикова. Ну, смотри, человек читает про беконы и хлеб, а имя продавщицы ассо… ассо…

– Ассоциируется, Андрей Викторович…

– Именно. Ассоциируется с мудями. Избегай таких говорящих латышских имён Мудите, Мудис или Сподра и Модра. Вот помню, как Палько написал: «Тренер Модра Юшка, женщина с красивым лицом и огненными волосами». Ну не дебил, блядь?

– Так не переименовывать же их.

– Правильно. Но ставить имя Модра рядом со словом «лицо» – преступно.

Ира творила каждый день. Её полюбили чересчур активные читатели. Писали письма, присылали соленья, варежки и рыбу. Приближался День святого Валентина. Редакционные мужчины новый праздник невзлюбили. Большинство считало, что дамам вполне хватает и 8 Марта. Женщины наоборот. Не особо рассчитывая на удачу, они всё же ждали сюрпризов. Викторыч попросил Старикову написать яркий и праздничный материал. Когда Ирина уже выходила из кабинета, спросил:

– У тебя самой-то парень есть?

– Нет пока. Был, но мы разошлись. Он любовницу завёл, а я с детства проигрывать не люблю.

– Так на 1:0 в его пользу и расстались?

– Нет, Андрей Викторович. На 2:1 в мою, – хохотнула Ирина. – А пока без парня.

– Ну ничего… наживёшь, наживёшь.

У Андрея Викторовича любовь стояла в одном ряду с головной болью, неприятностями и триппером.

– И это, Старикова… у меня идея. Блестящая у меня идея! Блестящая, как эта ледяная рюмка. Вот что. Возьми фотографа Романа и съезди к стеклодувам. Там и сердечки, и вся прочая херня есть. Напиши ярко и пронзительно.

Директор фабрики встретил гостей более чем радушно. Ире налил шампанского, Роману предложил марочный коньяк. Сам хозяин кабинета пил минералку. По цвету лица было видно, что печень его держится на честном слове врачей, а стенки желудка напоминают дуршлаг. К Ирочкиному сожалению, директор интервью давать отказался. Сказал, что есть на фабрике настоящие герои и слово должны держать они. Героя звали Стас, по должности он был мастером цеха. Ире Стас показался странноватым. Глаза искрят, а речь томная, баюкающая. Указывая на дующих в длинные трубки рабочих, Стас говорил:

– Это не просто трудяги. Это настоящие поэты сверкающих граней. Витражи, мозаики, посуда, светильники, бижутерия. Всё это делают вот эти скромные люди в чёрных робах. Они вдувают в стекло жизнь и капельки своей души. Поэты стекла. Я бы так их назвал.

В этот момент у одного из стеклодувов лопнул похожий на мыльный пузырь шар, и он, смачно отхаркнув на бетонный пол, грязно выругался. Ирочка покраснела, а Стас, не обращая внимания на производственные издержки, продолжал:

– Именно они создают алмазную грань, венецианскую нить. Творцы! Таланты! Кстати, наша землячка, известный скульптор Вера Мухина, руководила в Ленинграде лабораторией при зеркальной фабрике. – Неожиданно Стас взял Ирочку за локоть и заговорщическим тоном спросил: – Ирина, а вы когда-нибудь видели стеклянный член?

– Нет, никогда, – опешила Ира. – Алмазную и венецианскую нити видела, а вот его нет…

– Сейчас покажу, – подмигнул Стас.

Стены просторного кабинета Стаса, больше напоминающего подсобку, были увешаны постерами из эротических журналов, афишами Киркорова, выставок собак и Ротару. В углу стоял массивный шкаф. За его дверцами и покоилась богатая коллекция мастеровитого выдумщика. Скульптурок было действительно много. Штук пятьдесят, не меньше. Раскрасневшийся Роман не выдержал и в изумлении воскликнул:

– Так вот ты какая, хуева туча!

– Роман, ну как можно?! – взвилась Ирина.

– Прошу прощения. Но без эмоций фотографу никак.

Стас начал знакомить гостей с коллекцией. Рассказывал он увлечённо, эмоционально, и рассказ этот Ирочку увлёк. Вернувшись в редакцию под сильным впечатлением, Старикова выпила чашечку кофе с бальзамом и с воодушевлением приступила к работе. Получилось примерно следующее:

«Фаллосы Станислав выдувает уже много лет. И к хобби своему этот мастер относится со всей серьёзностью и с душой. „Фаллос – это символ плодородия и силы. И когда я выдуваю очередное творение, мне кажется, что организм подпитывается какой-то неведомой энергией“, – говорит Станислав. Некоторые экземпляры он оставляет себе на память, но большинство раздаривает друзьям на праздники и дни рождения. Вот мужской половой орган голубоватого оттенка с крыльями, в лихо сидящей на голове фуражке. Его автор презентует своему приятелю лётчику, у которого скоро именины. А вот серьёзный пенис со стетоскопом на груди. Он тоже будет подарен. Но это подарок представителю самой мирной профессии – врачу. А это у нас кто? Забавный (пардон, конечно. – Прим. авт.) член коллекции, ничего не скажешь. Большие глаза, улыбка во весь рот, взъерошенные волосы. Угадали? Ну конечно же, это клоун! А вот и озорной регулировщик движения, и водитель такси, и гитарист-виртуоз. Но больше всего мне понравился фаллос-альпинист с гравировкой: „Кроме гор могут быть только горы“. Их так много в коллекции Станислава, и они все такие разные. Напоследок я спросила у известного стеклодува, почему он сосредоточился на выдувке именно мужских, скажем так, принадлежностей. Он улыбнулся и, подмигнув мне, ответил, что к следующему нашему визиту у его коллекционных друзей появятся и весёлые подружки», – писала Ирина.

Статья получилась объёмной, две трети занимало описание стеклянных гениталий. Заголовок интриговал – «Фаллосы бывают разные». Как только «шедевр» попал в редакционную сеть, коллеги по творческому серпентарию с профессиональной жадностью кинулись на чтиво очерка. Фотографии были под стать репортажу. Накачавшийся синью Роман поймал кураж и снимал много, да ещё и с выдумкой. Улыбающееся над членом лицо Ирочки с полуприоткрытым ртом, два фаллоса на её прижатых к щекам ладошках. Стены редакции начали содрогаться от взрывов хохота. К автору потянулись с советами. Лёша Семцов предложил изменить название эссе на «Дунь в хуй, или Рассказы старого стеклодува» и поинтересовался, когда Стас приступит к «подружкам». Бывший фельдшер Андрис Леянс сокрушался, что за всё время работы в скорой помощи, так и не догадался надеть стетоскоп на грудь своего члена по той причине, что до сих пор не знает, где эта грудь находится. Альпинист Володько обвинил Иру в пошлятине.

Андрей Викторович тоже прочёл творение Ирины и вызвал её в кабинет.

– Хорошо написано, Старикова. И ведь есть в этом какая-то своя философия. Стекло твёрдое, но в то же время и хрупкое. Может упасть, разбиться. Вот и с любовью так. И не только с плотской, Старикова. Но, на мой взгляд, немного жестковато. Ну, вот смотри. В витринах и на трамваях пошлые сердечки. Повсюду дебиловатые купидоны с луками и колчанами. Какое-никакое, а настроение праздника. И вот наша преданная читательница открывает газету, а там грозный батальон хуёв. Она в негодовании, она удивлена и растоптана, понимаешь?

– Понимаю, Андрей Викторович. Переписать?

– Не надо. Я сам перепишу. Там Рома, кроме «болтов»… прости, кроме членов, ещё всякой разной пошлятины праздничной наснимал.

Викторыч налил и вывел заголовок: «Хрустальный башмачок для любимой». Когда на мониторе появилась строка второго абзаца: «Хрустальный перезвон невидимых колокольчиков, симфония стекла, феерия цветов и красок, вот что такое…» – голова Андрея Викторовича опустилась на клавиатуру. Через полчаса забеспокоился выпускающий редактор Игорь Пориньш. Зайдя в кабинет и увидев храпящего на клавиатуре шефа, он позвал коллег, и главного перетащили на диван. В итоге было принято решение разместить статью Ирины.

Утро следующего дня выдалось хмурым и безрадостным. Оставшемуся ночевать в редакции Андрею Викторовичу было тяжело. Угрызения совести его давно не мучили, а вот голова трещала. Подняв трубку беспрестанно звонящего телефона, он через мгновение зажмурил глаза и потянулся к шкафчику с «горючим». Викторович слушал, мотал головой из стороны в сторону и строил жуткие гримасы. Закончив разговор, главный вызвал в редакцию Ирину.

– Ириша, прости. Я вчера… я вчера устал и не смог поправить твою байку.

– Так это же хорошо! Люди в интернете хвалят.

– Люди-то хвалят, а вот сука… а вот Бенита Яновна, она не оценила. У Юрия Андреевича под глазом синяк, меня оштрафовали на 30 процентов зарплаты, а тебя велено уволить.

– Вот же сучилища… А кто такие Бенита Яновна и Юрий Андреевич?

– Он наш инвестор, а Бенита его жена. Она и приревновала. Подумала, что он взял на работу юную красавицу, приблизил её к себе, а ты этим материалом послала ей сигнал. Прости, Ирочка. Но оно, может, и к лучшему. Профессия умирающая, тебе другие горизонты обозначать надо.

Уже через неделю Ирина Старикова работала на конкурирующее издание «Пульс». Через три месяца она вышла замуж за американского владельца «Пульса» Сёму Бойма. А через год Ира жмурилась от яркого солнца Майями попивая шампанское на балконе шикарной квартиры. И мысленно она благодарила Викторовича, который отправил её на Рижскую стекольную фабрику.

Благодетели

Сергей перебирал старые чёрно-белые фотографии, которые хранил в небольших коробках. Редакция на пикнике-капустнике под названием «Радиорожи». Пьяные, довольные, сытые и по-своему особенные. Сенечка Лукин уже два года как проедает деньги в Ашкелоне, Ася Линк трудится продавщицей в Берлине, Даша Маркина нашла престарелого полуимпотента в Риге. А вот день рождения Гриши Сабурова в ресторане «Маяк». Через неделю Сергей начал отращивать на спор густые усы, а потом решил их не сбривать. И появилась передача «Уроки жизни с усами». Три раза в неделю Сергей Бурмак по два часа занудствовал в прямом эфире, пытаясь учить людей жизни. Он говорил о добродетелях и пороках, цитировал великих. Слушатели называли его «пушистым задротом», коллеги обожали. Сразу после начала СВО радиостанцию закрыли, большая часть коллектива бежала из страны, а Серёжка стал вещать в интернете, собирая донаты и не больше трёхсот зрителей за один стрим. Юная шлюха Рената Сергея покинула, кот захирел, в гости стали звать реже. Поэтому вечернему звонку Сергей обрадовался.

– Сергей Борисович, добрый вечер, – произнёс приятный женский голос, и трубка тут же замолчала.

– Добрый вечер. Говорите, говорите. Почему вы замолчали? – грассировал Бурмак.

– Сергей Борисович… мне нелегко было пойти на этот шаг, но я решилась. Не спрашивайте, как меня зовут. Но…

– Говорите, ну, говорите же! – Бурмак встал и заходил по комнате.

– В общем, я работаю в Центробанке. И я очень люблю ваши эфиры. Вы необыкновенны, Сергей Борисович. Вы уютный интеллектуал и милый человек. Но к делу. Послезавтра появится официальное распоряжение о блокировке счетов иноагентов и ненадёжных граждан.

– О нет! – воскликнул Бурмак. – Это бесчеловечно и низко. Они загнали меня в ипотеку! Поставили раком! Нет!

– Увы. Но это так… Вы можете потерять деньги. Сергей Борисович, через пять минут вам позвонит надёжный человек из органов и поможет выйти из ситуации. Прощайте.

Бурмак тёр лицо холодной водой, приговаривая: «Мрази! Твари, мрази! Мои деньги! Твари и мрази. Ёбаная ипотека! Хорошо автолизинг выплатил. Страна репрессий, ипотек и мрака!»

Номер звонившего заканчивался на пять восьмёрок. Значит, крутой. Значит, серьёзный, подумал Сергей.

– Сергей Борисович, меня зовут Анатолий. Ситуацию вы знаете. Суетиться не надо, но поспешать стоит.

– Мне брать билет на самолёт?

– Ни в коем случае. Возьмите билет в театр. Не шучу. Итак, ваши действия. Едете к ближайшему банкомату, снимаете максимальную сумму, передаёте моему человеку. Он выпишет вам расписку, чтобы вы были максимально спокойны.

– У нас точно всё получится?

– Непременно, Сергей Борисович! У нас и не такое получалось. Я ведь помню, как вы заканчивали все свои передачи. «Наш стиль жизни – оптимизм». Вот и у нас так же. Теперь по технике. Время вечернее, снимать деньги лучше в людном месте. Как проведёте операцию, сразу же наберите этот номер.

– Метро «Алексеевская» устроит?

– Безусловно.

Бурмак резво впрыгнул в спортивные штаны и кроссовки, натянул куртку и бросился к метро «Алексеевская». Со всех банкоматов удалось снять восемь миллионов с небольшим. Трубку подняли после первого гудка.

– Я у метро «Алексеевская». Напротив шаурмячной. Снял восемь…

– Молчите! Без подробностей. К вам подойдёт мой помощник Аслан Магомедович Сулейманов. Узнаете по чёрной бейсболке с жёлтой буквой дабл-ю. Он решит все ваши вопросы.

Минут через пять к Бурмаку подошёл крепкий бородач в бейсболке и взглядом показал в сторону проспекта Мира.

– Сергей Борисович, Анатолий Евгеньевич просил пожать вам руку и сказать, что вы делаете большое дело для будущего наших детей, – говорил пришедший с небольшим акцентом.

– Уже не делаю.

– Нет, делаете. Но и мы вам поможем. Не оставим вас без средств к существованию. Вот расписка в получении восьми с половиной миллионов рублей.

– Но там меньше, Аслан Магомедович.

– Это не столь важно.

Бурмак с улыбкой передал пакет в руки Аслана и долго благодарил за помощь. Как только силуэт горца растворился в толпе, телефон вновь зазвонил:

– Сергей Борисович, помощник доложил об удачном исходе операции.

– Так точно, как говорят у вас. Теперь не знаю, как вас и благодарить, Анатолий Евгеньевич.

– А меня не надо благодарить. Я, Сергей Борисович, как и вы. Я за прекрасную Россию будущего. С честными людьми, с уверенным взглядом в будущее. На следующей неделе я позвоню вам и скажу место, где Аслан передаст вам карту казахского банка с вашими деньгами.

– Вы и на счёт в казахском банке мои деньги положите?!

– Именно. И проконвертируем, и на счёт положим. Спасибо вам! До связи.

Сергей зашёл в кафе, заказал себе рюмку коньяка с кофе и долго смотрел на поток пешеходов. Усталые и грустные, полные сил и радостные, добрые и злые. Но свои. Потому как именно среди них есть те, кто готов поддержать, кто готов жить совсем в другой стране, в прекрасной России будущего.

Прошла неделя, но весточка от Анатолия Евгеньевича не случилась. Не высветились пять восьмёрок и через три дня, которые Бурмак отмерил как критические. Попытка дозвониться до сотрудника органов успехом не увенчалась. Телефон был вне зоны доступа сети. Сергей перебирал фотографии, перечитывал Жванецкого, играл сам с собой в шашки, занимался самоудовлетворением, пытался смотреть кино. Но успокоение не приходило. Когда мысли о возможном обмане стали одолевать беспрестанно, Сергей позвонил своей бывшей жене Ларисе, заместителю главного редактора журнала «Театр Ток». После подробного рассказа Лариса взяла паузу.

– Серёженька, ну видишь ли… Это так показательно. Дело в том, что ты всю жизнь был сказочным долбоёбом, Серёженька. Я бы даже сказала, атмосферным долбоёбом. Но я не думала, что ты окажешься долбоёбом-экстремалом и донырнёшь до Марианской впадины долбоебизма. А тебе удалось, Серёженька. И ведь прыгнул ты в соревнованиях ветеранов. Такой результат в 60 лет может показать не каждый, далеко не каждый. Уроки жизни с усами… Жизнь, Серёженька, она с хером, а усы – это просто украшение.

– Думаешь, они не вернут мои деньги, Лара?

– Знаешь, Серёженька, если вернут, я их прокляну и возненавижу. Но шансов на это в природе не существует. Да… Серёженька, и никому, ты слышишь, никому не рассказывай эту историю!

В отделении полиции было душно и пахло потом. Сергей ждал вызова, играя в тетрис из разноцветных камней, и изредка отвлекался на чтение новостей. Молодой лейтенант внимательно слушал рассказ усатого посетителя. Придвинув белый лист, долго смотрел на Бурмака и всё же не выдержал:

– Я вас на телике видел пару раз. Скажите, а вы там все такие?

– Какие?

– Недалёкие.

– Ну я бы попросил…

– Вы уже попросили. Попросили вам помочь. Мы, конечно, попытаемся, но скорее Бузова петь научится, чем мы найдём этих прохвостов.

К вечеру того же дня в новостных лентах появились издевательские заголовки. Особенно разозлил Бурмака следующий: «Учитель жизни оказался лохом». Изрядно выпив и набрав номер Сенечки Лукина, Сергей с грустью проговорил:

– Сеня, её не будет.

– Кого её?

– Прекрасной России будущего.

– Для нас уже не будет, Серёжа. А почему ты пришёл к такому умозаключению?

– У меня украли восемь миллионов рублей.

– Ну не украли, а сам отдал. Но это должно только закалить, Серёжа. Закалить и укрепить.

– Вряд ли. Я уже взял билеты в Тель-Авив. В один конец взял.

Саблист

Павел погрузился в роман с юной рапиристкой Миланой. Свозил девушку в Австрию, на день рождения подарил аляповатое кольцо с изумрудом. Как-то привёл возлюбленную в офис, представил девушку компаньонам. Паша любил хвастаться новыми пассиями. Ему 44, Милане всего 23. За окном шелестел дождь, в кабинете пахло хорошим кофе и сигарами, Борис монотонно выговаривал в трубку:

– …да просто нельзя всаживать бабки в одно и то же. Я это до тебя пытаюсь донести. Слетай в Колумбию, договорись по цветам… рисковый бизнес?.. а с просроченным немецким пивом не рисковый бизнес?.. Гарик, ну ты хоть попробуй найти концы, раз ты там. Лететь от Перу всего ничего. Завтра наберу, давай.

Борис нервно затеребил пуговицу на поло.

– Какой он всё же тяжёлый, Пашка. Кофе, пиво, кофе, пиво, кофе, пиво, сука. Других товаров в мире нет. Только его кофе и пиво.

– Ну так бабки идут, чего дёргаться?

– Извините, что лезу не в своё дело, но у меня в Колумбии старший брат живёт, – сказала Милана.

– Та-а-ак! И чем же там ваш брат занимается, Миланочка? – оживился Боря.

– Он бывший саблист. Три года назад в Боготе турнир проходил, и ему предложили остаться потренировать. На пару лет. А на следующий год Союз рухнул, и Игорь решил не возвращаться.

– Так Игорь там тренирует?

– Он и тренирует, но и связями хорошими обзавёлся, меня зовёт переехать.

Поздним вечером того же дня Боря набрал Игоря. Саблист сказал, что найти поставщиков цветов не проблема, а уже через неделю референт Светлана заказывала четыре билета на Боготу. Летели Боря с Павлом, манерный финансист Антон и тревожный друг офиса Гена Стробоскоп.

Несмотря на долгий перелёт, пили в лайнере мало, но без приключений всё же не обошлось. Известная телеведущая Симона Гройц перебрала виски, устроив истеричную лекцию про быдлячий народ, от которого богатым людям стоит отдыхать почаще. Гена Стробоскоп был человеком из народа и надеялся, что надолго Симону не хватит. Но через время нервы Геннадия дали сбой, и он направился в сторону митингующей. При появлении почти двухметрового Гены девушка затихла и плотно вжалась в кресло. Взяв Симону за косу, Стробоскоп с расстановкой пробасил: «С этой минуты ты должна сделать так, сучилище, чтобы я твой блядский писклявый голос в следующий раз услышал только из телевизора. Ещё один возглас, и я твоей тупой башкой пробью иллюминатор». Геннадию аплодировали, жали руку и предлагали выпить.

В аэропорту Эль-Дорадо квартет бизнесменов встречал загорелый Игорь и его колумбийский приятель. Встреча с цветочниками была назначена на утро следующего дня. Игорь подготовил небольшую развлекательную программу с танцами и шлюхами, но гости решили, что после столь утомительного перелёта лучше отдохнуть без фестивалей разврата. Утром за гостями заехал саблист с группой сопровождающих. Чуть поодаль от гостиницы стояло три чёрных, сверкающих глянцем «Лэнд-Крузера». Вид новых знакомых москвичей насторожил. Это были невысокие, суровые, мускулистые парни, вооружённые автоматами «Узи».

– Какие-то они чегеваристые, – прокомментировал Антон. – Этим что поссать, что башку отрезать.

– Интересно, а автоматы ближнего боя им на хера? – поддержал Гена.

Игорь успокоил, сказав, что это абсолютно нормально для местных представителей серьёзного бизнеса и носить с собой автоматы, пистолеты и даже гранаты здесь просто жизненно необходимо. Саблист был не сильно разговорчив, но убеждал, что вопрос с поставкой цветов уже практически решён и осталось уладить формальности. До города Манисалеса кортеж доехал за два с половиной часа. Поплутав по улицам, где величественные костёлы соседствовали с трущобами и обшарпанными зданиями в стиле конструктивизма, компания выехала к высоченному забору с массивными чугунными воротами. Территория владений поражала своим размахом. Огромный зелёный сад, расположившийся ярусами над небольшим прудом, белоснежная вилла, бассейн, теннисные корты и ещё несколько белоснежных строений с окнами в пол. Недалеко от пруда расположился большой шатёр-палатка, стоящий на золотистом песке. В центре сооружения белел большой стол, заставленный блюдами с фруктами и сладостями. Прозрачный холодильник, стилизованный под глыбу льда, гнал холодный пот на бутылки с виски, водкой и пивом, а в винном шкафу лежали бутылки, наполненные благородным напитком много лет назад. Гостям предложили занять места, а две яркие и рельефные девушки в красных боди и туфлях на шпильках предложили выпить, эффектно виляя бёдрами. Саблист сообщил, что сеньор Модесто появится с минуты на минуту. Гена нервно закурил:

– Чувствуется уровень, сука.

– Жаль, Гарика нет, – покачал головой Борис. – Посмотрел бы, блядь, что такое цветы, и сравнил бы с пиво, кофе, пиво, кофе.

– Да угомонитесь, Борис! Мы ещё ничего не подписали, – вставил Антон.

– А ты не каркай, – не остался в стороне суеверный Павел.

При появлении сеньора Модесто охранники приосанились, а Игорь и его приятель встали. Их примеру последовали и бизнесмены. Сеньор Модесто впечатлял своим природным уродством. Ростом он был чуть выше холки ослика, ноги его были коротки, ручки похожи на какие-то неестественные отростки, а лицо напоминало комок шоколада, расплавившегося на солнце. Кивнув, хозяин виллы обратился к гостям, а Игорь начал переводить:

– Сеньор Модесто говорит, что рад вам. Ещё он говорит, что у него в команде были две прекрасные девушки из России, из Киева, но они, к огромному сожалению, сбежали в неизвестном направлении.

– В какой команде были девушки? – спросил Боря.

– В команде блядей, – ответил за Модесто Игорь. – У него их штук тридцать на вилле живёт постоянно. Даже эскимоска была.

– Киев теперь не Россия, – улыбаясь, заметил Антон.

– Поверь, ему глубоко похер, – ответил саблист и вновь взялся за перевод. – Сеньор Модесто просит обрисовать что и как.

– Ну, во-первых, мы хотим выразить большую благодарность дону Модесто за приём и за то, что он нашёл для нас время. И если коротко, то нас интересуют поставки цветов в Россию. Интересуют все виды, произрастающие в прекрасной и жаркой Колумбии.

Колумбиец медленно и с расстановкой ответил.

– Сеньор Модесто говорит, что готов обеспечить эти поставки. Он спрашивает, о каких партиях может идти речь и как вы будете осуществлять логистику.

– Партии будут большими. Мы настроены на серьёзное и долгое сотрудничество. А возить мы собираемся самолётами «Аэрофлота». Это государственный авиаперевозчик, – ответил Павел.

Смуглый карлик одобрительно причмокнул и начал что-то оживлённо шептать на ухо своему помощнику. Тот кивал головой, изредка вставляя какие-то слова. Боря вновь обратился к Модесто:

– Мы уже проговорили некоторые вопросы со службами «Аэрофлота», и у нас есть понимание по упаковке. Вы сможете упаковывать партии в коробки длиной в 120 сантиметров и высотой в 50 сантиметров?

– Сеньор Модесто говорит, что это вообще не проблема, – хмыкнул саблист.

– Теперь хотелось бы выяснить вопрос по окраске цветов. Можно побольше красных, оранжевых, бордовых? Просто мы изучили рынок, и это для нас очень важно.

Модесто как-то истерично хохотнул и коротко ответил:

– Сеньор Модесто говорит, что его удивил ваш вопрос, но он сделает всё, как вы пожелаете. Сеньор Модесто говорит, что сейчас вам покажут образцы.

В шатёр вошла третья красавица. Она была обворожительна. Смоляные волосы, карие глаза, высокая грудь. На руках совершенства лежал блестящий поднос с горками белого порошка. Рядом в отдельной ванночке позвякивали три шприца.

Несмотря на жару, квартет разом побелел, а Гена попросил виски.

– Сеньор Модесто интересуется, желаете ли вы попробовать товар?

– Какой пиздец… – прошелестел губами Борис.

– Не то слово, друзья, – молвил Антон.

– А я бы не отказался. Я бы попробовал, – ответил Геннадий.

– Я те попробую, блядь, – зарычал Павел. – Ты бы и денатурат попробовал.

– Я не про ширево, Паш, про порошок, – попытался оправдаться Гена. – Игорь, спросите у Модесто, а тёлок возить можно.

– А чего не спросить – спрошу, – засмеялся Игорь.

– Потом! Про тёлок потом, – закрыл тему Борис.

Четвёрка изумлённо переглядывалась, в разговоре наступила далеко не театральная пауза.

– Вы чего тормозите, ребята? – решил вернуться к разговору саблист.

– Игорь, какой кокаин, блядь?! Мы же сказали, что цветы. Цветы, Игорь, – палил скороговоркой Борис.

– Цветы?! Да кто, блядь, сюда за цветами летает? Милана же мне что сказала: «Крутые ребята, офис в центре Москвы, ворочают миллионами». Недавно литовцы прилетали, кстати. Тоже упакованные и с намерениями. Так мы с ними по телефону так и говорили – цветы, розы. Ну не говорить же: «Мы летим к вам за кокаином».

Игорь перевёл слова Бориса. Модесто начал хохотать и лохматить волосы. Заулыбались даже гориллы с автоматами. Модесто тут же дал залп по ноздрям и принялся сокрушаться, что у него не получился большой бизнес с такими хорошими русскими ребятами. Он кряхтел, смеялся и что-то забавно выкрикивал на испанском.

– Сеньор Модесто говорит, что километрах в двадцати отсюда есть плантации цветов, которые он забрал за долги у покойного Хорхе Мендеса, который не оценил дружбы и любви. Сеньор Модесто просит сопроводить вас туда. Там будут ждать люди, с которыми вы и договоритесь.

В Боготе была устроена весёлая пирушка. Грустили только Антон с Геной. Оба жалели, что отказались от предложения дона Модесто, которое могло обеспечить их на всю жизнь. Через три недели в грузовом терминале Шереметьева открыл люк первый самолёт с розами и герберами. А через два месяца на российско-латвийской границе арестовали Антона с Геной, которые пытались провезти 50 килограммов белого, как свадебные розы, порошка.

Перебор

Алексей Алексеевич Передиктов любил закусывать виски бутербродами с сырокопчёной колбасой. Колбасу он резал не тонко, а шинковал толстенными кусками. Часто вспоминал, как мать укоряла за это отца:

– Лёша, что же ты делаешь, идиот?! Я еле-еле одну палку достала! А он её так режет, будто у нас каждый день в доме праздник или бабушка умерла.

– Да пошла ты на хер, крикунья! – отзывался отец и шёл курить на лестничную клетку. – Жри сама эту колбасу.

Плеснув в бокал виски, Алексей Алексеевич уселся за компьютер. Вот она, формула счастья: виски, бутерброд с колбасой и «Фейсбук». Здесь есть всё! Фотографии красивых женщин, друзья, враги, страсти, ложь, которую трудно отличить от правды. В этот вечер лента жила новостью о приставаниях главного редактора оппозиционной газеты «Староново» Вениамина Круглова к своему подчинённому Павлу Зиновьеву. Мнения разделились. Одни писали, что Круглов имеет право на ухаживания, другие это категорически отвергали. Алексей Алексеевич принял сторону своего коллеги Круглова и оставил комментарий в его в защиту:

«Я знаю Вениамина Иосифовича много лет. Это большой профессионал и порядочнейший человек. Знаю, как он переживал, когда от него ушла супруга. Может, эта травма и послужила поводом для смены предпочтений в интимной жизни. И сейчас он волен жить так, как считает нужным. И с кем ему жить, выбирать не нам. Но это уж точно лучше, чем уходить в запой из-за душевной травмы. Да и, в конце концов, мы с вами культурные люди, а не вот это вот всё…» – написал Передиктов и отхлебнул из бокала.

Под ответом тут же появилось несколько лайков и блюющих рожиц. Алексей Алексеевич тут же проверил, кто их поставил. Первый ответ на сентенции Передиктова появился минут через пять.

«Алексей Алексеевич, я внимательно слушаю ваши программы на радио „ЭЗА Москва“, восхищаюсь вашей деятельностью на посту главреда. Но извините. Взрослый мужчина домогался до юноши, а вы оправдываете его действия? По меньшей мере это некрасиво и непорядочно», – писала Валентина Руслова.

Лицо Алексея Алексеевича покраснело. Сплюнув в пепельницу, он тут же начал набирать текст: «Не вам судить о моей порядочности. Время свободы, время новых свершений! Володя многое пережил, многое сделал для демократии. И юноша, которого он полюбил, вполне себе самостоятелен». Валентина не заставила себя ждать: «Вы меня очень разочаровали. От восхищения до презрения оказался один шаг. Вернее, один комментарий».

Глоток не оставил на дне ни капли виски. Алексей Алексеевич плеснул ещё и ответил: «Шаг до презрения? Да пошла ты в жопу, дура старая! Презирать она меня будет, сука!»

Тут же появилась женщина Ирина, аватарку которой украшал силуэт голубя с оливковой ветвью и израильский флаг: «Алексей, это Ира. Ты меня должен помнить. Сочи, 1989 год, бар „Жемчужина“. Ты был таким же лохматым, нечёсаным, но очень прикольным. Лёша, не надо так с женщиной. Я знала тебя другим. Тебе не идёт хамство».

Алексей Алексеевич стал пунцовым и снова опрокинул. Пальцы споро били по клавиатуре: «Какая на хер „Жемчужина“? Ты ещё позапрошлый век вспомни. И хамка ты, а не я. Чтобы тебе твой голубь мира в череп насрал, гадина!»

К диалогу присоединился заместитель главного редактора еженедельника «Трибуна Бальского» Ефим Григорьевич Бальский: «Лёша, не обращай внимания! Эти две не стоят твоих драгоценных нервов! Не метай бисер перед свиньями! Твоё здоровье, Лёша!»

Ирина ответила: «Ты за своё здоровье побеспокойся, мудак! У тебя на лице все диагнозы кабинета проктолога. Как и у твоего друга Лёши. И не „метай“, а „мечи“, грамотей. И вообще, в столь поздний час выяснять отношения с женщинами в интернете могут исключительно импотенты».

Алексей Алексеевич вспомнил, что последний раз близость с женщиной у него была чуть меньше месяца назад. И ту ночь никак нельзя было отнести к любовным подвигам. Передиктов с горестью думал о том, что зря отказался от виагры, а она изничтожала себя мыслями о том, что он наверняка принял таблетки, но даже они не сделали её желанной. Передиктов зашёл на сайт «Амазонки в ночи», отправился в раздел «Пухленькие» и вскоре подтвердил заказ по телефону.

За это время обсуждение превратилось в интернет-вулкан. Многие забыли суть публикации и просто выясняли отношения, перейдя на личности. Внимание Алексея Алексеевича привлекла красавица Гульнара. Она тоже стыдила его за несдержанность и откровенное хамство. Откусив от бутерброда добрую половину, Передиктов ответил: «Иди ноги и усы побрей, дура!»

При этом он улыбался и выискивал новую мишень для атаки. Вечер несказанно радовал. Хороший виски, срач в «Фейсбуке», а через два часа приезд пухленькой проститутки Эльвиры. Алексей Алексеевич пританцовывал, выпивал и продолжал вести боевые действия с несогласными. Генерального директора журнала «Модница 69» Карину Эльчибей Передиктов отправил к пластическому хирургу «подточить клюв». Коммунисту Андрею Фарберу было предложено «отправляться в Мавзолей и прилечь рядом с лысым». Театральный критик Фаина Стульчик узнала, что, даже если бы она явилась к изголодавшемуся Робинзону Крузо, он бы её утопил от страха и греха подальше. Актриса Арина Саблинская разревелась, когда прочла, что попала на экраны не благодаря умению и желанию ублажать всех и вся, а благодаря укуренному режиссёру Троянову, предложившему оппоненту: «Спорим, что я из этой ушастой дуры звезду сделаю?» И сделал.

В дверь позвонили. Алексей Алексеевич вприпрыжку отправился в прихожую. Посмотрев в глазок, он игриво спросил:

– Привезли?

– Привезли, привезли, – ответил голос с акцентом. – Открывайте.

Сразу после того, как дверь отворилась, Передиктов получил мощный хук, а затем и пояснения:

– Пиздюлей привезли, макака говорящая!

Второй удар догнал почти сразу. На сей раз хозяин квартиры рухнул на пол.

– Кто вы? За что? – бормотал Передиктов, пытаясь сфокусироваться.

– Я Руслан. Приехал тебе голову, ноги и усы побрить, гондон. Теперь будешь гладким и красивым.

– Не-е-ет! – попытался сопротивляться Передиктов, уползая в сторону кухни.

Вскоре буйный редактор был привязан к батарее, во рту его краснел кляп из трусов, а Руслан небрежно состригал напоминающие пружины лохмы.

– На Асисяя, блядь, теперь похож, – бросил гость, отвязывая Передиктова от батареи.

С трудом поднявшись с пола, Алексей Алексеевич двинулся к столу и сквозь слёзы осушил бокал. Увидев на экране всё ту же ветку обсуждения, жертва вольной фризуры со всей силы ударил бутылкой по экрану. Услышав звонок, Алексей Алексеевич вздрогнул, закурил и пошёл открывать. В глазке виднелись двое. Пышка Эльвира и сутенёр. Увидев заказчика, девушка всплеснула руками.

– Извините, но я с вами не буду. У вас синяк и с волосами проблемы, – воскликнула она и тут же обратилась к сутенёру. – Лёша, я с ним не буду.

– Я тоже, блядь, не буду, Нина, то есть Эльвира, – передразнил Лёша.

– Да кому вы на хер нужны, твари? – заорал Передиктов и захлопнул дверь.

Третий за вечер звонок в дверь раздался через полчаса. На пороге стояли полицейские.

– Поступил звонок. Оскорбляете людей в пьяном виде, дебоширите.

– Оскорбляю… дебоширю… А вы знаете, кто я такой? Вот ты, сержант, знаешь, мля?

Сержант подался вперёд и присвистнул:

– Това-а-арищ лейтенант, это же известный мудак с радиостанции «ЭЗА». Он у них главный.

– А чем известен?

– Помните дело майора Глушко? Это он его оклеветал и под статью подвёл после демонстрации, на которую это чучело и зазывало.

– Собирайся, алкаш. С нами поедешь, – бросил лейтенант.

Алексей Алексеевич стращал административным ресурсом, орал, что всех поувольняет, грозился дойти до президента. Но в отделение ему поехать всё же пришлось. Утром Передиктова отпустили, а лейтенанту и его напарнику сделали внушение. Сказали, что нельзя обижать столь известных и полезных обществу людей, как Алексей Алексеевич.

Шоу маст гоу он

Резкий, долгий автомобильный сигнал выдернул Рому с вершины заснеженной скалы, возвышающейся над холодным и беспокойным морем. Рома бился с неведомым чудищем, и, если бы не этот нервный идиот-автомобилист, Роман обязательно бы победил кошмарного великана. От резкой боли в затылке потолок стал чёрным, а затем шторки глаз разъехались, и медленно появились очертания старинной потолочной лепнины. Значит, удалось добраться до Кати. Мозг тут же зарядился играть в тетрис, медленно складывая фигурки в пазл. Прекрасное начало вечера у Дениса: шашлыки, виски, анекдоты, музыка. Затем короткая прогулка по скверику у дома. Потом небольшой провал… Вот! Вспомнил! Иоланта предложила съездить на выставку «Эрот-2008», и почти вся компания согласилась. Домой отправились только Андрей с Гуной. Дальше… А дальше моросит дождь, за рулём Татьяна, пассажиры пьют виски и вино из пластиковых стаканчиков, в салоне громко играет Тарья. Мы заходим в огромный павильон, и всё… Только красные всполохи, и всё.

– Доброе утро, Ромочка!

– Доброе, Катенька! Какой красивый у тебя халат, родная!

– Ему три месяца, родной. Ты на такие мелочи внимание давно не обращаешь. Ты лучше скажи, как вчера время провёл?

Рома потянулся к бутылке с минералкой и, сделав несколько глотков, выдохнул.

– Неплохо время провёл, неплохо. Перебрал чуток, но в целом всё было достойно. Все переживали, что ты не смогла вернуться из Вентспилса. А мы сначала шашлыки у Дениса пожарили, а потом Иоланта предложила съездить на выставку «Эрот-2008». И знаешь, милая, я тебе скажу, ну ничего интересного. Всё было достаточно скучно и предсказуемо. Вяло, я бы даже сказал, было.

– Даже и не купил ничего на выставке?

– А там и нечего покупать-то было. Скукота.

– Может, ты просто не помнишь, Ромочка?

Холодные волны вперемежку с горячими вновь заскользили по телу. Сердце начало отбивать ритмы диско. Рома присел на кровати:

– Да помню вроде. Всё я помню.

– А мне кажется, не всё.

Катя опустилась в кресло, взяла пульт и изящным движением руки включила телевизор. Экран озарился красными вспышками, из колонок била громкая музыка. Приятный баритон объявлял на латышском известных участников выставки «Эрот-2008», называя их регалии и стенды, на которых можно встретить героев порно: «А буквально через мгновение на главной сцене стартует шоу „Луч похоти“ с великолепными венгерскими девушками Линдой, Мартой и Гердой!» Катя перевела взгляд с экрана на Рому:

– Ну как? Начинаешь вспоминать, Ромочка?

– Немного начинаю. А выпить есть, Катенька? Самую малость. Нутро просит.

– Обойдёшься. – Тон Кати стал строже. – Смотрим дальше.

Три девушки в латексных ботфортах, стрингах и тесёмках, подпирающих оголённые груди, ходили по сцене, приседали у её края, манили пальцами гостей. Одна из них опустилась на ярко-красный стул, привлекла к себе плёткой партнёршу и начала страстно ласкать упругое загорелое тело. В зале раздалось гиканье и возгласы одобрения. Второй стул оставался свободен. И вдруг, как будто из ниоткуда, под софитами появился человек в чёрном. На нём был длинный кожаный плащ, кожаные брюки, заправленные в высокие берцы, и беретка с логотипом одного из клубов NHL. Он повернулся к залу, раскинул руки в стороны и что-то прокричал. Черноволосая красавица тут же сняла с незнакомца плащ и усадила гостя на стул. Виляя мощными бёдрами и пританцовывая, несколько раз обогнула стул, а затем резко села на колени мужчины и стала плавно вращать ягодицами, откинувшись назад и держа героя за руки. И он ответил ей взаимностью, сделав несколько ответных движений. Картинка застыла.

– Какой ужас, – чуть слышно прошептал Рома.

– Почему же ужас? Она красотка. Да и ты хорош. Эдакий мачо, эротичный сердцежор, кожаный самец-сластолюбец, трахучий Бэтмен! Смотрим дальше, дорогой.

Ладони Ромы ласкали талию и бёдра танцовщицы, он целовал её в шею. Из зала послышались крики: «Рома, не останавливайся! Рома, бери мадьярку!» Тем временем искусительница поменяла позу и села к Роману спиной, широко расставив ножки. Девушка касалась пальцами сосков, скользила попкой по коже брюк и облизывала кончиком языка верхнюю губу. Улыбаясь во весь рот, Рома поднял руки и начал трясти ими в такт музыке. Мелодия стала ритмичней. Участники шоу встали и начали тереться телесами друг о друга. Неожиданно Рома соскочил со сцены, а буквально через мгновение снова резво взобрался на возвышение. С криком «Эге-гей, блядь!» он наматывал по сцене круги, размахивая над головой гигантским силиконовым членом длиной чуть меньше сабли. Иногда он брал прибор на манер арбалета и запускал в зал невидимые стрелы. Иногда показывал мастерство фланкировки и тут же превращался в ниндзю с нунчаками. Картинка вновь замерла.

– Какой пиздец, Катенька!

– Да брось, родной! Всё очень даже чинно, всё выдержанно. И вовсе не так плохо, как ты воспринимаешь. Ну какие там Барышников и Нуриев, Ромочка?! Вот он, язык настоящего танца. Страстный герой в лучах похоти, да? А с тобой отжигает Линда, Герда или Марта?

– Я не разобрался, Катя. Там имя не главное.

– Да-а! Это точно! Смотрим дальше, дорогой.

Вознеся огромного силиконового змея над главой подобно штанге, Рома начал двигать бёдрами, а его лобызали уже все участницы трио. По краям сцены пустили дым, заработали стробоскопы, била разноцветными лучами цветомузыка. Рома отплясывал так, будто выступал с трио уже долгие годы. Неожиданно Роман исчез. Он грохнулся в зал, не заметив в дыму край сцены.

– Всё? – с надеждой в голосе спросил Роман.

– Что ты, милый?! Смотри, смотри, – подбодрила Катя.

Сначала из густых клубов дыма, подобно перископу, появилась головка силиконового демона, а за ним уже и голова Ромы.

– Какой прекрасный кукольный театр, Ромочка! Да ты у нас Образцов, – воскликнула Катя.

Девушки втащили героя вечера под лучи софитов и продолжили танец. «Эге-гей, блядь!» – заорал Роман во всю глотку и пошёл заводить девиц танцем вприсядку. Не успел он встать, как одна из девушек сняла с танцора свитер.

– Ну, вы посмотрите на этого красавца! Посмотрите на эту волосатую грудь, на эти эротические завитушки! А какую он принял стойку! Да это же съёмки фильма про Фредди Меркьюри! Ты актёрище, Ромка! – комментировала Катя.

Рома стремительно вышел из комнаты и вернулся с бутылкой пива. Екатерина вновь сняла просмотр с паузы. Теперь Линда, Марта и Герда играли кошек. Выгибаясь, они ползали по сцене, хлестали друг дружку плётками, целовались взасос. Вскоре блондинка рванула с Романа брюки, они сползли вниз, обнажив красные трусы с зелёными дракончиками. Роман набрал воздух в лёгкие и заорал: «Show must go on, блядь!» На этом крике камера оператора задрожала и экран почернел.

– А ты говоришь, что на выставке не было ничего интересного. Они тебе долю должны, Ромочка. Хер силиконовый, которым ты размахивал, хоть подарили?

– Катя, какая сука всё это сняла?

– Думаю, что это снимало полгорода. А вот передала мне это твоя бывшая любовь Машенька. Написала, что это мне за то, что я тебя у неё увела.

– Отомстила, значит.

– Может, и так. Ромочка, прости за штамп, но всему есть предел. Ты ведь знаешь, я девушка брезгливая, а ты, судя по всему, решил и отпиться, и отгормониться на всю оставшуюся жизнь. И всё из-за моей доброты. Финиш, Ромочка. Но show must go on, блядь, как говорится.

Рома сидел за стойкой и с грустью смотрел на влажную брусчатку и стекающие по витрине бара капли дождя. Он думал о том, как прекрасна и в жизни, и в постели Катя. Думал, как скучен и тосклив этот вечер. И в то же время он понимал, что расставание с Екатериной – это новый вираж, новые приключения. Опустошив бокал, Рома набрал номер такси:

– Девушка, я в «Ригонде». Куда поеду?.. Поеду на выставку «Эрот-2008», на Кипсалу.

Златоуст

Монахов получил задание взять интервью у мэра Киева Анатолия Джебенко. Сразу по прилёте в Жуляны позвонил в секретариат. Референт подтвердила встречу, и Феликс отправился на просторы Крещатика. Он шёл по городу, делал селфи, вновь пытаясь спланировать интервью со сложным собеседником. В здании мэрии было многолюдно и по-базарному шумно. Багровый толстяк с обвисшими щеками давал интервью худощавой девчушке; безвкусно одетая дама вела на повышенных тонах беседу с коллегами. Пару раз Феликс отчётливо услышал слово «бля». Познакомившись с секретарём Джебенко Ириной, Монахов сразу понял, что киевский глава спит со своей подопечной. Он будто воочию увидел, как Анатолий вызывает её в кабинет, запирает дверь, но, в отличие от Передиктова, не танцует под «Кумпарситу» или «Джамайку», а сразу приступает к делу. Берёт её как животное. На столе, у зеркала, на кожаном диване. А затем отправляет привести себя в порядок и только потом позволяет приступить к важным городским делам. Феликсу захотелось Ирину. Тонкая шея, тонкие щиколотки, тонкий и ласкающий голос. А как она накачала ягодицы. У Ирины гениальный тренер, который вкладывает в неё все знания и душу.

Джебенко принял Феликса в богато обставленном кабинете. На стенах висели: трезуб в золочёной раме, самурайский меч в жёлто-синем исполнении, старинное ружьё, фото Джебенко в боксёрских перчатках и шароварах, а ещё снимки Анатолия с Арнольдом Шварценеггером, Веркой Сердючкой, Филиппом Киркоровым и Светланой Лободой. Из-за стола поднялся высокий, крепкий мужчина в дорогом чёрном костюме и очень пёстром, попугайском галстуке. Одеколоном Анатолий поливал себя щедро, как из брандспойта, и весь кабинет пропах свежими цветочными нотками, которые Феликс люто возненавидел ещё в детстве из-за тяги покойной бабушки именно к таким ароматам. Дед, учуяв эти запахи, сплёвывал и произносил: «Оранжерея, блядь! Как будто букетом по физиономии отхлестали».

– Ну что?! Как не каждая птица долетит до середины Двины, так и не…

– Днепра, – поправил Феликс. – До середины Днепра.

– Именно и верно! Как не каждая птица долетит до середины Днепра, так и не каждый московский гость долетит до середины кабинета мэра Киева.

Было заметно, что слова даются Джебенко немыслимо тяжело, текст он, скорее всего, заучил и шутка главе города очень и очень понравилась.

– Или как ещё принято говорить: язык и до мэра Киева доведёт, – Монахов пристально посмотрел на Ирину и выдал жуткий штамп: – Хочу выразить вам благодарность за оказанную честь, Анатолий Мыколович. Для меня встреча с вами – это, можно сказать, ещё одна яркая веха в журналистской карьере.

– Спасибо, Филипп. Имя Филипп как имя победителя во всём.

– Феликс. Не Филипп, а Феликс.

– Точно! Феликс! Ох и память у меня на имена! У меня раз на одну букву, так и путаница сразу по сложению и вытаскиванию из недров. Но мне и Филипп тоже нравится. Как там у него: «Таинственная моя, сзади тянут якоря, колыхаются моря…»

На этой распевке Феликс понял, что интервью с Анатолием будет нелёгким, запоминающимся и в какой-то мере познавательным.

– В Киеве бывали, Феликс? Или в первую голову не к нам ещё?

– Да, бывал. Неоднократно бывал. Великолепная архитектура, добрые и воспитанные люди, – увлёкся Феликс. – Ну и конечно же, кухня, обычаи. Считаю, что Киев – это один из красивейших городов мира. Мекка культуры.

– Давайте сразу обусловлимся (он так и сказал). В интервью не надо о то-то… о то-то… о то-то…

– О Тотоше и Кокоше? – попытался шутить Феликс.

– Нет! – зло рявкнул Джебенко. – О тотале…

– О тоталитаризме, – подсказала Ирина.

– Да! О тотолоторизме, марксизме и других проявлениях течений… течений… субъективного агрессивизма.

– Конечно, конечно, Анатолий Мыколович. Простите, что упомянул эту кровожадную систему, породившую столько бед и зла.

– Феликс, а теперь вот оно что. А давайте сначала мы поразносолим, а? Сейчас Иришка проводит нас в закрома. Там и разговор побежит в русле понятливости.

Ирина улыбнулась и, плавно развернувшись на каблуках, повела Джебенко с Монаховым в другой зал… Нет, она ведёт нас не в залу торжественных приёмов мэра, думал Феликс, она идёт по мягкому покрытию тренажёрного зала. Вот она начинает приседать со штангой. Плечики прямые, спинка выгнута, трико облегает каждый упругий миллиметр. Вот, вот, пошёл присест! Пошла пульсация, налились все персики, сливы и абрикосы этого юного деревца. И головку назад закинула, чтобы показать: смотри, какая я гибкая, упругая, желанная. А теперь поднимаемся. Умница! Подустала, умница… Прилегла на скамью, расслабилась, но грудь вздымается как, а! Это же вулкан перед извержением, это движение земной коры перед землетрясением. Два кратера дышат огнём и страстью. А вот и тренер. Тот самый умница-качок со взглядом некормленого животного. Качок в голубых шароварах, рыжий оселедец прилип к лысой башке. Он гладит Ирину по плечу, по волосам, подходит к зеркалу и начинает демонстрировать приёмы боевого гопака. Он машет вертушками, выбрасывает вперёд кулаки и орёт на мове что-то смешное и грозное.

– Ну чем богаты, тем и скатерть, – указал на красиво накрытый закусками стол Анатолий.

– Ваше гостеприимство впечатляет, – улыбнулся Феликс. – Правда. Всё же широка душа украинская. Так же широка, как русская…

– Вот только не надо про русскую душу! – поморщился Джебенко.

– А чё так, Анатолий Мыколович?

– Много причин. Душа – это понятие украинское, понятие выстрадальческое.

Широка украинская душа! Широка, как русло! Как русло Днепра!

– Это да. Не поспоришь. И умна.

Скатерть была расписана узорами вышиванки, а по углам расположились эмблемы Евросоюза и НАТО на фоне сине-жёлтого флага. Феликс обратил внимание на несколько бутылок горилки, коньяка, виски и напитков более лёгких, но не менее для него опасных. Захотелось выпить, но Монахов вспомнил, что главное в этой поездке всё же не интервью с Джебенко. Два смазливых официанта грациозно подошли к столу и начали резво обслуживать сидящих. К удивлению Феликса, Ира тоже заняла место за столом. Не успела девушка дотронуться до приборов, как телефон заиграл задорным диско. Извинившись, подчинённая Джебенко выпорхнула из-за стола.

– Я же семи пядей не во лбу, – подался вперёд Джебенко. – Всё вижу. Всё просекаю.

– Вы о чём?

– Вас очень впечатлила плоть Ирины Алексеевны. Прямо глаза все стёрли о её жопу, – хохотнул Джебенко.

– Девушка красивая. Любой бы загляделся, – попытался оправдаться Феликс.

– Иру жена мне на работу присобачила. Специально. Чтобы я не блядовал. Но она не в моём вкусе. (В голосе появились пьяные интонации.) Так что не жалко. И давай! Давай выпьем! Предлагаю тост за повсеместечковую украинизацию.

– За повсеместную, наверное.

– Нет. Именно за повсеместечковую!

– Это хороший тост! Как говорил Пушкин, быть украинцем – это гордо, побойся нас, вражинска морда.

– Странно, а я такого от Пушкина не слышал.

– А вы запишите.

Джебенко записал надиктованные строки. Феликс и Анатолий чокнулись и тут же опустошили бокалы. К столу вернулась Ирина.

– Анатолий Мыколович, звонил нардеп Ефим Соломонович Требушнюк. Говорит, что деньги, выделенные на ремонт здания, до сих пор не поступили.

– И не поступят. Он мне обещал митинг в поддержание моих полномочий. Рассказываю, короче. – Джебенко повернулся к Монахову. – Я недавно открывал детский суперактивный парк с элементами тверка и коворкинга для молодёжи и творчества. А там аттракцион был. Ну это… Знаешь, берёшься руками за такую штуку и по канату едешь. По воздуху летишь на проводе. Я решил испробовать. Поджал ноги к животу и поехал. А она чисто для детей, оказывается. В общем, вес не выдержала, и вся эта конструкция ёбнулась в столб. Вместе со мной, прикинь. – Джебенко громко рассмеялся. – Зама моего столбом придавило и двух гостей. Но выжили, выжили… Не особо выжили, но тем не менее. Мне тут же депутаты квоту недоверия выкатили. Естественно, я силы поднял. Фиму Требушнюка попросил митинг еврейского комитета организовать. Так этот поц собрал двадцать человек. Из них семь приезжих хасидов, которых у синагоги выловил. Теперь вот деньги требует. Денег на ремонт их центра не дам. А Требушнюка смещу с председателя правления УЕСа.

– А что такое УЕСа?

– Это Украинско-еврейский союз.

– Анатолий, скажите, а вот мы выпили за повсеместечковую украинскость. Что это по-вашему? В чём она должна выражаться?

– Понимаешь… Это сложноподчинённый вопрос. Он как алгоритм выравнивания геополитической направленности.

– То есть? – Феликс тут же опрокинул.

– Ну, смотри. Вот все в мире знают, что есть ваша матрёшка. Кстати, вспомнил поговорку из девяностых: «Матрёшки требуют долбёжки!»

Джебенко захохотал, а Ира заметно дёрнулась.

– …ну вот. У вас есть матрёшки, которые знает весь мир. У японцев есть суши, у немцев пиво. И всё это знает весь мир. Понимаешь? И я хочу, чтобы вышиванку, борщ, шаровары, оселедец знал весь мир.

– То есть перед страной стоит проблема узнаваемости?

– Нет, узнаваемость есть. Но херовая. Хлопцы на клубнике в Испании и Польше, дивчины в блядях и в порно. Но часть дивчин и на клубнике.

У Ирины вновь зазвонил телефон. Она вышла из-за стола, но тут же вернулась.

– Анатолий Мыколович, звонит господин Шалико Ноздриашвили.

– Скажи, что я обедаю с дорогим гостем и пока не в состоянии. Пусть позже долбит.

– Он очень просит. Говорит, что срочнее не бывает.

Анатолий взял трубку и отошёл в другой конец огромного зала.

Спустя несколько минут Джебенко вернулся к столу. Дышал Анатолий глубоко, видно было, что мэр нервничает.

– Даже не верится, – произнёс с грустной усмешкой Феликс.

– Во что не верится? – Джебенко дал отмашку официанту, и халдей тут же налил.

– Ну… вот напротив вы, заслуженный спортсмен, чемпион, мэр одного из красивейших городов мира. А вам звонит сам легендарный Шалико Ноздриа-швили.

– Это чем же он легендарный?

– Ну как?! Вождь грузинской революции, пламенный трибун!

– Ага, трибун, блядь. Шимпанзе кокаиновое. Вывалили европейские друзья это счастье на нашу голову. Я ему в ринг предлагал. В ринг предлагал, – распалился Анатолий. – Ира не даст соврать. Скажи, Ира! Предлагал в ринг?

– Предлагали. Когда пиджак порвали и ухо выкрутили прямо в кабинете. Но Шалико Зурабович не согласился. Ещё и обмочился ко всему.

– Шалико помочь просит. Его пьяным за рулём поймали. С двумя шлюхами пятнадцатилетними и кокаином. Ира, вызови генерала Майбутенко.

Монахов понял, что Джебенко относится к тому типу боксёров, которому пить категорически запрещено даже в минимальных дозах. Анатолий похотливо посмотрел на Иру и продолжил:

– Шалико тот ещё кадр. Очень много от него бесполезности и фривольности. И болезни имеют место.

– Лишний вес причиной? – решил разговорить Анатолия Феликс.

– Всё причиной. Вагинозависимость причиной, кокаинозависимость причиной, деньгозависимость причиной. Одни причины. Давайте ещё выпьем, Филипп.

Феликс перечить не стал и решился на тост:

– Хочу выпить за эту братскую землю.

– Пока ещё не братскую, – помахал указательным пальцем Джебенко, ухмыльнувшись.

– Хорошо. Хочу выпить за эту некогда братскую землю, которой, как я уверен, через время мы протянем руку дружбы. Хочу выпить за вас, пан Джебенко! Киев всегда был красавцем городом, но с вашим приходом он стал ещё краше. Улыбчивые горожане, новые здания, частое упоминание вашей фамилии не как великого спортсмена, а как чиновника крупного масштаба. За вас!

– За меня! То есть спасибо, за меня, но без реляций! Феликс, а хочешь секрет? Сейчас я покажу тебе нашу тайную гордость – макет музея майданизации и декоммунизации.

– Горю желанием посмотреть.

Джебенко поднялся из кресла, потянулся, ударил себя в грудь и указал рукой на небольшую дверь. В примыкающей к залу просторной комнате стоял огромный стенд с макетом, укрытым прозрачным куполом. Над огромной площадью, окружённой парком, возвышалось здание в виде гигантской палатки. Рядом с ним расположилось строение, стилизованное под кастрюлю, а чуть поодаль ввысь устремлялась булава.

– Охуеть… – тихо выговорил Феликс. – То есть грандиозно.

– Погодь. Сейчас расскажу про эту грандиозу. В кибитке будет находиться основательная композиция.

– Основная экспозиция, – решила поправить Ирина.

– Ира, ты заткнись… Твоё дело молчать и сос… и составлять графики моего пребывания где бы то ни было. Итак, в кибитке будет основная экспозиция. Годы гнетения советской власти, годы тревоги и безраздумности. Огромные экраны, гиды в национальных костюмах, узничество в робах.

– Что в робах? – вытянул голову Феликс.

– Ну… ходячие макеты арестантов. Массовку с киностудии Довженко будем брать. Кино, один хер, не снимаем. Пусть играют боль и совесть страны. Дальше… Каждый час голосами известных актёров, певцов, музыкантов будет озвучиваться, сколько лет, дней, месяцев и часов исполнилось независимости Украины. Естественно, будут продаваться национальные блюда, вышиванки, шаровары, запустим оселедец-шоп.

– А что такое оселедец-шоп?

– То же самое, что и барбер-шоп, но только по выстриживанию оселедцев. Решившимся будем доплачивать и поставлять в течение года специальное масло по специальной цене.

– Великолепно! Это просто какой-то гений мысли все творил, – воскликнул Монахов.

– Но и это ещё не всё. – Джебенко попросил Ирину принести рюмки. – В этом здании сфеерической формы разместится панорама майдана.

– Пан Джебенко…

– Говори просто – Анатолий.

– Не могу. Пан Джебенко, а мне кажется, или здание напоминает кастрюлю?

– Не кажется. Я знаю, как над нами сарказмизируют враги, но! Нам не чужеродна самоирония. И кастрюля – это не только лишь для всех предмет варки. Мало кто может понять, что это лишь и символ. И наконец, булава.

– А в булаве что?

– В булаве все достижения Украины. В каждом шипе достижения Украины. В мореходстве, покорительстве космоса, машинопроизводстве, сельском хозяйстве и нобелевских науках.

– Впечатляет.

– Э-э-эх… Ещё как впечатляет! Давай выпьем, Филипп. Выпьем и на интервью.

Джебенко развалился в кресле и, закинув ногу на ногу, пытался играть в словесный конструктор. Феликс посматривал на диктофон и мысленно прикидывал, как он будет расшифровывать эту ахинею. Можно прибегнуть к специальной программе, переводящей звуковые файлы в текст, но, если она и поймёт этот бред, работа над ним займёт немало времени. Пытаясь подобрать слова, Анатолий подолгу смотрел на потолок, щёлкал костяшками пальцев, тёр колени и уши. Иногда Джебенко смеялся над своими шутками. В эти моменты Феликсу хотелось заплакать. Перед ним сидел типичный пацан из торпедного отдела одной из бригад, благодаря везению ставший фигурой. Феликс вспомнил бои Джебенко с соперниками, которых Анатолию подбирал промоутер, вёрткий негр, разрушивший мир супертяжей в угоду своей жадности и амбициям. Джебенко ходил, а не порхал по рингу, выкинув вперёд руку и трусливо удерживая соперника на расстоянии. Хрустальная челюсть Анатолия не держала хорошие хуки, и для него главным было отходить положенные раунды, чтобы получить незаслуженный пояс и очередной купленный титул. Камеры выхватывали гримасы разочарования на лицах зрителей, а у телевизоров матерились и засыпали знатоки бокса, помнящие бои Мухаммеда Али, Джо Фрезера, Льюиса Стивенсона и Майка Тайсона. На смену чёрным реактивным монстрам, влюбившим в себя весь боксёрский и небоксёрский миры, пришёл улыбчивый и удобный для промоутера Джебенко, поверивший в свои дутые победы.

Подбежала Ира с телефоном и сказала, что звонит президент. Джебенко вновь отбежал в угол зала и долго кивал. До Феликса донеслось: «Я не молчу. Я киваю, пан президент, вы просто не видите».

– А почему свой телефон не носите, пан Анатолий? – поинтересовался Феликс.

– Это вредность для мозговых полушарий. Излучаемость волнистости поражает важные клетки. Вот я сейчас поговорил с паном президентом, тут же появились плохо уловимые боли в висковой области черепной части. Выпить будешь?

Феликс отказываться не стал. Человек, всю жизнь получавший в голову на ринге, боится излучений мобильных телефонов. По утрам Джебенко пьёт апельсиновый сок, крутит педали велоэргометра, ест низкокалорийную пищу, не курит, но изредка позволяет злоупотребить спиртным. И всё это для того, чтобы поддерживать в должном порядке работу центров удовольствий, потому как умственная деятельность Анатолия – это не более чем работа плохой машины на холостом ходу. Феликс решил задать последний вопрос:

– Пан мэр, плох тот солдат, который не хочет стать генералом.

– Да. Слышал эту пословицу. Ещё знаю, что пуля – сука, штык – не в кусты.

– Именно. Так вот. Я не зря упомянул эту пословицу. Плох тот мэр, который не хочет стать президентом. Есть амбиции стать президентом великой Украины?

Джебенко вперил взгляд в стену, поверх головы Монахова, и Феликсу показалось, что бывший боксёр на мгновение впал в кому. Взгляд Анатолия не был задумчивым или пытливым. Он был пустым, но колким. Неожиданно челюсти бывшего атлета начали как-то неестественно скрежетать. Монахову стало не по себе. Джебенко встал, глубоко вздохнув, приложил ладонь правой руки к сердцу и запел «Ще не вмерла Украина». По правой щеке солиста заскользила прозрачная капля. К Анатолию тут же присоединилась Ирина. Она выгнула попку, приподняла грудь и подбородок и тоже затянула гимн. Вскоре запели и официанты. Причём один из них жутко фальшивил и строил отвратительные физиономии. Феликс тоже приложил руку к груди, но открывать рот для приличия не стал. Он смотрел на происходящее и не верил, что находится не на съёмочной площадке, а в офисе главы крупного города.

– Если что – звони, Филипп. – Анатолий нервно тряс руку Монахова.

– Обязательно позвоню. Обязательно. И вы к нам приезжайте, – забылся Феликс.

– Обязательно. Но только на танке. А лучше на белой лошади. Белой и с яблоками. Или с персиками, – захохотал Джебенко.

Подмигнув Ирине, Феликс покинул кабинет. До вылета оставалось совсем немного. Убеждая себя, что просекко – это зло, но зло не столь губительное, как виски, Феликс приговаривал третий бокал игристого напитка. Интервью получится вряд ли. Если давать его полностью и даже сильно прилизанным, читатель станет писать, что издеваться над слабоумными – грех. Тем более что в самом интервью Джебенко ничего нового не сказал. Феликс решил сделать анонс. Звучал он так: «Интервью с Анатолием Джебенко – это, пожалуй, одно из самых интересных интервью в моей недолгой карьере. Анатолий – нелёгкий собеседник, настоящий философ-урбанист. Но он бывает резок и бескомпромиссен, а порой напоминает игрока в покер. Взять историю с главой УЕСа (Украинско-еврейского союза) Ефимом Требушнюком, который подвёл Анатолия с организацией митинга и тут же получил отказ в финансировании своего центра. Или отношения Джебенко с Шалико Ноздриашвили, которого в одну из встреч Анатолий Джебенко выволок за ухо и порвал пиджак. Но когда Шалико поймали за рулём с кокаином и несовершеннолетними искусительницами, Анатолий взялся помочь мятежному грузину. А проект музея майданизации со зданием-кастрюлей, который откроет свои двери очень скоро. Следите за нашим сайтом. Интервью выйдет уже скоро».

За десять минут до взлёта Феликс разместил заметку и на сайте, и во всех принадлежащих ему социальных сетях. Просекко сделал виднеющиеся в иллюминаторе силуэты Москвы и роднее, и ярче. Сообщений было очень много. Их было примерно столько же, сколько и пропущенных звонков. Большинство отличались эмоциональностью и носили характер комплиментарный: «Феликс – ты просто лучший! Ты набананил эту говорящую грушу. Феликс, это невероятно круто!.. Феликс, я снова тебя хочу!» – писали друзья и знакомые.

У Армена Гургеновича, который набрал номер Монахова четырнадцать раз, настрой был менее оптимистичным:

– Меня вызвали все, кто только мог вызвать. Я слышал слово «пиздец» намного чаще обычного. Моё давление пробило все нормы. Да, Феликс, это говно в ринге нравилось только убогим. Но на хера было вызывать международный скандал?! – заорал Армен. – Все прекрасно знают, какой мудак Анатолий, все знают, какая мразь Шалико. Но ведь можно было всё сделать изящнее.

– Я запустил хороший сериал.

– Спорить не буду. Сериал охеренный. Другой вопрос, удастся ли мне тебя отстоять.

– В наше время это уже не важно.

Пятна

Писатель Козлов приехал за полчаса до эфира. Это был заросший, очень полный, небрежно одетый человек лет сорока от роду. Кивнув коллегам-экспертам, Козлов запустил пятерню в вазу с конфетами и, зачерпнув внушительную горсть, высыпал её в потёртый кожаный портфель.

– Может, на грим, Дмитрий Иосифович? – обратилась к гостю редактор Полина.

– Мне виднее, когда на грим, – ответил Козлов, но всё же направился к гримёрам.

Плюхнувшись на потрескавшуюся кожу кресла, Козлов выдохнул перегаром. Это были не свежие пары, а отвратительный запах, способный вызвать отвращение даже у человека, не сильно пьющего. Ирина поморщилась и начала прилаживать к шее писателя накидку. Судя по сбившимся в редких волосах колтунах, голову Козлов мыл последний раз с неделю назад.

– Больно! – взвизгнул толстяк, когда расчёска прошлась по сальной пряди.

– Извините, Дмитрий Иосифович, постараюсь быть аккуратнее, – выпалила Ирина.

Когда Ирина направила на голову струю лака Козлов взвизгнул во второй раз:

– Не смейте! Уберите эту струю скунса! От лака выпадают волосы! Сколько раз я говорил вам!

– Наверное, не мне, а моим коллегам. Вы у меня первый раз.

– Это не имеет значения. Нельзя быть такими тупыми, – визжал графоман.

Когда Ирина решила обмакнуть салфеткой красное, потное и объёмное лицо Козлова, он начал истерить пуще прежнего и орал, что пудры должно быть по минимуму. Закончив работу, Ира аккуратно сняла накидку и увидела на голубой футболке Дмитрия несколько жирных пятен. Не было сомнений, что в кадре они будут выглядеть ужасно.

– Дмитрий Иосифович, – набралась храбрости девушка. – Давайте я сгоняю к костюмерам и найду вам или футболку вашего размера, или рубашку.

– Это ещё зачем? – привстал с кресла Козлов.

– На вашей пятна большие. Очень видно будет. Можно и пиджак накинуть. Вы мне только размер скажите.

Многим показалось, что Козлов на мгновение стал больше и шире.

– Размер тебе сказать? Я тебе скажу, где твоё место, сучка невоспитанная! Пятна ей, твари, не нравятся! А то, что я с утра на ногах, что я перекусываю стоя, это тебе похер?

Присутствующие эксперты прекрасно знали о слабости Козлова к гастрономическим оргиям и понимали, что о перекусах стоя он врал.

– Вы бы слова выбирали, Дмитрий Иосифович, – поднялся с дивана молодой экономист Доронин. – Вы с дамой общаетесь.

– С дамой?! Эта дама обвинила меня в неопрятности, плюнула мне в душу перед эфиром! Да я в студию не выйду, раз так!

На этих словах Козлов неожиданно резко метнулся в коридор. Преодолев метров десять, он перешёл в режим тяжелейшей одышки и ворвался в кабинет директора программы Нетальской. Анжела Евгеньевна увлечённо переписывалась с юношей, по возрасту уступающему её старшему сыну.

– Анжела, что за сука в гримёрах?

– Димочка, а ты не охерел? – сразу же забасила Нетальская. – Где «здравствуйте», где стук в кабинет?

– Анжела, какая-то малолетняя сука гримёрша меня оскорбила.

– Чем?

– Она предложила переодеть футболку. Ей, блядь, пятна не нравятся. Либо ты её уволишь, либо я сюда больше не ходок.

– А ты реально хотел в этой футболке в кадре появиться? У меня тряпка для протирки фар чище и свежее.

– Ага! И ты этой суке потакаешь?! Спасибо тебе, Анжелочка!

Козлов выскочил из кабинета и тут же набрал номер Лискина, одного из замов директора канала. Дмитрий Иосифович орал об оскорблении чести и достоинства, о своей врождённой чистоплотности и брезгливости. И он требовал увольнения Ирины. Тем временем Козлова позвали в студию и начали вешать на него микрофон-петличку. Рука ассистента звукорежиссёра Павла скользнула под футболку, чтобы протянуть провод к воротнику. Ощутив запах всё того же перегара и пота, почувствовав сбившиеся на груди влажные волосы, Павел не выдержал и, с трудом сдерживая рвотные позывы, бросил:

– Нет, ну это пиздец! Лёша, не могу. Сам вешай.

– На хер?! Ах ты мразь! – завизжал Козлов, пытаясь ударить ногой Алексея.

В темноте он не заметил кабели и, зацепившись за один из них острым носком ботинка, рухнул на небольшой столик с пластиковыми стаканами, наполненными минералкой. Козлов начал жадно хватать ртом воздух и ловить руками что-то невидимое. Создавалось впечатление, что он пытался сорвать с потолка невидимые занавески. Откачали Дмитрия Иосифовича достаточно быстро. Вердикт врачей был беспощаден. Ни грамма спиртного, жирного и никаких теледебатов, на которых Козлов орал и истерил громче всех.

Бардистка

Программист Эдик Гасин громко разводился с женой. Звучали вопли, пошёл трещинами монитор компьютера, был изрезан в клочья свадебный костюм, подарок дяди из Америки. Тёщу-миротворца Эдик вульгарно послал на хер. Марина кричала, что так нельзя, что мама – это святое и неприкосновенное. Эдик парировал, отвечая, что святое не могло уродить на свет такое чудовище, как Марина. Стороны буквально сразу лишили себя шансов на малейшее примирение. Иногда в конфликт вмешивалась старшая дочь Людмила, но по телефону:

– Папа, прекрати третировать мать! Она говорит, что это невыносимо!

– А я говорю, что твоя мать – сука! Не будь сукой, Люся! Не будь такой, как твоя мать! Будь как я, как твой отец!

– Как ты, папа?! Таким же мудаком, как ты? Да не приведи Господь! И ты мне не отец! – орала дочка, а Эдик начинал рыдать прямо в трубку.

Друзья начали поиски невесты. Эдик выделялся не только внешностью и эрудицией, но и любовью к забегам наперегонки с зелёным змеем. На латышский национальный праздник Лиго (Янов день), или день солнцестояния, Гасина пригласил давний друг Денис. Компания собралась интересная. Директор гинекологического центра «Корни» Адольф Симкин с женой Розой, композитор-бисексуал Валдис Норкис с красивой любовницей, адвокат Ирина Дроздецка с юным бесполым ухажёром. Для знакомства с Эдиком Денис позвал Светлану Бояркину, бухгалтера с объёмной грудью и внушительным наследством, оставшимся после таинственного исчезновения её мужа, интеллектуала-спиртовика Анатолия. На лужайке перед домом Дениса накрыли длинный, широкий стол. Дорогой алкоголь соседствовал с голубыми пластиковыми салатницами и фарфоровыми тарелками мясной нарезки. У массивного мангала с крышей жарил шашлык и люля шансонье местного значения Лёня Кругосвет. Люди выпивали, закусывали и чересчур много говорили о политике и курортах. Эдика посадили специально напротив Светланы. Гостья подмигивала Гасину, охотно протягивала руку с бокалом, чтобы чокнуться. В нём золотилось испанское вино, в рюмке Эдика ждала встречи с раскалённым нутром ледяная водка.

– Друзья, а давайте от фоновой музыки к музыке настоящей, – поднял рюмку Денис и пультом выключил колонку. – Я хочу выпить за нашу Светочку и за её талант. А наша Светочка талантлива пением.

– Денис, ну, не надо. Ну, пожалуйста, – начала кокетничать Бояркина.

– Нет, нет, просим, – жеманно проворковал мультисистемный композитор Норкис.

– Очень просим, – поддержал уже изрядно пьяный Гасин.

– Светочка неоднократно завоёвывала призы фестивалей самодеятельной песни. У неё даже есть метроном, подаренный бардами Никитиными.

– Медиатор, а не метроном, – поправила Светлана.

Вихляя бёдрами, женщина направилась к своей BMW и вернулась с гитарой. Денис подмигнул Эдику. Послушай, мол, оцени, возбудись, овладей, стань счастливым не на миг. Светлана поправила очки, отпила из бокала и томно произнесла:

– Осенние улицы нашего города… шелест листвы, капли дождя, бьющие по черепичным крышам, дымка, окутывающая дома. И одинокий прохожий… Песня так и называется – «Прохожий».

– Это очень романтично, – улыбнулась жена Дениса Галя и выпила.

Шёл по улице прохожий,

Шёл как будто в никуда,

Был он Юрой иль Серёжей,

Не узнаем никогда…

– Деня, а ты же пел эту песню в прошлый раз. Разве нет? – перебил пение Гасин.

– Эдик, я пел про троллейбус. Помолчи, пожалуйста.

– Точно, бля! Простите. Точно! Про троллейбус. Светочка, продолжайте о прохожем и в никуда.

– С вашего позволения, начну сначала, – обратилась Светлана к присутствующим. – Итак, песня «Прохожий».

Было заметно, что Светлана занервничала.

Шёл по улице прохожий,

Шёл как будто в никуда,

Был он Толей иль Серёжей,

Не узнаем никогда…

– Так Юрой иль Серёжей или Толей иль Серёжей? Просто для меня это важно, – пробасил Эдуард. – Ещё Чехов говорил о необходимости автором точно понимать суть.

– Действительно. Я действительно сбилась. У меня есть два варианта этой песни. В одном – Юра, во втором – Толя.

– А зачем Юра, если есть Толя, или зачем Толя, если есть Юра? А-а-а… треугольник.

– Я продолжу с вашего позволения.

Стол замер. Норкис шептал непристойности на ухо своей юной спутницы, бесполый юноша без видимого удовольствия водил ладонью по ляжке адвоката Ирины.

Шёл по улице прохожий,

Шёл как будто в никуда,

Был он Толей иль Серёжей,

Не узнаем никогда.

Ну а может, был он Витей,

Или песня про Илью,

Вы меня, друзья, простите…

– За такую вот хуйню, – неожиданно выпалил Гасин и громко захохотал.

Кто-то тихо хихикнул, тёща Дениса вышла из-за стола, прошипев «ужас», ресторатор Борис закрыл лицо ладонью, чтобы окружающие не видели, как он давится от смеха.

– Светочка, простите бога ради. – Гасин встал и сложил ладони на груди. – Больше ни слова не пророню. И ваше здоровье.

– Если вам не нравится моё пение, я готова зачехлить гитару, – процедила Светлана.

– Ни в коем случае! Не позволю! Пойте, пойте, птичка, а я молчу.

– Эдику больше не наливать! – громко проговорил Денис.

– Я начну ещё раз, – оповестила Света и запела.

Первые два куплета Гасин не заметил, но сломался на третьем…

Как в него влюбилась с ходу

И рукой махала вслед,

Как узрела в нём породу

Тех, кого в помине нет.

– А припев будет? – поинтересовался Гасин, и Светлана, бросив злой взгляд, ушла в припев.

Он шагал по липкой хляби

И терял с пространством нить…

– И хотел какой-то бабе на ночь глядя засадить, – допел Эдик.

Светлана улыбнулась и несколько мгновений внимательно смотрела на Эдика. Может, пыталась понять, каков он на самом деле, что происходит в душе этого человека. Затем бардесса медленно встала из-за стола, резко занесла гитару за голову и что есть силы врезала Гасину по голове. Но била она не плашмя, а сбоку, наотмашь. Эдуард взвизгнул, резко накренился влево и локтем угодил в скулу флористке Ульяне Порейко. Цветочная фея гортанно завопила, схватила соседа за волосы и, не удержав равновесия, мощным весом завалила всю скамейку с сидящими гостями. Над зелёным газоном стелился русский мат с небольшими латышскими вкраплениями. Светлана укладывала гитару в багажник и громко выговаривала Денису: «Где же ты такого долбоёба нашёл? Знакомить его с женщинами – это преступление!» У веселья появился горьковатый привкус, который тут же залили пивом и напитками покрепче. К полуночи запылал костёр и зазвучали песни не об одиноких прохожих, а о похотливых латышах, которые в Янову ночь бегают за толстопятыми красавицами, чтобы совокупиться с ними под сосной или дубом, о Владимирском централе и младшем лейтенанте. Композитор Норкис попытался перепрыгнуть через огненные языки, но не удержал равновесие и подпалил ногу. Денис названивал Светлане, извинялся и шёпотом говорил, что хочет её. И хочет именно после песни про прохожего. Эдик Гасин часто курил и благодарил судьбу, что она развела его с поющей Светланой. Проснулся он в небольшой спальне для гостей. Рядышком сопела обнажённая адвокат Дроздецка. Бесполого юноши не было. Эдик нашёл бутылку пива, быстро выпил её, глядя на обложной дождь, и понял, что ему хочется секса с этой красивой женщиной. Вечером того же дня Инара гладила Гасина по плечу, приговаривая:

– Забудь. У тебя холодно, наверняка нечего есть. Поедем ко мне, растопим камин, а там посмотрим.

Следопыт

Александр достал из холодильника пакет майонеза, купленный на скидках в «Пятёрочке», выдавил несколько толстых «червяков» на квадрат чёрного хлеба и с жадностью впился в лакомство. Один из полусгнивших клыков пронзила резкая боль, Саша поморщился, крутанулся на месте всем своим жирным телом и, потирая щёку, отправился к компьютеру. Мессенджер «Фейсбука» показывал пять непрочитанных сообщений.

«Саша, сейчас ничем помочь не могу, но со стипендии рублей триста перекину», – писала студентка Лара Поченько. «Александр, обязательно переведу деньги через дней пять. У меня пенсия будет. На рублей двести можете смело рассчитывать», – обнадёживала пенсионерка Любовь Салугина. «Иди ты на хуй, побирушка базедовая!» – глумился бульдозерист Герман Лорин. Александр плюнул в допотопный монитор, тут же вытер его красной тряпкой из старых трусов и забанил бульдозериста. Телефон приятно звякнул оповещением от банка, и Саша резко схватил мобильный. На табло высветилось сообщение: «Поступление. 50 рублей от Игнатьевой Ларисы».

– Сука, блядь, – пробормотал Александр. – Пятьдесят рублей. Щедрая она. Пятьдесят рублей.

Клык вновь просигналил неприятным уколом, но есть хотелось по-прежнему. Полчаса, как Саша разместил на «Фейсбуке» объявление о необходимости помочь девочке-инвалиду. У малышки была пересажена почка, требовали имплантации сердце и печень, а правый глаз отказывался видеть. Родители надеялись только на чудо и подписчиков Александра. Для создания ауры печальной легенды девочку он решил наречь Лиорой, а пост сопроводил фотографиями больничных коек с детьми, надёрганными в интернете. Но читатели Саши реагировали вяло. Пухлые пальцы коснулись засыпанной крошками и перепачканной кетчупом клавиатуры.

Мы с тобой в галерее Уффици,

На портретах красивые лица,

Мы с тобою, как вольные птицы,

Нам с любовью пора бы смириться…

Дальше было про реагенты на улицах, причудливые разводы узоров берёзовых веток и розовую скамейку, которая была к лицу возлюбленной. Под стишатами появились первые лайки и комментарии. Больше всех старались дамы пенсионного возраста, заточившие свои эротические фантазии на рыхлого толстяка с бородкой, обожающего наряжаться в обтягивающие джинсы и кроссовки бирюзового цвета. В основном комментарии были приторно-инкубаторскими: «Мураши по телу…», «Вы гений…», «В горле комок…», «Слёзы капают на клаву…» Но Александру хотелось большего. Он жаждал диалога.

– Александр, отличные стихи! Но мне кажется, что есть проблемы с размером, – писала Валентина Строкатова.

– У меня с размером всё нормально. Размер ей не нравится.

– Я не то имела в виду, – оживилась Валентина. – И всё же поправьте размер.

– Корону, блядь, на башке поправь, манда старая! – бил наотмашь поэт.

– Я вам не хамила, Саша.

– А я тебе хамлю. В бан! Размеру она меня учить будет!

Отправив Валентину в бан, Саша бронебойно рыгнул и рысцой бегемота отправился в туалет. Опустившись на обод унитаза, домосед вцепился в дверную ручку, напрягся, и глаза Александра начали набухать или, если хотите, надуваться. Казалось, ещё мгновение – и они лопнут, забрызгав стены тесного сортира. Александр краснел, синел, плевался и проклинал интернет-хомяков, из-за пассивности которых он не мог купить глицериновые свечи. Телефон вновь звякнул, а экран сообщил о новом поступлении. Кто-то расщедрился на стольник, и это ускорило процесс облегчения. Когда всё было кончено, Саша вытер мокрый лоб, довольно улыбнулся и вновь направился к компьютеру. Белла Мозес из Ашдода пеняла на отсутствие рифмы и тут же была послана на хуй. Иван Акиньшин усомнился в целесообразности написания таких строк, но тут же был проклят, унижен и забанен. Саша подпрыгивал от удовольствия, ругался с тётками, подобно опытной продавщице с рынка, звал на «стрелки» мужиков, а взяв перерыв, ожесточённо мастурбировал, пожирая глазами халявное порно. Сбросив напряжение, он поглумился над православными обрядами и русскими именами, разместил фотографию собачки, посмотрел политическое ток-шоу, написал о службе в горячей точке, которую бы не смог найти на карте, и понял, что не всё так плохо. А ещё он подумал, что семьсот рублей, которые накидали за день на карту наивные и глупые, это всё же деньги. Пусть небольшие, но честно им заработанные. Это плата за двенадцать постов, которые он настрочил за день. Когда Александр орошал раковину тёмно-жёлтой струёй, позвонил дядя Боря из Хайфы.

– Санечка, прости засранца! Тебе сколько исполняется?

– Ой, дядя Боря! Как я рад! Мне исполняется 52, дядя Боря! А почему таки спрашиваете?

– Ну а ты сам как думаешь?

– Думаю, думаю… – Саша улыбнулся во весь рот. – Думаю, из-за подарка.

– Ах ты, умница! Именно! Стою и выбираю открытку в киоске. И чуть не купил с числом 51. А теперь куплю с числом 52.

Саша нажал на красный кружок, мысленно обозвал дядю Борю гондоном и чуть было не заплакал. Его остановило новое сообщение о засланных кем-то пяти сотнях и звонок от Вадика. Вскоре появился и сам Вадим. С парой банок пива и сушёными кальмарами.

Вадик плеснул в стакан кипяток, отломил краешек бисквитного печенья и, отпив глоток, вздохнул.

– Даже и не знаю, что придумать, Сань.

– А надо. Надо придумать. Мне завтра жрать нечего будет. То есть нам нечего будет жрать. Ни мне, ни Ксюхе.

– Может, концерт твой в клубешнике у Пашки организовать? По-быстрому.

– В прошлый раз продали семь билетов по пятьсот рублей. Остальных пускали задарма. Какое-то быдло свиноматкой меня обозвало.

– Братуха, ты не обижайся. Но тебе тридцать кило сбросить не помешает. Правда.

– Я на нервах набираю. Я не жру и толстею! – взвизгнул Саша. – Мне в будущее смотреть страшно!

– Да ладно… Не жрёшь. Чёрный хлеб с майонезом, а потом булки с херовым повидлом. Весы какую цифру показывают?

– Сто двадцать семь. И хорош уже давить на больное!

Ростом Саша был с пони, питался много и неправильно.

– Слушай, а у тебя сколько в «Фейсбуке» подписчиков? Тысяч тридцать?

– Обижаешь, брат! Сорок восемь тысяч четыреста девяносто два человеколоха. Представляешь, как бы я жил, если бы эти суки хотя бы по десять рублей в месяц скидывали? Я им стихи, перформансы, блядь, а денег нет.

– Так давай сбор бабла организуем.

Саша схватил со стола булку и жадно откусил половину.

– Слушай, а идея! Давай мне на телефон, – жевал слова Саша. – На айфон. Вот айфон хочу больше всяких денег! А остаток раздербаним.

– Сам же говоришь, что жрать скоро будет нечего.

– Вот то, что раздербаним, на жратву и останется.

Вадик разместил текст. Зов о помощи гласил: «Дорогие друзья! Великому поэту современности Александру Блюдину нужен новый телефон. Телефон, с которого он будет засылать в инет свои бессмертные вирши, свои юморески, свою энергию. Я отправляю на карту первую тысячу рублей. Остальное за вами. Поехали!..» За гагаринским призывом следовал номер карты.

Саша тут же поделился постом.

– Ты тыщу правда отправил? – прогундосил Блюдин.

– Две, конечно! Обойдёшься.

К концу дня малограмотные почитатели Сашиной самодеятельности набросали пять тысяч триста рублей. Было много сообщений с пожеланиями успеха, готовности, но невозможности помочь. Вадик потребовал полторы тысячи за идею, а оставшиеся деньги Александр отложил на розовые кроссовки и поддельный свитер Champion, дожидавшиеся оплаты в корзине китайской интернет-барахолки.

Ужин был тоскливым и невкусным. Саша впихивал в себя макароны с кетчупом, запивал просроченным морсом и с грустью смотрел в окошко. На детской скамейке распивали бормотуху покачивающиеся силуэты, у мусорника копошились две крупные дворняги, а на балконе дома, что напротив, конвульсивно дёргался неведомый танцор.

– Пиздос, – тихо промолвил Саша и тут же получил шлепок по лысине.

– Ребёнок за столом, – прошипела жена.

– Извини. – Саша ещё больше насупился и прикусил губу. – Думал, что про себя говорю.

– Лучше вообще не говори. Лучше работать иди, понимаешь? Пахать иди, сука ленивая!

– А я работаю. Я работаю, кстати.

– В «Фейсбуке»?! Работаешь?! У меня бабы в офисе ржут надо мной, понимаешь? Дома боров по клавишам стучит, а я колбы с говном и мочой принимаю. Иди работать, понимаешь?

Ложка звякнула о дно тарелки, Саша резко встал и, прикусив губу, вышел из-за стола. Войдя в спальню и резко пнув дремавшую болонку, улёгся на кровать. Почти одновременно с писком собаки из кухни раздался окрик:

– Ещё раз собаку пнёшь, я тебе сморчок ещё короче обрежу, понимаешь?

– Сука, блядь, – тихо прошипел Саша и начал пялиться в телефон.

Бухгалтер из Питера Аня Кулько продолжала слать гнетущую обнажёнку, пугая растительностью и кривой улыбкой. Львовянка Илона Гнидовец признавалась в любви и спрашивала адрес для пересылки сала и горилки. Это сообщение Сашу оскорбило, и он написал, что Илона тупая мразь. Военный Игорь Пилонов спрашивал, почему Саша так не любит Россию, и желал успехов народу Палестины. Прикусив губу, Александр написал ответ: «Чтобы тебе арабы хуй отрезали и на лоб пришили! Чтобы ты без вести пропал, поц!» Дописав комментарий, Саша тут же набрал Вадика:

– Эврика! Сбор на раскопки без вести пропавших солдат. Ты же в поисковом отряде, Вадя.

– Ну… это кощунство. Я не подпишусь. У меня дед погиб.

– Память о дедушке – священна. А другу жрать скоро будет нечего. Не подпишется он. И давай тогда так. Давай часть денег реально на раскопки, а часть себе.

– Да? И какую часть на раскопки?

– Ну процентов двадцать, – с жалостью в голосе произнёс Блюдин.

– Ладно. Завтра договорюсь с ребятами. Скажу, что есть желающий помочь.

Утром Блюдин разместил полный ошибок текст: «Здравствуйте люди, которые любят называть себя патриотами и просто люди, которым небезразлична память тем, кто отдал свои жизни во время Великой Отечественной Войны. Я две недели готовился чтобы написать этот статус. И вот, когда вся информация, или почти вся, у меня есть, я хочу вам рассказать душешиплющую, но коротенькую историю. Не поленитесь дочитать. Есть в Волгоградской области хутор Пимено-Черни. В августе 42-го в хутор зашли части, переброшенной из Приэльбрусья дивизии „Викинг“. Хмурым утром в хутор зашли матросы, не знавшие, что там стоят фашистские танки. Матросы зашли, подожгли танки и бензовоз, но были уничтожены огнём крупнокалиберного пулемёта. Среди зашедших на хутор матросов было много обгоревших трупов, потому что у них было много бутылок с коктейлем Молотова, которые загорелись после попадания в цель. Куда они их несли и зачем – неизвестно. По приказу немцев женщины похоронили матросов в силосной яме. Об этих событиях есть много свидетельств. Например, свидетель старик Михаил Иванович Нестеров. Но в основном свидетели умерли. Недавно ушла старушка, которая хоронила матросов ещё молодой. Каждый год она возлагала цветы к забору участка, на котором сейчас лежат матросы.

Кстати, об участке. Сейчас он принадлежит одному человеку, там огород. Он отказывается пускать кого-либо чтобы матросов раскопали и похоронили подабающе. Одним словом, мы с Вадимом Ручьёвым из поискового отряда „Комбат“ решили собрать деньги для того, чтобы выкопать матросов, заплатить этому человеку (имя я не называю пока) за забор и перекопанный участок, похоронить матросов и поставить памятник. Бюджетного финансирования у отряда нет. Поэтому будем рады помощи тех, для кого война, это не только «деды воевали» или наклейка на автомобиль. Нам много чего надо для экспедиции, которую мы наметили на весну. Реквизиты ниже, и делитесь постом».

Эсэмэски о поступлении денег стали приходить столь часто, что Саша был вынужден отключить звук. К комментариям в «Фейсбуке» люди прикладывали скриншоты об отправке денег. Бабушка из Калуги писала, что, до пенсии хоть и осталось 500 рублей, 300 она отправляет на эксгумацию погибших соколиков. Владелец магазина хозтоваров из Курска предлагал даром любое оборудование для раскопок, а бизнесмен из Ростова готов был купить новый прицеп. На такие сообщения Блюдин отвечал в одинаково хамской форме: «Что купить, мы знаем сами. Шлите деньги». Клич о помощи разлетелся по всему «Фейсбуку». Переводы шли из Германии и с Украины, из Латвии и Голландии. Не вставая с места, Саша оплатил новые кроссовки, розовую куртку и ещё парочку палёных шмоток. Дочке он заказал плюшевую игрушку, а жене – махровый халат и обруч для волос.

Саша то и дело открывал банковское приложение и не верил своим глазам. О такой сумме он даже и не мечтал. Но ведь нужно делиться с Вадиком и поисковиками, а значит, сбор необходимо подогревать. И вскоре не умеющий играть на гитаре Александр разместил фото «Стратокастера» с припиской: «Спасибо за ваш отклик, но денег всё равно ещё мало. Решил продать свою любимицу. Можно в режиме аукциона. И ещё. Отчёты о ваших деньгах и репортаж из поисковой экспедиции непременно будут». Каждый второй комментарий начинался с фразы «талантливый человек – талантлив во всём», а заканчивался мольбами не продавать гитару. «Деньги не главное, Александр, накидаем. А инструмент вам пригодится», – писали доверчивые люди. И только некий Юра из Томска разоблачил: «Это же гитара Ингви Мальмстина, тварина! Ты кого разводишь?» Комментарий Саша стёр, Юру проклял и, уничтожив яблоко, пошёл опорожняться.

К приходу жены следопыт сбегал в магазин, отварил пельменей, нарезал салат из огурцов и помидоров и откупорил бутылку молдавского вина. Увидев накрытый стол, Оксана поморщилась:

– Мне это в глотку не полезет.

– А вот это ещё почему? – Глазные яблоки Александра стали размером с антоновку.

– А потому что грех это. Мне стыдно было. Девки на работе перечисляют. Говорят, мол, молодец твой. А я чуть не реву.

Саша обнял жену и уговорами убедил ему поверить. Что это от души и что экспедиция обязательно состоится.

Утром приехал Вадик.

– Вадя, сумма там – закачаешься.

– Сколько?

– Да, до хера. А они всё шлют.

– Я спрашиваю, сколько?

– Пока девятьсот семьдесят тысяч.

– Завтра поедем к поисковикам. Они в ста пятидесяти километрах отсюда. Отдадим деньги, поснимаем раскопки для отчёта.

– А в отчёте напишем, что были под Волгоградом?

– Именно. И геотеги проставить не забудь.

Копал Блюдин лениво, громко кряхтел, а утерев лоб, доставал из кармана леденец и, медленно его развернув, закидывал в рот. Чуть поодаль два юноши вслушивались в писк металлоискателей, но внезапно начавшийся дождик заставил отряд броситься к тентам, расположившимся на краю огромного поля. Главного звали Николаем. Это был коренастый темноволосый мужчина с узкими, морщинистыми глазами и глубокими оспинами на щеках. Одет он был в чёрный бушлат, а на голове его ладно сидела кубанка казачьих пластунов. Указав рукой на грубо сколоченные скамьи, Николай предложил садиться. На столе тут же появились мясные нарезки и мытые овощи, две бутылки водки и несколько пакетов сока. Разлив водку по металлическим кружкам, Николай поправил ремень и предложил молча почтить память павших воинов.

– За деньги и помощь спасибо, – обратился он к Вадику и Саше, отламывая кусок колбасы.

– Да не за что. Это наш долг, – засмущавшись, ответил Блюдин.

– А сам-то служил? – поинтересовался Николай.

– Да. В горячей точке пришлось побывать.

– Во как! Точек-то много теперь на карте. Одни остыли, другие до сих пор жаром отдают. И где горячо-то было?

– В Карабахе, – ответил Саша и покраснел.

– Да быть не может, братуха! – Николай тут же налил ещё. – Чем врага огорчал, Саня?

– Да это… Снайпером был. Снайпером. До сих пор совесть мучит.

– Снайпером? А квартировали где? – прищурил взгляд командир.

– Я уже и не помню. Горы там были, короче… А я полгода пострелял и уехал.

– Да? И из чего же ты стрелял, боец?

– Из винтовки. Из винтовки с прицелом оптическим, – почти шёпотом проговорил Блюдин.

– А имя у винтовки было? Ну звали как винтовку?

– Уже и не помню. Тяжело вспоминать такое. До сих пор трясёт.

Стол затих. Николай закурил и, сделав три затяжки подряд, с презрением бросил Блюдину:

– Ты это… Больше так не делай никогда, слышь? Воин карабахский.

Допивали молча. Дождь выдался не затяжным, но копать и передвигаться по полю стало тяжелее. Грязь комками липла к сапогам, лопата с хлюпаньем вонзалась в почву, и вскоре Вадик выкопал останки немецкого солдата. Рядом нашли тяжёлый пулемёт и посечённую осколками каску с бурыми пятнами внутри. Совсем ещё юный следопыт Андрей нашёл овальный жетон с именем и фамилией погибшего.

– Надо этого пулемётчика закопать и обоссать суку, – расстёгивая ширинку, предложил Блюдин.

– Обоссышь себя, когда самозакапываться будешь.

Тон и голос Николая заставили Сашу вздрогнуть. Командир отвёл Вадика в сторону и тихо попросил:

– Вадик, ты забери этого ущербного. За бабки спасибо большое, но забери. И пусть каску на память возьмёт.

Домой ехали молча. Саша пил пиво из здоровой пластиковой бутылки и проверял поступления. В эти моменты его лицо расплывалось в довольной пьяной улыбке. Денег накидали больше миллиона рублей. Сообщив об этом Вадику, Блюдин пообещал частями снять наличность и полностью рассчитаться до конца недели. Разместив в «Фейсбуке» фото с места раскопок, Саша долго смотрел на экран, читая восторженные комментарии подписчиков. А к вечеру следующего дня Блюдин предложил Вадиму ещё одну комбинацию:

– Вадик, у меня появился шанс. Утром я поговорил с актёром Борисом Пагиным, и он согласился сыграть со мной спектакль «Когда-то в далёком детстве!».

– Этот там, где ты надрачиваешь на турецкие свитера «Бойз», жвачку «Турбо» и бананы «Пирамида»?

– Давай без хамства. Это не надрачивание, а ностальгия.

– Хорошо. Ну так и играйте – на здоровье.

– Борис хочет гарантированной предоплаты за выступления.

– На хуй! И тебя, и Бориса на хуй!

– Он сильный актёр!

– Он такой же сильный актёр, как ты сильный поэт. Шурик, меня душит жаба за весь этот гешефт с раскопками. Я хочу быстро получить деньги, часть из них отдать на благотворительность, и всё это забыть! Дошло, Шурик?!

– Вадь… Пагин договорился с хорошими залами. Мы отлично заработаем, и ты отдашь на благотворительность больше. Умоляю, друг!

Билеты продавались вяло, спектакль больше напоминал подростковые страдания в исполнении двух взрослых и тучных индивидов. И если у Пагина получалось изображать подобие игры, то Блюдин был жалок.

– А помнишь запах жвачек, Гарик? – восклицал герой Бориса.

– Помню! А ещё помню, как дожёвывал резинку за старшими ребятами! – откликался Блюдин и заходился смехом вместо редких зрителей.

После спектакля в Твери к Саше подошла пожилая женщина с мощными бровями и вульгарным макияжем. Представившись Розой Ильиничной, она сказала, что Саше стоит работать над собой и что она готова преподать ему пару уроков на дому. В гостиницу Блюдин явился под утро. На левом плече алел засос, а карман грел почти новый китайский мобильник. Пагин ждал Сашу с калькулятором и листком бумаги. По итогам турне Блюдин остался должен партнёру по спектаклю 37 980 рублей.

Вадик зашёл в понедельник утром. Молча протянул руку и указал взглядом на ладонь. Блюдин мямлил о невезении, о жадности Бориса, о неблагодарных зрителях и плохой экономической ситуации в стране. Он клялся отработать, и отработать как можно скорее. Он сыпал идеями новых сборов денег в интернете. Всё это время Вадик молчал. Увидев на полке немецкую каску, привезённую с раскопок, он резко схватил её, напялил на голову Александра, оттащил его на кухню и начал охаживать половником. Блюдин визжал, катался по полу, орал, что сойдёт с ума, но в итоге заработал гигантский синяк под левым глазом. Открывая дверь жене, Саша надеялся на сочувствие, которое и на этот раз обошло его стороной. Увидев мужа, Оксана громко расхохоталась:

– Я бы этому человеку заплатила. Но так как денег у нас нет, передай ему мою благодарность.

Саша отправился в туалет, присел на корточки и, разрывая в клочья рулон туалетной бумаги, тихо заплакал. Он запихивал в унитаз бумагу, плакал и жалел о потерянных деньгах.

«Тетерев мечты»

Семён Аркадьевич коротко сказал, что есть важное дело и попросил о встрече в бард-клубе «Тетерев мечты». Феликс недолюбливал бардовскую самодеятельность и удивился, что у ходоков с гитарами есть свой клуб со столь странным названием. Монахов медленно брёл по бульвару, любуясь вечерней иллюминацией. Остановившись у «Сен-Виля», заглянул в окна кафе. Три больших стола были заняты людьми в просторных розовых фартуках. Размахивая кисточками, окунаемыми в акриловые краски, энтузиастки пытались писать картины. Получалось не у всех, некоторые изрядно нервничали. Феликс подумал, что только неудовлетворённость может толкнуть женщину на вечерний поход в столь экзотический кружок. За всей этой мазнёй не желание стать мастерицей пейзажа или натюрморта, а ставка на шанс познакомиться. Милая девушка, посадив пятно на блузку, покраснела и тут же посеменила в сторону дамской комнаты. Её соседка за сорок вертела головой в поисках жертвы. К участникам вечеринки подходил худощавый мужчина с хилой бородкой и лицом доброго алкаша, помогая советами. Неудавшийся Шагал брал кисть и лёгкими движениями подправлял цветные каракули подопечных. Монахов подумал, что для такой атмосферы подошла бы музыка от Rondo Veneziano.

Ему тоже захотелось нацепить на себя фартук, вспомнить школьный кружок рисования и преподавательницу Жанну Витальевну, убеждавшую, что у Феликса есть талант к написанию картин. Три раза в неделю, вечерами Феликс спешил в кабинет на первом этаже школы, чтобы послушать истории из жизни великих живописцев, сделать задания по эскизам и просто полюбоваться прекрасной Жанной Витальевной. Это была темноволосая стройная молодая женщина с большими голубыми глазами и модным каре. Феликс вспомнил, как после одного из занятий они долго шли по обледенелому тротуару. Улицы были пустынны, в свете фонарей стыли снежинки, и был слышен лишь хруст приминаемого сапогами снега. Вдруг Жанна Витальевна стала рассказывать о том, что уже долго наблюдает за Феликсом, и что он должен серьёзно подумать о том, кем хочет стать в этой жизни, и что в нём есть творческие задатки, которые стоит развивать. Феликс слушал, но думал он совсем о другом. Резко остановившись, мальчишка хотел посмотреть в глаза Жанны Витальевны, но не хватило смелости, и он опустил взгляд. Феликс брёл по улице, корил себя за нерешительность и надеялся, что Жанна Витальевна всё уловила и всё поняла. Проходя мимо старого двухэтажного дома, Монахов увидел в окне первого этажа большую ёлку, украшенную светящейся гирляндой, вьющейся к верхушке дерева. Феликс смотрел на неё как заворожённый, и ему казалось, что светящаяся змейка переливается как-то по-особенному, что это вовсе не лампочки, а крохотные волшебные ступени, ведущие в сказку. Похвалы от Жанны Витальевны, её мягкий голос, добрый взгляд. Феликс часто вспоминал этот эпизод жизни. Иногда с улыбкой, иногда с сожалением. Посмотрев на часы Монахов, понял, что стоит под окнами «Сен-Виля» уже десять минут. Нащупав капюшон парки, надвинул его на лоб и двинулся к дверям клуба.

На входе в «Тетерев мечты» сидели две неухоженные женщины в тёмных свитерах грубой вязки и джинсах. Полноватая дама в очках торговала дисками с записями скальдов, о существовании которых Феликс и не подразумевал. Обложки были пошловаты и практически одинаковы: стоящий на сцене человек судорожно сжимал гриф висящей на ремне гитары и приторно улыбался. Но один из дисков Феликсу запомнился особо. На синем фоне открывал рот певец с красным, серьёзно деформированным от запоев лицом. Создавалось впечатление, что физиономию лепили из свиного фарша. Надпись, выполненная золотистым тиснением, гласила: «Лёня Суйков. Тебе напел судьбы я горькие невзгоды».

– Вай-фай есть? – поздоровавшись, спросил Феликс.

– К нам люди концерты ходят слушать, а не в интернетах сидеть, – быстро отреагировала полненькая.

Повеяло суровыми ветрами фестивалей авторской песни. Феликс решил не реагировать на тренированное хамство, и, присев на небольшой ветхий диванчик, стал разглядывать стены заведения, увешанные портретами артистов и певцов, исписанные пожеланиями и автографами. В коридоре появилась пожилая чета. Опрятные, худощавые. Неожиданно всплеснув руками, женщина воскликнула:

– Смотри, Гриша, всё как раньше в Домжуре! На стены, на стены смотри, Гри-ша! Как в Домжуре всё!

– В Домжуре на стены не блевали и не ссали, Верочка, – без энтузиазма ответил супруг и громко кашлянул.

Под восторженной надписью «Спасибо за чудный вечер! С любовью от Тимура Гоева» мелким шрифтом было приписано: «Бард Юрий Спаниэль – бездарный пидор».

Феликс понимал, что выхода всего два: либо вынужденно пить, либо покинуть заведение. В этот момент в холле появился Семён Аркадьевич:

– Ты куда меня привёл, Сёма? – процедил Монахов. – Это что за храм альтернативной культуры?

– Успокойся, успокойся, Феликс. Я же тебе говорил, что интерьеры здесь суровы, кухня не мишленовская, акустика, как в склепе…

– Откуда ты знаешь, какая в склепе акустика?

– Мы по юности могилу какого-то известного немца вскрывали. Ночью было. Но об этом я сейчас не хочу. Поэтому успокойся, Феликс. Место – дерьмо, но оно нам сегодня надо.

– Сами вы дерьмо, – зло прошипела худощавая дама в свитере. – И заплатите две девятьсот за билет, в конце концов. Это с обеих.

– С обоих, если вы имели в виду не «морды», – поправил Семён Аркадьевич. – Мы приглашены. А юноша вообще в жюри.

– В каком на хуй жюри?! Что за подставы, Сёма? – наклонился к уху Семёна Феликс.

– Феликс, для меня это важно. Я обещал своему другу Толе Моравскому, что ты будешь в жюри конкурса. За это он мне поможет в одном деле. Ты медийное лицо, нам это необходимо.

– Какого конкурса, Сёма? Что ты несёшь? – нервничал Феликс.

– Конкурс авторской песни «Струны магистралей жизни». Для меня это важно, Феликс.

– Стоп, Сёма! Толя Моравский, Толя Моравский… это не тот самый тип, что шляется по всем ток-шоу и рассказывает, как пил с ушедшими в мир иной известными актёрами?

– Анатолий сам прекрасный актёр! На ток-шоу он делится с народом воспоминаниями. Феликс, умоляю, пойдём в зал.

– Сёма, я не выдержу этой самодеятельности трезвым.

– Я договорюсь, чтобы в твою бутылку с колой налили виски.

Помещение показалось Феликсу слишком тёмным и неуютным. Перед небольшой сценой расположились составленные в ряд столы, укрытые синими скатертями. Из напитков была минералка и упомянутая Сёмой кола. Коллеги по судейскому корпусу Феликса расстроили. Жюрить были призваны: поэт-почвенник и пьяница Борис Степаненко, потерявшая счёт годам и выпитому актриса Вероника Дубко, режиссёр причудливых театральных форм Марк Серпентский и известная своей безотказностью певица Марина Норд. Председателем значился Анатолий Моравский. Зрители усаживались за столики, делали первые заказы. До Монахова долетали обрывки фраз: «…нет, лучше сразу триста, а есть креплёное?.. водка точно не палёная?» Официантки вызывали чувство жалости. Это были девушки с впалыми щеками и скучными лицами, одетые в бесформенные юбки и блузки. Первым на сцену пригласили Юрия Калужского, обладателя нескольких околомузыкальных призов и премий. Одет Юрий был безвкусно и винтажно. Клёшеные брюки бежевого кримплена не сочетались с зелёной рубашкой, воротник которой распластался по плечам певца. Точно такую рубаху Феликс видел на фотографии отца из 1960-х. Два раза дунув в микрофон, Юрий сказал «Осень» и заголосил.

Осень, дороги твои недосказаны,

Листья лежат на обочинах.

Мы так с любовью тобою повязаны,

Сердце моё в червоточинах.

Голуби сверху роняют нам веточку,

Знаки хорошей истории,

Помню тебя я красавицу девочку,

Помню ещё с Евпатории.

Припев звучал так:

Евпатория, Евпатория,

Ах, какая была там история!

Евпатория, Евпатория,

Я кричу по ночам тебе, Глория.

Юрий закончил, раздались жиденькие аплодисменты. Для оценок были заготовлены таблички с цифрами от одного до пяти. Феликс поднял единицу. Конферансье Илья тут же обратился к Монахову:

– Феликс Генрихович, хочу поинтересоваться, а почему вы поставили самую низкую оценку среди всех членов жюри?

– У меня вопросы к словам. К какой хорошей истории ведёт веточка, да ещё и оброненная голубем? Ну и с Евпаторией не совсем понятно. Зачем он девочке по ночам кричит Глория?

– Со стихами разобрались. А что касается музыки?

– А музыки там, в принципе, и нет. Здесь она вторична.

Илья тут же обратился к Моравскому:

– А чем обусловлена ваша пятёрка?

– Песня берёт за душу. Да и с Евпаторией у меня связано много. А ещё я люблю Глорию Гейнор. Но и Юрий Калужский хорош. Не Глория, но хорош.

Бард Юрий нервно поклонился, сорвал с плеча гитару и ушёл со сцены.

Феликс начал ловить недобрые взгляды коллег и зрителей. Только сидящая по левую руку Марина Норд по-доброму улыбалась. Разлив по бокалам колу, один Монахов придвинул Марине.

– Не люблю колу, но спасибо, – ответила Норд.

– Это не простая кола. Это кола волшебства, – прошептал Феликс.

Первый же глоток заставил девушку улыбнуться во весь керамический рот и погладить руку Феликса. Вторым номером выступала певица Галина Слизовская. Бардесса была в парче и страусиных перьях, что вызвало у присутствующих недовольство. Свитера геологов, рубахи из дедовских сундуков, платья, грамотно скрывающие фигуру, но никакой парчи и люрекса. Галина послала в зал воздушный поцелуй, что-то объявила, и пошла песня:

Мы с тобою сидим на скамейке,

Ей, поди, уже лет шестьдесят.

А в песочнице всё те же лейки,

Та же пара чумазых котят…

Феликс поставил двойку, и конферансье вновь дал слово Монахову.

– Вот про что поёт эта прекрасная женщина, затмевающая своим блеском весь цыганский ампир? Про путешествие во времени? Скамейке седьмой десяток пошёл, лейкам тоже не меньше, котята уже раз десять должны умереть, но елозят по песочнице…

– Но есть же метафоричность, Феликс Генрихович.

– Есть метафоричность, есть. А есть ещё и тихий ужас.

На этих словах Галина толкнула микрофон и убежала из зала.

– А вот это мне нравится. Привнесла нотки тяжеляка в это болото, – резюмировал Монахов.

Моравский поставил тройку, а вот поэт-почвенник Степаненко удостоил Галину высшей оценки. После голосования он дыхнул на Феликса перегаром и прошептал: «Она Толику не дала просто. Это на Алтае было, в поэтическом походе. А теперь он ей не дал», – гыкнул Борис.

Моравский тяжело дышал, не успевая подливать себе минералку. Марина Норд что-то шептала на ухо Феликсу. Монахов увидел, как экран мобильного мигнул сообщением: «Ты можешь помолчать, блядь! Не комментируй! Просто ставь оценки. Моравскому уже хуёво», – писал разъярённый Семён, добавив к сообщению малиновую рожицу чёрта. «Пусть принесут ещё колы. Иначе я буду комментировать, танцуя на столе. И на Моравского мне похер», – ответил Феликс.

Вскоре Илья нараспев представил дуэт «Солака», название которого мозаично складывалось из фамилий Соломонов и Акакиев. Зал взревел. Феликс подумал, что «Солака» – это нечто вроде бардовского Pet Shop Boys, но с глубоким смыслом. На сцену взошли два сухопарых мужчины в оранжевых свитерах и брюках с множеством карманов. Синие ботинки высокой проходимости говорили о чрезмерной увлечённости «Солаки» походной романтикой.

– Мы живём в странное время, – начал тот, что пониже. – Снова тревога, снова дыхание Совка. Всё меньше свобод, всё больше тисков.

– И мы хотим представить на ваш суд свою новую песню «Вьюги и туманы перемен», – продолжил высокий.

Зал снова зааплодировал. Женщина лет шестидесяти бросила на сцену три гвоздики, воскликнув: «Люблю тебя, моя „Солака“!»

Энтузиасты ударили по струнам и с серьёзными лицами запели о гнёте свыше, о туманах над Москвой и вьюгах над Россией. Дело подошло к припеву:

Голоса у костров стали тише,

Мы уже никуда не бежим,

Пишем письма Борису и Грише,

У которых особый режим.

А у Паши с Андреем он строгий,

Чай, баланда, зарубки в душе,

И усиленный он у Серёги,

Что скрывался от них в шалаше.

С последним аккордом дуэт «Солака» сказал, что любит зал, а к низкой сцене стали рваться давние фанаты. Феликс вновь поставил единицу. Марина ограничилась тройкой, а все остальные члены жюри дали пять баллов.

– И снова слово вам, Феликс Генрихович, – произнёс конферансье Илья.

– Мне показалось, что песня больше подходит для конкурса «Голуби летят над нашей зоной». И слишком много наигранных страданий. Их с перебором. То ужимки, то чересчур серьёзные лица с натянутой на лбу кожей. Ну это же чистой воды самодеятельная конъюнктура. «Чай вдвоём» на протестной волне.

В зале раздались возгласы неодобрения и свист. Понимая, что обстановка раскалена, Илья объявил перерыв на 15 минут.

– Что ты творишь?! Что ты со мной делаешь?! – Перед Феликсом возник Семён Аркадьевич. – Ну бренчат себе ебанутые по струнам, так пей виски, ставь четвёрки и не выделывайся!

– Я за честный исход поединка, – ответил Феликс.

– Прошу! Прошу, блядь! Помолчи во втором отделении и не ставь им двойки и колы.

– Хорошо. Но с условием. Ты скажешь, что тебе обещал Моравский за моё участие в жюри.

– Он обещал… он обещал мне ящик хорошего армянского коньяка. Феликс, готов отдать тебе половину.

– Ах ты, сука… ты продал меня этому паяцу за ящик армянского коньяка?

– Не продал, а проспорил. Толик слышал, как ты в эфирах костеришь бардов, и так родился спор.

– Да-а-а, Сёма… Иногда мне кажется, что на спор родился и ты. Поспорил твой папа, что родит мудака, которого свет не видывал, и назло всем этот спор выиграл.

Феликс приобнял Марину и направился с ней в сторону туалета. Из дверей выпорхнул довольный невысокий брюнет и, застёгивая на ходу ширинку, выпалил: «Скорее бы началось!» Достав из сумочки духи, Марина несколько раз брызнула в воздух, а затем запустила руки под рубашку Феликса и начала, еле дотрагиваясь до кожи, ласкать ногтями спину. Монахов впился в силиконовые губы певицы, задрал юбку и пустился в далеко не бардовский ритм. На пол с грохотом полетел освежитель воздуха, а за ним и флакон с жидким мылом. Марина пыталась схватить руками полотенцесушитель, но нечаянно его включила. От резкого покачивания головой бейсболка со стразами слетела в унитаз.

Посматривая на часы, стоящий на сцене Илья решил пошутить: «Члены жюри – одни из главных участников действа. Совсем скоро к нам присоединятся опаздывающие Феликс и Марина, и мы продолжим наш конкурс». В этот момент и раздался стон. Скорее, нет. Это был и вопль, и стон, и ода блаженству: «А-а-а-а! Сука-а-а! Как же хорошо, сука-а-а! А-а-а!» – провозглашала Марина. Тут же зарычал Феликс. Режиссёр Серпентский констатировал: «Почти синхронно отработали». Почвенник Степаненко был многословнее: «Ну по ней видно. Наездница, амазонка! В ней всё хорошо. И голос, и грудь!» Моравский повернулся к залу, нашёл глазами Семёна Аркадьевича и прошептал слово «пиздец». Заходили в зал Феликс и Марина под смешки и язвительные комментарии публики. Моравский тяжело приподнялся из кресла и обратился к залу:

– У нас есть два варианта, друзья. Либо мы продолжим вечер и дадим возможность этим случайным людям оценивать наших любимцев, либо мы аннулируем результаты, переносим дату, а сегодня просто гала-концерт. Голосовать будем при помощи громкости ваших аплодисментов.

Любители прикостровых песен проголосовали за гала-концерт.

Проснувшись, Феликс первым делом открыл желтушные сайты. Заголовки интриговали: «Туалетный крольчонок Феликс», «Любители бардов узнали о сексе», «Тетерев узрел свою мечту». Кто-то писал с юмором, кто-то пропитал статейки жёлчью. После обеда позвонила Марина и сказала, что ни о чём не жалеет, а заявок на концерты стало значительно больше. Главный редактор был в отпуске. За него позвонила зам Алиса Николаевна:

– Феликс, меня не удивило соитие в туалете. Это твой стиль. Меня интересует другое. Как ты попал на это шоу?

– Вы же сами говорите, что человек должен попробовать в жизни практически всё. Но ни один человек даже и не мечтает о такой экзотике, как секс в туалете с членом жюри конкурса бардовской песни. Или я не прав?

– Тот редкий случай, когда прав…

Примечания

1

Принадлежит Meta – здесь и далее запрещённая в РФ организация.

2

Принадлежит Meta – здесь и далее запрещённая в РФ организация.

3

Горячая новость. Примеч. авт.

4

Признано экстремистской организацией на территории РФ.

Content

Михаил Шахназаров
Тетерев мечты

История в стиле bad

Неудача

Свадьба

Типа это…

Виновница (новый вариант)

Додик (новый вариант)

Клёпа

Царапина (новый вариант)

Диана

Махаон

Сантехник

Прессофил

Лимуд

99

Кирпич

Диалог

Бене

Деви

У камина

Прогресс неумолим…

Бобби

Ветка

Обстоятельства

Секонд

Новые горизонты

Благодетели

Саблист

Перебор

Шоу маст гоу он

Златоуст

Пятна

Бардистка

Следопыт

«Тетерев мечты»

Примечания