Ирина Степановская

Порог чувствительности

© Степановская И., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Порог чувствительности

Осень выдалась промозглой. Пришедший был одет в пальто с чужого плеча. Когда-то такие были супермодными: светло-серая ткань «в ёлочку» и воротник «шалька» из искусственного меха. На ногах стоптанные потёртые ковбойские сапоги на каблуках. На голове шерстяная лыжная шапка. На щеках щетина, под глазами мешки. Пришедший позвонил, и круглый звонок сбоку от таблички «Виварий» тревожно и высоко гуднул, как показалось, где-то внизу. Потом дверь приоткрылась, обдало ядрёным вонючим теплом. В узком проёме возник седой, сутулый, морщинистый человек в меховой вытертой безрукавке.

– А деньги где выдают? – сипло спросил пришедший. Старик повернулся и начал спускаться назад, внутрь, по каменным узким ступеням.

– Дверь закрывай, не лето. – Пришедший понял, что нужно идти за ним вниз.

Виварий был полуподвальной пристройкой к основному корпусу медицинского института. Он плотно примыкал к его задней, облезлой и в потёках стене, напоминая разрастания вешенок на коре замшелого дерева. На окнах тюремной тоской ржавели решётки. Из подвала, куда за стариком сунулся пришедший, пахло сеном и мышами. Приоткрытый мешок с чернильной надписью «овёс» поверх мешковины, щедро наполненный почти доверху, стоял под лестницей. Рядом, в тазу, отмокала от налипшей земли морковь.

В ответ на чужой голос вразнобой залаяли собаки. Кошка в пёстрой шкуре и с ярко рыжим хвостом вспрыгнула на старый письменный стол, где по-домашнему расквартировались блеклый алюминиевый чайник, закопчённая кружка и толстая тетрадь в картонном переплёте, похожая на старую бухгалтерскую книгу. Чернильница с чернилами и воткнутой в неё школьной ручкой с пером стояли посередине. Кошка ловко обошла их и уютно устроилась под свисающей с потолка низкой лампой с простым металлическим абажуром.

– Фу-ты ну-ты, прямо с налёта… Оформить надо, потом уж деньги. – Старик подошёл к столу, отставил кружку, погладил кошку. Вместо левой руки у него был пустой рукав, прятавшийся под безрукавкой за ремень таких же вытертых брюк, что придавало фигуре однобокость.

– Ну, показывай! – Он сделал пришедшему знак спуститься ближе.

– Сюда иди, – хмуро сказал кому-то человек в пальто. В руке у него дрогнула верёвка. Пришелец потянул, верёвка напряглась. Сверху послышался отчаянный визг.

– Не, не так надо, – сказал дежурный. – Надо лаской. – Он подошёл к шкафчику, вроде как к облезлому буфету, открыл ящик и достал из него кусок хлеба. Отломил чуток, снизу вынул бутылку подсолнечного масла, налил на хлеб. У лестницы протянул кусок вверх.

– На! Ешь!

Визг затих. Через некоторое время верёвка ослабла и из-за стены появилась серая собачья мордочка с узкими остренькими ушами. Одно ухо стояло, а второе болталось наполовину опущенным. Собака осторожно пошла к хлебу и вознамерилась его схватить, но служитель ловко отвёл руку, заманивая дворняжку внутрь.

– Ну, теперь вот ешь! – он положил хлеб под свой стол прямо на старый линолеум, а верёвку взял у незнакомца и обмотал вокруг ножки стола.

– А когда поешь, попей! – Эмалированную старую миску он наполнил водой из простого металлического крана над четырёхугольной раковиной. Потом достал блюдце, налил в него молоко из большого алюминиевого бидона, поставил под стол. Собака сначала съела хлеб, потом вылакала молоко, но пить не стала, легла возле миски.

– Садись, что ли, – сказал служитель пришедшему, а сам наклонился и надел на собаку узенький старый ошейник, лежавший тут же, на столе. Она сначала дёрнулась было, но потом легко смирилась, разморённая от еды. Пришедший недовольно поджал губы, но сел на жёсткий стул с обитой дерматином спинкой. Служитель тоже сел и, не торопясь, одной рукой подвинул к себе журнал, взял ручку, махнул перо в чернильницу.

– Как зовут?

– Паспорт, что ли, нужен? – Пришедший с трудом сдерживал нетерпение.

– Зачем мне ты-то? Кличка есть?

– Откуда я знаю. Бегала по дворам. Сучонка.

– Так и запишем.

– Деньги-то когда? – Пришелец облизнул сухие губы. Сглотнул.

– Квитанцию выпишу, назавтра в бухгалтерии получишь. Там и паспорт покажешь. А я деньги не выдаю.

Пришедший взял бумажку, глянул в графу «цена» и поморщился.

– Чего-то дешёво, рупь тридцать всего… – Побурчал ещё что-то про бюрократию, поднялся по ступенькам и вышел. Сучонка посмотрела ему вслед, полакала немного воды из миски, пролила несколько капель на пол, свернулась под столом и уснула.

* * *

Геннадий Тихонович Гладких, преподаватель кафедры оперативной хирургии и топографической анатомии, молодой, стройный и симпатичный, в отглаженном до блеска медицинском халате, модной рубашке и нарядном голубом галстуке перевернул страницу учебного журнала и вписал тему следующего занятия.

– Итак. Распределяем работу на завтра. – Новенькая ручка преподавателя с перекатывающейся вверх-вниз золотой рыбкой внутри прозрачного корпуса скользила вниз по списку студентов. «Оперативная хирургия и топографическая анатомия» – один из самых трудных предметов, изучаемый в медицинских вузах. Нужно не только выучить назубок толстенный учебник, но ещё и делать первые самостоятельные шаги на практике.

– По плану у нас оперативный день, резекция желудка, – продолжал Гена (так его между собой звали студенты). – Основным хирургом я ставлю… – Он поднял голову и посмотрел на группу. – …Яковлева. Яковлев, ты готов?

Все сидели молча. Кто-то опустив глаза, кто-то глядел ему в лицо.

– Всегда готов, – Женька Яковлев шутя поднял руку в пионерском приветствии и открыл оглавление в толстенном учебнике по оперативной хирургии. Он с первого курса не скрывал, что собирается стать хирургом.

– Ну тогда, Яковлев, учи все варианты операции. Завтра я вам выберу, который будете оперировать. Ассистировать вторым хирургом к тебе пойдёт Самсонов, а анестезиологом будет… Кто-нибудь сам хочет?

– Я буду, – сказала застенчивая Мила Кочеткова.

– Хорошо. Теперь, что касается остальных…

Женька уже не слушал, он изучал оглавление. Ничего себе объёмчик. Шестьдесят три страницы. А он с друзьями из общежития собирались сегодня вечером ещё смотаться в кино. Интересно, пойдёт ли с ними Милка?

– Так вот, – вернул его к действительности голос Геннадия Тихоновича. – Яковлев, раз ты главный, придёшь на полчаса раньше, зайдёшь в виварий, возьмёшь животное и подготовишь к операции. А сейчас спустишься туда и предупредишь, чтобы вечером собаку не кормили. Понял?

Женька кивнул. В виварии он ещё ни разу не был, но прекрасно знал, где тот находится.

– А как я должен выбрать собаку? – уточнил он.

– Спросишь у дежурного. Только учти: раз ты хирург, тебе животное и выхаживать. Оценку я ставлю не сразу после операции, а когда представишь заживший рубец на живой собаке. Хирург ведь не тот, кто лучше всех оперирует, а тот, у кого больные лучше поправляются.

– Ладно, – опять кивнул Женька.

В кино они всё-таки отправились. Но то ли фильм попался не очень интересный, то ли от того, что не пошла с ними Мила Кочеткова, но весь сеанс Женька провертелся. Он думал то о жареной картошке, которую обещал пожарить к их приходу его сосед по комнате Самсонов, то о Миле – почему она всё-таки не пошла с ними, и случайно или нет она вызвалась быть анестезиологом в одной с ним бригаде, то о собачонке, которую ему дали на завтра на операцию.

– Какая-то она слишком худая, – сказал неуверенно Женька, когда пришёл в виварий. – Сдохнет ещё под наркозом.

– Недавно привели. Не привыкла ещё. И откормить не успели. Но желудок оперировать в самый раз. Когда жиру много – хуже. А она молоденькая к тому же. Быстро поправится.

Серая собачонка была привязана верёвкой за ножку стола и смотрела вокруг бездумно-индифферентно. «Что это за место? Хорошо здесь или плохо? Сбежать отсюда или остаться?» – это всё читалось не только на её остренькой морде, но и во всей щуплой фигуре с провисшей спиной и худым нечистым животом.

– А почему она не в клетке?

– Так тебе сказали же, – в этот день дежурила чернявая молодая тётка в синем байковом халате. – Свеженькая она. Ни разу не тронутая. Принесёшь после операции – в клетку и положим. А ты чистить будешь приходить. И перевязывать… – И тётка хихикнула, как-то странно сверкнув на Женьку металлическим зубом.

– Ты сразу после школы в институт-то поступал? Или после армии?

– Сразу.

– Сколько тебе?

– Двадцать.

– Ну то-то я гляжу, молодой ещё…

Женьке не понравился тёткин разговор и не понравилась собака. Он посмотрел на Сучонку со смесью озабоченности и отвращения и ушёл.

После кино, наевшись картошки, он всё ещё читал учебник, когда пришли Куценко и Самсонов и стали спорить о хоккее. Потом, уже в первом часу, в комнату заглянула заплаканная Танька Веденёва из параллельной группы и навзрыд спросила: «Ну и у вас, конечно, нет ничего покурить?» Самсонов дал ей несколько сигарет Opal, и она ушла. Самсонов ушёл за ней.

Тогда Женька лёг и выключил возле своей кровати свет, но долго ещё не мог заснуть. Он думал о Миле, о том, что мать обещала послать с оказией посылку и деньги, но всё не слала, видно, не было оказии или денег, и что неплохо было бы заиметь такую же клёвую рубашку, как у Гены (так они между собой звали Геннадия Тихоновича), и надо будет спросить у Серёги-барыги с параллельного потока, сможет ли он достать похожую рубашку и сколько возьмёт.

В конце концов Женька проспал и вскочил после того, как его растолкал уже почти готовый к выходу Самсонов.

Утро выдалось как на заказ, редкое этой осенью, чистое, оранжевое от сверкающих на солнце клёнов и жёлтое от мелкой, вихрящейся на ветерке россыпи берёзовых листочков. Женька вспомнил, что видел у матери в потайной коробке похожие цветом на эти листочки золотые пластинки. «Это на зубы, – говорила мать. – Копила на старость. Сусальное золото. В нашей ювелирке после того, как отец твой умер, покупала. Деньги с книжки его сняла. Наследство. Если я не успею вставить, тебе пригодятся».

В учебную комнату Женька ворвался минуты за две до прихода Гены. О том, что надо было сначала идти в виварий, он совершенно забыл. В комнате разливалось веселье. Куценко прицепил Миле сзади на пояс халата кровоостанавливающий зажим, и Мила вертелась, не понимая, «шо у неё там такое». Пришедшая ей на помощь Наташка Рогова зажим сняла и пыталась ухватить им Валеру за нос. В конце концов она оцарапала ему щёку, и Валера обиженно сел на место, вытирая щёку платком.

– Ты видишь, кровь! Ты меня чуть не убила, Рогова! И никакого в тебе раскаяния, – горестно причитал он, хотя на платке не было видно ни капли. Тут Наташка чуть не свалилась под стол, потому что Самсонов специально отодвинул её стул в тот момент, когда она собиралась на него плюхнуться, держась за живот от смеха.

Женька тоже хотел сесть, но Самсонов ткнул его в бок и спросил:

– А ты чего не идёшь за собакой?

И Женька всё вспомнил, но тут как раз вошёл Гена, оценил обстановку и рассердился.

– Яковлев, где животное? Почему у вас ещё ничего не готово?

Гена сегодня был ослепительно красив. На нем была новая розовая рубашка и малиновый галстук, которые великолепно подходили к его голубым глазам и коротко остриженным и аккуратно причёсанным каштановым волосам.

– А-а-а… Я как раз хотел спросить… – стал мямлить Женя, – собака же грязная. Как её вести на операцию? Инфекция же будет?

– А вы думаете, больных с улицы стерильных доставляют? – Гена не позволял, чтобы его «разводили» на разговор. – Как привозит скорая? Где нашли, там и взяли. В экстренной хирургии всё может случиться, и на работе, и дома, и на улице.

– Так у собаки же нет экстренной ситуации… – Самсонов тоже стал тянуть время.

– Яковлев, я думал вы более ответственный товарищ… – укоризненно покачал головой преподаватель. – Кто сегодня анестезиолог? Идите с Яковлевым вдвоём, берите в собой шприц, ампулы, вводите снотворное, обрабатывайте собаку и несите сюда её уже спящую. Мы и так столько времени потеряли из-за вашей безответственности!

– А где это всё брать? – тихо спросила Мила.

– Надо было раньше узнать. На столе лаборанты вам уже всё приготовили, Кочеткова.

Мила покраснела и своей воздушной походкой подошла к столику анестезиолога, откинула стерильную простыню, взяла приготовленные в тазике шприцы с салфетками.

– А жгут брать?

– Нет. Вводите всё внутримышечно в бедро задней лапы. А капельницу поставим вместе. – Тут Гена не сдержался и улыбнулся, глядя, как Мила растворилась за дверью следом за Женькой.

В виварий можно было ещё пройти не через улицу, а по внутреннему коридору. Чернявая тётка, видно, уже ушла домой, и за столом снова сидел безрукий старик.

– Вам кого сегодня, господа студенты? Лягушечек или мышек? – спросил он, увидев, как возле скрипучей двери осторожно топчутся две фигуры в белых халатах. Мила опять покраснела, а Женька вдруг неожиданно солидно сказал:

– Собаку на резекцию желудка. Сказали, что вы знаете.

– На какую кафедру? – Старик подвинул к себе журнал.

– На оперативную хирургию.

– Сейчас запишу. – Он водил ученической ручкой медленно, а журнал потихоньку сползал от него вбок, так как нечем без второй руки старику было его придержать. – Так… Записываю… Число, месяц, год… Кличка собаки: Сучонка.

Женя посмотрел под стол, собаки там не было.

– Как-то плохо её зовут, – сказала Мила.

– На Принцессу она не тянет, – равнодушно заметил старик. – Хотя Екатерина Вторая у нас есть. Вон сидит. Греется об чайник. Мёрзнет после помойки-то всё время, согреться никак не может. – И он показал на пёструю кошку с рыжим хвостом, которая на этот раз действительно сидела возле чайника. – А ваши фамилии как? Расписывайтесь, молодые люди.

– За что расписываться?

– Что собаку забрали.

– А где она?

– В боксе. – Старик встал и пошёл к ещё одной двери. Кошка соскочила со стола и тут же заняла его место на стуле. У неё за ухом Мила заметила старый грубый рубец.

– Помыли вашу Сучонку вчера и от блох обработали. Скажите спасибо моей сменщице. А то пришлось бы самим возиться. – Дежурный вошёл в бокс, где кроме клеток стоял ещё небольшой металлический стол, и Мила и Женя вошли за ним.

Сучонка сидела в клетке одна и выглядела ещё более отрешённой. Старик поглядел на воздушную Милу, на тазик со шприцом в её руках и сказал:

– Ну, давай, что ли, я подержу собачонку. А то ещё цапнет тебя с перепугу. А ты не зевай…

Сучонку вытащили на стол, Мила довольно ловко сделала укол. Хотела помазать уколотое место ваткой со спиртом, но старик поморщился и сказал:

– Какое там… Не надо.

Собака сидела какое-то время под его руками неподвижно, застыв и будто прислушиваясь к себе, и вдруг закрыла глаза и легла.

– Бери, – сказал старик. Женька взял Сучонку в простыню, как ребёнка, и понёс.

– Кожа да кости, – сказал он Миле. – Лёгкая, как ненастоящая.

Мила шла рядом, подстраиваясь к Женькиным шагам, и зачем-то поддерживала вывалившийся из простыни собачий хвост. Пахло от Милы нежными духами, и Женька старался идти медленно, чтобы подольше вдыхать этот запах.

Оказалось, что сам ход операции Женька выучил назубок.

Пока он, как настоящий хирург, мылся на операцию в «предбаннике», его ассистент Самсонов уже обкладывал простынями Сучонкин живот, выделяя операционное поле, а Мила топталась с ларингоскопом в руке, не зная, как подступиться к спящей собаке. Подошёл Гена, и, держа своей рукой её руку, направил ход трубки, чтобы Мила не ошиблась и не попала Сучонке в пищевод вместо гортани. Когда Женька пришёл уже помытый и одетый в стерильный халат, шапочку, перчатки и маску, всё было готово. Сучонка лежала на операционном столе почти полностью закрытая простынями, из пасти у неё торчала трубка анестезиологического аппарата, а в передней лапе стояла игла, подключённая к капельнице.

Самсонов густо мазал побритую кожу собачьего живота смесью спирта и йода, Мила «дышала» за Сучонку вручную, поднимая и опуская «мехи» аппарата, а Наташка Рогова, выполнявшая роль операционной сестры, уже держала наготове для Женьки скальпель.

Кровь после разреза брызнула не очень сильно, и Женька сразу наложил на разрезанную кожу целую гроздь кровоостанавливающих зажимов, одним их таких, только не стерильным, полчаса назад развлекались Рогова и Куценко. Теперь примолкшие студенты сгрудились вокруг стола, наблюдая за ходом операции.

– А для собаки-то всё всерьёз, – вдруг сказал Куценко, наблюдая за тем, как Женька вскрывает брюшную полость.

– Вот тебе больного привезут, тоже будет всерьёз, – сказала Наташка от столика с инструментами.

– Ну-ка тихо, ребята! Видели надписи на операционных? «Тихо! Идёт операция». – Гена встал рядом с Женькой в надетых на всякий случай стерильных перчатках.

Женька ощущал под пальцами скользящую плоть пустого желудка и думал, что хорошо, что Сучонку не покормили накануне. Как-то оно бывает в жизни с настоящим больным? Хорошо, если операция плановая, а если, как Гена говорил, прямо с улицы? И что значит «настоящий» больной? Разве Сучонка ненастоящая?

Первая в его жизни настоящая операция – всё это было для Женьки, как если бы он прыгал с парашютом. Вот подошёл к открытой двери самолёта, сделал шаг и шагнул в пространство. Поток воздуха уже тащит тебя, ты должен отлететь и потом обязательно дёрнуть кольцо. Другого пути нет. И так же нельзя отступать во время операции. И Женька каким-то внутренним чувством вдруг понял, что отныне так будет всегда, от самого первого разреза и до последнего наложенного шва. Череда последовательных действий, которые обязательно должны привести к продлению жизни. Чьей? Ну тех, кого он когда-нибудь будет оперировать в настоящей больнице. А пока, раз уж тут Сучонка, он должен как бы спасти и её.

– Молодец, Яковлев, – услышал он голос Гены. – Всё сделал, как полагается. Теперь отойди, дай Самсонову рану послойно ушить, а то он рядом без дела стоять уж замучился…

Женька впервые за всё время операции поднял голову и поискал глазами Милу. Она по-прежнему сидела в изголовье операционного стола, и побелевшая её рука по-прежнему сжимала крышку резиновой гармошки аппарата и всё качала, качала…

– Можно убирать потихоньку смесь, – сказал Гена. – Вводите сердечное и дальше всё, что полагается. Яковлев, размывайся!

Но Женьке было страшно отходить от Сучонки. Вдруг он уйдёт, а с ней что-нибудь случится? – Он в нерешительности остановился.

– Иди, иди! Занятие заканчивается, тебе собаку ещё в виварий нести. Ещё не хватало, чтобы ты на лекцию опоздал.

Женька сбросил в предбаннике перчатки, халат, и, вернувшись к столу, скрепя сердце наблюдал, как Самсонов накладывает последние швы на кожу собаки. Как редко он их делает! Если б кожу ушивал он сам, он сделал бы почаще.

Ребята потихоньку начали отходить от операционного стола.

– Кочеткова, сердце, дыхание в норме? – Геннадий Тихонович тоже стал снимать перчатки. Сегодня они ему не пригодились.

– В норме… – Мила выглядела усталой, бледной.

– Переводи собаку на самостоятельное дыхание. Отключай аппарат.

Мила не двинулась.

– Ну что?

– Я боюсь…

– Отключай. Врач должен быть поувереннее, – Гена нащупал у собаки биение сонной артерии.

– Отключай!

– Ой…

Сучонка не двигалась.

Женя скорее почувствовал, чем увидел, как от волнения задержала своё дыхание Мила. Но вот она всё-таки выключила аппарат и стала вводить в пластиковую трубку лекарства. Собака лежала всё так же – неподвижно и молча. Только, Женька заметил, чуть-чуть моргнуло у неё одно веко.

– Милка! Ты ей скажи, как все анестезиологи говорят, выводя из наркоза: «Вы меня слышите? Отвечайте! Как вас зовут?» И похлопай её по щёчке», – громко, на всю группу сострил Куценко.

– Заткнись, – сказал Женя.

– Ну-ка, тихо там! – Нахмурился преподаватель.

Мила теперь, порозовев от волнения, держала Сучонку за лапу, не зная, что ещё нужно делать.

– Сели все на места, – скомандовал Гена. – С животным остаётся только Кочеткова. И ты, Яковлев, пока тоже садись. Собака сейчас должна прийти в сознание. Операция прошла успешно. Заканчиваем занятие. Завтра у нас будет следующая тема…

Сучонка повернула голову и раскрыла пасть. Вываленный в течение всей операции язык спрятался на минутку во рту и показался снова. С языка закапала пенистая слюна.

Мила ахнула и от неожиданности выпустила Сучонкину лапу.

– Это она чувствует боль, – сказала Наташа. – У меня старшая сестра – стоматолог. Так она говорит, что, когда больному больно или он сильно волнуется, слюна всегда пенится. Потому что выделяется адреналин. И из-за этого приходится расходовать много ватных тампонов и тогда ваты не хватает персоналу для своих секретных нужд.

Геннадий Тихонович хмыкнул и покачал головой.

– Всем спасибо и до завтра. Яковлев, неси собаку в виварий! Дежурные – приберите всё тут.

– У меня тоже все эти два часа адреналин выделялся, – сказала Мила, когда Женька снова завернул Сучонку в простыню и понёс к лестнице. – Только что пенистая слюна не капала.

Теперь от неё уже пахло не духами, а йодом и эфиром, и почему-то ещё мокрой собачьей шерстью, но Женьке и этот запах всё равно нравился.

– У меня тоже выделялся, – сказал он, хотя совсем не помнил, дышал ли он всё это время, и билось ли у него сердце. Мила, проводив его до вивария, спросила:

– Справишься?

– Угу, – кивнул он. Он прямо в простыне вернул Сучонку в клетку. Вокруг живота и спины у неё теперь белела повязка, и в повязке она выглядела ещё тоньше, меньше и слабее. Жене стало ужасно жалко её.

«Я вот ушёл, а ведь ей больно», – думал он, пока возвращался по лестнице в аудиторию.

На лекции Женька не усидел. В перерыв взял свою сумку и бегом побежал в виварий.

– Чего тебе? – недовольно спросил его всё тот же старик, когда Женька появился на пороге.

– Как моя собака?

– Известно как. Рвёт её. Всегда так после операции. Хочешь, иди посмотри.

Сучонка лежала на животе и судорожно вздрагивала всем телом, изрыгая скудную пенисто-розовую жидкость.

– Может, ей пить дать? – растерянно спросил Женя.

– Нельзя. На желудке ведь операцию делали. Пить теперь ей через капельницу пока не заживёт, – старик посмотрел на него сурово. – Разрезали, да и ладно…

– Нам Геннадий Тихонович сказал, что оценку поставит, только когда рубец заживёт.

– Да, – сказал старик и отошёл. – Оценку…

Сучонке было нечем рвать. Она ещё подёргалась какое-то время и затихла, сама повернулась набок. Женька взял табуретку и сел рядом с клеткой. Сам не зная зачем, протянул руку и погладил Сучонку. Она лежала, прикрыв глаза, и вдруг повернула голову к нему и лизнула его руку. Язык у неё был шершавый. Женька посидел возле неё ещё немного, потом встал, вытер руку о штаны, взял сумку и вышел.

* * *

Перевязки нужно было делать каждый день. Как Женя понял, Гена взял их на понт: никого из студентов больше он в виварии не видел, хотя операции на животных шли и в других группах. Это было ясно и по тому, как заполнялись прооперированными собаками другие клетки в боксе. Но он всё равно приходил к Сучонке. Кроме него перевязки делали старик и чернявая тётка. Когда он попадал в её смену, она даже угощала Женю молоком. Молоко выписывали не только для животных – собак, кошек и даже лабораторных крыс, но и для людей, за вредность. Но Женя не пил, брезговал.

А Сучонка стала его узнавать. Сначала, когда он подходил, она слабо виляла хвостом, а потом начала даже вставать в клетке на задние лапы и тыкаться мордой ему в руки, в живот. Однажды после перевязки, когда он наклонился поправить на ней повязку, даже умудрилась попасть ему в лицо языком – лизнула. Женя погладил её и стал скорей вытираться, а потом ещё зашёл в туалет и умылся – мало ли что.

«Что же она мне радуется? – думал он. – Я её перевязываю, ей ведь больно? Или правду говорят, что у собак понижен порог чувствительности?»

На пятый день, когда он удалял ей резиновые выпускники из раны (на всякий случай поставил, чтобы, если нагноение, стекал по ним гной) она действительно завизжала пронзительно, коротко, а потом, будто прося прощения, испуганно и униженно заглядывала ему в глаза.

«Значит, больно», – решил он.

Кормить Сучонку стали теперь жидкой кашей, сваренной на костях. Она ела жадно, глотала торопясь.

– Не жадничай, не спеши, – приговаривал старик, поднося к её клетке миску. – Кто его знает, как там тебе швы зашили…

– Я хорошо зашил, – сказал Женя, моя руки после перевязки под струёй холодной воды из старого металлического крана.

– Ну-ну, – бурчал под нос старик.

Жене хотелось принести что-нибудь Сучонке, но что он мог принести? Ели они с Самсоновым картошку и сало, а если кому-нибудь присылали, то и колбасу. Посылала продукты и Женькина мать, но было это не так уж часто, да и нельзя было сало и колбасу Сучонке.

В институтском буфете продавали пирожки с ливером, с повидлом и беляши. Беляши наверняка жарились в здоровенном чане на перегоревшем масле, но с голодухи студентам они казались очень и очень вкусными, вкуснее любых пирожков.

Однажды Женька всё-таки принёс Сучонке мясо из беляша. Сам съел только тесто, а мясо завернул в носовой платок. В виварии достал свёрток из кармана, развернул и разделил пальцами на небольшие кусочки. Сучонка проглотила и не поняла, что это было, но судя по восторженному выражению её морды, нужно было приносить ещё. И Женька стал приносить.

Потом настал день, когда Женька снял швы с кожи живота Сучонки и собирался назавтра снять повязку. Но в этот день с утра Самсонов сказал, что в кинотеатре рядом с общагой, в который они ходили чаще всего, вечером будет идти новая комедия с Пьером Ришаром, и все сказали, что надо сходить посмотреть, и Мила тоже это сказала, так что Женька после занятий скорей побежал в общежитие, чтобы погладить не новую, но чистую рубашку, и в виварий не пошёл. Подумал, что ничего не случится, если повязка побудет ещё немного.

А когда пришёл на следующий день, забежал в перерыв между лекциями, увидел, что клетка Сучонки пуста.

– Где собака? – спросил он у дежурившей в это день тётки.

– Так студенты забрали. Свежих-то собак на операцию больше пока нет. А твоя поправилась.

– А на какую операцию? – Женя почувствовал такое раскаяние, что не пришёл вчера к Сучонке, как будто это он был виноват, что её забрали.

– В журнале посмотрю… – Тётка вытерла о халат замасленные пальцы, Женька увидел на её столе половину откусанного беляша из буфета и чуть не заплакал оттого, что вспомнил, как любила Сучонка мясо из начинки.

– Кафедра оперативной хирургии. Операция «экстирпация матки». Преподаватель Тихомирова.

– Это по теме «карманы малого таза», – машинально сказал Женя. – Но мы на трупе это занятие отрабатывали…

– На мёртвом изучать не так, как на живом, легче, – посмотрела на него тётка. – На живом-то всё елозит, из рук валится. Всё, как в жизни. Скользкие твари-то, люди живые…

Женя стоял и не знал, что ему делать. Что сейчас с его Сучонкой?

– Ты иди себе, молодой человек, твоя смена кончилась, – посмотрела на него тётка. – Девчонка какая-то собаку унесла, она и принесёт. Она и ухаживать будет. Наверное.

– А можно посмотреть, кто расписывался в журнале?

– Ты из милиции никак? – Прищурилась тётка. – Иди смотри.

Женька подошёл, отыскал последнюю запись, долго вглядывался в каракули, пока не разобрал фамилию. Собаку, оказывается, забрала Танька Веденёва с другого потока. Та самая, которая приходила к ним в комнату за сигаретами. «Гинекологом, что ли, она хочет быть? – Женька думал о ней чуть не с ненавистью. – Сначала с парнями бы со своими разобралась, а потом бы уж и матку удалять лезла…»

Таньку он встретил в коридоре, когда она несла Сучонку назад.

– Ты осторожнее неси, чего скачешь-то, как коза! – заорал он, когда увидел, как Танька несётся с собакой. Будто на поезд опаздывает.

– Яковлев, я должна ещё поесть или нет? Скоро уже перерыв закончится, а я жрать хочу, будто вообще никогда не ела. Операции так выматывают, блин! Я у этой суки еле-еле матку отыскала. Она вообще, как ребёнок, эта сучонка. У неё матка не развита, я прямо задолбалась, пока её выделяла. Маленькая такая, как червячок. Из пальцев прямо выпрыгивает. Да ещё перчатки скользят, блин… Еле-еле удалила.

– Давай мне собаку, – сказал Женька. – Иди, сама жри.

– Ой, спасибо, Яковлев, ты настоящий друг! – Танька скинула ему на руки Сучонку, одёрнула на себе коротенький халатик и убежала. Женька взял знакомый комок в простыне и осторожно откинул край ткани, как одеяло у новорождённого. Сучонка приходила в себя. Вот она открыла глаза, неловко вывалила дрожащий язык и увидела Женьку.

– Ну всё, всё… – сказал он. – Теперь домой… – Сучонка задрожала от волнения, и ему показалось, что она хотела его лизнуть. – Вот этого не надо, – сказал он. – Давай без этих нежностей, – но сам был до смерти рад, что Сучонка вернулась.

Больше он в виварии Таньку не видел, но сам снова стал приходить к Сучонке и делать ей перевязки.

И наступили для той счастливые дни. Ей было больно, но каждый день приходил этот молодой и сильный человек, брал её на руки, клал на простыню, а не на голый оцинкованный стол, на котором так холодно и страшно было лежать. Он что-то делал ей там, отчего она визжала, но зато он же её и гладил, и давал ей есть. Впрочем, есть ей теперь давали помногу. Желудок у неё зажил, в кашу добавляли немного жира и косточки, и она их с удовольствием грызла. А тётка в тёмном халате иногда одевалась и выводила её гулять. Но гулять Сучонка не любила. Она волновалась, когда выходила из вивария. С одной стороны, ей было понятно, что если она сорвётся с верёвки и убежит, то, скорее всего, ей больше не будет больно, но будет холодно и не будет приходить этот хороший человек. По вечерам она не будет слышать кряхтения старика, и непонятно, кто будет давать ей кашу… А здесь вокруг неё живут и другие собаки, и их тоже куда-то уносят и приносят окровавленных и с противными белыми перевязками, но она защищена своей клеткой и на неё они не могут напасть. И значит, так надо, и это и есть жизнь, и она должна просто терпеть. Поэтому Сучонка тряслась и жалась к ногам чернявой тётки, которая, когда выводила её, зачем-то красила рот яркой краской. А та её ругала за то, что Сучонка не хотела гулять, а свои дела делала сразу на солому, разбросанную вблизи вивария и норовила скорее шмыгнуть назад, в знакомую дверь.

Заканчивалась осень, приближалась зима, а вместе с ней и сессия, после которой часто претворялась в жизнь студенческая поговорка: «Топочку сдал – можешь жениться». «Топочкой» как раз и называли кафедру оперативной хирургии и топографической анатомии. Имелось в виду, что «топочка» была ужасно трудным экзаменом. Женька заходил к Сучонке всё реже – нужно было сдавать зачёты. Геннадий Тихонович по-прежнему менял рубашки, Самсонов балагурил, Мила была всё так же мила, молчалива, воздушна. Жизнь шла.

Но вот в какой-то из дней, когда учебный цикл уже походил к концу, Гена сказал:

– По независящим от нас обстоятельствам в связи с сокращением учебного плана, завтра мы с вами объединяем две темы. Остались две серьёзные операции: проработка кишечных анастомозов, что бывает очень важно на практике, и удаление желчного пузыря. Работать будем сразу двумя бригадами. Куценко и Рогова прооперируют кишечную непроходимость с наложением анастомоза конец в конец, а Яковлев и Кочеткова будут работать на желчном пузыре.

– А оперировать будем на трупе или на живом? – спросила Наташа Рогова. А у Женьки от тяжёлого предчувствия заныло сердце.

– Придётся взять собаку, – сказал Гена. – Свежего трупа, на котором можно было бы оперировать, нет, а собака в виварии есть. Темы очень важные, отказаться от них мы не можем.

– Можно я не буду оперировать? – сказал Женя.

– Почему, Яковлев? – удивился Геннадий. – Я нарочно тебя поставил, потому что ты человек уже умелый, сделаешь всё быстро. Две операции в одно занятие – тянуться некогда. К тому же мне уже давно хочется поставить тебе отличную оценку…

– А какую собаку нужно брать на операцию? – спросил Куценко, которому предстояло оперировать первым.

– Ну вот ту, серенькую, которую уже оперировали. Она самая подходящая.

– Почему её? – хриплым голосом спросил Женя. Гена посмотрел на него.

– Ну, потому что вы должны учиться, ребята. Эта собака здорова. Другие ещё не поправились. Возможно, в будущем появятся такие средства, что можно будет не брать в опыты мышей и кроликов, кошек и собак, но пока… Учебный процесс идёт и его никто не отменял.

– Но у неё это будет уже третья и четвёртая операции… – Женя знал, что с преподавателями спорить нельзя, но он не мог представить себе, что завтра ему опять придётся «резать» Сучонку.

– Яковлев, ну что ты как ребёнок, – сказала Наташа. – Не мы её возьмём, другие возьмут. Как говорит моя сестра-стоматолог, если я не вылечу этот зуб, его будут лечить другие, и не факт, что сделают это лучше, чем я.

Женька в отчаянии посмотрел на Милу, но она складывала свою сумку и не видела его взгляда.

«Чему быть, тому не миновать», – решил он.

Но всю дорогу из института до общежития, весь вечер, ночь и дорогу от общежития обратно в институт он строил безумные планы. Похитить Сучонку? Нет, забрать её открыто, а вместе с ней и документы из института, потому что такое не простят, но что потом? Везти Сучонку к матери, найти в какой-нибудь школе юннатский кружок… Но, если его отчислят из института, он должен будет служить в армии, а мать ему говорила, что она все силы отдаст, только чтобы он стал врачом… А если сказать, что собака пропала, как он её сейчас повезёт к матери? Ехать надо на поезде, да автобусе, да потом ещё на попутке… Да ведь он и сам все институтские годы хотел стать хирургом…

На занятие Женька пришёл не выспавшийся, злой и какой-то необычно для него растерянный. На спящую уже под наркозом Сучонку он старался не смотреть, чувствовал себя предателем и радовался, что в виварий за ней пошёл не он, а Куценко. Рогова уже мылась в предбаннике, потому что именно она захотела быть основным хирургом на первой операции и всё время выспрашивала у него детали операции, а он и не хотел отвечать, и не мог.

Гена боялся вовремя не закончить, поэтому всё время всех торопил. Он даже сам помылся и надел стерильный халат и перчатки, чтобы в случае чего в самые ответственные моменты самому быстро всё показать.

Так, собственно, и получилось. Когда операция была в самом разгаре, и кишечник был уже выделен, Рогова стала так медленно накладывать кишечный анастомоз, путаясь, где надо шить вначале, а где в конце, что Гена потерял терпение и быстренько сшил анастомоз сам.

– Теперь Куценко пусть ушивает рану, а Яковлев переходит к операции на печени.

Женька всё ещё топтался в предоперационной. Не было у него желания ни мыть руки, ни тем более смотреть на себя в зеркало над умывальником, хотя раньше он всегда с удовольствием отмечал, как ловко на его голове сидит медицинский колпак.

– Он ещё не помылся! Геннадий Тихонович, дайте я буду делать желчный пузырь! – вдруг вылез в «предбанник» Самсонов. – Вы мне тоже обещали хорошую оценку поставить!

– Я сам пойду. – Отодвинул его Женя.

Он быстро вымыл руки в тазике с мыльным раствором и, пока мазал пальцы палочкой со спиртом и йодом, думал, какая же скотина этот Самсонов. Только вчера он сам говорил, что ему всё равно какая будет у него оценка, потому что на стипендию сдать эту сессию нереально, а тут вдруг вылез, когда его никто не просил.

Когда он подошёл к операционному столу, Мила уже заняла место анестезиолога и снова «качала» аппарат, а по комнате уже ползли накопившиеся от первой операции пары эфира и закиси азота. Сучонка лежала в простынях в привычной позе с трубкой во рту и с высунутым языком. Женя взял скальпель и от своего же рубца, оставшегося после той, самой первой операции, сделал теперь разрез вбок, вправо. Опять точками показалась кровь, и он, теперь уже почти привычно, наложил зажимы и промокнул рану марлевыми салфетками.

– Давай скорее, Яковлев. Осталось не так много времени, покажи, на что ты способен. – Геннадий Тихонович встал к нему на место ассистента, и ловко помогал, почти не указывая, что и в каком порядке нужно было делать.

Ребята, уже расхоложенные последними занятиями, смотрели не очень внимательно, пользуясь тем, что преподаватель занят и не может следить за ними.

«И на кой чёрт тогда эта операция? Кому она нужна?» – со злостью думал Женька.

Вот он выделил желчный пузырь. Вот он взял его на лигатуры, чтобы отрезать проток и удалить…

– Геннадий Тихонович! – вдруг просунулась в дверь чья-то голова. – Профессор срочно просит к нему зайти!

– Прямо срочно? – Гена с неудовольствием посмотрел на дверь.

– Срочнее некуда! Всех сотрудников зовёт!

– Скажите, иду, – Гена отошёл от стола, содрал с себя перчатки и вышел из комнаты. И в этот момент, Женька даже не понял, как это произошло, острый кончик тоненьких ножниц, которыми он собирался перерезать проток, вдруг скользнул и проткнул стенку желчного пузыря. Прокол был совсем небольшим, но зелёно-коричневатая струйка желчи коварной змеёй поползла по стенке пузыря вниз, в рану. Женька остановился, как в ступоре, и смотрел, как она вытекает.

– Ты чё? Суши скорее! – заорал Самсонов, который всю операцию вертелся сбоку.

Женька прижал марлю, и тем сдавил пузырь. Желчь ещё сильнее стала расползаться по марле.

– Офигеть, – сказал Самсонов. – Это будет желчный перитонит.

Мила приподнялась над шторкой, пытаясь рассмотреть, что происходит. По комнате расползлась зловещая тишина и слышно было только поскрипывание гармошки наркозного аппарата.

Геннадий Тихонович быстро вошёл в комнату, окинул взглядом студентов и подошёл к операционному столу. – У вас всё в порядке?

– Я пропорол желчный пузырь, – сказал Женя. – Случайно. – Он стоял и смотрел на преподавателя поверх маски, не представляя, что дальше делать.

– Оставить вас на минуту нельзя, – Гена быстро пошёл в предбанник и надел новые стерильные перчатки. – Сильно пропорол? – крикнул он оттуда.

Женя только пожал плечами.

– Желчь наружу текла! – крикнул в ответ Самсонов. Наташка Рогова стукнула кулаком Самсонова в спину.

– Ну пропорол, бывает, промывай теперь. Вон физраствор! Быстрее! Промывай и суши! – Гена смотрел рассерженно. Женька совсем растерялся. Он уже не думал теперь о Сучонке, о матери, о том, что его выгонят из института, он видел перед собой только предательскую зелень желчи, стенку пузыря, испачканные марлевые салфетки.

– Да отсеки ты уже этот пузырь! Что ты на него смотришь? Всё равно ведь надо было его удалять! – Гена тоже разволновался. Ну разве ж можно одновременно следить за операцией и слушать «срочные» идеи старого профессора? Вот в результате пропороли пузырь. Хоть собака уже и отработанная, всё равно неприятно… Он машинально взглянул на часы.

– Отсекай, ушивай и заканчивай операцию, – сказал он Жене.

А Сучонка спала и видела во сне, как расплываются на каком-то чёрном небе мозаичные узоры. Они складываются в разноцветные фигуры, распадаются и складываются вновь… И это зрелище было ей уже знакомо и отвратительно. Но где-то там, внутри её существа, зрело знание, что скоро эти картины исчезнут, и тогда она проснётся, и её опять будет тошнить и придёт ужасная боль в животе, но вместе с болью появиться тот, кого она теперь обожала. Он возьмёт её на руки и понесёт в её дом, в её привычную клетку, такие, наверное, есть и у других собак, которых люди на поводках заводят в двери чужих подъездов… И этот человек положит её поудобнее, а потом, когда он снова придёт, он принесёт ей воду и, может быть, вкусные кусочки жареного мяса, и она будет терпеть эту боль, и тошноту, и ночи, когда этот человек уходит, а она остаётся с другими, от которых пахнет чем-то другим, плохим, но всё-таки привычным. И она будет терпеть и ждать, чтобы хоть кто-то пришёл к ней и сказал: «Эх ты… Сучонка…» И это будет самое лучшее, самое нежное собачье имя, которое она знает и которое только и есть на этом свете…

– Геннадий Тихонович, профессор что-то недоговорил, а вы убежали! – недовольно сунулась в дверь та же голова.

– Заканчивай операцию, Яковлев! Понял? – Геннадий, не снимая перчаток, вышел в коридор.

– Женька, а Жень! Женька, слышь, чего хочу сказать… – Сунулся сбоку Самсонов. – Пока Гена ушёл, дай я по-быстрому собаке глаз удалю. Я даже в стерильное одеваться не буду, чтобы быстрее.

– Чего? – Женька даже остановился, перестал ушивать брюшную стенку. – Не понял. Глаз удалять?

– Но собаке-то всё равно ведь уже… Ты же сам ей сделал желчный перитонит. Да и вообще две операции… А я потренируюсь. Я же в окулисты хочу идти. А операция простая, раз-раз – и глаз в таз.

– Вали отсюда! – громко сказал Женька.

– Жень, собака всё равно помрёт. – Непонимающе смотрел на него Самсонов. – Какая тебе разница, с глазом или без?

– Ты чё, не слышал, что я сказал? – Женька был выше Самсонова и сильнее. – Пошёл отсюда, иначе я тебе сам глаз удалю! – И Женька замахнулся на Самсонова зажимом с хирургической иглой.

– Да тише ты… Размахался. Шей давай… Пока ты шьёшь, я уже всё сделаю. – И Самсонов стал подбирать на столике с операционными инструментами подходящий скальпель.

– Самсонов! Я Геннадию Тихоновичу скажу! – Неожиданно встала со своего места Мила. – От возмущения у неё широко раскрылись глаза и огромные загнутые ресницы стали доставать почти до бровей. – Ты тут полезешь со своим скальпелем, а у меня собака проснётся!

– Закончили операцию? – Вошедший Геннадий Тихонович тоже выглядел измученным. – Яковлев, что Самсонов делает у инструментов?

– Не знаю, – сказал Женя и сглотнул слюну. – Сейчас повязку наложу и всё.

– Не надо повязку, – вдруг сказал Гена.

– А как же? – поднял на него глаза Женя и вдруг понял.

– Вот так же, – ехидно сказал Самсонов за его спиной.

– Снимай перчатки, Яковлев. Нормально всё. – Гена посмотрел, как Женька всё равно мажет зелёнкой шов. – Аккуратно ушил. Молодец. – И повернулся в сторону Кочетковой.

– А ты убирай шторку, Мила. Вынимай трубку. Выключай аппарат.

Побледневшая Мила, молча вынула трубку из пасти Сучонки и отошла от стола, отвернулась.

– Самсонов, снимай простыни.

– Можно я её в виварий всё-таки отнесу? Может, она выживет? Я опять за ней ухаживать буду, Ну, пожалуйста, Геннадий Тихонович, – бормотал Женя, ещё на что-то надеясь.

– Не надо, Яковлев. В виварии не могут поместиться все отработанные собаки. Соберись, Женя. Это жизнь.

Самсонов расщёлкивал зажимы, скрепляющие операционные простыни, и Жене казалось, что этот треск сейчас разорвёт ему уши.

– Ну, отойдите, теперь все. – Геннадий Тихонович голой рукой, без перчатки, нащупал на грудной клетке сердце собаки. – Нельзя её больше мучить.

– А вы в сердце будете укол делать? – подскочил опять к нему Самсонов. У него даже глаза загорелись. – А можно я?

– Я сам, – сказал Геннадий Тихонович, набирая в шприц раствор. – Отойди.

Ребята вокруг встали молча.

Он сделал укол. Сучонка так и лежала на столе с закрытыми глазами, но вдруг морда у неё на какой-то миг приподнялась, тело вытянулось и обмякло. И она снова осталась лежать и было странно видеть, как буквально выпорхнула из неё жизнь.

– Положи на место простыню, Яковлев, – сказал преподаватель. – Животное унесут без вас. – И он сам стал развязывал ремни, удерживающие Сучонкины лапы. – На доске объявлений уже вывешен список вопросов к экзамену. Я надеюсь, вы все будете готовы. До свидания.

Ребята расходились медленно, стараясь не смотреть на Сучонку. Женя вышел из комнаты в числе первых.

* * *

Насколько я знаю, сейчас при обучении студентов не используют животных. Я не знаю, хорошо это или плохо. Мне как-то дали посмотреть учебный фильм для первокурсников, изучающих анатомию. Височную кость человека в 3D изображении. Ей-богу, я ничего бы не смогла запомнить, если бы изучала височную кость по этому фильму. Мы столько времени проводили в анатомическом музее, мусоля эту одну из самых трудных костей в черепе человека! Мы изучали её на настоящей кости, распиленной в нескольких плоскостях. Мы крутили её в руках и так и эдак, мы чуть ли не спали с ней до зачёта, мы тыкали её «дырки» раскрученной из скрепки проволокой и запоминали, куда входит внутренняя сонная артерия, где мозговой синус, а откуда выходит и куда движется лицевой нерв. Пригодилось ли мне это в жизни? Да, за много лет несколько раз. Но это были очень важные разы. Из-за них мы всё это и учили. И я тоже вместе со всеми обездвиживала лягушек на кафедре физиологии, оперировала собак на оперативной хирургии и брала кровь из хвостов мышей в студенческом научном кружке.

Женя Яковлев действительно стал хирургом, доктором наук, профессором. Он очень много оперировал. Кое-что из его рассказов мне пригодилось в написании книг. В середине нулевых годов он как-то нелепо погиб в автоаварии в самом расцвете творческих сил. Когда я видела его в последний раз, он мне рассказывал, что в экстренной хирургии одна из самых тяжёлых операций – травмы печени именно в автоавариях. Расползается повреждённая ткань, возникают обильные кровотечения и разрывается желчный пузырь, вызывая разлитой перитонит.

Мила Кочеткова тоже погибла совсем молодой, даже ещё раньше, чем Женька, в самом начале девяностых или в конце восьмидесятых. Говорили, что она очень много работала и не заметила, как у неё самой развился рак.

Судьбу Самсонова я не знаю.

Наташа Рогова переучилась потом на стоматолога, а Танька Веденёва, та самая, которая не успела поесть после занятия, всю жизнь проработала акушером-гинекологом. Невозможно сосчитать, сколько родов она приняла, в том числе, очень сложных.

Геннадий Тихонович и ныне здравствует. Он стал академиком и директором большого научного института. Мы как-то встречались с ним на «Круглом столе» в редакции одного журнала. Он стал похож на бизона – широкий крепкий лоб с лысиной, покрытой рыжеватой щетиной вместо каштановых волос и всё те же голубые, умные глазки. Он по-прежнему очень модно одет. Меня он не узнал, а я не стала напоминать ему, что когда-то была его студенткой. В зачётной ведомости приложения к диплому у меня стоит пять по его предмету.

Сучонка в реальности никогда не существовала, хотя на самом деле таких или похожих сучонок был миллион.

Непредвиденное обстоятельство

Она пришла ко мне на приём в сером брючном костюме. Этот серый цвет очень ей шёл. Она села напротив меня в моём тогдашнем крошечном кабинетике, спокойно сложив на коленях руки. Было видно, что мой возраст её несколько смутил, но она пришла по рекомендации – недавно я помог её хорошим знакомым, и поэтому она решила мне довериться. Речь её была без малейшего налёта фальши или экзальтированности. Время от времени она останавливалась и вопросительно взглядывала на меня, но я её не перебивал. Мне нужно было, чтобы она выговорилась.

Свою проблему Анна изложила в нескольких коротких предложениях.

– Я часто читала в романах, – сказала она, – «разум её помутился от любви» или «она задрожала от страсти». Мне уже больше тридцати, но я никогда не дрожала от страсти и не ходила как пьяная от любви. Я бы хотела понять, все эти разговоры и писанина о страстях человеческих – сплошные выдумки и все только притворяются, что испытывают такую любовь, или другие люди могут чувствовать по-настоящему, а мне это не дано. Тогда я хотела бы устранить этот недостаток.

– Разве сейчас вам плохо живётся? – спросил я. – Страсть часто приносит несчастье. Зачем усложнять себе существование?

– Вы правильно сказали – существование. Говорят, нет жизни без любви. Я хочу испытать это чувство.

– Вы никогда не влюблялись? – спросил я. – А в детском саду? В школе? Маму с папой любили?

– Отец мой был директором небольшого предприятия. Мама – фабричной девчонкой из провинции. Она отца боготворила. Отец же, как я сейчас вспоминаю, был раздражительным, неумным, неласковым человеком. Всё время орал, а когда выпивал – становился ещё более неприятным. Но меня воспитывали, как девочку из «приличной» семьи. Я была хорошо одета, меня учили музыке, языку… Но я не испытывала к родителям благодарности – родись на моём месте другая девочка, они точно также кормили бы и одевали её. В детский сад я не ходила, и школьные подруги почти все мне не нравились. Была среди них одна – поинтереснее, чем другие, но всё равно она всё время думала о мальчиках.

– Вы замужем?

– Да.

– Вы не любите своего мужа?

– Я хорошо к нему отношусь.

Муж Анны был симпатичным и славным мужчиной. Детей у них не было. Он зарабатывал вполне приличные деньги для их небольшой семьи. Но Анна работала – переводчиком в техническом издательстве. Ей было скучно сидеть дома и заниматься хозяйством.

– Не буду врать, – сказала она, – что я не ценю свою удобную жизнь, но я хочу понять – можно ли было действительно любить этого мужлана, моего отца, или моя мать тоже всю жизнь притворялась? Знаете, мне кажется, что я сейчас живу, как бы наблюдая жизнь через серую пыльную ткань. Как из мешка. Но ведь говорят, что любовь даёт жизни яркие краски. Вы не поверите, но я даже голода никогда не испытываю. А говорят, что с возрастом чувства притупляются всё больше.

– Чаще бывает наоборот, – сказал я. – Многие люди именно к старости начинают ощущать всю полноту жизни. Что же касается женщин, то именно после сорока пяти многие из них пускаются в рискованные авантюры.

– До этого возраста мне ещё далеко, – сказала она, и по твёрдости её интонаций я понял, что она не собирается отступать.

Я начал с ней работать. Мне стало интересно. Встречаются пациенты – разумные, уравновешенные натуры. Если бы Анна была из них – я не стал бы рисковать своей репутацией начинающего, но подающего надежды, психотерапевта. Но в ней угадывалась страстная женщина. Худоба, быстрота реакций, блеск серых глаз – я всеми способами старался выманить любовь из глубин её подсознания.

Сначала я решил, что дело в сексуальной неудовлетворённости. Я задал ей несколько вопросов. Она посмотрела на меня с холодным презрением.

– Я читаю журналы о здоровье. Естественно, будь у меня такие проблемы, я в первую очередь постаралась бы отрегулировать эту сферу. Но в этом смысле у меня проблем нет. Мой муж тонкий и понимающий человек. Я не могу сказать, что обожаю его, но в интимные минуты у меня всё происходит, как надо.

На это было мне нечего сказать, если только она не врала. Но она не врала. Потом я сам мог убедиться в правдивости её слов. Однажды она не пришла на приём, а я, обнаружив, что безумно о ней скучаю и целыми днями думаю только о ней, полетел встречать её возле работы и признался ей, что потерпел полное фиаско – вместо того, чтобы научить любить её, я влюбился сам.

Мы стали близки.

Я жил тогда в обшарпанной съёмной комнатушке, зато в центре. Она приходила ко мне. В минуты, когда глаза её, покрасневшие и замутнённые, закрывались от физического наслаждения, а сердце стучало так, что я слышал его биение сквозь нежные обручи рёбер, разум её оставался неподверженным чувствам. Вскоре она равнодушно зевала, и если не засыпала ненадолго, повернувшись ко мне спиной, то быстро вставала и уходила, никогда не оставаясь ночевать.

– Во-первых, мне нужно хорошо выспаться, а у тебя неудобная постель. А во-вторых, муж будет меня искать по моргам и больницам. Это нехорошо, если я потом заявлюсь домой.

Я проверял её на отношение к детям, животным. Она без умиления смотрела на пушистые комочки. У Анны никогда не было домашнего любимца.

– Взять на себя заботу о чужой жизни! Это слишком ответственно. А если вдруг котёнок умрёт?

– А если ты не возьмёшь его, вечером его наверняка утопят.

– Но не я же в этом буду виновата. Кроме того, неизвестно, что для этого существа в самом деле лучше – быстро окончить свою ещё неясную жизнь в ведре с холодной водой или познать все испытания: голод, холод, побои, злость… И всё равно потом умереть где-нибудь на чердаке или под забором.

– Но, если ты возьмёшь его сейчас – он получит уютный дом, заботу, ласку… Скорее всего, ты бы к нему привязалась.

– Нет-нет. Чем он лучше других? Как я могу выбирать между ним и оставшимися, что сидят в той же коробке? Если я выберу одного, я возьму функцию Всевышнего. Почему вот именно этому я должна буду подарить счастье? Кроме того, у кошек бывает лишай.

Однажды я заманил её в детский дом. Будучи студентом, я подрабатывал там. Вид детей, имеющих казённые пищу и дом, всегда вызывал во мне чувство вины и сожаления. Я привёл туда Анну с меркантильной целью. Она была не против перевести детскому дому деньги. Я познакомил её с заведующей и провёл по комнатам.

– Хорошо, что у меня нет детей, – сказала она спокойно, когда в банке мы закончили все финансовые дела.

– Почему? – спросил я, хотя уже догадывался, что она ответит.

– Несправедливо холить и лелеять единственного ребёнка, когда другие живут в таких условиях.

– Есть дети в семьях бомжей и алкоголиков, которые не имеют в день даже куска хлеба, – зло сказал я в ответ. – Есть больные дети, калеки, которые не могут не только сами ходить, но и есть, говорить…

– Так в таком случае рассчитывать на то, что твой ребёнок родится здоровым и умным и ты вырастишь из него процветающую личность – большой эгоизм и несправедливость по отношению к тем детям, о которых ты говоришь, – спокойно рассудила она.

– Я хочу, чтобы ты родила мне ребёнка! – Я тряс её за плечи. – Я сам его выращу!

– Зачем тебе ребёнок? – Она смотрела на меня с грустью и сожалением, как до этого на детдомовских детей.

– Ребёнок, навеки соединив меня с тобой, даст мне любовь, на которую ты неспособна! – В эти минуты я забывал, что я психотерапевт. И кричал на Анну, как кричат обманутые и бессильные в своей ревности мужья или любовники. Иногда я был готов убить её.

– Я склоняюсь к тому, что, вероятно, многие люди всё-таки не любят друг друга, хоть и живут вместе, – замечала она. – Но притворяются, что испытывают страсть для достижения каких-либо целей. А любят лишь единицы, какие-то особенные натуры вроде космических пришельцев. Иначе я не понимаю, как это можно – то любить кого-то, то разлюбить? Уж если любишь – надо любить всегда? Ответственность, долг… всё понятно, но представь, глядя на тебя, я начинаю радоваться, что по крайней мере никого не разлюбила. – Анна смотрела на меня с улыбкой превосходства. Впрочем, настоящее чувство превосходства надо мной у неё так и не появилось. Хотя могло бы – ведь это я, как безумный, любил её, а она меня – нет.

Я же тосковал по ней. Несколько раз она уезжала отдыхать на пару недель. А однажды ей надоели мои эксперименты, и она захотела прекратить их, объяснив, что, по-видимому, у нас ничего не получится. А я всё не мог примириться с мыслью, что ошибся в ней, считая её натурой страстной, и обвинял себя в глупости и некомпетентности.

Я звонил ей по несколько раз в день и при этом выглядел идиотом в глазах её мужа, представляясь её психотерапевтом, – что вообще-то было истинной правдой, – и выдумывал несуществующие предлоги, чтобы он позвал её к телефону.

– Я умираю без тебя, приходи.

И она приходила, скорее от скуки, и раздевалась всегда в определённом порядке, снимая тот самый серый брючный костюм, который я так любил на ней. Жакет она вешала на единственные в комнате плечики или, в крайнем случае, тщательно сложив, пристраивала на спинку стула. На стул же отправлялись и брюки, и светлая блузка. Оставшись в прозрачной рубашечке с бледной вышивкой на груди, – бюстгальтера она не носила, – Анна без стеснения снимала колготки и трусики, при этом совершенно не стараясь казаться красивее, чем была. Она будто говорила: ты знаешь обо мне всё. Я такая, какая есть, твоё дело любить меня или остаться равнодушным.

Чаще всего я смотрел на неё с умилением. Иногда же меня охватывала безотчётная ярость.

– Зачем ты раздеваешься, – кричал я, швыряя в стену, а иногда и в её голову чёрные туфли Анны. – Ведь ты же меня не любишь!

– Поставь туфли на место. Они дорогие, – спокойно отвечала она, – ты сам говорил, что я тебе нужна, что ты жить без меня не можешь. Если тебе не нужно моё присутствие, я уйду.

И однажды, после очередных нападок с моей стороны, она действительно ушла, надев свой костюм, не торопясь, столь же педантично и аккуратно, как только что его сняла. Она ушла, прикрыв за собой дверь, а не хлопнув ею, и не звонила и не приходила в течение долгих нескольких недель, пока я сам вдруг с очевидной ясностью не понял, что если не верну её, то сойду с ума.

И я, действительно, в конце концов нашёл её.

– Чего ты хочешь? – резко спросила она. – Мою проблему решить не удалось, лучше оставить всё так, как есть.

– Но я же чувствую, что тебе можно помочь, – тупо твердил я. – Не уходи. Хочешь, я покажу тебя своему профессору?

– Наверняка ты читал те же книжки, что и твой профессор. – В голосе её слышалась обречённость. Нет никаких поводов думать, что вычитал там что-то меньше, чем он.

– Не уходи!

И мы ещё иногда встречались. Реже, чем раньше. Я – потому что не мог от неё ещё освободиться, а она, может быть, из жалости.

* * *

Был поздний летний вечер, когда мы бесцельно шли по освещённому огнями городу после умиротворившего меня часа любви. Совсем недавно зацвела липа. И её медовый запах смешивался с запахом разогретого асфальта и выхлопами машин. Мы вышли погулять, и, в сравнении с жалким убранством моего обиталища, зелёный душистый сумрак, уличная суета и сияние огней казались мне праздничными. Анна молчала.

Мы вышли на площадь. У переливающегося огнями входа в казино было выставлено блестящее синее чудо – автомобиль, выиграть который могут якобы все. Я тогда ещё только мечтал о собственной машине. Анна знала об этой моей мечте.

– Ты играл когда-нибудь? – спросила она. – Пойдём попробуем!

Я растерялся. В глазах её мелькнуло странное выражение.

– У меня нет денег. – В тот период мой заработок уходил на оплату комнатушки, кое-какую еду и на книги, которые я покупал во множестве.

– У меня есть. Я сегодня буду играть первый раз в жизни. Ты разве не слышал, что новичкам везёт? Я выиграю для тебя этот приз. – Она уверенно пошла вперёд.

Конечно, в то, что она выиграет машину, я ни капли не верил, но чем чёрт не шутит! Для неё развлечение. Пускай попробует разок.

Уж не знаю, правда ли по статистике выигрывают новички или всё это рекламные трюки, только Анна буквально за десять минут проиграла все деньги, какие у неё с собой были, довольно крупную сумму. Служащий казино любезно предложил довезти её до дома на огромном сияющем лимузине.

– Подожди меня здесь, – сказала она, когда мы въехали к ней во двор. – Я возьму деньги, и мы поедем обратно. Я должна отыграться.

– Но твой муж! Что он скажет?

– Он уже спит. – Она быстро скользнула в темноту, и я удивился и торопливости её движений и тому странному непривычному оттенку в голосе, который у неё появился и которого я раньше никогда не замечал. Шофёр равнодушно выключил двигатель и откинулся подремать, а я не мог найти себе места.

Она появилась достаточно быстро с потрёпанной сумочкой в руках.

– Поехали! – Глаза её напряжённо блестели. Она, не желая ничего слушать, быстро села в машину. Пролетавшие мимо огни придавали её лицу выражение безумного веселья. Куда исчез присущий ей ледяной блеск глаз, ощущение исходящего от неё холодного спокойствия, которое меня так бесило? Как будто в упоении, в предвкушении чего-то необычайного она схватила меня за руку. Рука её была холодна, в то время как лицо горело.

– Остановись! – сказал я ей. – Ты всё проиграешь!

– Страсть стоит денег. Больших денег. Я это поняла. – Она говорила отрывисто, как в лихорадке.

– Я тебя не пущу! Остановите машину!

– Замолчи.

Но шофёр и без меня не думал тормозить. Очевидно, у казино была своя метода.

– Я с тобой не пойду! – У меня ещё теплилась слабая надежда, что без спутника её не пустят. Но казино не хотело терять свою выгоду. Ливрейный швейцар приветливо и с поклоном открыл перед ней зеркальные двери. Я остался у входа и присел на бордюр. За мной медленно, но неотвратимо вращалось сияющее рекламное чудо. Я схватился за голову.

Анны не было всего около сорока минут, которые показались мне вечностью. Наконец она вышла. Теперь она была одна без провожатых и очень бледная, будто больная. Казино исторгло её из себя, захлопнув за ней зеркальную пасть. Поравнявшись со мной, она щёлкнула замком и картинным движением перевернула сумку.

– Сколько ты проиграла?

– Все наши деньги.

– Ты сумасшедшая! Что ты теперь скажешь мужу?

– Скажу, как есть. – Глаза её были снова холодны и пусты. И блеска в них уже не было.

– Я не хочу в этом участвовать! Ты понимаешь, во что меня втянула?

Она закрыла глаза, и на лице её я не увидел ни раскаяния. Ни удивления тем, что она сделала – только мелькнула тень презрительной улыбки.

– Теперь я знаю, что такое страсть, – сказала она. – Ты хоть и не сразу, но справился с задачей. – Она как-то противно хихикнула. – Оказывается, начинать надо было не с постели.

Я остолбенел, не зная, что сказать. А она ещё помолчала и потом добавила вполне серьёзно: – А ведь я уже была в отчаянии. У меня были мысли покончить с собой… Но зато теперь, – она ухмыльнулась, – я могу рекомендовать тебя всем своим знакомым.

– Ты ужасная эгоистка! – вдруг заорал я. – Пусть ты не могла полюбить меня! Но ты ведь не полюбила никого! У тебя не было желания осчастливить даже какого-нибудь котёнка, мышонка… пускай черепашку! – Я совсем запутался от бессилия в этом зверье.

– Ты идиот? – спокойно спросила она. – Я к тебе затем и пришла, чтобы испытать страсть. И я её, наконец, испытала. И теперь я могу убить, украсть, обесчестить себя – и мне не будет стыдно.

Она словно гордилась сказанными словами!

– А тебе никогда не было жалко твоего мужа?

Она только подняла бровь.

Я вышел на дорогу, поймал для неё машину и дал ему последний стольник. Она мне даже не кивнула. Адрес её я тоже назвал сам.

Потом я ещё звонил ей, но никто не подходил к телефону, и только через месяц я услышал усталый голос её мужа.

– Анны нет. Она, наверное, в казино.

Когда из дома исчезли все ценные вещи, родственники поняли, что надо принимать кардинальные меры. Анна к тому времени переключилась уже на простенькие игральные автоматы. Она вставала поздно, когда муж уже уходил на работу и в старой одежде, которую было уже невозможно продать, шла на ближайший рынок, где были установлены эти штуки. Кое-какую мелочь для игры ей удавалось наклянчить у входа в метро. К вечеру с рынка её выгоняли – к этому времени в заведение подтягивались более денежные игроки.

Анну поместили в лечебницу. Страсть к игре пытались вылечить сильнодействующими лекарствами. От них её разум становился неподвижным, эмоции тормозились, а тело раздувалось, как влажный отёчный пузырь.

Всю осень и зиму Анна провела в больнице. К весне же её муж отвёз её в реабилитационный санаторий. Я несколько раз приезжал туда. В сущности, она была уже другой человек. Я понял, что её в санатории не любят и что ей приходится тяжко. Со мной она всё больше молчала.

Она как-то сразу, резко постарела. Однажды я приехал и увидел со стороны, ещё не подходя к ней, как Анна на веранде у корпуса смахнула со стола в пригоршню хлебные крошки и вынесла на крыльцо кормить птиц. Вот уж чего бы раньше она никогда не сделала. Воробьи и голуби тут же подлетели к её ногам и стали жадно склёвывать корм, а она, не замечая меня, смотрела на них оплывшими слезящимися глазами. Странный контраст между весенней природой и этой раздутой, почти пожилой на вид женщиной, отгоняющей нахалов для того, чтобы подкормить более слабых, поразил меня.

Сердце моё сжалось от жалости и вины. Но тут же к своему ужасу я почувствовал, как со страшной скоростью из него, из обоих предсердий и желудочков истекает и улетучивается моя такая сильная любовь к Анне. Любовь, которая мучила и держала меня эти долгие полтора года, не позволяя ни полноценно жить, ни работать, ни видеть других женщин.

Не выйдя из своего укрытия, не дав о себе знать, я ушёл и больше ни разу не приезжал в санаторий.

Однажды уже в конце лета, устраивая своего очередного пациента на консультацию в большой медицинский центр, я снова увидел Анну. Я шёл случайно как раз в то время, когда у входа её бережно высаживал муж из машины. Она опять была в сером брючном костюме, но уже другого фасона и значительно большего размера – видимо после больницы она так и не смогла восстановить форму. За тёмными дорогими очками скрывались её глаза, но я конечно сразу узнал почти прежнее спокойно-презрительное выражение её лица, её равнодушные движения. По всей вероятности её муж не хотел меня видеть, но Анна, повелительно махнув в мою сторону, велела ему подвести меня к ней. Она протянула мне руку.

– Ты был прав, – сказала она. – Я жалею, что не послушалась тебя. Жить без страстей комфортнее.

Не требуя от меня ни ответа, ни какой-либо реакции, она отпустила меня лёгким, освобождающим жестом. И я больше не заметил ничего старушечьего в её поведении. Пока она говорила со мной, муж её деликатно отошёл от нас и открыл в машине заднее окно. Из него тут же высунулась взволнованная пасть слюнявого серого в крапинку молодого дога. Завидев меня рядом с хозяйкой, дог неуверенно, по-щенячьи, но уже громогласно тявкнул, и Анна, полуобернувшись, сказала ему:

– Ну, Тоби! Замолчи!

Муж с готовностью вынул из багажника мягкую тряпку и вытер серому Тоби слюнявые брыли. Я откланялся и пошёл по своим делам. Анна же, взяв мужа под руку, медленно зашагала к другому подъезду. Повернувшись ещё раз, я заметил, что у неё очень сильная одышка.

И ещё раз, года через полтора, уже будучи счастливо женатым на хорошенькой и молоденькой другой своей пациентке, я опять встретил её мужа. На этот раз он был один, и я не сомневался, что он хотел избежать встречи со мной. Честно сказать, я тоже не мечтал его видеть. Мы поравнялись и уже были готовы разойтись, сделав вид, что не знаем друг друга, как вдруг он, странно дёрнув похудевшей и постаревшей головой, повернулся и преувеличенно низко поклонился мне.

– Всё психотерапевствуете? – Он побледнел, и я увидел, что у него скривился от злости рот.

«Неужели Анна опять играет?» – чуть не вырвалось у меня, но, к счастью, я промолчал. Он, этот несчастный умный человек, угадал мой вопрос.

– Она умерла, – сказал он. – Эти чёртовы лекарства совсем подорвали ей сердце. А оно у неё с детства было слабенькое.

Он повернулся и пошёл прочь.

«Никто не может предвидеть всех обстоятельств!» – хотел крикнуть я, но он, отвернувшись, быстро ушёл, не желая ничего слушать.

На практике

Это историю я как-то рассказала своей подруге, доктору-терапевту. «Да ну, брехня!» – поморщилась она. – «Никакая не брехня, а самая настоящая быль. Ещё и не такое бывает в небольших больничках». Теперь и вам эту историю расскажу.

Давным-давно после пятого курса, в перестройку, я была на практике в обычной городской больнице в сравнительно небольшом городке. Две недели по терапии, две недели по хирургии, и две по акушерству.

В отделение терапии пришла уже в конце июля. Лето, жара, купаться хочется, но у меня – практика. Дали мне палату. Женскую, шесть человек. Ничего особенного. Больные как больные, никто, слава богу, не умирает. Вдруг в понедельник прихожу – в конце коридора в глаза бросается очередь в женский туалет. И стоят там не только мои больные, но и из соседних палат вижу знакомые лица. И около мужского тоже какое-то подозрительное движение. Я халат надела и в свою палату. Тётки сидят все, как одна, какие-то скрюченные.

– Что случилось?

Мнутся. Нет, вроде ничего, всё в порядке.

– Но я же вижу, что не в порядке?

– У нас животы болят…

– У всех?

– У всех.

– Понос?

– Ну вроде…

А понос в больнице – ужасное дело. Санэпидстанция, проверки, мазки, мама дорогая… И вообще, значит, инфекция какая-то.

Иду в пищеблок.

– Что было вчера на ужин?

Буфетчица плечами пожимает.

– Кашка перловая, хвостики минтая и чай из бачка.

Я к своей докторше-кураторше. Так, мол, и так, больные поносят. И не только в моей палате.

Она говорит: «Слушай, мне некогда. Раздай горшки, пусть ходят в горшки. А туалет запри. Иначе не будут в горшки ходить. Посмотрим. В лабораторию отправим».

Я пошла искать санитарку. Она мне выдала шесть горшков.

– Бери. Больше нет.

Вообще-то горшки холодные, противные, сама санитарка должна была разнести, но практикантское дело такое…

Заперла я туалет, раздала горшки. Строго говорю: «По-большому – сюда».

Деваться некуда. Быстро наполнили. Однако, пахнет. И сильно.

Содержимое горшков рассматриваю. У всех одинаково. Цвет почти чернильный. В одном какие-то непереваренные то ли ягодки, то ли комочки… изюма, что ли, объелись? Да сколько же это надо изюма съесть?

Нет, небось кому-нибудь из дома в выходной день какой-нибудь компотик передали.

Всему отделению? Не может быть.

Вернулась в палату.

– Сознавайтесь, говорю. Что пили – ели?

Молчат. Ну как дети.

– Если вы мне не скажете, отчего у вас понос, мне придётся вызвать инфекциониста и перевести всех в инфекционную больницу.

Насупились. Недовольны. Но всё равно молчат.

Я вздохнула. Отперла туалет.

– Идите, выливайте свои горшки, иначе вон соседи двери в туалет сломают. Один оставьте для анализов. – И пошла в ординаторскую.

Там кураторша сидит, строчит что-то в истории болезни. Я ей докладываю о состоянии дел. Она так задумалась и говорит с романтической ноткой в голосе.

– Как время быстро летит… Неужели уже конец июля?

Я говорю:

– Да.

Она оторвалась от истории болезни:

– Ну точно. Значит, у нас в саду тёрно-вишня поспела. Вот они туда каждый год и шастают. Даже у которых язва и колит. Не могут такую халяву мимо пропустить. Как легенда это дерево у нас в больнице. Из уст в уста про него передают.

– Какая тёрно-вишня?

– Гибрид. Наш старый патологоанатом, царствие ему небесное, заядлый садовод был. Опыты любил ставить. Около своего отделения два дерева посадил – вишню и тёрн. И стал их прививать. Или скрещивать. Я не разбираюсь. Но ягоды получились вкусные, кисленькие такие. – Доктор размялась, потянулась и опять стала писать. Но на миг снова оторвалась от писанины и на меня посмотрела.

– И вот что заметь. В другое время пошлёшь кого в патанатомию – отнести бумаги какие-нибудь, историю болезни, никто не идёт. Ой, говорят, там страшно. Покойники… А как эти ягоды поспеют, так не оттянешь оттуда за уши. Из всех отделений бегом бегут.

– Так, может, спилить эти деревья?

– Да ну, ты что! Молодой-то наш прозектор теперь из этих ягод вино делает. Нас на Новый год угощает. А к больным мы уже привыкли. Они пропоносят пару дней, и опять всё нормально. Лечатся.

Пряжка

1

Почему-то считается, что судебный медик должен обязательно кого-то изобличить. Но вообще-то Лена Крылова, молодой преподаватель кафедры судебной медицины, никогда так не думала, даже ещё когда была студенткой. А что думали сейчас её студенты, быстро заполняющие на утренней паре карточки тестов, она не знала, ведь студенты, как правило, не откровенничают с преподавателями.

Лена сидела за преподавательским столом и поглядывала на часы в своём телефоне. Последний учебный день в году, завтра у студентов занятий нет. Праздник. Новый год. С наступающим! А вот у неё рабочий день всё равно будет. Потом недельные каникулы, после них сессия. А сегодня все сотрудники кафедры собираются «отмечать» в большой лаборантской. Только профессор уже попрощался со всеми и уехал. Куда отправится отдыхать, не сказал. Ну и ладно, без него даже свободнее. Лена любила такие посиделки. Заходили следователи, оперативники, эксперты из бюро судебно-медицинской экспертизы, приносили с собой, рассказывали байки…

– Елена Николаевна, а практическая работа сегодня будет?

– А как же.

Недовольные вздохи.

– Перед праздником могли бы и не нагружать…

– Между прочим, после вас ещё будет занятие у группы со второго потока. До семнадцати тридцати.

– И вы их не отпустите?

– С какой стати?

– Жесть.

– Никакая не жесть. Сдавайте тесты. Переходим к обсуждению темы. О чём должен помнить врач при осмотре трупа на месте его обнаружения.

Тут же все уткнулись в свои телефоны. Неужели были когда-то времена, когда студенты листали бумажные страницы тетрадей и учебников?

И вдруг кто-то, кто сидел возле окна, поднял голову и сказал:

– Смотрите, какой снег! Прямо правда Новый год.

И всем стало как-то странно, что бывают на свете какие-то преступления и вообще чьи-то смерти и приходится заниматься такими неприятными вещами, как осматривать мёртвые человеческие тела на месте их обнаружения. Но Елена Николаевна быстро вернула всех в реальность, спросив, какие три самые главные вещи должен помнить врач-судмедэксперт в такой ситуации.

А снег тем временем всё падал и падал и, в конце концов, замёл собой весь белый свет.

* * *

А в другой части города, на одной из улиц, довольно далеко от медицинского университета, от учебной комнаты на кафедре судебной медицины, от жужжания осветительных ламп в коридорах, от раздевалки в обширном вестибюле с колоннами, несмотря на середину дня, уже светилась рубиновыми буквами вывеска «Чебуречная», и в одном из широких окон этой чебуречной горела огнями настоящая новогодняя ёлка. Откуда-то сверху гирляндами спускались разноцветные шары, и с улицы, особенно если прищурить глаза на падающий снег, казалось, что они тоже медленно плывут вниз, как огромные сияющие снежинки. И из-за этой ёлки и освещённых окон само это недорогое простенькое заведение выглядело настоящим оплотом красоты и уюта.

К жёлтому деревянному столу у окна, что стоял как раз возле ёлки, приближались двое парней. Один, крупный, высокий, с круглым красным лицом был в какой-то непонятной униформе, прикрытой толстым серым пуховиком, в пёстрой, собачьего меха ушанке. Ноги его в высоких ботинках с подбитыми каблуками громко стучали по полу. Подойдя к столу, он снял с плеча тяжёлую спортивную сумку с белым широким ремнём, поставил её на деревянную скамью, такую же жёлтую, как стол, сказал второму:

– Посторожи. – Тот, другой, послушно сел. Он был ниже своего приятеля и тщедушнее. Светловолосый, с узким бледным личиком и острым подбородком, он казался моложе дружка. Его короткая коричневая куртка из искусственной кожи, тонкая водолазка, светлые джинсы и белые кроссовки сейчас были явно не по сезону. Снег набился ему в кроссовки, и он наклонился и долго выбрасывал ледяные белые комки, приставшие на щиколотках к махровым носкам.

– Стас, – кликнул его краснолицый от стойки самообслуживания. Стас выпрямился, откуда-то возле него появился мятый пакет из «Пятёрочки», он положил его на стол. И рядом с украшенной ёлкой показался сиротским этот пакет, с выглядывающей из него бутылкой кефира, батоном и просвечивающей сеткой розоватой картошки.

– Тебе сколько чебуреков брать?

– Два.

– Чё так мало?

– Хватит. Мне ещё салат из капусты возьми, а пиво за мной.

И вскоре уже на золотистой липковатой поверхности стола красовались четыре кружки с пивом, две мисочки нарубленной капусты с морковными прожилками, и белый эмалированной тазик, по-домашнему наполненный жаркими чебуреками. Краснолицый сел, подмигнул Стасу, расстегнул с краю замок на сумке и показал ему горлышко новой, непочатой бутылки с водкой.

Оба уселись прочнее, подвинули поближе тарелки. Тот, что был в шапке, ловко и незаметно открыл водку.

– Давай. – Потянулся лапой за кружкой Стаса, чтобы налить.

– Не, я не буду. Только пиво. – Стас улыбнулся слегка, будто извиняясь, левой рукой подвинул назад к себе свою кружку и выплеснул при этом немного пены на стол. Торопясь, растёр её по столу бумажной салфеткой.

– Чё ты, как не родной, мельчишь, стесняешься… – краснолицый уверенно влил себе водку в пиво. – Два года с тобой в одном взводе, равно как братья были, – он чокнулся со стоящей на столе кружкой Стаса. – Будь! Со свиданьицем! – И с наслаждением отпил больше половины, вытер рукой рот и яростно воткнул вилку в чебурек, поволок его на тарелку.

Стас расстегнул свою коричневую куртку, оттянул ворот водолазки, шумно сглотнул и тоже потянулся за чебуреком, но почему-то есть не стал. Опять проглотил слюну с пустым хлопающим звуком и, чтобы скрыть этот хлопок, отпил пиво. Ставя кружку, глухо, не нарочно стукнул ей об стол.

– Руки, что ли, дрожат? – усмехнулся краснолицый. – С чего бы?

– Не с того, о чём все думают, – сказал Стас. А потом вдруг быстро сжал челюсти и будто выплюнул:

– С ненависти.

– От любви до ненависти один шаг, – в пошленькой ухмылке скривился товарищ. – Баба, что ли?

– Не баба, – сказал Стас и помолчал немного. – Мать.

– Ты чё? – удивился краснолицый. – Когда служили, ты ж ей каждую неделю письма писал.

– Ну, – глухо отозвался Стас.

– А теперь ненавидишь? – Краснолицый захрустел салатом и маленькие белые и оранжевые кусочки овощей упали с его вилки на стол.

– Не её. Наездника.

– Не понял. Она чё, с лошадьми теперь?

– Не совсем. Я про козла её. Или барана. Он и на того и на другого похож.

– Кто?

– Бойфренд её. Плесни чуток, – и Стас подставил в сторону сумки с водкой свою кружку.

– Хм, наездник! Сказанул тоже… – покрутил головой краснолицый, оценивая и перекатывая на языке словцо, которое видно в таком значении ещё не знал. Водки Стасу не пожалел, плеснул от души. – Щас пожрём, расскажешь.

Стас выпил, не закусывая, поковырял вилкой в салате, а чебурек всё-таки в горло ему не полез. Его ещё и подташнивало от вида товарища. «Здоров он жрать и пить, – думал Стас. – С другой стороны, человек только с поезда, на пересадку. И много ли там, где он был, он видел этих чебуреков?» Стас теперь только и ждал, когда можно будет выговориться. И хорошо, что они давно не виделись. Так легче, чем объяснять всё тому, с кем встречаешься каждый день. На работе рассказывать такое – себе вредить. Друзей как-то нет. Прежних и не было, а после армии не завёл. И с матерью не поговоришь.

Краснолицый сыто глядел теперь на последний румяный полумесяц в лужице розоватого сока.

– Будешь?

– Не.

– Ну, смотри… – Он неторопливо уже наклонился над чебуреком, взял его рукой, откусывать стал осторожно с угла, чтобы не вытек сок. Пёстрая его меховая шапка съехала ему на нос. Тогда он вытер жаркую руку о скамейку, хотя салфетки лежали перед ним, и шапку снял. Волосы у него оказались обстриженные коротко, густые.

– Поседел ты местами, – сказал, взглянув на него пристально, Стас.

– Ничё, – ухмыльнулся дружок. – Так даже солиднее.

– Это точно.

Приезжий хотел было запихнуть пустую бутылку из-под водки под лавку, но Стас не дал.

– Давай сюда.

Друг передал, и Стас засунул пустую бутылку себе в пакет.

– Ну, рассказывай, чё стесняешься.

Стас помолчал, потом спросил:

– Пива ещё хочешь?

– Давай.

Стас поднялся и пошёл к кассе.

* * *

Лена заканчивала обсуждать со студентами тему и краешком мысли думала: некстати она сегодня надела сапоги на шпильках. Ещё и без машины пришла. Ну машину-то оставила как раз из-за посиделок. На Новый год да шампанского не выпить? Придётся вечером такси вызывать. Шампанское, шпильки и сугробы плохо сочетаются между собой.

Но вот последний студент, размышляющий вслух о признаках волочения тела с одного места на другое, иссяк. Лена посмотрела на часы. До конца занятия час, потом перерыв и вторая группа.

– Ну хорошо. Теперь переходим к практической работе. Разбирайте методички.

– К практической работе?

– Угу. Разделитесь на две подгруппы приблизительно поровну. Одни будут описывать случай механической асфиксии, другие – происшествие на дороге. Можете кинуть жребий.

– Жребий – это кого мы сейчас повесим, а кого задавим?

Лена обвела взглядом студентов.

– Фу. Во-первых, механическая асфиксия – это не обязательно «повесим», это может быть и удавим, и утопим, завалим сыпучими или твёрдыми предметами, кстати, лекция по механической асфиксии у вас уже была, а, во-вторых, поторопитесь. До конца занятия не так уж долго, а практическая работа на оценку.

Лена встала, прошла мимо окна к двум стенным шкафам у противоположных стен. Мельком взглянула, что делается снаружи. Окно выходило в парк. Деревья походили на рога северного оленя, как его рисуют на новогодних открытках, – в мохнатом снежном уборе.

– Располагайтесь возле этих шкафов. – Студенты задвигали стульями, придвигаясь ближе. Лена внутренне усмехнулась. Сейчас, сейчас… На каждом занятии повторялось одно и то же. Когда она специальным ключом отпирала дверцы шкафов и распахивала створки, за её спиной чаще всего слышалось «Ух ты!». А кто-нибудь из особенно чувствительных студенток иногда и взвизгивал. Лена, как артистка, дожидалась этой реакции и поворачивалась к студентам лицом.

– За работу, пожалуйста.

Имела ведь она право на это маленькое развлечение?

* * *

Лена Крылова была хороша и свежа.

– Как «подснежник», – не без сарказма сказал когда-то, несколько лет назад, когда она ещё только пришла на кафедру, заведующий танатологическим отделением Бюро судебно-медицинской экспертизы Владимир Александрович Хачмамедов. Танатос – это смерть, а хронос – это время. Memento mori – так и просилось под вывеску с названием «Бюро», но в приёмной комнате, где выдавали справки о смерти, по стенам висели весёленькие весенние пейзажи.

– Лен, ты думаешь, «подснежник» – это цветок? – Все тогда подначивали её, в том числе «салага» Мурашов, в то время начинающий оперативник, и районный прокурор Носик – заносчивый молодой человек, тоже за словом в карман не лезущий; хотя за тем, как Лена в перерывах между занятиями припудривала носик, оба следили с интересом.

– Нашли тоже, что спросить, – Лена прятала в сумку изящную чёрную коробочку с золотой розой и заливала кипятком растворимый кофе в принесённой из дома фарфоровой чашечке. – Думаете, я не знаю? «Подснежник» – это труп младенца, как правило, новорожденного, найденный где-нибудь в лесопосадке под снегом.

– Под кустами, в ямках, в развёрзнутом после зимы грунте лежат эти невинные детские трупики, наспех закопанные руками бессовестных матерей, и жаждут мщенья… – Хачмамедову тогда было лет сорок пять, он был широкоплеч и кряжист. Ещё он картинно краснел и надувался, чтобы казаться свирепым, но настоящей свирепости не получалось. У него были глаза с очень пушистыми, густыми и загнутыми ресницами, так и хотелось положить на них спичку, проверить, свалится она или нет, и это подрывало драматичность момента. – И не везут из роддома этих младенцев в голубых или розовых стёганых одеяльцах заикающиеся от счастья папаши, а обнаруживают чаще всего собаки или влюблённые парочки. – В этом месте Носик и Мурашов громко всхлипывали и закатывали глаза, а сорокалетний, женатый Хачмамедов сурово припечатывал слова кулаком, ударяя по крышке рабочего стола, заваленной разного вида скальпельками, стрелянными гильзами и выкидными ножами. Было что-то неприятное и наигранное во всех этих воплях, и Лена не любила из-за этого с ним общаться. Тем более что между сотрудниками кафедры и экспертами бюро было негласное соперничество – кто умнее.

Однако теперь, по прошествии уже нескольких лет, Лена относилась к подколкам Хачмамедова просто как к особенностям её непростой работы. Да и приступы остроумия у заведующего танатологией становились всё короче и реже. «Наверное, уже не до меня ему, – с ухмылкой думала Лена. – Стареет».

Утренняя группа ушла, заканчивался получасовой перерыв. В большой лаборантской стучали ножами, нарезали к вечеру оливье. Начищенная картошка плавала в кастрюльке. Лена знала, картошку сварят в последнюю очередь, чтобы горяченькую раскидать на тарелки, когда все соберутся за столом. Заказанные и привезённые куриные крылышки дожидались своего часа в коробке. Лена их любила, как и оливье, но пока закусывала принесённой из дома котлетой и проверяла сданные студенческие работы. Всё-таки кафедра – это не бюро. Здесь совсем другое дело. Здесь она чувствует себя уверенно. Вот звонок на последние две пары басовито дребезжит на все этажи этого старого, огромного здания. Звонок к последнему занятию. Она встала возле двери, пропуская студентов. Надо же, явились в полном составе.

– Вы почему все такие мокрые?

– Так мы пока с лекции ехали, промокли. Там же дождь идёт.

– Да? А с утра был снег.

– Нет! Теперь уже ливень! Это просто вы тут на одном месте сидите, ничего не знаете, а мы же движемся – значит существуем! – Студенты всегда рады навешать лапшу.

– Ладно, начинаем.

И с утра и после перерыва тема всегда одна: «Осмотр трупа на месте его обнаружения».

* * *

По-прежнему сияла огнями вывеска чебуречной, ёлка всё так же отсвечивала в окне. Под ногами прохожих чавкала жидкая снежная каша, а в зале заметно прибавилось посетителей. Разговор за столиком у окна продолжался.

– Этот козёл на старого барана похож. Так-то не старый, а на башке сзади круглая плешь и вокруг неё слипшиеся волосья спиральками. Точно, как у барана на заднице. Я просто смотреть не могу, блевать тянет. Запах от него ещё, всю комнату провонял. Он, по ходу, голову, вообще никогда не моет, да и сам не моется, только дезодорантами брызгается, как от комаров. Мне раньше нравился запах хорошего парфюма. Ну там «Ив Сен-Лоран», к примеру. Мать мне раньше часто покупала, когда я ей уже бабки стал приносить, а теперь вообще не переношу, сразу кашляю.

При упоминании о парфюме краснолиций заржал и слегка выматерился, но Стас этого не заметил, он был поглощён рассказом, да и смотрел в сторону. Ему было стыдно, как теперь говорят, кринжово, но и рассказать хотелось. Никому раньше не рассказывал про это.

– И голос у него будто блеет. Я как услышу: «Ли-и-и-ля! Я умира-а-ааю!» – так и сам бы его туда отправил. А она его чуть не с ложечки кормит. Тазик за ним выносит. Деньги все на него грохнула. Лечила его, да хрен его вылечишь. Он, блин, как выходит из ломки – опять за своё. Кольцо обручальное её продал, а она моего отца, видать, любила. Отец, правда, бросил её с ребёнком.

– С тобой, что ли?

– Ага.

Парень замолчал и отвернулся к окну, но непонятно было, видит ли он за стеклом что-нибудь. Голова его качалась, как у взрослеющего птенца, и лицо было тоже чем-то похоже на птичье.

– Толку-то от лечения… – Теперь серьёзно заметил краснолицый. – Я скольких знал, никто не слез. Все так или иначе закончились. – Шапка его так и лежала перед ним на столе и была похожа на свернувшуюся пёструю кошку.

– И вот, понимаешь, по ходу, не может она от него отказаться. А за что его любить, я, блин, не понимаю. Ты не думай, мать – она не сука, она, знаешь, какая добрая… – Стас сидел, облокотившись на подоконник боком, смотрел на улицу за окном, иногда машинально постукивал пальцами по шарику на ёлке. Тогда раздавался короткий чёткий звук, и шарик, качнувшись, поворачивался к нему и к улице блестящими звёздочками, будто хвастался. – Мать, она всю жизнь для меня старалась.

Посуда со стола была уже убрана, только две пивные кружки, наполненные и толстые, как бабы зимой на уличном базаре, стояли в середине. Стас не пил, а товарищ медленно прихлёбывал, прищурив глаза, посматривал то в сторону касс, то на дружка.

– Мать у меня, знаешь, какая… У нас же ни бабушки не было, никого. Вдвоём мы с ней. Я отца вообще не помню, мать мне всё время говорила: «Папка на охоте, папка на охоте». Я думал, что охота – это такая отмазка, а однажды какой-то мужик приволок от отца в подарок голову оленя. Выделанная вся, чистая и с рогами. Мать её в комнате повесила, так я спать её не мог, так орал, она мне по ночам в кошмарах снилась. Потом мать её убрала, в коридоре повесила. К нам кто не зайдёт, на него сразу такая оленья башка – а-а-а!

Стас помолчал вспоминая, приятель всё прихлёбывал из кружки.

– А я вообще часто в детстве болел, так мать, чтоб в сад меня не водить, устроилась в агентство какое-то – на телефонные звонки отвечать и днём и ночью. Я так и запомнил, что у неё трубка постоянно между плечом и ухом. А когда уже в школу пошёл, она тоже со мной пошла, буфетчицей устроилась. К училкам подлизывалась, порции им в столовке побольше подкладывала, чтобы ко мне не прикапывались… – Он вспоминал, а тонкий его подбородок подрагивал в ритм словам.

– Нет, слушай, иногда реально жрать было нечего, а она не хотела, чтобы другие нас нищебродами считали. Одевала меня, старалась, чтоб самое модное. Ну дешёвое, конечно, но всё равно. В школе вечно с родителей деньги тянули, и ведь она могла сказать: «Блин, чего с меня-то? Я же тоже в школе работаю?» А она: «Стасик, там деньги собирают по математике на подарки, так ты отдай». А сама обед из школы домой приносила. Прям в школьных тарелках. И сама это прям ест. А мне сварит что повкуснее: картошку там, суп. А на переменах всегда какую-нибудь булочку сунет.

Стас поднял, наконец, свою кружку. Краснолицый ответил, глухо звякнуло стекло, оба отхлебнули. Стас чуть-чуть, а дружок опять в полный глоток и с удовольствием, причмокнул ещё со вкусом.

– Ну, дальше давай. История у тебя, блин, аж зарыдаю щас.

– Да нет, – натянуто засмеялся Стас. – Всё нормально. Я после восьмого в колледж ушёл, в шиномонтаже стал работать. Помнишь же, любую машину мог с закрытыми глазами переобуть. С деньгами нормально стало. В армию уходить, я ей говорю, давай домашний кинотеатр купим. Будешь меня ждать и сериалы смотреть, чтоб не скучно. А она вроде смеётся, а сама, я же вижу, в потолок смотрит, чтобы ни слезинки не выкатилось. Нет, говорит, не нужен кинотеатр. Надо деньги в баксы перевести.

– Ну и перевели?

– Ага. Я пришёл – ни денег, ни кино. Даже полушубок, который я ей на день рождения купил, всё этот козёл унёс.

Второй сказал:

– Пойду возьму ещё пива, – и пошёл к стойке.

Стас опять повернулся к окну. Снег на улице перешёл в дождь. От него на газоне оставались чёрные дырки, как от дроби. Жёлтые поверхности столов ярко блестели и нагоняли этим блеском острое чувство раздражения. В зале становилось шумно, гулко, и в голове отдавался стук посуды, чей-то смех. Захотелось уйти. Если бы было можно вернуться домой, а там прохладно, чисто, не воняет лекарствами, мать одна и возится у плиты. Просто картошку б поели с ней, без всего даже, вот был бы кайф. Он взглянул на сетку с картошкой и будто услышал: «Стасик зачем ты так? Ты ведь хороший, Стасик, добрый. Его не осуждать, его пожалеть надо…»

Интересно, за что его жалеть? За то, что на него мать все деньги тратит? Он лично от этого барана ни одного нормального слова не услышал.

Какой ужасный был день, когда он вернулся из армии. Думал, мать кинется к нему с объятиями, когда он войдёт. Станет хлопотать, стол накроет. А она так смущённо отвела его в сторонку, поцеловала будто украдкой, как своровала что-то:

– Стасик, у меня теперь мужчина. Я тебе не писала, но он с нами будет жить. Я тебе на кухне постелю, ладно?

А потом он синяки у неё на руках увидал.

– Он тебя бьёт? Ему конец.

– Нет, что ты, сынок, что ты… Это он от слабости. Он просто держится за меня, когда у него… Ну ширева нет. Понимаешь? Там же у вас в армии, наверное, тоже такие были…

Как же навязчиво стучат каблуки этих высоких ботинок по плиточному полу чебуречной. Опять две кружки.

– Выпьешь?

– Пей сам. – Снова звук шумных глотков, пустой стук об стол. Стас вспомнил, как ходит кадык у материного наездника, когда мать приносит ему пить и держит голову повыше, чтоб не захлебнулся. А тот орёт на всю квартиру: «Мать твою, мне шею больно!» Шею ему больно. Сколько раз он матери говорил, что ей нужно свою шею лечить, что окривела от той работы с телефоном. «Потом, Стасик, потом». И опять воркование, уговоры, быстрые шаги из квартиры, хлопанье дверей, потом её возвращение, опять воркование, наконец, блеск в её глазах и тупое дёрганье кровати, отчётливо слышимое из кухни.

– Когда у тебя поезд? – спросил Стас краснолицего.

– В 23:45. С Казанского.

Стас прикинул, что придётся вместе шляться по городу ещё несколько часов. Не бросит же он товарища.

– Не будешь, что ли? Совсем? – кивнул краснолицый на вторую кружку.

– Не буду.

– Не боись, углы и кусты всегда найдутся. – Краснолицый выпил всю кружку залпом и взял со стола шапку, надел. – Ну, пошли, посмотрим животных.

– В зоопарк, что ли?

– Барашка твоего, дурак.

Краснолицый легко поднял свою тяжёлую сумку, легко вскинул её на плечо, белый ремень будто перечеркнул его спину. Стас взял пакет с кефиром и картошкой, надвинул капюшон куртки на голову. Никто в пивной не заметил, как они ушли. Официантка через какое-то время унесла пустые, пенные ещё на дне кружки, вытерла стол.

* * *

Хотя ещё был день, в учебной комнате кафедры судебной медицины за окнами уже сгущались сумерки. Студенты писали тесты, Лена подошла к окну. Дождь смыл с деревьев снег, и теперь ближайшие к окну ветви только угадывались по блеску капель, висящих на утолщениях будущих почек. Вообще Лена любила смотреть на деревья, особенно, зимой, когда был чётко виден рисунок ветвей. Летом ведь ветвей почти не видно. А сейчас в стекле окна всё чётче отражалась учебная комната, и в ней она сама – застывший силуэт в белом халате, как обманный картонный полицейский на обочине дороге. Она видела в стекле на фоне синеющего парка, как студенты сидят, склонившись над столами. Двое с краю шептались. Она посмотрела на таймер телефона. Ещё пять минут и пора собирать тесты.

– Поторопитесь, иначе не успеем обсудить все вопросы.

Кто-то, конечно, ещё не успел дописать. Какие-то они все сегодня сонные. Из-за погоды, что ли?

– Староста, соберите, пожалуйста, работы и положите в папку на стол. Начинаем обсуждение. Первый вопрос…

Двенадцать студентов подняли головы и нетерпеливо следили за ней. Всем хотелось домой или, по крайней мере, выйти из корпуса. Четвёртая пара за сегодняшний день. Хотелось размяться, снять халаты, что-нибудь съесть и позабыть об учёбе хотя бы на праздники. Пускай приходят потом последние лекции, сдача зачётов, экзамены, но сейчас – не до этого! Как всё надоело! Домой! Домой! К горячей еде, разговорам о встрече Нового года и подаркам, подаркам…

Ну, слава богу, скоро конец занятию. Теорию со студентами обсудили. Теперь небольшой перерыв и после практическая часть. И всё. Свобода. Удивительно, но подготовились все вполне прилично. Она тоже решила не углубляться в тонкости. Если подумать, кто из них будет судебным медиком? Скорее всего, никто. По крайней мере ни у одного глаза не горят при обсуждении ни этой темы, ни остальных. Цикл уже достиг своей середины, а какого-то особенного интереса она не заметила. Впрочем, два года назад был у неё в группе один увалень. Она и фамилию-то его забыла, вспомнила уже, когда увидела его этой осенью в бюро. Порываев Максим. Ни рыба ни мясо. И вдруг: «Здрас-сте, Елена Николаевна!» – «Порываев, ты как здесь оказался?» – «Случайно, вообще-то. Но вот, работаю».

Мельком до неё доходили слухи, что в бюро над Максом посмеиваются. Но над ней ведь тоже смеялись. Поработает – перестанут.

– Разделитесь на две приблизительно равные подгруппы и представьте, что вы поехали на место происшествия… – Одни и те же слова, одни и те же действия. Ей это напоминало отработанную пьесу. Вот она подходит к шкафам и спиной слушает, какая будет реакция на следующую её реплику. Выглядит содержимое шкафов, конечно, не для слабонервных. В первом висит в петле выполненная в натуральную величину восковая фигура мужчины, якобы повесившегося в дровяном сарайчике. Во втором – сияет лаком передок легкового автомобиля с помятым бампером, а на куске асфальта чуть в стороне от колёс лежит тоже восковое, скрючившееся тело женщины с задранной и окровавленной юбкой. Слетевшие с ног туфли разбросаны в разные стороны.

Интересно, будут сейчас какие-нибудь возгласы? Или все уже настолько устали, что всем всё равно? Лена открыла шкафы. Нормальная реакция. Несколько девушек ахнули, ну, значит, всё в порядке.

– Первая подгруппа будет описывать случай механической асфиксии, вторая – автотравму. По желанию.

Студенты задвигали стульями, переместились поближе, пристроили на коленях методички.

– Работайте, – сказала Лена и вышла из комнаты.

Университет заканчивал год своей обыденной жизнью. Ещё шли последние занятия, в конце коридора слышался звук ударов по мячу – у кого-то была тренировка. В ответ наиболее сильным ударам позвякивали склянки в расположенной по соседству университетской кунсткамере.

Лена подошла к большому зеркалу, вывешенному на стене. Из-под белого накрахмаленного халата виднелся подол её нарядного платья. В университете Лена держала марку – никаких тебе рабочих пижам, только белоснежный халат и туфли на каблуках. Это уж в экспертизе – брюки, нательная хлопчатобумажная рубашка с коротким рукавом, сверху пижамная куртка, а в секционной ещё и шапочка, чтоб волосы не впитывали запах, поверх одежды толстый фартук до полу, на ногах ботинки на толстой подошве – пол в секционной плиточный, всегда холодный, но на кафедре-то она может расслабиться.

Бывают же у нормальных людей праздничные корпоративы. В ресторанах, с музыкой, шампанским и танцами. Лена приблизила к зеркалу лицо, стёрла пальцем чуть размазавшуюся под веком тушь. Не вынесла искушения и расстегнула халат. Блестящее платье украшал пояс из такой же ткани с золотистой фигурной пряжкой. Лена провернулась на каблуках и вздохнула. До конца занятия ещё полчаса. Не будет застёгиваться, пусть хоть немножко позвездит в группе в своём нарядном платье.

Она достала телефон, проверила в интернете почту. Мама предупреждала, что на улице гололёд. Две подруги звали её в кафе. Саша Носик из прокуратуры сделал язвительное замечание под её поздравлением коллегам в бюро. Лена поправила причёску и отправилась назад. Она уже открыла дверь учебной комнаты, как телефон зазвонил.

Звонок был деловым. Высветилась фамилия звонившего: Владимир Александрович Хачмамедов. Под фамилией появилось и фотография. Ехидно улыбались ей с портрета тёмные глазки с теми самыми знаменитыми ресницами.

– Здравствуйте, Владимир Александрович.

Вкрадчивый баритон начал как бы издалека.

– Привет, Ленок. Занимаешься?

– Да.

Теперь баритон зазвучал уверенно и деловито.

– Слушай, Лен, я тут перед Новым годом ставки уточняю. Тебе, как ассистенту, оставить твою половинку?

Зачем ему её согласие? Как сам решит – так и будет.

– Я же всё равно у вас со студентами восемь раз в месяц вскрываю. Несправедливо, если мне за это ничего не будут платить.

– Хорошо, сейчас помечу, – голос заведующего звучал безмятежно. – А на завтрашний день тебе труп нужен?

Вот она, подстава. Очень нужен ей труп 31 декабря. Норму своей полставки она уже и так перевыполнила.

– Нет, Владимир Александрович, я завтра на кафедре.

– А какая у тебя сегодня тема? – Умеет же Хачмамедов изобразить заинтересованность, но только в чём же он заинтересован?

– Осмотр трупа. – Скрывать бесполезно, на сайте кафедры всё равно вывешено расписание.

Она сразу же услышала в телефоне ехидный смешок.

– Всё, Ленок, ты попала. Пять минут назад звонил Мурашов. Тебя ждут. А кто осматривает, тот и вскрывает. Бери студентов и приезжай.

– Нет, – она возмутилась. – При чём здесь я и студенты? У меня занятие заканчивается через, – она посмотрела на часы, – десять минут. Четвёртая пара, все уже не в себе.

Студенты, дружно отфоткавшиеся возле «механической асфиксии» и «автотравмы», успели даже сложить методички. Мельком бросилось в глаза, что кто-то стащил с учебного стенда «Повреждения при транспортной травме» обрезок рельса. Обрезок тяжёлый, и всё равно его почти в каждой группе вытаскивают. И что он им дался? Спрашивается зачем? В прошлом году она в перерыв вошла в комнату и увидела, как кто-то из студентов изображал Анну Каренину. Не иначе они так компенсируют напряжение на занятиях. Хорошо, что травму на воздушном транспорте они изучают чисто теоретически, а то разломали бы самолёт. Она сделала знак, чтобы вернули рельс на место.

Хачмамедов возражений не принимал:

– Нет, красавица, тебе не отвертеться.

Вот ведь свинство!

– Да вы что, Владимир Александрович! – Лена снова выскочила в коридор. Студенты, предчувствуя неладное, вытаращились на закрытую дверь. – Никуда я не поеду! Занятие закончится, и я всех обязана распустить. У нас учебная программа, методички, макеты… – Лена машинально повернула голову и увидела, как со стороны спортзала, откуда сейчас доносились особенно сильные крики болельщиков и даже аплодисменты, движется Носик с букетом цветов в пластиковом саркофаге. – Есть же у вас дежурный эксперт? Пускай он и едет.

Носик с бордовыми розами с независимым видом проследовал мимо неё по коридору. Лена проследила взглядом, как закрылась на ним дверь большой лаборантской, и вошла в учебную комнату. Села на место, не закончив разговор, а студенты уже не отрывали от неё глаз.

– Елена Николаевна! – Лене показалось, что глазки Хачмамедова на фотографии на телефоне сузились до хищных тигриных щёлочек. – Дежурю сегодня я. А рядом со мной крутится этот недотёпа Порываев. Сама подумай, как я могу уехать на происшествие и оставить его вместо себя? И послать одного этого идиота тоже не могу. Поэтому высылаю за тобой машину. Собирайся. Насчёт студентов, считай, что я пошутил, хотя посмотреть, как бывает в натуре, по-взрослому, им не вредно. Это не шкафчики ваши дурацкие открывать. Но со студьём своим поступай, как хочешь, а Порываева тебе придётся переварить. Он как раз за тобой и поедет, а то я его тут чем-нибудь тресну. Слишком много вопросов задаёт, я не выдерживаю. А ты его заодно и потренируешь, ты же у нас супер-преподаватель. – И Хачмамедов хохотнул то ли с издёвкой, то ли сочувственно. – Ещё можешь для разнообразия Носика с собой взять.

Лена кинула телефон на стол, обвела взглядом студентов. Группа молчала. Все вдруг как-то сжались, втянули головы в плечи, опустили глаза. Испугались, что она сейчас их чем-нибудь озаботит.

– Да не буду я вас напрягать, не бойтесь. Просто сделаю объявление. Мне сейчас придётся поехать на происшествие, и я могу взять с собой четырёх человек, осмотреть настоящий труп на месте его обнаружения.

Ну да. Лес рук. Она помолчала, подождав. Ни одной. Даже обидно. Лена подумала, что вот, если бы она была сейчас студенткой, она бы обязательно поехала. Ведь интересно же. Или им совсем не интересно? На фиг им нужна её судебная медицина?

– Ну что, никто не поедет описывать настоящий случай на настоящем месте происшествия?

– Да ладно, Елена Николаевна, всё равно же все понимают, что бы там ни обнаружилось, напишут так, как начальник приказал.

Ну вот этого ещё не хватало.

– Кто это такой умный?

– Я.

– Кто это – я?

– Гудков.

Лена помолчала самую малость.

– Гудков, оказывается, вы не поняли самой сути сегодняшнего занятия. Зачем вы сегодня писали протокол осмотра? На свете многое меняется, в том числе и начальники, а протоколы и рукописи остаются.

– Ты что, не врубаешься, Гудков? – сказала девушка по имени Ася. – Если что, протокол ведь можно спрятать, а потом достать, когда будет надо.

– Или кому-нибудь продать, когда деньги будут нужны, – добавил ещё кто-то.

– Ну хватит вам, – поморщилась Лена. – Не хотите, не надо. Я вас не заставляю. С наступающим. Идите. Свободны.

Все начали вставать со своих мест и потихоньку потянулись к двери.

– С наступающим Новым годом! – тихонько пискнула ей та самая Ася, проходя мимо её стола. Лена постаралась ей улыбнуться и стала складывать в стопку методички. Интересно, готов ли салат оливье? Она закрыла комнату и вышла в коридор. Её студенты шли гурьбой к лестнице, и несколько человек, шагавших последними, шутя пихали друг друга и громко смеялись. Лена пошла в лаборантскую. Представитель прокуратуры Носик с рюмкой в руке о чем-то болтал с Танечкой, самой красивой лаборанткой во всем корпусе. Бордовые розы уже без пакета лежали на столе. Она ему какие-то материалы из архива достаёт, вспомнила Лена и вздохнула. Ну и пусть. Старшая лаборантка налила ей чаю. Готовый «оливье» в огромной стеклянной миске напитывался майонезом на подоконнике, Лена посмотрела на него с печалью.

– Если зайдёт Порываев из бюро, скажите, что я в ассистентской. Жду его с нетерпением.

И в абсолютно плохом настроении она пошла к себе переодеваться.

2

Порываев явился в синей форменной робе и куртке, как со скорой помощи. Откуда только такую взял. И вообще… Неудивительно, что бывший спортсмен-борец Хачмамедов Макса терпеть не мог. Ну что это за вид? Рыхлый, бледный, сутулый, несмотря на полноту. Розовое, плоское и какое-то наивное лицо с сонными глазами, вразнобой торчащие рыжие волосы. Щетина на подбородке с претензией на мужественность, а на деле – просто невыспавшийся, неаккуратный и не очень здоровый молодой человек.

– Елена Николаевна, я за вами.

– Сейчас, Макс. Ехать далеко?

– Если не по проспекту, где пробки, а переулками – не очень.

– Пошли. – Лена взяла сумочку, надела пальто, дорогущее Max Mara. Неудачно сегодня всё – и даже пальто не ко времени, и сапоги на каблуках – тоже.

Когда она проходила через вестибюль, Гудков торчал у раздевалки.

– Елена Николаевна, а можно с вами поехать на место происшествия?

С чего это он? Испугался, что она ему оценку за семестр снизит за его трепотню? Он ведь отличник.

– Да, Гудков. Конечно.

Она ожидала увидеть знакомый зелёный микроавтобус с красный крестом, но, когда они вышли, Макс повёл их к незнакомой красной «калине». Они спустились к парковке. Мокрый парк, освещённый из корпуса, выглядел монолитной тёмно-серой стеной. С неба падали крупные капли, было так сыро и зябко, что хотелось уже побыстрее сесть в машину. Лена ещё чуть не навернулась на островке смёрзшегося под дождём снега. Гудков сед впереди, рядом с Максом, Лена сзади. Подтянула полу пальто, чтобы дверцей не прищемить, рассеянно взглянула на свой праздничный, яркий маникюр. Чёрт, забыла взять перчатки.

Макс вывернул со стоянки.

– А служебная машина где?

– Так начальник же её при себе всегда держит. Никому не даёт, вдруг понадобится. А на своём «мерседесе» он не ездит, бережёт.

– Елена Николаевна, а что там за случай, куда мы едем? – спросил Гудков. Лена посмотрела на его затылок. Симпатичный парень. Немного самоуверенный. Ей пришло в голову, что она гораздо старше обоих этих ребят. Надо же, а ведь совсем недавно могла бы ещё с ними пофлиртовать. А теперь что-то не хочется.

– Вон спрашивай у Максима. Он, наверное, знает.

– Мне Хачмамедов ничего толком не сказал. Адрес дал и послал за вами.

– Какой хоть адрес?

– Свободы, 18.

– А квартира какая?

– Он сказал, а я забыл.

– Мы что, бегать должны по всем подъездам и орать: «Ау! Вы где? Кто не спрятался – я не виноват?»

Порываев сказал.

– В этом доме только один подъезд.

– Откуда ты знаешь?

– А я в этом доме жил, когда маленьким был.

Они всё петляли в темноте какими-то проулками. По проспекту было бы, верно, быстрее. Здания сливались в темноте в сплошные тёмные тени с пазлами светящихся окон. Везде одинаковые вывески: «Дикси», «Одежда», «Пятёрочка», «Ароматный мир»… Вот проехали ещё какой-то тёмный сквер, за ним школу. В школе над подъездом горели гирлянды, и во дворе перед входом стояла ёлка.

– А я в этой школе учился, – сказал Максим. – И кстати, номер квартиры я вспомнил. Двадцать восемь.

– Значит, скоро приедем?

– Наверное.

Лена промолчала, но внутренне взбеленилась. Тащимся уже целый час. Даже если на месте всё пройдёт быстро, вряд ли она освободится раньше девяти. Пока обратно доедет, с кафедры уже все уйдут.

Остановились у кирпичной двенадцатиэтажной «башни», вышли. У единственного подъезда застыл полицейский микроавтобус. Дверь в подъезд кто-то открыл и привалил кирпичом. Слава богу, хоть лифт работает.

– Жмите на седьмой.

Макс спросил:

– Елена Николаевна, откуда вы знаете?

Гудков сказал, с превосходством поглядывая на Порываева:

– Видно же, что на каждом этаже четыре квартиры. Нам нужна номер двадцать восемь, следовательно…

– Здорово! – восхитился Макс. – А я и не понял. Я вообще здесь в лифте почти не ездил, мы же на первом этаже жили, а потом родители квартиру эту продали… А на седьмом… – Он вдруг как-то странно оборвал себя и замолчал.

– Что – на седьмом? – спросила Лена, расстёгивая пальто, чтобы скорее уже приступить к осмотру. Может, она ещё успеет вернуться на кафедру, пока все не разойдутся?

– Ничего, – неуверенно сказал Максим. Дверь лифта открылась, и они вышли на площадку.

* * *

Наглухо запертые двери квартир на лестничных площадках не вызывают у нас вопросов. Мы сейчас не любим двери открытые. Дверь отперта, и никого возле нет – чёрт его знает, что там внутри. Лучше уж скорей пройти мимо. Дверь в квартиру с номером двадцать восемь была приоткрыта, из щели на лестничную площадку падал косой четырёхугольник света. Лена нажала на кнопку дверного звонка и тут же вошла первой. За Леной в квартиру втиснулся Макс, последним вошёл Гудков. В коридоре под потолком прямо напротив входной двери таращилась на них огромная голова оленя с рогами.

Судя по всему, квартира была однокомнатной. Дверь в комнату тоже была приоткрыта. В проёме мельтешил хорошо теперь знакомый Лене опер Мурашов – фотографировал.

– А, приехали, – сказал он, обернувшись. – Наконец-то.

– Куда идти?

– Сюда.

– Ну, заходите, – сказала Лена Порываеву и Гудкову. Гудков вошёл, а Макс пробормотал что-то вроде: «Я после вас» и стал снимать ботинки, пока Лена не обернулась и на него пристально не посмотрела. Тогда он надел их снова и вошёл.

Комната была небольшой, а может, просто казалась меньше, чем была, из-за тёмных зеленоватых обоев. Большую её часть занимал стоящий посередине разложенный жёлтый диван. Диван этот был такой модели, что выдавался в комнату «книжкой», и его можно было обойти с трёх сторон. Вдоль стен помещались небольшой комодик и что-то вроде тумбочки под телевизор. Очевидно, диван этот служил здесь постелью. На нём, на чистом белье с детским рисуночком лежал без подушки, головой к стене, спиной кверху мёртвый, одетый в футболку и джинсы, мужчина.

Он был не стар, голова его была слегка повёрнута набок. Лицо оказалось немного в тени, но всё равно было видно, что оно одутловатое и синюшное. Лене бросились в глаза спутанные курчавые волосы в мелкий завиток и заметная круглая плешь, как у новорожденного, на самом затылке.

Макс подошёл к изголовью, склонился над телом, почесал подбородок, постоял так немного и отошёл. Гудков, как вошёл в комнату, так и встал возле двери.

Мурашов тоже подошёл к дивану и сделал жест рукой в сторону Лены, вот, мол, вам, voila.

В комнате было жарко. Лена сняла пальто и поискала взглядом, куда бы его пристроить, свернула, положила на комод. Обнаружившееся под пальто платье неуместно вспыхнуло и зажглось под светом старомодной трёхрожковой люстры. У противоположной дивану стены стоял старинный письменный стол. Сразу было видно, что стол этот, ободранный, но всё равно очень важный, являлся здесь приметой другой жизни, он то ли куплен был с рук, то ли комната заселена была раньше другими людьми, но стол так и остался стоять здесь памятником какому-то таинственному прошлому. Над столом висели полки с книгами. Почему-то казалось, что их давно никто не читал, таким ровным монументально незыблемым рядом заполняли они пространство. А на столе стояли пузырьки с лекарствами, лежала груда пакетов с марлевыми салфетками, топорщились одноразовые шприцы в упаковках. Сбоку валялась оранжевая резиновая клизма, рассыпались ушные палочки из круглой коробки.

Шторы в тон обоям были закрыты. И странным было, что в преддверии Нового года в этой комнате нет ни еловой ветки, ни сгустков серебряного дождя, ни гирлянд, ни даже какой-нибудь маленькой дешёвой Снегурочки с Дедом Морозом.

Мурашов был в комнате не один. У письменного стола, повернувшись лицом к дивану, сидела на стуле женщина – молодая или, вернее, моложавая, с небрежно отросшими после окраски русыми волосами, с носиком уточкой, с размазанной на губах светлой помадой. Женщина казалась бы даже симпатичной, если бы не растерянное и одновременно туповатое, замкнувшееся на чём-то выражение её лица. При виде Лены она пошевелилась, будто хотела встать, но тут же опять замерла на месте.

В глубине комнаты, в самом дальнем её углу, стоял парень. У него было бледное лицо с широким ртом, как у птенца, чем-то неуловимым похожее на женщину.

«Сын», – подумала Лена и перевела взгляд на Порываева.

– Максим! У тебя есть перчатки? – Макс стал рыться в своей сумке и в этот момент Лене показалось, что парень, до того с делано равнодушным видом стоящий в своём углу, узнал Порываева.

– Кто эти люди? – вдруг спросила женщина у Мурашова.

– Судмедэксперты.

– И эта… блин, тоже?

– Потише, там! – отозвался опер. – Посторонних здесь нет.

Будто какая-то неясная мысль пронеслась по лицу женщины. – Я не дам ей ничего делать с моим мужем! Развели в полиции всяких шлюх…

– Мурашов, я тороплюсь, – поморщилась Лена.

– Идите с сыном в кухню! – сказал опер. – И оттуда ни шагу. Понадобитесь позову.

Женщина поднялась и пошла к дверям, но в них остановилась.

– Никуда не пойду! Пускай делает всё при мне. – Сын подошёл к ней, приобнял за плечи. «Пойдём, мама». – Она припала к нему, обняла, зарыдала: «Стас… Стасик… Что ж это такое…» Стас почти потащил её в коридор.

На выходе женщина зацепилась руками за косяк и обернувшись с ненавистью посмотрела на Лену. – Сука! Шлюха! – Гудков поспешно отошёл в сторонку, а Лене бросились в глаза пальцы женщины – тонкие, будто изломанные, с длинными наклеенными бледно фиолетовыми ногтями. Стас стал выпихивать мать в коридор, она продолжала цепляться, кричать, он её уговаривал. Наконец, они вышли. Порываев, не отрываясь, смотрел им вслед.

«К празднику, наверное, маникюр сделала, иначе с такими же ногтями невозможно ни еду готовить, ни посуду мыть», – подумала про женщину Лена.

– Дай мне перчатки, Макс, и закрой дверь. И вы, Гудков, идите сюда. Я буду диктовать, а вы записывайте.

Гудков достал из своей сумки какую-то тетрадку, но весь его вид был таким обескураженным и бледным, что Лена подумала даже с некоторым злорадством: «Это тебе не рельсы со стендов тырить». Хотя никаких доказательств, что рельс стащил Гудков у неё, конечно, не было.

Она обошла диван и склонилась над трупом. Удивилась.

– Володя, – посмотрела на Мурашова, – ты следователя вызвал?

– Нет. Ждал пока вы приедете.

– А это ты видел? – она показала ему на руку лежащего.

– Мне показалось – самоубийство.

– Нечасто встречается такой способ.

Мурашов только пожал плечами.

Ну ладно. Раз уж она приехала, надо извлечь из этого пользу.

– Гудков, помните сегодняшнее занятие? Пункт первый. Следы перемещения трупа. Есть тут они?

– Вроде нет, – Гудков сглотнул слюну, прежде чем подойти и внимательно посмотреть.

«Наверное, первый раз в жизни видит мёртвого человека», – подумала про него Лена и смягчилась.

– Ты прав. В одежде ничего необычного. Ни повреждений, ни посторонних пятен. Вполне аккуратный вид. Теперь разберём положение самого тела.

Мурашов нетерпеливо переминался с ноги на ногу. На фига она притащила сюда студента?

Макс подал ей перчатки, перед подачей ещё и расправил, чтоб легче наделись надул их воздухом. Странный немного у неё вид – в нарядном платье и в перчатках. Лена отодвинула волосы с шеи мёртвого человека.

– А это видели?

Гудков опять сглотнул, а Мурашов сказал: «Ну?»

– Пишите: «Поперёк шеи горизонтально располагается петля из потёртого, мягкого, светло-жёлтого кожаного ремня, шириной… У кого есть линейка? Петля замкнута… – Лена внимательно посмотрела на Мурашова. – …посредством пряжки из жёлтого металла. – Она выпрямилась. – То есть, если сказать простыми словами, конец ремня на боковой поверхности шеи продет в пряжку. А дальше смотрите, вот что необычно: после прохождения через пряжку этот конец ремня намотан на кисть поднятой и согнутой в локтевом суставе руки. Получается, что человек лежал и сам на своей шее затягивал петлю. Ремень намотан… – она повернула руку лежавшего, – … в раз, два, три с половиной оборота. И до сих пор пальцы, зажатые в кулак, удерживают ремень, не разжимаясь».

– Так значит, самоубийство? – подал голос Гудков.

– Какой стыд, – вздохнула Лена. – Или как теперь говорят, кринжово. Сколько раз я на занятиях объясняла: «убийство», «несчастный случай», «кто виноват», «степень вины» – это вообще не наша епархия. Мы не произносим такие слова. Это вон они, они… – она показала на Мурашова. – А мы только объективные признаки выявляем, описываем их и, если хотите, даём по ним наводку. Находимся над схваткой по сути.

– Можно побыстрее и поконкретнее? – не выдержал Мурашов.

– А ты терпи, – не без ехидства улыбнулась ему Лена. – Начальник приказал ознакомить студентов с практической ситуацией. Я тут ни при чем, я его приказ выполняю.

Подошёл Максим, снова низко наклонился над телом, рассматривая петлю, и отошёл.

– Ну, вот представьте… – сказала Лена. – Кто-то хочет покончить с собой. Какого чёрта ему ложиться и затягивать ремень на шее? Проще найти верёвку, снять вон люстру с крюка… – Лена задрала голову, посмотрела на люстру, потом на лежащего мужчину. – Если только он мог встать.

Она прошла к столу, потрогала пузырьки с лекарствами.

– Спроси у них, – она кивнула в сторону коридора. – Он мог ходить?

Мурашов вышел. Лена повернулась в сторону Гудкова.

– Понимаешь что-нибудь? Удавить себя – это ведь непросто. Как только сосуды шеи пережимаются петлёй, сознание затуманивается. А когда сознание теряется – мышцы ослабевают. Мышцы ослабевают – удавка разжимается, кровообращение восстанавливается. И так может быть несколько раз, особенно, если человек физически развит. Очень редко кому удаётся в таком положении быстро довести дело до конца. Хотя, конечно, бывают нюансы.

– Но здесь конец ремня намотан на кулак, – сказал Гудков. – Может быть, это помогло затянуть петлю?

– Не имеет значения, – покачала головой Лена. – Как ни наматывай на кулак, всё равно, когда ослабнут мышцы, ослабнут и пальцы.

Вернулся Мурашов.

– Ну что?

– Мог он ходить. В туалет, на кухню. Иногда выходил на улицу.

– Ну вот.

– Но у ремня есть пряжка, – вдруг сказал Макс.

– Да, – согласилась Лена. – И, если пряжку зафиксировать на шпенёк… Допустим, затянуть ремень и умудриться воткнуть шпенёк в дырку, – она машинально потянулась к своему поясу, – в этом случае зафиксированная петля уже не распустится.

– Значит, самоубийство, – с облегчением выдохнул Мурашов.

– Да я не против, – сказала Лена. – Дайте мне ножницы. Сейчас разрежем петлю и посмотрим.

Вдруг она встретилась взглядом с Максимом, и его взгляд остался ей непонятным.

– Запомните, – она выбирала место, где собиралась резать. – Петлю никогда не снимают через голову. Её надо разрезать вне узла, чтобы сохранить узел в вещдоках. Так полагается.

– Но у нас же не узел, а пряжка, – сказал Гудков.

– Это частности.

Макс вдруг согнулся, взявшись за живот, сказал:

– Я на минутку. – И вышел из комнаты. Они услышали, как скрипнула дверь, похоже, что в туалете.

«Вот приспичило ему, – подумала Лена. – Не увидит самого главного».

Она просунула под ремень ножницы, разрезала. Все увидели открывшуюся под ним багрово-коричневую полосу – странгуляционную борозду. Лена потянула ремень, он не без усилия вышел из-под шеи мёртвого человека и остался у неё в руке.

– Иди сюда, Гудков, – позвала она, разматывая ремень с кисти трупа. – Смотри! – Гудков сделал шаг вперёд, но наклониться не смог, затошнило.

«Грохнется ещё тут…» – подумала Лена.

– Фотографируй, – сказала она Мурашову. – Во-первых, борозду. Она одна, видна чётко. Если бы ремень затягивали несколько раз, полос было бы несколько или на эту наложились бы ещё следы дополнительного давления. А во-вторых, видишь, под углом к борозде несколько как будто тоненьких стрелочек с обеих сторон?

Гудков храбро пытался справиться с рвотным рефлексом.

– Это важная деталь. Ремень затягивали с силой. Знаете, в детстве играют в «крапиву»? Кожу на предплечье скручивают, пока не защиплет. Вот это похоже, только здесь усилие больше. И кстати, нечто тоже похожее, только ещё более выраженное, бывает от реборды железнодорожного колеса. – Она посмотрела на Гудкова, понял он или не понял намёк. Он покраснел, и она внутренне улыбнулась.

Мурашов стал фотографировать.

– Ну теперь самое интересное.

Лена подняла ремень перед собой и слегка покачала его на весу. И вдруг один конец петли, тот, что был с пряжкой, стал скользить вниз под собственной тяжестью.

Мурашов не выдержал и сказал:

– Черт! Ни фига не держит!

Лена осторожно взяла двумя пальцами пряжку, осмотрела.

– А нечем держать. Шпенька нет.

– Так что? Правда, убийство? – спросил Гудков.

Мурашов вдруг ринулся в кухню, за шиворот втолкнул Стаса в комнату, рывком усадил за письменный стол.

– Вот бумага, вот ручка! Быстро пиши, как было дело. Мы уже всё выяснили, и чем скорее сознаешься, тем будет для тебя лучше!

Лене почему-то пришло в голову, что все эти парни здесь почти ровесники. Мурашов и Макс, Гудков и этот парень… А она старше всех.

Стас сидел неподвижно, до тех пор пока Мурашов его опять хорошо не тряхнул. Тогда он придвинул к себе бумагу и стал писать.

Вернулся Макс и как-то бочком протиснулся к дивану. Одна его рука была прижата к животу под форменной курткой.

– Извините, неважно себя чувствую, – Макс и вправду выглядел бледновато.

– Съел, наверное, что-нибудь? – не без лёгкой насмешки поинтересовалась Лена.

– Душно здесь, – подал голос Гудков.

Лена прошла, отдёрнула шторы от окна, открыла форточку. Мельком взгляд её задержался на склонённой над столом фигуре Стаса. Она задумалась, перевела взгляд на мёртвого, затем снова на парня.

Макс подошёл к дивану и вдруг согнулся чуть не пополам, прямо до пола.

«Что это с ним? Колики в животе? Скорую ему вызвать?» – Но Макс быстро выпрямился и громко сказал:

– Я нашёл шпенёк! – И выставил на всеобщее обозрение что-то блестящее.

– Покажи.

Стас перестал писать и посмотрел на Максима. Тот подошёл к Лене, показал.

– Действительно, шпенёк.

Откуда он взялся?

Макс забормотал негромко и торопливо:

– Вы, наверное, Елена Николаевна, когда ремень разрезали, его не заметили. Смотрите, какой он маленький, будто гвоздик, я его сам случайно увидел… И цепляется легко. – Макс подхватил ремень и мгновенно зацепил шпенёк на пряжку.

Стас поднял голову и даже как-то испуганно взглянул на Макса. А тот с какой-то идиотской улыбкой стоял, держа обе руки на животе.

Получалось теперь, что пряжка фиксировалась.

Лена подумала, что не может быть, чтобы она шпенёк не заметила.

А Стас вдруг стал быстро рвать листок бумаги, на котором писал, на мелкие кусочки.

– Ты ещё его съешь давай! – Мурашов перехватил руку Стаса, выдернул обрывки.

Гудков стоял столбом, ничего не понимая, и только глаза переводил с одного на другого.

Мурашов сложил обрывки тех листков, что разорвал Стас, показал Лене. «…Сознаюсь, что я убил этого барана…» Она помолчала секунду, посмотрела на Мурашова, и еле заметно качнула головой:

– Маловероятно.

– Почему?

– Посмотри, как он пишет. – Лена взяла у Мурашова обрывки листочков, показала наклон почерка. – Он левша. Он и писал левой рукой, я это заметила. А ремень тянули в правую сторону. Об этом свидетельствуют те самые маленькие стрелочки на коже, которые я показывала, когда сняла ремень. Леворукий человек тянул бы влево.

– Значит, мать? А этот держал, что ли?

Мурашов схватил Стаса под руку, повёл к двери, выпроводил его и тут же вернулся с женщиной.

Она выглядела уже совсем не так, как час назад. Растрёпанная, красная, с заплаканным лицом, как будто за это время порядочно напилась или наплакалась. Тем не менее голос её теперь казался спокойным.

– Не трогайте Стаса, – сказала она строго. – Я убила. Мой сожитель мне изменил, и я его убила. Давайте всё подпишу, что надо.

Замолчали все. Слышно было только её неровное дыхание.

– Пишите, – сказал Мурашов и подвинул на столе бумагу. Женщина села, взяла ручку.

– Что писать?

– Как сделала, так и пиши. Со всеми подробностями.

Дверь в комнату еле слышно скрипнула.

– Мам! На себя не бери! Не надо! – громко закричал за дверью Стас. Мурашов быстро подскочил, выцепил парня, закричал:

– А кто? Говори, кто тут был ещё? – Но Стас только огрызнулся, как оскалился. Мурашов выпроводил его в кухню, захлопнул дверь.

Женщина повернулась от двери, горестно посмотрела на мёртвого, перекрестилась, потом достала из кармана платок, высморкалась, вытерла лицо и стала писать. Лена поманила к себе Гудкова, вместе они осмотрели руки и ноги убитого.

– Следы инъекций.

– Свежие?

– Кажется нет.

– Правильно. И обрати внимание, на конечностях нет таких повреждений, которые свидетельствовали бы, что человека держали. Теперь время наступления смерти…

Мурашов подошёл к Лене.

– Когда я приехал, труп был ещё тёплый.

– А кто звонил в полицию?

Он кивком показал:

– Она.

Лена внимательно посмотрела на женщину.

– Вы говорите, что убили этого человека. А как вы это сделали?

Та снова заплакала: – Не помню…

– Подождите на кухне.

Все посмотрели, как мать Стаса аккуратно закрыла за собой дверь.

– Тело давайте перевернём.

Не без усилий они втроём перевернули его на спину. Положили так, чтобы хорошо стала видна передняя поверхность шеи. На коже были отчётливо видны кровоподтёки – следы чьих-то пальцев.

Лена осторожно прощупала шею.

– И подъязычная кость, по всей вероятности, тоже сломана. Завтра сразу же посмотрю на секции. Но что абсолютно ясно, этот человек сам себя не душил.

– Согласен! – вдруг подал голос Макс. – Кровоподтёки слишком большие. Это не от женских пальцев.

Мурашов посмотрел на Макса пристально.

– А шпенёк тогда тут при чём?

– От длинных ногтей при давлении остались бы полулунные ссадины, – не без раздражения сказала Лена.

– Ну, давайте тогда ориентир на этого третьего, – сказал раздосадованный Мурашов.

– А мы здесь больше ничего не видим! Дальше – уже ваша работа, – важно сказал вдруг Макс.

– Ну вот, я тебя тогда и посажу, если это моя работа, – разозлился Мурашов. – Шпенёк ты подкинул, кровоподтёки от мужских пальцев… Садись давай, пиши, когда ты тут был в последний раз?

– Какие же доказательства, что это я подкинул шпенёк? – оторопел Макс. – И может быть, его обронили ещё до того как… Его вообще, может, обронили в прошлом месяце.

– А я его отправлю на экспертизу, и, если он окажется совсем из другого металла, не из того, из которого сделана пряжка, тогда точно сядешь!

– Володя, – сказала Лена, – помимо того, что Макс наш эксперт, так у него стопроцентное алиби. Он сегодня моему начальнику целый день плешь проедал.

– Он, похоже, по плешам специалист.

Лена посмотрела на Макса, стянула с рук перчатки. Одна хищно щёлкнула, прорвавшись на запястье. Максим стоял с растерянным видом: «Вот вы сейчас уедете, а что будет со мной?»

Лена отряхнула ладони, подошла к Мурашову, под руку отвела его в сторонку.

– Не исключено, что этого клиента к постели всё-таки придавливали и кто-то его душил, а потом инсценировал самоубийство с ремнём. Окончательно ясно это будет на секции. Но ты ведь как бы за правду? Тебе же настоящий убийца нужен, а не эта тётка с когтями и не бедный судебно-медицинский эксперт-недотёпа?

– Спасибо, Елена Николаевна, – обиженно сказал Макс. – У нас полиция такая, что ни за что ни про что посадить может, и вы вот ещё…

– Ой, замолчи уже, – поморщилась Лена. «Идиот, – подумала про него. – Самое малое, что ему грозит, – это просто выпрут с работы. А вообще-то действительно могут за подлог и дело завести, и в суд отправить. И ещё надо мной будут ржать пожизненно. Скажут, я взяла Порываева на осмотр, хотела его подучить, а он от моих объяснений вообще головой повредился. Да и Гудков будет небылицы на курсе рассказывать. Угораздило же меня попасть на этот случай».

Она крепче взяла Мурашова за руку, шепнула ему в ухо.

– Отдай мне шпенёк.

– Не отдам, – Мурашов показал шпенёк Лене, картинно опустил его в пакетик для вещдоков и положил себе в карман.

– Слушай, Вова, он ведь мой. – Мурашов даже отпрянул от неё и посмотрел, как на сумасшедшую. – Отпал почему-то с моей пряжки, – она лёгким жестом показала на пояс своего платья. – Я только сейчас заметила. Макс здесь вообще ни при чём, кроме того, что он его нашёл. А меня-то ведь ты, надеюсь, ни в чём не подозреваешь?

– По-моему, вы все тут охренели, – сказал Мурашов. – Или напились уже вдрызг перед праздником.

– Не завидуй, Володя. Мне этот труп завтра ещё вскрывать.

Лена протянула руку ладонью вверх.

– Ну? – Мурашов вложил в неё пакетик со шпеньком.

– Знай мою доброту. Только ради Нового года.

– Ценю, – сказала Лена. – Не забуду. Напою завтра кофе после секции. Из фарфоровой чашки. И вообще, – она доверительно подмигнула Мурашову, – ты самый лучший опер в нашем городе.

И обернулась к Гудкову и Максу.

– Пойдёмте, парни.

Из кухни слышался женский голос, который то ли кричал что-то, то ли причитал, то ли молился. Мурашов остался в квартире, ему ещё нужно было работать и работать.

Они вышли. Макс надевал свою куртку уже на лестничной площадке, так и держа руки на животе.

– На, – сказала ему Лена, протянув шпенёк. – Пристегнись, а то штаны потеряешь.

Дверь в подъезд кто-то уже прикрыл, на улице была настоящая ночь и опять падал снег.

* * *

– Куда вас везти? – спросил Макс, когда они подошли к «калине».

– Меня к университету, – сказал Гудков. – Я там свою машину оставил.

– И меня туда же, – сказала Лена. Ей, в общем-то было уже бесполезно возвращаться на кафедру, но домой ехать почему-то тоже не хотелось.

Они поехали.

– Макс, – спросила Лена, когда они уже подъезжали к университету, – а ты зачем вообще в судебную медицину пошёл?

Макс помолчал.

– А меня ни в какую клинику нигде не брали. Считали, что я больных всех переморю.

Он ещё подождал.

– Но если вы о сегодня… Знаете, мы со Стасом вместе в одном классе учились. За его письменным столом вместе уроки делали. Его мать, тётя Лиля, меня не узнала, но я-то их сразу узнал, ещё даже только как в квартиру вошёл, и оленя этого их знаменитого увидел. Все, кто тогда к ним приходил, как голову эту с рогами увидят, так сразу: «А-А-А-А!» Тётя Лиля и Стас, единственные из всего класса, меня домой к себе приглашали. Она говорила: «Максимчик, приходи к Стасику играть, не стесняйся». И ещё угощала чем-нибудь, обедать оставляла, но я не ел, я знал, что они материально трудно жили. И я ведь прекрасно помню, что Стас левша. Мне неудобно было к нему в тетрадки подглядывать, чисто физически неудобно, он часто в другую сторону писал. И когда я те складки на коже увидел, что вы Мурашову показывали, я сразу понял, что Стас не убивал. Я и про тётю Лилю тоже так думаю, только я не мог придумать, как ещё и её выручить. Но тут вы сами про ногти сказали.

– Макс, самое лучшее, что ты мог сделать в этой ситуации – отказаться находиться на осмотре, так как ты знаком с этими людьми. Всё остальное запросто могло привести тебя в тюрьму. Ты хоть это понял сейчас? Насколько глупо выглядела твоя история с пряжкой, когда выяснилось, что человека сначала задушили?

– Знаете, Елена Николаевна, ко мне в жизни, кроме родителей, никто почти хорошо не относился.

Лена на это ничего не ответила, достала телефон, стала звонить домой, чтобы не волновались.

Назад доехали минут за пятнадцать. Город был практически пуст. Казалось, все легли раньше, чтобы назавтра в это самое время поднимать бокалы, кричать «Ура! С Новым Ггдом!», танцевать, объедаться и пускать фейерверки.

Гудков сидел с телефоном в руках, но никуда не звонил, ничего не читал, смотрел в темноту за окном.

– Приехали, – будничным голосом сказал Макс, остановившись на площадке перед университетом.

– Макс… – сказала ему Лена, выходя. Макс и Гудков тоже вышли. – Ты больше не вырывай шпеньки из пряжек, – сказала Лена. – Понимаешь, мы – эксперты. Мы как бы над схваткой, и мы не должны ни во что вмешиваться. Наше дело – только собирать факты. И в этом, кстати, большой плюс нашей работы. Как говорят, не судите, и не судимы будете. – Макс стоял перед ней с виноватой гримасой, как провинившийся студент, а потом вдруг сделал книксен и шаркнул ножкой.

– Я вообще-то решил в эксперты податься и из-за вас тоже, Елена Николаевна. – Он абсолютно глупо и счастливо улыбнулся, отдал честь, приложив руку к пустой рыжей голове, и сел в свою машину.

Окна корпуса уже были погашены, и парк теперь чернел сплошной стеной позади парковки. Подморозило. Плитка перед подъездом покрылась тонюсеньким слоем льда. Лена подумала, что сейчас уж точно навернётся на своих каблуках. Ноги ужасно ныли, но она всё-таки выпрямилась и старалась гордо держать спину. Макс развернулся и уехал.

– Ну вот, – сказала она Гудкову. – Так вот бывает. Уедешь на час, а вернёшься через сутки.

Он только плечами пожал.

– Так и в любой больнице бывает.

Лена вдруг вспомнила, как его зовут. Прямо всплыла в памяти строчка из учебного журнала.

– Ладно, Саша, поезжайте домой. Будем считать, что вы единственный из всей группы получили настоящую практику. Я вам поставлю пятёрку. – Ей вдруг самой стало противно, что она пытается изображать «правильного» преподавателя.

– Если хотите, приходите завтра в бюро на секцию.

Он неловко замялся.

– Если можно, я не приду.

Она вдруг обиделась.

– Почему?

– Знаете, я судебным медиком всё равно не буду.

– Вам не понравилось на осмотре? Ну да, это же противно, трупы…

– Не в этом дело, – сказал Гудков. – В больнице часто тоже, знаете… Но больного ещё можно вылечить, а у вас ничего уже не изменишь. Вы как будто в кино играете. У людей горе, а у вас какие-то пряжки. Извините.

Она разозлилась.

– А ничего, что этого Стасика за убийство, во всяком случае, как главного исполнителя, судить не будут? И его мать тоже?

– Но человека же не вернёшь?

– Зато другого человека найдут, который действительно виноват. Мы же как бы за правду?

– Вы меня всё равно не убедили. И знаете, я так и не понял, зачем этому Максу было находить шпенёк, если он и так знал, что Стас не убивал?

– О господи! – сказала Лена. – Макс хотел, чтобы дело не открывали. Если это самоубийство, значит, никого не надо искать. Он просто не видел, что, помимо ремня, на шее ведь были ещё следы пальцев. Не осматривал труп по всем правилам, как я вас сегодня учила на занятии. Шучу.

Гудков спросил:

– Максим ваш друг?

– С чего это? – она удивилась.

– У вас же пряжка на поясе вообще без шпеньков. Я это сразу заметил, ещё как только вы в комнату вошли на занятии в распахнутом халате.

Лена сердито завязала пояс на своём расстегнувшемся Max Mara.

– Знаешь что, Гудков? На занятиях нужно преподавателей слушать, а не пряжки у них разглядывать. До свидания.

Гудков повернулся и пошёл.

Лена посмотрела ему вслед и поковыляла на каблуках ко входу в корпус.

– И Порываев мне не друг, – громко сказала она неизвестно кому, открывая тяжёлую дверь. – Он мой студент. Бывший.

* * *

Вахтёр в университетской проходной пил чай и смотрел детективный сериал.

– Дайте мне ключ от кафедры. – Он удивился, но ключ дал.

Она так устала, что прежде, чем вызвать такси, хотела посидеть спокойно хоть десять минут. И выпить чаю. И зайти в туалет.

Коридор четвёртого этажа был пуст. Горели редкие лампы. И даже со стороны спортзала больше не слышались удары мяча. Естественно, в ассистентской тоже никого не было. Она включила свет. На её столе стояли чашечка с блюдцем, электрический чайник, тарелка с оливье и коробка с кусочками пирога и торта. А посреди всего этого великолепия темнела керамическая ваза с бордовыми розами.

К вазе была прислонена записка. «Лучшего судебно-медицинского эксперта – с наступающим Новым годом. А. Носик».

Она села и стала есть оливье. В дверь постучали.

– Кто там?

Вошёл Гудков.

– Чего надо?

– Давайте я вас домой отвезу. А завтра с утра за вами заеду.

Лена посмотрела на Гудкова исподлобья.

– А на вскрытие завтра ассистировать пойдёшь?

– Пойду.

– Тогда вези. Только сначала съешь пирог.

– А вы?

– А я половинку торта.

Они сидели и молча ели. Говорить не хотелось. Потом Лена встала, надела опять своё Max Mara, завернула розы в целлофан, ещё раз прочитала записку, сложила её и убрала в сумку. Гудков уже ждал её в дверях. Наступили последние сутки старого года.

Content

Ирина Степановская
Порог чувствительности

Порог чувствительности

Непредвиденное обстоятельство

На практике

Пряжка

1

2