Партиец (ПВ-2)

Глава 1

Октябрь 1928 года

После событий с моим исключением и возвращением в комсомол я думал, что можно на какое-то время выдохнуть. Не тут то было!

Уже на следующий день возле университета меня отыскал мальчишка лет десяти, который передал мне сообщение от Михаила Ефимовича прийти к нему. Удивившись, я лишь мысленно пожал плечами и отправился в редакцию.

— Сергей, — пожал мне руку журналист и озабоченно продолжил, — у тебя никаких проблем нет?

— Да вроде все разрешилось. Я же вам рассказывал. А что случилось?

— Да тут ко мне приходили. Спрашивали, кто статью твою написал. Сам ли ты, или я тебе помогал.

— А кто спрашивал? — насторожился я.

— В том-то и дело, что не простой человек. Из ОГПУ, — с напряжением в голосе, заявил Михаил Ефимович.

Вот тут у меня похолодело внутри. Очень уж это похоже на «почерк» товарища Сталина, как я помню рассказы о нем из прошлой жизни. И что же меня ждет? Сразу приедут, или дадут побегать, чтобы посмотреть, что делать стану?

— Ну, мне скрывать нечего, — делано беззаботно ответил я.

— Это и понятно, но тебе стоит поберечься. Как бы у кого из обиженных тобой директоров защитников в ОГПУ не оказалось. Если начнут «брать», обязательно постарайся мне дать знать! Мы с тобой решили это дело до конца довести вместе, и отступать я не намерен.

Поблагодарив Михаила Ефимовича за предупреждение и поддержку, изрядно встревоженный я покинул его. Если за меня взялся Сталин, Кольцов мне не поможет. Хороший он мужик, но против Генерального секретаря партии «не пляшет». Вот только он видимо еще не понял, какого полета «птица» могла устроить этот опрос. Просто в голову не приходит. Где я и где Сталин. Или он прав? И это у меня снова гордыня верх берет, как с Пилютиным получилось?

Вторым «звоночком» стал загадочный вид комсорга Жидунова. После того собрания он старался со мной не встречаться — видимо, чтобы не напоминал ему своим видом о его позоре. А тут — взгляд такой, оценивающий, словно я непонятная зверушка. То ли опасаться стоит, а то ли наоборот — попробовать к себе прикормить.

Последним «гвоздем в крышку гроба» стал очередной визит Борьки. Друг прибежал ко мне взлохмаченный, сразу потребовав рассказать, что у меня происходит.

— К нам из НКВД приходили! Сначала на завод, а потом и к Николаю Николаевичу. Да и после, я слышал, до Андрея Николаевича добрались. Все о тебе расспрашивали.

— А зачем, не говорили?

— Нет. Отмахивались служебной необходимостью. Ну, Николая Николаевича ты знаешь — описал он тебя в лучших красках. Но все равно, странно это.

— Согласен, странно, — кивнул я.

А внутри все замерло от предчувствия скорой беды. Информацию обо мне собирают. Что-то накопать хотят? Компромат или еще что, чтобы меня как говорится «за яйца взять»? Так никаких грехов за мной нет. Я чист и в делах и в высказываниях. Если не считать той статьи. Так и там — я искренне радел за рабочих, в чем моя вина?

Так успокаивая себя, я проводил друга и занялся перебором своих записей по речам Сталина и Бухарина. Вот за этим занятием меня и застал требовательный стук в дверь.

— Кто там? — спросил я, мысленно радуясь, что родных нет дома. Не хотел я их беспокоить, особенно отца.

Родители были на работе, а Настя в детском саду. Ходит туда давно, уже шесть лет малой, в следующем году в школу должна поступить. Хотя может и еще на год в саду задержится, сейчас чаще с восьми лет принимают.

— Откройте, ОГПУ! — раздался из-за двери уверенный мужской голос.

«Все-таки пришли, — промелькнула мысль в голове. — Как бы Михаила Ефимовича предупредить?»

— Минуту, ключ найду, — крикнул я, а сам побежал в свою комнату.

Быстро собрав в кучу свои записи, я поискал взглядом, куда бы их засунуть. В итоге не нашел. Да, мебель мы покупали, когда мне премию дали, но у меня был обычный письменный стол, да шкаф под одежду. Под матрас кинуть? Выхода нет, засунул туда. Показывать, что работаю над речами видных партийцев, работникам госбезопасности я не собирался. После этого начеркал записку для Кольцова и положил ее в мамин тапок. Авось заметит, отнесет. И уже потом открыл дверь.

Два сотрудника в форме с треугольниками в петлицах уверенно зашли в квартиру и оттеснили меня в сторону. Один сразу прошел вглубь дома, а второй строго спросил:

— Товарищ Огнев? Сергей Федорович?

Это обращение «товарищ» вселило в меня надежду, что все обойдется. Даже если куда сейчас и повезут, то уж не в тюрьму точно. Почему-то была уверенность, что иначе меня бы «гражданином» назвали.

— Да, а вы кто?

— Помощник командира взвода Савинков. Вы должны проехать с нами.

— С чего это? И куда?

— У нас приказ и он не обсуждается, — отрезал мужик и вопросительно посмотрел на своего напарника.

— Никого нет, — ответил тот на молчаливый вопрос.

— Могу я хоть записку родителям оставить, чтобы не беспокоились?

Задумавшись, Савинков все же кивнул. Под его строгим взглядом я прошел в комнату и написал уже нормальную записку для отца. Что вынужден был уехать с сотрудниками ОГПУ, когда вернусь — не знаю. Куда именно меня везут, Савинков так и не сказал.

В итоге мы спустились вниз и сели в машину. Широко живут. Сейчас автомобилей по дорогам совсем мало ездит, наш автопром только набирает обороты.

Доставили меня не куда-то, а в сам Кремль, что лишь подтвердило мои догадки о личности, кому я потребовался. «Не гордыня это была, — мысленно кивнул я сам себе, — действительно Сталина заинтересовала та статья. Ну, буду стоять на своем».

Меня довели до приемной, где за столом рядом с дверью сидел мужчина лет тридцати.

— Товарищ Огнев? — уточнил он, глядя на меня.

Я лишь кивнул.

— Секунду.

Встав, мужчина заглянул в кабинет за дверью.

— Товарищ Сталин, Огнев ожидает.

Ответа я не услышал, но повернувшийся ко мне секретарь кивнул мне на дверь. Мои конвоиры, по-другому их воспринимать у меня почему-то не получалось, хотя в целом вели они себя относительно культурно, остались в приемной. Ну и то хорошо.

Будущий вождь сидел за рабочим столом и с интересом смотрел на меня.

— Здравствуйте, товарищ Сталин, — первым нарушил я возникшую тишину.

— Здравствуйте, товарищ Огнев.

И снова пауза. Словно Иосиф Виссарионович предлагает мне начать разговор, а сам лишь готов его поддержать. А я не знаю, что конкретно говорить. Как бы мои слова против меня же не использовали. Но все же молчать не выход.

— Чем обязан?

Сталин чуть не хрюкнул, так его развеселила моя фраза.

— Вот вы, товарищ Огнев, вроде не дворянин, а выражаетесь как в дореволюционные времена. Где только навострились?

Черт! Само как-то вырвалось. Но назад уже слова не заберешь. Поэтому лишь неопределенно пожал плечами. Поняв, что первым я говорить не собираюсь, Сталин все же задал мне конкретный, а не риторический вопрос.

— Скажите, товарищ Огнев, где и когда вы познакомились с товарищем Бухариным? И насколько разделяете его взгляды?

Я чуть не подавился от удивления. Когда это я с Бухариным успел познакомиться? Или это провокация?

— С товарищем Бухариным я не знаком. А про какие взгляды вы говорите, товарищ Сталин?

— Не знаком? Как же так получилось, что товарищ Бухарин лично вмешался, когда вас из комсомола исключили?

— Случайно вышло, — пожал я плечами.

И подробно рассказал всю историю с исключением и возвратом назад.

— Хорошо. Скажите, а читали ли вы его статью в газете «Правда» — «Заметки экономиста»?

Что интересно, Сталин общался со мной подчеркнуто на «вы», но это не выглядело насмешкой. Скорее, привычкой человека ко всем так обращаться.

— Читал.

— И что думаете?

Вот что его волнует! Являюсь ли я сторонником Бухарина. Но это с самого первого вопроса было понятно. А от того, как я отвечу, уже он и будет делать выводы в моем отношении. Врать я не собирался, тем более успел обдумать все, что написал Николай Иванович, заранее, сравнивая его экономическую политику будущего страны с предложением Сталина.

— Считаю, что предложенный товарищем Бухариным путь в долгосрочной перспективе для нашей страны смерти подобен.

Иосиф Виссарионович удивленно вскинул брови.

— Даже так? А если подробнее?

— Товарищ Бухарин в своей статье предлагает равняться нам на американских фермеров. Уж не знаю, насколько правдивы его слова об их зажиточности и о том, что они свободны и способны прокормить свою страну сами, но допустим это правда. Но кто тогда такой «американский фермер». Богатый землевладелец, а по-нашему — кулак, помещик. Что уже идет в разрез с нашей идеологией. Хорошо, допустим, что такой фермер — просто работящий зажиточный крестьянин. Сможет ли он обрабатывать большую территорию самостоятельно? По мнению товарища Бухарина — сможет. Но для этого ему нужны современные средства механизации. Теперь представим, что он их получил. Возникает вопрос — откуда? Вариантов всего два: либо с наших заводов, либо из-за границы. Наши заводы не смогут обеспечить всех землепашцев нашей страны. Получается, мы будем вынужденно в любом случае закупать, хотя бы поначалу, трактора, сеялки и прочие инструменты за рубежом. В обмен мы будем продавать зерно, которое вырастят такие фермеры. К чему это может привести?

Я сделал паузу, как бы приглашая товарища Сталина задать мне вопрос. Тот это понял и не стал меня разочаровывать.

— И к чему же?

— К тому, что наше собственное производство не будет развиваться. Зарубежные машины пока что объективно эффективнее наших. И их наши фермеры будут покупать охотнее. Нагрузка на наши собственные заводы ослабнет, надобности в большом количестве рабочих не будет. Соответственно и мест тоже. Безработные будут смотреть на более успешных товарищей, которые обрабатывают землю, и выбирать их путь, не пополняя армию рабочих. Что не даст развиваться уже нашим заводам, и они станут еще больше отставать от зарубежных конкурентов. В итоге мы станем сырьевым придатком Европы: они нам — трактора и машины, мы им — зерно и хлеб. А стоит нашей стране как-то возмутиться на мировой арене, то тут же пойдут ограничения на экспорт станков и оборудования. Я такое уже видел, когда работал на авиационном заводе. Нам тогда Англия отказалась моторы продавать и на другие страны давила. И что тогда? Старые машины постепенно сломаются и придут в негодность. Новых почти не будет — наши заводы не смогут удовлетворить спрос. И придется нам либо начинать все заново, либо произойдет контрреволюция. Причем я склоняюсь к последнему. «Фермеры» не захотят терять свои доходы, а когда их будет много — уже они придут к власти.

Я замолчал, высказав все, что думаю. Я сейчас не пытался понравиться Сталину, а реально считал, что предложенный Бухариным путь — в никуда. О независимом государстве тогда можно забыть. Иосиф Виссарионович тоже молчал. Даже взял со стола лежавшую трубку и стал неторопливо ее набивать, смотря как будто сквозь меня.

Наконец он словно вспомнил обо мне и сказал.

— Очень интересные мысли, товарищ Огнев. Вы потому пошли на факультет советского права?

— В том числе. Я хочу быть полезен своей стране и посчитал, что так принесу гораздо больше пользы, чем в ином месте.

— А что насчет вашей критики декрета о «семичасовом рабочем дне»?

«Вот и до моей статьи добрались», — мелькнуло в голове.

Но первоначальный мандраж уже прошел и ответил я уверенно.

— Считаю, что любой декрет должен быть подкреплен законами. Причем, максимально проработанными. Указания партии и законы нашей страны должны идти рука об руку, а не вставать в клинч. Иначе получается, мы боремся сами с собой. Не сочтите за дерзость, — решился я, — но я читал вашу речь на Пленуме и думаю, что и коллективизация крестьян прежде, чем быть введенной очередным декретом, нужно доработать законами.

— Почему же? — напрягся Сталин.

— Потому что иначе будет много перегибов на местах. Как сейчас с переходом на новый рабочий день. А в масштабах нашей страны, где большинство людей — крестьяне, это приведет к большой крови. Даже рискну предположить, возможен бунт. Но этого можно и избежать, максимально проработав законы и введя их одновременно с декретом. И законы должны быть однозначные, не допускающие двойного толкования. А то получится как в той поговорке.

— Это какой?

— Закон что дышло — куда повернул, туда и вышло.

— Много думаете, товарищ Огнев, — недовольно сказал Иосиф Виссарионович, заставив меня замолчать.

Похоже, не понравилось ему, что я еще и тут его начал критиковать. Раскурив трубку, Сталин постучал пальцем по столу и после паузы продолжил.

— Интересные у вас взгляды, товарищ Огнев. Удивительно взрослые для семнадцати летнего студента. И разговор у нас вышел интересный. Можете идти, я вас больше не задерживаю.

Мысленно вытерев пот, я попрощался и покинул кабинет. Заглянувший к Сталину секретарь, получил от него какие-то указания, после чего подозвал к себе все еще стоящего здесь Савинкова.

— Идемте со мной, товарищ Огнев, — махнул мне рукой ОГПУшник, после разговора с секретарем.

Вопреки не отпускавшим меня опасениям, он привез меня назад домой. Только зайдя в квартиру, я облегченно выдохнул и буквально сполз спиной по закрытой двери. Неужели пронесло?

— Сережа! — облегченно воскликнула мама, выйдя из кухни. Настя с любопытством выглянула следом. — Что случилось? Где ты был? Почему тобой заинтересовалось ОГПУ? — завалила она меня вопросами.

— Все потом, — отмахнулся я и поплелся в свою комнату.

— Сереж, я отнесла твою записку Михаилу Ефимовичу, — донеслось мне в спину.

«Вот блин! — пронеслось в моей голове. — Лишь бы Кольцов ничего не учудил!»

* * *

Иосиф Виссарионович неторопливо курил, размышляя над прошедшим разговором. Очень интересный молодой человек оказался, этот Огнев. Чем-то на старых революционеров похож — «со взором горящим», ищущий справедливости и не стесняющийся правду в глаза говорить. Не то что новый набор в партию. Правда мужчина и планировал тот набор с такой целью — набрать лояльных лично ему, чтобы подвинуть старых сопартийцев. Да и люди из нового набора меньше подвержены неподчинению, что хорошо. Правда и сказать поперек боятся, что уже не всегда хорошо. Нужны отдельные люди, подконтрольные, но способные высказать свою точку зрения. Указать на ошибки.

— Этот Огнев мог бы стать таким, — прошептал Сталин себе под нос. — Только нужен поводок. Чтобы не сорвался и своевольничать не стал.

После бегства своего личного секретаря Бажанова в начале года, Иосиф Виссарионович стал гораздо подозрительнее относиться к людям. А тут еще и старый соратник против выступает. Нет, определенно для каждого человека нужен рычаг влияния, чтобы в самый неподходящий момент не предал.

— Чем же тебя привязать? А может, в чем-то замазать? Надо подумать, что будет эффективнее. А уже после можно и о его идеях поговорить.

То, как Огнев интерпретировал статью Бухарина, понравилось Иосифу Виссарионовичу. Буквально на пальцах показал, почему тот не прав. Что и сам Сталин чувствовал, да так доходчиво объяснить не мог. Определенно у парня есть талант, объяснять сложные вещи простым языком. Вон, и этот его альбом про «коммунизм» это подтверждает. Такие люди тоже очень нужны.

— Определенно нельзя выпускать его из поля зрения, — пришел к выводу Сталин.

Глава 2

Октябрь — ноябрь 1928 года

Как бы ни был я измотан, но переживания, что Михаил Ефимович из-за не знания, с кем именно я повстречался, может влипнуть, заставили меня снова одеться.

— Сереж, ты куда? — всполошилась опять мама.

— До друга сбегаю и назад, — крикнул я уже с лестничной площадки.

По ступенькам вниз я спускался быстро, перепрыгивая их через одну. И выходя на улицу, нос к носу столкнулся с Михаилом Ефимовичем! Миг ступора у нас обоих прервался облегченным выдохом мужчины:

— Не обманули…

— А я к вам… — брякнул я в ответ, не зная, как реагировать.

Тот лишь улыбнулся на мои слова и сказал:

— В дом пригласишь?

— Да, пойдемте.

В квартиру я возвращался уже неспешно. По пути Михаил Ефимович рассказал, как в редакцию прибежала моя мама с Настей за ручку, и испуганно показала ему мою записку. На ее вопросы он обещал ответить позже, а сам тут же ринулся «вызволять меня из рук ОГПУ». Но в здании управления его завернули, сказав, что я уже доставлен обратно домой. Это видимо напарник Савинкова был, потому что назад мы возвращались с ним вдвоем, а никто иной обо мне в ОГПУ сейчас наверно и не знал.

— Видишь, прав я оказался! — говорил товарищ Кольцов. — Есть у кого-то из директоров там родственник. Даже удивительно, что тебя так сразу отпустили. Или ты бумагу какую подписал? — с подозрением посмотрел он на меня.

— Нет, ничего я не подписывал. А дело не в родственниках. Со мной товарищ Сталин захотел поговорить.

Михаил Ефимович чуть не споткнулся, резко остановившись. Круто повернувшись ко мне, он ошарашенно окинул меня взглядом.

— Не шутишь, — пришел он к выводу. — И о чем вы говорили?

— Рассказал, все как есть, — не стал я упоминать про тему коллективизации.

— И что товарищ Сталин?

— Сказал, что интересный я человек и отправил домой.

А ведь действительно, ничего конкретного про мою статью Иосиф Виссарионович так и не сказал. Ни запретил мне работать в этом направлении, ни одобрения я от него не услышал. Что бы это значило?

Кольцов вон тоже озадаченный стоит.

— Что сам думаешь? — прежде чем давать какой-то совет, спросил он меня.

— Буду продолжать работу.

— Уверен? — пытливо посмотрел он на меня. — Интерес ты к себе уже вызвал. Товарищ Сталин, человек жесткий. Если ему не понравится твоя работа, можешь в ссылку отправиться.

О расстреле Михаил Ефимович не говорил. Наверное, даже не допускал такой мысли. Может из-за того, что мне мало лет по его мнению, а может потому, что термин «враг народа» еще не укоренился в обществе. Хотя его уже использовали.

— Уверен.

— Ну смотри. Помощь моя нужна сейчас?

И никаких сомнений, стоит ли продолжать или нет. Раз договорились, что идем до конца, то так и будет!

— Пока нет. С поиском и подбором законов вы мне вряд ли сможете помочь… — тут он согласно покивал. Высшего законченного образования, тем более юридического, Михаил Ефимович не имел. Выезжал за счет умения подобрать емкие и запоминающие выражения, точно описывающие человека или событие. Да и его политические фельетоны давно являются примером для подражания. — А до повторного похода на заводы время еще есть. Тогда и свяжемся.

— Договорились. А сейчас, представишь меня своим родителям уже в более располагающей обстановке?

Мама обрадовалась, увидев меня. И засуетилась, сетуя, что не готовилась к приему гостей и на стол прямо сейчас поставить нечего. Суп она только начала готовить, а утреннюю кашу ей ставить было стыдно. Та и остывшая, да и не блюдо это для гостей. Тем более таких, как известный на всю страну журналист. Когда она бежала к нему с моей запиской, то не думала об этом — за меня больше переживала, а сейчас вот вспомнила, кто такой Кольцов, и жутко стеснялась. Ничего, Михаил Ефимович быстро расположил ее к себе, рассказав несколько забавных и комичных случаев из жизни, после чего поинтересовался уже, как у нее дела, попутно похвалив, что воспитала такого сына.

В общем, к приходу отца они общались уже свободно. Батя заметив незнакомого мужика на своей кухне сначала напрягся, но как услышал имя Михаила Ефимовича, сразу о своей ревности позабыл, начав того расспрашивать про его фельетоны. Он оказался их заядлым читателем и был очень удивлен такому моему знакомству. А я понял, что как-то ни разу дома не говорил, что имею с Кольцовым какие-то совместные дела.

Провожали Михаила Ефимовича всей семьей вполне довольные друг другом. А вот после его ухода мама не удержалась и рассказала отцу о том, почему вообще товарищ Кольцов посетил нас.

— ОГПУ? — нахмурился батя. — Что это им от тебя понадобилось?

— Про статью мою спрашивали, — попытался я «соскочить» с темы. Но это оказалось непросто.

— Что за статья? Кто именно из ОГПУ тебя допрашивал? Что ты им сказал? — насел на меня отец.

Мои попытки выставить все, как нечто несерьезное, были пресечены в корне. Отец оказался тем еще «следаком», особенно в отношении меня. Сразу просекал, где я юлю, а где что-то недоговариваю. В итоге пришлось сознаться о разговоре со Сталиным.

— Держись от него подальше, — помрачнел батя. — Ничего хорошего рядом с ним тебя не ждет.

— Тут как выйдет. Я уже засветился перед ним. Да и молчать, проходя мимо произвола и несправедливости, я не собираюсь.

Отец поджал упрямо губы и сузил глаза от гнева. Но я был непреклонен.

— Черт с тобой, поступай как знаешь, — махнул он рукой и осунулся.

Из него словно воздух весь выпустили. Плечи поникли, даже будто стал на пару лет старше. Больше мы в этот вечер с ним не разговаривали.

Неделя прошла спокойно. После восстановления в комсомоле, мне снова пришлось ездить по школам с лекциями. Рябинцев специально подошел ко мне и напомнил, что с меня эту ответственность как члена организации никто не снимал.

Люде я о своих злоключениях не рассказывал. Не хотел беспокоить. Про исключение и возвращение в комсомол она знала, а вот про поездку к Сталину — нет. И очень хвалила Бухарина, что он мне помог. А через неделю ко мне вновь пришли из ОГПУ. Но на этот раз никуда увозить не стали, а лишь передали конверт от Иосифа Виссарионовича.

В нем были листы допросов директоров тех предприятий, которых я упомянул в статье. Все очень подробно: причины, что побудили их уменьшить зарплату рабочим и заставить выходить их сверхурочно. Как это проводилось в жизнь. Как встретили это сами рабочие, и к чему в итоге привело.

Ниже была приписка, похоже сделанная самим Сталиным:

«Материалы у вас теперь есть. Жду законы, что урегулируют вопрос».

Вот так. Назвался груздем — полезай в кузов. Пришли они вечером, когда родители были дома, поэтому скрыть их визит не удалось. Отец стал еще мрачнее, но промолчал. И вообще будто стал избегать общения со мной. А моя попытка прояснить его отношение наткнулось на твердое «я уже все сказал». И все.

С материалами я ознакомился быстро. А вот какой закон придумать, который бы учитывал и интересы рабочих, и позволил бы выполнить декрет, с учетом тех проблем, которые озвучили на допросах директора, возник затык. Пусть не один закон, а несколько, но все равно мне катастрофически не хватало знаний, как учесть максимальное количество ситуаций. Пришлось идти на поклон к более компетентным людям. А конкретно — к своему декану. Мне показалось, что когда он подписывал документы на мое отчисление, был очень этому не рад. И я вызываю у него хоть какую-то симпатию, а значит, сразу он меня с моей просьбой не пошлет.

— Огнев, — поморщился Александр Александрович, выслушав меня, — вот неймется тебе! Думаешь, раз товарищ Бухарин за тебя заступился, так теперь тебе море по колено?

— Нужно все доводить до конца, — упрямо заявил я.

— Я не буду тебе помогать, — прямо сказал декан, разрушив все мои надежды. — Но… — надежда робко подняла голову, — дам нужную литературу, с которой ты сам сможешь разработать такие законы. Приходи завтра.

Александр Александрович не подвел. Он не только дал мне литературу, но и подчеркнул, на что нужно обратить внимание, и даже короткие пометки сделал, указав возможные подводные камни.

Мы с Михаилом Ефимовичем на заводы так и не сходили. Когда он это предложил, я честно рассказал ему о задании товарища Сталина и о том, что он уже провел расследование. Кольцов задумчиво покивал и попросил держать его в курсе дальнейших событий по заводам.

В итоге с составлением законов я провозился почти до середины ноября, и пока у меня получился всего лишь черновой вариант. Увы, больше мне времени не дали. Пятнадцатого числа в квартиру постучался тот же ОГПУшник, который мне доставил конверт, и потребовал мою работу. Я честно предупредил, что она еще не окончена, но мужчине было все равно. У него приказ — забрать у меня документы, связанные с доставленным им почти месяц назад конвертом.

— И еще, — тщательно уложил он переданные бумаги в планшет и достал из кармана записку. — Приказано передать лично в руки. За ответом приду завтра.

В записке товарищ Сталин просил меня изложить тезисно мои мысли по статье товарища Бухарина, как я ему озвучил их на приеме. Желательно — в максимально простой и доступной форме, чтобы понятно было любому рабочему. Мне бы насторожиться от этой последней приписки, но я не обратил на нее внимания. Подумал, что товарищ Сталин мог что-то не понять в прошлый раз, да не хочет показывать этого обычному студенту. В очередной раз гордыня сыграла со мной дурную шутку.

Мысли я изложил, как и просил товарищ Сталин — тезисно и максимально доступно любому человеку. После чего на следующий день с чистой совестью отдал листки тому же сотруднику ОГПУ, а сам умчался из дома на свидание с Людой. Мы шли в кино. Давно там не были.

В первый раз я пошел на иностранный фильм. Он назывался «Цирк» с Чарли Чаплином в главной роли. Это имя было мне знакомо по прошлой жизни, хотя и только косвенно. Мне было известно, что он комик, актер, был звездой немого комедийного кино. Сам же его фильмы я раньше не видел. И тем интереснее мне было посмотреть на будущую легенду на широком экране.

Мы с Людой хохотали до слез. Как забавно Чаплин отыгрывал бродягу, попавшего в переплет с карманником и случайно ставшего звездой цирка! Люда переживала еще и за главную героиню — дочь хозяина цирка. Ей было обидно за бродягу, не получившего ее любви, но в то же время она была рада, что девушка в конце обвенчалась с другим парнем, в которого влюбилась с первого взгляда. Так в фильме еще и «экшен» был! Пусть и не такой, как в кино будущего. Акробатические трюки под куполом цирка, смертельная опасность для бродяги, которому пришлось идти по канату, а в этот момент на него напали обезьяны… Да уж, режиссер фильма определенно был не обделен талантом и умел как держать зрителей в напряжении, так и дать им выдохнуть и посмеяться.

На время просмотра я позабыл обо всех проблемах, что на меня свалились, и просто отдыхал душой. Даже отсутствие речи не помешало передаче атмосферы и не портило динамику фильма.

Уходили домой мы счастливые и удовлетворенные.

На волне эйфории я не удержался и спросил Люду:

— А ты бы как поступила на месте этой Мирны?

Та задумалась на минуту, и после уверенно ответила:

— Также!

Пока провожал девушку, успел отхватить много долгих и жарких поцелуев. Даже холодная погода не помешала, хоть пару раз Люда и напоминала, что губы можем обветрить. Но это было кокетство. Ей и самой очень нравилось и хотелось больше. Я это чувствовал. Увы, хоть желание развить более «тесные» отношения было обоюдным, Люда стойко держала оборону, и все же призналась, что до свадьбы никак нельзя.

— Так выходи за меня! — выдохнул я, совсем потеряв голову.

Девушка покраснела и тихонько прошептала:

— Я подумаю.

— Чего? — не такого ответа я ожидал.

Но звонкий смех Люды все расставил по местам — меня просто дразнили. Когда я это понял, то тут же попытался защекотать Люду, в «наказание». Это вылилось в новые поцелуи, и расставались мы с большой неохотой.

А на следующий день после того, как я отдал листки с тезисами по статье товарища Бухарина, грянул гром. Шестнадцатого ноября началось очередное собрание Пленума Центрального Комитета. На нем товарищ Сталин начал с зачитывания результатов инициированной им проверки предприятий, на которых был досрочно введен семичасовой рабочий день. Так у него получилось, что я то ли не при чем оказался, то ли действовал под его руководством. Имени моего он не называл, но слова «были проверены жалобы трудящихся, о чем после создан развернутый доклад в виде статьи» интерпретировать иначе было сложно. Особенно тем, кто не знает, с чего все на самом деле началось. И далее товарищ Сталин продолжал:

— … как мы видим, вместо того, чтобы взвешенно оценить собственные силы, указать на необходимость доработки декрета, люди на вверенном им посту пытались выслужиться, — вещал Иосиф Виссарионович. — А когда не получилось, обвинили в своих ошибках доверившихся им людей, и чуть ли не вернулись к крепостному праву! Мы это не должны оставлять без внимания. Все директора заводов, превысившие свои полномочия, должны быть сняты с постов и сурово наказаны! Что касается декрета — никто его отменять не намерен. Но необходимость его доработки имеется, а главное — он должен быть подкреплен законами нашей Советской власти. Я предлагаю Пленуму ознакомиться с черновым вариантом законов, которые необходимо ввести.

Когда я читал стенограмму Пленума, то моему изумлению не было предела. Фактически уже одно это для людей, знакомых со мной и моей работой над статьей, могло сказать, словно я работал по указке Сталина! Но и это было не все.

Через день в ходе Пленума Иосиф Виссарионович обрушился уже на товарища Бухарина и его сторонников. Ловко используя написанные мной тезисы, он в пух и прах разбил его утверждения о необходимости Советской России идти по «американскому пути». Николай Иванович был назван сначала мечтателем, а после и вовсе завуалированно обвинен в попытке контрреволюции.

— … есть мнение, что товарищ Бухарин не до конца понимает, что такое коммунизм. Или же, намеренно искажает его смысл, подспудно пытаясь вернуть нас к дореволюционным порядкам. Он искажает изначальную суть НЭПа, призванного стать переходным периодом, а не начальной базой для развития капиталистических отношений в нашей стране!

Такого жесткого «наезда» на Бухарина похоже не ожидал никто. Все же бывший соратник, пусть и вставший в оппозицию. Особенно этого не ждал сам Николай Иванович. Он даже вскочил на Пленуме и попробовал перебить Иосифа Виссарионовича, но куда там.

Закончил Сталин и вовсе для меня феерично:

— … и все это было подмечено даже не мной, а молодым комсомольцем, беспокоящимся о будущем нашей страны! Именно благодаря товарищу Огневу, мы сейчас хорошо видим, насколько товарищ Бухарин неправ в своем видении развития сельского хозяйства, и сколь опасен такой путь для самих устоев коммунистического общества!

Фактически Сталин сделал меня этой фразой «доносчиком» в глазах одних, «человеком Сталина» в глазах других, и «предателем» в глазах тех, кто знал об участии Бухарина в моей судьбе.

Глава 3

Ноябрь 1928 года

Пленум закончился, а его последствия для меня только начались…

— О, смотрите, Флюгер идет! — раздался голос в коридоре, заполненном студентами.

Понять, кто именно воскликнул, было сложно, слишком много народу. Но по обратившимся на меня взглядам, сразу стало понятно, кого имеют в виду.

Так и не найдя кричащего, я пошел дальше к аудитории. На меня кидали разные взгляды. Кто-то смотрел сочувственно. Кто-то со злорадством. Были и просто любопытные. Но большинство смотрели либо с презрением, либо с брезгливостью. Оно и понятно — только недавно среди комсомольцев разнеслась новость о моем исключении и последующем восстановлении благодаря слову товарища Бухарина, и вот уже товарищ Сталин на Пленуме говорит, что я накатал на Николая Ивановича «донос», раскритиковав его речь. Такая себе «благодарочка». И понятно, почему «флюгер» — тот, кто поворачивается в разные стороны, в зависимости от ветра.

Мог ли я изменить отношение окружающих ко мне? Не знаю. Возможно, но тогда пришлось бы кричать чуть ли не на каждом углу, что с Бухариным я не знаком и его помощь мне, его личная инициатива, а мое мнение о его речи вызвано желанием лучшего будущего стране… Дало бы это что-то? Может и дало. Но мне подобное поведение казалось глупым, да и смысл стараться понравиться абсолютно незнакомым мне людям? Но вот с родителями и Людой объясниться точно придется. Отец пока выступление Сталина на Пленуме не читал — все еще не желает вникать в политику после своего ухода из партии. Но уверен, уже сегодня его на работе просветят. Знает ли Люда, мне пока было неизвестно. Лишь вечером встретимся. Осталось дожить до этого вечера.

Жидунов все же решился поговорить со мной. Вызвал через Рябинцева, чтобы я зашел к нему после пар. Но до встречи с Георгием Юрьевичем у меня состоялся разговор с нашим деканом. Он как раз проводил у нас последнее занятие и попросил меня задержаться. Уходя, студенты бросали на меня кто насмешливый, а кто и пренебрежительный взгляды. Были и те, кто тихо прокомментировал, что вот «сейчас-то мне достанется». Александр Александрович слыл в университете человеком строгим, но справедливым, не терпящим халатного отношения к своему предмету и откровенного вранья.

— Сергей, — начал он, когда мы остались одни. — Не буду читать тебе нотаций. Просто не хотелось бы терять хорошего будущего юриста из-за того, что он сложил голову, слишком рано сунувшись в политику.

— Слишком рано? — удивился я, ожидая иных слов. — То есть, вы даже не сомневаетесь, что я бы сунулся туда?

— Любой хороший юрист — политик. И чем он лучше, тем выше может забраться, — пожал плечами Жижиленко. — Но кроме знаний, нужен еще и опыт. А у тебя его нет. Вот скажи, ты рад тому, что товарищ Сталин на весь Союз озвучил твою работу?

— Не очень, — признался я.

— А ты предполагал, что он может так поступить?

— Нет.

— Вот! А должен был, — наставительно сказал декан. — Запомни на будущее — любое твое слово может быть использовано как в твою пользу, так и против тебя, или просто тебе во вред. Мы же это и на занятиях проходим, забыл?

— Любое ваше слово может использовано против вас в суде, — невесело усмехнулся я.

— Именно. В жизни точно так же. Даже более ярко выражено. Попробуй, присмотрись, как окружающие используют то, что услышали от тебя. И мир для тебя может приобрести новые тона, — хмыкнул он.

После чего попрощался и отпустил меня. Да, действительно, хороший мужик, наш декан. Ни в чем не упрекнул, словно и так догадывался, к чему приведет мои решение, разработать законы для декрета партии. А может и впрямь догадывался? У него-то нужный опыт есть, в отличие от меня.

К Георгию Юрьевичу я пришел уже в более хорошем настроении, чем у меня было до разговора с деканом. Все же приятно, когда тебя ни в чем не обвиняют, а даже совет дельный дают. Комсорг попытался сделать вид, что был жутко занят, и я отрываю его от чрезвычайно важных дел. Даже бумаги какие-то на столе принялся перебирать, но когда я со словами:

— Я видимо не вовремя. Зайду позже, — попытался уйти, тут же прекратил балаган и обратил внимание на меня.

— Нет, Огнев, останься. Разговор есть.

— Слушаю, — повернулся я обратно, но остался стоять у двери, готовый в любой момент покинуть кабинет комсорга.

— Присядь, — мягко попросил он меня, откинув прежнее решение, как вести со мной диалог. — Сергей, — облокотился он на стол доверительно, — ты комсомолец. Понимаю, радеешь за благо страны, как и все мы. Но как видишь, из-за того, что я не в курсе твоих дополнительных, не по линии комсомола, инициатив, случаются недопонимания. Которые в итоге вредят и тебе, и в наших рядах сеют хаос и раздор. Другие комсомольцы университета в недоумении. Многие отнеслись к тому, что товарищ Сталин упомянул тебя, неодобрительно. Сам знаешь, из-за чего.

— Я заметил, — хмыкнул я.

— Вот! Наверняка у тебя были причины так поступить. Так может, ты озвучишь их? Для начала хотя бы мне. А там, если потребуется, и общее собрание проведем.

— Не слишком ли много собраний из-за меня одного? У людей и так работы может быть не мало, а тут еще их отвлекать.

— Потому и прошу тебя — скажи мне, что происходит. А там уже решим, нужно собрание, или нет.

Вот он к чему! Растерян и не понимает, как ему действовать. Уже «сел в лужу» один раз и повторения не хочет. А у него наверняка спрашивают — что делать с комсомольцем Огневым, «предавшим» товарища Бухарина. Может даже осудить требуют.

— Начну с того, что с товарищем Бухариным я не знаком. Из того, что мне известно, ему просто понравилась моя в газете, и он позвонил нашему ректору, попросив передать мне благодарность. Поэтому никого я не «предавал».

Жидунов удовлетворенно кивнул и, уже успокоившись, уточнил:

— И с товарищем Сталиным, ты получается тоже не знаком?

А как тон-то изменился! Сразу стал более вальяжным, а взгляд снисходительным.

— С ним — знаком. Лично общались.

А все-таки, какая живая мимика у Георгия Юрьевича! И как он с ней комсоргом стал? У него же на лице все написано. Вот и сейчас, после моего заявления чуть сбледнул с лица и подобрался. Вся вальяжность слетела, а поза вновь стала напряженной.

— Вот как? Расскажешь, как это получилось?

— Ну не мог же товарищ Сталин пройти мимо критики декрета, инициатором которого он был. Решил разобраться, вот и позвал меня на встречу.

— Понятно. Ладно, иди.

Новости для Жидунова оказались столь шокирующими, что он захотел их переварить в одиночестве. Ну и я задерживаться не стал. Меня Люда ждет!

Дома у Говориных ее еще не было. Моя девушка работала швеей на фабрике — нарабатывала трехгодичный стаж, чтобы поступить в институт. Как раз в следующем году получит его и сможет наконец подать документы на медицинский факультет нашего ВУЗа. Если к тому моменту он еще у нас будет. А то ректор Удальцов грозится выделить его в отдельный институт и вывести из состава университета.

Дома был только Илья Романович. Встретил он меня приветливо, и поначалу я решил, что он не в курсе последних событий. Но я ошибся.

— Повезло тебе, Сергей, что тебя аж товарищ Сталин упомянул на Пленуме! — хлопнул он меня по плечу.

— Почему? — не понял я такого поворота его мысли.

— Ну как же? Для любого писателя популярность — это очень важно. А уж если знают в правительстве, то можно не сомневаться — твои книги не станут класть «на полку» и задерживать их печать.

Я так понял, что про товарища Бухарина и его вмешательство он не знает. Но и тут оказался не прав.

— Жаль, что ты Бухарина раскритиковал. Вроде он тебе ничего плохого не сделал, наоборот. Или я чего-то не знаю?

И хитро так посмотрел на меня. Ну, рассказал ему всю историю.

— Вот как, значит, — озадаченно почесал он затылок.

— А вы что подумали, Илья Романович? — не удержался я от вопроса.

Непонятная реакция у отца Люды, особенно на фоне других, меня удивила, и я хотел прояснить этот момент.

— Ты просто еще в среде писательской толком не вращался, — грустно усмехнулся мужчина. — Там такой серпентарий, что иногда сильно удивляешься, откуда прилететь могло. А уж с фантазией у творцов все в порядке. Так могут твои слова исказить, будто ты совсем противоположное имел в виду. И ведь сами слова почти в прежнем виде оставят! Но подача! Момент, когда и кому их передадут… Это на многое повлиять может.

Успокоенный, я уже ждал Люду в приятной компании Ильи Романовича. Тот часто бывал дома — писать ведь не обязательно в здании Союза писателей. Официального постановления новой власти об образовании такого союза еще не было, но писатели сами проявили инициативу. Так еще в 1920 году в Петрограде, как назывался тогда город, местная интеллигенция образовала «Всероссийский союз писателей», в который входил и Илья Романович. Это было пожалуй самое крупное объединение писателей, хотя хватало и более мелких, местного значения.

Люда вернулась домой в восьмом часу. Увидела меня и нахмурилась. Но сразу не послала, молча прошла в свою комнату и уже там переодевалась. Я ждал ее на кухне. После разговора с ее отцом, у меня была надежда, что и моя девушка не станет пороть горячку и делать скоропалительных выводов. Кажется, я зря понадеялся на это.

— Привет, поговорим? — спросил я, когда Люда зашла на кухню.

— О чем? О твоем предательстве? — сразу с «наезда» начала она. — Товарищ Бухарин так тебя выручил, а ты? Как ты мог так ему отплатить⁈ Я думала, что ты честный человек…

— А тебе не приходило в голову, что все может быть совсем не так, как выглядит со стороны? — перебил я ее и боднул взглядом. — И стоит в первую очередь слушать и верить тому, кого любишь, а не посторонних людей, которые могут желать тебе зла?

Люда осеклась и замолчала. Медленно села на табуретку и похоже впервые задалась вопросом — а все ли так просто, как ей говорили весь день, или все же есть что-то, чего она не знает.

Мне было обидно, что моя девушка могла про меня плохо подумать. Впервые промелькнула мысль: а моя ли это девушка, если она готова поверить другим, и даже не выслушать сначала меня?

— Прости, — выдавила Люда из себя через несколько минут. — Но подумай сам, как это выглядело! Благодаря товарищу Бухарину тебя восстановили в комсомоле, а тут товарищ Сталин читает на съезде критику его статьи, и после заявляет, что это ты ее сделал. Неужели товарищ Сталин соврал?

Похоже в том, что видные партийцы не могут врать, она ничуть не сомневалась, а тут ее мир перевернулся.

— Нет, товарищ Сталин не соврал, это была моя критика, — признался я.

— Но тогда как же… это же… — не находила она слов.

— Сначала выслушай, а потом делай выводы. Хорошо?

Люда кивнула и встала, чтобы налить нам чай. Пока она это делала, я коротко рассказал, как все было.

— Получается, все это стечение обстоятельств, — горько заметила она. — А как товарищ Сталин некрасиво поступил. Не ожидала.

Да, наивная она еще. Как и я. Не делился с ней отец, как в жизни бывает. Уберечь наверное хотел.

— Я благодарен невольной помощи товарища Бухарина, но все же считаю, что он в своей статье был не прав, — подвел я итог. — И как комсомолец и человек, которому не все равно будущее нашей страны, я готов отстаивать свое мнение.

— Прости меня, — снова повинилась Люда и впервые за вечер обняла. — Больше не буду в тебе сомневаться.

Ушел я от Говориных поздно, а домой возвращался, понимая, что меня ожидает еще один трудный разговор за этот день. И отец меня «не подвел», хотя и высказался очень коротко.

— Зря полез во все это.

Вот и вся его реакция. После чего он ушел на кухню — пить. Я давно заметил за ним эту привычку. Стоит ему узнать что-то очень плохое, так тут же за бутылку берется. Хорошо хоть в запой не уходит и в другие дни почти не пьет.

Следующие пару дней прошли почти спокойно. В университете меня также продолжали сторониться и показательно «презирать», но с каждым днем все меньше. Были у людей и иные дела и заботы, чтобы только обо мне думать. Скоро и вовсе это сойдет на «нет», если нового повода не дам. Отдельно поговорил с Борькой. Друг оказался более стойким перед чужим мнением, чем Люда, и ни в чем меня обвинять не стал. Только попросил все рассказать, за что ему огромное спасибо. А вот к Михаилу Ефимовичу мне пришлось идти самому.

— Ну как тебе слава? — такими ехидными словами встретил меня Кольцов.

— Ругать будете? — мрачно спросил я его.

— За что? Я не первый день наблюдаю за витиеватыми политическими зигзагами. Забыл, что я обычно пишу?

Ну да, политические фельетоны. Чтобы их создать, нужно быть «в теме».

— И что скажете? Или посоветуете?

— Скажу — крепись. А посоветовать тут мало что можно. Только то, что теперь тебе нужно тщательнее следить за языком, да сначала думать, что именно и для чего ты хочешь передать товарищу Сталину.

— Это я уже понял, — вздохнул я.

— Ну-ну, не кисни, — по отечески похлопал он меня по плечу. — Ничего страшного не произошло. Лучше скажи — пойдешь со мной на те заводы?

— А вы все еще собираетесь туда идти?

— Конечно! — уверенно кивнул Михаил Ефимович. — Я еще и новую статью собираюсь сделать потом, или лучше — фельетон. Что в итоге вышло после твоей активности. Достигли мы главного — изменения труда рабочих к лучшему — или нет. Или просто шум создали, а весь пук в воду ушел.

Я хохотнул от его выражения.

— Спасибо, Михаил Ефимович. За вашу позицию.

— Все хорошо будет, Сергей. Мы еще таких дел можем достичь! Мало никому не покажется.

Я от его слов содрогнулся. «Ага, достичь, тут бы не наворотить чего», пронеслась моя мысль.

Но вслух ее озвучивать не стал. Еще раз поблагодарил Михаила Ефимовича, уточнил, когда пойдем на заводы, да покинул известного журналиста.

До самого конца месяца меня никто не трогал. Только Георгий Юрьевич снова вызвал к себе, как «переварил» вываленные на него в прошлый раз новости, да уже более тщательно опросил меня про Сталина и Бухарина. После чего провел личную беседу с комсоргами факультетов в отношении меня. Понял я это по изменившемуся поведению в мою сторону. Презрение сменилось опаской и сочувствием. Хотя та же Васюрина не постеснялась лично подойти и извиниться за поспешные выводы. И даже намекнула, что не прочь и сама познакомиться с товарищем Сталиным, если он выразит такое желание. Пробивная и бесстрашная девка!

Законы для «седьмого часа» я продолжал «допиливать». Все же они еще не были закончены, да и Иосиф Виссарионович об этом упоминал на Пленуме. Не удивлюсь, если он об этом помнит и в один «прекрасный момент» потребует уже чистовой вариант.

Почти так и вышло. Первого декабря за мной на квартиру приехал уже знакомый мне Савинков и сказал, что меня ожидает товарищ Сталин с документами. Какими именно он не уточнял, но у меня и особого выбора не было, что может ждать Генеральный секретарь от меня.

Собрав все свои последние наработки, я выдвинулся в Кремль. Посмотрим, чем теперь закончится это моя поездка.

Глава 4

Декабрь 1928 года

Уже знакомый секретарь. Все та же обстановка. И даже ждать долго не пришлось. Иосиф Виссарионович принял меня сразу, как ему доложили о моем прибытии.

— Здравствуйте, товарищ Огнев, — поприветствовал меня Сталин из-за стола. — Чем порадуете?

— Особо пока радовать не чем, — покачал я головой и подошел к столу, начав выкладывать листки с моей работой. — Я пока все еще работаю над «базой» — основными законами, на которые будут опираться кодексы нашей страны.

— Что ж вы так, — поворчал показательно товарищ Сталин, бегло начав читать доработанные мной документы.

— Слишком большой объем, — признался я. — Тут не то, что на месяц, год работать нужно.

— Так долго? — уточнил Иосиф Виссарионович.

— Так я один. К тому же никакого опыта не имею, — пояснил я товарищу Сталину. — Вот если бы мне хоть кто-то помогал, срок можно было и сократить.

— Кто вам нужен?

Похоже Сталину мои законы и правда нужны. Вон, даже документы мои отложил и пододвинул к себе тетрадь, что ему блокнот заменяла.

— Как минимум двое: хороший теоретик, который знает современные законы, и практик, лучше из «бывших» — который смог бы указать, почему разработанные законы не будут работать, и что сделать, чтобы это исправить.

Я действительно давно чувствовал, что мне очень не хватает не только знаний, но и понимания — как законы могут быть реализованы на деле. Но теперь я уже не подросток, который отступает при первых трудностях. Раньше бы может и бросил все. Но сейчас намерен идти до конца. Однако и признавать свои недостатки я умею.

— Что касается того, насколько бы ускорилась работа… Тут надо понимать, что я все еще учусь и заниматься законами весь день просто физически не могу.

— Вам нужна бумага, чтобы официально не посещать занятия? — деловито уточнил товарищ Сталин, сделав пометки о помощниках.

— Нет! Как я без образования вообще что-то сделаю? — тут же открестился я от такого «подарка». — Просто объясняю, почему так долго.

— А если вы получите запрашиваемых помощников, сколько тогда вам понадобиться времени?

— Полгода минимум, — вздохнул я.

Уже прикидывал, вот и дал ответ сразу.

— У вас есть месяц, — жестко ответил Иосиф Виссарионович.

Мое лицо вытянулось от удивления, после чего я твердо заявил:

— Невозможно. Законы не будут проработаны, и на местах тогда их смогут вертеть, как захотят.

Сталин вперил в меня тяжелый взгляд. Будто дырку собрался во мне прожечь. Стало неуютно. По спине пробежали мурашки, и захотелось как можно быстрее покинуть кабинет. Еле удержался, чтобы остаться на месте.

— Вы уверены, товарищ Огнев?

— Абсолютно, — хоть мой голос и дрогнул, но я был непреклонен.

— И ничего нельзя сделать, чтобы сократить срок? Подумайте очень хорошо, прежде чем дать ответ.

Стало понятно, что Сталину законы нужны уже к началу следующего года. И никак иначе. Вот и что ему сказать?

Торопиться с ответом я не стал. Сначала снова прикинул в уме все возможные варианты. По всему выходило, что с окончательной редакцией законов к концу года не успеть, хоть ты наизнанку вывернись. Товарищ Сталин ждал моего ответа, не торопя, но продолжая буравить своим тяжелым взглядом.

— С окончательным вариантом никак не успеть, — выдохнул я, словно ныряя в холодный прорубь. Взгляд Иосифа Виссарионовича помрачнел. И пока он не сказал чего-то, что может негативно сказаться на моем будущем, я добавил. — Но можно успеть разработать «базис». Основу. Приказы от лица Совнаркома, на которые потом будут опираться дополнения в кодексах нашей страны. И дополнения к этим приказам можно позже ввести. Так даже лучше будет. Люди сначала выучат основные приказы. Привыкнут к ним. Начнут их вводить по мере сил. А после в течение года будут выходить дополнения и новые статьи в кодексах — трудовом в основном, но еще и в уголовный добавки будут, и в налоговое законодательство. И параллельно неплохо бы статьи или даже брошюры выпустить, где «простым» языком объяснить все нововведения.

Вот сейчас взгляд товарища Сталина стал мягче.

— Хорошо, товарищ Огнев, что вы понимаете насколько назрел вопрос. Помощь мы вам окажем. Основу для издания приказов разработайте совместно к концу года.

— Сделаем, — выдохнул я облегченно.

Пронесло!

— И еще, — «или нет?» пронеслась мысль, когда Иосиф Виссарионович продолжил. — Вы вот высказывались по поводу моей речи на Пленуме…

Сталин замолчал, выразительно посмотрев на меня. Это он про то, что я ему лично сказал? Видимо да.

— Было такое, — осторожно кивнул я.

— Коллективизация — необходимый процесс. Вы и сами это признавали. Займитесь проработкой «законодательной основы» и для нее.

— Быстро это не сделать, а планы по коллективизации уже в эту пятилетку заложены, — заметил я.

— Торопить товарищей с ней мы не будем. Но и вы не подведите. Закон и декреты должны идти рука об руку. Тут я с вами согласен.

Я промолчал. Сам виноват. Язык мой — враг мой. Одно радует — если и правда будут созданы законы, и они будут выполняться, то беспредела власти на местах будет поменьше. Очень на это надеюсь.

— Можете идти, товарищ Огнев, — завершил Иосиф Виссарионович аудиенцию.

Уходя я вспомнил, как Васюрина просила меня «замолвить за нее словечко».

«Не надо тебе такого знакомства, Женя», решил я. Вроде хорошая девчонка, но не понимает, куда лезет. А если понимает, то мне такая рядом со Сталиным точно не нужна. Тогда ей оговорить меня — раз плюнуть.

Когда вернулся домой, в квартире ароматно пахло ухой. Видно отец с рыбалки вернулся. Так и оказалось. Он не спрашивал меня, где я был, но по его хмурому виду я понял — мама ему рассказала про визит Савинкова. Мне так надоел уже его неодобрительный взгляд, что я решил вытянуть его на откровенный разговор.

— Бать, поговорить надо.

— Чего, Сергунь? — недовольно спросил он.

— Наедине.

На его лице отразилась целая гамма чувств: от недоумения и удивления до страха и удовлетворения. Последнее я не понял. Или не правильно его эмоцию уловил, или с чего ему быть удовлетворенным-то?

Пройдя в мою комнату, мы прикрыли дверь, и отец вопросительно посмотрел на меня.

— Почему ты перестал со мной говорить?

Разочарование у отца можно было «ложкой есть». Словно не этого вопроса он от меня ждал.

— Я разговариваю, — буркнул он.

— Перестал, — не согласился я. — Отмалчиваешься. В себе держишь…

— Да что тебе говорить-то? — взорвался и перебил меня отец. — Ты же сам себе на уме! Разве ты меня слушаешь? С детства пошло — все по-своему делаешь! Вот зачем ты к Сталину пошел, а?

— Кто сказал, что я сам пошел? — удивился я. — У меня и выбора не было. И ты бы знал об этом, если бы в себе не замкнулся! — перешел я в наступление.

— Я не замыкался! — встопорщил бороду отец. И тут же осунулся. — Прости, Сергунь. Переживаю я.

— Понимаю, но все же. Поговорим?

Тот тяжело вздохнул и кивнул, усевшись на табурет.

В тот вечер мы наконец смогли хоть немного понять друг друга. Я рассказал, как и при каких обстоятельствах познакомился с товарищем Сталиным. Что мной двигало. Отец поделился, почему он ушел из партии. Тут он меня удивил. Я-то думал, что он последователь Троцкого и Зиновьева. Переживал из-за этого, хоть вида и старался не показать. А его просто страшили перемены, что нес с собой Иосиф Виссарионович. Переживал, что и его «как собачонку» могут выкинуть из партии, если он слово поперек главной линии скажет. Вот и решил «сам уйти», гордо подняв голову.

— Но это же не дело! — воскликнул я. — Это все равно, что сбежать с поля боя!

Отец гневно сверкнул глазами, но потом устало кивнул.

— Все так, Сергунь. Сбежал я. Ты уж прости старика.

И таким беспомощным он мне в этот момент показался, что мне стало его жалко. Я подошел и обнял его.

— Ничего, бать. Все нормально. Не переживай, еще вернем тебе веру в партию. Не только же товарищ Сталин в ней состоит.

Тот лишь кивнул согласно, но видно было, что приободрился. Уже хорошо. После этого он вроде перестал на меня волком смотреть. Даже общаться начали больше, но в основном на бытовые темы.

Как и говорил, Михаил Ефимович вытянул меня на поход по заводам. Это случилось в середине декабря. Мы приходили с ним на предприятие и для начала шли к рабочим. Если нас пыталась остановить охрана, я «прикрывался» распоряжением товарища Сталина — подготовить законы для перехода на новый рабочий день. Срабатывало безотказно. И уже в ходе разговора с рабочими к нам прибегал новый директор завода. Всех старых, как и сказал на Пленуме Иосиф Виссарионович, сняли с должностей. Но вот новые директора пока не сильно поменяли график работы, о чем нам и рассказали сотрудники предприятий.

— Задерживаемся после работы, — делился столяр мебельной фабрики, — иногда на час, а иногда и до трех часов доходит. В профсоюзе лишь руками разводят. Говорят, докладную написали выше, а там — молчок.

— Да что толку-то? — вмешался его напарник. — Норму нам никто не сократит. Положено выдать сто шкафов, да сто двадцать кресел в месяц — в лепешку расшибись, а сделай! Мы бы и сделали, но знающих мастеров не хватает! За новичками глаз да глаз нужен — чтобы брак не произвели. А таких мастеров: я, да Степаныч. И все!

Рабочий, который нам первый отвечал, согласно покивал.

Получается, тут вопрос не только в самодурстве начальства, но и в нехватке квалифицированного персонала. Это тоже как-то надо отразить в законе будет. Чтобы не только «кнут», но и «пряник» был. Повысил квалификацию, стал производить больше — тут тебе и оклад выше, и грамота или еще что. Не обязательно деньги, но что-то ощутимое для рабочих, чтобы было стремление учиться.

Через два дня после памятной встречи с товарищем Сталиным, меня вызвал к себе ректор Удальцов. Я очень удивился этому, но ровно до момента, пока не явился в кабинет Ивана Дмитриевича. Кроме него в кабинете сидел мой декан и еще один мужчина — гладковыбритый, с короткими, зачесанными на один бок волосами и круглыми очками на носу. Взгляд у него был пронзительный «прокурорский», словно он уже в чем-то хотел меня обвинить.

— Сергей, проходи, — приветливо сказал Иван Дмитриевич, указав мне на один из стульев в его кабинете, — присаживайся. Вот, знакомьтесь, — сказал он больше для «прокурора», — Сергей Федорович Огнев. Наш студент. Состоит на факультете Александра Александровича. Ну, своего декана ты знаешь, а это, — приветливый взмах в сторону «прокурора», — Андрей Януарьевич Вышинский. Может, слышал?

Еще бы не слышать! Я чуть рот не раскрыл, когда мне его представили. Это же бывший ректор нашего университета, пока его Удальцов не сменил!

— Слышал, — ошарашенно кивнул я.

— У меня приказ от товарища Сталина, что товарищи должны тебе всемерно помогать в твоей работе. Не подскажешь, что за дело такое? — как бы мимоходом спросил ректор.

— Законы создать, — на автомате ответил я, пытаясь осознать масштаб личностей, которых мне «подогнал» Иосиф Виссарионович.

Получалось плохо. И ЭТИ люди должны мне помогать⁈ Да на их фоне я никто! Так, погулять вышел.

— Ну, не буду тогда вам мешать, — попытался покинуть свой кабинет Удальцов, что еще сильнее выбило меня из колеи.

— Не стоит, Иван Дмитриевич, — подал голос Вышинский. — Мы с товарищами уж как-нибудь найдем себе свободный кабинет, чтобы поговорить.

Удальцов благодарно кивнул и после этого мы вышли из кабинета ректора. Свободная аудитория нашлась довольно быстро. Оба мужчины ориентировались в университете хорошо и уверенно шли по коридорам. На меня в их компании проходящие мимо студенты смотрели с удивлением, а за спиной шла волна перешептываний.

Наконец, оставшись втроем, разговор снова завел Вышинский.

— Сергей, — обратился он ко мне, усевшись за стол лектора и развернувшись в пол оборота. — Скажу прямо — если бы не просьба товарища Сталина, я бы с тобой сейчас не разговаривал. Времени у меня не много, поэтому поступим так: вы с Александром Александровичем работаете в течение недели, а допустим по понедельникам, показываете итог ваших трудов мне. Как я понял, я должен буду его проверить и указать — что там не так. Правильно?

— В целом — да, — осторожно кивнул я.

— У вас есть возражения? — повернулся он к моему декану.

Тот тоже чувствовал себя перед Вышинским немного неловко, поэтому возражать не стал.

— Согласен с вами, Андрей Януарьевич, — сказал Жижиленко.

— Хорошо. Сегодня среда, жду вас в понедельник в здании Главпрофобра. Я распоряжусь, чтобы вас пропустили и указали дорогу к моему кабинету. До свидания.

Вышинский встал и, больше не обращая на нас внимания, покинул аудиторию. Да уж. Не ожидал я, что с таким человеком придется работать. Думал, кого «пожиже» товарищ Сталин мне даст в помощники. Уж точно не самого начальника управления всего образования в СССР. Да и кто у кого в помощниках? Судя по поведению Андрея Януарьевича, себя «помощником» он уж точно не считает. Скорее тем самым «прокурором», которым работал до становления ректором МГУ.

Это что же? Иосиф Виссарионович НАСТОЛЬКО заинтересован в удачном составлении законов? Иначе бы не стал отвлекать такого человека от дел.

После ухода Вышинского, декан задумчиво посмотрел на меня.

— Да, заварил ты кашу, Сергей.

Я лишь беспомощно развел руками. Ну как я мог подумать, что товарищ Сталин подключит к работе и его, и бывшего ректора?

— Ладно. У тебя же есть черновые наработки? — деловито перешел к делу Александр Александрович.

— Да, только дома.

Иосиф Виссарионович отдал мне их перед моим уходом, не пришлось все писать заново.

— Тогда приноси их завтра. Посмотрю, что у тебя получилось.

На этом мы попрощались, и каждый пошел по собственным делам: декан к себе, а я на пару по хозяйственному и трудовому праву.

Фактически с этого момента руководство над проектом взял Александр Александрович. Я писал основу — как я «вижу» итоговый результат. Плюс — какие термины обязательно нужно прописать и уточнить. Он уже учил меня на наших встречах, как оформить это в «бюрократическую форму». Ну а в понедельник Вышинский в пух и прах разносил наше творение, указывая: к чему можно прикопаться, что не будет работать — из-за человеческого фактора (банальной психологии отношений рабочих и начальников на местах), где нужно добавить контроль в виде передачи функций стороннему ведомству, а что просто можно обойти из-за лазейки в созданном законе.

Параллельно мы обсуждали и основу для законодательной базы по коллективизации. Но там еще «конь не валялся». Работы предстояло много, хотя наметки первоначальные мы и сделали.

Михаил Ефимович после нашего посещения заводов написал новый фельетон. Полноценную статью я его отговорил писать, но от фельетона он не удержался. Надеюсь, ему за это ничего не будет.

Из-за высокой занятости по заданию товарища Сталина я стал гораздо меньше видеться с Людой. Она приходила ко мне, иногда сидела, наблюдая за моей работой, но не в силах чем-то помочь, надолго не задерживалась. Про встречи с Борькой и вообще молчу — мы просто не виделись. Что там происходит у друга, я не знал. Но была надежда, что когда покажу Иосифу Виссарионовичу свою работу, нагрузка снизится, и я все наверстаю.

С такими мыслями я отправился с Савинковым тридцать первого декабря в Кремль, представлять работу нашего «трио».

Тот встретил меня как обычно — сидя за столом. Устало потер глаза при моем появлении и указал на стул перед собой. Пока я садился, товарищ Сталин стал вникать в получившуюся стопку документов.

— Что ж, вижу, помощники вам и правда были нужны, — хмыкнул он, когда закончил чтение. — Кстати, довольны их работой?

— Вы мне таких людей в помощь дали, что лучше не придумаешь, — искренне сказал я, мысленно недоумевая — это сейчас надо мной так смеются, или реально Сталин считает, что Вышинский с Жижиленко могли не справиться? По его лицу фиг поймешь.

— Вот и хорошо. Но я вижу, что работа по законам для народного хозяйства далека от той же стадии, что и для трудового времени рабочих… — и вопросительно так на меня глянул.

— Так, позже начали, товарищ Сталин. Всего не успеть. Да и таких же материалов с мест у меня не было. Ну и самому бы посмотреть, как там — в деревнях-то люди живут, — пожал я плечами.

И тут же прикусил язык, но было поздно.

— Вот и поезжайте в деревни. Посмотрите, — подвел черту Иосиф Виссарионович. — Отсрочку от учебы мы вам оформим.

Глава 5

Январь — март 1929 года

«Зимой в деревню? Да что там делать⁈ — пронеслось в моей голове. — А как же хоть немного отдыха? Снизить темп, с Людой погулять?» — пришла следующая мысль.

— Товарищ Сталин, — возмущенно начал я, но тут же снизил тон, заметив нехороший блеск в глазах Иосифа Виссарионовича. — А что сейчас в деревне я увижу-то? Там ведь ни сеять не будут, ни еще какие-то заготовки делать. Не зря ведь говорят, что мужик зимой на печке лежит. Имеет ли смысл моя поездка сейчас? Может ее лучше на весну запланировать? Все больше пользы будет, и учебу не пропущу.

Пожевав губами, Сталин нехотя кивнул.

— Хорошо, товарищ Огнев, поедете весной. К тому же вы еще не написали к законам пояснительные брошюры, о которых говорили мне в прошлый раз.

— Вот! — тут же поддержал я его. — Этим и займусь. Художника еще толкового найду. Сам, — добавил я на всякий случай, а то, увидев размах товарища Сталина, он мне еще какую «знаменитость» подгонит. Вроде и не плохо, но уж очень не комфортно мне было работать с Жижиленко и особенно с Вышинским. Эти люди цену себе знают, и свое мнение в разговоре с ними отстоять очень трудно. Хотя и поработали мы продуктивно. А художники — народ менее дисциплинированный. Как бы там проблем на ровном месте не огрести от «знаменитости».

На этом аудиенция у генсека завершилась, и меня отвезли обратно домой. Время позднее, так что новый год я встречал в этот раз с родителями. Елки теперь были официально под запретом, и встречали мы праздник без традиционного дерева. Мне больше Настю было жалко. У нее-то не будет в детстве такого же праздника, какой я получил в свои шесть лет. Чтобы создать для нее хоть какое-то торжество и приятное воспоминание, я заранее приобрел подарок — большую куклу аж с тремя нарядами, которые можно на нее надевать, да раздобыл через Ашота Геворговича мандаринов. Хоть я с ним и общался редко, но иногда, когда я был у Говориных, все же пересекался.

Настя была в восторге. Пискнула от радости, обняла куклу и даже на мандарины не посмотрела, тут же улетела в большую комнату играть.

— Ну, теперь перед всей площадкой хвалиться будет, — умиленно смотря на дочь, заметила мама.

Я сначала не понял, что за площадка, а потом вспомнил, что так сейчас называют детские сады.

Наконец мы с Людой смогли погулять и покататься на коньках. Я за долгий перерыв все забыл, и ей снова пришлось меня учить уверенно двигаться по льду. Пусть это и было недолго — навык довольно быстро восстановился.

С брошюрами было все гораздо проще, чем с самими законами. Уже знакомый художник, рисовавший мне картинки для книг, без проблем согласился взяться за новое задание. Даже обрадовался, что я его не забыл, и с энтузиазмом слушал меня — что именно должно быть изображено и в каких местах нужно оставить место для подписей.

Уже в первых числах января Президиум издал ряд указов, которые подготовило наше «трио». Об их введении было принято решение еще на Пленуме, когда выступал товарищ Сталин, тряся с трибуны моими черновиками, поэтому ни у кого это удивления не вызвало. Но на этом товарищ Сталин не остановился.

Уже в конце месяца он «начал наступление» на кулачество, призвав ликвидировать кулаков, как класс.

— … Этот год должен стать годом Великого перелома! — вещал Иосиф Виссарионович. — Когда мы окончательно уйдем от кулака-буржуя, и придем к коллективному ведению хозяйства! Да, будет не просто, но это необходимо сделать. Чтобы помочь крестьянам и ответственным руководителям на местах, партия и правительство сейчас работает над созданием законодательной базы. Переход должен и будет регулироваться в соответствии с Советскими законами, идя с ними рука об руку…

Хоть Иосиф Виссарионович и не отказался от идеи создания колхозов и фактически хоронил НЭП, меня радовало, что на этот раз будут изданы хоть какие-то законы, чтобы люди могли чувствовать себя защищенными от произвола особо ретивых начальников на местах. И мне придется очень хорошо подумать, что в них написать. Ответственность — колоссальная. Радовало хотя бы то, что меня проверять будут такие зубры, как Жижиленко и Вышинский. Но в случае проблем с новыми законами, все равно крайним окажусь я. Вот эта мысль и давила и придавала сил, выкладываться на полную. В том числе и в учебе.

В конце января в газете строчкой промелькнула новость о высылке товарища Троцкого из СССР. После нашего разговора отец все же снова начал читать газеты, перестав отстраняться от происходящих событий, и на этот раз никак не прокомментировал высылку Льва Давидовича. Даже вечером не пил. Приходит вроде в норму.

Иосиф Виссарионович продавливал линию на создание колхозов не только с трибуны Пленума, или удачно воспользовавшись моей инициативой. В конце февраля вышел фильм «Генеральная линия: старое и новое».

Мы с Людой решили сходить на него. Меня привлекло название — как режиссер и правительство видят изменения в стране, а Люда просто радовалась нашему походу.

Ну что сказать о фильме? Пропаганда, как она есть, но смонтировано динамично для этого времени. По сюжету крестьянка Марфа с участковым агрономом собирают бедняков для создания колхоза, но им препятствуют местные кулаки. Да и многие бедняки не понимают, как работать в новом объединении. Сама девушка хочет создать не просто хозяйство, а молочную артель. И на помощь к ней и новообразованному колхозу приходят рабочие-шефы. Они покупают для артели первый трактор, и дело сдвигается с мертвой точки. А в конце фильма по полям уже едут десятки тракторов, за одним из которых сидит сама Марфа.

Как и сказал, смонтирован был фильм достаточно динамично. Картинка постоянно менялась, показывая то напряженные лица артельных, то крупным планом — ручку сепаратора, которую они все быстрее и быстрее раскручивают. Затем в кадр врываются вращающиеся диски и выводные трубы сепаратора, а в финале сцены — бурная струя молока и восторженные лица артельных крестьян. И как итог — строчки с цифрами, чего достиг колхоз.

— Хорошее начинание товарищ Сталин затеял, — воодушевленно заявила мне Люда, когда мы вышли из кинотеатра.

— Да, хорошее, — задумчиво кивнул я.

Вот так и формируется общественное мнение у людей. Особенно у тех, кто непосредственно не участвует в колхозах.

Незадолго до моей поездки в деревни со мной снова связался Михаил Ефимович.

— Ну что, Сергей, — начал Кольцов, буквально светясь от переполнявшей его энергии, — поедем на заводы? Узнаем, как они выполняют наше законодательство?

Вопрос был не праздный, мне и самому было интересно, к чему привело мое вмешательство, и поэтому я сразу согласился. Хоть прошел всего месяц с издания Политбюро указов по семичасовому рабочему дню, но мы в Москве живем, тут новые законы быстрее вводятся в жизнь, чем на периферии. Поэтому был шанс, что хоть какие-то изменения мы увидим. И наши ожидания полностью оправдались!

На тех предприятиях, где мы уже были раньше, нас уже знали в лицо. Из-за чего полностью откровенного разговора не получилось. Тут и директора прибежали быстрее, и сами рабочие следили за тем, что говорят — видимо не прошел бесследно для них наш прошлый визит. Но по введенным новым законам жить стало им и проще и сложнее одновременно. С одной стороны — теперь стало ясно примерно, к кому можно обратиться за помощью и как «надавить» на своего руководителя. А с другой — и от них самих теперь больше требовалось. Особенно от новых работников, еще плохо разбирающихся в тонкостях рабочего процесса.

В этот раз мы с Михаилом Ефимовичем пошли и по иным заводам. Вот там удалось поговорить с работягами свободнее.

— Оно конечно эти указы и вроде хорошо, — чесал бороду электромонтер Ходынкинской радиостанции, — теперь вот я могу, если задержался, подать бумагу в профсоюз, и мне эти часы протабелируют. А с другой, и спроса больше стало. Чуть раньше не уйдешь уже, коли все сделал. И просто так посидеть, перекурить, не получится. Мигом или штраф «за тунеядство» впаяют, либо запишут, сколько времени не работал. И тогда уже в иной день если задержишься, то никто табелировать это не будет. Вычтут то время, что покурить ходил.

Но в целом мнение было такое: спокойнее стало. Появилась уверенность, что самодурством теперь заниматься не будут. И правила «игры» стали «прозрачнее». Ну и то хлеб.

В рамках нашей с Михаилом Ефимовичем «проверки» я предложил заглянуть к Поликарпову и Туполеву. Соскучился по ним, чего уж там. Ну и интересно было, как наша авиация живет. А то выпал я из этого процесса. Лишь то, что отец рассказывает, знаю. А он со мной делится новостями редко. Не потому что не хочет — времени ни у меня, ни у него не хватает.

Хоть формально мы пришли на завод к Николаю Николаевичу с проверкой, я тут же пошел искать Борьку. Михаилу Ефимовичу сразу сказал мою цель, поэтому он отнесся с понимаем и пошел опрашивать рабочих сам. Вот только на заводе я его не нашел. Более того, меня удивили, что еще в прошлом году Поликарпова перевели на авиационный завод номер 25, сделав там не только техническим директором, но и главным конструктором собственного КБ. Только после этого я вспомнил, что Борька и правда упоминал нечто подобное. Но в связи с учебой и занятостью над написанием тогда книг я про это просто забыл. Пришлось переключаться на то, ради чего мы с Михаилом Ефимович «официально» и прибыли на завод.

Борьку я все же навестил. Друг стоял в сборочном цехе с планшетом в руках и деловито записывал данные полета, которые ему диктовал летчик-испытатель.

— О, привет! — радостно махнул он мне рукой, когда заметил меня. — Какими судьбами?

— В гости, — усмехнулся я, подойдя и пожимая руку друга.

Тот извинился и сначала закончил опрос летчика, а уже потом мы прошли в кабинет Николая Николаевича. Там и с Поликарповым поздоровался. Узнал, что кроме Борьки в помощниках у него целый штат конструкторов. Человек двадцать пять, не меньше! И работали они над многоцелевым самолетом-разведчиком. Но он и как бомбардировщик должен был использоваться, и как штурмовик. Также Николай Николаевич был верен себе и проектировал еще один биплан. На этот раз одноместный — развитие удачной идеи двухместного биплана, который пустили в серию и который я предлагал на конференции использовать как учебный самолет.

Много о своей работе он не рассказывал, а Борька поделился, что у Николая Николаевича какие-то проблемы с командованием ВВС РККА.

— И молчит главное, ни с кем не делится, — переживал друг.

Что там случилось у Поликарпова, я не знал. Мне он тоже ничего не сказал, заявив, что «все нормально, не переживай».

После мы поехали в ОКБ Туполева. Вот там если бы не мое личное знакомство с Андреем Николаевичем, даже ссылка на товарища Сталина не помогла бы. Нас вежливо попросили подождать, пока доложат руководству, но на территорию не пустили. Хорошо хоть я свое имя назвал, а Туполев меня вспомнил и велел пропустить. Да уж, с вопросами безопасности и секретности у Андрея Николаевича все гораздо лучше, чем у того же Поликарпова. Да хотя бы взять тот момент, что в комнату, где инженеры Туполева занимались проектированием, я так и не попал, а принял меня конструктор в собственном кабинете.

— Давно не виделись, Сергей, — улыбнулся мне мужчина. — Здравствуйте, — уже более сдержанный кивок Кольцову.

— Здравствуйте, Андрей Николаевич, — поздоровались мы с журналистом почти синхронно.

И тут же все рассмеялись от комичности ситуации. Коротко поделились новостями, причем больше рассказывал я. После этого Михаил Ефимович попросил разрешения поговорить с рабочими и, получив его, тут же умчался, оставив нас с Туполевым одних.

— А я ведь думал еще о самолете для кораблей потом, — признался я Андрею Николаевичу. — Сильно меня тогда задело, что не смог ничего создать.

— Вот как? И что? Есть какой-то результат? — тут же оживился конструктор.

— Есть мысль, — покачал я головой. — Почему обязательно делать привычный самолет?

— Ты о чем? — удивился Туполев.

— Я о вертолете. Таком аппарате, у которого винт не спереди, а сверху. Для него тогда и взлетной полосы не нужно — с места вверх бы поднимался и также садился.

— Аааа, вот ты о чем, — протянул Андрей Николаевич. — Вынужден тебя огорчить, Сергей, попытки создать такой аппарат были, но все они не увенчались успехом.

— Прямо совсем? — не поверил я.

Знаю ведь, что в будущем вертолеты были созданы и активно использовались.

— Из того, что мне известно — максимального результата добился Сикорский. Увы, он сейчас за границей. Да и он не смог поднять человека в воздух — только сам аппарат.

— И когда это было?

— Сейчас, дай вспомнить, — нахмурился Андрей Николаевич. — Если не ошибаюсь, в десятом году, — сказал он через пару минут.

— Ну так тогда и двигатели были слабее! — тут же нашел я возможную причину неудачи. — Поставить более мощный двигатель — и тогда не только аппарат, но и человек на нем в воздух подняться сможет!

— Ну и как он будет лететь? — тут же задал Туполев провокационный вопрос. — Вперед что его потянет? Еще один винт?

— Второй винт нужен, — согласился я, — но на хвосте.

— Для чего? — удивился конструктор.

— Чтобы сам аппарат по своей оси не вертело. Я когда о мощном винте думал, понял, что сам вертолет будет закручивать. Вот чтобы стабилизировать его, и нужен винт на хвосте. Но расположенный вертикально, как на самолете, и сбоку. А для движения вперед-назад можно верхний винт наклонять. Или вообще — сделать два винта на крыльях, как на самолете, только расположить их горизонтально. Как такой самолет поднимется в воздух, винты опускаются в горизонтальное положение, и получается обычный самолет.

Вот эта идея заинтересовала Туполева гораздо больше.

— Интересно. Но механизация крыла получится сложной. Выдержит ли конструкция? Смогут ли два винта поднять такой самолет вертикально, без разгона? — стал вслух размышлять Андрей Николаевич.

— Но ведь идея не фантастическая? — заметил я.

— А? — отвлекся ушедший в свои мысли Туполев. — Да, конечно, она вполне реализуема. Но вот хватит ли мощностей двигателей — тут большой вопрос. Знаешь, ты не против, если я поделюсь твоей идеей с одним человеком? Есть у меня знакомый инженер, который увлекается необычными конструкциями самолетов.

— Да конечно, буду только рад, если эта идея кому-то поможет.

Попрощавшись с Туполевым, я с чувством выполненного долга покинул ОКБ. Глядишь, и будут у СССР свои вертолеты гораздо раньше, чем появились в моей прошлой жизни.

В середине марта ко мне снова пришел Савинков. На этот раз он не повез меня к товарищу Сталину, а передал документы для университета о моей «командировке по линии партии» и бумагу, подтверждающую, что я действую по заданию Иосифа Виссарионовича.

— Это показывать при острой необходимости, — указал Савинков на бумагу. — Только если кто из местных партийных или иных работников вздумает мешать. Но лучше сильно не светить ей.

Причины мне были понятны. Фиг мне что будут рассказывать на месте, если узнают, что я от Сталина. Скорее будут «лапшу на уши весить».

— Скажешь, что от газеты «Правда» журналист. Вот подтверждение, — подал он еще один документ. — А вот командировочные, — из рук служивого ко мне перекочевала стопка рублей.

Не особо много, где-то чуть больше трех сотен. Покупать билеты на поезд я должен сам с них, а сколько мне кататься — тоже самостоятельно определяю.

— Как вернешься, напишешь отчет, — предупредил Савинков.

После чего попрощался и ушел.

Ну что же, задание получено, пора выполнять. Откладывать я не стал и уже на следующий день занес документы декану, попрощался с Людой и отправился на вокзал. По дороге приобрел стопку газет, чтобы было не скучно ехать.

Сильно далеко на первый раз от Москвы я не собирался удаляться. Буквально отъеду километров на пятьдесят, а там уже и буду смотреть. Если что потом и дальше проехать можно. Чтобы хоть как-то ориентироваться, взял еще и карту Московской губернии. За ней пришлось идти в букинистическую лавку, да и стоила она не мало, зато я хоть смогу понять, где нахожусь.

Разместившись в вагоне, я затолкал чемодан со своими вещами под лавку и достал первую попавшуюся газету из купленных.

— Да ну на…! — вырвалось из меня непроизвольно через десять минут.

Я потер глаза, считая, что мне померещилось, но буквы в газете остались неизменными. В статье, которая вызвала у меня такую бурную реакцию, говорилось о предложении рабочими Ленинградского завода «Красный Выборжец» организовать социалистическое соревнование. Но удивило меня не это, а фамилия инициатора. И удивился бы любой, кто жил в моей прошлой жизни. Потому что фамилия такого инициативного работника была — Путин!

Глава 6

Март — апрель 1929 года

— Чего кричишь, парень? — обернулся ко мне мужик с соседней лавки.

По виду — типичный крестьянин. В тулупе, борода лопатой, в зубах самокрутка, которую он неторопливо смолил.

— Да так, фамилию знакомую увидел в газете, — пробормотал я.

— Это какую?

— Да вот, — показал я ему статью о Путине. — Думал, друг мой, а оказалось — однофамилец.

Мужик успокоился, а я вернулся к статье в газете. И правда, не померещилось мне. Путин. Только инициалы — М. Е.

— Родственник? Предок может? — прошептал я себе под нос.

И стал вспоминать, как могли звать деда Владимира Владимировича. Через несколько минут вспомнил, как по телевизору показывали шествие Бессмертного полка. Там президент шел в первых рядах с фоткой своего отца-фронтовика. И инициалы у него были — В. С.

— Не, однофамилец просто, — пришел я к выводу.

Но как тесен мир! А может и не однофамилец, а все же родственник, но дальний.

До намеченной первой «точки» — деревни, я добрался за три часа. Поезд шел неторопливо, останавливался почти в каждой деревне по пути, неудивительно, что такой короткий отрезок я так долго ехал.

Сойдя на дощатый «перрон», я осмотрелся. Небольшой помост с деревянной лестницей — вот и вся станция. В сотне метров виднеются одноэтажные постройки. К ним идет накатанная колея дороги. Снег еще лежал, хотя проталин хватало, да и по ночам прихватывал морозец. От того в колеи были полузамерзшие лужи, сейчас смотрящие на меня мутными 'глазами"-омутами. Перехватив поудобнее чемодан, я двинулся к деревне.

Встретил меня лай собак, да мычание редких коров. На околице пара детей с любопытством пялилась в мою сторону, шепотом обсуждая приезжего.

— Эй, парни, не подскажите, где здесь сельсовет? — крикнул я им.

— Тот дом, — махнул мне рукой старший в этом дуэте пацан лет десяти.

Прикинув, куда он указал, я пошел вдоль дороги.

По пути из окон домов выглядывали преимущественно женщины. Не очень большое количество мужиков и молодых парней, что я встретил, смотрели недобро, а одеты они были или в военную форму, или в очень похожую на нее гражданскую. Дойдя до большого дома, я прикинул — это ли сельсовет?

— Чего надоть? — крикнул вышедший из дверей мужик.

— Где сельсовет, не подскажите?

— Туда иди, — махнул он рукой дальше по дороге, указав на дом в паре десятков метров, что был по площади чуть поменьше.

— Спасибо!

Возле здания сельсовета, в отличие от остальных домов, не было какого-то двора. Точнее, участок был, но не было ощущения, что тут грядки садят или что иное. Дверь оказалась заперта, а на мой стук никто не вышел. Я растерялся. Что дальше-то делать? Куда идти?

На помощь пришла молодая девушка моего возраста, которая вышла из того же дома, где мне ответил неприветливый мужик.

— Тебя как звать-то?

— Сергей.

— А меня Евдокия, — кокетливо сказала она. — Тебе Лексей Ваныч нужен?

— Если он глава вашего сельсовета, то да.

— Дома он.

— Покажешь?

— Может, и покажу, — хихикнула Евдокия, стрельнув в меня глазками.

— Дунька! — раздался крик мужика. — А ну вертайся назад!

Девушка оглянулась испуганно и, поджав губы, сбежала. Тяжело вздохнув, я снова вернулся к тому мужику, который сначала мне дом сельсовета показал, а после и с девушкой поговорить не дал.

— Где вашего главу искать, не подскажите?

— А ты кто такой будешь?

— Журналист, из Москвы. Статью написать хочу о том, как у нас на селе живут.

— Ишь ты, — фыркнул тот недовольно. — Журналист. Третий дом дальше.

Наконец я нашел нужного мне человека. Алексей Иванович оказался мужиком лет сорока. Вместо правой ноги — деревяшка. При ходьбе он опирался на выструганную палку, похожую на посох. Вместе с ним жила его жена, две дочки и сын подросток.

— Журналист, говоришь? — с прищуром посмотрев на меня, переспросил глава сельсовета.

Сидели мы в его доме на кухне на лавках. В доме была жарко натоплена печь, а для освещения на столе стояла лучина, дающая тусклый свет. В ее лучах мужик казался загадочным старцем, а не еще не старым мужчиной. Из проема вглубь дома на нас с любопытством посматривал его сын. Хоть и светло на улице еще, а дома окна маленькие, света не хватало. Дочери как показались разок, так и скрылись в доме. Лишь жена поставила нам на стол пару кусков хлеба, да каши в мисках. И все.

— А как зовут тебя, паря?

— Сергей. Огнев.

— Огнев, говоришь?

Тут он хитро блеснул глазами.

— Уж не тот ли Огнев, что в газете статью писал? И о ком сам товарищ Сталин на Пленуме говорил? Студент, небось?

Я понял, что не получится мне скрыть свою личность. Вон, просто услышав мое имя, уже все про меня человек знает.

— Да не напрягайся ты так. Али не хочешь, чтобы тебя признали?

— Хотел бы, чтобы до поры обо мне разговоры по деревне не шли.

— От меня ничего не услышат, — кивнул глава и шикнул на сына. Тот тут же скрылся в комнате. — С Олежей тоже поговорю. А на счет остального — не боись. Я читать газеты люблю, да и должность обязывает, — пояснил он свою осведомленность. — Так с чем прибыл, Сергей?

— Узнать, чем живете, — пожал я плечами.

— Как колхозы ввести, смотреть будешь? — в лоб спросил он меня.

— Они в любом случае будут введены, — не стал я отпираться. — Но уж лучше, если это будет сделано не только из-под палки, но и хоть какая-то законность будет соблюдена. Чтобы в случае чьего-то самодурства на местах на такого активного укорот был.

Алексей Иванович задумчиво покивал.

— Добро, обскажу я тебе, как мы живем. Авось, и правда что дельного сможешь о нашем житье-бытье передать. Твоя правда, самодуров везде хватает.

И он рассказал. Что мужиков на селе мало — сначала в империалистическую забрали многих, потом гражданская сразу — и туда народ пошел. В итоге в деревне почитай на одного мужика три-четыре бабы приходится. Ну, это я и сам заметил. Что коней почти нет — опять же забрали в войска для кавалерии. Пахать теперь или на одной лошади, или вообще на собственном горбе приходится. Я все записывал, чтобы ничего не упустить.

— Так еще и народ сильно-то в деревне не держится. Все в город норовят сбежать. Особенно те, кто помоложе, — продолжал глава. — Там и почет, и деньга вертится. Так что у меня в деревне почитай лишь три сотни душ еле наберется. А раньше бывало и до тысячи доходило.

Неутешительная статистика.

— А что у вас с кулаками? Есть?

— Как не быть, — хмыкнул Алексей Иванович. — Видел дом большой, что недалече от сельсовета стоит? — я кивнул. — Вот в нем и живет наш главный «кулак». Петро Самойлов. У него одного две лошади. Приходится к нему на поклон идти, когда пахать надоть.

— И как к нему относятся? Сам он что говорит?

— Да как у нас к зажиточным относятся, — хохотнул Алексей Иванович. — Завидуют люто, да поносят за глаза. Он же сейчас шальной стал. Понимает, что скоро может лишиться всего. Волком на каждого глядит.

— Он сам не хочет колхоз создать? — спросил я. — Чтобы свое имущество в него перевести и уже там всем руководить?

— Не слыхал такого, — озадачился глава. — А ведь и верно! Кто ему мешает так сделать-то? Только собственная жадность. Делиться кто же любит?

— Не сделает, и правда всего лишится. Если он не дурак, поймет, что когда не можешь что-то предотвратить, надо это возглавить.

— Хорошо сказал, — крякнул мужик. — Токмо он быстрее удавится, чем с кем-то поделится своим добром за просто так.

— Значит, дурак, — констатировал я.

А себе сделал пометку — добавить в законы возможность для кулаков «переквалифицироваться». Тогда с их стороны меньше сопротивления будет. Может этот Петро и не воспользуется шансом, но наверняка найдутся люди и поумнее его. Я же так поступал не только и не столько из гуманных соображений, сколько из логики. Раз человек смог хорошее хозяйство собственное создать и содержать, то и в роли председателя колхоза будет на своем месте. С толком сможет распорядиться новыми возможностями и выполнить спускаемый план.

После обстоятельного разговора с Алексеем Ивановичем, я все же попросил его собрать мужиков, чтобы уже у них напрямую узнать, что они думают. Да того же Самойлова послушать! Одно мнение — хорошо, но ведь глава со своей колокольни на все смотрит. И в чужие мысли залезть не может.

— Олежа! — кивнув на мою просьбу, крикнул глава. И из комнаты тут же высунулась любопытная головенка подростка. — Сходи по домам, скажи, что всех у дома сельсовета собираю. Про Сергея и об чем мы гутарили — не базлай, понял?

Тот понятливо замотал головой и умчался из дома.

— Через полчаса пойдем, — удовлетворенно заявил мужик.

Просидев оговоренное время, мы выдвинулись в сторону сельсовета. Там уже собрался народ. Ждали только нас. Над толпой шел ропот перешептываний и разговоров. Выйдя к крыльцу здания, Алексей Иванович призвал людей к тишине и дал мне слово.

— Товарищи! — начал я. — Я журналист из газеты «Правда». Пишу статью о жизни в деревнях. Сейчас готовится постановление о введении всеобщей коллективизации хозяйств, — мои слова о коллективизации сразу вызвали шум, и главе пришлось потратить несколько минут, чтобы успокоить толпу. — Это вопрос решенный, нравится вам, или нет. И не мной, а партией и правительством. Я же хочу узнать ваше мнение и написать о том статью. Вы можете мне рассказать все, как есть, чтобы вас услышали в Москве. Итак товарищи, что скажете?

Снова выкрики и громкие возмущения. Алексей Иванович еле успокоил деревенских, после чего призвал задавать вопросы по очереди.

— Что с моим хозяйством будет? — вышел вперед уже знакомый мне Петро, который указал дорогу к дому главы. — У меня оно самое справное. Я ж теперича кулаком считаюсь! Рази ж это справедливо, если у меня все отымут? Я пот и кровь из года в год проливал, над всем трудился и что? Теперича все отдать⁈

— И правильно! — раздался выкрик из толпы. — Жируешь, пока мы голодаем — так и поделом тебе!

Тот зло зыркнул в толпу, но все же снова повернулся ко мне, ожидая ответа.

— Придется отдать, — признал я. Народ тут же довольно заголосил и заулюлюкал. Не любят тут Самойлова. — НО! — попытался я перекричать толпу, народ постепенно утих и я продолжил, — ты можешь сам все сдать в колхоз. И возглавить его…

— Да пошел он на х.! — снова злой выкрик из толпы.

— Цыц! — гаркнул глава, и люди притихли.

— Возглавить, — продолжил я, — и тогда отделаешься малыми потерями.

Ну, я так видел и надеялся на это. А уж как в итоге получится — лишь время покажет. Петро замолчал и, сверкнув недовольно глазами, скрылся в толпе. После него пошли иные вопросы. Кто будет заниматься «отъемом» и «правильным разделением» средств. Когда начнется коллективизация. Что конкретно стоит ожидать. И тому подобное. Даже вышла старушка и спросила — будет ли восстановлена церковь. Вообще не по теме, но этот вопрос, оказалось, волновал многих крестьян, особенно тех, кто постарше. На что мог, ответил, а когда не знал ответа — честно признавался в этом.

Разошлись люди только часа через два, взбудораженные и во многом ошеломленные. В конце я попытался сам задать вопросы, как и хотел изначально. А то получилось, что это я отвечал на их вопросы, а не они на мои. Переживали в основном люди о том, как состоится посевная. Сеять не на чем, а иногда и откровенно нечего. Поделились малым количеством скота. В том числе и кур. Про коров и коней вообще молчу — тут каждый жаловался, что нет их, а хотелось бы. Про малое количество инструмента местный кузнец напомнил. И железа нет, чтобы его справить. Короче, по итогу выходило — ничего нет, все надо. Уж не знаю, насколько это так. Вроде когда шел, мычание коров мне не померещилось. Слышал про крестьянскую прижимистость, так что может и приуменьшают. Но когда шел от поезда по деревне и правда скота почти не видел. Может быть и так, что правда все. Каждый ответ я записал, после чего распрощался с Алексеем Ивановичем и отправился на станцию. По плану мне предстояло в течение недели проехать минимум по двадцати деревням и селам. Это по два-три села в день. Успею ли?

Не успел. Моя «командировка» растянулась почти на две недели.

В разных местах меня встречали, как бы банально это ни звучало, по-разному. В одном селе так чуть собак не натравили, подумав, что я из соседней деревни и вынюхиваю что-то. Хорошо, вовремя разобрались. А с той деревней у села шла вялотекущая война за луга, где траву для скотины косят. Но где бы я ни был, в целом жалобы были одни и те же: мужиков мало, скота нет или почти нет, зерна для посевной мизер. Было и еще одно отличие — нашлись «кулаки», которые хотели бы сами создать колхоз, в отличие от Петро, но боялись, как бы их в чем не обвинили. В укрывательстве имущества или еще чего.

Возвращался домой я загруженный новыми впечатлениями и информацией. Далеко не самой радужной. Да и люди на селе — сплошь худоба, да усталые и мрачные лица. И вот от них товарищ Сталин требует подвига? Так ведь уже то, как они живут — подвиг. Точно нужно его идею упорядочить в рамках законодательства, а то из-за озлобленности и неграмотности перегибы на местах неизбежны. До сих пор вспоминаю выкрики из толпы, как люди хотели кулака чуть ли не прямо сейчас, при мне, раскулачивать. А войдут во вкус — так и понесется.

Вернувшись, первым делом схватил Люду в охапку и потащил ее на прогулку. И соскучился, и отвлечься хотелось. И уже после стал составлять отчет для Иосифа Виссарионовича. Савинков явился уже на следующий день после моего появления в университете — не иначе у него там соглядатай есть. Или из деканата позвонили, если он там такую просьбу оставлял.

Передав ему отчет о своей поездке со всеми впечатлениями и своими мыслями, я вернулся к работе над законами для коллективизации. Но с учетом полученного опыта многое пришлось редактировать. Не все нюансы деревенской жизни учел. Мало что учел, если честно. Не знал я, как в селах живут.

Незаметно наступил апрель. Становилось все теплее, зима все больше отступала. По ночам еще подмораживало, но днем уже была плюсовая температура. Это повышало настроение.

Словно намереваясь испортить его, начался очередной Пленум, на котором был снят с должности товарищ Бухарин. До этого он занимался газетой «Правда» (даже удивительно, как я смог ездить по селам от их имени) да был генеральным секретарем Коминтерна. Теперь — все. «Съел» его товарищ Сталин.

Про меня на какое-то время будто забыли, но это было не так. К концу Пленума ко мне снова заявился Савинков — товарищ Сталин ждал меня у себя. Собрав все материалы по коллективизации, плюс — дополнения в трудовой кодекс по «седьмому часу», я отправился в Кремль.

Иосиф Виссарионович выглядел довольным. Еще бы! Избавился от еще одного соперника на политической арене.

— Ну как, товарищ Огнев, ваша поездка? — с улыбкой спросил он меня.

— Продуктивно, но печально, — вздохнул я и передал генсеку бумаги.

— Вот как? — вроде как удивился Сталин, после чего придвинул бумаги к себе.

Дополнения к трудовому кодексу он прочитал и удовлетворенно отодвинул на край стола. А вот мои заметки по командировке изучил более внимательно. После чего задал неожиданный вопрос:

— Товарищ Огнев, а почему вы еще не состоите в партии?

Глава 7

Апрель 1929 года

Вопрос товарища Сталина стал для меня столь неожиданным, что я не сразу нашелся с ответом. Тот меня не торопил, но и риторическим его вопрос не был, надо было что-то сказать.

— Так мне только в этом году восемнадцать исполняется. Не рано ли? — наконец вымолвил я.

И ведь действительно, хоть я и думал вступать в партию, но уж никак не раньше своего совершеннолетия. В этом времени это понятие было довольно размыто. Еще буквально до революции вполне себе венчали с шестнадцати лет, считая человека вполне созревшим для брака. Хотя и полноценно взрослым такого парня еще не считали. Понятие «мужчина» здесь еще осталось. А оно включает в себя два слова: муж и чин. То есть, человек, достигший какой-то весомой должности, а не безработный или висящий на шее у родни. Я же еще и не женился, и должности какой-то не имел. Потому и относились ко мне больше как к подростку, слегка снисходительно. Но это те, кто постарше и со мной незнаком. Однако революция многое поменяла. В частности — отношение к «чину». Были мальчишки моего возраста, которые в гражданскую войну подразделениями командовали. И ничего, их вполне слушались и подчинялись, несмотря на года. Но сравнивать себя с ними я даже не думал. Да и осталось еще из прошлой жизни понятие, что совершеннолетним мужчиной я стану в восемнадцать лет. И до этого срока о партии даже не мечтал.

— Разве у нас есть закон, ограничивающий вступление в партию по возрасту? — подколол меня Иосиф Виссарионович.

Я на это промолчал.

— В партию вступают по поручительству трех действующих членов либо, если есть стаж работы в ВЛКСМ, — продолжил товарищ Сталин. — Есть мнение, что вы обладаете и тем и другим. Поэтому не вижу препятствий. Или вы желаете остаться беспартийным?

И никакого осуждения или угрозы я в этом вопросе не заметил. Иосифу Виссарионовичу просто было интересно, хочу ли я в партию или нет. Во всяком случае, мне так показалось. За несколько встреч уже успел немного изучить его мимику и интонации в голосе.

— Нет, я собираюсь вступить в партию.

Удовлетворившись моим ответом, товарищ Сталин все же перешел к моим наметкам по коллективизации.

— Значит, крестьяне по вашему мнению не смогут в ближайшее время повысить свою производительность?

— Дело даже не в единоличных хозяйствах, а в том, что у них для этого материальной базы не хватает, — сказал я. — Какой толк от того, что имеющееся зерно они посеют не раздельно, как раньше, а все вместе? Больше его от этого не станет. Единственное, чем мы можем им помочь — вернуть лошадей из армии, хотя бы часть, да механизировать их труд.

— И что вы предлагаете? Отменить курс на коллективизацию? — напрягся Иосиф Виссарионович.

Вот тут я смутился. Отменять никто ничего не будет. Да я и сам говорил, что коллективизация нужна. Но что реально здесь можно предложить?

— Ну-у-у… — протянул я, лихорадочно соображая, — не зерном единым, — вспомнился мне просмотренный с Людой фильм. — Узнать, какие культуры в разных частях страны лучше произрастают. Перераспределить текущие запасы. Чтобы ту же пшеницу садить не в бесплодных землях, а на более благодатной почве. Тут как раз изымание у крестьян их запасов и перераспределение имеет смысл. Дополнительно составить методички — как, что и где культивировать. Тут уже агрономы нужны. Тогда и ставить те же элеваторы для сбора зерна придется не в каждой деревне или селе. Уже экономия сил и средств и ускорение работ. Коров сводить в единое стадо, да создавать фермы — тут как раз колхоз лучше всего подойдет. И следить за ними проще будет, и распределение надоенного молока организовать по справедливости. Так сразу я не могу вам сказать, что еще организовать можно. Но требовать от каждого села — и зерно, и мясо, и овощи с молочными продуктами не выйдет.

Откинувшись на спинку стула, Сталин задумчиво посмотрел в стену, размышляя над моими словами. Через пару минут он вынес свой вердикт.

— Хорошо. Продумайте этот вопрос в кратчайшие сроки. Пусть даже тезисно, — выделил он с усмешкой последнее слово. Опять «укол» в мою сторону. — Я хочу, чтобы вы озвучили его на партконференции. Она пройдет сразу по завершению Пленума.

«То есть, у меня есть сутки, — сделал я вывод. — Мало. Придется ночь не спать».

Отказываться я даже не думал. Раз уж ввязался в это дело, нечего заднюю давать.

Сидел я над тезисами для своей речи перед партконференцией не всю ночь, но большую ее часть. Не выспался жутко, однако деваться некуда. С утра за мной заехал Савинков, и мы отправились в путь.

Народу собралось не мало, под тысячу человек. Все — делегаты от разных Советов — от местных, городского уровня, и до Советов республик. Также присутствовали просто высокопоставленные члены партии, занимающие посты в Политбюро и Президиуме ЦИК. Заявлено выступающими было шесть человек. Меня в этом списке не было, и я сначала облегченно выдохнул. И так засветился дальше некуда, еще и здесь участвовать в качестве оратора я не планировал. Но радовался я рано.

Первыми выступали товарищи Рыков, Кржижановский и Куйбышев, представляя разработанный ими первый пятилетний план. О нем самом было заявлено, как о комплексе «тщательно продуманных и реальных задач». Ну-ну. С этим я бы поспорил. Особенно, что касается тщательной продуманности. План давал основания для проведения целого ряда мер экономического, политического, организационного и идеологического характера. В частности — поддержать комсомольские походы «за коллективизацию» и создание машинно-тракторных станций (МТС). А во главу угла была поставлена ускоренная индустриализация страны.

Все шло в соответствии с заявленным протоколом партконференции, пока в конце их доклада не поднялся Иосиф Виссарионович.

— Товарищи, — вышел он к трибуне. — Считаю план товарищей Кржижановского и Куйбышева своевременным, но не полным, требующим доработки. В протоколе не было заявлено о его участии, но я хочу пригласить к трибуне товарища Огнева. Сергей Огнев — комсомолец. Он уже представлял свои замечания по декрету по переводу рабочих на семичасовой рабочий день. А после с товарищами Вышинским и Жижиленко работал над сводом законов для этого декрета, который был введен в начале этого года. Положительные результаты после этого уже видны. Процесс стал более регулируемым и направленным в нужное русло. Недавно по моей просьбе товарищ Огнев проехал по деревням нашей страны, чтобы узнать мнение крестьян. Чего им не хватает для того, чтобы выполнить предложенный план пятилетки. В чем еще может понадобиться наша помощь. Кто за то, чтобы выслушать комсомольца Огнева?

— Тут партконференция, а не комсомольское собрание, — первым высказался против какой-то мужчина в первых рядах.

— Вы правы, товарищ Угланов, — внезапно даже для самого мужчины согласился с ним Сталин. — А потому я спросил товарища Огнева, хочет ли он вступить в партию, и Сергей выразил свое горячее одобрение этой идее.

«Фига себе! Горячее одобрение, — шокировано подумал я. — Вот Иосиф Виссарионович мои слова интерпретирует!» А Сталин продолжал удивлять.

— Я готов лично порекомендовать товарища Огнева для вступления в нашу партию. Кто еще меня поддержит?

Вот это да! Вступление в партию какого-то комсомольца Сталин решил вынести на поля конференции. Даже звучит дико. Но видимо это какая-то комбинация Иосифа Виссарионовича. Вон, сразу и не сомневаясь поднял руку Молотов, дав свой голос «за». А после и Ворошилов поддержал просьбу Сталина. С последним все понятно — он за Иосифа Виссарионовича «горой».

«А может потому и показали всем и каждому сейчас этот спектакль? — вдруг как озарение пришла ко мне мысль. — Что я — стопроцентно верный последователь Сталина. И никто теперь даже подумать не сможет, что это не так! Даже если я на Красной площади во весь голос буду это отрицать!»

Немного пришибленный, я вышел к трибуне. Члены конференции смотрели на меня по-разному, напомнив мне тут же реакцию студентов в университете, после подобного выступления Сталина, когда он впервые упомянул мою фамилию. Правда были и новые эмоции. Кроме интереса, любопытства и раздражения, присутствовали снисхождение, равнодушие и недоумение и даже я заметил пару откровенно ненавидящих взглядов.

— Кхм-кхм, — прокашлялся я, а то горло от столь острого внимания внезапно пересохло. — Спасибо за оказанное доверие. Постараюсь его оправдать.

После чего я положил на трибуну перед собой листки с «тезисами», и вопросительно посмотрел в сторону товарища Сталина.

— Мы вас слушаем, товарищ Огнев, — кивнул он мне доброжелательно.

Ну я и начал. Еще в кабинете Иосифа Виссарионовича высказывал первые мысли о необходимых мерах по коллективизации, а пока дома сидел и писал, сумел их упорядочить, да еще несколько моментов вспомнил и добавил.

В целом смотрелось, что я словно просто уточнял, на что конкретно нужно обратить внимание при выполнении плана. Сам не ожидал, что так получится. И упор в моих тезисах был на продовольственную часть, ее реализацию, а не промышленную, как в плане. Выслушали меня сдержанно. Многие судя по лицам еще не до конца понимали, чего в итоге хочет товарищ Сталин. С одной стороны он всеми силами «пинает» Президиум для составления пятилетнего плана и индустриализации страны, ущемляя для этого крестьян по максимуму. А тут я — со своими тезисами, которые направлены как раз то, чтобы крестьянам жилось легче. Правда «легче» лишь в условиях принятой пятилетки, но все же…

После своего выступления, задерживаться на конференции я не стал. На адреналине прочитал свои листки, а как сошел со сцены — тут же навалилась усталость, и организм напомнил, что я полночи не спал. Откат пошел. В итоге я вернулся домой и просто упал на кровать, сразу провалившись в сон.

* * *

Первый день партконференции закончился.

По его итогу поставили задачи:

— в относительно короткий исторический срок догнать и перегнать в технико-экономическом отношении передовые капиталистические страны;

— обеспечить быстрый рост индустрии и подъём сельского хозяйства;

— развернуть движение масс за культуру;

— повести дальнейшее наступление на капиталистические элементы в городе и деревне;

— неуклонно укреплять обороноспособность.

В целом — ничего неожиданного, кроме просьбы товарища Сталина и выступления почти никому неизвестного комсомольца, на ней не произошло. Да, для дальнейшего будущего страны ее итоги очень важны и являются переломными для политики государства. Но все, кто присутствовал, заранее знали об этом.

Вот прояснить последний вопрос к Сталину и подошел Ворошилов.

— Не понимаю, Иосиф, зачем тебе этот студент? — спросил он напрямую.

— А что ты видишь? — прежде чем ответить, спросил генсек одного из самых верных своих людей. — Что такого сегодня произошло?

— Да ты фактически перед всей страной заявил — этот Огнев, мой человек! — простодушно рубанул Ворошилов.

— Все так.

— Но для чего?

Именно этот вопрос больше всего мучал Климента Ефремовича.

— Так это же просто, — хмыкнул Сталин, начав забивать свою трубку. — Или сам догадаться не можешь?

— Чтобы другие к нему более серьезно отнеслись?

— И это тоже, но не главное.

— Ты привязал его к себе? — дошло до наркома по военным и морским делам. — Но что в нем такого?

Прежде чем ответить, Иосиф Виссарионович раскурил трубку и убедился, что рядом никого нет.

— Я хочу сделать его своими глазами и ушами. Не пошлю же я тебя вот так — по деревням, — весело усмехнулся Сталин.

— Да я и не против, если для дела, — тут же отозвался Ворошилов.

— И что толку? Разве наркому люди будут отвечать так же, как студенту и журналисту?

— Но есть же сотни иных.

— Таких — нет, — твердо заявил Сталин.

Увидев ожидающее недоумение в глазах верного соратника, Иосиф Виссарионович все же «сжалился» и ответил более развернуто.

— Мне нужен не только тот, кто сможет собрать сведения, но и обратит внимание на не очевидные для нас вещи. Сможет сделать выводы и грамотно их озвучить. А главное — не побоится этими выводами поделиться со мной, даже если они мне не понравятся. Я не зря сравнил его со своими глазами и ушами. И такое демонстративное принятие в партию нужно, чтобы он не переметнулся. Как правило, люди, имеющие свое мнение и не боящиеся его отстаивать, могут в любой момент предать. На Николая посмотри, — сказал Сталин, имея в виду Бухарина.

— А он не предаст?

— Я не дам ему такой возможности, — жестко заявил Иосиф Виссарионович.

Климент Ефремович задумчиво покивал головой. Действительно — кто сейчас решится подойти к Огневу? Только чтобы «подмазаться» к Сталину, но уж вряд ли решатся переманить к себе. Будут думать, что парень считает себя сильно обязанным и не захочет предать ТАКОГО покровителя. Ну а когда все же решатся, нарком не сомневался, Иосиф придумает еще что-то, чтобы студент не принял подобное предложение.

* * *

На следующий день я «проснулся знаменитым». Во всяком случае для тех, кто меня знает. И даже на улице я иногда замечал на себе задерживающиеся удивленные взгляды.

В университете меня вызвал к себе Жидунов и спросил, хочу ли я после принятия в партию остаться еще и в комсомоле.

— А такое возможно? — уточнил я.

Почему-то подумал, что состоять и там и там нельзя. Уж не знаю почему.

— Конечно, — даже удивился Георгий Юрьевич. — Из комсомола уходят только после двадцати восьми лет, а до этого времени никто тебя гнать не будет.

— Тогда останусь, — решил я, чем весьма обрадовал комсорга.

Впрочем, вскоре я узнал причины его радости — тот как бы вскользь сказал, что хотел бы, как и я, лично быть знакомым с товарищем Сталиным. Напрямую не попросил, но намек более чем прозрачный. Я помнил, как он еще недавно с жаром выступал против меня за исключение из состава комсомола, поэтому такого жирного намека предпочел «не заметить».

Сама партконференция одним днем не завершилась. Сегодня было новое выступление уже товарища Калинина по теме «Пути подъёма сельского хозяйства и налоговое облегчение середняка». Почему мне не дали вместе с ним выступить, ведь мои тезисы выглядели бы гораздо лучше и логичнее в этот день, я не знал. Это же заметил и Угланов. Если вчера я не знал, кто это, то сейчас меня просветили — кандидат в члены политбюро, член оргбюро и секретарь ЦК. А еще — сторонник Бухарина. Он же опять поднял тему моего показательного вступления в партию под конец дня. Видимо весь вечер и день собирали обо мне информацию, в надежде нарыть что-то негативное и «укусить» Сталина. Ну что сказать? Он попытался указать собравшимся, что «принятый в партию товарищ Огнев — был однажды выгнан из комсомола, и если бы не товарищ Бухарин, назад бы меня не приняли. Есть над чем задуматься». Но то ли он получил не полную информацию, к чему я склоняюсь, то ли просто ухватился за факт моего исключения и положительного участия в моей жизни Бухарина, однако в итоге Сталин использовал это против него самого. Так я узнал, что моему исключению не только поспособствовал секретарь горкома, но он же оказался родственником директора предприятия, про которое я писал в своей статье. О чем и сказал товарищ Сталин, назвав это недопустимой и вредной «смычкой» партийного работника с «посчитавшим себя новым буржуем» директора. И сравнил с дореволюционными временами, когда во власти были князья, а заводами управляли их родственники или поставленными ими люди. И этого секретаря уже поперли из горкома, а Иосиф Виссарионович предложил «провести чистку» среди партийных работников, связанных родственными узами с руководителями промышленных предприятий. Ну а помощь Бухарина мне и вовсе была показана, как «несущественная» и что никакой помощи-то и не было. Мне лишь передали благодарность за статью, что легко проверяется. Вернули же меня в комсомол без ведома товарища Бухарина, и не нужно «подмазываться» к этому факту.

Так впервые на партконференции были упомянуты «чистки в партии». Но это был не последний раз. На пятый день был произведен сконцентрированный удар по всем сторонникам Бухарина. Выступал уже Молотов с докладом «отход группы т. Бухарина от генеральной линии партии в сторону правого уклона». По итогу прений не было, а тот же Угланов лишился в этот день всех постов. Вот так закончился апрель 1929 года.

Глава 8

Май — август 1929 года

— Видеть тебя не хочу! — крикнула Люда и ушла.

Я стоял и не знал, что делать дальше. Встреча не задалась. Я посетил Говориных в начале мая. Как отоспался, да пришел в себя, сразу после занятий захотел встретиться со своей девушкой. Вот только она этой встрече была не рада.

Началось все с обвинений. Какой я мерзкий и нехороший. Как я мог так поступить с товарищем Бухариным.

— Но мы ведь говорили на эту тему! — справедливо заметил я. — Ты же знаешь, как было на самом деле!

— Но он ведь все равно тебе помог! — воскликнула Люда. — Пусть и не знал, что тебе нужна помощь. Что это меняет? Неужели ты совсем не знаешь, что такое «благодарность»?

— Но что я мог сделать?

— Да хотя бы попросить товарища Сталина, чтобы он не выгонял Николая Ивановича! Ты хоть раз с ним говорил об этом? — я промолчал, и она торжествующе воздела указательный палец вверх. — Вот! Ты ничего не сделал, чтобы помочь ему!

— Да кто он тебе такой, что ты так о нем переживаешь⁈ — справедливо возмутился я.

— Важно не это, а как ты себя повел! Теперь и у товарища Бухарина и у других огромные проблемы! А мой любимый ни-че-го не сделал! Даже не попытался! А за меня ты так же бороться будешь? Видеть тебя не хочу!

Вот так и закончилась наша встреча. По сути, даже не начавшись толком. Вроде и не дура Люда, но сейчас я ее логики понять не мог. Потоптавшись немного перед дверьми их дома, куда я вышел встречать девушку, я уже поднял руку, чтобы постучаться… и опустил ее.

— Да к черту! — зло процедил я. — Я ни в чем не виноват. Если не понимает этого, то не мои проблемы.

После чего просто ушел. На душе было скверно. Не такого приема я ожидал.

* * *

Закрыв дверь перед лицом Сергея, Люда развернулась и спиной сползла по ней, скрыв лицо ладонями. Ей было плохо.

С самого утра день не задался. Стоило ей прийти на работу, как тут же поругалась с лучшей подругой, Светкой. У нее отец состоял в партии и поддерживал идеи Бухарина. Ключевое слово — СОСТОЯЛ. Теперь не состоит. Дома у подруги все в растерянности. А тут еще Сергея сам товарищ Сталин в партию принял. Хотя до этого Люда всем говорила, что товарищ Бухарин Сереже помог, в комсомол назад вернул. Вот подругу и «понесло».

— Да как ты можешь с таким человеком встречаться⁈ Он же предатель! Он и тебя бросит, как только более хороший и выгодный вариант найдет! И не мерзко тебе с таким встречаться⁈ — кричала подруга Люде в лицо.

У девушки тогда от стыда пылали уши. Хотела сквозь землю провалиться — на весь цех ведь крику было! Так и сам Сергей — словно его это совсем не касается, и он поступил абсолютно правильно. Вот и сейчас — даже не подумал признать, что ошибся! Ну как так можно?

«Наверное, Светка права, — с горечью подумала Люда. — И он меня бросит. Найдет красивее, или у которой папа — сторонник товарища Сталина, и все. Ему карьера важнее. Правильно я все сделала. Пусть подумает над своим поведением. И если ничего не предпримет — значит лучше сейчас все закончить. Пока он меня сам не бросил».

От последней мысли стало горько и обидно. Аж слезы из глаз полились. В таком состоянии ее и застала мама.

* * *

Чтобы отвлечься от внезапной ссоры с Людой, я решил уйти с головой в работу. Да и учебу никто не отменял. Преподаватели, увидевшие, что мои труды одобряются властью, и я реально делаю то, что влияет на жизнь всей страны, стали давать больше материала. Подсказывать, на что обратить внимание в прочитанной лекции. Какие возможны нюансы. Это очень помогало.

Александр Александрович даже отметил, что теперь гораздо меньше вынужден делать замечаний и пометок в черновиках, что я приношу ему. А вот Вышинский как разносил наш труд, так ничуть и не изменился. Словно я и не стал лучше понимать в законах, всегда находил ошибки или не учтенные моменты.

Дополнения к «седьмому часу» мы почти закончили. Уже к лету точно все завершим. А вот с законодательной базой для коллективизации дело шло туго. Требовалось обозначить или временные рамки, как долго крестьяне должны «совершать трудовой подвиг», или же ввести критерии, по которым можно будет определить, что результат достигнут и можно улучшить жизнь на селе. Не тянуть с них все до последнего. По здравому размышлению, мы с Жижиленко пришли к выводу, что лучше второй вариант. Но вот сами критерии — с ними было не просто. На что опираться? Написать конкретные показатели, к которым должны стремиться на селе? Или пойти путем сравнения? Насколько в процентах улучшились показатели в новом году, и отталкиваться в решении об улучшении условий труда крестьян от этого.

— Скомбинируем, — выдохнул я.

Александр Александрович с интересом посмотрел на меня, ожидая развернутого пояснения.

— В первые года — сравнительная статистика пускай действует. Был ли прирост продукции или нет. Все равно сразу на необходимый уровень производства того же мяса они никак выйти не смогут. А улучшать их жизнь лучше из года в год, как и обещал в своей речи товарищ Сталин. Вот если прирост был — можно и улучшить условия. А дополнительно поставим требуемый ежегодный показатель, к которому нужно стремиться. Как только его достигнут, уже вступать будут законы о выполнении нормы или ее не выполнении.

— Годится, — согласился со мной декан.

— Ну и про перевыполнение нормы добавить пункты. И сделать отдельные статьи про наказание, если перевыполнение привело к ухудшению показателей в следующие года.

— Это как? — спросил Жижиленко.

Может он и сам давно догадался, но сейчас действовал больше как преподаватель, принимающий экзамен у ученика.

— Ну например, забили весь скот, чтобы сдать мяса сверх нормы. А на следующий год в итоге — ни мяса, ни молока, ни прироста популяции скота.

Декан согласно кивнул, сделав еще одну пометку в черновой тетради, куда мы записывали свои мысли. Позже уже облечем их в форму декретов, постановлений или статьей в кодексах страны.

Так и работали. А в понедельник отнесли черновые варианты созданных законов Вышинскому. Тот снова нашел к чему прикопаться. Но хотя сейчас обратил наше внимание не на целые неучтенные моменты, а в основном указывал на лазейки, да нехватку кое-каких терминов. Когда мы закончили, Андрей Януарьевич отпустил меня, задержав для разговора Александра Александровича. Я спорить и ждать декана на выходе не стал. Мне еще в секцию «Динамо» идти. Туда и отправился.

* * *

Когда Огнев покинул кабинет, Вышинский снова пододвинул к себе черновые варианты декретов и постановлений.

— Хорошая идея с комбинированием планок, — заметил он.

— Сергей сам догадался, — усмехнулся Жижиленко. — Я думал ему подсказать, но не потребовалось. Растет парень.

Андрей Януарьевич задумчиво покивал.

— Как считаете, зачем он товарищу Сталину?

— Могу только догадываться, — пожал плечами Александр Александрович, не желая развивать тему.

Но Вышинского такой ответ не устроил.

— И все же? Догадки то ведь есть?

— И у вас они наверняка имеются, — осторожно заметил Жижиленко. — Но что толку с догадок?

— Ну не скажите, — покачал головой Вышинский. — Когда у разных людей их догадки совпадают, то это уже становится теорией. Уже опираясь на нее можно планировать, как действовать дальше. Думаю, у вас нет сомнений, что скоро большая часть власти уйдет в руки товарища Сталина?

— Высшим органом власти все равно останутся Съезды, — не согласился с ним декан МГУ.

— Но как часто они будут собираться? — хмыкнул Вышинский. — Также — раз в год? Или реже? Уже раз в два года начали их созывать. А в остальное время, кто правит?

— Президиум и политбюро.

— А под кого они сейчас «ложатся»? — вкрадчиво спросил Андрей Януарьевич.

Крыть Жижиленко было нечем, поэтому он промолчал. Удовлетворенно кивнув, Вышинский продолжил.

— Вот потому мне и интересно — что вы думаете об Огневе. Зачем он товарищу Сталину?

— У меня сложилось впечатление, что ему нужен с одной стороны — подконтрольный, но способный высказать свою точку зрения человек.

— А с другой?..

— Если что-то с коллективизацией пойдет не так, он послужит «громоотводом», — вздохнул Жижиленко. — Во всех документах на первом месте стоит его фамилия. Он придумал. Мы так — советники. Конечно, и по нам может попасть, но главный удар в случае провала придется на парня.

— Вот и я так подумал, — кивнул Вышинский. — Идея коллективизации — товарища Сталина. Но она уже принесла ему урон репутации у крестьян. Да и среди рабочих не все разделяют его позицию. А тут — хоть и сторонник Сталина, но все же не сам Сталин. К тому же молодой, да не опытный. Списать на такого перегибы легко, и поймут многие. Да, будут ворчать, а кто и кричать — что малолетнему несмышленышу такое важное дело доверил. Товарищ Сталин его даже может наказать. Но к тому моменту или дело будет уже выполнено, а если нет — станет ясно, что и как исправить. И не жалко вам своего студента? — внезапно сменил тему Вышинский.

— Он сам в это полез, — буркнул Жижиленко.

Андрей Януарьевич насмешливо покачал головой, вроде как соглашаясь, и больше не стал задерживать мужчину. Все что хотел, он выяснил.

* * *

До середины июня из новостей было только нападение китайцев на советских дипломатов в Харбине, да переименование Центральнопромышленной области в Московскую. А! Еще официально стали машинно-тракторные станции по стране строить. Ну и постановление-базис для коллективизации мы закончили. Работы там еще непочатый край, но уже прописаны основные определения (кто считается кулаком, кто середняком, а кто бедняк) и распределены полномочия — кто должен производить оценку имущества, кто отвечает за его изъятие (у кулаков), а кто карает при отказе от выполнения распоряжения правительства. Ну и основные меры наказания тоже написали. Все это еще будем уточнять и дополнять, но коллективизация по факту уже началась, так что хоть что-то выдать мы были обязаны.

С Людой я так и не смог помириться. Сама девушка ко мне не приходила, а когда я все же не выдержал и попытался снова навестить ее, то встретил холодный прием от ее мамы. Та вообще посоветовала забыть про ее дочь, и сказала, что Люда себе нового парня нашла. Я не поверил. Но увы, это подтвердилось. Когда пришел к ней на завод, там ее напарницы проводили меня в цех, где я увидел щебетавшую и обнимающуюся с каким-то молодым парнем Люду. И обнимал он ее эдак по-хозяйски, за талию, а она и не была против.

Это окончательно поставило для меня крест на наших отношениях. Было больно. Сильно. Не один год мы уже вместе. Но может лучше так, чем если бы мы официально расписались, да детей завели — а она вдруг стала проявлять свою натуру. Тешил себя только такими мыслями.

Тринадцатого же июня мне передали весть от Туполева. Андрей Николаевич просил меня прибыть в ЦАГИ для знакомства с авиаконструктором, которому передал мою идею по вертолетам.

Откладывать я не стал и уже на следующий день сразу после пар отправился знакомиться. Встретили меня не с распростертыми объятиями, но и откровенной враждебности не было. Вскоре я понял почему.

— Мы с винтокрылыми аппаратами уже второй год работаем, — рассказывал мне Алексей Михайлович Черемухин[1].

Худой брюнет, на голове — «воронье гнездо», щеки слегка впалые, а взгляд пронзительный. На вид ему около сорока лет, хотя оказалось, что только тридцать четыре. Он же и был тем самым авиаконструктором.

— И как результат? — с интересом спросил я.

— В следующем году собирать прототип хотели, — с гордостью заявил мне он. И тут же нахмурился. — Но может и не выйдет, если твоя идея и правда стоящая. Придется тогда в конструкцию вносить дополнительные изменения.

Причина его сомнений и такого отношения к моей идее — рекомендация Андрея Николаевича. Иначе он мог бы послать меня. А саму идею Туполев ему не озвучил, оставив это право мне.

Для начала я ознакомился с тем, что уже придумали инженеры ЦАГИ во главе с Черемухиным. Их вертолет имел аж пять винтов! Один несущий — сверху, и четыре боковых, расположенных попарно на носу и хвосте конструкции. Четыре рулевых винта — явный избыток. Особенно с учетом того, что Алексей Михайлович уже думал над поворотным механизмом у несущего винта для каждой лопасти — чтобы вертолет мог двигаться взад-вперед. Об этом и сказал ему. И пояснил, почему я так считаю. Тот обрадовался. Если мои слова подтвердятся, это позволит и облегчить вертолет — один винт не четыре. И упростить схему управления. Одно дело соорудить педаль под ноги для одного винта и иное — для четырех. В остальном он и сам прекрасно справлялся. Тепло попрощавшись, я покинул ЦАГИ, уверенный, что скоро у СССР будет свой вертолет! Причем на голову превосходящий все, что есть у иных стран. Черемухин поделился — сейчас максимальная высота, на которую смог подняться винтокрылый аппарат — 18 метров.

Покидал я ЦАГИ в хорошем настроении. Вроде и не сильно помог, а с другой стороны — указал на те недостатки вертолета, которые они и сами бы обнаружили, но гораздо позже. Время и силы, а также ресурсы сэкономил.

Свои восемнадцать лет встречал дома в кругу семьи. Кроме родителей и сестры был Борька, да соседи по дому забегали поздравить. Из неожиданных гостей — навестил дед Демьян. Я его уже несколько лет не видел, а оказывается, ему квартиру дали в доме, построенном из «моих» кирпичей. Вот он и зашел — и поздравить, и обсудить, насколько такой дом от здания из привычных кирпичей отличается.

— У нас две улицы параллельно идут, — делился дед, попивая горячий чай. От самогонки отказался, а дымить в доме самокруткой ему мама не разрешила. — Одна из красного кирпича, а вторая, наша, из того, что ты придумал. Я сначала грешным делом думал, что не повезло мне. Из красного кирпича — оно как-то привычнее. А тут еще и узнал, кто этот кирпич придумал, — немного виновато посмотрел он в мою сторону. — Но когда у соседей жалобы пошли на щели в стенах, как продувает их с осени по весну, а у нас ниче такого нет — тут-то и понял, как свезло мне. Спасибо тебе, Сергей, от всего обчества, — вдруг встал и поклонился он.

— Дед Демьян, ты чего? — вскочил я следом. — Я же для всех старался. И для себя тоже. Сам видишь — мы в таком же доме живем.

Тот, покряхтев показательно, вернулся за стол. Дальше уже они с отцом перешли на воспоминания о жизни в бараке, как сейчас у них дела идут, а я, допив чай, ушел к себе в комнату. Хорошо, что и это мое начинание не забыто и приносит пользу.

В июле мне пришла первая зарплата — за составление законов. Было неожиданно и приятно. До университета я жил за счет работы на заводе. Первый курс больше на деньги от отца, из-за чего было стыдно. Очень тогда в тему была Ленинская премия. Со второго курса уже начали мне стипендию давать — за отличное окончание первого года учебы. А сейчас вот еще один источник дохода появился. К тому же товарищ Сталин не поскупился и мне сделали расчет за несколько месяцев работы. Сумма получилась даже выше, чем за премию. Но дальше согласно расчетке она будет около трехсот рублей в месяц. Провели меня как сотрудника Центрального Исполнительного комитета. Дали мелкую должность, но все равно — круто. Фактически я теперь работал в государственном аппарате правительства. Примерно то же самое, как если бы в моей прошлой жизни удалось устроиться в Госдуму.

А в конце августа ко мне прибежал Борька с выпученными глазами и криком:

— Серег, ты не поверишь!!!

Глава 9

Август — октябрь 1929 года

Лицо друга светилось от восторга и переполняемой его гордости.

— Не томи, выкладывай, — поторопил я его.

Неужто он сам самолет разработал? Но нет. Все оказалось намного проще.

— Туполев ваш ТБ-1 готовит к межконтинентальному перелету! Москва — Нью-Йорк! Представляешь, насколько наша авиация далеко шагнула, что такой полет стал возможен⁈

Борьку переполняло счастье и гордость за советскую науку. Пусть даже он напрямую к событию не был причастен, однако ему было все равно. Невольно его радость передалась и мне. Действительно, сейчас подобный полет — все равно, что первый полет в космос. Вроде и все заранее подготовлено и отработано, но пойти может как угодно. И само событие — мирового масштаба.

Я не выдержал и тут же собрался в «гости» к Андрею Николаевичу. Борька увязался со мной, в надежде лично поговорить с конструктором и может даже хоть одним глазком взглянуть на самолет, которому предстоял исторический полет.

Самолетов оказалось два. Основной и дублирующий. Что лишь сильнее в моих глазах сделало сходство полета с космическим. У Королева вроде тоже всегда был запасной корабль на случай аварии. Сами самолеты хоть и напоминали те, что мы когда-то с Андреем Николаевичем сделали, но были кардинально модернизированы. Тут и радиостанцию на них поставили, и утеплили, да и прочих изменений во внутренностях самолета хватало. Но облик остался прежним.

У самолета уже и название было собственное — Страна Советов. Говорящее, чтобы в мире никто не перепутал, кто именно совершил первый полет через океан. Но тут меня Туполев был вынужден огорчить. Через океан уже летали, причем еще аж в 1919 году. Правда через Атлантический, а наши решили перелететь через Тихий, перед этим пролетев над всем Союзом. Но главное в полете, как признался Андрей Николаевич, был не столько технический, сколько политический момент. Изоляция с другими странами еще ощущалась. С Китаем так и вообще за лето расплевались — сразу после того, как они захватили ветку КВЖД. А СССР было жизненно необходимо восстановить хоть часть отношений — иначе индустриализация грозила не состояться. И сделать это не с позиции просящего, а как равный партнер. Вот наше правительство и устремило свой взор на Америку. Этот полет должен был показать и техническую мощь СССР, и дать знак, что мы готовы к сотрудничеству.

Полет начался восьмого августа, но цели своей не достиг. Из-за ошибки в расчетах не хватило топлива до оборудованного аэродрома, и при вынужденной посадке произошла авария под Читой. Второй самолет запускали уже 23 числа. И вот он уже полностью выполнил летную программу.

Встретили наш самолет в Америке тепло. Экипаж даже позвал к себе на завод сам Генри Форд, что тоже было положительным знаком. Сотрудничеству между СССР и США быть!

Все лето я в основном работал с Жижиленко и Вышинским. Занятий не было, по линии комсомола тоже лекции в школах не планировались. Да и на Люду теперь время свое не тратил. Вообще за девушками не бегал. Еще не прошли чувства. Вот и занимался доводкой законов. Благодаря этому удалось полностью проработать основные постановления и даже прописать часть статей для трудового кодекса. Ну и про методички для пояснения законов рабочим не забывал. Правки в постановления тут же были приняты и утверждены, а я опять поехал по деревням да селам — на месте посмотреть, как они выполняются. Часть-то основного «базиса» еще с весны была принята.

Объехать решил те же деревни, в которых был в прошлый раз. На мой взгляд, так сравнение нагляднее получится. Это как раз было где-то в середине августа, после первого неудавшегося межконтинентального полета.

Знакомая деревня, где главой сельсовета был Алексей Иванович, встретила меня пустотой. Почти все были в полях, как мне пояснила девчонка лет десяти. Дома остались вот такие как она — уже достаточно взрослые, чтобы постоянного пригляда не требовалось, но еще маленькие для тяжелой работы в поле. Она же и за хозяйством присматривала, как в своем доме, так и у соседей. От нечего делать, решил с ней поболтать. Все равно взрослых ждать — не искать же мне их по всей округе.

— Как у вас живется теперь? Изменилось ли чего?

Девчонка, представившаяся Лизкой, с подозрением посмотрела на меня.

— А вы, дядя, кто будете?

— Журналист я. Приезжал уже к вам по весне.

— Ничего я вам не скажу! — тут же заявила малявка, ошарашив меня.

— Это почему?

— Папка ругался очень на вас. Говорит, из-за вас у нас хуже стало.

— Да? А чем хуже-то?

— Не знаю, только папка недоволен был.

Девчонка демонстративно отвернулась и надулась. Однако сбегать не спешила, и я решил попробовать снова ее разговорить.

— Так я же и хочу узнать все, чтобы при надобности исправить. Если хуже стало — так в чем?

— Корову нашу забрали! — наконец буркнула Лизка. — Сказали, в ферму ее отдадут. Вообще всех коров отняли. Ни одной в деревне не осталось! Только куры.

— А лошадей тоже нет?

— Лошади есть, — нехотя призналась девчонка. — Три.

— И все? Новых не дали?

— Одну, — буркнула она все еще недовольно. — Только папка говорит, что это капля в море. Надо больше.

— Так наверное нет больше, вот и не дали, — развел я руками.

Тут из соседнего дома прибежал паренек примерно ее возраста, и я переключился на него. Он подтвердил слова Лизки, добавив, что «дядька Петро больше с ними не живет». Раскулачили. Тот попытался сопротивляться, в дом не пускал, так приехали милиционеры и силой его вывели. После чего забрали. В доме же организовали деревенский клуб, оставив родным Самойлова лишь две комнаты. Участок при доме теперь обрабатывает его родня с помощью еще двух соседских семей. Весь урожай, причем со всех дворов, грозятся сначала забрать. Для этого строится овощехранилище, а после — поделить. Кому сколько достанется, дети не знали. Только вот их родители были жутко недовольны. Довольных в деревне теперь, как я понял, вообще не было. Даже бедняки ругались. Последние из-за того, что их работать заставляют и не дали поживиться за счет кулака Самойлова. А тех, кто работать не хотят, «тоже дядьки милиционеры увезли».

Так в расспросах и пролетело время, а там уже и взрослые с полей вернулись. На меня смотрели косо и недружелюбно. Алексей Иванович лишь махнул рукой безнадежно, приглашая за собой.

— Ну и заварил ты кашу, паря, — высказался он, когда уселись за стол.

— Я заварил⁈ — удивленно воскликнул я. — Решение о коллективизации было принято давно и не мной!

— Но ты же Постановления писал? Мы читали. Там твоя фамилия. Или тезка твой скажешь?

— Я их делал, не скрою. Но без них было бы хуже.

— Чем же? — хмыкнул глава.

— Того же Петро все равно бы раскулачили, но как? Толпой бы завалились и растерзать могли. Все имущество вынесли, как грабители, и куда бы и кому оно потом досталось? Родне его тоже могло не поздоровиться. Вот ту же Дуньку — неужто никто на нее не заглядывается? Могли ее как «дочь кулака» по рукам пустить?

— Скажешь тоже, — рефлекторно перекрестился мужик и тут же с опаской глянул на меня. А ну как заложу, что он верующий? Я сделал вид, что ничего не заметил, и он облегченно выдохнул. — Нет у нас таких.

— Точно? Ты УВЕРЕН в этом? — надавил я на него.

Алексей Иванович промолчал.

— Больше крови бы было. Может у вас ничего подобного и не случилось бы, а в других деревнях да селах? Постановление-то для всей страны написано.

— Почто коров забрали? — продолжил все же со мной спорить он.

— А вам разве не сказали, куда их?

— Сказали, — нехотя выдавил из себя глава. — В соседнюю деревню всех свезли. Эту, как ее, ферму создавать. Теперь чтобы молока испить, надо к ним на поклон идти.

— Зачем на поклон? Молоко распределять должны.

— Не знаю уж, чего там они должны, да только не дают они запросто так! — зло процедил мужик.

— Так жалобу на них накатайте!

Про распределение я точно писал, но сейчас уж не помнил — в постановлении, декрете или статье к кодексу. Может это еще в черновиках или не утверждено?

— Толку-то…

— Ну и будете сидеть без молока, когда могли бы получать его, как положено. Ваши же овощи не только на деревню поделят, так?

— В город часть заберут. Половину говорят, не меньше, — мрачно подтвердил он.

— Вот! А в полях вы что делаете?

— Рожь жнем. Ее вообще всю грозятся забрать.

— Не имеют права, — уверенно заявил я. — Вам должны оставить десять процентов от урожая.

— Это сколько?

— Один из десяти мешков — ваш.

Алексей Иванович задумчиво почесал бороду.

— Все равно почитай все заберут.

— Если в следующем году больше урожай получится, должны и больше оставить. Уже пятнадцать процентов. Это полтора мешка из десяти.

— А если не уродится?

— Чтобы уродилась, агронома позовите по весне. Пускай он подскажет, как и когда лучше сеять. Если что — и спрос с него будет. Но только, если слушаться его будете.

Примерно в таком ключе и шел наш разговор. Я же после него понял, что крестьяне просто не понимают нововведений. Специально уточнил — а они мои «методички» хотя бы видели. Оказалось, что нет. Ну так-то да, я их лишь в конце июля сдал в печать. Могли еще не издать в нужном количестве. У меня слишком много работы, чтобы сразу и все сделать. Посоветовал главе такие методички приобрести сразу, как появятся. Хотя их должны бесплатно раздавать — в целях пропаганды и объяснения «политики партии».

Потом и с народом пообщался. Деревенские начали с «наездов», кто-то даже выкрикнул, что меня поколотить надо. Пришлось главе их утихомиривать. Уже потом я смог высказаться. Сперва просто объяснил людям, что «как прежде» уже не будет. Потом рассказал, как оно «должно быть теперь». Ну и что делать, если возникают проблемы. К кому обращаться, что писать. Уже в конце смог и сам начать вопросы задавать. Отвечали неохотно, но все же полного молчания не было. Смог вытянуть из них, что им не нравится, а что все-таки «ко двору пришлось». Последнего было меньше. Ну ничего, на следующий год еще приеду, узнаю, как у них дела.

Так я и поехал гастролировать до конца лета. В деревне, в которой молочную ферму организовали, председателем фермы и колхоза стал бывший «кулак». Он-то и не хотел запросто так отдавать часть надоенного молока. Мужик хваткий и прижимистый. Пришлось объяснить ему на пальцах, что ему будет, если он в таком же духе продолжит. Вроде внял.

В сентябре с началом учебы вновь встретился с Жижиленко и рассказал об итогах своей поездки. В этот раз командировочных не было, ездил «за свои». Не хотел просто сразу заниматься отчетами по возвращению. Так-то в любом случае о поездке скрывать не буду. Заодно может возместят мои траты.

В университете на одной из перемен внезапно встретил Катю. Девчонка поступила на первый курс в мой факультет. Уж как она смогла пробиться — вопрос. Сама-то она вроде не глупая, но отец у нее рабочим не был, да и мать к этой категории относится с натяжкой. Может отчим помог? Мама как-то говорила, что Татьяна снова замуж выскочила и даже уже беременная ходит. Она с Катиной мамой связь не теряет.

Когда мы столкнулись с Катей в первый раз, та сделала вид, что не заметила меня. А вот во второй уже сама подошла и приветливо поздоровалась. Удивительно просто. Словно и не «нападала» на меня, когда я у них в классе лекцию проводил. Сдержанно поприветствовав ее, я умчался по своим делам.

До самого конца октября больше никаких неожиданностей не случилось. А вот двадцать пятого числа ко мне снова примчался Борька со словами:

— Серег, ты не поверишь!!!

Прямо дежа вю какое-то. Только в этот раз голос друга был растерянный и радости в нем не было ни на грош.

— Что случилось?

— Николая Николаевича арестовали!

Новость выбила меня из колеи.

— Кто? — только и выдохнул я.

— ОГПУ. Его жена рассказала, что его обвиняют в контрреволюционной деятельности! Представляешь?

— Нет, — честно признался я.

Это казалось каким-то бредом. Ну где Поликарпов и где контрреволюция? Он же всегда самолетами занимался, никогда в политику не лез. Сколько помню, ни разу при мне про партию или правительство разговоров не шло. Вот и Борька был удивлен чрезмерно.

— Это какая-то ошибка, — пробормотал он. — Серег, ты же знаешь товарища Сталина. Сам говорил — что к нему ходишь, законы написанные отдаешь. Спроси его, за что Николая Николаевича арестовали, а?

— Обязательно! — пообещал я другу.

Вот тут я реально собирался узнать — за что Поликарпова взяли. Это не Бухарин, который сам в оппозицию Иосифу Виссарионовичу встал. Там мне все ясно было. Даже если бы я пошел по просьбе Люды к Сталину, то не только ничего не добился, но и мои идеи и работа оказались бы под большим вопросом — введут ли их в жизнь или нет. Для меня это было важнее, чем защита человека, который знал, на что шел и который для меня по факту — никто. Не то что Поликарпов. Вот он мне многое дал.

Борька ушел от меня обнадеженный. Но вот у меня такой же веры, что все получится, не было. В душе царил раздрай. Бежать к Сталину прямо сейчас? А он меня вообще примет? Вот что у меня спросят, прежде чем допустить к товарищу Сталину? Правильно — по какому я вопросу. Просто «по личному» может не прокатить. Скажу как есть — так тем более могут остановить. Особенно если не по приказу Сталина организовали арест. Подсунут ему раньше меня свою версию, и фиг я смогу ему доказать, что Поликарпов ни в чем не виновен. Как известно — кто первым свой вариант озвучит, тот уже наполовину прав. Значит, надо не вызывать подозрений и идти как обычно — с очередным подготовленным документом по коллективизации. Как раз у нашего «трио» отчет перед генсеком в конце месяца запланирован. Я всегда все документы лично отношу, никто не помешает приватному разговору с Иосифом Виссарионовичем.

До конца недели я был на нервах. Очень переживал, как там Николай Николаевич. Не сделали бы с ним чего, пока я тут встречи с товарищем Сталиным жду.

Наконец я отправился в Кремль. Еле сдерживал невольно пробивающуюся нервную дрожь. Как отреагирует Иосиф Виссарионович на мою просьбу, я понятия не имел и готовился к худшему. Что не только не отпустят Поликарпова, но как бы и меня самого рядом с ним не посадили. Как сочувствующего его идеям.

Товарищ Сталин почти сразу заметил мое состояние. Сначала еще читал принесенные документы, а как отложил, задал вопрос в лоб:

— Товарищ Огнев, вас что-то беспокоит?

— Да, товарищ Сталин, — выдохнул я и спросил, словно в омут с головой кидаясь, — за что арестовали Поликарпова?

— Это который самолеты строит? — тут же уточнил Иосиф Виссарионович.

— Он самый.

— Неужели при аресте не назвали причины задержания?

— Сказали, что он обвиняется в контрреволюционных действиях. Но товарищ Сталин, я много лет работал рядом с ним, еще в детстве. Он никогда и ни с кем не вел никаких разговоров о политике! Честно и усердно крепил нашу воздушную мощь! Да что говорить — на самолете его разработки сейчас школьники и студенты учатся покорять воздушное пространство! Истребители его конструкции — лучшие во всем Союзе! И вот такого человека под арест⁈ — моему возмущению не было предела. Пока говорил, даже робость вся на какое-то время пропала.

Сталин помолчал, а затем сказал.

— Товарищ Огнев, вы так его выгораживаете. А если факты подтвердятся? Тогда получается, вы защищаете государственного преступника. А это — измена.

Сказал жестко, заставив меня вздрогнуть. Но на этом не закончил.

— Недавно на вас самого нажаловался один партийный работник, защищая своего родственника. А тот оказался врагом нашего народа. И где сейчас тот член партии? — задал вопрос и тут же сам ответил. — В тюрьме, рядом со своим родственником. И вот вы сейчас тоже защищаете человека, подозреваемого в измене. Это наводит на мысли…

— Наводит, — собравшись с духом, согласился я с ним. — А еще есть вариант — товарища Поликарпова оговорили, чтобы сорвать нашу программу самолетостроения. Настоящий враг народа! Или просто тот, кто позавидовал его успехам и хотел занять его место. Он же не только авиаконструктор, но и руководит заводом по постройке самолетов. Неужели не нашлось бы карьериста, захотевшего занять его место? Которому плевать, что таких, как Николай Николаевич, на всю страну — всего несколько человек. Вот это — прямое вредительство интересам страны!

— Я вас услышал, товарищ Огнев, — медленно кивнул Сталин. — Вопросов по законам, — прижал он рукой принесенные мной документы, — у меня пока нет. Можете идти.

Все, я сделал все, что мог. Дальше осталось лишь ждать. Товарищ Сталин ясно это дал понять. Молча кивнув, я вышел из его кабинета.

* * *

Когда за Огневым закрылась дверь, Иосиф Виссарионович достал трубку и начал ее набивать табаком, обдумывая слова парня. Про арест Поликарпова ему еще не докладывали. И это заставляло задуматься над тем, кто это провел и с какими целями. А еще — проверить, насколько лояльны ему работники ОГПУ. Авиаконструктор — не какой-то там директор завода. О таком обязаны были доложить сразу.

— Проверить их надо, — мрачно сделал вывод Сталин. После чего позвал своего секретаря. — Анатолий, принеси мне документы по аресту Поликарпова. Хочу с ними ознакомиться.

Глава 10

Октябрь — ноябрь 1929 года

— Товарищ Сталин, вот документы, которые вы запрашивали, — зашел в кабинет секретарь.

— Спасибо, Анатолий, можешь идти, — кивнул Иосиф Виссарионович.

Пододвинув к себе папку «Дело» с именем Поликарпова на ней, генсек углубился в чтение. Чем больше Сталин вникал в материалы, тем больше несуразностей он обнаруживал. Вроде как Поликарпов еще два года назад «проявил себя», отказавшись создавать самолеты, которые от него требовали в ВВС РККА. Но сами самолеты продолжал конструировать. Если же почитать причины его отказа — получалось, что конструктор упирал на невозможность выполнить задание в виду технических причин. Дальше — больше. Аварии при тестовых отработках прототипов, ошибки при сборке самолетов — все записали, как саботаж и подрыв обороноспособности страны. Но так ли это?

— Может и так, — прошептал себе под нос Иосиф Виссарионович. — Но лучше проверить.

Черкнув заметку, товарищ Сталин продолжил ознакомление с делом. И в итоге пришел к выводу, что в чем-то Огнев прав. Поликарпова «слили», как слишком независимого и упрямого. В конце была приписка, что гражданин Поликарпов переведен в Бутырскую тюрьму и готовится к расстрелу. Приговор должен быть приведен в исполнение 30 октября.

— А сейчас. — посмотрел товарищ Сталин на календарь, — 29-е. Хорошо. Анатолий!

Секретарь тут же заглянул в кабинет.

— Передай товарищам, чтобы не спешили с выполнением приговора Поликарпову. Надо в нем еще разобраться.

— Сделаем, товарищ Сталин.

Снова посмотрев в материалы дела, Иосиф Виссарионович выписал фамилии, кто его вел и по чьему указанию, после чего задумался — а кому передать проверку этих людей? Чтобы и смогли все сделать, и не предали и не исказили информацию, если что найдут. Вот это было большой проблемой.

— Может, Николаю? — задумчиво спросил сам себя Сталин, имея в виду Власика, возглавлявшего спецохрану Кремля и самого Сталина. — Но это не его профиль. Хотя человек верный. Тогда кто?

У главы ОГПУ — Менжинского — здоровье постепенно ухудшается. Он еще бодрячком, но уже все чаще перекладывает дела на своего заместителя, Ягоду. Проблема в том, что в материалах дела Поликарпова были люди, напрямую подчиняющиеся как раз Ягоде. Они вели допрос и писали отчет. Может ли он быть одним из заинтересованных лиц, кто хочет зачем-то посадить авиаконструктора? Или просто выполняли свою работу? А Ягода не мог не знать об этом деле, но не доложил. Странно. Его подпись в материалах тоже есть. Как минимум он ознакомился с делом.

— Надо очень хорошо подумать, — прошептал Сталин.

Поднятый Огневым вопрос оказался не таким уж и простым. И грозил вскрыть серьезные проблемы уже в окружении самого Иосифа Виссарионовича.

* * *

Вернувшись домой, я не знал, как быть дальше. Вроде сделал все, что от меня зависело, и осталось лишь ждать, но чувство тревоги не покидало. Решил снова уйти в работу. Забыть Люду это помогло, может и здесь поможет?

Через пару дней ко мне снова прибежал Борька, спросить — получилось ли? Ответил ему, что с товарищем Сталиным поговорил, но обнадежить его мне пока нечем. Результата я не знаю. Друг ушел расстроенным. А еще через неделю меня навестил Савинков и передал, что меня ждет Иосиф Виссарионович.

Когда я прибыл в Кремль, первое что бросилось в глаза — новый человек на месте секретаря генсека. Тоже мужчина, чуть старше, чем предыдущий, и какой-то нервный. Суетливо передал Сталину о моем прибытии. Также дергано сообщил, что меня ждут. И взгляд настороженный и опасливый.

Иосиф Виссарионович был мрачен. И первое, что он сделал — пододвинул на край своего стола ко мне несколько листов.

— Здравствуй, Сергей, — впервые назвал он меня по имени. — Ты же отчасти тоже авиаконструктор?

— Скорее, нахватался по верхам, — осторожно ответил я, взяв листки.

На них было написано тех задание на проектирование самолета.

— Но этих «верхов» хватит, чтобы понять — возможно ли выполнить это? — кивнул товарищ Сталин на бумаги в моих руках.

Прежде чем ответить, я вчитался в задание. А там были написаны необходимые тактико-технические характеристики для проектируемого самолета. Для чего товарищ Сталин дал мне его — я понятия не имел. Возможно, это как-то связано с арестом Николая Николаевича, поэтому торопиться отвечать я не спешил. Внимательно ознакомился со всеми прописанными параметрами. Попытался вспомнить, какие были характеристики у тех самолетов, что проектировались при мне. В принципе, ничего заоблачного в «хотелках» некоего составителя бумаги не было. В будущем и скорость у самолетов была гораздо выше, и маневренность. Да и потолок тоже. НО! То в будущем. А сейчас выполнить такое задание возможно ли?

И так прикидывал и эдак. Все упиралось в двигатели. Если использовать те, что были, когда я еще на заводе работал — никак подобный самолет не создать. Мощности двигателей не хватит. Тут или совсем карликовый самолет делать, но тогда он уже выполнить боевую задачу не сможет. А это тоже было прописано в тех задании. Или же снижать планку по скорости, высоте «потолка» и прочем. О чем я и сказал товарищу Сталину.

Иосифа Виссарионовича мой ответ удовлетворил.

— Дело товарища Поликарпова… — при слове «товарища» мое сердце радостно забилось. Обвиняемых так не называют, — рассмотрено и признано несостоятельным. Вскоре он вернется обратно к работе, как и ряд иных специалистов, что были арестованы.

— Спасибо, товарищ Сталин, — не удержался я от возгласа.

Все же не стал он отмахиваться, а вникнул. И разобрался. Это радует.

— Что касается Вас, товарищ Огнев, — хмыкнув, вдруг продолжил генсек, заставив меня насторожиться. — То за проявленную бдительность обычно награждают. Но! Вы не за чужого человека просили. Поэтому считаю, что награда вам за это не положена.

Да и черт с ней, с наградой! Главное — Поликарпова отпустят!

— И еще, — продолжил Иосиф Виссарионович. — Вы только что показали, что знания по авиационной промышленности у вас все-таки есть. Чтобы вы знали — товарищ Поликарпов отказался создавать самолет в соответствии с этим техническим заданием. С чего и началось его дело. Эти документы были представлены и другим специалистам в авиационной отрасли. И все пришли к таким же выводам, что и вы сейчас. Поэтому, что вы скажете, если я попрошу вас войти в состав комиссии ВВС РККА, которая разрабатывает тех задания для конструкторов? Чтобы больше не было таких неприятных моментов?

Шок — это по-нашему! Такое чувство я испытал, услышав предложение Иосифа Виссарионовича.

— Но-о… разве нет иных, более компетентных специалистов?

— Есть, — согласился Сталин, — но у них нет главного — возможности или мужества сказать мне лично, что техзадание не соответствует реальным возможностям нашей промышленности. Так ты согласен? — снова перешел он на «ты».

— Если это не будет занимать много времени. Все же на мне еще и разработка законодательной базы для «колхозов».

Удовлетворенно кивнув, товарищ Сталин отпустил меня, напоследок сказав, что в скором времени я познакомлюсь с неким Алкснисом. Кто это генсек не пояснил, только добавив, что работать по техзаданиям для авиаконструкторов мы будем вместе.

С Николаем Николаевичем я встретился уже на следующий день. Выглядел он неважно. Видны синяки на лице и руках, да и общее состояние как у больного человека. Но взгляд бодрый, а в голосе — уверенность.

— Здравствуй, Сергей, — пожал он мне руку. — Рад тебя видеть.

— А уж как я рад. Досталось вам…

— Ерунда, — попытался беззаботно махнуть рукой мужчина, но скривился от боли.

Мы поговорили о том, что с ним было. Сильно он не распространялся, лишь сказал, что и не сомневался, что все «образумится». Ну-ну. Подозреваю, если бы не мой поход к товарищу Сталину, то все могло быть еще хуже. Но говорить об этом ему не стал. К тому же ему об этом уже Борька рассказал. Только Поликарпов не сильно поверил, что я чем-то мог помочь. По глазам его вижу.

Эта история закончилась, и моя жизнь стала возвращаться в привычную колею. Даже новый Пленум ЦК прошел мимо меня. К счастью, никто меня туда не звал, а про его итоги я читал в газетах. И не удивился, когда узнал, что на Пленуме было принято решение о выводе из состава политбюро товарища Бухарина. А вот что оттуда за компанию поперли еще и Рыкова с Томским — стало для меня сюрпризом. Почему-то думал, что они если не со Сталиным, то хотя бы «нейтралы». Но видно я ничего не смыслю во внутрипартийных раскладах.

Как-то внезапно стал замечать повышенный интерес со стороны девушек нашего университета к себе. Внимание и раньше было, но все знали, что у меня есть Люда. А кто не знал — тем объяснили. Ну и я не проявлял к однокурсницам внимания. Однако с Людой я расстался, и это довольно быстро стало известно. Но либо девчонки выжидали — вдруг я с Людой снова сойдусь — либо же я раньше не замечал их «расстрела» глазами своей персоны, погрузившись в работу. Да и лето потом вскоре настало, не видел я их три месяца. Но вот сейчас знаки внимания женской половины я стал ощущать особенно остро.

То соберутся группкой по трое и смеются, смотря в мою сторону. То вроде бы случайно натыкаются на меня. И обязательно при этом что-то выронят, выставив так, словно это я виноват в столкновении! Ну и должен им помочь поднять с пола учебник/тетрадь/карандаш — нужное как говорится подчеркнуть. Еще и в процессе сбора оброненных вещей вроде как ненароком стараются коснуться меня. А если получится — тут же жутко стесняются, но эдак показательно.

Из всех девчонок в нашем университете, кто обращал на меня внимание, выделялись лишь двое: Женя Васюрина и Катя. Последняя как-то подошла ко мне и извинилась! за свое поведение, после чего предложила просто общаться. Никаких намеков на что-то больше. Я согласился.

А вот с Васюриной вышло иначе. Эта пробивная девка дождалась меня после пар, уточнила — есть ли у меня девушка, а когда узнала что ее нет — в лоб спросила, хочу ли я с ней встречаться!

— Неожиданное предложение, — только и выдавил я из себя тогда.

Так откровенно меня еще не «клеили».

— Из нас выйдет хорошая пара, — уверенно продолжала тогда Женя. — Оба в комсомоле состоим. Являемся примером для других. Не дурны собой, рядом хорошо будем смотреться. Никто не удивится, если мы станем встречаться. Урона репутации ни для кого из нас тоже не будет. Ну и сможем удовлетворять друг друга.

Такая беспардонность меня ошеломила. Честность, прямолинейность и способность идти к своей цели напрямик, сметая любые преграды — пожалуй, это как раз про Женю. О любви она даже не заикалась, только грубый расчет.

— Обещаю быть верной, — добавила она, увидев мои сомнения и желание отказать.

— Я… подумаю, — получила она мой ответ.

Сразу отказываться не стал. Уж не знаю, почему. А Женя, не удовлетворившаяся таким ответом, тут же затащила меня в пустую аудиторию, где продемонстрировала, насколько она может быть активной не только на собраниях, но и в постели. Это был первый мой секс в новой жизни. Не будь опыта из прошлой — и я бы «поплыл». Васюрина оказалась вполне себе опытной любовницей и уж точно не девственницей. Это для меня и стало решающим аргументом.

— Со стороны мы может и отличной парой будем казаться, — говорил я, приходя в себя. — Но совсем без чувств по голому расчету я не могу.

— Зря, — тоже восстанавливая дыхание, заметила Женя. — Браки по расчету — самые крепкие.

— Может быть, — не стал я с ней спорить. — Пока же предлагаю сотрудничество.

Отказываться от такого секса тоже не хотелось.

— Хорошо, — кивнула девушка и ушла.

Но вскоре все же пришлось придумывать, в чем наше сотрудничество будет выражаться, кроме «горизонтальной плоскости». Единственное, что мне пришло в голову, это написание методичек к создаваемым законам. Слог у девушки оказался хорошим, фразы для стенгазет и статей в комсомольскую университетскую газету были лаконичными и понятными. Так она еще и рисовала не плохо. Единственное — потребовала, чтобы в методичках появилось и ее имя среди авторов. А вскоре я еще больше удивился, когда узнал, что она записалась на дополнительные лекции по праву. И это при том, что она учится на медицинском факультете! Как она этого добилась, я предпочитал не думать. Сам не ожидал, что у меня появятся собственнические инстинкты по отношению к девушке и сама мысль, что она может спать еще с кем-то, доставляла физический дискомфорт.

С Алкснисом Яковом Ивановичем я познакомился лишь через неделю после той памятной встречи у Сталина. Это оказался молодой мужчина около тридцати лет, весьма улыбчивый и харизматичный. А самое удивительное, что он занимал пост заместителя начальника управления военно-воздушными силами! Вообще молодые мужчины в армии и правительстве в это время являлись нормой. Убеленные сединами генералы? Такие были, но крайне мало и все из «бывших». Умудренные жизнью политики? Уже больше, но и их средний возраст был от сорока до пятидесяти лет. Особенно на среднем и местном уровне было много молодых. А что поделать? «Старых» чиновников или убили в гражданскую, или те сбежали заграницу. Согласившихся на сотрудничество с новой властью было не так уж и много. Не потому что они бы не хотели, их просто не пускали во власть.

Яков Иванович если и удивился моему назначению, то вида не подал. Общались мы свободно, офицер старался вникнуть в тонкости авиационного дела. И не для «галочки», а по-настоящему. С ним было легко и приятно обсуждать модели самолетов, в чем отличия бомбардировщика от штурмовика, а моноплана от биплана. Где может пригодиться проектируемый ЦАГИ вертолет, и какое будущее у авиации в целом. Какой-то снисходительности ко мне я не заметил. Это тешило мое самолюбие.

С ним же мы посетили все КБ, которые занимались созданием самолетов. Для этого даже пришлось на пару дней отлучиться из Москвы — авиацией занимались и в иных городах, в том же Киеве и Ленинграде. Я был очень удивлен, когда узнал, что Яков Иванович помимо поста в ВВС РККА является еще и председателем редакционной коллегии журнала «Вестник воздушного флота». Да и сам буквально в этом году прошел летные курсы в Качинской школе летчиков. Деятельный и энергичный — он и меня заражал своей энергией и оптимизмом.

Николай Николаевич при нашем посещении его КБ отнесся к Алкснису с прохладцей. При личном разговоре он пояснил мне:

— Меня же изначально к расстрелу приговорили. Уже и приказ был подписан. Тогда Яков Иванович приходил, предлагал свою «помощь», — криво усмехнулся Поликарпов. — Перейти под его начало в новое КБ закрытого типа. Фактически — заниматься созданием самолетов, но в тюремных условиях. Вроде это и лучше расстрела, но почему нельзя было просто пообещать, что во всем разберется и поможет выйти? Самолеты-то я никогда не отказывался создавать.

В целом, сотрудничество с Алкснисом было плодотворным. Он прислушивался к моему мнению, хотя оно для офицера и не было решающим. Скорее, я дополнял какие-то его мысли, или объяснял пока еще не понятные моменты по технической стороне вопроса. Но Яков Иванович быстро заполнял пробелы и, чувствую, скоро уже станет разбираться в устройстве самолета не хуже меня. Именно Алкснис в середине ноября предложил мне невиданную вещь — отправиться в зону боевых действий, чтобы посмотреть на работу самолетов в боевых условиях лично.

— Это куда же ехать придется? — спросил я его ошарашенно.

— На Дальний восток. Там с Китаем вооруженный конфликт еще с августа развивается. Ну так что? Поедешь?

Глава 11

Ноябрь — декабрь 1929 года

Первой моей мыслью было отказаться. Ну зачем мне эта поездка? У меня и так дел по горло! Хорошо хоть с законами по «седьмому часу» мы с Александром Александровичем почти закончили. Осталось лишь кое-какие правки последние внести, на что нам Вышинский указал, и все. Но вот законодательная база для коллективизации проработана лишь наполовину. Это я еще о внесении статей в кодекс молчу — там мы только приступили к работе. А методички для крестьян? Да, Женя теперь помогает мне их писать, но откуда ей брать информацию? Я ведь ей рассказываю основные мысли, а она их переписывает в краткую и понятную форму. У меня тоже получается понятно, но не всегда кратко. А уж какие они картинки объяснительные рисует! Художник, с которым я работал до нее, до такой точности не дотягивает. Просто сложно мне объяснить было человеку, что именно я хочу. Да и не всегда я могу сам представить, какая пояснительная картинка лучше подойдет. Тут у Жени лучше получается. Плюс — учеба. Да и на днях Михаил Ефимович весточку передавал. Снова хочет меня привлечь к какому-то делу. Может, и опять по заводам пойдем, а может и что иное задумал. Он прямо мне об этом в письме не сообщал.

В общем, дел и правда было много, и мой отказ Яков Иванович воспринял бы спокойно. Однако есть одно большое «НО», которое не давало мне так сразу и решительно сказать ему «нет». Скоро вторая мировая война. К сожалению, она неизбежна. Об этом много говорили в моей прошлой жизни. Хочу я или нет, но это произойдет. И вот кем я приму в ней участие — неизвестно. Обычным солдатом идти не хотелось. Откосить? Вряд ли удастся, да и я сам себя уважать не буду, если стану прятаться за спины других. Но чтобы хотя бы понимать, как воевать, нужен опыт. А если я не военный, то где его получить? На одной теории и рассказах других далеко не уедешь. Зато такая поездка — отличная возможность увидеть, как работает наша армия. Причем увидеть действия начальников в штабах, уверен, что с Алкснисом попаду туда. И понять — как сейчас принимаются решения, может даже расспросить офицеров об их работе и логике их поступков. Короче, полезно будет узнать действия офицеров современной РККА. Если бы я в прошлой жизни служил — даже сравнить мог бы армию будущего с нынешней. Не только с технической точки зрения, я имею в виду. Но тут уж что имеем. В общем, я согласился.

— Сынок, ну куда тебя несет? — встревоженно говорила мама, наблюдая за моими сборами. — Ну зачем тебе на Дальний Восток? У тебя же и здесь дел хватает.

— Это просто командировка, — отмахнулся я. — Слетаю туда и обратно и уже через неделю буду дома.

— Но там сейчас опасно! В газетах видел что пишут? Мы с Китаем поссорились, а там рядом граница!

— Не переживай, все будет хорошо, — чмокнул я маму в щеку, попрощался за руку с молча наблюдавшим за мной отцом, и побежал на улицу.

Там меня уже ждала машина, выделенная Яковом Ивановичем. Она то и доставила меня на аэродром, с которого мы должны вылететь на Дальний Восток.

О своей поездке я предупредил родителей, декана и товарища Сталина. Последнего на всякий случай — а то вдруг у него на меня иные планы были. Но нет, никто меня останавливать не стал, что я принял как одобрение моего решения.

Летели на ТБ-1 нашей с Андреем Николаевичем разработки. Алкснис был не просто пассажиром, а вторым пилотом. Как я понял, летать ему нравилось. Оделся я как можно теплее. Мало того, что осень уже заканчивается и скоро зима будет, так и летим мы через Сибирь, где морозы гораздо сильнее. Ну и в самом самолете обогрев хоть и есть, но он минимальный. Меня заранее предупредили, что без бушлата или шубы лететь — гарантированно околеть.

Даже на самолете добирались трое суток с двумя посадками. И это еще быстро для такого самолета. Благо двигатели на него поставили более мощные, чем предусмотрены на серийных моделях. Иначе бы полет грозился растянуться на гораздо более длительный срок. Прибыли мы в Хабаровск, где располагался штаб Особой Дальневосточной армии. Командовал ей Василий Константинович Блюхер. Самой же операцией руководил Степан Сергеевич Вострецов — командующий Забайкальской группой войск. Вопреки моим ожиданиям, что управление операцией будет происходить из какой-нибудь землянки, или хотя бы деревянного сруба, расположенного вблизи границы, все команды шли непосредственно из Хабаровска. Не иначе на меня повлияли фильмы о Великой Отечественной, просмотренные с дедом в прошлой жизни.

В штабе на меня косились, но присутствие Якова Ивановича рядом не давало меня «послать». Зато я смог вживую наблюдать, как отдаются приказы и приходят сообщения с передовой.

Главная наша цель поездки — самолеты — оказались за городом. И это были бипланы Николая Николаевича! Я когда это узнал, многозначительно посмотрел на Алксниса. Тот мой взгляд понял правильно.

— А ты почему думаешь, я хотел его от смертной казни уберечь? — хмыкнул мужчина.

— Но можно же было и вовсе из тюрьмы его вытащить. В итоге же выяснили, что он ни в чем не виновен.

Алкснис на мои слова только неопределенно покрутил головой и промолчал.

В штабе мы пробыли недолго, выдвинувшись на летное поле — пообщаться с пилотами. В этом районе у нас оказалось подавляющее превосходство в воздухе — семьдесят наших Р-1 против всего трех самолетов у армии Китая! Я как об этом узнал, даже хотел «подсесть» к кому-нибудь из летчиков в кабину, благо она рассчитана на двух человек. Но меня обломали. Никто не собирался менять состав экипажа ради прихоти какого-то паренька, пусть даже он прибыл вместе с заместителем начальника ВВС РККА. Да и Яков Иванович отнесся к моей идее скептически.

— Может, самолетов у китайцев и нет, зато есть много солдат. Устроят пальбу залпами повзводно, и тебе даже шальной пули хватит.

Это его высказывание отрезвило меня и остудило внезапно возникший пыл оказаться на переднем крае «посмотреть на противника». Не в кино я и не турист. Тут война и люди убивают друг друга. Тогда просто пообщался с летчиками, спрашивая их мнение о самолете. Первоначальная зажатость и отстраненность сменилась словоохотливостью, стоило рассказать, что лично работал с Поликарповым и как раз прилетел, чтобы узнать о возможных недостатках аппарата. Яков Иванович подтвердил, что я ничего не выдумал, и тогда летчики стали делиться своими впечатлениями о самолете.

— Бензопомпа все нервы вымотала, — вздыхал усатый мужик лет сорока. — Отказывает в каждом третьем полете. А без нее у меня горючка в бак не поступает. Приходится на вынужденную посадку идти.

— У меня шнуры на амортизаторах часто рвутся, — делился другой пилот. — Как морозец прихватит — так резина колом встает и на первой же кочке при разгоне лопается!

— Как приборов понадобавляли, так центровка и сместилась, — говорил третий. — Теперь посадка при боковом сильном ветре — как лотерея. В любой момент шасси потерять можно и скапотировать. Уже не раз подобное бывало. И не всегда после такого выживали.

Делились летчики со мной этим до вылета на задание. А после вылета им уже не до меня было. Ну так и я вернулся к Алкснису, стоило пилотам вылететь на задание. Заодно тщательно записал все, на что жаловались летчики. Потом сам с Николаем Николаевичем поговорю.

А вообще впечатление от поездки на Дальний Восток, тем в более в «зону боевых действий», у меня сложилось двоякое. Вроде здесь и война идет. Самая настоящая операция по захвату аж двух китайских укрепрайонов проводится. Но я нахожусь от всего этого вдали и лишь по пулям на крыльях возвращающихся самолетов, могу судить, что те побывали в бою. Да один раз сходил в госпиталь, с ранеными бойцами пообщаться. Это уже чисто моя инициатива была. Проверить, а здесь реально воюют, или так — видимость? Проверил, называется. Раненых было много, в основном досталось пехоте и кавалеристам. Да и потерь хватало — об этом мне там же в госпитале рассказали. Уходил я оттуда в подавленном состоянии. Да уж. Если бы своими глазами их раны не увидел, так и осталось бы наверно впечатление, что меня где-то дурят. Вот что значит — сила кино. В моем представлении война — это окопы, блиндажи, взрывы. И штабы тоже там, где все это происходит, находятся. А не вот так — в мирном городе, где о войне только по количеству солдат на улицах, да из газет и узнаешь.

По итогу Красной армии понадобилось всего три дня, чтобы сломить сопротивление китайцев и поставить взятой в окружение их армии ультиматум о сдаче. Что было потом, я узнавал уже из газет, потому что мы с Алкснисом полетели домой.

Кстати, моя поездка на Дальний Восток была еще одной причиной, почему ноябрьский Пленум ЦК почти прошел мимо моего внимания. Так уж получилось, что и начало Пленума и схватка с китайцами прошли в одно время.

Стоило мне войти домой, вернувшись из поездки, как мама тут же кинулась ко мне обниматься.

— Ну что ты, будто я с фронта вернулся, — стал я ее успокаивать.

— А разве нет? — всхлипнула она.

— Нет конечно. Я этого фронта и не видел. В городе все время просидел. Там такая же жизнь, как у нас здесь.

Еле убедил, и ведь при этом не врал совсем!

На следующий день отправился в КБ Поликарпова. Хотелось сразу, пока впечатления еще свежи в памяти, поговорить с ним. Николай Николаевич за время нашего расставания уже успел прийти в себя после ареста. Синяки сошли, общая болезненность тоже пропала. Лишь усталость рабочего человека, полностью отдающего себя любимому делу, никуда не делась.

Выслушав меня, он улыбнулся и ответил:

— Все, что ты мне сейчас рассказал, давно устранено. Вместо той же бензопомпы насос на моторе разработан. Изменившуюся центровку тоже пересчитали и немного сместили расположение крыльев.

— Но летчики жалуются…

— У них просто первые модели, где эти недостатки еще не устранены, — отмахнулся Николай Николаевич. — Да и вообще — Р-1 уже снимают с производства. Он устарел. Все новые самолеты этой серии пойдут в школы ОСОАВИАХИМа. Кстати, по твоей рекомендации, — усмехнулся Поликарпов. — Мы сейчас другой истребитель готовим.

И дальше он стал со мной делиться, что именно придумал. А я стоял и мысленно чесал затылок — имеют ли тогда подобные поездки смысл, если в КБ уже итак знают все недостатки самолета и они давно устранены? В итоге пришел к выводу, что имеют. Но только для понимания, в каком состоянии находится армейский авиапарк, которым активно пользуются. Ну, еще когда самолет только-только пошел в серию, а не является давно выпускающейся моделью, как с Р-1 получилось. Чтож. Будет мне уроком. То же полезно вот такой опыт получить.

Декабрь пролетел незаметно. На каток я больше не ходил. Разок посетил, когда он только открылся, увидел там Люду в объятиях того парня, которого мне показали напарницы девушки, и все желание снова туда идти отпало напрочь. Зато встречи с Женей стали приносить больше удовольствия. С ней было все просто и понятно. Да, она была прямая и чего уж греха таить — в какой-то степени циничная. У меня даже сложилось впечатление, что она никогда ни кого из парней не любила и что это такое понятия не имеет. От того и сделала тогда мне шокировавшее меня в начале предложение о «сотрудничестве». Но чем чаще я с ней общался, чем больше узнавал ее, то тем больше верил — она бы не пошла на поводу у эмоций. И ее обещание быть верной не было пустым звуком. Была бы. Из-за чего я решил рискнуть и сблизиться с ней. Для начала, перевести наши чисто «деловые» отношения хотя бы в дружбу, а там видно будет.

И первым шагом для этого я пригласил Женю к нам домой на Новый год.

— Новый год? — удивилась Женя. — А ты знаешь, что это буржуйский праздник и он запрещен?

— Знаю. А еще я помню, что праздновал его в детстве, уже после революции. И тогда он буржуйским не считался. Да и скажи мне — что плохого в этом празднике? Для меня его смысл в том, чтобы вспомнить, что было в прошедшем году. Отметить его успехи. Учесть неудачи. И наметить цели на наступающий год. Пусть это и будет выглядеть, как загадать желание.

Немного посомневавшись, девушка все же согласилась прийти.

Снова никакой елки не было, что огорчало. Зато я подготовил подарки для всех близких. Для Насти купил красивое платьице. Маме — теплый, расшитый платок. Она давно такой хотела. Долго думал, чем обрадовать отца. В итоге приобрел ему похожий на мой чемодан-дипломат. Он теперь тоже учиться начал, не солидно ему со старым и потрепанным ходить.

А вот для Жени я нашел набор красок и кисти. Хорошие краски в это время — дефицит. Думаю, она оценит подарок. Так и вышло. Сначала девушка очень удивилась, но после посмотрела на меня таким многообещающим взглядом, что я подумал, она меня прямо при родителях изнасилует. Вообще подарки принято класть под елку, но из-за ее отсутствия вручал лично. Ну и не стал дожидаться полночи. Даже гости еще не все пришли, а я уже раздал подарки. Вообще ожидались соседи, насколько я знал. Плюс — мама хотела позвать Татьяну с мужем. Будет ли Катя, я не знал, да и не спрашивал.

А Женю я недооценил. Как только в дверь постучались очередные гости, она тут же воспользовалась моментом, чтобы утащить меня в мою комнату. Где сразу впилась в мои губы жарким поцелуем. Какая бы меркантильная и циничная она не была, но уж бесчувственной ее точно не назовешь.

Мы так увлеклись, что я не расслышал стук в дверь и как она открылась. Зато услышал голос:

— Се… — раздалось радостно начало фразы, но словно запнувшись уже растерянно завершилось, — реж…

Мы с Женей оторвались друг от друга и посмотрели на дверь. Там в проеме стояла растерянная Катя. В ее глазах медленно набухали слезы.

— А я тебе подарок… принесла, — закончила она совсем убитым голосом.

И после выскочила за дверь.

Глава 12

Январь — март 1930 года

Катя убежала, а мы с Женей растерянные остались вдвоем.

— Похоже, слухи были правдивы, — услышал я шепот девушки.

— Ты о чем?

— Да так, — махнула она рукой. — Продолжим? — и потянулась ко мне губами.

Но я отстранился. С Женей у меня «деловые» отношения и на такой жест она не обидится. А вот что может вытворить Катя, если сейчас ее не догнать и не выяснить, что на нее нашло, одному богу известно.

Из кухни высунулась удивленная мама.

— Сережа, что случилось? Куда Катя побежала?

— Не знаю, сейчас выясню, — крикнул я ей из коридора, поспешно накидывая на себя пальто.

Ох уж эти девушки! Догнал Катю я только в конце улицы. Она даже толком не оделась. Только сапоги на ногах, да пальто даже не застегнутое накинуто. Все лицо красное от слез, носом шмыгает.

— Кать…

— Чего тебе? — зло и обиженно дернулась она. — Чего пришел? У тебя же теперь эта есть… Васюрина! — сказала, как плюнула.

— Кто бы ни был, чего ты разревелась? Нормально объяснишь?

— Ну и дурак ты, Огнев, — покачала она головой.

* * *

Катя с болью смотрела на парня. Вот как он не поймет, что она любит его? Неужели можно быть настолько слепым? Это чувство возникло постепенно, еще с того момента, как отца убили. Никто ее не понимал, а Сергей поддержал. Помог найти убийцу, даже несмотря на опасность. А потом появилась эта Люда!

Сейчас Катя понимает, что была еще слишком мала, чтобы привлечь Сергея как женщина. И шансов против Люды тогда не имела. Потом Огневы съехали, а Сергей закончил школу, и Катя попыталась забыть о парне. Но получалось плохо. А уж когда он пришел к ней в класс с лекцией… Тогда-то она и поняла, что даже если и найдет кого, полюбить также не сможет.

После школы, когда благодаря отчиму у нее появилась возможность поступить на тот же факультет, где и Сергей учился, она согласилась не раздумывая. Даже сама не поняла сначала, что именно ей двигало. Пока не встретила парня там. А уж как она обрадовалась, узнав о расставании Сережи! Он снова был свободен! Понимая, что опять стать близким человеком для парня ей будет сложно, а тут еще и конкуренток, желающих охомутать перспективного комсомольца, приближенного к самому товарищу Сталину, целый вагон, Катя начала с малого. Сначала просто восстановить доверие, а уж потом… Она предполагала, что у Сергея вновь может кто-то появиться, но надеялась, что время у нее будет. А даже если и появится — Катя была уверена, что сможет отбить парня. Но как же это оказалось больно — увидеть любимого в объятиях другой!

«Но сейчас он стоит рядом. Не с Васюриной, — пробилась через эмоции здравая мысль. — Так может?..»

И больше не рассуждая, Катя кинулась к парню.

* * *

Разорвав неожиданный поцелуй, я ошалело уставился на девушку.

— Кать… — как реагировать на ее поступок я не знал. Уж очень она эмоциональная девушка. С ней словно по минному полю ходишь.

— Ничего не говори, — шмыгнула она снова носом. — Извини, что так себя веду. Пойдем праздновать?

Отвечать что-то я не стал. Лишь убедившись, что Катя и правда идет назад, мы вернулись в квартиру. Догадка, почему она так себя повела, у меня была. Видно не остыли ее чувства ко мне. Но нужно ли это мне? Вот в чем вопрос. С Женей как-то проще и понятнее. Пока решил никак не комментировать поведение девушки. Но зарубку в памяти себе сделал.

Васюрина ничего не стала говорить, когда я вернулся. Будто ничего и не случилось. В итоге праздник все же прошел без потрясений.

В январе я наконец смог встретиться с Михаилом Ефимовичем. А то после поездки с Алкснисом мне было не до того. Следовало учебу наверстать, да по законам все проверить. Иосиф Виссарионович ждал их, и мои походы к нему в конце месяца никто не отменял. Да и сам Кольцов о себе до января не напоминал.

Когда же мы встретились, журналист с улыбкой поделился новостями.

— Работают твои законы, — сказал он мне так, словно сам тоже их создавал. — Уже и некоторые мои знакомые делились — порядка на заводах больше стало. И рабочим приходится свою грамотность поднимать, чтобы больше зарабатывать и после смены дополнительно не задерживаться. Да и тут в декабре уж без тебя, не обессудь, проехался по предприятиям. Не только московским, в Ленинграде еще побывал, да по малым городам прошелся. Там тоже постепенно к семичасовому рабочему дню переходят, хоть и не так быстро, как в столице.

— Здорово, — обрадовался я.

Не зря, получается, этим занимаюсь!

— Я к чему тебя позвал-то, — перешел Михаил Ефимович непосредственно к делу. — Тут вот какая идея возникла. Хочу журнал новый выпускать. «За рубежом». У нас ведь много чего о загранице говорят, но правдивой информации, а главное — той же бытовой — не хватает. А людям интересно. Как ты отнесешься к тому, чтобы тоже в этом поучаствовать?

— Это каким образом? — удивился я.

— У тебя взгляд не замыленный, молодой. На многие вещи по-другому смотришь. Раз в месяц или два съездишь со мной за рубеж, а по возвращению — опишешь свои впечатления. Как ты на это смотришь?

Судя по взгляду Михаила Ефимовича, он не сомневался, что я тут же уцеплюсь за это предложение. Но вот нужно ли мне это? Из плюсов — посмотрю, как в других странах живут. Из минусов — другая моя работа просядет. Я это очень хорошо прочувствовал после поездки на Дальний Восток. Да и смогу ли я вообще везде успевать? С тем же Яковом Ивановичем когда мне работать? Там хоть и не часто мое присутствие требуется, но ведь может так получиться, что я нужен, а сам за границей нахожусь? И что тогда? Пошлют меня и из-за пары статей не смогу реальную помощь здесь оказать. Снова тот же Николай Николаевич откажется хотелки военных выполнять, кто его прикроет?

— Спасибо, но нет, — со вздохом отказался я.

Хотя и жаль. Но надо выбирать ношу по себе. Не потяну я предложение Кольцова.

Тот очень удивился моему отказу и тут же спросил, в чем причина. Постарался объяснить, после чего Михаил Ефимович на несколько минут впал в глубокую задумчивость.

— А если без поездок? — вдруг спросил он.

— Что вы имеете в виду?

— Что если ты поможешь в составлении сравнительных статей? Съездить за рубеж найдется кому. Да хоть сам отправлюсь, не впервой. А вот потом один пишет, как там «у них» дела обстоят, а ты — как у нас. В промышленности, как рабочие живут, крестьяне, чем к примеру наша одежда от их отличается. И почему. Как ты на это смотришь?

— Ну, если провести это через комсомольскую или даже партийную линию, — задумался я.

Надо признать, что лекции по школам мне успели надоесть. И отказаться просто так нельзя. Нужна адекватная замена, иначе не поймут. Тот же Рябинцев может начать палки в колеса мне вставлять. Для него моя деятельность — дополнительная галочка к характеристике. И терять ее он не намерен. Да, можно выйти из комсомола, но это как расписаться в своем бессилии. Почему тогда сразу не ушел, как в партию вступил? Переоценил себя? На это ведь и товарищ Сталин обратит внимание. И что он там может подумать, понятия не имею. Но пусть небольшой, а урон к репутации получу. Но вот если заменить одну деятельность другой — такого не случится. Да и прошелся я уже по всем школам, если кто там из будущих «звезд» советской науки сейчас и учится, уже меня заочно запомнил. Можно сказать, эта цель выполнена.

Короче, в таком формате я на предложение Михаила Ефимовича согласился. А потом мне пришла еще одна идея, чем мне эти статьи могут помочь для улучшения жизни в стране. Если Кольцов хочет сравнить ту же промышленность, то ему придется на что-то опираться. То есть изучать и посмотреть, что производят на Западе: какие автомобили, самолеты, пароходы. И вот потом я об этом прочитаю и может даже это натолкнет меня на какую идею уже для нашей промышленности. Вон как с вертолетами получилось. Черемухин уже в феврале прототип с учетом моих замечаний построить обещал. И звал меня посмотреть. А там позову с собой Якова Ивановича, распишу ему перспективы использования вертолета, глядишь, и пойдет машина в серию!

— Тогда встретимся через неделю, — заявил мне Михаил Ефимович. — Я пока все детали утрясу, а потом уже с тобой обсудим, о чем в первой статье лучше написать.

В итоге новый журнал Кольцов все же создал. И фонды на его выпуск выбил. А также на свои командировки деньги нашел. И уже в середине февраля отправился в Германию, знакомиться с их автомобильной промышленностью. Я же пообещал пока собрать информацию о нашем машиностроении. Так-то представление о нем я уже имел — собирал в свое время материал для «3д» книги, поэтому слишком много времени этому посвящать не видел смысла. Но мало ли, вдруг что новое появиться успело, а я «проспал»? На этом мы с Кольцовым и попрощались до следующей встречи.

Семнадцатого февраля я стоял на летном поле и ежился от холода. Рядом стойко терпел мороз Яков Иванович и еще пара офицеров из штаба ВВС. Так-то конечно сейчас они командирами зовутся, но я в уме их офицерами называю. Главное вслух не ляпнуть, не поймут и обидятся.

В десяти метрах от нас стоял ЭВ-1 — экспериментальный вертолет, вокруг которого сейчас суетился сам Алексей Михайлович. Никаких пяти винтов на нем уже не было — только привычные мне два. К тому же изначально в проекте Черемухина вертолет должен был быть собран только из стальных труб, без всякой обшивки. Она вес увеличивает, и он опасался, что такой аппарат не взлетит, тем более с летчиком на борту. Но благодаря моей идее от лишних винтов и сопутствующих им деталей отказались, что позволило все же обклеить вертолет перкалью — специальной тканью, которую до этого часто использовали при постройке самолетов.

Сам вертолет был узким и немного угловатым. Тут Черемухин запустил двигатель, и огромный винт стал медленно вращаться, постепенно набирая скорость. Нам пришлось отойти еще на несколько метров, а то поднявшийся ветер так и норовил сорвать шапки, да забраться под пальто. И вот он — момент истины! Винт раскрутился достаточно быстро, чтобы образовалась достаточная подъемная сила, и вертолет оторвался от земли.

Метр. три метра… вот уже вертолет в десяти метрах над нами. На этом уровне Алексей Михайлович прекратил набор высоты и стал проверять маневренность. Пусть и неуклюже и немного дергано, но аппарат принялся разворачиваться в разные стороны, а после и полетел над полем, сделав полный круг. Но дерганность у вертолета была не от плохой конструкции, а скорее из-за отсутствия у Черемухина опыта управления. Завершив первый полет, Алексей Михайлович вернулся почти в то же самое место, откуда взлетел. Мотор прекратил свою работу и винт стал замедлять вращение, а я обратился к Алкснису.

— Ну как вам, Яков Иванович?

— Интересный аппарат, — улыбнулся он.

— А какие он открывает перспективы! Это же теперь можно организовать воздушную разведку в открытом море! И для этого не нужен огромный корабль, будет достаточно и эсминца. Поставить на вертолет радиостанцию, и можно контролировать перемещение кораблей на существенном расстоянии от корабля-носителя! А в горах какое подспорье? Сядет в любом населенном пункте. А даже если не сядет — сможет зависнуть над одной точкой и при необходимости принять груз, или же наоборот — доставить, — нахваливал я достоинства нового аппарата.

— Красиво выглядит, — согласился Алкснис, имея в виду нарисованную мной картинку использования вертолетов. — Но насколько он надежен?

— Да настолько же, как и самолет.

Не знаю, может тут я забегаю вперед или преувеличиваю, но на мой взгляд надежность у них примерно одинаковая. Просто самолеты уже не первый год создают, и успели их «отработать», а вот вертолет на первых порах может и выдавать «детские болезни».

— Но такой вертолет нашей стране нужен, — окончательно подвел я разговор к тому, что хотел озвучить.

— В серию предлагаешь запустить? — хмыкнул Яков Иванович.

— Как только отработаем прототип — да.

— Ну пиши тогда бумагу. Подумаем.

Это был первый раз, когда я не только вошел в состав комиссии ВВС по приему и оценке новой техники, но и сам предлагал и отстаивал введение этой техники в повседневную жизнь. Посмотрим, что из этого выйдет.

Забегая вперед, скажу — вертолет все же решили пустить в серию. Но небольшую, в десяток машин пока что, и только после тщательного облета и выявления всех особенностей пилотирования на созданном прототипе.

* * *

Иосиф Виссарионович сидел в своем кабинете и читал отчет по предварительным результатам проведения коллективизации. Они были обнадеживающими, хотя темпы генерального секретаря и не устраивали. Хотелось как-то подопнуть людей, чтобы шевелились быстрее. Впервые колхозы за прошлый год вплотную подошли по сбору урожая к кулакам-нэповцам. Но во многом это стало возможно лишь благодаря законам, что придумал Огнев. Кулаки стали «перепрофилировать» свои хозяйства в колхозы, благодаря чему и контроль над своим имуществом не утрачивали, и результат смогли дать выше. Но это касалось лишь тех, кто согласился на подобную меру. Несмотря на недовольство, таких людей хватало. Стоило наказать одного недовольного кулака — отобрав у него все, а самого отправив в тюрьму, как его соседи тут же передумывали сопротивляться. Все же потерять часть, передав почти все в новообразованный колхоз, и стать «середняком», оставшись на свободе, гораздо лучшая альтернатива. К тому же когда ты «утерянной» частью еще и сможешь потом остаться командовать. Если конечно тебя коллектив нового колхоза изберет председателем. Да и колхозы у бывших кулаков были в разы производительней, чем у тех, кто был «середняком» или и вовсе — бедняком. Как бы ни хотелось это отрицать, но статистика — вещь упрямая.

Но все же темпы… они Сталина не устраивали. Да, процесс шел. Да, недовольство среди крестьян никуда не делось, но стало контролируемым. Поднять на бунт середняков и бедняков стало не в пример сложнее, чем еще год назад. И все же… Международная обстановка не радовала. Пусть китайцев удалось усмирить, подписанным Хабаровским протоколом. А с Англией вновь наладить дипломатические отношения. Все это не заставило впасть Иосифа Виссарионовича в иллюзию благополучия. СССР за рубежом не любят. Сильно. И не напали в открытую лишь из-за недостатка собственных сил и опаски больших потерь, что может привести к внутреннему бунту. Однако страны активно вооружаются. Франция начала строительство «линии Мажино». Пусть она направлена на защиту не от СССР, но сам факт — настроения в Европе предвоенные. Стоит странам Запада восстановиться после империалистической войны, накопить запасы оружия и обучить новых солдат, перевооружить армию — и новая война неизбежна. Если СССР хочет ее пережить и не окончить так же, как Российская империя, индустриализация необходима. Количество рабочих нужно увеличивать. Закупать новые станки и целые заводы. И для того и для другого нужно зерно. Много зерна. И чем раньше, тем лучше. Это-то и беспокоило Сталина. Ему казалось, что страна не успевает. Что нужно еще сильнее ускорить темпы коллективизации. Но вот как это сделать? Силой? Тогда зачем Огнев сейчас трудится над законами для колхозов? Ведь начнешь пинками загонять людей в колхозы, придется наплевать на все придуманные парнем постановления и декреты. Законы, которые уже самим фактом своего существования снизили градус напряженности в обществе, и ускорили переход от кулачества к коллективному типу хозяйствования.

— Так ускорять или нет? — прошептал себе под нос Сталин[2].

Глава 13

Март — апрель 1930 года

В конце февраля я как обычно отправился к товарищу Сталину — передать наработки нашего «трио» по законам для коллективизации. Основу мы закончили, теперь я нес дополнения в трудовой и уголовный кодекс. Точнее доработанные версии с учетом тех данных, что мы получили от ОГПУ. Я как-то на одном из визитов к Иосифу Виссарионовичу попросил, чтобы собирали информацию — кто и как применил наши законы. Чтобы набралась статистика, опираясь на которую можно было корректировать законы. Вот в прошлом месяце мы и получили первый такой «отчет».

Товарищ Сталин принял меня как обычно. Молча прочитал отданные ему документы, после чего внезапно задал вопрос:

— Товарищ Огнев, а что вы думаете о том, как проходит коллективизация?

— Ну-у-у… не без огрехов, но в целом хорошо. Я еще думал в конце весны прокатиться по новым колхозам — поговорить с людьми. Ну и своими глазами на процесс посмотреть.

— Похвально, — покивал головой генсек. — А как считаете, можно ли ускорить ее темпы?

— Зачем? — вырвалось из меня.

Я не понимал, к чему это Сталину. И так народ не рад этой инициативе партии. Крестьяне с большим скрипом приняли процесс перехода от личных хозяйств к коллективным. Думаю, если бы не вводимые законы, бунтов было бы не избежать. Да и сейчас все на грани. Если же начать народ подгонять — точно получим массовые недовольства, которые только армией подавлять.

— Зачем? — вздохнул товарищ Сталин, повторив мой вопрос. — Зачем… — протянул он, откинувшись на спинку стула и начав набивать свою трубку.

Его взгляд был направлен на меня, а в глазах — раздумье, стоит ли мне что-то объяснять, или нет.

— Товарищ Огнев, а вы в курсе, что в мире происходит? — задал он мне неожиданный вопрос.

— Ну так, — неопределенно махнул я рукой. — В общих чертах. Что в газетах пишут.

— Там многого не пишут, — пробурчал товарищ Сталин и продолжил. — С прошлого года начался мировой финансовый кризис. С Америки пошло и их бирж. Банки схлопываются. Предприятия не финансируются. Людей на улицу выгоняют. В этом суть капиталистической системы — без агрессивной экспансии она обречена. Чтобы выйти из этого тупика, странам Запада нужны новые колонии. И вот вопрос, как вы считаете, кого они видят в этой роли?

Иосиф Виссарионович замолчал, ожидая ответа.

— Нас?

— Именно. Мы им как кость в горле, потому что предлагаем иной путь. Но сразу натравить на нашу страну свои народы они не могут. Нужно время, чтобы людей раскачать. Довести их до отчаяния, а потом указать на тех, кто «во всем виноват» или кого можно пограбить, чтобы у них стало лучше. Поэтому у нас еще есть время, но его не много. И мы должны грамотно им распорядиться.

Товарищ Сталин раскурил трубку и выпустил струйку дыма в потолок.

— Коллективизация задумывалась, как способ быстро увеличить обработку посевных площадей и повысить сбор урожая. Чтобы и страну прокормить, и за зерно, которое стало остро необходимо на Западе, купить нужное промышленное оборудование. Заодно это позволит и народам стран противника не голодать. А сытого подбить взяться за оружие гораздо тяжелее, чем голодного. Теперь вы, товарищ Огнев, понимаете «зачем» нужно ускорить коллективизацию?

Озадачил меня Иосиф Виссарионович. Теперь я совсем другими глазами посмотрел на то, чего он добивается. Я-то думал, он просто пытается социализм строить, как он его видит. Отсюда и ликвидация любых классов, кроме рабочих и крестьян. Новый строй — новый вид хоздеятельности. А тут большая политика замешана!

— Так сразу я вам ответить не смогу, — сказал я в итоге. — Подумать надо.

— Думайте, товарищ Огнев, — попыхивая трубкой, не стал требовать немедленно ответа Сталин. — Только недолго. Надеюсь, недели вам хватит.

Вот озадачил Иосиф Виссарионович, так озадачил. Он что, реально считает, что я могу что-то придумать? Или использует «метод дурака»? Когда абсолютно не знакомый с проблемой человек способен дать неожиданное решение? Но к этому способу прибегают, когда остальные все либо проверены, либо не устраивают. Очевидно, у товарища Сталина сейчас именно такая ситуация.

Я честно первые два дня пытался придумать, как можно ускорить коллективизацию. Силовым путем? Сразу не то. Народ взбунтуется и уже достигнутые на этом пути успехи пойдут «в топку». Это скорее приведет к обратному эффекту. Даже если загнать народ в колхозы силой, результат их труда будет в разы хуже, чем сейчас. Объяснять, для чего это нужно? Как мне только что сам генсек все рассказал? Тогда наши противники это используют для собственной пропаганды — мол смотрите, Советы к войне с нами готовятся и даже не скрывают этого! Ату их! Тогда что еще можно сделать?

Лишь через два дня, когда я уперся в тупик, мне пришла мысль — а зачем ускорять? Иосиф Виссарионович уперся в этот вопрос сам, и направил мое внимание на это. Но какая конечная цель коллективизации? Разве создание колхозов это самоцель? Нет! Это лишь средство! Генсек ведь сам об этом и сказал. А главная цель иная — провести индустриализацию и выйти из технологической зависимости от западных стран, а также нарастить количество оружия для собственной защиты.

Тут еще и Михаил Ефимович из своей поездки в Германию вернулся.

— Скажу я тебе, Сергей, гулять по нынешнему Берлину — та еще лотерея.

— Почему?

— У них кризис разрастается. Все больше рабочих просто выкидывают на улицу, а заводы закрываются. Наткнуться на безработного, недовольного жизнью — так же легко, как промокнуть под дождем. И местные национал-социалисты умело раздувают это недовольство, направляя на правительство и иностранцев. Многие наши соотечественники, пусть и покинувшие родину, теряют работу. На их место берут коренных жителей.

Рассказывая про Германию, журналист не забыл поделиться и впечатлениями о ее промышленности. В целом она была более развита, чем наша, но сейчас многие предприятия банкротились.

— Тот же завод «Опель» в прошлом году был выкуплен американцами. Иначе бы его сейчас не существовало.

Вот эта фраза и натолкнула меня на мысль, что мы можем также поступить. А раз у немцев кризис, то стоить такие разоряющиеся заводы будут недорого.

Михаил Ефимович передал мне несколько немецких газет и журналов, свои заметки по поездке и мы договорились, что через неделю я добавлю свою часть про состояние нашей промышленности, сделав это в виде сравнения. Сколько заводов у них и у нас, какие машины производят они, а какие мы можем, как живут немецкие рабочие, а как наши. Ну и так далее.

Как и обещал, товарищ Сталин прислал за мной Савинкова ровно через неделю после нашей встречи. На этот раз я поехал с пустыми руками. Никаких документов не прихватил. Но они мне были и не нужны. Свои мысли я и так озвучу, а там уж как пойдет.

После взаимных приветствий, Иосиф Виссарионович сразу перешел к делу.

— Ну что, товарищ Огнев, появились у вас мысли, как ускорить коллективизацию?

— Нет, — покачал я головой, от чего Сталин нахмурился. — Но ее и не нужно ускорять.

— Объяснитесь, — взгляд Иосифа Виссарионовича стал тяжелым.

— Так ведь вы сами мне рассказывали, зачем в первую очередь крестьян в колхозы собирают. И конечная цель — не сама коллективизация, ведь так? Она лишь средство.

Немного подумав, Сталин хмыкнул и кивнул.

— Допустим. Но и сама коллективизация нужна. Мы строим новое общество, где индивидуальное хозяйство недопустимо. Оно — возврат к прошлому.

— Понимаю, но если поспешить, то фундамент у такого общества будет хлипким, и долго оно не продержится, — заметил я.

Как-то комментировать мое последнее высказывание Иосиф Виссарионович не стал.

— Так что вы предлагаете? Раз ускорять коллективизацию нельзя.

— Наша главная цель сейчас — индустриализация, так? — все же решил проверить я свою догадку.

А то напрямую-то генсек об этом не сказал.

— Да, ты правильно догадался, Сергей.

— Тогда нам нужно ускорить именно ее! И вот тут, благодаря разворачивающемуся на Западе кризису, у нас есть варианты!

Сталин заинтересованно подался вперед.

— Первое, и на мой взгляд очевидное — скупать подешевке разоряющиеся предприятия. Как к примеру в прошлом году американцы сделали с заводом «Опель».

— Но тот завод остался в Германии, — заметил Иосиф Виссарионович. — А нам нужно, чтобы они были у нас тут, в Союзе. Никто не даст нам вывезти целые заводы. Даже если продадут — сделают все, чтобы они до нас не доехали.

— Поэтому нужно скупать не от лица СССР, а через подставных лиц! — тут же сказал я.

Вполне очевидное решение, особенно для моего прошлого мира. Уж сколько в моем времени рейдерских захватов было, когда вроде покупает одна фирма, а затем оказывается, что за ней стоит другая — более крупная и «зубастая». Та, которой текущий владелец предприятия ни за что бы свои акции не продал. Но было уже поздно. Даже до меня такие истории докатились — чего только в новостной ленте не всплывает, когда в интернете сидишь.

— Их купит какой-нибудь условный «делец» из Латинских стран и позже такой завод повезет морем на родину, а в пути сменить у корабля флаг и изменить маршрут — к нам, в ту же Одессу.

Сталин задумался, но никак комментировать мое предложение не стал. Тогда я продолжил.

— Еще один момент — продавать простое зерно не так выгодно, чем ту же муку. Тот же объем муки, погруженный на корабль или в вагоны поезда, даст нашей стране гораздо больше выручки. Чтобы получить аналогичную сумму с зерна, нужно сделать несколько отправок, а это тоже траты. К тому же, переработка зерна в муку позволит развить нам самим производство этой самой муки. Часть на продажу — часть оставляем в регионах. А чтобы по пути поменьше «потерялось», можно ввести условную единицу измерения — контейнер. Деревянный ящик типового размера, в который засыпается мука, и после ящик опечатывается. С личной подписью того, кто поставил печать. Дальше ящики свозятся на склад в порту или на вокзале. И вскрывать их непосредственно перед отгрузкой, проверяя, полные они или нет. Если нет — по подписи на печати сразу ясно, с кого спросить недостачу. Ну а потом снова опечатать уже за подписью заведующего складом, или кто там отвечает за сохранность вещей на складах.

— Мысль я понял, — кивнул Сталин довольно. — Такое нужно внедрять повсеместно. Не только для товаров на продажу заграницу. И правда очень много «теряется» в пути.

— Ну и последнее, — прочистил я горло и продолжил. — Продавать ведь можно не только муку. То же мясо можно переработать и по более высокой цене продать за границу. Потушить, закатать в банки, добавить специи, которые подольше позволят мясу не портиться, и вперед. Очень востребованный продукт. Такой и в армии пригодится. Когда в походе нет времени готовить, открыл такую банку и быстро поел.

Не знаю, изобретена ли уже «тушенка», но на прилавках я ее не видел. Даже если изобретена, в массовом производстве пока ее нет. Ну и другие продукты ведь тоже можно консервировать. Примерно такую идею я и пытался «продать» товарищу Сталину. Заодно намекнув на то, что производство такой продукции — это новые заводы и места для рабочих. Банки-то лучше из жести делать или иного нержавеющего материала. В крайнем случае — из стекла.

— Интересные идеи, товарищ Огнев, — подвел черту в разговоре Иосиф Виссарионович. — Я обдумаю их.

После этого меня отпустили, напомнив, что будут ждать как обычно в конце месяца. Уходил я с чувством выполненного долга. Надеюсь, все же ускорять коллективизацию, особенно силовым путем, никто не будет. А вот система контейнерных перевозок и продажа не сырья, а переработанного продукта — это то, что в любом случае нам делать нужно. И чем раньше начнем, тем лучше. Посмотрим, пойдет ли товарищ Сталин на это сейчас.

* * *

После ухода Огнева, Иосиф Виссарионович принялся неторопливо набивать свою трубку. Ему так проще думалось. А обдумать было что. Как он и предполагал, обращаясь с вопросом к молодому парню, тот смог посмотреть на проблему под новым углом. Пусть в чем-то его слова были наивны, особенно уверенность, что получится просто и без проблем купить целый завод на подставное лицо, а главное — вывезти его на территорию СССР. За по-настоящему хорошими заводами ведется целая охота. Те же упомянутые Сергеем американцы не упустят свою выгоду. Все знают, кто купил какой завод и что планируется на нем производить. А главное — для кого. Такая афера может сработать один раз. Но потом — раскопают и станут гораздо внимательнее следить за всеми судами, что идут в сторону советских портов. Да еще и дипломатический скандал можно получить.

— Но идея интересная, — покивал своим мыслям Сталин.

Гораздо больше генерального секретаря привлекло другое предложение Огнева. Эти его «контейнеры"-ящики и личная ответственность каждого, кто будет их заполнять. Воровство — настоящий бич любого государства. И, к сожалению, молодой Советский Союз от него не избавлен. Установить контроль над транспортировкой товаров — это не только снизить потерю этого самого товара, но и открываются перспективы более точного планирования. Тогда просчитывание пятилетних планов из области метода 'научного тыка», как происходит сейчас, перейдет в точные показатели, которым можно верить и за неисполнение которых можно строго спросить.

— Да, определенно, эта идея самая удачная у него, — прошептал Сталин и раскурил трубку. — Внедрять такую систему необходимо. Осталось решить, кто этим займется.

* * *

После того памятного и внезапного поцелуя на Новый год Катя меня не то чтобы сторонилась, но и непринужденного общения у нас не получалось. Каждый раз, как встречались в коридоре, она здоровалась, улыбалась и убегала по своим делам. А если уж видела рядом со мной Женю, так вообще старалась заранее сменить маршрут. Я не понимал ее. Вроде как в любви мне чуть не призналась, а ведет себя так, будто боится меня.

Не знаю, что с ней произошло, но первого апреля она впервые не просто поздоровалась со мной, но и решилась пригласить меня в кино. Я даже подумал, что она пошутить захотела. Все же первое апреля — день дурака. Но нет. Девушка была абсолютно серьезна.

— Ты. не хочешь? — с дрожью в голосе спросила она, когда после ее вопроса я не спешил давать ответ.

— Ну почему? Можно. Только с чего ты сейчас решилась?

— Просто захотела, — ушла она от прямого ответа. — Тогда пошли на «Ветер в лицо»? Вроде это фильм про комсомольцев. Я как раз в комсомол вступила.

— Ну давай.

Премьера фильма состоялась четвертого числа. И что я могу сказать о нем? Мне не понравилось. Сам фильм, как и большинство картин того времени — немой и черно-белый. Но это ладно, я уже привык. А вот сюжет… Молодая пара комсомольцев вместе с другими людьми, входящими в их отряд, создает коммуну и под свое жилье переоборудует здание бывшей пивной. Всем хорошо, все позитивно смотрят в будущее. Но тут у пары рождается ребенок, и они переезжают к родителям девушки. Те — мещане с собственным налаженным бытом, под который вынуждены подстраиваться молодые. Но мещанский быт им кажется удушающим. Он претит им. Настолько, что парень не выдерживает и возвращается в коммуну. Тут над городом разражается буря, которая грозит затоплением. Парень вместе с вернувшейся к нему девушкой и другими комсомольцами помогают соседней фабрике спасти ее имущество. Как было потом сказано в титрах — кадры разразившейся бури символизируют мысль, что советской молодёжи следует идти «против ветра», наперекор косности и рутины мещанского быта. Пропаганда как она есть, да еще и сделана на мой вкус топорно и неуклюже. Но это мое мнение.

Самым запоминающимся моментом в фильме для меня стала девичья ладошка, что сжимала меня, когда в кадре показывали бурю. Катя в этот миг очень переживала и даже немного испугалась.

Уже после фильма, когда я довел ее до дома, она смущенно «клюнула» меня в губы и тут же сбежала в дом. А на следующий день пусть ей и было неловко, но когда мы встретились в коридоре, уже не просто поздоровалась, а снова «клюнула» меня, но уже в щеку. Похоже, она определилась со своими чувствами, и стала действовать более решительно. Для нее. Меня же устраивали «деловые» отношения с Женей и как быть в таком разрезе с Катей я не понимал. Нужно ли мне это? Ответа не было, и пока я отпустил дело на самотек. Если что-то не устроит, тогда и буду разбираться с проблемой.

Несмотря на то, что товарищ Сталин сказал, что будет ждать меня с документами по законам о коллективизации в конце месяца, но эта встреча была перенесена, и к генсеку я попал лишь шестого апреля. Приняв от меня документы, Иосиф Виссарионович бегло их пробежал взглядом, после чего отложил на край стола и спросил:

— Товарищ Огнев, помните, что вы мне предлагали месяц назад?

— Да, конечно, — кивнул я.

Неужели что-то уже сделано? И мои идеи «пришлись ко двору»? А я уж думал, что про них забыли. Да и то, что наша встреча была отложена, насторожило меня, и вызвало опасения, что меня «списали». Перестали относиться серьезно. Но все оказалось куда хуже.

Глава 14

Апрель — июнь 1930 года

Покидал я кабинет товарища Сталина с изрядно испортившимся настроением. За дверью меня уже ждал Савинков. Его видно заранее проинструктировали, так как ни слова ни говоря он встал с дивана, на котором ждал меня, и указал рукой в коридор. Дальше он провел меня до нового кабинета, за которым меня уже ждали.

— Сергей Огнев? — оторвался от бумаг мужчина в овальных очках с тонкой оправой.

— Да, здравствуйте.

— Будем знакомы, — поднялся он из-за стола и протянул мне руку. — Ян Эрнестович.

— Сергей, — хоть меня и так уже знали, но я на автомате все равно представился.

Передо мной стоял нынешний нарком путей сообщения СССР, Ян Эрнестович Рудзутак. Мужчина сорока — пятидесяти лет, точно я не мог сказать, в теле, но не толстяк, короткие темные волосы и гладко выбритое лицо. Взгляд спокойный, не агрессивный.

Когда Иосиф Виссарионович сказал мне, что ему не только понравилась моя идея с контейнерами, но и ее будут воплощать в жизнь, я обрадовался. Но ровно до момента, когда товарищ Сталин заявил, что заниматься этим предстоит мне самому.

— Вы член партии, — объяснял мне Сталин, когда я удивился такому его решению. — Успешно разработали ряд законов, которые сейчас влияют на всю страну…

— Но ведь не один, — от удивления посмел я перебить генсека.

Тот сделал вид, что не заметил этого, и продолжил.

— Также вы занимаете должность моего секретаря-референта.

Вот тут мое удивление переросло в ох… в очень большое удивление. Это когда я эту должность занял? А почему я не в курсе?

— Ну зарплату же ты получаешь? — увидев немой вопрос на моем лице, спросил Иосиф Виссарионович. Я кивнул. — Вот! А без должности, за что ее платить?

— Так… за составление законов же…

— Да, все так. Но разве студенты занимаются этим? — хитро посмотрел на меня товарищ Сталин. — Нет! А вот для секретаря подготовка документов для их дальнейшего рассмотрения и после — одобрения, прямая обязанность. Так вот, Сергей, ты давно уже работаешь и вполне официально в Кремле. Проявил себя как старательный и ответственный работник. Дела доводишь до конца. С законами, как я понимаю, вы почти закончили?

— Не совсем. Еще месяца два нужно. Да и потом — в конце года желательно собрать всю статистику по их применению и внести при необходимости правки.

— Хорошо. Два месяца. Но ими ты и параллельно сможешь заняться. Сейчас же проработать систему перевозок в контейнерах — первостепенная задача. Ты это придумал, ты значит лучше кого-либо другого представляешь, как оно должно выглядеть в конечном итоге.

— Но… у меня же никакого опыта! С законами мне же помогают. Без помощи товарищей Жижиленко и Вышинского я бы точно не справился!

— Так и здесь тебе помогут, — тут же оборвал мои возражения Иосиф Виссарионович. — Я уже переговорил с товарищами, тебя ждут.

«А про покупку заводов и продажу заготовок, а не чистого сырья, он ничего не сказал», промелькнула у меня мысль перед тем, как я вышел за дверь.

Вот так я и оказался в кабинете Рудзутака.

— В общих чертах мне рассказали про твою идею, довольно интересно, — вернулся нарком за стол и указал мне на стул для посетителей. — Но хотелось бы услышать подробности от тебя.

— Да какие там подробности, — вздохнул я протяжно, понимая, что свободного времени у меня похоже в ближайшее время совсем не будет. — Пока только идея.

— И все же.

— Берем ящик, его размер отдельно продумать надо. В этот ящик складывается товар. Мука, крупа, овощи, да все что угодно. На ящике делается запись — что в нем, в каком количестве, когда и кем уложено. Сам ящик опечатывается так, чтобы при вскрытии было невозможно обойти эту печать, не разрушив ее. Чтобы никто не сослался на случайное повреждение — мол неудобно было перетаскивать ящик или еще что — изначально к нему приделываются ручки или отверстия под веревки. Все ящики единообразные, с учетом транспорта, на котором они будут перевозиться. Чтобы и на грузовик влезали, и в вагоны можно было их максимальное количество поставить, без пустых пространств. Как-то так.

— Рассыпчатые товары в ящиках перевозить сложно. Есть риск того, что в щели просыпаться продукт будет. И при опорожнении ящика все не высыплешь — часть на дне останется. Например, если муку или соль так перевозить, — заметил Ян Эрнестович. — А что с жидким товаром? Молоко, масло? С ними как?

— Бочки в габаритах ящика, — пожал я плечами. — А муку с солью можно в пакеты засыпать. Бумажные, — вспомнил я, что полиэтилена здесь пока нет.

Так мы и принялись обсуждать идею контейнерных перевозок. Ян Эрнестович указывал на проблемные места, а я пытался тут же найти их решение. Обсудили и материал, из которого должны создаваться контейнеры, и примерный размер, тут же пришли к выводу, что одного типа будет мало — надо как минимум ряд размеров из трех видов. Но так, чтобы они были «масштабируемы». Самый малый размер — для возможности ручной переноски. Средний — по размеру, как четыре малых. Уже для грузовиков и вагонов. И большой размер контейнера — как четыре средних, полностью занимающий платформу одного вагона. Поговорили и о сопутствующей инфраструктуре — краны для перемещения контейнеров на территории вокзалов и в порту, я вспомнил про небольшие погрузчики, которые были в моем времени. Их следовало еще разработать. Как раз недавно смотрел для статьи Михаила Ефимовича то, чем наша автомобильная промышленность богата. Да и грузоподъемные краны — хоть они и были, но в малом количестве, да и иногда их мощь могла быть избыточной. А тех же автокранов вообще еще не существовало.

Короче, как я и думал, работы предстояло много. Очень. Ян Эрнестович тоже это понял, после чего пообещал дать мне в помощь пару человек из его ведомства, а мне поручил составить для начала перечень задач и проблем. А также добавить к ним заметки по возможным путям выполнения первых и решению вторых. С чем и отпустил.

Домой я вернулся с чумной головой. Мама сразу это заметила и сначала накормила, а после уже стала выспрашивать, что случилось. Так как ничего секретного в Кремле не обсуждали, честно поделился с ней, какую задачу на меня скинули, и как это вообще получилось. А та хоть и посочувствовала, но смотрела на меня с гордостью. А потом еще и журнал принесла «За рубежом» который и показала ту статью, что я недавно для Кольцова писал. Под ней были указаны фамилии Михаила Ефимовича и моя.

— Я всем на работе ее показала, какой ты у меня умница вырос, — поделилась мама. — Справился со статьей, справишься и с этим. Тебе и до того товарищ Сталин очень большое дело поручил, но ты же не сдался. Выполнил его!

— Еще не до конца, — вздохнул я. — Потому и переживаю. Задач много, а в сутках только двадцать четыре часа.

Но в итоге я все же взбодрился, да и статью нашу решил снова перечитать.

Как мы с Михаилом Ефимовичем и договаривались, статья была построена в виде сравнения: условий жизни рабочих — тут наша страна представала в выгодном свете. Мы не забыли упомянуть не только о тяжелых условиях труда в Германии, но и длительность трудового дня и не защищенность рабочего класса. Пока в Германии рабочих вышвыривали на улицу, из-за банкротства предприятий, у нас наоборот — лишь наращивали производство, и рабочих не хватало.

Правда количество автомобильных компаний в Германии было значительно выше чем у нас, да и ассортимент их продукции тоже — одних только марок и видов легких автомобилей несколько десятков. Но тут я указал на то, что раньше машины в нашей стране были доступны лишь дворянам, да купцам, а сейчас они массово идут для нужд рабочего класса.

Отдельно в виде курьеза упомянул про трехколесные автомобили, которые выпускались на западе. Два колеса впереди и одно сзади. Перевезти что-то на таком автомобиле кроме самого водителя и одного пассажира невозможно. Тут же сделал пометку, что неплохо бы нам самим сделать трехколесные машины, но не на базе автомобиля, а на базе мотоциклов. Как раз в этом году в Ленинграде наладили их первый серийный выпуск. Когда писал об этом, вспомнил мотороллеры будущего с грузовым отсеком позади водителя. Такие мотороллеры и дешевы, и способны перевозить не меньше, чем конь на телеге. А по скорости выйдет быстрее. Авось, прочитают наши автомобильные мастера-инженеры и склепают такого «муравья»[3].

Но можно долго сокрушаться, что работы стало больше, однако тут не сокрушаться, а делать надо. Поэтому уже на следующий день я принялся за составление перечня в перерыве между парами. За этим занятием меня и застала Женя.

— Привет, Сереж, что это ты делаешь?

— Инициатива в очередной раз нагнула меня раком, — мрачно пожаловался я. — Теперь вот разгребаю последствия своего языка без костей.

— Расскажешь?

В двух словах описал девушке, что произошло и почему времени у нас на встречи станет в разы меньше. Та новому заданию наоборот обрадовалась и тут же вызвалась мне помочь. Ну раз у нее такой энтузиазм, отправил ее собирать сведения, какие ящики и на каких предприятиях у нас производятся. А также в каком количестве. Та обрадованная чмокнула меня в щеку и убежала. Похоже, теперь и я учусь нагружать «инициативных». Прямо как товарищ Сталин.

После пар зашел к декану, обсудили мой поход к Иосифу Виссарионовичу. Но только того, что касалось передачи документов. Про новое задание от генсека пока ему не рассказал. Он вряд ли чем сможет мне помочь, а кричать на каждом углу о таком тоже не стоит. Итак уже поделился с мамой и Женей. Но в первый раз просто выговориться хотелось, а во второй я подозревал, что Васюрина может вызваться мне помочь, что и получилось. Хоть часть нагрузки с себя снял.

Так прошла неделя. В субботу к нам пришла Катя.

— Сереж, представляешь, — начала она со слезами на глазах, — Маяковский застрелился.

Я в этот момент только оторвался от учебников по криминалистике и не сразу понял, о чем она. А когда до меня дошло, не знал, как реагировать. Маяковский для страны — фигура неоднозначная. Сам он считал себя пролетарским поэтом и писателем, однако в писательской среде и среди руководства страны любви не имел. Когда я еще встречался с Людой, много слышал о нем от Ильи Романовича и его друзей. Некоторые из них называли Маяковского «попутчиком советской власти». Сам я его творчеством почти не интересовался, но в каком-то смысле мы были с ним «коллегами». Как я создал альбом с картинками для объяснения, что такое капитализм и коммунизм, так и он работал над плакатами и лозунгами, которые были направлены на популяризацию советского строя и как нужно себя вести в новом обществе.

Но мое замешательство было не из-за самого факта самоубийства этого неоднозначного человека, а из-за того, что об этом мне рассказала Катя. И посчитала это достаточно важным, чтобы лично прийти к нам домой. Неужели ей так нравилось его творчество?

Видя, что я молчу, девушка шмыгнула носом и тихо спросила:

— Сходишь со мной на прощание с ним? Оно пройдет в Доме писателей.

— Хорошо.

Отказать Кате, когда она в таком состоянии, я не смог, несмотря на сильную занятость.

Уж не знаю, почему писатели так не любили Маяковского. Наверное, завидовали. Но вот смотря на длиннющую очередь в Дом писателей, что собралась из почитателей его таланта, я скорее соглашусь с тем, что он действительно был «пролетарским и народным» поэтом. Само прощание растянулось на три дня. Да и после на кладбище гроб с поэтом провожали тысячи людей, распевая «Интернационал». А вот никого из высших руководителей страны среди провожающих не было.

Катя позвала меня и на кладбище. Девушка всю дорогу всхлипывала и судорожно держалась за мою руку, словно утопающий за соломинку. Как она призналась, ей действительно очень нравились его стихи. Она даже посетила его выставку «20 лет работы» и пару последних пьес за авторством поэта.

На кладбище я увидел Люду. Та была одна, без своего парня и родителей. Девушка заметила меня и Катю, которую я обнимал, приободряя. Лицо ее и без того печальное стало еще мрачнее. Быстро отвернувшись, она скрылась в толпе.

После того, как Катя окончательно попрощалась с поэтом, я проводил ее до дома.

Перед дверью она придержала меня за руку и спросила:

— Может, зайдешь?

— Извини, — покачал я головой. — Работы много.

Девушка печально опустила голову, а потом вскинулась, быстро поцеловала меня и тут же скрылась в квартире. Вся эта ситуация не добавила мне настроения. Радовало только то, что скоро с составлением законов будет покончено. Немного осталось уже.

Но видимо у меня пошла черная полоса, потому что вскоре недопонимание и проблемы возникли уже с Женей. Она выполнила мое поручение, но вот отдавать собранные материалы не захотела.

— Я хочу лично их показать товарищу Рудзутаку! — заявила она мне.

— Эти материалы — лишь часть большой работы, — возразил я. — Сами по себе они ничего не значат. Да и как ты себе это представляешь? Что я просто приду и скажу: здравствуйте, это Евгения, она теперь будет работать с нами.

— А что в этом такого? Ты просто боишься, что я проявлю себя лучше, и о тебе забудут! — вспылила девушка. — Раз так, сам собирай все материалы! — Женя резко развернулась, засунув бумаги со списком заводов, производящих ящики и все, что с ними связано, себе подмышку. А после бросила через плечо, — и про постель можешь теперь забыть! Ищи другую дуру!

Глядя вслед уходящей Васюриной, я жалел лишь о двух вещах: потерянном времени, ведь теперь мне самому придется собирать данные, и что подключил к делу Женю. И казалось бы — ну что стоит выполнить ее просьбу, правда это уже требование, о знакомстве? Но раз уж она перешла от просьб к требованиям, то оказавшись рядом с власть имущими, эта карьеристка точно не остановится на простой помощи мне. А там и вовсе меня отодвинет, тут она права в своих обвинениях — я боюсь, что она так поступит. И не смогу я тогда дальше влиять на судьбу своей страны. И уверенности, что Женя будет работать на благо страны, а не свое личное, у меня тоже нет.

Тут еще и конец мая подоспел с инициативой нашего ректора о разделении университета. В итоге Женя, учащаяся на медицинском факультете, вместе со всем факультетом «переехала» в новый медицинский институт, окончательно уйдя с моего горизонта.

Я помнил о своем желании весной отправиться в колхозы, но с новой нагрузкой был большой вопрос — а успею ли я все. Своими опасениями я поделился с Иосифом Виссарионовичем при очередной встрече.

— Сосредоточьтесь на завершении текущей задачи, товарищ Огнев, — через несколько минут раздумий, решил Сталин. — Колхозы никуда от вас не денутся, осенью их посетите.

В итоге я так и поступил. И даже наше «трио» успело завершить разработку всех дополнений к кодексам до нового съезда партии. Тут же отнеся документы в Кремль, где их передали товарищу Сталину, я облегченно выдохнул. Огромная работа была наконец завершена и можно было немного выдохнуть. По этому поводу я даже решил устроить себе несколько дней отдыха. Тем более лето на дворе уже настало, солнышко припекает, хоть и середина июня, но можно уже искупаться. Давно я Борьку не видел. Узнать надо, как у него дела. Может к Кате зайти, с собой позвать. Мы с того дня прощания с Маяковским стали гораздо больше с ней общаться. Но в основном только в университете во время перемен. А расставание с Женей только усилило наше общение и положительно сказалось на настроении девушки. Я ей о нашей размолвке не говорил, но «доброхотов» всегда хватает.

И только стоило мне окончательно определиться с планами и шагнуть за порог, как я нос к носу столкнулся с Людой!

Глава 15

Июнь — июль 1930 года

Люде было больно. Толя ей изменил, да еще с ее лучшей подругой Светкой! Ну как так-то? Красивый спортивный парень, который работал у них на фабрике механиком и следил за исправностью швейных машин был желанной «добычей» для всех работниц. Только замужние на него не «вешались», но все равно нет-нет, а стреляли глазками. Когда у Люды был Сергей, она тоже не обращала на Толю внимания. Хотя вот он-то как раз часто пытался привлечь девушку. То предложит сумки до дома донести, то цветы подарит. И в кино звал, да в театр. Люда всегда отказывалась. Но ровно до того момента, как рассталась с Сережей. Тогда для Толи настал его «звездный час».

Но счастье было недолгим. Уже через месяц он стал реже дарить ей цветы. Перестал каждый раз провожать до дома. Стал открыто дарить комплименты другим девушкам прямо при Люде! А когда она сделала ему замечание, что так вести себя неприлично, лишь отшутился, чем вызвал у девушки только больше злости и обиды.

Гвоздем в гроб их отношений стал день, когда Люда пришла на работу чуть раньше. Странные звуки со склада готовой одежды привлекли ее внимание. И когда она зашла туда…

К горлу подступили слезы. Как они могли? Оба! Ладно Толя, мама часто говорила, что мужики «нижним местом думают». Но Света! Они ведь лучшие подруги! Да Люда из-за нее даже с Сережей поругалась и рассталась!

— Какая же я дура, — прошептала девушка себе под нос. — Надо извиниться перед Сережей, — слетела с языка пришедшая мысль.

Тут же вспомнилось, как она видела Сергея на похоронах Маяковского с какой-то девушкой. Причем смутно знакомой. Толя тогда не захотел поддержать Люду. Да и Света отказалась идти на кладбище, сославшись, что ей и одного дня прощания в Доме писателей хватило. Как сейчас понимала девушка, уже тогда эта парочка тайком встречалась за ее спиной. А Сергей… после их разрыва он ведь и не обязан был хранить ей верность. Она сама-то не хранила. А Сережа у нее был завидный жених. Только сейчас Люда поняла, насколько ей с ним тогда повезло.

Ноги уже сами несли Люду в знакомый район. В голове крутились две картины: предательство теперь уже бывшего жениха и стоящий в обнимку с девушкой на кладбище Сергей.

— Вспомнила! — как озарение пришло к Люде понимание, с кем Сережа тогда стоял. — Это же его соседка по старой квартире!

Люда видела ее лишь один раз, на дне рождения Сергея, и тогда она была гораздо младше. Неудивительно, что она ее сразу не узнала. Раз соседка, то может не подруга Сережи? Может, он еще свободен? Люда прибавила шаг и, добравшись до дома Огневых, нос к носу столкнулась с выходящим из квартиры Сергеем.

* * *

— Сереж, — слабо улыбнулась девушка, при виде меня.

— Люда?

Я очень удивился нашей встрече, причем не случайной, она точно ко мне шла.

— Я… — начала девушка и замерла в нерешительности. Я ее не торопил, так как не знал, чего она хочет. — Я хотела извиниться, — собралась она с духом.

— За что?

— За то, как повела себя. За наше расставание. Ты простишь меня?

Люда с надеждой посмотрела мне в глаза. На красивом лице были видны полоски слез. Не знаю, кто ее обидел, но в груди защемило. Мы столько лет были вместе. Однако…

— Прощаю, — кивнул я, от чего Люда радостно заулыбалась и хотела меня обнять. — Мне пора идти, — не дал я ей сделать этого.

Нет уж. Снова наступать на те же грабли я не намерен!

Улыбку с лица девушки как губкой стерли. Ее губы задрожали, а глаза вновь стали красными. Чтобы не видеть нарождающиеся женские слезы, а может и полноценную истерику, я поспешил на улицу. Люда за мной не пошла. Ну и слава богу!

Настроение от нежданной встречи упало ниже плинтуса. Вот как тут развеешься?

Пройдя до конца улицы, я задумчиво посмотрел в одну сторону… если пойти налево, то через несколько кварталов выйду к дому Кати. Потом посмотрел в другую сторону. Если двинуться направо, то выйду к корпусам завода номер двадцать пять, где работает Борька с Николаем Николаевичем.

— Не, не ловелас я, чтобы налево ходить, — прошептал себе под нос и двинулся к другу.

В этот раз так же легко, как и раньше, на завод я попасть не смог. Остановили на проходной, после чего созвонились с Поликарповым. Пока ждал Николая Николаевича, в голову пришла мысль — если я числюсь секретарем у товарища Сталина, то у меня наверное какое-то удостоверение должно быть? Или нет? А если должно, то пропустили бы меня по нему? Все же в Кремле работаю.

— О, Сергей, давно я тебя не видел, — распахнул объятия Поликарпов.

Мы обнялись, после чего он повел меня в свой кабинет.

— Извини, в КБ тебя пустить не могу, — виновато развел он руки, — секретность ужесточили. Даже то, чем занимаюсь, сказать не могу, если у тебя соответствующего допуска нет.

— Тогда просто расскажите, как у вас дела. Никто больше вас во всяких нехороших вещах не обвиняет? — улыбнулся я.

А самому стало грустно. Все же была надежда узнать, как у нас с самолетостроением дела идут. Но раз секретность, то военных заказ какой-то. Скорее всего истребитель Николай Николаевич проектирует. Он в их создании силен.

— Больше дурных нет, — усмехнулся конструктор. — Работаем спокойно. Конечно, подгоняют, сроки жмут, но это всегда было.

Перекинувшись еще парой фраз, дождались и Борьку. Тот за время нашего расставания вытянулся, из угловатого подростка стал угловатым юношей. Но глаза все также горят, доволен своей работой и менять ее точно не собирается.

— Слышал, ты Черемухину помог? — вопросительно уточнил друг.

— Да, но немного. Лишь время ему сэкономил, а так он и сам бы до моей идеи дошел.

— Время в нашем деле тоже очень важно, — заметил Поликарпов. — Мне бы кто так помог, — хохотнул он.

— Выбейте мне допуск, может и смогу чем помочь, — тут же сказал я.

— Я подумаю, — серьезно кивнул конструктор.

Еще немного пообщавшись, договорились с Борькой встретиться вечером. Может, в шахматы поиграем, а может и в «героев», если еще найдем пару человек. Кроме того друг хотел на лодках покататься — греблю он не бросил. Но уж точно не сегодня. Однако пообещал ему найти свободный денек и составить компанию. Опростоволоситься я не боялся — хоть и занят сильно, но секцию «Динамо» не пропускаю, так что физически развит, и есть шансы хорошо себя показать. Посоревнуемся, кто кого одолеет на короткой дистанции.

Уходил я от них уже в совсем ином настроении. Даже простенькую мелодию напевал под нос.

— Ну а теперь можно и «налево», — весело хмыкнул я и пошел к Кате в гости.

Однако долго отдыхать у меня не получилось. Не потому что я так привык работать и уже жить без этого не могу. Я с огромным удовольствием провел бы недельку без работы, гуляя по набережной с Катей, да играя по вечерам с Борисом. Борькой как-то уже не солидно его называть. Но в мою жизнь снова вмешался товарищ Сталин.

Двадцать шестого июня утром в нашу квартиру постучался Савинков. Я только продрал глаза и умывался, когда пришлось идти открывать дверь.

— Здравствуйте, — удивленно поздоровался я с ОГПУшником.

Треугольники в его петлицах уже сменились кубиками. Уж не знаю, я тому стал невольной причиной или он где еще отличился. Мне в общем-то все равно. Главное, что для меня его появление четко ассоциируется с Иосифом Виссарионовичем и головной болью. Что на этот раз нужно генеральному секретарю?

— Здравствуйте, товарищ Огнев. Собирайтесь, вас ждут в Кремле.

— Что-то случилось? — спросил я без особой надежды на ответ.

Но Савинков меня удивил.

— Съезд партии случился, — хмыкнул он. — Вам необходимо быть там.

Вот уж не ожидал. Ни того, что мужчина знает цель моего вызова, ни того, что поделится этой информацией со мной. Ну и сама цель — что мне на съезде делать-то?

Однако спорить нет смысла. Поэтому быстро одевшись, я уточнил, нужно ли брать с собой что-либо и, получив отрицательный ответ, отправился в Кремль.

Товарищ Сталин хоть и встретил меня в своем кабинете, однако по его виду было понятно, что он его скоро покинет. В руках бумаги, которые он бегло просматривал. Или скорее освежал в памяти то, что там написано. Стоит рядом со столом, причем сбоку. При моем появлении молча взмахом руки попросил меня постоять, подождать. А через пару минут он протянул мне тонкую папочку и сложил все остальные бумаги в портфель.

— Идите за мной, товарищ Огнев, с документами ознакомитесь в пути.

— А куда мы?..

— В Дом Союзов, — был короткий ответ.

Мы вышли из Кремля и сели в автомобиль. Я с Иосифом Виссарионовичем сзади, водитель и Савинков спереди. Покосившись на Сталина, который был подозрительно молчалив, я решил сначала просмотреть выданную папочку, а потом уже задавать вопросы.

В папке лежала написанная для выступления речь, а также листки с краткой статистикой — когда были введены первые постановления по коллективизации — и тут же рядом, сколько было уже колхозов, и какие показатели они имели. Далее шли даты утверждения новых законов по коллективизации и под ними — опять же количество колхозов, их показатели.

Отдельно шла статистика привлечения к уголовной ответственности несогласных с коллективизацией по месяцам. Также был лист статистических данных с количеством кулацких хозяйств опять же по месяцам. Если верить этим документам, выходило, что темпы коллективизации были очень высокими. Раскулачивания — тоже. А вот первоначальный всплеск нарушителей уже к концу ввода последних законов, затрагивающих коллективизацию, хоть в количественном выражении был высок, но в процентном раскулаченных добровольно (была и такая строка) к раскулаченным принудительно выглядел обнадеживающим. Люди предпочитали самостоятельно отдавать большую часть нажитого добра, чем отправиться в тюрьму.

— Прочитал? — спросил Иосиф Виссарионович, когда я посмотрел на него.

— Да. А…

— Это твой доклад для съезда, — огорошил он меня. — Зачитаешь его, когда тебя вызовут к трибуне.

— Кха-кха, — я аж закашлялся.

То на партконференцию меня товарищ Сталин вытаскивал, где перед всеми в партию принял. Сейчас что? Сразу в Политбюро протащит? Бред конечно, он сам там еще не состоит, но чего ждать от генсека я вообще не знаю.

Понимая, что про выступление — это была не шутка, я снова зарылся в полученную папочку. Надо все эти цифры хорошенько если не выучить, то хотя бы запомнить, какие о чем говорят. Да и самому интересно было, как моя работа на жизнь страны повлияла.

Когда приехали, я первым вышел из машины. Возле Дома Союзов собралось уже немало народа. Наше прибытие заметили и, когда из машины вышел товарищ Сталин, стали перешептываться. Чувствую, сам факт приезда вместе с Иосифом Виссарионовичем еще сильнее убедил всех, что я его верный человек. Причем приближенный. Ну-у… в итоге так и получается. Что уж самому себе-то врать. Я выполняю его поручения, пусть изначально они и были моими идеями. Но Сталин умеет виртуозно превращать чужие идеи в свои указания. Езжу в Кремль почти как на работу, пусть и не каждый день. В партию был принят тоже благодаря генсеку. Короче, со стороны — верный сталинец. Прибавим мой возраст и получим, что меня еще и «выращивают» с дальним прицелом. Каким? Знать бы самому…

Мы прошли в Дом Союзов, а на меня нахлынули детские воспоминания. Я ведь был здесь уже. В далеком 1918 году. Пожалуй, самое яркое воспоминание из детства…

Товарищ Сталин заметил, как изменилось выражение моего лица с сосредоточенного на радостно-мечтательное.

— Нравится здесь?

— Да. У меня к этому зданию теплая память. Надеюсь, так и останется.

Вот тут Иосиф Виссарионович удивился. И поинтересовался, что мне вспомнилось. Ну я ему и рассказал — про елку, на которую попал в качестве подарка.

— Хороший праздник, — сказал я, но не особо громко, чтобы меня не услышал никто, кроме Сталина. — Жаль, что отменили.

— Это религиозный праздник, — нахмурился Иосиф Виссарионович. — Товарищ Огнев, вы верующий?

— Нет, — даже удивился я такому вопросу. — Но когда праздник религиозным стал? Просто радуемся смене года. Я вот в этот день вспоминаю, что хорошего было в прошлом году. Какие ошибки я допустил, чтобы их не повторить в новом году. Планы на новый год составляю. Что же в этом плохого?

Сталин не ответил, так как мы проходили мимо делегатов съезда и с нами стали здороваться. А после вопрос замялся сам собой — не до него нам стало. Но генсек о нашем разговоре не забыл. Но об этом я узнал уже гораздо позже.

Собирался народ долго. В итоге был заполнен весь зал, а как я узнал у стенографистки — делегатов прибыло больше двух тысяч человек! Со всей страны люди в Москву приехали, чтобы представить трудящихся своих областей и республик.

Первым докладчиком Съезда был сам товарищ Сталин. Он представил политический отчет. Говорил про ход первой пятилетки. Рассказал про коллективизацию, тут же вызвав к трибуне меня. Хорошо что я и правда просто зачитал подготовленную кем-то речь. Хоть тут никаких неожиданностей. Затем генсек прошелся и по другим проблемам и задачам — про индустриализацию говорил. Создание угольно-металлургической базы на востоке страны. Я уж подумал он про дальний восток, но Сталин имел в виду кузнецкий угольный бассейн и Урал. Про повышение производительности труда и квалификации рабочих не забыл. Пообещал завтра про снабжение и кредитное дело в стране рассказать.

Мне же было откровенно скучно. Хотя делегаты слушали его внимательно, и даже аплодировали иногда.

Под конец дня я был морально вымотан, хотя физически ничего не делал. И занятие в секции пропустил — это было особенно обидно. Однако на этом мои мучения не закончились. Теперь каждый день на протяжении всей работы Съезда за мной заезжал Савинков, затем мы ехали за товарищем Сталиным и вместе отправлялись в Дом Союзов. Где я был вынужден сидеть со всеми и слушать… Сначала самого Иосифа Виссарионовича. Через два дня его сменил Каганович с организационным отчетом. Затем доклад Владимирского по работе центральной ревизионной комиссии. Его сменил Орджоникидзе — председатель контрольной комиссии. Молотов, Куйбышев, Яковлев… Последний отчитывался по сельскому хозяйству. Тут снова меня вклинили в его доклад, где я уже зачитывал речь про расширение заводов производства консерв. В речи, которую снова перед началом нового дня передал мне товарищ Сталин, говорилось о том, что сейчас консервная промышленность отдана на «откуп» частникам. А так как страна взяла курс на истребление кулачества как класса, то теперь эти заводы должно строить государство, либо давать субсидии на их строительство колхозам. Я когда прочитал речь в первый раз, очень удивился, что у нас вообще есть такое производство. Промышленное имею в виду. Не забыл товарищ Сталин мои слова про переработку первичного «сырья» в продукт с добавленной стоимостью.

Закончился Съезд выборами в Центральный комитет, в состав которого входило Политбюро, в Центральную ревизионную комиссию и в Центральную контрольную комиссию.

По итогам выборов «правые» окончательно вылетели из власти — ярким представителем у них оставался Томский, которого исключили из Политбюро. Зато почти все докладчики стали новыми членами этого органа. Сталин, Каганович, Молотов, Куйбышев… Кроме них в Политбюро вошли Ворошилов, Калинин, Киров и, что стало для меня неожиданностью — Рудзутак! Теперь, получается, я лично знаком и работаю аж с двумя членами Высшего органа власти нашей страны!

По итогам съезда Иосиф Виссарионович окончательно закрепился во власти на всех ее уровнях.

Но самым удивительным лично для меня было не это, а…

— На повестке — принятие в члены центральной контрольной комиссии следующих товарищей: Артюхов, Маграмян, Воторович, Якименко, Огнев…

Да-да. Не иначе по распоряжению товарища Сталина меня включили в список кандидатов на вступление в ЦКК. И меня выбрали! Вот зачем Иосиф Виссарионович весь Съезд приезжал со мной на одной машине! Вот только зачем это ему? А главное — зачем мне?

Глава 16

Июль 1930 года

Когда завершился съезд, я догнал товарища Сталина и попросил его о приватном разговоре. Тот молча махнул мне следовать за ним, и в его машину мы вновь сели вместе. Только когда автомобиль тронулся с места, Иосиф Виссарионович повернулся ко мне.

— Ну и о чем вы хотели поговорить, товарищ Огнев?

— Мое избрание в ЦКК — это ведь благодаря вам?

Сталин не стал отрицать и просто кивнул.

— Зачем?

— Товарищ Огнев, вам поручено большое дело — создание системы, как вы ее сами назвали, контейнерных перевозок. И я хочу, чтобы вы довели его до конца. Не только теоретическую часть, но и внедрение. На местах к сожалению хватает не сознательных граждан. Даже среди партии такие есть, хоть и умело прячут свою сущность. Уверен, когда система будет разработана и начнется ее реализация, найдется много противников и откровенных саботажников. Чтобы оперативно реагировать на их противодействие, вам и даны были сегодня полномочия члена контрольной комиссии.

— Если я правильно понимаю, я смогу снимать членов партии с должностей или отстранять их от работы?

— Верно понимаете, товарищ Огнев. Советую тщательно ознакомиться с уставом партии, где сказано про полномочия вашей должности и в каких случаях они применимы. Отчитываться будете также как раньше — раз в месяц.

— Да уж. Вот это подарочек на день рождения, — прошептал я себе под нос.

Но Иосиф Виссарионович все равно услышал.

— А у вас день рождения? — спросил он и тут же задумался. — Точно! Еще в начале Съезда прошло, так?

Я кивнул. Вот память у него! Где узнал, не спрашиваю. Наверняка на меня отдельная папочка-досье уже лежит.

— Нет, ваша должность — не подарок, — фраза прозвучала двусмысленно. — А подарок вам будет. Позже.

И товарищ Сталин не подвел. Как и пообещал, сделал мне подарок. Поистине достойный главы государства, которым он теперь неформально является.

— Сереж, мы и правда будем жить здесь? — удивленно и с опаской в голосе спросила мама.

Иосиф Виссарионович подарил мне квартиру! Причем всего в двух кварталах от Кремля. Видимо, чтобы был поближе в его зоне доступа. Раньше дом принадлежал богатому купцу первой гильдии. Как мне рассказал дворник, служащий на этой улице уже больше трех десятков лет, до революции здесь жили аристократы и чиновники Его Императорского величества. В трех этажном доме было двенадцать квартир — по четыре на этаж. В квартире были высокие потолки, самые маленькие комнаты метров двадцать квадратов, и даже камин имелся в большом зале. Комнат три штуки. Естественно квартиру хоть и подарили мне, но с расчетом на всю мою семью. А нашу старую забрали, чтобы передать другим нуждающимся.

— Далековато теперь до завода будет, — вздохнул отец. Но потом повернулся ко мне и хлопнул по плечу. — Молодец. Я горжусь тобой.

Правда в глазах я заметил еще и беспокойство. Он старый партиец, пусть и бывший, понимает, что чем выше я взлетел, тем больнее может быть падать. Я и сам понимаю, поэтому шибко не рвусь к власти. Она сама меня благодаря товарищу Сталину находит.

Настя просто бегала из комнаты в комнату и радовалось. Ей здесь настоящее раздолье. Мало того, что сами комнаты большие, так еще и окна высокие под потолок, света полно. Ванная комната — как моя бывшая комната по размеру. На кухне есть небольшой отнорок, который используется под склад продуктов. Я когда всю квартиру осмотрел, еще подумал, не слишком ли щедрый подарок? Такой надо отрабатывать на совесть.

Первая радость схлынула, а на смену ей пришло осознание — если не справлюсь с заданием, то все это как выдали, так и заберут. И не факт, что мы сможем тогда вернуться в свою бывшую квартиру. Даже скорее всего вообще не вернемся. Значит, мне так все пути назад отрезали. Только вперед — до самого конца!

Получив столь мотивирующий подарок, я сумел закончить черновой вариант перевозок с помощью контейнеров всего за две недели. Отложил все дела в сторону. С законами хорошо хоть закончить все успел. Учебы сейчас тоже не было — каникулы. Девушки, на которую время надо тратить, опять же не завел. Катя конечно приходила поздравить с новосельем вместе с мамой и отчимом, но и все. На ее предложение погулять или сходить в кино, я ответил отказом, чем сильно расстроил девушку.

Вывел меня из «рабочего угара» Михаил Ефимович. Оказалось, он сначала помощницу отправил, мне письмо с приглашением в редакцию передать. А то телефона то у нас не было. Его и сейчас нет. Через университет тоже со мной не связаться. А той ответили, что «такие здесь больше не живут». Вот мужчина и перепугался — что со мной случилось. Знает ведь, что я со Сталиным часто вижусь. И подумал, что-либо я в «немилость впал», либо какие недруги генерального секретаря на мне решили отыграться.

Однако нашел он меня и был удивлен моему новому жилищу. Поздравил, после чего и рассказал, почему меня искал — новую статью писать надо. Он уже и во Франции успел побывать, собрал материал. Извинился перед ним, что не сообщил о переезде. И правда ведь — волнуется человек. Надо бы и с Борисом встретиться, сказать о переменах в своей жизни. Чтобы его тоже не пугать своим исчезновением. А по статье обещал выкроить время, но уже в начале августа. Вроде Михаил Ефимович отнесся с пониманием.

Уже на следующий день после встречи с Кольцовым я отправился на завод, где работал Борис. Тот обрадовался моему появлению, а когда я показал удостоверение члена контрольной комиссии, даже вызвался показать, что они с Николаем Николаевичем создают.

— Новый истребитель, — гордо показал мне макет Борис. — Полутораплан, используются наши, советские двигатели. Легкий, маневренный, а главное — дешевый!

— Ему бы еще шасси убирающиеся добавить, — хмыкнул я, смотря на элегантный и «вылизанный» самолет.

Для бипланов — просто конфетка. Нижние крылья короче верхних, от чего и назван истребитель «полуторапланом». Сам маленький, двухместный. Верхнее крыло как крыша накрывает пилота. Передняя часть, где винт, очень уж широка — встречный ветер точно должен тормозить самолет при наборе скорости. Но все равно — этот самолет чуть ли не максимум, что можно выжать из легких бипланов в нынешнее время.

— Там много мороки с механикой, — покачал головой на мое замечание друг. — Проще так оставить. И на скорости убранное шасси не так уж чтобы сильно повлияет. Проверяли в ЦАГИ.

Еще немного пообщавшись, заскочил к Поликарпову — поздороваться, да вернулся домой. Пора снова впрягаться в работу!

* * *

Илья Романович читал свежую газету, где говорилось об итогах Съезда. Какие решения приняты, куда теперь будет двигаться страна, кто из партийных работников «засветился». Последнее — особенно интересовало мужчину. Писателей в последние годы стали притеснять. Любители покритиковать власть быстро лишались финансовой поддержки. Некоторых и вовсе арестовывали, как пособников контрреволюции или распространителей этих идей. Кто просто писал «для души» тоже стали жить хуже. Партия требовала произведений, «идущих в ногу со временем». Хотите писать про природу или быт крестьян? Пожалуйста! Только не забудьте добавить, что природа — это ресурс для построения коммунизма и принадлежит народу, а крестьяне — горячо поддерживают новую политику. А если не поддерживают, значит это кулаки или скрытые контрреволюционеры. Не сделал такого упоминания? Тогда ты не писатель. Во всяком случае, не советский.

Меры с каждым годом все ужесточались, что огорчало Илью Романовича. Скоро писателей сгонят в единый Союз, но уже не тот, который был образован ими самими, а правительственный с полным подчинением и ежегодным отчетом, как на заводах. Кто-то смеялся над такими предположениями Говорина, а сам Илья Романович не сомневался — это лишь дело времени. Потому и следил самым внимательным образом за политическими «зигзагами», чтобы в один далеко не прекрасный день к нему не постучались сотрудники ОГПУ или придя в редакцию не получить «отворот-поворот».

— Кхм! — удивленно кашлянул мужчина, увидев в газете не только знакомую фамилию, но и фотографию, на которой был запечатлен один очень известный ему студент. — Однако…

Мало того, из газет Илья Романович узнал, что бывший парень его дочери стал членом контрольной комиссии партии! Весьма высокая должность, особенно для девятнадцати летнего юноши. И тем обиднее было, что этот юноша теперь не общается с семьей Говориных. И из-за чего? Из-за каких-то бабских предрассудков!

Мужчина был в курсе истории Сергея. И когда Люда рассказала, что порвала с ним, сначала очень удивился. Подумал, что парень обидел девушку или изменил ей. Но когда узнал все детали расставания, был мягко говоря обескуражен. Попытки образумить дочь и пойти на примирение с перспективным уже тогда юношей ни к чему не привели. Мало того — любимой супруге тоже вожжа под хвост попала и две Говориных единым фронтом пошли против главы семейства. Чтобы окончательно не разругаться со своими женщинами, Илья Романович тогда отступил. Но при каждом удобном случае постоянно говорил Люде, что пусть она не хочет больше встречаться с Сергеем, но уж помириться то можно. Но та была упряма. Вся в отца. Кто кого из них переубедит было не ясно.

Вот и сейчас дочка пришла с работы, и Илья Романович предпринял новую попытку.

— Люд, как смена прошла?

— Нормально, — безучастным голосом отозвалась девушка.

Вот уже который день она ходит как в воду опущенная, а делиться, что случилось, отказывается.

— Газету вот читаю, представляешь, там про Сергея написано! Его в центральную контрольную комиссию избрали!

Про товарища Сталина Илья Романович благоразумно решил не упоминать, чтобы Люда снова не окрысилась. Но вот чего он не ожидал, так это внезапных слез дочери и того, что она бросится ему в объятия.

— Папа, я такая ду-у-ура! — завыла Люда, а слезы полились чуть ли не ручьем.

Сперва растерявшись, мужчина тут же принялся успокаивать любимую дочку.

— Ну чего? Какая же ты дура? Ты у меня самая умная, красивая… — из уст заботливого отца пошел поток комплиментов, а сам он терялся в догадках — что случилось.

Чего это так Люда среагировала на его слова? Но вскоре все прояснилось.

— … как они могли, — с горечью в голосе, закончила свой рассказ о предательстве лучшей подруги и бывшего парня Люда. — Я ведь им верила. А Толю любила. А они… — голос девушки вновь задрожал и не в силах продолжать говорить она замолчала.

Илья Романович был зол. На Светлану, Анатолия, а главное — на свою жену, которая не поддержала его и не образумила дочь, когда та рассталась с Сергеем. Мужчина был уверен, парень ни за что бы не совершил такой поступок и не обидел его девочку.

— Я виделась с Сережей, — вдруг призналась Люда. — Просила у него прощения. За все.

— И что он? — боясь спугнуть свою удачу — получилось повернуть разговор на Огнева! — осторожно спросил Илья Романович.

— Сказал, что прощает меня. И тут же убежал. Дела, — последнее слово Люда произнесла с сарказмом и внутренней обидой.

— Ну, может и правда дела? О нем в газетах пишут, что в Съезде участвовал. А это такое мероприятие — с наскока там не выступишь.

Люда промолчала, лишь посильнее обняв отца и положив тому голову на грудь. На несколько минут повисло неловкое молчание. Которое прервала сама девушка.

— Папа. поговори с Сережей, а? — с мольбой в голосе произнесла она.

— Я… подумаю, что можно сделать, — кивнул Илья Романович.

* * *

В конце июля напомнил о себе Алкснис. За всей суматохой последних дней я и забыл про него и то, что теперь являюсь членом комиссии, оценивающей перспективы самолетостроения. А вот Яков Иванович ничего не забыл.

Тридцать первого числа ко мне зашел Савинков, из-за чего я подумал, что меня снова вызывает к себе товарищ Сталин. После съезда прошло две недели, неудивительно, что Иосифу Виссарионовичу нужен результат моей работы. Но я ошибся.

— Товарищ Сталин занят, — сказал Савинков, — да и его попросили не трогать тебя сегодня. Если у вас готовы какие-то бумаги для товарища Сталина, можете дать их мне. Я передам.

— Кто попросил? — проигнорировав предложение ОГПУшника, спросил я.

Бумаги я и сам отдам. Если у Иосифа Виссарионовича возникнут вопросы, тут же ответить смогу. И почтальоны тут лишние.

— Товарищ Алкснис. Он собственно ждет вас.

Так я и поехал в наркомат обороны. В кабинете Якова Ивановича мужчина был не один. Стоило мне постучаться и получить разрешение войти, как на меня посмотрел сам Алкснис и Баранов. Петр Ионович очень удивился нашей встрече, да и я сам не ожидал его увидеть. Давно мы с ним не пересекались.

Поздоровавшись, Баранов вопросительно посмотрел на Алксниса.

— Сергей входит в комиссию по оценке перспектив самолетостроения и развития авиации, — пояснил Яков Иванович на не прозвучавший вопрос.

— Тогда полагаю, тебе будет интересно съездить в Воронеж, — повернулся ко мне Баранов.

— А что там?

Ехать никуда не хотелось, но отказываться сразу я не стал.

— Планируется первый групповой прыжок с парашютами.

— И когда?

— Второго числа. Успеешь, — улыбнулся Петр Ионович.

И тут как вспышка пришло воспоминание, что второго августа в моей прошлой жизни праздновали день ВДВ! Так вот откуда это пошло! Посмотреть на истоки нового вида войск было заманчиво, и я тут же согласился. После чего Баранов перекинулся парой фраз с Яковом Ивановичем и покинул кабинет.

Алкснис тут же достал из ящика стола несколько папок и положил перед собой.

— Вот, посмотри. Здесь основные проекты по новым самолетам. Я знаю, как тебя нагрузил товарищ Сталин, поэтому и не стал дергать на посещение различных КБ. Но если хочешь… — сделал он паузу.

Вообще выглядело это странно. Чтобы заместитель начальника ВВС так разговаривал со студентом? Лишь спустя несколько мгновений до меня дошло, что просто «студентом» я уже давно в глазах знающих людей не являюсь. За моей спиной невидимой тенью маячит фигура товарища Сталина. Тут хочешь — не хочешь, а будешь относиться к молодому парню со всей серьезностью.

Поблагодарив Алксниса за широкий жест (без шуток, он мне кучу времени сэкономил), я решил сначала ознакомиться с содержимым папок, а уже после дать ответ — поеду я в КБ, где эти самолеты делают, или нет.

Проектов было не мало. Тут нашлись материалы и по новому истребителю Поликарпа. Там я ничего изменять или как-то комментировать не стал. Самолет получался хороший и вполне конкурентный для нынешнего времени. С интересом пролистал задумки Андрея Николаевича. Туполев со свойственным ему размахом готовил сразу несколько самолетов. Тяжелый штурмовик. Тут он решил последовать примеру Поликарпова и сделал его в виде биплана. Не знаю, насколько это оправдано, но как по мне — с количеством брони такому штурмовику не маневренность биплана нужна, а скорость моноплана. Сделал пометку просчитать этот вариант и сделать их сравнительную характеристику. Просто посчитать, без создания макета или тем более полноразмерного самолета. Кроме этого Андрей Николаевич трудился над пассажирским монопланом и даже накидал проект летающей лодки! Вот многостаночник, блин.

Гидросамолет также параллельно с Туполевым проектировал некто Бериев. И если у Андрея Николаевича его самолет планировался двухмоторным с экипажем из пяти человек, то Бериев свою «лодку» спроектировал одномоторной с тремя членами экипажа. Она во всем была более компактной, а скорость и потолок по расчетным данным ожидались гораздо выше, чем у Туполева.

— И для чего эти лодки планируется использовать?

— Морское патрулирование, разведка, бой над морем, — пожал плечами Алкснис.

— У них не плохая грузоподъемность, — заметил я. — Для тушения пожаров не думали их применить?

Мой вопрос удивил Якова Ивановича. Похоже про такое использование гидросамолетов здесь еще не додумались. Но идею он записал.

Просмотрев оставшиеся папки, я высказал еще пару пришедших мыслей, на основе использования самолетов в будущем и их конструкций, после чего попрощался с Алкснисом. Ехать в КБ я не видел смысла. Вряд ли я сейчас смогу им что-то подсказать, а мои идеи и сам Яков Иванович передать сможет.

После этого я вернулся домой и нашел воткнутое в косяк двери письмо. Подписано оно было просто «Говорин И. Р.» И что это понадобилось папе Люды интересно?

Глава 17

Август 1930 года

«Сергей, здравствуй. Рад, что у тебя все хорошо. У меня есть к тебе деловое предложение, которое может помочь тебе снова проявить себя в глазах И. В. Возможно ты считаешь, что тебе это не нужно и у тебя и так все отлично. Не буду спорить. Но по моему опыту, чем больше в человеке нуждаются и считают ценным специалистом, тем ниже риск, что от такого человека захотят избавиться. Партия — место не для слабых. Надеюсь, ты хотя бы выслушаешь меня. С уважением, Илья Романович».

Дочитав письмо, я отложил его на стол и задумался. Что хочет отец Люды? Раньше от него ни слуху, ни духу не было. А тут — «деловое предложение» нарисовалось. Понятно, что про меня в газетах писали. Мимо них он пройти не мог. Считает, что моя новая должность позволит и ему как-то «приподняться»? А этот его намек на то, что моя слава и взлет — явление временное. Что это? Попытка набить себе цену? Привлечь мое внимание и заставить отнестись к его письму со всей серьезностью? Или и правда переживает за меня?

— Не, вряд ли, — отмел я последний вариант. — Раньше не переживал, с чего сейчас начал?

И вот еще один вопрос — идти мне к нему или не стоит? Чувствую, интерес у Ильи Романовича ко мне сугубо меркантильный. Не верю я в искренние порывы его души. Хоть человек он вроде и не плохой и мне ничего дурного не делал. Именно поэтому был смысл все же сходить, хотя бы узнать, что он хочет мне предложить. Соглашаться или нет — уже выбор за мной. А так может, что интересное скажет.

Так как сейчас Ян Эрнестович проверял мой черновой вариант работы (может и не сам, я уточнять не стал), а до поездки в Воронеж был еще один день, то откладывать свой визит к Говориным я не стал. Если что не понравится, а рвать отношения резко и навсегда я не захочу, будет повод уйти — «к поездке готовлюсь».

Илья Романович был дома и не один. Все Говорины в квартире собрались. Что и не удивительно — вечер все-таки, Люда уже отработала. Да и у театра, где ее мама выступает, сейчас период подготовки к новому сезону. То есть — в основном репетиции, да заучивание нового материала. Это можно и «рабочим порядком», как на каком-нибудь заводе, организовать. Строго по часам то есть, что видно и было реализовано. Все-таки законодательство страны, в том числе и моими силами, стремительно укреплялось и оставляло все меньше лазеек для начальников оставить подчиненных на час-другой задержаться. И театра это тоже касалось, хоть и в меньшей пока что степени.

— Сергей, рад, что ты пришел, — с улыбкой встретил меня мужчина.

Из коридора выглянула Люда и с надеждой кинула взгляд на отца. Так-так-так. А уж не она ли — истинная причина, почему Илья Романович позвал меня на разговор? Но долго девушка на нас не смотрела. Испуганно улыбнулась мне, тихо поздоровалась и снова исчезла в комнате. А вот ее мама не постеснялась выйти в коридор полностью и эдак величественно-пренебрежительно кивнуть мне. Раньше она такого себе не позволяла. Короткая молчаливая дуэль между супругами закончилась тем, что она тоже ушла вглубь квартиры, так и не проронив ни слова.

— Проходи, — снова обернулся ко мне Говорин.

Приведя меня в комнату, которая выполняла для мужчины и роль кабинета и места, где собирались его приятели-писатели, чтобы обсудить что-либо наедине, без дам, Илья Романович указал мне присаживаться на небольшой диван. Сам достал бутылку из ящика стола, пару пузатых небольших бокалов и уже хотел налить что-то. Судя по цвету — или коньяк, или самогон.

— Я не буду, — остановил я его порыв.

— Ну нет, так нет, — легко принял мой отказ мужчина и тут же убрал все обратно. — Сразу к делу, значит? — уточнил он у меня.

Я молча кивнул.

— Тогда, чтобы не было каких-то недоразумений, сразу обозначу — ваши личные дела с Людой, это только ваши дела, — удивил он меня. — Я не собираюсь в них лезть. Да, когда я узнал о вашем расставании, я удивился и был огорчен. Ты отличный парень, и «аргументы», — с сарказмом выделил он слово, — дочери, это блажь и эмоции. К тому же навязанные ей. Я попытался ей это объяснить, но наткнулся на стену непонимания и обиду. Поэтому предпочел, чтобы вы сами разбирались между собой. Мне бы не понравилось, если бы ты стал лезть в мои отношения с Олей, — хмыкнул Илья Романович.

— Я и не собираюсь… — возмущенно стал я отрицать саму возможность лезть в чужой брак.

— Вот поэтому и я не стал так поступать. И сейчас наша встреча именно из-за того делового предложения, которое я хочу тебе озвучить. Прошу отнестись к нему серьезно и безэмоционально.

— Хорошо, — вздохнул я, постаравшись отбросить мысли о Люде, которая сидит в соседней комнате.

— Что ж, — Илья Романович облегченно выдохнул и начал излагать свою идею. Но издалека. — Возможно, ты знаешь, но в последние годы партия все сильнее вмешивается искусство вообще и в создание книг в частности. Твоя работа над «3д» книгами — один из таких элементов. Когда тебя поддержали на высшем уровне, посчитав создание таких книг нужным и полезным стране. Но это — из положительного опыта. А есть и отрицательный.

— Например? — спросил я, когда мужчина сделал паузу, ожидая моей реакции.

— В массовую печать на одобрение идут все больше абсолютно безвкусных и нудных книг, все достоинство которых — восхваление партии в целом и отдельных ее представителей в частности. Произведения, имеющие интересный сюжет, глубокую драматургию, и заставляющие читателя после прочтения задуматься, но в которых нет упоминания партии — все чаще игнорируются. Объясняется это дефицитом бумаги. Пока что. Даже в тех случаях, когда политики в книгах нет вовсе и главный их «недостаток» — отсутствие одобрения действий партии. Чтобы не быть голословным, приведу пример: Вильясов Карл Владимирович, которого я знаю уже более четырех лет, написал недавно книгу про жизнь крестьянки. Ее быт, как потеряла мужа в империалистическую и двух сыновей, как одна растила трех дочерей. Как помогала своим появившимся зятьям. Ни один из них не состоит в партии, и не причастен к ней никоим образом. Про гражданскую войну упоминается, но так — фоном. Переживания женщины, как мужчины из деревни уходили и не возвращались. Ей не до политики. Книга заставляет проникнуться тяжелой судьбой этой женщины, которая однако не сдалась и все равно с оптимизмом смотрит в будущее. И что же? Ее не только не взяли в печать, но и самого Карла Владимировича вызывали в Главпрофобр для дачи объяснений. Кто-то «настучал» на Вильясова, словно он высказывает контрреволюционные идеи в своем творении. Карл Владимирович сумел отстоять себя, и обвинение сняли и дальше этой беседы дело не пошло. Однако и в печать книга не попала, а сам Вильясов в депрессии. Он не понимает, как жить дальше. Писать «по шаблону» — не его. И таких историй — тьма.

— Что вы от меня-то хотите? Чтобы я пошел к товарищу Вышинскому и «замолвил словечко» за этого Карла Владимировича?

— Нет, я не об этом, — покачал головой Говорин. — То что я рассказал — для понимания, как складывается ситуация с отношениями между писателями и партийными работниками. Скоро, я в этом уверен, будет создан надзорный орган над всей интеллигенцией. И вот тут я хочу попросить тебя — самому в партии предложить это движение.

Я в шоке уставился на Илью Романовича, а тот усмехнулся и продолжил.

— Раз какое-то событие нельзя предотвратить, его нужно возглавить! И твоя новая должность, а также знакомство с товарищем Сталиным, я уверен, позволит тебе если не встать «у руля» новой организации, то уж точно войти в ее состав и посоветовать, кто еще должен там оказаться.

«Вот ушлый тип! — пронеслось у меня в голове. — Не зря он как-то говорил, что писательское сообщество — тот еще клубок змей. И он не особо от них, выходит, отличается?»

— Да как-то у меня и так работы полно. Не смогу я еще и этим заниматься, — покачал я головой.

— Не торопись отказываться, — мягко произнес мужчина. — От тебя ведь требуется не много. Предложить идею и когда ее одобрят, в чем я не сомневаюсь, попросить включить в редакционную коллегию меня. Это и тебе будет выгодно. Я не собираюсь тебя подставлять или как-то вредить. Более того — из-за твоей протекции мы фактически будем связаны. Не только над тобой могут сгуститься тучи, если я что-то не так сделаю, но и надо мной. Я уверен, товарищ Сталин сумеет докопаться, откуда у тебя появились мысли о такой коллегии. Но плюсов все равно много больше! Представь, что ты снова захочешь что-то издать. А такая коллегия уже будет создана, но не тобой — и тебе придется идти «на поклон» к этим людям. Которые наверняка потребуют от тебя что-то для себя. Уж я-то знаю подобных типчиков. Ты можешь конечно надавить на них через товарища Сталина, но будешь ли ты так делать? И будет ли он в тот момент все также хорошо к тебе относиться? Да и зачем тебе создавать себе проблемы на ровном месте, когда можно уже сейчас «подстелить соломку»? И постоянно заниматься этой коллегией тебе нет необходимости. Да и вдруг ты наткнешься на какое-то произведение, которое посчитаешь необходимым пустить «в массы»? И что тогда?

Илья Романович все приводил примеры, как хорошо мне состоять в воображаемой коллегии по отбору книг в печать, словно она уже создана. А я никак не мог понять — сразу его послать, или все же взять паузу себе на раздумье?

«Ладно, отказать всегда успею. Надо самому изучить вопрос — правду ли он вообще говорит, что писателей начали притеснять. Кстати, скоро к Михаилу Ефимовичу идти. Статью обсудить. Вот у него и спрошу!»

В итоге пока вежливо отказал Говорину, но оставив ему надежду, что вернусь к этому вопросу. После чего по-быстрому покинул «гостеприимную» квартиру. Блин, дел и так по горло, не знаю, за что первым хвататься, а тут еще одну обязанность навязывают! Но в чем-то Илья Романович прав. Потому с Кольцовым я все же поговорю!

* * *

— Ну что пап, ты поговорил с Сережей? — залетела Люда в комнату отца, когда парень ушел.

— Да.

— И что? Что он сказал? — с волнением спросила девушка.

— Я не говорил про вас, если ты об этом.

— Но ты же обещал! — с дрожью и обидой в голосе воскликнула девушка.

— Люда, ты вообще в курсе, чем сейчас занимается Сергей? — та промолчала, так как вопрос по сути был риторическим, и мужчина удовлетворенно кивнул. — Знаешь. Так вот, это еще не все. Я его и не сразу-то смог найти. Их семья переехала, да не куда-нибудь, а возле Кремля теперь живут! Сергей сейчас полностью погружен в работу партии и очень близок с товарищем Сталиным. Думаешь, его не проверяют? А сам он не отнесется к тебе, как к меркантильной бабе, что порвала с предыдущим парнем, ради его возможностей?

— Но ведь это не так!

— Ему-то откуда знать?

Люда в расстроенных чувствах уселась на кровать отца.

— Так о чем же вы тогда говорили? — растерянно спросила она.

— Сергей не вернется к тебе, если я просто его об этом попрошу, — стал терпеливо объяснять Илья Романович. — Но я попробовал создать условия, при которых ему пришлось бы больше проводить с тобой времени. И у тебя появился бы шанс показать ему, что твои чувства никуда не делись. И что ты раскаиваешься в своем поступке и такой дурости больше не повторишь.

Убедившись, что дочь молчит и ничего не отрицает, мужчина продолжил.

— Я предложил ему создать одну коллегию. В которую бы вошел он сам и я. Если он согласится, у меня появится возможность чаще звать его к нам в гости. И у него не будет причин отказать мне. Кроме того, я смогу передавать ему через тебя разные документы. Так вы и будете видеться. Теперь нахрапом ты Сергея не вернешь. Так что-либо наберись терпения и постепенно покажи ему, что тебя стоит возвращать, либо…

— Либо что? — всхлипнула девушка.

— Либо откажись от него, — жестко закончил Илья Романович.

Люда тут же замотала головой, ей этот вариант совсем не нравился. Говорин удовлетворенно кивнул, а мысленно добавил «главное, чтобы Сергей принял мое предложение».

* * *

Идти к Михаилу Ефимовичу только из-за обсуждения идеи, которую предложил Говорин, я не хотел. А над статьей про Францию я еще не работал, да и времени не было. Поэтому отложил это дело до моего возвращения из Воронежа.

Первого августа вечером я садился на поезд до Воронежа, а прибыл в шесть утра. Но и так чуть не опоздал! Само десантирование планировалось на девять утра. И понятное дело не в самом городе, а за его пределами. Пока добрался до местного военкомата, пока убедил отнестись ко мне серьезно, чтобы те дали мне машину и сопровождение. А ведь еще и сама дорога не быстрая. Короче, прибыл я почти впритык. Это еще хорошо, что в нынешнее время хоть секретность и начинают вводить, но не повсеместно. И на этих прыжках был журналист, который поделился со мной, что собирается написать статью в журнал «Вестник Воздушного флота». Он же делал фотоснимки всех участников и фотографировал сам процесс прыжков.

Петра Ионовича кстати здесь не было, что стало для меня неожиданностью. Зато был его тезка — тоже Баранов, но Василий. Молодой парень, ответственный за укладку парашютов. Я когда у него спросил, где у нас их делают, тот лишь грустно улыбнулся и поделился, что парашюты — американские, компании «Ирвин».

«А мне дед все уши прожужжал — мол в его время все советское было, на запад не смотрели, — вспомнился мне момент из прошлой жизни. — Ха! Чего не коснись — так или иначе с западными странами связано».

Старшим группы был Леонид Минов. Точнее он был сразу «два раза старшим» — и всей группы будущих десантников, и первой «партии прыгунов». Так-то в самолет «Фарман-Голиаф», с которого и планировалось десантирование, больше семи человек не входило. А десантников было двенадцать. Вот их и поделили на два захода. У второй «партии» был старшим Яков Мошковский.

— Минов в Америку ездил, — делился со мной Василий Баранов. — Учился прыгать с парашютом. У них там, говорит, целые соревнования по этой теме проводят. Вот теперь и у нас такое будет!

Пообщавшись со словоохотливым техником, я пошел поздороваться с самими десантниками. Мой друг по двору в прошлой жизни отслужил срочку в ВДВ. Как вернулся, делился, что их войска это не «Воздушно-десантные», а «Войска Дяди Васи». И после объяснял, что так зовут основателя этого рода войск. Василий Маргелов. Фамилию и имя я хорошо запомнил. Еще бы не запомнить, когда пьяный детина, пусть и друг, настойчиво требует повторить это имя угрожающе добавляя «ты же меня уважаешь⁈»

Но среди десантников такого человека не было. Логично предположив, что это наверное какой-то генерал или на худой конец полковник — кто другой бы такое почетное звание вряд ли бы получил, попробовал аккуратно порасспрашивать бойцов о нем. Но наткнулся на стену из недоумения и подколок — мол, придумал тут фамилию чью-то и пытаюсь их на вшивость проверить, знают ли они свое начальство или нет. Видно мое удостоверение члена ЦКК так сказалось.

Десантирование прошло успешно. Отдельно на Р-1 сбросили снаряжение и оружие для группы — в почтовых мешках и полутяжелых коробах. По итогу было признано вполне возможным и целесообразным работать в направлении создания специальных подразделений, которые можно было бы забрасывать в тыл врага для выполнения различных задач.

После десантирования, я вновь подошел к бойцам. На этот раз с вполне практичным интересом. Раз уж я должен что-то сказать Алкснису по конструкции самолетов для десанта, не проще ли узнать у самих десантников, чего им не хватает? Так и поступил. Сразу мне ответить не смогли, но пообещали написать свои предложения и передать их письмом. Продиктовав свой адрес, с чувством выполненного долга и новых впечатлений я покинул небольшой хутор Клочково, где проводилось мероприятие.

Домой вернулся в тот же день поздним вечером. И через три дня уже шел к Михаилу Ефимовичу — со своим набросками для статьи и намерением спросить у него, стоит ли мне принимать предложение Говорина.

Глава 18

Август 1930 года

— Ну наконец-то мы увиделись! — такими словами встретил меня Михаил Ефимович.

— Что поделать, дел навалилась целая куча, — развел я виновато руками.

— Понимаю, но все же… все же… — укоризненно покачал он головой. Однако долго заострять внимание на моем длительном отсутствии не стал, тут же перейдя к делу. — Ну, показывай. Что у тебя получилось?

Я достал тетрадь, в которой записал черновой вариант сравнения промышленности Франции и СССР, а также условий жизни.

— Предварительно, там почти так же, как в Германии, — сказал я.

— Это я и своими глазами увидел, — кивнул журналист. — Только у них словно позже все началось.

— Это так, — согласился я с Кольцовым. — Даже примерно понял, почему.

— И почему же?

— Репарации от Германии после империалистической. Плюс — они долго являлись кредиторами для других стран. Но последнее сейчас наоборот, усиливает их кризис. Долги им не отдают — у заемщиков самих проблемы с финансами, а новых поступлений из других источников тоже нет. Ну и их предприниматели стали сбегать из страны. Пока что это лишь отдельные люди и больше мелкие частники. Им хуже всего пришлось, — Кольцов согласно кивал моим словам, — вот тут вы написали, что увидели много закрытых мелких лавок. И вот ответы на ваши вопросы некоторых французов, — указал я на то, что Михаил Ефимович передал мне для работы над статьей.

— Все так. У меня схожее впечатление появилось.

— И кроме того, у них проблемы с продовольствием начинаются. Вы вот здесь написали, — ткнул я пальцем в листки, что передал мне Кольцов, — что треть булочных закрыты. Здание есть, вывеска осталась, а не работает. Иного вывода я не вижу — похоже, очень скоро они начнут завозить к себе продукты. Если уже не начали.

— Да. Скорее всего, так и будет.

— И вот тут как раз идет сравнение с нашими колхозами, — показал я на свою часть статьи, — у нас-то продуктовая проблема постепенно решается. И зерна больше в прошлом году собрали. И сейчас я работаю над созданием контейнерных перевозок, которые позволят оперативно вывозить зерно и другие продукты, а не давать гнить им на складах и в элеваторах.

— Вот как? — удивился Кольцов. — Хорошее дело. А можешь подробнее об этом? Тоже добавим в статью, надо же нашим людям знать, что правительство делает для улучшения их жизни. Да и тебе наверное тогда легче будет?

Идея Михаила Ефимовича мне понравилась, и я тут же при нем добавил пару абзацев о будущем введении системы контейнерных перевозок.

Закончив с этим делом, я перешел к идее Говорина.

— Создать контролирующий писателей и других творцов Союз? — задумчиво почесал подбородок мужчина. — Думаю, это не очень хорошая идея.

— Почему? В партии ей многие обрадуются.

— Это-то понятно, — с досадой махнул он рукой. — Но посмотри на минусы: резкое снижение качества текста — раз. Если все будут «гнать» одно и то же, восхваляя правительство и партию, это быстро надоест читателю. Возможен обратный эффект — два. Люди ведь не идиоты. И одной пропагандой их не только не переубедить, и ничего не доказать, как бы отвращение и раздражение такие книги не вызвали. Ну и сведение счетов между писателями, которое никуда не денется, перекинется во власть. Это три. Если в начале подобный «союз писателей» и даст тот эффект, о котором ты говоришь, то в долгосрочной перспективе лишь вред принесет.

— Но тенденция такая есть? — уточнил я. — Если не я такое предложу, найдется ведь и другой «сообразительный»?

— К сожалению, тут ты прав, — вздохнул Михаил Ефимович.

— И как тогда поступить? Махнуть рукой и пустить на самотек, или все же создать «союз»? Но со своими условиями?

— Думать надо, — буркнул Кольцов, которому эта тема не нравилась.

Не став развивать ее, я попрощался с Михаилом Ефимовичем и вернулся домой. Однако этот разговор не оставлял меня. Похоже, в одном Илья Романович был прав — партия пытается подмять под себя всю интеллигенцию. Пока это не приобрело системный характер, но раз уж два совершенно разных человека согласны в одной и той же оценке, это лишь вопрос времени. Цензура неизбежна. А теперь вспомним, была ли она в моем прошлом мире?

— Была, — вздохнул я. — Но «мягкая». С запретами определенных тем и возрастным цензом.

Получается, и тут нужно сделать нечто подобное? Не скажу, что та цензура из моего прошлого как-то сильно ограничивала творцов. Лишь направляла их, как русло реки. Ну и давала по рукам тем, кто берега этого «русла» теряли. Действительно, здесь есть над чем подумать, прежде чем идти с такой инициативой «наверх».

До конца недели я отдыхал. Даже удивительно. Успел и с Борисом покататься на лодках наперегонки и пару партий в «героев» сыграли. С Катей раз виделся — просто прогулялись по набережной. Она рассказывала, как провела лето. Теперь она комсомолка, так что на лето ее озадачили помощью одному колхозу, как и еще семь ее одногруппников. Спросил, как теперь там дела обстоят. Оказалось, все в целом нормально. Колхозники бухтели на власть, но отмечали, что распределение урожая обещает быть справедливым. Надеюсь на это. Если у них председатель нормальный, то так и будет. Если нет… тут возможны варианты. Но главное — разворачивающиеся станции МТС реально помогали. Только техники у них было еще мало.

— Видела одну машину интересную, — делилась девушка, — спереди — ну чистый мотоцикл, а сзади — будто грузовик, представляешь? На нем мешки перевозить — одно удовольствие.

Чуть подробнее расспросив ее о диковинной машине, понял, что это мотороллер типа «Муравей». Не прошла моя заметка в журнале Кольцова мимо наших людей! И как быстро воплотили-то!

Но отдых заканчивается и тут я решил завершить его сам. Было удивительно, что мне дали столько свободного времени. Неужели Ян Эрнестович еще не проверил мой черновик? Понимаю, у него много работы, но спрашивать за выполнение создания системы перевозок с помощью контейнеров будут не с него, а с меня. Эта мысль и побудила меня отправиться в наркомат путей сообщения.

— Вы кто? — был первый вопрос, который мне задала незнакомая женщина за столом секретаря перед дверью наркома.

— Сергей Огнев. Сообщите товарищу Рудзутаку, он меня знает.

— Он больше здесь не работает, — еще сильнее огорошила меня женщина, просверлив недовольным взглядом.

— Как? А где он теперь?

— Идите в комитет по химизации народного хозяйства, — был мне ответ.

После чего, посчитав свою миссию выполненной, женщина продолжила писать что-то в бумагах, что лежали перед ней и от которых я оторвал ее своим приходом.

Блин, и что теперь делать? Искать Яна Эрнестовича? А есть ли смысл? Может потому он мне ничего и не ответил, что посчитал, что теперь не имеет к перевозкам никакого отношения? И если да, то мне как быть? С новым наркомом путей сообщения знакомиться? Выходит так. Во всяком случае, это быстрее, чем искать Рудзутака.

— Вы еще здесь? — заметила секретарь, что я никуда не ушел.

— Да. Раз Яна Эрнестовича нет, сообщите новому наркому о моем приходе.

— С чего это? — фыркнула дама. — Здесь не проходной двор. Если вы знакомы с товарищем Рудзутаком, то и разговаривайте с ним. А Моисей Львович — человек занятой.

— У меня поручение от товарища Сталина, — надавил я на нее голосом. — И я должен его выполнить в сотрудничестве с наркомом путей сообщения. Раз это уже не Ян Эрнестович, то я хочу встретиться с новым наркомом.

Дама только пренебрежительно фыркнула.

— Ты ври, да не завирайся. Такой молодой, а уже лжет напропалую.

— Если я сейчас же не встречусь с новым наркомом, у вас будут большие проблемы, — начал раздражаться я.

Как-то я отвык, что мне могут отказать. Раньше хотя бы докладывали о моем приходе, даже если не знали меня в лицо. А тут — секретарь просто грудью встала на защиту своего начальства и отступать не намеревалась.

— Пугать он меня еще будет! Нет, вы это слышали? — словно кто-то кроме нас был в приемной, спросила в воздух дама. — А ну иди отсюда, пока я действительно не доложила о тебе. Тогда одним знакомством с милицией за хулиганство ты не отделаешься!

Мне надоело с ней препираться, и я молча двинулся к двери в кабинет наркома. Женщина с удивительной сноровкой встала на моем пути. Даже не ожидал этого от сорокалетней и довольно полной дамы. Так еще и руки в стороны расставила, чтобы я уж точно мимо не прошел.

— Кыш отсюда! — воскликнула она.

Чем видимо все же привлекла внимание своего начальства. Я не успел ей что-то ответить, как дверь в кабинет открылась, и оттуда вышел мужчина с недовольным выражением на лице. Почти лысый, лишь чуток коротких волос по бокам головы, небольшая щетка усов и большие карие глаза, смотрящие не только недовольно, но и одновременно печально.

— Что здесь происходит, Марина Авдотьевна?

— Да проходимец какой-то, Моисей Львович, — отозвалась дама. — Не обращайте…

— Здравствуйте, — перебил я ее, сдвинув в сторону.

Она от моей наглости аж дар речи потеряла и готова был-вот накинуться на меня с кулаками.

— Сергей Огнев, — протянул я руку мужчине.

Тот сначала посмотрела на мою руку удивленно, но потом его лицо озарило понимание, и он пожал ее.

— Все в порядке, Марина Авдотьевна, — повернулся он к женщине. — Это ко мне. Проходите, товарищ Огнев.

Что-то недовольно бурча себе под нос, секретарь все же вернулась за свой стол. А мы с новым наркомом прошли в его кабинет.

Моисей Львович РухимОвич в процессе разговора оказался дядькой весьма простым, словесные кружева не плел. Меня он узнал благодаря упоминанию в газетах. А вот про мое задание от товарища Сталина был не в курсе. И это при том, что свою должность занял аж в июне! То есть мой черновик в любом случае должен был попасть ему на стол. Чтобы разобраться, где он потерялся, нарком вызвал к себе Марину Авдотьевну.

Та стала отпираться, что ничего не видела и знать ни о каком черновике не знает.

— Придется звать товарища Савинкова, — вздохнул я. — Я же через него передавал бумаги. Может он их напрямую Яну Эрнестовичу передал?

Вот тут секретарь как-то странно замялась, что привлекло не только мое внимание, но и Моисея Львовича.

— Марина, товарищ Савинков…

— Из ОГПУ, — подсказал я наркому.

— Из ОГПУ, — повторил он, — приходил? Передавал бумаги?

— Ну мало ли кто приходил? Да и те бумаги — ни печати нет никакой, написаны от руки коряво, да еще бред всякий. Ну что я могла подумать? — пошла она в атаку. — Не иначе, какой прожектер сумел просунуть свою писульку!

— Человеку из ОГПУ? — посмотрели мы с РухимОвичем на нее, как на дуру.

А она похоже дура и есть. Да еще инициативная.

— Где бумаги? — строго спросил ее нарком.

— Да там, — махнула она рукой. — На столе где-то.

Бумаги оказались не на столе, а в ящике. Причем в самом дальнем. Да еще и накрытые сверху бутербродом, из-за чего изрядно испачкались. Моисей Львович как это увидел, так посмотрел на Марину Авдотьевну, что мы оба поняли — работать ей осталось до конца дня. А потом искать новое место.

Забрав бумаги, мы вернулись в кабинет наркома, и он быстро пролистал их при мне. После чего пообещал в кратчайшие сроки изучить их и связаться со мной по итогу.

— У Яна Эрнестовича помощники вроде были, которые этой темой занимались, — сказал я напоследок. — Если они еще работают здесь, смогли бы помочь вам.

— Я разберусь, — кивнул мужчина, после чего мы попрощались.

* * *

Когда парень ушел, Моисей Львович снова посмотрел на лежащие перед ним бумаги. Правда ли то, что он говорит? Или решил воспользоваться знакомством с товарищем Сталиным? Проверить это легко, а заодно если правда — попенять бывшему наркому, что тот не рассказал о такой важной информации при передаче дел.

В силу своей должности у Моисея Львовича был в кабинете собственный телефон — огромная редкость пока что для страны. И такой же был у товарища Рудзутака. Так что откладывать проверку РухимОвич не стал.

— Девушка? Рухимович на проводе. Соедините с Комитетом по химизации. С товарищем Рудзутаком.

Через пару минут ожидания, в трубке раздался знакомый голос бывшего наркома путей сообщения.

— Ян Эрнестович? Это Моисей Львович. Тут ко мне парень один пришел — Сергей Огнев, вы его знаете?.. Даже так. Тогда как так получилось, что я не в курсе? Неудобно перед ним вышло… Значит, не соврал он мне?.. Ясно, я понял. А кто еще работал с ним по этому вопросу?.. Понял. Записал. Но больше такого не допускайте!

Положив трубку, нарком мысленно погладил себя по голове — что не стал пороть горячку, как его секретарь, а все же выслушал парня. Заодно сделав себе зарубку, что вполне возможно Рудзутак хотел его так подставить. Ну ничего, земля круглая, за углом встретятся, как говорится. А вот не в меру ретивую секретаршу надо наказать. Ладно, не хотела пускать парня, но не показать ему эти бумаги? А что еще она могла не показать? Нет, такой секретарь Моисею Львовичу не нужен! И он тут же стал писать бумагу об увольнении Марины Авдотьевны с поста своего секретаря, как не справившуюся со своими обязанностями.

* * *

После похода к новому наркому путей сообщения уже на следующий день ко мне с самого утра заявился Савинков.

— Здравствуйте, давно не виделись, — пожал я руку ОГПУшнику.

Тот лишь улыбнулся.

— Пойдем, тебя уже Рухимович ждет. Приказано — привезти тебя к началу рабочего дня.

Ого, как он зашевелился-то!

В этот раз в приемной наркома за столом секретаря сидела не Марина Авдотьевна, а незнакомый мне мужчина. Он уточнил мою фамилию и тут же доложил о моем приходе. После чего без проволочек я оказался в кабинете Моисея Львовича.

— Здравствуй, Сергей, — сразу перешел на «ты» нарком. — Я изучил твою работу. Да и товарищам, что раньше над ней трудились, показал. В целом — идея хорошая, — а то я не знаю! Чуть не хмыкнул на этом моменте. Еле удержался. — Но над твоим черновиком еще работать и работать.

— Так потому я и принес его вам, — пожал я плечами.

— Да, но я не о том. Необходимо съездить на заводы, которые будут выпускать эти ящики, о которых ты написал, да там, на месте, все обговорить с директорами. Смогут ли они их выпускать? В каком объеме? Что им для этого нужно? Это займет какое-то время…

— Товарищ Сталин доверил это мне, — сказал я, когда Рухимович сделал паузу. — Я могу сам и съездить, и поговорить, и оценку первичную провести. Только вы уж мне пропуск на те заводы напишите. Чтобы еще на какую «Марину Авдотьевну» не нарваться.

— Это возможно, — кивнул мне Моисей Львович и тут же хитро посмотрел на меня, — но как мне известно, у вас уже есть удостоверение члена центральной контрольной комиссии? Да и бумага, что вы работаете в Кремле. Неужели думаете, этого вам не хватит?

— Люди бывают разные, — пожал я плечами. — В Кремле я работаю, как секретарь-референт. Такого и отбрить могут. А членство в ЦКК только на состоящих в партии работников подействует. Если директор окажется беспартийным, он может и упереться. Конечно, и это решаемо, но время потеряю, и задание товарища Сталина встанет под угрозу срыва. Зачем, если этого можно избежать?

Согласно покивав, Рухимович пообещал сделать мне нужную бумагу-пропуск в ближайшее время. Дополнительно я попросил у него список заводов, которые в принципе могут взять на себя задачу по выпуску ящиков. Все же службе путей сообщения тара точно требуется и нужный список у них быть должен. Рухимович пообещал помочь и с этим. На чем мы с ним и расстались.

И вот через три дня я собирался в дорогу. Опять. И неизвестно на какой срок. Часть-то предприятий находится здесь, в Москве, но далеко не все. Придется снова покататься по стране.

Глава 19

Середина — конец августа 1930 года

Прежде чем ехать предприятия, я ознакомился с переданными Рухимовичем документами. И вот там я обнаружил очень интересный журнал, который начал выпускаться буквально в этом году!

«ТАРА и УПАКОВКА» — говорящее название.

В качестве иллюстрации к обложке вставили фотографию двух вагонов поездов. А вот внутри в статьях писалось о переходе в области промышленности от кустарного метода изготовления мочальных рогож к более продуктивному с помощью внедрения механизации труда. Заголовок статьи так и гласил: Изжить кустарщину. А в самом низу страницы еще и было дописано: выполним 6-е условие тов. Сталина.

Кроме этого в журнале писалось о внедрении деревянных ящиков конструкции Казанова и Хоробрых для перевозки швейных изделий, взамен брезента, в который укладывается такой продукт сейчас. Автор статьи указывал на разборность ящиков и их многоразовость. Короче, не один я озабочен мерами по улучшению логистики в стране.

Тут же выписал себе предприятия, которые уже начали переход на такие ящики, и фамилии энтузиастов, что занялись разработкой самой «тары». Вот с встречи с ними и решил начать. Благо с чего начать их поиски я знал — в журнале был указан адрес редакции, куда я и отправился.

Означенные Казанов и Хоробрых оказались рабочими одной фабрики по изготовлению чемоданов. На фабрике возникли проблемы с нехваткой брезента, которым обтягивались чемоданы. Вот мужики и придумали свой ящик, после чего отправили чертеж в Союзтару. А там уже идею не только приняли, но и вернулись через Госшвейпром обратно на фабрику уже в качестве рекомендации к внедрению в производство.

До фабрики добрался быстро, благо она была в черте города. Пропустили внутрь меня тоже без проблем, и сразу нашли обоих рабочих.

Мою идею о стандартах для ящиков и специальном креплении на них для того, чтобы можно было подцеплять краном, они поняли влет. И согласились проработать ее в техническом исполнении. Отдельно проговорил с ними по поводу установки на ящики пломб, чтобы нельзя было их открыть, не нарушив опечатывание.

Уходил я с этой фабрики воодушевленным. Техническая проблема наполовину решена! А главное, что занимаются ей люди, которым и самим интересно это дело, что вселяло в меня дополнительный оптимизм. Эти будут стараться не из-под палки, а на совесть и результат.

Проехав по всем фабрикам и заводам Москвы, что так или иначе были связаны с изготовлением тары и упаковки (спасибо еще раз редакции журнала! Столь полной информации Рухимович мне не дал, его список включал в себя в основном крупные предприятия), я отправился на вокзал. Теперь мне нужно было посетить Подмосковье. Дальше не поеду. И этого хватит для начала развертывания сети создания нужных ящиков. Пока я просто налаживал контакты, оставляя взамен свой адрес. Очень жаль было, что у меня нет дома телефона. Просто необходимая вещь! Надо будет спросить товарища Сталина, можно ли мне установить дома его. Телефон уже не прихоть, а необходимость. Должен пойти навстречу.

Посетил я в итоге пару заводов по выпуску вагонов — там договорился о создании платформ под необходимые габариты. Еще одной моей целью стал металлургический комбинат. На нем уже обсуждал выплавку бочек под размер платформ вагонов и создание для них системы креплений. Последними в моем маршруте стали лесопилки и пилорамы. Там узнал об их мощностях по выпуску досок и обработке древесины. К счастью нигде выданная Рухимовичем «корочка» не понадобилась. В крайнем случае достаточно было показать свое удостоверение члена ЦКК.

В пути я все тщательно записывал, чтобы позже уже дома составить то, что можно с натяжкой назвать «бизнес-планом». В итоге хоть и ездил я недалеко, а вернулся домой только через три дня.

— Совсем ты себя не берешь, сынок, — со слабой улыбкой сказал мама, подкладывая мне в тарелку еще каши.

— Работа сама себя не сделает, — ответил я, накидываясь на еду.

Уже почти неделю я пытаюсь составить «бизнес-план». Повезло, что в прошлой жизни в университете нас учили основам этого. Я уже почти все забыл, но кое-что отложилось в памяти, вот и пригодилось сейчас. Однако все равно все эти таблицы материалов, которые приходилось чертить от руки, их стоимости, приблизительные затраты на создание одного ящика — выматывало сильно. И компьютера здесь нет! Любая ошибка — приходится сначала ее зачеркивать и писать рядом правильное значение, а при частых ошибках вообще все переписывать сначала. Жуть! Сейчас я снова вернулся мыслями к своим детским мечтам, как я бы собрал такой комп и осчастливил мир. Ну и себя заодно. Увы, я уже понял, что без «железа» я этого сделать не смогу. А разработать само «железо» мне не по силам. Приходится ждать, когда это сделает кто-то другой. А там уже не проворонить возможность направить мысли первых создателей ЭВМ в нужное русло.

Мама еще повздыхала чуток, да отправилась к Насте. Сестра усиленно готовится к поступлению в первый класс. Новых школ добавилось и попасть в них стало проще, но если хочешь, чтобы тебя взяли в конкретную школу — нужны или связи или выдержать экзамен. Хотя бы показать, что ребенок старательный и учеба ему дается сносно, от программы не будет отставать. На мои связи родители не рассчитывали, или мне об этом не говорили, вот и сидели с Настей по вечерам, используя мои школьные тетради для ее подготовки.

Закончив с ужином, я вернулся в свою комнату. Сев за стол, снова придвинул к себе листок бумаги с последними записями и тяжко вздохнул. Рядом уже лежала целая стопка исписанных листов, а возле стола находилось ведро, куда я кидал испорченные черновики. Оно было почти полным. Отец лишь головой качал, видя такое «транжирство», но молчал. Да и смысл что-то говорить? Понимает, что моя работа сейчас завязана на работу с макулатурой.

Уже около часа ночи я дописал итоговый вывод и с облегчением отложил бумаги в сторону.

— Наконец-то, — вырвался из меня радостный вздох.

Вот теперь есть смысл вновь посетить Моисея Львовича. Надеюсь, нарком еще он, а не поставили кого-нибудь нового.

На этот раз в наркомат путей сообщения я добирался сам, без помощи Савинкова. В приемной Рухимовича сидел тот же мужчина, что и в последний мой визит. Он меня узнал и тут же доложил наркому обо мне.

— Проходи, Сергей, присаживайся, — махнул рукой мне на стул для посетителей Моисей Львович. — Чем порадуешь?

— Вот, предварительный план по производству ящиков и другой тары для будущих перевозок.

Нарком взял у меня из рук папку со стопкой листков внутри и начал бегло читать. Я ему не мешал, мысленно гордясь своей работой. Когда Моисей Львович закончил, он поднял на меня удивленный взгляд.

— Так, а где здесь прописан сам принцип применения этих ящиков?

Вопрос застал меня врасплох.

— Что вы имеете в виду?

— Ну, я так понял, ты должен был считать не только и не столько возможности нашей промышленности по изготовлению ящиков, а наметить основные пути их использования. Сколько ящиков какому предприятию могут понадобиться. Как будет происходить их загрузка и транспортировка. Где проработка маршрутов от производителя до конечного получателя?

Я сначала завис, осмысливая сказанное наркомом, а затем мое лицо залила краска стыда. Ведь сам же говорил про логистику и применение ящиков в концепции сокращения затрат времени на транспортировку! Но так в начале зациклился на самой таре, что совсем забыл про первопричину моей идеи!

— Вот что, — заметив мое состояние, Моисей Львович сначала удовлетворенно кивнул, а затем по-отечески продолжил. — Эти бумаги оставь мне. Работа проделана хоть и не та, но тоже нужная. Другим людям сократил их время. Ну и доведут твои труды до нужной кондиции. А ты пока в это время все же напиши, как грузы с помощью твоих ящиков будут перемещаться. Надо же еще учитывать, чтобы маркировка была. Ящики-то одинаковые планируются, как их в пути различать? Вот как с этим закончишь, снова приходи.

На этом мы и расстались. Возвращался домой я опустошенным. Столько сил приложил, а все зря!

— Ну, не совсем зря, — попытался я себя успокоить. — Вон, Моисей Львович и сам сказал, что работа нужная. Но блин! Как времени-то потраченного жаль.

И сил. Почти неделю безвылазно сидел в своей комнате.

— Надо развеяться, — пришел я к выводу. — Иначе снова что-то не учту и буду чувствовать себя дураком. Вон, уже сам с собой говорю.

Сказано — сделано. И я отправился в цирк. Давно там не был. А сейчас как раз Московский цирк из гастролей вернулся. И плевать, что один пойду. Для того чтобы развеяться, мне здесь компания не нужна.

* * *

Моисей Львович шел на доклад к товарищу Сталину. Пусть он и не был председателем Президиума СССР, а только генеральным секретарем партии, но всем «кто в теме» давно стало ясно, кто истинный глава государства. Предстояло отчитаться о работе подведомственного мужчине наркомата. Что сделано за время его назначения, какие есть проблемы, что планируется для их устранения.

Кроме отчета о работе наркомата у Рухимовича под мышкой была еще и папка, которую ему передал Огнев. С одним маленьким отличием — все листки документов в ней были переписаны начисто другим почерком.

Иосиф Виссарионович встретил наркома лично, встав из-за стола и выйдя к нему навстречу. Это обрадовало старого партийца, значит, товарищ Сталин в хорошем расположении духа и к самому Моисею Львовичу неприязни не имеет.

— Вот, товарищ Сталин, все успехи моего наркомата, — передал Рухимович толстую папку генсеку.

— А там у вас что? — заметил Иосиф Виссарионович отдельную папочку под мышкой наркома.

— Да соображения по поводу построения новой системы перевозок. Ко мне недавно некто Огнев приходил…

Рухимович сделал выжидающую паузу, ожидая реакции Сталина.

— Знаю его. Очень инициативный молодой человек. А главное — кроме слов еще и делом занимается. Так что?.. — устремил генсек взгляд на папку.

— Ну так я после его посещения провел работу по анализу — какими мощностями располагает наша промышленность. Здесь пока черновой вариант.

Иосиф Виссарионович протянул руку, и папка из рук наркома перешла к нему. Открыв ее, генеральный секретарь углубился в чтение. По мере изучения папки, лицо Сталина оставалось непроницаемо. Хотя иногда он и хмурил брови, словно чем-то был недоволен. Но Рухимович не слишком напрягался от этого. Он же уже сказал, что здесь черновик. Сейчас ему укажут на ошибки, он их поправит, или привлечет кого-нибудь из помощников, да того же Огнева, и уже готовый вариант принесет обратно.

— А ведь это не ваша работа, — вдруг заявил товарищ Сталин, заставив наркома покрыться холодным потом.

«Неужели мальчишка настучал? Сказал Сталину, что все сделал, а я ему отворот поворот дал? Так сейчас еще и его работу за свою выдаю! Надо срочно что-то придумать!»

— Писал не сам, это верно. Так моя задача как руководителя, правильно задать направление работы. Это и было проделано. Правильно построенное задание — половина успеха!

Иосиф Виссарионович похмыкал в усы, но развивать тему не стал. Перешел к основному отчету и уже по нему задавал вопросы. Но там острых тем не было. Поэтому уже через полчаса Моисей Львович покинул кабинет генсека с чувством выполненного долга.

Когда Рухимович ушел, Сталин вновь вернулся к папке с черновиком по анализу промышленных мощностей предприятий, производящих тару под перевозки. Что этот черновик — не плод трудов нового наркома генеральный секретарь понял сразу. И построение документа совершенное не привычное, так сейчас почти никто не делает. Есть отдельные элементы, что встречаются в иных документах, но вот чтобы они в одной работе были собраны? Да и некоторые характерные фразочки, которые есть у любого человека, в черновике проскальзывали. А уж отчетов, в том числе в черновом варианте, от Огнева Иосиф Виссарионович прочитал не мало, чтобы сразу узнать «почерк» парня.

— Работает, не баклуши бьет, — хмыкнул себе под нос Сталин. — Надо бы узнать, как у него дела идут. А то вон, уже наркомы его труды пытаются себе присвоить.

И не откладывая дело в долгий ящик, Иосиф Виссарионович вызвал своего секретаря — запланировать встречу с Огневым.

* * *

Посещение цирка была правильным решением. Получил такой заряд бодрости и позитива, что домой шел напевая себе под нос пришедшую мелодию из своей прошлой жизни. Слов уже толком и не вспомню, а вот мотив прилипчивый. Заодно вспомнил, что у меня завтра должно быть занятие в секции. Давно ее не посещал, надо исправляться.

Дома сразу делами не стал заниматься. Решил почитать газеты, да может с отцом в шахматы сыграть. Он как в институт поступил на заочное, пристрастился к этой игре. Только у меня времени нет на частые игры с ним.

И вот сижу, пью чай и читаю газету, как мое внимание привлекает статья о создании в стране такого органа, как «Союзпечать»! Я чуть чаем не подавился.

— Это что же? Партия все-таки создала орган по контролю за писателями? — потрясенно прошептал я.

Вчитавшись в статью, я успокоился. Нет, такого органа еще не создали. Просто преобразовали «Центропечать» в «Союзпечать». А оно занимается не цензурой, а распространением тиражей. Вот и вывели республиканскую структуру на всесоюзный уровень, параллельно реорганизовав ее. Все типографии и почтовые отделения подчинены этому органу. Телеграфные станции тоже. Теперь при организации тиража провести какой-либо документ, газету или книгу на всесоюзный уровень стало еще проще. И распространить потом этот тираж по всей стране тоже. Да и подписку на газету или журнал теперь делать в разы легче. Еще проработали обратную связь от читателей до издателей, упростив ее.

День закончился спокойно, как и следующий. Я пока решил сделать себе перерыв после ударного труда и собирался приступить к работе еще через день. Словно почувствовав, что у меня выдалось свободное время, меня вызвал к себе товарищ Сталин. Вспомнил-таки обо мне!

Иосиф Виссарионович встретил меня как обычно. Даже я бы сказал радушно.

— Давно же вас не было, товарищ Огнев, — улыбнулся он, что мне было непривычно. — Забыли старика?

— Нет, Иосиф Виссарионович. Просто работы много, зашиваюсь.

— Как же, наслышан, — покивал он и открыл папку, что лежала перед ним. — Вот, читаю ваш последний труд. Немного не то, о чем мы с вами говорили…

Он сделал паузу, и я тут же воспользовался ей, чтобы загладить свой «огрех».

— Да, так уж получилось. Сосредоточился на самих ящиках, кто их выпускает и в каком количестве, а о том, как их потом использовать упустил. Но я исправляюсь. Товарищ Рухимович уже указал мне на эту ошибку.

— Сам Моисей Львович? — удивился Сталин. — А он мне сказал иное.

Вот тут пришлось удивляться мне и уточнять, а что же сказал нарком про меня? А услышав, я лишь покачал головой.

— Нет, задания на создание этого черновика товарищ нарком мне не давал, — покачал я головой. — А вот когда я его принес ему, уже и указал, чего в нем не хватает.

Сталин задумчиво покивал головой, думая о чем-то своем.

— Вообще мне пока сложно представить, кому и сколько потребуется этих ящиков, — решил я поделиться с генсеком. — Тем же колхозам — сколько их надо? Вот, думаю снова по ним поехать. Итак хотел узнать, как дела у них обстоят, как применяются разработанные законы по коллективизации. А тут заодно бы и спросил — сколько они урожая собирают, в каких объемах его отдают. Стало бы понятно, хотя бы приблизительно, сколько каждому колхозу потребно ящиков для транспортировки урожая. Уже от этого и стану отталкиваться. А там готовые расчеты и масштабировать можно. Ну и с предприятиями также.

— Это дело хорошее, — согласился со мной Сталин. — Вижу, что работа идет. Продолжайте, товарищ Огнев. Если будут какие-то проблемы, не стесняйтесь, сразу докладывайте.

В последний момент я вспомнил о предложении Говорина про создание контролирующей писателей структуры. Засомневался, стоит ли говорить об этом Сталину, но тот, заметив мою задумчивость, сам задал вопрос.

— Что-то еще хотите мне сказать?

— Да тут скорее мысли пока не оформленные, — с сомнением протянул я. — Но я еще сам не разобрался с вопросом, а не зная всей подноготной, заранее кого-то оговаривать или не правильно понять ситуацию из-за недостатка информации не хочу.

— И все же, поделитесь пожалуйста даже такими мыслями, — тут же вцепился за мою оговорку Сталин.

— Да вот, — вздохнул я, — говорят, писателей все больше прижимают. Иногда вполне обоснованно, но все чаще — по дурному. Поступило предложение создать надзорный орган, но я думаю, как бы это лишь боком в долгосрочной перспективе для страны не вышло.

Ну и вывалил на Иосифа Виссарионовича весь тот клубок своих сомнений о цензуре и к каким последствиям может привести жесткий контроль за творческой мыслью. Тот меня не перебивал, внимательно выслушав.

— Вы правильно заметили, мысли у вас еще не оформлены. Но ничего. Думаю, к следующей нашей встрече этот недостаток вы уже исправите.

На этом мы с Иосифом Виссарионовичем и расстались. Снова мой язык прибавил мне работы! Ведь зарекался уже держать его под контролем, а вон как вышло.

На выходе меня только догнал секретарь и передал бумагу, которую необходимо было отнести в бухгалтерию, чтобы мне выдали командировочные. Надо же! В этот раз за меня об этом подумали и сразу выписали «чек». Вот что значит, заработал себе репутацию.

Возвращался домой я в приподнятом настроении, правда по пути вспомнил, что так и не спросил товарища Сталина об установке мне в квартиру телефона. Это чуть снизило мою радость, но не убило полностью. Однако продолжалось это недолго. Стоило начать подниматься на свой этаж, как мой настрой стремительно покатился вниз при виде двух девушек, стоящих у моего порога и прожигающих друг друга взглядом. Люда и Женя решили почтить меня своим визитом!

Глава 20

Конец августа — начало сентября 1930 года

— Ну, и что здесь происходит? — спросил я, когда застал картину двух «непримиримых» девиц.

— Это ты у нее спроси! — одновременно сказали обе, и тут же снова уставились друг на друга.

— Так, давайте по очереди. Вы зачем пришли?

Желания общаться с этими девушками у меня не было в принципе, но раз уж так получилось, надо выяснить, чего от них ждать.

— Меня папа отправил узнать, не забыл ли ты о его предложении, — первой заговорила Люда. — А то времени много прошло, а ты молчишь.

Я молча кивнул и перевел взгляд на Женю. Та недовольно покосилась на Люду, но все же ответила.

— Я хотела бы вновь работать с тобой. На твоих условиях.

Ага! Значит, больше ультиматумов она ставить не хочет? Попыталась найти нового «партнера» или «покровителя» и обломалась? Иначе с чего такая сговорчивость?

— Это что еще за условия, и о какой работе ты говоришь? — перебила мои мысли Люда.

— Не твое дело, — огрызнулась в ответ Женя.

Блин! Вот угораздило же их одновременно прийти ко мне. Как теперь развести этих «кошек»?

— Скажи отцу, что про его предложение я не забыл, — сказал я Люде. — Но с ним не все так просто.

Та кивнула, но уходить никуда не собиралась. Пришлось ее поторопить.

— Люд, я устал. Сейчас узнаю, что хочет Женя, и пойду отдыхать. И тебе того же советую.

— Я хочу остаться, — упрямо заявила девушка.

Ну это уж ни в какие ворота!

— С чего бы это? Мы разве пара? Ты мне родственница? — наехал я на девушку. — У меня не может быть каких-то секретов?

Та стушевалась, и с обидой посмотрела на меня. Ее глаза покраснели, словно она сейчас заплачет, после чего Люда сбежала по лестнице вниз. Женя провожала ее торжествующим взглядом.

— Чего радуешься? — хмуро спросил я ее.

И девушка тут же постаралась скрыть свою эмоцию.

— Я не радуюсь, просто теперь мы можем поговорить спокойно, без посторонних, — попыталась Женя сгладить мое впечатление от ее реакции.

— И о чем нам говорить?

— Так я же сказала, — пожала она плечами. — Продолжим сотрудничество. Я буду помогать тебе, — она сделала несколько шагов в мою сторону. — Снова буду на подхвате. Зачем тебе заниматься рутиной? — девушка окончательно дошла до меня и положила руку мне на плечо, а ее губы стали очень близко к моим. — Да, я была не права. У тебя наверняка были причины, почему ты не хочешь продвигать меня. Возможно, я могла тебя неосознанно подставить. Я не хотела, честно.

Тут она совсем перестала стесняться и поцеловала меня. У меня так давно не было поцелуев! Вообще любой близости с девушкой, из-за чего я слегка «поплыл». И ответил на ее поцелуй. Через несколько минут, оторвавшись, она продолжила.

— Я не буду больше настаивать. Если ты посчитаешь нужным, представишь меня высшему руководству. Если нет — то ладно.

Ее рука прошлась по моей груди, постепенно спускаясь все ниже. Лишь огромным усилием воли я смог отстраниться. Ну уж нет! Знаю я такие истории. Сначала «я твоя до гроба», а потом «почему ты мне этого не сделал? Ты меня не любишь?» Нафиг такое «счастье»!

— Ты упустила свой шанс, — с огромным сожалением, сказал я.

Женя сначала замерла, а после все равно продолжила свои приставания.

— Ну нет, так нет, — вроде как легко она согласилась. — Но уж просто доставить друг другу радость мы можем?

Против такого «аргумента» я уже был не в силах устоять. И молча повлек ее за собой в квартиру.

* * *

Покидая квартиру Сергея, Женя думала о том, что пусть план «максимум» не удался, но уже то, что парень не устоял и согласился на близость с ней, можно считать успехом. В прошлый раз она поспешила и перегнула палку. А Огнев оказался не из тех, кто думает «нижним местом». Ничего. Постепенно можно и его приручить. Только действовать теперь придется тоньше и изощреннее.

* * *

Жалел ли я о том, что согласился переспать с Женей? Будет ложью, если скажу «да». По сути-то я ей ничего не пообещал. Но уж очень довольной она уходила. Надеюсь, просто из-за хорошего секса.

Откинув мысли о девушке, я вернулся к более насущным проблемам. Нужно до конца месяца постараться все же сделать черновик поставок от колхозов и предприятий хотя бы до магазинов и складов. Это раз. И объехать колхозы, чтобы узнать, как сейчас там настроения среди крестьян, это два.

Для начала просто нарисовал схему таких поставок. Написал первое слово «колхоз» и обвел его в кружок. Потом пририсовал стрелочку ниже и, чуть подумав, написал «склад». Еще раз прикинув путь доставки, как я его вижу, третьим пунктом написал сразу два слова: магазин, вокзал. И две стрелочки от склада к ним провел. Получилось примитивно, зато наглядно. И появилось понимание, что мне нужно узнать точнее, куда сначала идет урожай, а потом пройтись по всей цепочке. Снова все упиралось в поездку по колхозам.

Отложив бумаги в сторону, стал прикидывать маршрут поездки. Двинуться старым путем? Или изменить уже привычный маршрут, чтобы побывать на новых местах? Старое всегда привычнее, но так я не получу новых сведений. А в других колхозах могут новые проблемы вскрыться. Поэтому все же решил наметить новый маршрут и пошел искать карту области. Покупал ведь в свое время, да куда-то засунул.

За этим занятием меня и застала Катя, решившая меня навестить.

«Слава богу, она с Людой и Женей не столкнулась» мысленно перекрестился я, когда открыл дверь.

— Привет, — улыбнулась мне она.

Уже не такая угловатая, как была раньше. Грудь — уверенная двоечка, хорошо стала видна талия, да и сама уже все больше похожа на молодую девушку, а не подростка. Если бы не недавний секс с Женей, я бы засмотрелся. Оделась она тоже так, что платье лишь подчеркивало ее фигуру. Конец лета все же на дворе, может пока ходить не в пальто и все «показать».

— Привет, — улыбнулся я в ответ и пропустил ее в дом.

— А я вот тебе пирожков принесла. Сама приготовила, — немного застенчиво сказала она.

В моем животе предательски заурчало, и угощение тут же перекочевало на обеденный стол на кухне, а затем и в мой живот. Сама Катя отказалась, сославшись, что уже наелась пока пекла. За время, пока уминал пирожки, разговорились, и девушка неожиданно выразила желание поехать по колхозам со мной.

— Но ведь у тебя учеба скоро начнется, — справедливо заметил я. — А я скорее всего до начала сентября буду в разъездах.

— Пропущу пару дней, — пожала она плечами. — Но если ты не хочешь… — сделала она паузу, давая мне возможность принять решение.

— Ну почему же? Я буду рад тебе, — улыбнулся я.

Катя расцвела от моего ответа, а я подумал, что так будет даже лучше. Одно дело — проверяющий, пусть и такой молодой. А другое, если этот же «проверяющий», но с красивой девушкой. Может, Кате расскажут что-то, чем со мной поделиться постесняются. Поэтому дальше подготовку к поездке мы продолжили вместе.

Отправились мы через два дня. Учитывая, что в конце месяца я доклад товарищу Сталину просто физически не успею сделать, написал ему письмо об этом, где сообщил, в какое примерно время вернусь из своей поездки. Письмо отнес в Кремль и передал через секретаря, после чего со спокойной совестью отправился с Катей на вокзал.

На этот раз не налегке, как я обычно путешествовал, а аж два чемодана прихватили. Мне-то и моего «дипломата» раньше хватало, но Катя вещей взяла, чтобы переодеться ей было во что и грязной не ходить. Останавливаться будем у местных председателей. Гостиниц в деревнях и селах нет.

Уж не знаю, сработало ли мое предположение, или просто из-за конца лета, когда урожай почти собран, и люди довольны этим, но встречали нас уже не так настороженно и недовольно, чем когда я один разъезжал. Да и может просто то, что деревни другие и не знают здесь о «моей роли» сказалось.

В первом же колхозе, созданном на базе деревни, нам накрыли стол и в первую очередь стали расспрашивать, как в Москве дела. В город у них народ мотался редко, несмотря на относительную близость столицы. Летом колхозникам не до поездок. А сейчас вот под конец сезона уже нашлось пара человек, что думали скататься.

Катя неожиданно для меня оказалась той еще болтушкой. Почему-то со мной она словно зажатая и скромная, а тут — бойко рассказывала про открытый парк культуры и отдыха. Открыт-то он уже два года как, но окончательно завершили его только в этом году.

Посидев за столом, оставил Катю и деревенских, а сам ушел с председателем поговорить на интересующую меня тему. Застолье проводилось в его доме, поэтому тот уверенно провел меня на задний двор, где закурил, и мы перешли к собственно обсуждению, как проводится коллективизация в его деревне, и сколько урожая они собрали.

— Поначалу-то настороженно все отнеслись, — пыхая самокруткой, делился Пахом Авдеевич. — Но у нас деревня дружная. И до колхозов все вместе всё делали. Тут это только теперь по закону стало.

— Тогда откуда настороженность? — спросил я.

— Дык, отдавать-то свое никому неохота, — пояснил он. — А тут товарищ Сталин о подвиге заговорил. Думали, все до исподнего снимут с нас. И поначалу так и хотели сделать, — угрюмо кивнул он. — Сборщик как приехал, дык говорит, давайте, показывайте, чегось собрали. И как давай все записывать, что в город отдать надоть. Эхма! — тяжело вздохнул мужик. — Потом ужо законы пошли. Полегче стало, хоть и все равно — почитай большую часть урожая отдаем.

— А чем полегче? — тут же спросил я.

— Дык, укорот хоть вот таким сборщикам можно дать, — пожал плечами председатель. — А то некоторые прямо говорили, что все у нас заберут, если чем их не умаслим. А тут — бумагу ему с законами под нос и все. Был один, фыркнул и сказал, что я подтереться той бумагой могу. Ну дык я тут же нашего городового позвал.

— Милиционера, — как-то на автомате поправил я мужика.

— А? А, ну да, — кивнул он. — Милицонера, — поправился он, исковеркав слово. — Так этого сборщика он и взял под белы рученьки, опосля мы его и не видели.

Еще немного поговорив о законах, перешел к теме урожая. Сколько собрали, где хранят, и как часто его у колхоза забирают. И в чем. Тут уж пришлось ножками пройтись.

На окраине деревни был свеже сколоченный склад. Внутри его разделили на несколько «секций», просто поставив стенки по грудь где-то высотой. Сквозь весь склад проходил один центральный коридор, по обеим сторонам от которого были «отделы» под разные продукты. Тут и морковь была и свекла и другие овощи с огорода. Все секции стандартного размера примерно по четыре квадратных метра площадью. Картошку еще не копали, но под нее уже «зарезервировали» десять секций, почти половину склада.

— У нас картошка — главная подать, — делился председатель. Говор у него был интересный, самому мужику лет пятьдесят и часто у него проскакивали дореволюционные словечки. — Коров всех у нас забрали, — горестно вздохнул он. — Только курей, да пару лошадок оставили. И то, лошадок удалось отбить лишь для помощи в вспашке. Грозятся и их забрать, когда у нас станцию эту, с тракторами которая, поставят. Пока ужо не поставили.

— А как у вас урожай считают?

— Дык, мешками, как еще? Или ведрами, — пожал плечами Пахом Авдеевич.

— А складывают потом его во что? И чем вывозят?

— Да когда как. Что-то также в мешках и увозят. Иное в ящик какой ссыпают. Иногда просто в брезент и на телегу. Все за раз обычно не вывозят.

— Почему? — тут же навострил я уши.

— Дык, а где энтот, транспорт-то взять? Хорошо когда грузовик придет, дык не много их сейчас. И ломаются, грят, часто. Пока его дождешься, проще на телеге увезти.

— И куда увозят?

— На эту, тож станцию, только распределения, — почесал подбородок председатель. — Вот оттуда ужо, я слыхал, все грузовиками забирают.

Поговорив еще с полчаса, я уточнил детали, как производится погрузка урожая, его приемопередача, есть ли какие-то бумаги, где все регистрируется, после чего мы вернулись за стол. Спать нас уложили в доме председателя, а на следующий день мы уже ехали в другой колхоз.

У Кати было приподнятое настроение.

— Мы когда летом работали, с деревенскими почти не общались, — делилась она. — С нами куратор поехал, Леонид Семенович, он переживал, что местные парни к нам приставать будут, — рассказывала она. — А тут вон какие добрые люди.

— Во всех деревнях по-разному бывает, — не разделял я ее энтузиазма. — Тут нам пока повезло.

Мои слова подтвердились уже в следующем колхозе. Как я понял, после моих разговоров с товарищем Сталиным, все колхозы решили сделать «профильными». В предыдущем упор на картошку, а в том, куда мы добрались, птицеферму создали. Разводили кур, гусей и индюшек. Запах стоял — на все село. И это при том, что саму ферму построили зимой за пределами колхоза. Но недалеко, всего-то в паре сотен метров, да еще и розу ветров не учли, строили «где место было».

Местные потому не в полях работали, а на ферме. И часто домой забегали. Вот когда мы с Катей шли от станции до дома председателя, к нам и прицепилась пара парней, начав сально высказываться в сторону девушки. Естественно я не стал молча стоять и терпеть это. Как итог — два вываленных в земле парня, один синяк у меня на скуле (несмотря на занятия в секции Динамо меня сумел достать один из парней) и крик деревенских «наших бьют!» Тут уж все колхозники из домов повыбирались и к нам поспешили.

Катя спряталась у меня за спиной, а передо мной собиралась толпа из сельских парней от четырнадцати до двадцати лет. Смотрели с угрозой и, если бы не быстрая расправа над двумя их земляками, уже бы кинулись меня пинать. Но до этого момента не дошло. Успел вмешаться председатель местного колхоза. А когда узнал, кто я и зачем приехал, тут же принялся разгонять толпу, обещая кары всем, кто хоть пальцем нас тронет.

— Вы уж извините наших оболтусов, — приговаривал мужчина, — молодые, исчо. Да девок у нас мало. Энто у других все наоборот, девок на селе полно, а мужиков война забрала. У нас же только парни и родятся. Уж не знаю, что за место у нас такое тута.

Ну да, заметил, что молодых девчонок здесь нет. Сначала не обратил на это внимания, а вот когда председатель об этом сказал, так и понял, что меня смущало всю дорогу до его дома.

— Чего же они в город не перебираются? Там рабочие нужны, и перспектив больше, — спросил я.

Мужик как-то замялся и попытался увести разговор в сторону. Но я все равно продолжил допытываться. Ведь действительно, столько парней и все на селе остались? Почему? Вот тут-то и оказалось, что хоть формально председателем и является этот мужик, Егор Фомич, а по факту — жена его всем рулит. Причем такая хозяйственная и жесткая она была, что все село под свой контроль забрала. Во время империалистической бабы своих кровиночек жалеючи прятали пацанов по подвалам, да врали, что тех уже рекрутировали, и даже справки липовые показывали, которые местный дьячок им писал за услуги разные. Потом в гражданскую тоже пацанов укрывали. Да и сами парни — вроде и боевитые, а по факту — как только я двум их товарищам навалял, уже боялись ко мне по одиночке подойти. Их ведь почти два десятка собралось, прежде чем Егор Фомич прибежал. Такой толпой легко меня запинать могли. Но опыт драк ток промеж собой. Да и все «под каблуком» ходят. Такие себе из них вояки.

Но меня интересовало не это, а урожай, пусть здесь он и выражался в количестве собранных яиц, да выращенной птицы на забой. На это и перевел разговор, от чего председатель облегченно выдохнул. Вот тут я выяснил, что перевозка яиц — настоящая проблема для колхоза. Я был удивлен, что не используются привычные мне «ячейки» — созданные из картона лотки с углублениями под яйца. Все яйца, чтобы не бились, прокладывали соломой и опилками, и укладывали в ящики. В Москве тару в виде ячеек я вроде видел, но так уж получилось, что на базар за продуктами я не ходил, это взяла на себя мама, а до недавнего времени и сами яйца были на нашем столе редкостью.

Отметив этот момент в своей тетради с записями, я продолжил расспрашивать Егора Фомича. Его жена в разговор не вмешивалась, но постоянно ходила рядом, вроде как на случай, если нам вдруг понадобиться ее помощь.

Выяснив все детали: сколько яиц в среднем дают птицы, какой процент планируется забить осенью и как все это будут вывозить, мы с Катей тут же покинули столь «гостеприимный» колхоз.

Уже в поезде, крепко прижавшись ко мне, девушка заметила.

— Теперь я понимаю, чего боялся Леонид Семенович. Надеюсь, в других колхозах такого не будет.

Я молча с ней согласился, покрепче обняв Катю. Ничего, нам всего-то по плану осталось восемнадцать колхозов обойти. «Всего-то» усмехнулся я своим мыслям и продолжил смотреть в окно на проносящиеся мимо поля и рощицы.

Глава 21

Сентябрь 1930 года

К счастью, следующие колхозы, которые мы посетили с Катей, таких «неожиданностей», как в прошлом не показали. Соотношение женщин к мужчинам там было среднее по стране — женщин больше. Да и к нам там было уже привычное по моим прошлым поездкам отношение. Настороженность пополам с раздражением. Впрочем последнее старались скрывать.

Мы посетили колхоз, где в основном растили овощи, парочку еще «картофельных», целых пять «зерновых», молочную ферму и конезавод. В остальных колхозах столь четкого разделения не было.

На этом фоне выделился колхоз, где местные сельчане решили построить ткацкую мануфактуру. И для этого они разводили… собак. Вот это меня больше всего удивило, а Катю напугало. Точнее не само производство, а количество собак. Псов разводили в каждом дворе, из-за чего когда мы приехали в село, лай стоял на всю улицу, аж уши закладывало.

— Как вы живете с таким шумом? — спросил я Ерофея Кузьмича, местного председателя.

Хоть должность это и выборная, но как я заметил, возглавляли ее только мужчины, обычно весьма солидного возраста. Младше сорока лет ни одного председателя я еще не встречал.

— Привыкшие, — пожал тот плечами. — Да и наши собачки только на чужих так реагируют. А обычно-то гораздо смирнее. Эт ток ваш приезд шум на всю улицу поднял.

Сама мануфактура представляла собой одноэтажный дом с двумя широкими комнатами и небольшой кухонькой. В одной комнате из шерсти собак местные женщины пряли пряжу, а в соседней уже вязали одежду.

— Пока все вручную, — рассказывал Ерофей Кузьмич, — но ужо ездил в город, знакомился с новыми станками. Мне пообещали один дать в этот, как его… — почесал он макушку. — В долг короче. Постепенно за него платить будем. Заодно бабоньки научатся с ним управляться.

— А в план вашу одежду включили?

— В какой еще план? У нас кооператив! — гордо выплатил тот грудь.

— Так вы же колхоз, — не понял я его.

— Дык, колхоз разве не кооператив? — снова почесал он макушку. — Но и то — колхозы-то, они ж продукты дают. А нашу шерсть в рот не положишь.

— Но зарегистрированы вы как колхоз? — уточнил я.

— Дык, огороды-то у каждого почитай есть. Хошь — не хошь, а сдавать с них часть государству надоть. Вот и сделали нам бумагу. Но так, мы всегда собачками занимались. У нас же и милиционеры за щенками приходят. И красноармейцы себе напарника из новых выводков ищут. Не один год этим делом занимаемся. Ток раньше сами одежду продавали, а сейчас — запрет на частную торговлю пошел. Вот и создали мы этот кооператив.

Возвращались с Катей мы полные впечатлений. Я не пожалел, что решил другие колхозы объехать. А девушка в принципе в таком «формате» не работала никогда. Да и сейчас с логистикой мне помочь особо не смогла. С местными женщинами она пыталась на «мою» тему общаться, но те или ловко отвлекали ее на другие вопросы, бытового характера, начиная жаловаться на свою жизнь, или же столько на нее вываливали информации, что Катя не успевала запомнить. Не то, чтобы она совсем не помогла, но ее «данные» больше дополняли или дублировали то, что мне рассказывал председатель. Вот про сельскую жизнь она теперь больше моего знала. Что тоже плюс. Пока ехали назад, я ее слушал и делал пометки — как введение коллективизации отразилось на настроениях и жизни в деревне, и какие нужды теперь у них на первом месте.

Домой я вернулся на день позже, чем планировал. Мама тут же поделилась, что вчера заходил Савинков и сказал, что через два дня снова придет. То есть уже завтра. Придется мне отложить отдых и сразу писать отчет о поездке. Но я это и раньше подозревал, поэтому не сильно расстроился.

Уже когда закончил набрасывать основные тезисы, какие проблемы есть у колхозов при транспортировке урожая и основные пути их решения, вспомнил о «цензурном вопросе». Иосиф Виссарионович ведь и об этом спросит. Не думаю, что он забыл.

Пришлось несмотря на уже поздний час взять еще один чистый листок бумаги и напрягать мозги. Кое-как набросал в черновом варианте предложения и так и вырубился, сидя за столом.

С утра пока ждал Савинкова, бегло перечитывал свой труд. Сначала прошелся по «колхозникам», а после перешел к предложениям по контролю и цензуре писателей и других творческих людей. Успел проверить и внести поправки примерно в половину текста, когда в дверь постучал ОГПУшник.

— Здравствуйте, — услышал я его голос из своей комнаты. — А Сергей вернулся?

— Да, сейчас позову, — ответила ему мама.

Так уж получилось, что пришел он в обед, когда мама сама заскочила, проверить «как ее сыночек». Вот и столкнулись они в дверях. Я быстро собрал все бумаги, в том числе свои черновики, и сложил в дипломат. После чего оделся и вместе с Савинковым мы поехали в Кремль.

Товарищ Сталин был мрачен. Но вроде не на меня. Когда я зашел после разрешения секретаря, Иосиф Виссарионович что-то записывал на бумаге. Вроде не документ какой, больше похоже было на письмо. Закончив, он поморщился и отодвинул листок, после чего взглянул на меня.

— Здравствуйте, товарищ Огнев. Может, хоть вы меня порадуете хорошими новостями.

— Надеюсь, — осторожно кивнул я и решился сначала задать вопрос. — А что случилось?

— Два поезда столкнулись. А некоторые любители писать фельетоны и называющие себя голосом пролетариата, устроили из этого клевету Советской власти, и порочат весь русский народ!

Я не знал про кого он и предпочел тему не развивать. Но тут сам товарищ Сталин начал разговор о цензуре.

— Такие вот фельетоны дискредитируют не только советскую власть, но и рабочих и всю революцию. Это же троцкизм чистой воды! Ваше предложение, ввести надзорный орган за писателями, как нельзя кстати. Вы уже оформили свои мысли по этому поводу?

— Только в общих чертах, — вздохнул я, доставая свои незаконченные черновики. — Был занят работой по теме перевозок о доставке продукции колхозов.

Иосиф Виссарионович, увидев мои листки, молча протянул руку. Получив мои записи, он углубился в их чтение и уже через несколько минут спросил:

— А не слишком ли мягко вы с ними?

Это он про то, что нет прописанной уголовной ответственности? В моих предложениях я сделал упор на то, что необходимо четко прописать, что недопустимо к распространению в советской печати. И если кто-то нарушит запрет, приводить сначала к административной ответственности с возможным назначением трудовых работ и публичным «покаянием». А при повторном нарушении — наказать финансово и в крайнем случае выдать запрет на публикацию в любой печати на территории страны.

— Перегибать тоже не стоит, — пожал я плечами. — Для них и такое наказание будет очень чувствительно. Особенно запрет публикаций.

Видимо Иосиф Виссарионович был сейчас на эмоциях, от того и задал этот вопрос. Но через несколько минут размышлений он успокоился и попросил уже мою работу непосредственно по перевозкам.

— Вы вот тут пишите, что необходима тара под перевозку бьющихся продуктов, в частности — яиц. Но ведь такая тара разработана? Вы даже сами ее описываете, — весело хмыкнул он. — Хотите присвоить себе чужую идею?

— Нет, — помотал я головой, мысленно радуясь, что не выдал «ячейки» как свое изобретение. Видно действительно я их где-то уже в этом времени видел. — Просто если она уже придумана, то совсем не распространена. Вот это и нужно исправлять. Солома и опилки — ненадежный способ сохранить птичьи яйца. Зато такие ячейки — просто спасение. И они удобны для переноски.

— Хорошо. Но есть еще один слабый момент в вашей схеме. Пломбы, — сказал веско товарищ Сталин и цепко посмотрел в мое лицо. Я удивился, что там за слабое место? — Не понимаете? Тогда представим, что некий колхозник уложил урожай в ящик. Поставил пломбу. И честь по чести отправил этот ящик на склад. А по пути ящик вскрыли, все достали и назад запломбировали.

— Это сразу станет заметно.

— Если будет сделан фальшивый штамп — то нет, — покачал головой Иосиф Виссарионович.

Тут надо понимать, как пломбируют в это время. По сути берется воск или сургуч, капается в нужном количестве на место пломбировки, после чего припечатывается сверху штампом, который оставляет рельефный оттиск. В будущем подобные печати остались лишь в почтовом деле. Можно конечно вместо того же сургуча использовать свинец, чтобы пломба случайно не сломалась. Я собственно его и приводил в пример. Но вот товарищ Сталин посчитал, что это все равно ненадежно.

— В крайнем случае, могут опечатывать не штампами, а собственным пальцем, — буркнул я.

— Поясните свою мысль, — удивился генсек.

— Вместо свинца применим сургуч, он более мягкий, и пускай вдавливают не штамп, а собственным пальцем. У каждого человека уникальный отпечаток пальца. В деле розыска этот метод используют широко. Сломает кто пломбу, ему понадобится отпечаток пальца того, кто ставил печать. Даже если свой отпечаток преступник на новой пломбе оставит, по нему-то его и обнаружат.

— Не сожгут пальцы-то люди? Сургуч расплавить надо, перед нанесением оттиска.

Я промолчал. А что тут скажешь? Идеальной защиты от кражи не бывает. Даже отпечаток пальца можно подделать.

— Ладно, это так, разминка для ума была, — усмехнулся в усы товарищ Сталин. — Доработайте и приносите чистовой вариант мне, — вернул он мне черновик по перевозкам. — А вот это я оставлю себе, — сказал генсек, имея в виду мой листок по цензуре.

На этом наша аудиенция у Иосифа Виссарионовича закончилась, и я отправился домой. По пути приобрел газет — надо же узнать, с чего это товарищ Сталин был такой мрачный и злой.

Вскоре мне стала ясна причина плохого настроения генерального секретаря. Позавчера столкнулись два пассажирских поезда, вот про какое столкновение он упоминал. Много людей пострадало, и на текущий момент говорилось о тринадцати погибших. Однако будь дело только в аварии, думаю, товарища Сталина столь это не задело.

Вот тут-то я и узнал, что некто Демьян Бедный написал фельетон по этой теме, где не просто критиковал власть, а сравнивал ее для начала с царской, а потом и вовсе подвел к тому, что иначе и быть не могло. Не про власть — про аварию. Мол, «русский мужик» ленив и любит «сидеть на печке», из-за чего все у него идет наперекосяк. Предварительно уже было известно, что авария произошла из-за поломки одной детали в котле паровоза, которую не заменили вовремя. Или заменили, но на такую же неисправную. Тут конкретики не было. Вот на это и ссылался Демьян в своем фельетоне. В общем, теперь мне стало ясно, почему товарищ Сталин назвал это клеветой и был злой. Чуть ли не взбешен, только эмоции умеет свои контролировать, потому я это не сразу понял.

По спине пробежал холодок запоздалого страха. А ведь и мы с Катей как раз позавчера на поезде ехали! Хорошо хоть на другом, иначе могли оказаться в этом самом списке пострадавших.

Два дня после отчета товарищу Сталину все было спокойно, а я занимался приведением своего труда в более презентабельный вид. Попутно вносил правки и думал над «разминкой для ума». Конечно тогда у Иосифа Виссарионовича я «погорячился» с нанесением оттиска пломбы подушечкой пальца. Но проблему товарищ Сталин поднял правильную. Создать фальшивый штамп не сложно. Абы кто это не сделает, так что пломбы все равно значительно сократят кражи во время перевозки, но все равно они будут. Однако тут мне остается лишь смириться с этим. Для того у нас и существует милиция и отдел розыска.

А вот через два дня ко мне вновь заявилась Женя. Узнала, что я вернулся, не иначе как через комсомол — я ведь сразу на следующий день после приезда отправился в университет, а у нее среди комсоргов остались знакомые. И сейчас стоит на пороге, невинно хлопая глазками.

— Ну и что ты тут делаешь? — вместо приветствия спросил я.

— К тебе пришла. Разве тебе в прошлый раз не понравилось? — игриво спросила она, положив руку мне на грудь.

— Что было, то прошло. Больше не повторится, — покачал я головой и хотел закрыть дверь, но Женя не дала, поставив ногу в проем.

— Ну чего ты так со мной? Что я тебе плохого сделала? — надула она губки.

— Жень, я занят, — вздохнул я. — Работы много.

— Так я помогу, — тут же вскинулась она. — Что нужно сделать?

— Ничего, я сам справлюсь.

— Сереж, ну почему ты так со мной? — наигранность и игривость с нее спала, и девушка повторила свой вопрос уже серьезней. — Вот что я такого сделала, что тебе бы повредило? Просто захотела нечто большего? Так это нормальное желание для любого человека! Может, как-то тебя подставила? Нет. Оскорбила? Тоже нет. Так в чем дело?

— Ты ставила мне ультиматум, — напомнил я Жене. — Терпеть не могу шантажистов.

— Была не права, признаю, — кивнула девушка. — Но ведь и ультиматум тот ничего серьезного не содержал? Только угрозу нашего разрыва.

— И мы разошлись. Точка, — я снова попытался закрыть дверь, и опять Женя не дала мне это сделать.

— Тогда разошлись, сейчас можем сойтись. В чем проблема? Ну подумай, что такого я совершила, что ты мог бы на меня всерьез обижаться?

«Так-то она права, — пришла мне мысль. — Женя ничем мне не вредила. Только моя опаска, зная ее натуру, не дает мне работать с ней как прежде. Других аргументов у меня нет. Но стоит ли рисковать?»

Видя, что я задумался, Женя замолчала и терпеливо ждала, что я отвечу.

— Ты уже подвела меня один раз, — вспомнил я, как девушка отказалась мне давать результаты порученного мной ей задания. — Кто сказал, что не подведешь снова?

— Честное комсомольское, этого не повторится, — тут же приложила она руку к груди.

«Может поручить ей какое-нибудь невыполнимое задание, чтобы отвязалась? — проскочила новая мысль. — А как не справится, так и будет у меня официальная причина дать ей отворот поворот».

Придя к такому решению, я кивнул, на что Женя обрадовалась и поняла меня немного неправильно. Она тут же попыталась протиснуться в квартиру, но была остановлена моей рукой. Так уж получилось, что моя ладонь уперлась ей в грудь, ощутив приятную мягкость под тонкой тканью платья.

— Поиграем? — шаловливо улыбнулась она.

— Нет. Я не могу доверять тебе до конца, пока ты не выполнишь для меня поручение. А то когда ультиматум ставила, так и не отдала мне бумаги, которые я просил.

— Я могу сейчас же сбегать к себе домой и заберу те бумаги, — тут же вскинулась она.

— Это позже. Да и уже не нужно, — подумав, сказал я. — У меня будет к тебе другая просьба. Выполнишь ее, мы снова начнем работать вместе.

— Все, что угодно, — тут же обрадовалась девушка.

— Тогда реши мне проблему с телефоном, — огорошил я Женю. — Мне все чаще требуется оставлять свои контакты, а просто адрес давать — неудобно. Письма могут долго идти, а иногда нужна срочность.

— Но ведь тебе гораздо проще попросить об этом товарища Сталина, — растерялась Васюрина. — Что я-то здесь сделаю?

— Не мои проблемы, — тут же отрезал я. — Сама только что заявила, что готова на «что угодно». И опять свои слова назад заберешь?

Женя поджала губки и недовольно уставилась на меня.

— Короче, будет у меня телефон — будет совместная работа. А сейчас иди, не мешай мне работать.

Наконец закрыв перед растерянной девушкой дверь, я облегченно вернулся к себе в комнату. Надеюсь, я больше ее не увижу.

* * *

Смотря на закрытую дверь, Женя мысленно проклинала парня. Сволочь! Подлец! Воспользовался ей, а сейчас бросил! И ведь как вывернул-то! Вроде и согласен работать вместе, но она ведь и правда его последнее поручение не выполнила. Надо возвращать доверие. Вот только самому Сергею достать себе телефон — мелочь, а для нее — невыполнимое задание.

— А может, не такие у тебя и хорошие отношения с товарищем Сталиным, что ты его попросить о собственном телефоне не можешь? — пришла в голову Жене мысль, которую она прошептала себе под нос.

Это имело смысл, но как узнать-то? И что ей самой сейчас до этого открытия, если товарищ Сталин о ней не знает и вряд ли узнает?

— Ладно, думаешь, отвязался от меня? — упрямо вскинулась девушка. — Будет тебе телефон! — процедила она. — И после уж ты не отвертишься. И с товарищем Сталиным тоже познакомишь.

Приняв такое решение, она резко развернулась и сбежала по лестнице. Надо навестить кое-каких знакомых из комсомола. Они как минимум подскажут, к кому ей обратиться для решения возникшей задачи.

Глава 22

Конец сентября 1930 года

Начался новый учебный год, поэтому времени на работу по заданию товарища Сталина стало меньше. «Забить» на учебу я даже не планировал. Задание товарища Сталина я так и так выполню, а вот провал в знаниях мне никто компенсировать не сможет. Вот и ходил на пары, старательно записывая лекции и отвечая на вопросы преподавателей. Неудивительно, что найти меня нашему комсоргу группы Рябинцеву не составило труда.

— Огнев, ты еще комсомолец, или как? — сразу наехал он на меня.

— С утра был комсомольцем, — удивился я, ожидая какой-либо подлянки, как было с моим внезапным исключением.

Но все оказалось проще.

— Тогда почему не работаешь по линии комсомола? Летом с нами никуда не ездил, начало пар пропустил, и даже не отчитался — где был, что делал?

— А обязан? — вырвалось из меня, а в груди начало зарождаться раздражение.

— Конечно, — уверенно кивнул Олег. — Если ты где загуляешь, то с меня же спросят — а почему это я комсомольца Огнева не остановил и не помог ему в тяжелую минуту? Весь коллектив подставляешь! — надвинулся он на меня.

— В колхозы ездил, задание товарища Сталина выполнял.

— Ты мне тут товарищем Сталиным не козыряй, — нахмурился Рябинцев, но тон поубавил. — Если так, то это безусловно важная причина прогула. Но! Предупредить ты нас был обязан. И еще, какую полезную нагрузку будешь брать в этом году? Мы составляем списки.

— Ты о чем? — снова я его не понял.

— Ты раньше по школам ходил, лекции о коммунизме читал. В этом году чем заниматься будешь по линии комсомола? Просто состоять и ничего не делать не получится. Не та у нас организация!

Я задумчиво покрутил головой.

— А задание товарища Сталина за такую нагрузку не сойдет?

— Нет, это по линии партии у тебя можно провести, — отмел мою надежду «сделать финт ушами» Олег.

— И что там у вас в списках заданий? — спросил я его уныло.

А сам подумал, может нафиг его — этот комсомол? Времени вообще нет, уже посещения занятий в «Динамо» как отдых воспринимаю, несмотря на физические нагрузки там. Давно в кино не выбирался. С Катей что-то начало «вырисовываться», ей тоже хотелось бы время уделять. С Борей уже месяц если не больше не виделся. Так зачем мне этот комсомол?

Рябинцев принялся перечислять, за какие полезные дела для общества взялись другие студенты, когда я его перебил.

— Вот что, Олег. Нет у меня времени на все это. Раз уж нельзя состоять в комсомоле без такой полезной нагрузки, я тогда покину его.

— Э-э-э… — растерялся комсорг. — Но как?

— В смысле? — даже удивился я. — Обыкновенно. Заявление напишу, у товарища Жидунова уточню, в какой форме его составлять, и все.

— Но ведь… — окончательно стушевался Олег.

А я, глядя на него, понял, что тот хотел припрячь меня к какой-то деятельности, наверное, чтобы галочку какую поставить или хвастаться, что он мне задания выдает наравне с товарищем Сталиным, а я тут его обломал.

После пар я отправился к Георгию Юрьевичу. Откладывать свой уход из комсомола я не видел смысла. Жидунов мне сначала обрадовался, но ровно до момента, пока не узнал причину нашей встречи.

— Сергей, не торопись, — мягко сказал он и предложил присесть. — С чего ты так резко поменял свое мнение? Я же помню наш последний разговор, ты хотел остаться состоять в комсомоле.

— Времени на все не хватает. А тут наш комсорг напомнил мне, что я обязан хоть какой-то вклад вносить, как член организации.

— Ну так-то это так, — протянул Жидунов, — но ведь из любого правила можно сделать исключение?

— Чтобы потом в меня тыкали за спиной, почему это я единственный никакую пользу не приношу как член комсомола? — покачал я головой.

Георгий Юрьевич устало вздохнул и выдохнул, что-то прошипев сквозь зубы.

— Вот чем ты сейчас чем занимаешься? Если не секрет конечно, — поспешно добавил он.

Ну я вкратце и рассказал, упомянув мою поездку по колхозам.

— Отлично! — улыбнулся он. — Вот это…

— Идет по линии партии, — перебил я Жидунова. — Так мне Рябинцев сказал.

— Вот это, — с нажимом продолжил Георгий Юрьевич, — мы и используем. Пускай поездка по линии партии, но ты можешь написать отчет о жизни в колхозах, и как там проводится работа с комсомольцами. Есть ли она там вообще. Насколько развита.

— Но я ведь даже ни о чем подобном не спрашивал! Откуда мне знать?

— Можешь наших ребят спросить, кто летом по деревням ездил, — пожал плечами Жидунов. — Много времени это у тебя не отнимет. Напишешь один отчет, свои предложения по развитию комсомольского движения в деревне, и на весь год свободен. Разрешаю привлекать других комсомольцев. Ты тут сказал, что не один ездил, так?

— Ну да, с подругой, — пожал я плечами.

— Она комсомолка?

— Да.

— Вот ее и попроси себе помочь.

На этом мы и расстались.

Возвращаясь домой, я понял, что заниматься этим отчетом мне совсем не хочется. Но вот слова Жидунова, что я могу привлечь Катю, радовали. Пожалуй, так и поступлю. Будем рядом за моим столом сидеть, вместе бумажки строчить. На этой мысли я усмехнулся и вместо своей квартиры отправился по адресу девушки.

Катя помочь мне не отказалась. Даже обрадовалась, когда я ей предложил заниматься этим у меня. Тут и я сам смогу ей объяснить, как вижу такой отчет, и мои мысли она запишет. Ну и сразу смогу подкорректировать ее, если у девушки будут непонятные моменты. На этой позитивной ноте мы договорились встречаться после пар в двух кварталах от моего дома, куда Кате удобнее всего было подойти, и уже дальше идти ко мне.

* * *

Когда Московский университет разделили, и выделили из его состава медицинский факультет, Женя сначала обрадовалась. У нее появился реальный шанс стать комсоргом не просто факультета, а целого института! И в принципе она своего добилась, пусть и не сразу. В этом году прошли перевыборы, и с начала года Евгения получила долгожданный пост. В основном благодаря тому, что девушек в институте было больше.

Работы хоть и прибавилось, но не слишком. Однако ей хотелось больше, потому-то и начала она искать варианты. В партию вступить ей пока не удалось. Нужны рекомендации трех действующих членов, а такие ее знакомые что-то не торопились оказать помощь молодой студентке. Попытка пойти «привычным способом» — через постель тоже провалилась. Нет, с ней охотно спали, но вот писать ей рекомендательное письмо согласился лишь один человек. И тот был молодым врачом, только закончивший университет и проходящий пока еще стажировку в одной из больниц города. Остальные были людьми женатыми и вообще о связи с Женей старались нигде не упоминать, а на ее просьбу отреагировали примерно так же, как Огнев — стали держать дистанцию.

И девушка сделала вывод, что все мужики — кобели, готовые переспать с кем угодно. А вот как только почувствуют угрозу себе и своему положению, тут же забудут обо всех «прекрасных ночах». Хорошо еще не вставляют палки в колеса, а просто отказываются продвигать. А то был один преподаватель на факультете хирургии, тоже член партии, который пригрозил Жене снижением оценок и ее отчислением. А всего-то девушка попыталась намекнуть похотливому мужику, не пропускающему ни одной юбки, что расскажет о его похождениях его жене. Причем даже не об отношениях с самой Васюриной, у преподавателя таких, как она, было как бы не треть факультета.

В общем все это и вернуло девушку к варианту с Огневым. Тот ей не угрожал, был достаточно молод и красив, что тоже немаловажно, а главное — имел выход на самый верх, в отличие от всяких преподавателей и молодых студентов из комсомола. И он уже состоял в партии! Найти третьего согласного на рекомендацию, и партийное удостоверение у нее в кармане.

Однако получив «проверочное задание» от Сергея, Женя растерялась. Те ее знакомые парни в комсомоле, которые могли бы ей помочь и хотя бы познакомить с людьми, занимающимися телефонными сетями, отдалились. Теперь они в другом университете. Многие имеют девушек, и «юбкой» их не приманишь. Да и Женя все больше и больше разочаровывалась в таком способе «продвижения по карьерной лестнице». Это на начальных этапах он работал. А чем выше, тем меньше была его эффективность. Тот же Огнев тому пример.

Но Женя не привыкла сдаваться. Не работают старые варианты? Она найдет новые! Да и кто сказал, что поставить телефон Сергею в квартиру лишь в ее интересах? И она сейчас не про парня думает и не про товарища Сталина. Если бы генеральному секретарю был нужен телефон в квартире у Сергея, он бы уже там стоял, Женя в этом не сомневалась. Зато были и другие люди, которые может даже не думали в этом направлении, но возможность связаться с Огневым в любой момент и сделать в какой-то степени того им обязанным, пришлась бы им по душе.

Для начала девушке требовалось узнать, кто именно заинтересован в подобной возможности больше всего и как к этому человеку подступиться. Пришлось разрабатывать целый план, чтобы не показать своего интереса. Для этого Женя устроила вроде как случайную встречу с комсоргом группы Сергея — Олегом. В процессе разговора удалось узнать, что еще недавно Огнев работал со своим деканом над законами, что в принципе она и сама знала, но эта работа уже была закончена, и с Жижиленко Сергей теперь видится лишь на парах. Зато Олег с досадой рассказал, как не удалось навязать Огневу работу по комсомольской линии и отличиться перед Жидуновым. Сергей чуть из комсомола не ушел.

— Так я еще и нагоняй от Георгия Юрьевича получил, — со злостью поделился Олег.

Под конец их разговора парень попытался зазвать Женю к себе. С ним у Жени тоже были «деловые отношения». Но тут его ждал облом. Сославшись на дела и высокую нагрузку, девушка оставила Рябинцева ни с чем, зато сама теперь знала, кому Сергей нужен больше всего, и у кого есть возможность выбить для парня телефон. Уж комсорг такого университета, как МГУ, должен иметь и нужные связи и достаточное влияние, чтобы добиться установки аппарата. К нему Женя и пошла.

Отличие Жидунова от многих иных видных и молодых людей МГУ было в том, что с ним Женя не спала. Так уж получилось, хотя мысли у девушки и возникали иногда. Но сейчас это «упущение» было только в плюс.

— Евгения Павловна, — поприветствовал девушку Жидунов. — Как у вас дела на новом месте? Слышал, вы теперь со мной в одной должности, — улыбнулся он.

— Спасибо, все хорошо, — обаятельно улыбнулась в ответ девушка. — Собственно я к вам по делу, — решила она не ходить вокруг да около.

— Внимательно слушаю.

— Вы же знаете Сергея Огнева?

— Естественно, — тут же кивнул мужчина.

— Так уж получилось, что мы с ним друзья, — тут Георгий Юрьевич не смог скрыть понимающую ухмылку. Видимо, наслышан о характере «дружбы» с Васюриной. И Женя тут же поспешила развеять возникшую мысль мужчины. — Да, только друзья! И недавно он с огорчением заметил, что в работе ему сильно не хватает телефона. А попросить напрямую у товарища Сталина он стесняется. Сами знаете, какой он бывает в бытовых вопросах застенчивым.

Хоть Женя ничего подобного не знала, но собрав информацию об Огневе и в их пусть и редких разговорах, успела заметить эту черту характера парня. Да, квартира у него шикарная. Но совсем не обставлена, лишь необходимым минимумом. Одет он пусть и добротно, но с его-то возможностями мог и гораздо лучше. И гардероб скудный. Опять же в разговорах с его однокурсницами, которые она провела перед тем, как идти к Рябинцеву, девчонки ни разу не упоминали, чтобы Сергей хоть как-то кичился своей работой с генеральным секретарем. Они об этом вообще, казалось, и не знали! Все это и натолкнуло Женю на такой вывод о характере парня.

— Да, согласен, — тут же подтвердил Жидунов мысли девушки. — Сергей довольно скромен. А что вы хотите от меня?

— Я бы хотела ему помочь. Он и так уже разрывается от свалившейся на него нагрузки. Иногда вместо того, чтобы отдохнуть, ему приходится ездить через полгорода, чтобы провести один короткий разговор, когда можно было бы просто позвонить, — на ходу сочиняла девушка. — Но у меня нет ни знакомых, ни возможностей, чтобы ему помочь. И тут я вспомнила о вас. Как вы выручаете всех комсомольцев университета в трудную минуту!

Жидунов согласно и самодовольно покивал на слова Жени, после чего ответил.

— Хорошо. Я посмотрю, что можно сделать.

— Скажете мне, когда что-то получится? Я обрадую Сергея, а заодно смогу показать его новую квартиру, куда необходимо провести телефонную линию.

Георгий Юрьевич заверил девушку, что будет держать ее в курсе, после чего они расстались. Домой Женя шла довольная. Даже если Огнев узнает, что помог ему Жидунов, а не она, отвертеться от своего слова у него не получится. Сам-то он не догадался к собственному комсоргу подойти! Еще один шаг на пути к вершине был сделан.

* * *

«Мне нужен секретарь, — пришла ко мне мрачная мысль. — И телефон».

А все дело в том, что сегодня, вернувшись с пар, я нашел в дверях два конверта с записками от Кольцова и Алксниса. Оба интересовались, когда я их посещу и не забыл ли вообще о них. Блин, а я реально за всеми делами совсем забыл! Михаил Ефимович писал, что посетил США, и сейчас готовит статью об их промышленности. Нужна моя сравнительная часть, и как можно скорее. Прибыл он уже неделю назад, а я все никак его не навещу. Яков Иванович писал, что на следующей неделе планируется посещение КБ, а также о проведенном собрании у начальника ВВС, где определяли, на каком направлении в самолетостроении сосредоточить усилия нашей промышленности. А я вроде как приписан как раз для консультаций на подобные темы. Ладно само направление, там и без меня разберутся. Хотя мнение «специалиста», как я был когда-то отрекомендован Алкснису, не помешало бы. Но видимо он уже понял, насколько я «компетентен» в этом вопросе, потому и не писал раньше. Но все же до сих пор обо мне не забывает. Тут либо боится, что с него товарищ Сталин спросит, либо кое-какие мои идеи все же пришлись, что называется, ко двору.

— Чего ты такой угрюмый? — спросила Катя и после моего разрешающего кивка забрала записки, чтобы прочитать. — Ого! — воскликнула она через пару минут. — С какими людьми ты знаком и работаешь.

— Вот только времени совсем нет, — мрачно ответил я. — Совсем забыл про них, как видишь.

Девушка уже закончила «мой» отчет для Жидунова, и на днях я собирался его переписать начисто и отнести комсоргу. А ведь уже конец месяца, скоро Савинков должен приехать! Система перевозок в контейнерах-ящиках почти была готова. Но именно, что «почти». Мне бы сначала ее к Рухимовичу отнести, может что подскажет. А потом уже и самому Иосифу Виссарионовичу показывать. Где только время на все найти?

— Я могу как-то помочь? — обеспокоенно спросила Катя.

— Ну, если станешь моим секретарем, — в шутку предложил я ей.

— Я согласна! — тут же с энтузиазмом закивала девушка.

— Э-э-э, Кать. Я пошутил. Я даже платить тебе зарплату не смогу, да и у тебя свои дела наверное есть.

— Ничего, — отмахнулась она, — я буду только рада тебе помочь. Что нужно делать?

Тут нас отвлек от разговора настойчивый стук в дверь. Переглянувшись, мы вышли в коридор.

— Кто там?

— Сергей, это я, Женя, — раздался из-за двери девичий голос.

Мысленно чертыхнувшись, я все же открыл дверь.

На пороге стояла Васюрина, а за ее спиной какой-то мужик с коробкой в руках и мотком провода на плече.

— Задание выполнено, товарищ начальник! — задорно сказала Женя. — Надеюсь, теперь никаких препятствий для нас нет?

Вопрос прозвучал двояко, что даже мужик понял, усмехнувшись в усы. И только тут Васюрина заметила стоящую за моим плечом Катю.

— Кажется, я не вовремя?

Глава 23

Конец сентября — октябрь 1930 года

— Так, товарищ?.. — посмотрел я на мужика.

— Алексей я, — был мне ответ.

— Алексей. Вы телефон устанавливать пришли?

— Да, вы товарищ Огнев? — спросил мужик.

— Да, все верно.

— А я вас узнал, — заулыбался он. — В газете ваше фото видел. А правда, что вы с товарищем Сталиным работаете?

— Скорее, выполняю его поручения, — тут я посмотрел на продолжающих напряженно (Катя) и с любопытством (Женя) смотреть друг на друга девушек и поторопился завершить разговор. — Так, товарищ Алексей, давайте вы пока работайте, а мне с девушками поговорить надо.

— Это понятно, — с ухмылкой кивнул он. — Куда только ставить будете?

— В коридор ставьте, — решил я.

В мою комнату — слишком нагло по отношению к родителям. Да и не всегда я дома, а зачем им ко мне заходить, отвечать на дребезжащий аппарат, когда гораздо удобнее и логичнее вынести его для всеобщего пользования.

— Кать, Женя, идите за мной, — сказал я и двинулся вглубь квартиры.

Приведя девушек на кухню, я рассадил их за столом и налил воды в кружки. Чтобы чай поставить — это печку разжигать нужно, да и не сразу чайник закипит. Мама по полчаса печку топит, пока к готовке приступить можно. Электрических печек сейчас нет, газовых пока тоже. Хотя вроде попадалась мне заметка в какой-то газете, что такое чудо техники, как газовая плитка, уже изобретено. Но когда оно пойдет в народ — мне неизвестно.

— Итак, знакомьтесь, — начал я, — Катя, это Женя. Мы с ней работали раньше вместе, пока она подвела мое доверие, — на этих словах Женя меня перебила.

— Но сейчас-то вернула? Ты сказал, будет у тебя телефон — снова будешь работать со мной. Так?

— Так, — вздохнул я. — Больше не перебивай.

Васюрина тут же состроила личико пай-девочки.

— Женя, это Катя, моя подруга. Не обижай ее и не ругайся. А то я и передумать могу.

— Если не будет меня провоцировать специально, — вставила замечание Васюрина.

Катя молчала и лишь, когда я закончил их представлять друг другу, потянула меня за рукав. Удивляясь такой ее реакции, я все же дал себя увести в мою комнату.

— Сереж, — тихо прошептала она, — а вы давно знакомы?

— С того времени, когда меня из комсомола выгоняли, — пожал я плечами, не вдаваясь в подробности. — А что?

— Просто… — тут она запнулась, но все же продолжила. — Про эту Женю слухи разные ходят. Не очень хорошие.

— Что за слухи?

— Ну… — замялась девушка. — Что она… ну… распутная, — выдавила из себя Катя. — Я не знаю, правда ли это, но если правда… Сереж, а у вас что-то… было?

На меня взглянули в упор два умоляющих и испуганных глаза.

— Нет, — соврал я.

Катя выдала облегченный выдох, и мы вернулись обратно.

— Нашептались? — с иронией спросила Женя. — Так что насчет нашего уговора?

— Все в силе. Я пока подумаю, чем ты сможешь мне помогать, но на данный момент ничего предложить не могу.

— Зато я могу сказать, чем сможешь помочь мне ты, — заявила Женя.

Я лишь вопросительно бровь поднял.

— Дай рекомендательное письмо для вступления в партию.

— Ты ведь комсомолка уже не первый год. Тебе разве стажа для этого не хватает? — удивился я.

— Это ты у нас любимчик товарища Сталина, а мне комсомол дает только лишь возможность, чтобы меня приняли, — язвительно и с завистью сказала Женя.

— Ладно, — решил я дать обещание, чтобы дольше не задерживать Васюрину у себя. А то еще что-то ляпнет при Кате, только новых женских разборок мне не хватало. — Тогда как найду для тебя дело, позову.

— Только не затягивай, — был мне ответ и девушка наконец покинула мою квартиру.

Катя проводила ее ревнивым взглядом, но развивать разговор о ней не стала. Зато снова вернулись к теме о моем секретаре.

— Спасибо, что ей не предложил ничего подобного, — обняла она меня. — Я узнаю, чем занимаются секретари, или ты мне напиши, что ты хочешь, чтобы я делала.

— Пока даже не знаю. Но подумаю, — пообещал Кате.

Девушка пока осталась у меня, «присматривать» за мужиком, а я продолжил работу. Чуть-чуть осталось. И я все же схожу к Рухимовичу. Он хоть и тот еще жук, что попытался мою работу себе присвоить, но свежим взглядом может заметить то, что я пропустил.

— Готово, — заглянул в мою комнату мужик. — Принимай работу, паря.

Я вышел в коридор и посмотрел на стоящий на стуле телефонный аппарат. Черный, с массивной трубкой и дисковым циферблатом.

— Смотри, как нужный номер набирать, — пустился он в пояснения работы чудо агрегата.

Катя слушала внимательно, да и для меня способ набора был открытием. В прошлой жизни с дисковыми телефонами я не сталкивался, только в музеях да на картинках видел.

— Вот и твой собственный номер, — протянул он мне клочок бумаги с написанными цифрами. — В этом году целых две автоматических станции поставили! Иначе бы пришлось тебе по старинке, через телефонистку дозваниваться. А тут — напрямую. Лишь межгород как раньше. Но кому тебе по межгороду звонить? — хохотнул он и ушел.

Вот тут я бы с ним не согласился, но к чему развивать спор?

Тут же переписав свой новый номер в тетрадь, которую я стал использовать как блокнот, я проводил следом Катю и остался наконец дома один.

К Рухимовичу я пришел в предпоследний день сентября. Тот был не один, а вместе с молодым, не старше сорока лет, мужчиной. Причем этот «молодой» сидел за столом наркома, а сам Моисей Львович передавал ему документы и что-то объяснял.

— А-а-а, товарищ Огнев, — с улыбкой, что на его лице выглядела слегка печально, встретил меня Рухимович. — Это вы вовремя зашли. Знакомьтесь, товарищ Андреев, — кивок в сторону «молодого», — мой сменщик на посту наркома.

— Андрей Андреевич, — кивнул мне «молодой», с любопытством окинув взглядом.

— Очень приятно, — ошарашенно ответил я ему.

— А это товарищ Огнев, — продолжил нас знакомить Рухимович. — Выполняет поручение товарища Сталина. Меня, а теперь значит вас, обязали ему помогать по мере сил.

— Вот как? — любопытство товарища Андреева усилилось. — И что за поручение?

— По перевозке грузов с помощью ящиков единого образца. Вот, черновой пока что вариант. Исправленный, — положил я перед мужчинами свою работу. — Мне завтра к товарищу Сталину на доклад, хотел у вас поинтересоваться, нет ли критических ошибок. Моисей Львович в прошлый раз мне здорово помог. Указал, что я «не туда свернул» в своей работе.

Рухимович вроде как и одобрительно покивал при моих словах, но некий оценочный блеск в глазах и на мгновение поджатые губы, сказали мне, что он чем-то недоволен. Уж не получил ли выговор от товарища Сталина за свой прошлый выверт? Не знаю, надеюсь, даже если так, вреда он мне чинить не будет.

Андреев тем временем открыл мою работу и бегло ее прочел. Мне даже показалось, будто он и не читал, а лишь листал, но новый нарком на этом не остановился и стал задавать уточняющие вопросы. Что и привело меня к мысли, что он именно прочел документ. Не сказал бы, что вопросы толковые. Больше было похоже, что Андреев для себя пытается уяснить, над чем я работаю, чем способен какой-то дельный совет дать. Так и получилось. Ничего от себя мужчина добавлять не стал, похвалил за старание, пожелал трудиться на благо страны в том же темпе, после чего и попрощался со мной. Моисей Львович даже не читал мой труд, видимо полностью уже мыслями покинув пост наркома.

Когда я вышел из кабинета, на месте секретаря сидел все тот же мужчина, что и раньше. У него я и решил уточнить, почему меняют его начальника и кто такой вообще этот Андреев Андрей Андреевич.

— Так принято же решение о развитии «Кузбасса», — пожал плечами секретарь. — А товарищ Рухимович в этом деле опытен. До того как наркомом стать он трестом «Донуголь» управлял. И вообще с угольной промышленностью хорошо знаком.

— А товарищ Андреев откуда?

— Из Северо-Кавказского крайкома, — понизив голос, ответили мне. — Насколько я успел узнать, товарищ Андреев с детства по партийной линии идет. Он самого товарища Ленина еще в семнадцатом году на Финляндском вокзале встречал!

Вон оно что! Рухимович оказывается «промышленник», от того и получил новое назначение. А Андреев — больше «партиец» и скорее всего верный сталинец, из-за чего и получил свой новый пост. Вот потому он мою работу и не комментировал, и советов не давал. Это я правильно о нем спросил! Надо учесть в будущем, что совета ждать от нового наркома не стоит, а вот контроль по линии партии за мной он установить может.

С товарищем Сталиным встреча состоялась на следующий день. Иосиф Виссарионович принял мою работу и похвалил за оперативность.

— Смотрю, товарищ Огнев, вы добавили правовую часть, — заметил Сталин. — Похвально. Вижу, ваша учеба не проходит для вас даром.

Ну да, я и правда сделал отдельную часть по законам. Кто на каком этапе отвечает за перевозимый груз. Какую несет меру ответственности. В каком случае эта мера может быть применена.

Надолго товарищ Сталин меня не задержал. Лишь пообещал со мной связаться, когда полностью изучит документ в случае появления каких-то вопросов. Я лишь облегченно выдохнул. Хоть передышку получу, смогу к Кольцову с Алкснисом сходить спокойно. От Иосифа Виссарионовича это не укрылось.

— Что, товарищ Огнев, тяжко?

— Да дел много, не все иногда запоминаю. Я даже уже о собственном секретаре начал задумываться, — улыбнулся я.

— Планирование — важная часть хозяйственного процесса, — заявил мне на это товарищ Сталин. — И планировать нужно не только рабочий процесс на заводах или в сельском хозяйстве, но и собственный день. Тут ваша мысль пошла верно. Обычно этим как раз и занимаются грамотные секретари — планируют рабочий день своего руководства. Если не решите сами эту проблему, я подумаю, как вам помочь.

— Решу, — заверил я Сталина.

Нет уж. Не надо мне помощи с этой стороны. Приставит своего человека и окончательно «обложит» меня со всех сторон. Да и честно говоря, это ведь тоже можно как экзамен воспринять. Ведь Иосиф Виссарионович не сразу мне сказал, что даст секретаря, а лишь в случае, если «я сам не решу проблему». Оговорочка, но очень значительная.

Новость о смене наркома путей сообщения вышла в газетах второго октября. И в этот же день я встретился с Михаилом Ефимовичем.

— Сергей, ну нельзя же так пропадать, — укоризненно покачал он головой, когда мы поздоровались.

— Искренне прощу прощения. Сделаю все, чтобы этого не повторилось, — клятвенно пообещал я.

Удовлетворившись моим ответом, журналист перешел к делу.

— Как я тебе писал в записке, съездил я в Америку, посмотрел, как у них промышленность развита. И скажу я тебе, сравнение будет не в нашу пользу, — грустно подвел он итог. — Даже думаю, может не выпускать статью? А то получится восхваление чужой страны, а мы на их фоне вообще будем выглядеть отсталыми дикарями.

— Неужели там все так радужно? — удивился я. — Вон, в Германии и Франции промышленность тоже лучше нашей пока что. Но у них же кризис начался, и мы упор сделали на то, что предприятия разоряются, и как их рабочим живется. А тут по-другому?

— Нет, почему же, — встрепенулся Михаил Ефимович. — У американцев этот кризис еще раньше начался. С них-то все и пошло-поехало в мире. Так что рабочим там сейчас тяжко. А если про социальный класс говорить, то и вовсе — беда у них. Социальное разделение серьезнейшее. О том и сами их политики пишут, а уж крестьянам там сейчас живется в разы хуже, чем до кризиса, — тут он опустил голову и закончил, — вот только все равно лучше, чем нашим.

— Поясните?

— У них крестьяне трактора в кредиты брали, а сейчас отдать не могут. Перепроизводство, цены на продукты падают, и многие разоряются. Сельскохозяйственная проблема в США очень острая. Но наши-то крестьяне такой трактор даже в кредит взять не смогут, даже если захотят! А возьмут, где столько умельцев водителей найти? Не от хорошей жизни у нас по всей стране МТС строят.

— Тогда сравним именно этот момент, — чуть подумав, решил я. — Что у них все недавно хорошо было, а тут вниз покатилось. А у нас наоборот — все было плохо, а сейчас на улучшение идем. И сравнивать будем свою ситуацию с собой же, но парой лет назад, и у американцев также. Их сравним с ними же самими, но опять же — двухгодичной давности. И даже нарисуем график какой-нибудь, где будет две кривых: наша ползет вверх, а их — вниз. И вывод — значит, мы идем верным путем, а они — нет.

Это я уже пытаюсь «сову на глобус натянуть», что понимали мы оба, но не пропадать же труду Михаила Ефимовича? Заодно сделаем приписку какую-нибудь, что лучшие показатели США мы догоним, даже примерно можно будет посчитать, когда — пятилетние планы нам в помощь, а к тому моменту сами американцы дай бог смогут из ямы, куда падают, выбраться.

Перед уходом, рассказал журналисту о появлении в моем доме телефона и оставил свой номер. Тот этому обрадовался, поздравив меня с получением такой статусной и востребованной вещи.

Когда я возвращался от Кольцова домой, в голову пришла мысль, что отдать разбор его текста Жене будет самым правильным вариантом. И займу эту неугомонную, и самому не придется отделять положительные моменты жизни фермеров и рабочих США от отрицательных. А уж потом свести все в одну статью с добавлением сравнительного анализа с нашей страной я уже и сам смогу. Ну и поговорить с ней надо, предупредить, чтобы Кате не проболталась о нашей близости.

Тут же развернулся на ходу и поймал такси. Где находится новый медицинский институт, я не знал, вот и пришлось потратиться. Была надежда, что Женю я найду там, и мне повезло. Васюрина и правда была еще в институте. И не одна, а проводила совещание комсоргов. Вот чего она мне не сказала, так что уже является главной в комсомоле по своему университету!

Дождавшись, когда девушка освободиться, я зашел в ее кабинет.

— Рада тебя видеть, — улыбнулась Женя и встала из-за стола.

После чего обогнула его и попыталась меня обнять. Пришлось мягко отстраниться.

— Больше никакого секса и другой близости.

— Это из-за той девушки, Кати, да? — тут же сообразила Женя.

— Да. И ей ничего не говори, что у нас что-то было. Иначе о сотрудничестве можешь забыть.

— Хорошо. А ты уже нашел мне дело?

— Да, поэтому и зашел, — кивнул я, доставая материалы Кольцова.

— Надеюсь, это что-то стоящее? — уточнила Женя, с любопытством смотря на доставаемые мной бумаги. — А то я и обидеться могу.

— Сама посмотри, — махнул я рукой на стол.

Та тут же придвинула бумаги к себе и стала их читать, параллельно рассматривая приложенные фотографии и пометки, сделанные самим Михаилом Ефимовичем. Когда она закончила, то подняла взгляд на меня, молча ожидая моих пояснений. Ну я и не стал ее томить, объяснив ее задачу.

Договорились, что теперь перед тем, как прийти ко мне, она все же будет звонить и предупреждать. В институте-то телефон есть, а она комсорг, поэтому и проблем с этим не должно возникнуть. Удовлетворенный встречей, я ушел домой.

Там меня встретила Катя. Она вообще с момента встречи с Женей и нашей договоренности, о ее «должности секретаря» старалась как можно больше проводить времени у меня дома.

Вот и сейчас, стоило мне прийти, она выглянула из кухни и вперед мамы позвала меня за стол.

— Что-то ты задержался, — заметила она, пока я ужинал.

— Я же к Михаилу Ефимовичу ходил, забыла? — удивился я.

— Так он уже звонил, просил тебе передать, что забыл с тобой о сроках договориться. Но это было почти полтора часа назад!

— Я к Васюриной в институт заходил, — пришлось «сознаться» мне, из-за чего лицо Кати потемнело. — Передал его материалы ей для первичной обработки.

На этом наш разговор как-то сам собой заглох. Только уже поев, я прошел в свою комнату и там уже более детально «расписал» для девушки, чем он может мне помочь. Катя слушала молча, кивала, но словно была в каких-то своих мыслях. Когда я ее попросил повторить, что я сказал, она словно очнулась.

— Что? Повтори, пожалуйста.

— Если ты не можешь сосредоточиться и даже меня выслушать, то как ты будешь моим «секретарем»? — спросил я ее, и девушка побледнела. — Уж определись, нужно ли тебе это?

— Сереж, я… — тут она сглотнула комок подступивших слез и выпалила, — я все знаю!

Глава 24

Октябрь 1930 года

Когда Катя впервые увидела Женю рядом с Сережей, она почувствовала ревность. Такую же, какая была, когда парень встречался с этой стервой Людой. Она никак не могла ее объяснить, ведь к другим девчонкам, что пытались строить глазки Сергею, ничего подобного не было. Позже уже Катя поняла, это все от того, что с другими девчонками из своей группы или любыми иными Сережа, ЕЕ Сережа!, практически не общается и никак на них не реагирует. Ну, может окинуть иногда оценивающим взглядом, но и только.

Пусть прямо это не заявлялось, но Катя уже считала Сергея своим парнем. Она столько усилий для этого приложила! И вот — он стал ей доверять. Стал звать на свидания. Пусть редко, но раньше-то и этого не было! А тут — эта «Женя»!

Девушка тогда не удержалась, спросила прямо — было ли что-то между ее Сережей и этой вертихвосткой. Кате еще в первый год ее поступления в университет девчонки со старших курсов рассказали: кто среди парней самый перспективный, к кому можно обратиться за помощью в учебе, а кто из девушек — может подставить или вообще, не гнушается ничем и способна даже себя «подложить» ради достижения цели. И Женя была из последних. Из-за этого факта Катя тогда и не удержалась от вопроса. Но Сергей сказал, что у них ничего не было. И тогда впервые… Катя почувствовала, что он ей солгал. У нее не было фактов, доказательств или чего-то еще. Просто женская интуиция.

Девушка постаралась прогнать от себя эти мысли. Пыталась убедить себя, что даже, если Сережа ей соврал, и у него с этой… этой… этой Женей что-то было, то сейчас их ничего не связывает. Тем более что он поручил ей такое ответственное дело! Но червячок сомнений и ревность грызли девушку.

И вот тут он снова говорит, что был у НЕЕ.

Когда-то мама легко выводила отца Кати на чистую воду, когда тот пытался скрыть от нее что-то. Да и сейчас с отчимом нет-нет, а срабатывает. Мужчины САМИ признавались ей в своих грешках, стоило маме Кати сказать «а я все знаю». Весь фокус здесь, как объясняла дочке Катина мама, в том, чтобы быть уверенной, когда это заявляешь. Ну и предпосылки должны быть. Потому на отчиме и не всегда срабатывает — мама бывает хочет выведать какую-то мелочь, а скрывать тому и нечего.

Вот и сейчас Катя от страха, что может потерять Сережу, ревности и сомнений решила проверить мамину хитрость в деле. Правда маме проще, она к этой фразе всегда добавляет «расскажешь сам, тебе же лучше». Так можно говорить, если уверен, что любимый человек никуда не денется. Но у Кати иная ситуация. Сергей ведь может и психануть, не зря же девушке пришлось добиваться их текущих отношений столь долго. Вот поэтому Катя и сказала лишь начало маминой «коронки»:

— Сереж, я… я все знаю!

* * *

— Что ты имеешь в виду? — на автомате задал я встречный вопрос, а в голове у меня пронеслись сотни мыслей.

Она про Женю говорит и наши прошлые отношения? Но кто ей рассказал? Васюрина решила расторгнуть наш договор? Постарался кто-то со стороны? Кто именно? Люда? Но как она вышла на Катю? А может у меня новые недоброжелатели появились?

Тут я заметил, что девушка растерялась, словно не знает, что сказать. Почему? Не хочет? Но тогда к чему вопрос был? Боится получить ответ? Возвращаемся к моменту — зачем тогда спросила.

Тут Катя все же собралась с духом и выпалила.

— Ну, про вас с Васюриной!

— Повторюсь, что ты имеешь в виду? — продолжил я давить, так как конкретики так и не получил.

Что она говорит про Женю, мне было понятно с самого начала по ее поведению. Вон как опущенная в воду ходила, стоило мне заикнуться, что встречался с ней.

«А почему она сразу этот вопрос не задала, как я вернулся? — пришла мне мысль. — Вела себя спокойно, а стоило мне про Женю упомянуть, и такие перемены… Только вспомнила? Бред. Если бы я узнал об измене Люды, когда мы встречались, то не смог бы вести себя как обычно. Неужели Катя пытается… манипулировать мной⁈»

Неожиданная догадка пронзила мозг, и я уже с другой стороны посмотрел на девушку. Если то, что я подумал, правда — то нафиг подобный секретарь мне не нужен! Сейчас она старается что-то узнать про мои отношения с Женей, причем от меня же, а потом что? Столкнет лбом с неугодным ей человеком, который мне самому по факту ничего не сделал? Или тоже она склонна идти по головам, как Васюрина, только по-другому?

— Ты мне соврал, — пока я думал, продолжила Катя. — Ты все же спал с Васюриной. Как ты мог⁈

— Кто тебе это сказал?

Пока что доказательств внезапно возникшей теории у меня нет. Если Катя сейчас назовет мне конкретное имя и убедит, что это и правда было, тогда… Тогда придется извиняться за ложь и как-то пытаться строить отношения с девушкой по-новому. Но если нет…

— В университете девчонки.

Все! Катя мне солгала. Я знаю Женю, она бы никогда не стала рассказывать такой факт из своей биографии. Более того уверен, что слухи о ней пускают те самые «девчонки», которые узнали о связи Васюриной с другими мужчинами от них же. Для Жени любая информация — козырь и валюта. За «просто так» она ею не поделится. Лишь как вложение в будущее или с целью убрать какое-то препятствие. Катя для нее — препятствие, поэтому я не удивился бы, если Васюрина все же рассказала девушке о нашей связи, пусть и дала слово этого не делать. Могла Женя слить эту информацию на сторону, чтобы и конкурентку убрать, и самой не подставиться? Ну в принципе… могла. Но тогда и ответ Кати не был бы столь расплывчатый. Было бы имя девушки, которая ей все рассказала, даже обстоятельства, когда это произошло. Правда любит детали, ложь — расплывчатые формулировки.

С одной стороны я сам виноват перед Катей. Мог ведь изначально не лгать. Почему же так поступил?

«Да потому что предполагал, что к чему-то такому моя правда и приведет», — признался я сам себе.

Женщина должна быть тылом мужчины в отношениях. А не устраивать ему истерики, особенно, когда на это нет причин. Я уже обжегся с Людой. Второй раз не хочу. Не быть Кате не только моим «секретарем», но и девушкой. Другом… может быть. Но и только.

Видно что-то такое промелькнуло на моем лице, потому что Катя испуганно прижала ладошки к груди.

— Сереж?.. — прошептала она.

— Уйди.

— Что? Сереж…

— Уходи, — повторил я. — Если ты слушаешь больше каких-то девчонок… — я зло выдохнул.

— Погоди, — попыталась она вцепиться мне в руку.

Безуспешно. Я просто сделал шаг в сторону, и ее рука пролетела мимо. Молча смотрю на нее. На то, как из ее глаз потекли слезы.

Больше никто из нас ничего не сказал. Катя молча, глотая слезы, собралась и ушла. А мне впервые в этой жизни захотелось напиться. Как отец. Еле подавил этот порыв.

Через три дня позвонила Женя.

— Я все закончила, когда встретимся? — весело и с гордостью прозвучал ее голос.

— Приходи сегодня.

— А твоя Катя не будет против? — игриво спросила Женя.

— Не будет.

Короткий разговор, но он лишь подтвердил мои мысли о попытке Кати мной манипулировать. А то я все три дня мучился, прав ли был тогда? Но вот Женя спросила про Катю так, словно и не знает о нашем разрыве. Будь она причиной этого, то вела бы себя иначе.

В какой-то степени это принесло мне облегчение. И когда девушка пришла, я уже был полностью спокоен и настроен на работу.

Пока Васюрина занималась моим заданием, я тоже без дела не сидел. Собирал материал для своей части. Раз уж у меня появился телефон, грех этим не воспользоваться. Вот я с помощью Савинкова и достал номера телефонов предприятий страны и обзванивал их, интересуясь, как у них идут дела. Мне нужна была информация, что сделано за два года. Увеличился ли выпуск продукции. Увеличен штат сотрудников или нет. Переходят ли на новые станки, есть ли вообще они, заложено ли это в план.

Надо признать мои звонки стали полной неожиданностью для всех предприятий. Как и их ответы — уже для меня. Вот только некоторые из них:

— Здравствуйте, меня зовут Сергей Огнев, я хотел бы узнать, как у вас обстоят дела с прокатом железа?

— Здравствуйте, товарищ Огнев. К сожалению, не могу ответить на ваш вопрос, я лишь вчера принял дела завода.

— А кто сможет ответить?

— Бывший директор. Но полагаю, вам до него добраться будет проще.

— Почему?

— Так его ваше управление забрало, — удивленный ответ и лишь после этого. — А-а-а… простите, вы кого представляете?

— Здравствуйте, меня зовут… скажите, повышается ли культура производства на вашем предприятии? Работа со взрывоопасными веществами все-таки.

— Здравствуйте, товарищ Огнев! Не беспокойтесь, мы приняли меры. Все саботажники уволены, завод обязательно выполнит план и не подведет товарища Сталина!

— Здравствуйте…

— Я уже сказал вам, — усталый голос, — невозможно в этом году выдать тридцать тысяч кубов досок силами нашего завода. Только двадцать.

— Может, расскажите тогда, что было два года назад, и выросла ли мощность завода за это время?

— Хорошо, слушайте…

Все эти случаи объединяло ровно два фактора: меня никто сразу не посылал дальше и надолго, чего я если честно подспудно ожидал. И у меня сложилось ощущение, словно меня с кем-то спутали. Хотя нет, был еще и третий фактор, объединяющий все мои звонки — каждый мой собеседник будто отчитывался и ОЧЕНЬ боялся, что я могу посчитать, будто у них на предприятии есть проблемы. Или что проблемы не решаются. Ну, за редким исключением.

— Неужто товарищ Сталин решил тотальный аудит всему советскому хозяйству устроить? — чесал я макушку после каждого разговора.

А уж мою фамилию знающие люди четко ассоциируют с генеральным секретарем. Это я уже понял. Но главное, информацию я все же получил. И это плюс!

Женя пришла, когда родители были уже дома. Мама суетилась на кухне, Настя крутилась там же, а отец что-то писал в большом зале. На девушку он кинул задумчивый взгляд, когда она проходила по коридору, и вернулся к своей работе.

— Привет, показывай, — сказал я Жене, усевшись за свой стол.

Та деловито достала папку с материалами Кольцова и несколько листов, на которых я увидел сделанные красивым почерком таблицы и пояснительный текст под ними.

— Все правильно? — спросила меня девушка, когда я внимательно прочитал ее работу.

— Да, это то, что мне было нужно.

Действительно Женя постаралась. Все наглядно и уже можно строить графики. Как известно, графически поданная информация воспринимается легче, что для статьи только в плюс будет.

— Может, тогда укажешь, что я тебе помогала? Не автор статьи, — тут же поспешила уточнить она, — но припиши там, «при содействии Васюриной Е. А.» Можно? — совсем по-девчачьи прижав руки к груди, просительно спросила она.

— Если Михаил Ефимович даст добро, — не стал я ей отказывать.

Все же работу она провела серьезную, у меня бы больше времени ушло. Сказывается загруженность и общая усталость.

Женя улыбнулась и уселась на мою кровать. Я лишь вопросительно поднял бровь, посмотрев на нее.

— Хочу увидеть, что получится, как будет закончена работа. Ты же сейчас за статью возьмешься?

Я лишь вздохнул и не стал ее прогонять. Только нервы и время потеряю. Пускай сидит. В итоге это даже в плюс пошло. Несколько раз задавал Жене вопросы по ее таблицам — что и как она сводила в них, где мне было непонятно. Нужно было, чтобы и мои таблицы по данных наших предприятий были максимально похожи, для наглядности.

Закончил только к двум часам ночи. Родители давно спать ушли. Я предлагал Жене несколько раз, чтобы и она домой отправилась, но та наотрез отказалась. А когда я закончил, и она засобиралась домой, мне уже самому стало стыдно прогонять ее в такой поздний час. В итоге она осталась ночевать у меня. Но в этот раз — без всякого интима. Хотя держался я на морально волевых и общей усталости. Все же Женя красивая девчонка, а когда красивая девушка лежит у тебя под боком (куда ее еще положить то было?), волей-неволей хочется и кое-чего сделать с ней.

К Михаилу Ефимовичу я зашел после окончания занятий в университете. Тот был мне рад, но все равно попенял за длительность.

— Сергей, у меня же тоже сроки, затягивать не стоит. Показывай, что у тебя получилось.

Пробежавшись по черновому варианту статьи, журналист удовлетворенно кивнул своим мыслям.

— Хорошо, в таком виде и впрямь наш разрыв с Америкой не так сильно бросается в глаза, — прокомментировал он получившийся результат. — И ни слова лжи. Вообще замечательно!

— Мне в обработке ваших материалов одна девушка помогала, — вспомнил я просьбу Жени и свое обещание. — Без нее я бы дольше провозился.

— Да? И как ее зовут?

— Васюрина Евгения. Она просила ее участие упомянуть, если это возможно. Но если нет…

— Ну почему же? — пожал плечами Кольцов. — Вставим ее имя, как соавтора.

— Она только обработкой занималась, — тут же возмутился я. — Систематизировала ваши материалы так, как я ей сказал. Ничего от себя не добавляла.

— Вот как? — с усмешкой посмотрел на меня Михаил Ефимович. — Хорошо, тогда запишем так: над статьей работали, и ваши имена.

Даже в таком виде уравнял меня с ней! Не понимаю, правда, для чего, но все же немного обидно. Однако и без Жени я бы так быстро не справился. Только понимание того факта не дало мне дальше развивать тему «как должна быть вписана Васюрина».

На этом мы с Михаилом Ефимовичем и расстались.

За всей этой суетой со статьей я однако про письмо от Якова Ивановича не забыл, но на мое счастье совещание по перспективным проектам самолетов было отложено на середину октября. Поэтому на это мероприятие я успел.

Алкснис встретил меня с улыбкой и пожурил, что давно я о нем не вспоминал. Я же поинтересовался, как вообще идут дела в авиационной отрасли. Одно дело, что мне говорили, когда я собирал данные для статьи, и другое — мнение военного, который курирует все новинки в этом направлении.

— Вертолеты Черемухина очень хорошо себя показывают, — поделился Яков Иванович. — Они все зарубежные аналоги превзошли и уже подготовлено постановление по их боевому применению. Сейчас вот думаем, где их серийно выпускать.

— А что с гидросамолетами? — вспомнил я одну из последних «новинок» советского авиапрома. — Удалось сделать их «пожарными»?

— Кое-какие результаты есть, но пока до надежной конструкции далеко, — вздохнул Алкснис. — Сейчас Андрей Николаевич сам сможет тебе все рассказать. На совещание позвали всех основных конструкторов, даже из других городов прилетят, а не только наши московские будут.

Собрались почти точно к назначенному времени. Совещание открыл сам Петр Ионович Баранов. Для начала он зачитал текущие достижения в области авиастроения, отдельно упомянув находящегося здесь же Черемухина и отметив вертолетостроение, как новое и перспективное ответвление. Дальше перешел к основным угрозам для страны и как на них собирается реагировать командование ВВС. Вот тут уже шел список «хотелок», пока лишь в общем виде. Уже после этого Баранов предоставил слово собственно конструкторам, чтобы те рассказали о своих нынешних успехам и планах на будущее. Думаю, как с этим закончим, перейдем уже непосредственно к самому совещанию, пытаясь состыковать «хотелки» командования ВВС и возможностей самих КБ.

Первым слово взял Туполев. Все тут же настроились послушать, что же скажет главный «любимчик» нашего начальства. Все, кроме одного человека. Николай Николаевич стойко переждал предварительную часть, но стоило перейти к выступлениям конструкторов, оказался рядом со мной и тронул за руку.

— Сергей, — шепотом позвал он меня. — Есть один важный разговор. Наедине. Как закончится совещание, не уходи никуда, хорошо?

Глава 25

Октябрь 1930 года

Николай Николаевич Поликарпов отошел от меня, оставив мучиться любопытством. Зачем я понадобился конструктору? Что могло произойти такого, что мужчина не постеснялся при всех лично подойти ко мне и позвать на разговор? Вопросы, ответы на которые я получу не раньше, чем закончится совещание.

Туполев тем временем вовсю хвастался успехами своего КБ и основными направлениями его дальнейшей работы. Андрей Николаевич был верен себе, продолжая создавать самолеты из металла, принципиально «забив» на деревянные элементы. Ну и «мелочь» он не очень любил, поэтому его КБ сосредоточило усилия на тяжелых транспортниках, как военного, так и гражданского образца, бомбардировщиках и штурмовиках. Отдельно Туполев упомянул о сотрудничестве с Корбанским в области разработки навигации для самолетов.

— Николай Александрович, — говорил Туполев, — пообещал мне содействие в разработке беспилотных летательных аппаратов. Кое-какие успехи уже есть, что дает нам надежду осуществить задуманное уже к концу первой пятилетки.

Не обошел стороной Андрей Николаевич и свой гидросамолет, пообещав выпустить пробную серию уже к концу года с механизмом забора воды из открытых водоемов и последующего орошения ими как в качестве пожарной машины, так и более аккуратного сброса воды — для полива сельскохозяйственных площадей на случай засухи. Я же удивился. Вроде совещание чисто военное, а гражданский аспект тоже проговаривают.

За Туполевым выступал Константин Калинин. Что меня зацепило в его внешности — «гитлеровские усики». Такие же короткие и лишь под носом. Прямая осанка, умный и гордый взгляд. А еще оказалось, что его самолет К-5 — главный «пассажирский авиалайнер», которым планируется заменить все иностранные самолеты в стране в гражданской авиации. На совещании он представлял новый проект — самолет-гигант с удивительным для меня «обитаемым» крылом! Шесть двигателей — по три в каждом крыле. Само крыло — в толщину как основная часть самолета. Моноплан. Ни верхний, ни нижний, и даже средним его не назовешь. Шасси даже описать сложно. По размеру с автомобиль, у каждого шасси по два огромных колеса, расположенных одно за другим, а не в спарке. Носовая часть самолета вынесена вперед и может вмещать с десяток человек. Хвост — двойной. Я таких еще не видел даже в будущем! И говорил Константин Алексеевич уверенно, спокойно, абсолютно не сомневаясь, что сможет подобного монстра создать. И он будет летать! Военные масштабом прониклись, но хвататься за такой проект не спешили. Как я позже узнал — из-за прошлого авиаконструктора. Бывший офицер императорской армии, служивший уже тогда в авиации, да еще и дворянин. Его за это кстати и из Московского авиатехникума поперли еще в 1922 году.

После Калинина пришла очередь Поликарпова. На фоне предыдущих выступающих самолеты Николая Николаевича смотрелись лилипутами и малышами. Все же истребители рассчитаны на одного летчика. Их направление — скорость, маневренность и пробивная мощь. Москитный флот. К тому же Поликарпов пока так и не ушел окончательно от бипланов. Но все же скорости у самолетов вырастали, и тут уж ему пришлось идти «в ногу со временем». Поэтому его новые перспективные проекты были с одним крылом. Да еще и низкопланы, почти как на моем «СОге». По сути, это и был мой доработанный самолет с новейшими системами навигации и более продуманной схемой крыла. Да еще и убирающееся шасси Поликарпов добавил. Когда он покинул трибуну, я подошел и поинтересовался у него, почему он все же решился поработать с «моим» самолетом.

— Твой друг, Борис, уговорил, — усмехнулся Поликарпов. — Самолет у тебя тогда хороший получился. Жалко, в серию не пошел. Но на новых двигателях, да с доработками, он может переплюнуть мой И-5.

Потом зачитывали доклады другие, меньшим калибром, конструктора. Вот уж кто развернулся в фантазиях, чтобы привлечь внимание военных. Были тут и с толкающим винтом самолеты, и планеры с двумя гондолами, нашлись проекты, где кабины пилота нет вообще. Верхнеплан с дырой вверху вместо кабины для обзора пилота. Мда.

После докладов сделали перерыв. Совещательной комиссии военных требовалось для начала обсудить увиденное между собой, а уж потом вынести вердикт. Люди потянулись к столовой, на ходу разбившись на группки или пары, и делясь впечатлениями. В этот момент меня и выцепил Поликарпов.

— Сергей, — обратился ко мне Николай Николаевич, внезапно замявшись, словно не зная, с чего начать. — Читал недавно твою статью в журнале. Ты там упомянул, что на наших заводах устраняют саботаж, и темпы производства только вырастут. Скажи… а ты сам-то был на тех заводах?

Слова Поликарпова заставили меня напрячься.

— Нет. Я им только звонил, просил информацию мне дать.

— А о саботаже кто тебе рассказал?

— Так те же люди, кто на звонки отвечал, — пожал я плечами, начиная подозревать, что не все так просто с этим делом.

И Поликарпов это тут же подтвердил!

— Сергей, на промышленных предприятиях сейчас идет большое расследование ОГПУ. Руководителей, инженеров, главных технологов просто хватают и тащат на допрос. Не знаю, поверишь ли ты мне, но большинство из них ни в чем не виновны! Я благодарен тебе за помощь. Если бы не ты, я сейчас не здесь был бы, а в земле лежал. Меня же к расстрелу приговорили, — с горечью сказал Поликарпов. — Но ты ведь видишь — ОГПУ тогда ошиблись!

Тут Николай Николаевич оглянулся — не подслушивает ли нас кто — и уже шепотом продолжил.

— Большинство следователей и работников этой организации — абсолютно некомпетентные люди. Умеют лишь кулаками махают и буквально выбивают из задержанных нужные им показания. Вслушайся только — не правдивые, а НУЖНЫЕ! При таком подходе очень сложно не сломаться и стоять на своем. Я знаю, на себе все прочувствовал.

— И что вы хотите от меня? — уже догадываясь, спросил я Поликарпова.

— Узнай у товарища Сталина — в курсе ли он, какими методами работает ОГПУ. Может на предприятиях и правда есть саботажники. Даже наверняка есть! Я и сам у себя нашел парочку, правда не идейных — они саботажем занимались, чтобы поменьше работать. Но пойми одно, Сергей, если дать ОГПУ и дальше действовать так, то мы потеряем огромное количество компетентных руководителей и инженеров. Они не помогают, а наносят прямой вред нашей промышленности в гораздо большем количестве, чем любой саботажник до этого!

— А вы как об этом узнали? — шокированный откровениями Николая Николаевича, задал я вопрос.

— Так мне по должности положено работать с этими предприятиями. Вот мне бензин нужен — к кому обращаться?

— К кому?

— В плановый отдел заявку подавать теперь, — ответил Поликарпов. — А затем, когда получаю ответ, что бензина нет, самому приходится звонить на химкомбинат и спрашивать — какие у них есть мощности, могут ли как-то их нарастить, чтобы мою заявку обеспечить. Сам понимаешь, без бензина я ни один свой самолет испытать не могу. То же самое и по запчастям, двигателям, приборам. И сейчас от деятельности ОГПУ все КБ страдают!

— Но почему они молчат? — удивился я.

— А к кому им идти? Еще как пособника посадят и суд этим людям не нужен. Он для них — лишь формальность.

Я не поверил, что такое возможно. Как так? Людей, причем очень нужных и важных для страны, просто хватают и сажают? Если бы не случай с самим Николаем Николаевичем, я бы посчитал, что тот мне нагло врет. Но ведь прецедент был! Но вот чтобы так массово⁈

— Я… спрошу, — медленно кивнул я головой, пытаясь осмыслить полученную информацию.

— Спасибо. О большем я и не прошу, — облегченно вздохнул Поликарпов и тоже отправился в столовую.

Когда перерыв закончился, присутствующие перешли непосредственно к сути собрания. И вот тут уже вызвали меня. Конструкторов по одному вызывал Петр Ионович, после чего давал комментарии на счет новых проектов и насколько они соответствуют текущим задачам ВВС. После этого с помощью других присутствующих командиров, которые курировали или направление истребительной авиации, или штурмовой, кто-то — транспортной, ставилась задача по постройке самолета с заданными характеристиками. Какие корректировки нужно внести в текущие проекты КБ, или придется конструктору с нуля разработать новый самолет.

Когда этот этап заканчивался, слово давали конструктору — справится ли он с задачей, или есть какие-то препятствия? Если конструктор отвечал твердое «да», то его отпускали. Если же «нет», Баранов смотрел на меня, ожидая мое мнение, как «эксперта». Пришлось напрягать память, а заодно сделать себе зарубку — либо подтянуть знания, либо отказаться от столь ответственной должности. Но вроде на первый раз справился.

В принципе, конструктора и сами за меня указывали на все «подводные камни», мне оставалось их лишь внимательно слушать. Хотя и учитывать, что они тоже свой интерес имеют и могут сильно нагнетать, чтобы с них потом меньше спросили.

Когда все закончилось, ко мне подошел Петр Ионович.

— Сергей, спасибо за помощь, — пожал он мне руку.

— Да я особо ничего и не делал, — растерянно пожал я плечами.

Ведь реально, моя помощь-то почти и не требовалась.

— Не скажи, — покачал головой Баранов. — Твои замечания, которые ты внес раньше по тем же вертолетам, помогли нам не проглядеть отличный аппарат. Да и сейчас я же видел, как ты косо смотришь на тот же проект Калинина. Ну и твои замечания по другим сомнительным проектам я слышал. И будь уверен, мимо ушей их не пропустил.

А что я? Всего-то указал на сомнительность некоторых авантюрных проектов, которые в моей прошлой жизни точно не были воплощены. Или их создали, но не пустили в серию.

— Да и твоя идея о создании реактивного двигателя интересна. Если удастся подходящий двигатель создать, то наши самолеты ни одна страна в мире не догонит!

— Только такие самолеты будут летать по-другому, — заметил я. — И учиться на них летчикам придется отдельно.

— Почему так считаешь?

— Так вы правильно заметили — там скорость в разы выше будет, — пожал я плечами. — И разгон иной. И планировать уже наверное не удастся, самолет без тяги как камень упадет. Плюс — двигателю не нужен будет винт. Обзор не будет загораживать, что позволит иную компоновку самолета произвести. И летчику тоже будет непривычно без винта впереди летать. Много нюансов.

Петр Ионович задумчиво покивал на мои слова, после чего мы расстались.

Ну да. Ощущая свою почти что бесполезность, я решил «подсказать» начать работы в сторону реактивной авиации. Все равно на нее впоследствии переходить будем. А если удастся создать такой самолет до войны — это какой же сюрприз немцам выйдет!

Домой я вернулся уже вечером. Разговор с Поликарповым, на время забытый, пока шло совещание, вновь вернулся в мои мысли, стоило покинуть здание наркомата. Новые знания теребили душу. Неужели все действительно так, как говорит Николай Николаевич? Но зачем ему врать мне? А если он сам ошибается?

Память подкинула воспоминание, как ко мне прибежал Борис и просил вот также сходить к товарищу Сталину, поговорить о судьбе Поликарпова. Ситуация почти один в один. Только мой друг просил лишь за Николая Николаевича, которого я и сам прекрасно знал, а конструктор просит за неизвестное мне количество людей, о которых я ранее даже не слышал. Ну. не совсем просит их вызволить. Лишь спросить у Иосифа Виссарионовича, в курсе ли он, какими методами пользуются в ОГПУ. Вот тут затык. Почему-то я уверен, что он в курсе. Но ведь Поликарпов наверняка или думает иначе, или рассчитывает, что я не для «галочки» спрошу товарища Сталина, а попытаюсь убедить его в том, что эти методы наносят вред стране. И тем самым помогу знакомым конструктора выйти на свободу. Пойти на это или нет? Вот в чем вопрос.

— К тебе Катя приходила, — сказала мама, отвлекая от размышлений.

Я лишь молча кивнул, принимая информацию.

— Сынок, — продолжила она. — Что у вас случилось? Ты себе новую девушку нашел? — не унималась мама.

— Нет, просто… — я тяжело вздохнул. — Просто с Катей у нас ничего не выйдет. Да и не до девушек мне сейчас.

— А как же эта Женя? — хмыкнул отец. — Тоже звонила, кстати, тебя спрашивала.

— С ней у меня чисто рабочие отношения.

Я вновь погрузился мыслями в просьбу Поликарпова. Как мне поступить? Вопрос-то я товарищу Сталину задам, обещал ведь. Но можно же отделаться формальностью и просто передать его ответ. А можно влезть в это дело, чтобы разобраться — насколько реальны слова Николая Николаевича, и если все подтвердится, могу ли я как-то исправить ситуацию.

— Ты чего такой задумчивый? — зашел ко мне в комнату отец. — Думаешь, что с девушками делать? Может, я помочь чем-то смогу? Совет дать. Или тебе не нужно? — при последних словах он хмыкнул.

— Дело не в этом, — помотал я головой.

— Тогда что случилось?

Рассказать? Или нет? Отец из партии ушел, товарища Сталина недолюбливает, вполне может посоветовать плотнее заняться этим вопросом. Или наоборот — держаться от всего этого подальше. Тоже в его духе будет. И все же… мне ведь и правда нужен совет. Может, хоть что-то из его слов натолкнет меня на решение, как мне поступить.

И я рассказал. Все.

Отец ответил не сразу. Ушел в свои мысли, нахмурился. Несколько раз проскрежетал зубами. И в итоге выдохнул как-то безнадежно.

— Не верю я, Сергуня, что товарищ Сталин не знает о методах ОГПУ, — сказал он. — Да и ты, как я вижу, тоже. Вот и получается, что задавать такой вопрос ему — только подставиться самому. Если спрашивать все же будешь, тогда ты должен идти до конца. И не удивляйся, если то же ОГПУ потом тебя из кабинета выведет, и ты окажешься рядом с теми директорами заводов, о которых Поликарпов печется. Думай, Сергуня, надо ли тебе это. Ты уже взрослый, чтобы самостоятельно решать, как тебе жить.

— А ты что бы сделал? — спросил я отца.

— Из партии ушел. Помнить должен, — буркнул хмуро отец и вышел из комнаты.

Причем здесь его уход из партии я сначала не понял. А потом как понял… То есть, он тогда не просто за Троцкого переживал, да других партийных лидеров? Они — просто спусковым крючком стали? Это что же у него произошло, что до сих пор он понурый ходит и плюется на партию?

Увы, про свое членство в партии и причины ухода отец рассказывать отказался.

Целую неделю меня никто не трогал, а я сам томился мыслями — идти к Иосифу Виссарионовичу или не стоит. Мой черновик по перевозкам так никто и не вернул на доработку. Савинков не приезжал, новый нарком Андреев не звонил, даже Михаил Ефимович был занят своим журналом и писал фельетоны, что ему удается просто мастерски. Про меня словно забыли, что было очень не привычно. Только Женя периодически дергала, требуя новое задание. Ее упоминание в журнале, девушка оценила, но теперь ей нужен был следующий шаг. А что я ей мог дать?

В итоге приезд Савинкова я воспринял с облегчением. Раз меня к себе вновь зовет товарищ Сталин, то первичная проверка моей работы закончена. Он же говорил, что я ее буду сопровождать до конца? Видимо сейчас и узнаю, как это будет выглядеть.

Иосиф Виссарионович в этот раз был довольно спокоен. Встретил меня радушно и тут же перешел к делу.

— Ну что, товарищ Огнев, готовы нести свою работу в массы? Отзывы о ней от разных людей я получил довольно противоречивые, и теперь только практика поможет определить, кто прав.

Вот как? Товарищ Сталин давал мою работу на проверку разным людям? Интересно, кому? Но этот вопрос я задавать не стал, ответив иное.

— Готов, товарищ Сталин.

— Это хорошо. Можете приступать, — передал он мне папку. — Здесь кроме вашего труда есть список, где нужно ввести новую систему перевозок в приоритетном порядке. Жду вашего отчета как обычно — в конце месяца.

— Этого? — удивился я. — Но он скоро уже закончится.

— Нет, следующего товарищ Огнев, — посмеялся в усы Сталин. — Невыполнимого я от вас не требую.

Я мысленно выдохнул. Ну да, Иосиф Виссарионович хоть и жесткий руководитель, но не идиот. Эта мысль и благодушное настроение товарища Сталина стали тем спусковым крючком для меня, который дал мне окончательный ответ — хочу ли я озвучивать вопрос Поликарпова и идти ли мне в этом деле «до конца».

— Товарищ Сталин, могу я задать вопрос?

— Да, — кивнул генсек, удивившись.

— Скажите, а вы… знаете о методах работы ОГПУ?

Взгляд Сталина из удивленно-любопытного сразу стал жестким и колючим.

— Что вы имеете в виду, товарищ Огнев?

По моей спине пробежал холодок. А не зря ли я во все это лезу? Снова язык мой — враг мой. И вот что мне ему ответить? Идти до конца? Или «спустить на тормозах»?

Сталин ждал моего ответа, не торопя меня, но продолжая буравить тяжелым взглядом. И выдохнув, словно прыгая в холодную воду, я этот ответ дал. После чего моя судьба вновь сделала крутой поворот…

Продолжение здесь — https://author.today/reader/387665/3576871

Примечания

1

Алексей Михайлович Черёмухин (1895—1958) — советский авиационный конструктор, создатель первого советского вертолёта. 14 августа 1932 года на вертолете собственной разработки установил неофициальный мировой рекорд высоты полёта — 605 м.

2

в РИ раскулачивание и коллективизация были ускорены силовым путем, что привело к выходу в марте 1930 года статьи Сталина «Головокружение от успехов», в которой он возлагал вину за катастрофические последствия коллективизации на местные власти и сдерживал принудительную запись в колхозы.

3

мотороллер «Муравей» в РИ был создан и массово выпускался в СССР с конца 50-х до середины 90-х годов.

Content

Партиец (ПВ-2)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Примечания