Юрий Погуляй

Тёмные истории Северо-Запада

Я должен был закричать (Северная Карелия, Белое море)

(Белое море, Северная Карелия)

Больше всего хотелось спать, но Андрей держался. Он растянулся на «пенке» у костра и смотрел осоловевшим взглядом в огонь. Трещали сосновые сучья, дымились сохнущие кроссовки и стельки, шумел закипающий котел. Где-то метрах в пятидесяти от лагеря журчала речка. От кружки приятно пахло грибным бульоном «Магги».

Андрей чуть сменил положение, так как рука стала затекать. Боль в стопах расплескалась кислотой по обеим ногам, и сквозь зубы едва не пробился стон. Переход оказался чертовски тяжелым. Очень тяжелым.

Дошло даже до того, что на том болотце, у истока реки, Андрей окончательно пал духом. Он выбрался на крошечный сосновый островок посреди Кольских топей, швырнул на землю рюкзак и тяжело плюхнулся сверху. Промокшие ноги болели, тело дрожало от слабости, плечи ломило.

— Все. Дальше не пойду.

Его брат, Борис, встал тогда рядом. Не осуждая, не подгоняя. Он просто поправил рюкзак, посмотрел на розовеющее закатное небо и ничего не сказал. Но от взора раздраженного Андрея этот многозначительный взгляд не ускользнул.

«Что? — подумал он — Задерживаю вас, да? Ночь на дворе, а вы из-за меня в болотах застряли?» Борис полез в нагрудный карман бывалой штормовки, выгреб горсть цветных «эм анд эмсов» и без слов протянул Андрею.

— Не могу. Просто не могу. Все. Никогда больше. — Гнев растворился, словно его и не было. Зато пришел стыд за сокрытую злость. От конфет Андрей отказался. — Спасибо.

Дороги не было. Она красовалась на всех картах. На старых военных, на писульках аэрогеодезии, да даже на Гуглкартах через все эти Богом позабытые болота вела прерывистая линия. Но в реальности ее не оказалось. Заросшая тропинка чуть проступала в редких сосновых перелесках, но после уводила в сырые топи или же карабкалась на крутые склоны сельги.

— Пешком больше не пойду. Ну его. Только байдарки. Шли бы сейчас по речке, по течению. Рыбу бы ловили.

— Собаки! — крикнул откуда-то спереди Стас. Он и его супруга легко пробирались по любым зарослям. Всегда шли впереди. Всегда поджидали отстающего Андрея, и стоило ему их нагнать, как поднимались, отдохнув, и бежали дальше. Да еще и умудрялись радоваться каждому пройденному километру, в то время как он проклинал каждый шаг.

Не задалось путешествие. Сил нет. Здоровье не то, колени болят. С обувью ошибся и взял кроссовки с расчетом на дороги, болотные сапоги для рыбалки и оставил в городе хорошие треккинги, чтобы лишнее не тащить. А еще за последний год Андрей набрал почти десять килограмм. Сидячая работа, любящая жена.

У мужчин так бывает. Винить всех, кроме себя.

— Соба-а-а-аки!

— Тут! — ухнул Борис. Младший Собак. Кто первый придумал это прозвище братьям Павловым — Андрей не помнил. Но прижилось еще со студенческих времен.

— Это ж надо было таким тюфяком стать, да? — вырвалось у Собака Старшего.

Брат фыркнул, а Андрею вновь стало стыдно. Как за свою слабость, как за истерику, так и за эти слова. Боря панически боялся воды. Не стоило ему говорить про байдарки. Не надо было. Тема давно всплывала, и друзья хотели отправиться в путешествие по рекам, но это означало, что они поедут без Бориса. А ведь Андрей знал, как дороги тому эти июльские вылазки, которые они вместе совершают уже...

Проклятье, уже двадцать лет...

Борис так ничего и не сказал. Он терпеливо дождался, пока Андрей придет в себя, потом помог закинуть рюкзак на спину и пропустил брата вперед.

Собак Младший всегда ходил чуть позади.

Сейчас неприятный эпизод на болоте остался в прошлом. Вокруг тепло, ноги уже сухие, идти никуда не надо. Хорошо. Бородатый Борис сидел по ту сторону костра, пил душистый чай из кружки «Экспедиция» и одними губами улыбался лекции Стаса. Тот рассказывал что-то из будней своего туристического кружка. Какую-то байку о том, как он знакомит поколение Интернета с дикой природой. Аккуратные очки походника-инструктора поблескивали в темноте. Горел огонек сигареты, то вспыхивая при затяжке, то бледнея. Жена Стаса колдовала над котлом, касался металлических стенок пластиковый половник.

В этот поход их выбралось только четверо. Годы летят. Когда все только начиналось — они отправлялись в путь как минимум вдесятером. Кто-то с тех пор повзрослел, кто-то потерял интерес к такому отдыху. Кто-то умер.

Андрей хлебнул из кружки бульона и прихлопнул наглого комара на щеке. Сейчас он вспоминал случай на болоте с еще большим презрением к себе. Слабость духовная, слабость физическая. Почему так стало? Вроде бы не старик еще.

— Чего заскучал, Собак Старший? — переключился Стас и с улыбкой посмотрел на Андрея. — Жалеешь о подкожных запасах, да? Все еще считаешь, что зима близко, да?

— Кто-то должен быть большим и добрым. Не всем же жить дрищами, — привычно парировал бородатую шутку Андрей, поправил покосившийся кроссовок, чтобы пламя дотянулось до мокрой стороны.

— Я не дрищ, я атлетически сложен, — подмигнул Стас.

— К справке, готова засвидетельствовать последнее, — хмыкнула Настя. Смахнула комара с лица, послала воздушный поцелуй супругу. — Тушенку откройте, пожалуйста.

— Сейчас сделаю, — подался вперед Борис.

— Да-да, Собак Старший. Видишь, женщинам я нравлюсь. Ты бы тоже нравился, если бы жиром не заплыл.

— Не льсти себе. Я думаю, все дело в ее извращениях. Психологическая травма. Кто-то с лошадками любит, кто-то с покойниками, кто-то с тобой.

— Я все слышу, — заметила Настя. — Боря, подай стрихнина, пожалуйста. Твой брат любит с горочкой?

Борис и Стас заржали. Даже измученный Андрей улыбнулся.

— Я сейчас схожу за канистрами с бензином, что мы у той скалы видели. И сожгу вас, — промолвил он.

— Да куда ты сходишь, — беззлобно фыркнул Стас, а Андрею вдруг стало очень обидно от этих слов. Хоть и справедливых. Но он быстро поборол дурное чувство. Тем более что наконец наступил ужин. Макароны с тушенкой и хлебцами Finn Crisp. Чуток коньяка в кружку с чаем. Счастье.

Вокруг дышал ночной лес, неподалеку чуть слышно несла свои воды ленивая река. Именно ради таких моментов Андрей и уходил в походы. Ради этих шуток, ради этих минут по вечерам. Ради этой тишины, в которой нет ничего кроме твоей жизни. Потом, уже в городе, он будет питаться этими воспоминаниями. Отпивать из них по чуть-чуть, чтобы не утонуть в диком водовороте деловой серости. Ждать следующего лета, когда кто-то из друзей поставит на карте новую точку, и они купят билеты, соберут рюкзаки да отправятся в новое путешествие.

Андрей посмотрел на измученные ноги, вымазанные средством от комаров и финалгоном. Пошевелил немеющими пальцами и тяжело вздохнул. Друзья о чем-то переговаривались, но он их не слышал.

Наверное, это последний его поход. Хватит уже. Надо прекращать.

Борис после ужина отправился на берег, мастерить донку. Стас вновь закурил, перевернувшись на спину, а Андрей поднялся на ноги, чувствуя острую боль в ступнях, и поковылял к своей палатке. Они поставили ее неподалеку от кострища, едва нашли более-менее ровный участок. Стас с женой пристроили свою чуть выше по склону. Настя еще прокомментировала это словами, что когда из реки выползут бобры, то сначала сожрут Собак Павлова, и, пока зверье будет глодать братские кости, их верные друзья спокойно укроются в лесах.

Андрей как-то остроумно парировал ту шутку. Но сейчас, забираясь в свой мягкий теплый спальник, он думал только о том моменте, когда сможет вытянуть ноги.

— Боже, как хорошо, — вырвалось у него, когда голова опустилась на сложенный в виде подушки мягкий свитер. Через минуту он уже спал.

***

Под утро пришел страх. Что-то вышвырнуло Андрея из глубокого сна. Вышвырнуло резко, жестоко, смахнув заспанную паутину в сторону. За пологом палатки светало. В лесу уютно щебетали птицы.

Андрей открыл глаза. Шея затекла, в бок уперся камень, но менять положение он не стал, вслушиваясь в окружающий мир. Внутренний голос вопил:

«Не шевелись!»

До полноценного восхода еще было время, но уже сейчас света хватало, чтобы увидеть профиль спящего на спине Бориса. Рот брата был чуточку приоткрыт, и Собак Младший похрапывал. Где-то далеко одиноко вскрикнула чайка. Ей ответили переливами лесные птицы. Почти минуту Андрей настороженно вслушивался в звуки леса. Он точно проснулся не просто так. Что-то разбудило его. Что-то...

Крак.

Хруст ветки. Совсем рядом. Шага три от палатки. Андрей моментально вспотел.

«Перестань. Это Стас выполз покурить или в туалет».

Там, снаружи, кто-то глубоко всхрапнул. По-звериному. Сердце скакнуло к горлу.

«Стоп. Стоп. Хватит. Хорош!»

Зверье? Они с ним сталкивались в своих путешествиях. Как-то раз в ста метрах от них медведь охотился за рыбой, и, услыхав людей, плюхнулся в воду и скрылся на том берегу. Одной ночью в палатку к ним (это было где-то на Урале) несколько раз ломилась дикая птица. Они отгоняли ее, и крылатая гостья пряталась в лесу, но стоило чуть закемарить, как с жутким клокотанием птица врезалась в стену палатки и била крыльями. Стас тогда сказал, что это духи предупреждают их. Что это дурное место, и никто отсюда не уйдет живым. Андрей улыбался вместе со всеми, но в душе дрожал от страха. Это было пятнадцать лет назад, они потом долго смеялись, вспоминая. Но в тот момент мысль о проклятой птице казалась очевидной.

Сколько они встречались с лосями — и не перечесть. Так что спокойнее. Спокойнее. У страха глаза велики. Андрей прикрыл глаза и сделал глубокий вдох.

Хруст. В ноздри ударил гадкий запах. Как будто кто-то вывалил рядом с палаткой червячницу со стухшими опарышами. Пальцы вцепились в спальник, но что-то удерживало от вскрика. От движения. Что-то вселилось во взрослого мужчину, превратив его в зайца перед удавом.

В горле пересохло. Кто-то рядом с палаткой? Но кто?

«Запах падали. Медведь. Людоед».

Андрей старался не дышать, мечтая, чтобы странный гость ушел. Мечтая, чтобы тот, по ту сторону, потерял интерес к их лагерю и отправился в дыру, откуда вылез. Несколько долгих минут Андрей напрягал слух в ожидании. Думал, что если тот, по ту сторону, не услышит ни звука — то уйдет. Но тут заворочался Борис. Глаза Андрея расширились от ужаса, он подтянул к губам палец, показывая брату: «Тихо!». Вот только тот не увидел жеста. Пробормотал что-то, шмыгнул носом и приподнял голову.

— Что за вонь? — прохрипел он. — Дрон? Спишь?

Хр-р-р-р-р. Стенка палатки со стороны Бори вспучилась, как кожа под нажимом иглы, и порвалась. Что-то чавкнуло, будто нога наступила в промокшую глину. Брат дернулся, хрипнул. И застыл в приподнятом положении.

Что-то пригвоздило Борю к земле. Пробило затылок, вышло через рот, пропороло грудную клетку. Руки брата безвольно упали на спальник. Он согнул-разогнул ноги в агонии, и в палатке запахло сладковатым металлом. Смертью. Кровью.

Андрей не мог оторвать взгляда от этого движения. Медленного, издевательского. Беззвучного.

Последнего.

Боря...

В душе, в оковах оцепеневшего тела, поднялся жуткий вой боли. Где-то там, под взмокшей от ужаса плотью, бился крошечный человечек, который все понимал, который хотел действовать. Но Андрей просто смотрел. Смотрел на черный шип, пронзивший родного брата. Человека сурового, умного и преданного. Глаза заболели от напряжения. Брызнули слезы. Но он никак не мог отвести взгляда. Никак не мог поверить в то, что видит.

Надо закричать. Надо закричать. Андрей разомкнул онемевшие губы, но не смог выдавить из себя ни звука.

Нечто по ту сторону палатки вновь пошевелилось. Качнулся шип, и вместе с ним качнулся Боря.

«Печальная история, брат. Да-да», — будто сказал он этим жестом.

Тот, снаружи, чего-то ждал. Прислушивался.

Андрей зажмурился. Понял, что до боли в кулаках сжал край спальника (который подарил ему Боря).

«Там же Стас! Надо предупредить его!» — мелькнуло в голове.

Но из омертвевшего горла не вырвался даже сип. Тело хотело жить. Тело не могло позволить, чтобы какой-то мелкий глупец подвел его.

Снаружи опять послышался хруст. Неведомый, будто переступили с ноги на ногу. Вновь пахнуло гнилью, и вдруг завизжала Настя. Лес зашумел от пронзительного крика. Тайга заволновалась. Где-то на берегу с диким кряканьем ушли в небо утки. Андрей сжал зубы так сильно, что в клыки отдалась острая боль.

Вопль прервался так же резко, как и начался. Покой и уют утреннего леса вернулись обратно, словно ничего и не произошло. Он вновь открыл глаза. Вновь увидел мертвого брата. Едва удержался от всхлипа, отпустил, наконец, край спальника и протянул руку к убитому Боре. Отдернул ее, так и не коснувшись.

«Он мертв. Он мертв. Он мертв».

Господи, нужно было закричать. Он обязан был... Он бы предупредил их.

Хруст. Их двое. Как минимум двое. Местные? Андрея затошнило. Черный шип, пробивший голову Бори зашатался, отчего что-то в груди брата захлюпало, зачавкало. Некто с той стороны подошел вплотную к палатке, наступил сквозь нее на тело Бори и вырвал оружие. Голова брата безвольно упала на маленькую походную подушку. Гордость Младшего Собака.

Горло свела судорога.

«Тихо-тихо-тихо!» — тот маленький человек внутри все осознал. И теперь он не пинал отупевшее тело. Теперь он умолял его не выдать себя случайным звуком. Каким-нибудь подленьким шмыганьем.

Хруст. Тяжелые шаги. Рядом с неведомым кто-то встал. Точно двое.

Андрей почувствовал, как от остывающей крови брата намокает спальник. Как такое могло случиться? Как сильный, умный, верующий, одухотворенный человек вдруг в один миг стал просто кучей сырого мяса. Источником отвратительной лужи.

Брат...

Павлов изо всех сил держался, чтобы не разрыдаться в голос. О, теперь-то он мог и разреветься, и закричать, как Настя. Теперь, когда поздно — наверняка мог. И тогда убийцы, от которых его защищала лишь тонкая ткань палатки, закончат свое грязное дело.

Ведь раз он еще жив — они его не заметили.

«А вдруг уйдут? Вдруг уйдут? Молчи! Молчи!»

Но они не уходили. Запах гнили драл ноздри. Комары проникли в палатку сквозь дыру в стенке и безжалостно лезли в нос, в глаза. Андрей же не шевелился, лежа в намокшем от крови брата спальнике. Вслушивался. Ждал, когда те двое сделают последний шаг. Проявят себя. Начнут копаться в лагере, обыскивать рюкзаки, а затем полезут в палатку и найдут там жалкого, мокрого, перепачканного соплями мужчину. Того, который не закричал. Того, у которого под рукой не оказалось даже перочинного ножа, а топор остался у костра.

Раньше он всегда брал с собой оружие, но потом расслабился и последние годы лишь отмахивался — «да что с нами случится!».

«У Бори была ракетница. Но она наверняка в рюкзаке. А еще нож. Охотничий, большой тесак. Он клал его в изголовье. Взял ли он его с рыбалки?! Надо посмотреть. Посмотреть».

Андрей чуть приподнял голову, пытаясь разглядеть угол палатки за трупом брата. Попытался приподняться, чтобы схватить нож, но спальник издал едва слышимое шуршание, и где-то там, снаружи, вновь что-то хрустнуло. Павлов застыл, затаил дыхание и зажмурился, ожидая удара.

Воображение живо нарисовало двоих отморозков в брезентовых плащах безмолвно стоящих у его палатки. Оба с занесенными копьями-гарпунами, рослые, обязательно бритые наголо, прыщавые, с редкими зубами и оттопыренными ушами. В глазах злоба, на губах наглая улыбка. И взгляды направлены на него. Хищные, голодные.

Секунды тянулись неделями, но ничего не происходило. Те, по ту сторону, видимо, не заметили движения в палатке. Андрей осторожно, тихо вдохнул и выдохнул. Открыл глаза. Ножа он не увидел. Скорее всего, Боря положил его вдоль «пенки», и чтобы добраться до него, нужно вылезти из спальника и...

В груди стало больно. Как так случилось-то? Как в этой глуши им повезло наткнуться на такой кошмар? Они всю жизнь выбирали места подальше от человеческого жилья. Подальше от деревень, где на приезжих смотрят сквозь прицел, подальше от зон, вокруг которых могут бродить сбежавшие уголовники. Подальше от всего так или иначе связанного с человеческой злобой.

И тут такое.

Андрей решил чуть подождать. Если они начнут возню в лагере — то наверняка будут шуметь. И тогда он дотянется до ножа. Тогда они еще увидят, на что способен потерявший родного брата человек.

Верхняя губа дернулась в зверином оскале.

«Жди. Нужно ждать».

Сложно сказать, сколько он так пролежал. Час, два? Десять минут? Время исчезло. В мире Андрея остались лишь запах смерти, камень под ребрами, комары и мокрый спальник. А лес тем временем вновь наполнился веселым пересвистом. Ублюдочные птицы резвились в ветвях и встречали северное солнце. Им было наплевать на то, что произошло в тайге. Андрей лежал на боку, плотно закрыв глаза. Смотреть на мертвого брата он больше не мог. Если крепко зажмуриться, то становится проще.

«Что сказать маме? Что ты скажешь маме?»

Простая мысль пронзила Андрея, как гигантское осиное жало. Он даже вздрогнул от осознания. Представил, как выбирается к людям, как смартфон показывает первую палку связи, как набирается номер.

«Мама, Бори больше нет...»

И старенькая женщина, с трудом освоившая мобильный телефон, садится на табуретку в коридоре. Прижимает руку к груди...

— Твари! Твари! — рыкнул он и дернулся. Зубы заскрипели от бешенства. Маленький человечек внутри замолчал, изумленный неожиданной отвагой. Андрей рванулся к тесаку Бори, но онемевшее от долгого лежания тело ослушалось, и он завалился на холодный труп брата.

— Ах ты...

Те, по ту сторону, ничем не выдали себя. Андрей встал на колени, разрезал ножом стенку палатки и вывалился на мох. Поднялся на ноги и, выставив перед собой нож, огляделся. Непрестанно облизываясь, чувствуя, как холодит кожу мокрое от остывшей крови термобельё, он озирался по сторонам, пока не понял — они ушли. Словно их и не было. Ничто не говорило об утреннем визите. Ничто... Мирная картина. Тент над кострищем. Небольшая поленница дров. Котелок с торчащим из него половником.

Две палатки с трупами.

Андрей без сил опустился на мох. Положил руки на колени. Несколько долгих минут он сидел молча, смотрел прямо перед собой.

— Как так... Ну как так-то...

Павлов повернулся к палатке, где погибли Стас и Настя. Открыл было рот, позвать друзей в сумасшедшей надежде, но поник.

«Надо идти. Останешься здесь — умрешь».

Боль в ногах ушла. Если вчера Андрей страдал от каждого движения, то сейчас не чувствовал ничего, кроме пожара в душе. Он сомнамбулой двигался по лагерю, собирая необходимое. Сигнальная ракетница, телефон, банка тушенки, фляга воды. Плитка шоколада. Омерзительно думать о шоколаде, когда ходишь меж убитых друзей. Павлов ненавидел себя за эту прагматичность. Нож. Документы. Когда Андрей вытаскивал из гермомешка паспорта, то сперва наткнулся на Борин. Пальцы затряслись, но на сей раз он сдержался от слез. Опустошенно сунул паспорт брата в карман. Компас. Карта местности. Блистер обезболивающего из походной аптечки. Зажигалка. Два коробка спичек в полиэтилене. Хватит.

К палатке Стаса он так и не смог подойти. Несколько раз смотрел на камуфляжный тент, под которым ушли в небытие друзья, но не сумел сделать в ту сторону хотя бы шаг. Пока он не видит трупов Стаса и Насти — можно притвориться, что они еще живы.

Перед выходом он еще раз подошел к палатке, где умер Боря. Подошел, не смея заглянуть внутрь, но живо представляя залитого кровью брата. В детстве они частенько строили в своей комнате туристический домик из одеял и двух кресел. Играли во взрослую жизнь под тряпочным куполом. Один подходил и нажимал на воображаемый звонок, а второй с радостью приглашал брата на конфеты на подушках под светом фонарика. Родители тихо заглядывали в комнатку и улыбались, глядя, как дети возятся под одеялами у батареи.

Андрей коснулся тента, закрыл глаза, вспоминая. Так хотелось вернуться назад. Нажать на придуманную кнопочку и увидеть за пологом радостного брата, а не проткнутый копьем труп.

В горле екнуло. Павлов развернулся и пошел прочь от мертвого лагеря. Выбирать направление долго не пришлось. Если идти дальше на запад, то до побережья Белого моря нужно протоптать километров двадцать, не меньше, а там как повезет. Может, встретятся рыбаки, может, охотники, может, туристы.

Может, они.

Надежнее вернуться назад, к железнодорожной станции. Без рюкзака за плечами задача казалась посильной. Так что двадцать-тридцать километров — и можно будет ловить сигнал. Можно будет...

«Можно будет что? Вызвать вертолет? Милицию? Позвонить жене? Сообщить новости маме? А? Зачем оно тебе, знаешь?»

Андрей брел вдоль берега реки, даже не пытаясь обходить болотистые участки. Брел, не скрываясь. Продирался сквозь ельник, чавкал ногами по жирной грязи. И думал. С горечью. С яростью. Его жалили воспоминания. Сердце крошили удары ассоциаций.

Крутые берега напоминали ему озеро из их с Борей дачного детства и его пустынный пляж. Он вспомнил бутерброды, приготовленные мамой для любимых сыновей, и белые пластмассовые донки с колокольчиками. А вот этот заросший мхом валун был так похож на гигантский камень, попавший в кадр в первый карельский поход. Здоровый булыжник, окаменевший тролль. И на фотографии на его фоне Стас, Боря и Андрей, еще студенты, держат в зубах острые ножи и улыбаются. Образы всплывали в памяти один за другим, и иногда он начинал орать, чтобы сбросить тяжелое напряжение в груди.

— Я должен был закричать! — вдруг сказал он после одного из таких выбросов. Уставился на озеро в ошеломлении от столь простой мысли. В этом все дело.

«Нет, ты должен был что-нибудь сделать. Хотя бы попытаться! Сделать, а не закричать, вникаешь?»

Внутренний голос хотелось вырезать из души.

— Хотя бы закричать! А если бы ты, слабак, не разнылся на болоте — то встали бы где-нибудь в другом месте и ничего бы не случилось.

«Не накручивай себя» — словно сказал ему Боря. Он всегда так говорил, зная нрав Андрея.

Ночных гостей боялся все меньше и меньше. Пусть приходят. На этот раз он не спасует. На этот раз он попытается выпустить кишки хотя бы одному из ублюдков. И он закричит. О да, теперь-то он закричит! На лице Андрея застыла жуткая гримаса. Страх, ярость и отчаянье одновременно. Он шел, зажав тяжелый корпус телефона в левой руке, и как минимум раз в минуту щелкал кнопкой включения экрана, в надежде, что у «Мегафона» появится хоть одна палка, и страшась этого момента.

У схрона рыбаков, который они нашли вчера, боль в ногах стала невыносимой. Андрей плюхнулся на поросшее мхом бревно, достал из нагрудного кармана «кетанов» и закинул одну таблетку в пересохшее горло. Глотнул из фляги пахнущей дымом воды.

Пять пятилитровых канистр лежали на поляне так, словно кто-то выложил ими пентаграмму. Наверное, чтобы вызвать страшного бензинового демона. Андрей не усмехнулся собственной шутке. Он сидел, ждал, когда подействует обезболивающее, и смотрел на присыпанный хвоей потемневший пластик. Площадка под канистрами была удивительно ровной. Стас вчера даже предположил, что это не просто схрон. Он хитро улыбнулся, и сказал: «Какой-то саамский обряд, лопари горазды были на такие штуки».

Стас... Настя... Боря...

— Знаешь, почему ты здесь, а? — вдруг сказал он сам себе. — Потому что ты трус. Вот так. Был бы как все нормальные люди — уже бы все кончилось. А ты обосрался. Как всегда обсирался. Потом, конечно, героем себя почувствовал. А если что — опять же спасуешь. Мог же схватить копье, вырваться. Может быть, зарезал бы ублюдка. Сделал бы хоть что-то! Да хотя бы крикнул, а? Нет, твою ж мать. Ты просто сейчас идешь и ноешь. Опять ноешь.

Человеческий голос был чужд северной природе. Казался лишним, диким. Неестественно громким.

— Как же ты будешь с этим жить, Андрюша? Как?

Вопрос испугал его, и Андрей отбросил его подальше, в сумеречную часть души. Постарался отвлечься, и тут заметил что-то под слоем хвои, покрывающим землю и канистры. Стас вчера сдвинул одну из емкостей, когда открывал ее. Вечером в сумерках они все равно ничего не заметили. А сейчас…

Андрей даже забыл про боль. Подошел ближе, присел. Осторожно смел в сторону жухлую хвою у канистры. В земле красовалась жирная борозда. Несвежая, но глубокая. Кто-то от души драл землю, чтобы проделать ее. Линия терялась под листвой и иголками, и Андрей принялся расчищать площадку. Когда же закончил, то увидел что канистры лежат на лучах пятиконечной звезды. Поначалу он подумал, что это пентаграмма, но никаких кругов вокруг нее не было. Просто звезда. Пять вершин. Пять канистр. Может, действительно какой-то обряд? Или тупая шутка?

Как-то в Хибинах они и сами устроили на одном перевале небольшое представление. Сложили пару пирамид-могил из камней, повесили бумажку, где прощались с «Севой Антатольцевым» и «Игорем Пьяных». Потом в Интернете искали туристов, кто видел эти «могилы». Стас и Илья (он не смог в этом году выбраться, на его счастье) особенно радовались отзывам о Севе и Игоре.

Сейчас казалось, что дурацкий был розыгрыш. Детский. Но ничем не хуже такой вот звезды. Андрей поднялся на ноги. Нужно идти.

Зачем?

— Мама, — нашел он ответ. — Мама этого не переживет. Никак не переживет.

«А ты сам-то переживешь?»

Перед уходом Андрей задержался. Что-то заставило его поправить сдвинутую вчера Стасом канистру. Восстановить звезду.

— Тебе стало легче? — сказал Андрей, выпрямившись. — Стало? А?

«Не накручивай!» — послышался голос мертвого брата.

— Слабак и трус. Слабак и трус! — проигнорировал его Павлов.

Он достал ракетницу, посмотрел на нее так, словно в первый раз увидел. Почему-то ему захотелось выстрелить в чертову звезду. Сжечь этот поганый лес к паршивой бабушке. Спалить тут все дотла. Потому что это важно. Потому что нужен выстрел. Всего один выстрел!Время гореть!

Мысль причиняла почти физическую боль. Ему показалось, будто он слышит, как кто-то хрипло кричит ему, умоляя нажать на спусковой крючок. Руки задрожали, по спине пробежался холодок и прогнал потусторонний голос.

— Ты сошел с ума, — сказал Андрей сам себе. Облизнул пересохшие губы, чувствуя, будто совершает еще одну непростительную ошибку в своей жизни.

Он убрал оружие обратно и побрел к едва видной звериной тропке, у которой вновь посмотрел на экран смартфона. Сигнала нет. Ну разумеется, нет. Андрей зашагал по тайге, думая о том, привыкнет ли к тому, что закрывая глаза, будет видеть, как умирает Боря. День за днем. Неделю за неделей.

И что скажет мама, когда узнает о судьбе младшего сына?

— А-а-а-а-а-а! — заорал он, прогоняя мысль. С яростью набросился на трухлявую березку и повалил ее в болото.

— Чтоб вы сдохли! Чтоб вы сдохли!

Спустя несколько минут безумие ушло, оставив только пустоту. Андрей остановился, посмотрел на изодранные в кровь руки, сжал-разжал пальцы.

— Я должен был хотя бы закричать. Должен был.

Он повторял эти слова весь день, теряя частицу «хотя бы». Когда сел посреди болота перекусить и сжевал безвкусную шоколадку, когда переплывал через речку, чтобы сократить путь. Когда ломился сквозь молодой ельник. И братское «не накручивай» становилось все тише и тише, пока совсем не исчезло.

— Я должен был закричать, — сказал Павлов, когда телефон пиликнул смской. Андрей услышал сигнал, когда карабкался на скалу. Он сел на нагретый солнцем камень, достал мобильный. Телефон показывал сразу четыре палки.

«У вас все в порядке?» — сообщение от жены.

Боря был свидетелем на их свадьбе. А Стас в день сочетания Собака Старшего познакомил друзей со смущающейся Настей, которая через два года стала ему супругой. Эти связи останутся до конца. И время такие раны не лечит. В каждом взгляде ему суждено увидеть упрек:

«Отчего уцелел ты, а не они?»

— Потому что слабак. Слабак и трус. Жирный трус...

Он закрыл сообщение от жены, оставив его без ответа, и посмотрел вниз, на голые камни скал.

В горле что-то екнуло, тело словно окатило ледяной водой. Андрей положил мобильный в карман. Одинокий, промокший, опустошенный, он сидел на скале и смотрел на текущую внизу речку.

***

— Олма кэллт тэдт соаррьм, — шептал мужчина, выводя на земле звезду. — Тассьт пэлль валльтэ олма кэллт.

Он нервничал, каждый раз проводя черту рядом с выходом из Ротаймо. Мужчина засыпал его, но он знал — посланцам такая преграда не помешает. Знал, что они приходят с рассветом, а не в середине дня, но все равно боялся. В груди неприятно ныло. Так ныло с тех пор, как он нашел в лесу тех шестерых парней-байдарочников. Шесть обглоданных зверьем ребят, застигнутых смертью прямо в палатках.

Участковый сказал, что у него нет никаких идей, кому это могло бы понадобиться, и смирился, что раскрыть дело не получится. Друзья в деревне говорили о бандитах с Кандалакши. А мужчина молчал и просто знал причину. Потому что дед рассказал ему о вере предков. Убедил его, что когда-нибудь они вернутся. Показал, где могут появиться выходы из Ротаймо. Дед научил его искать их, передал ему защитные слова.

И они пригодились.

Вчера он нашел это место у скалы. Здесь пахло гнилью. Смертью. Отсюда они выходили. Мертвые люди с копьями. Мужчина встал, глядя на звезду. Отряхнул руки и повторил:

— Тассьт пэлль валльтэ олма кэллт.

Его лодка чуть шуршала бортом о камыши. В них лежали канистры с бензином. Дед говорил — огонь уничтожит выход, но сдержать их может лишь звезда с тяжелыми лучами. Тассьт — так называл ее дед. Запри и сожги — так он учил.

Когда мужчина поставил последнюю канистру, у него вдруг сильно заколотилось сердце, закружилась голова. В груди закололо. Перед глазами задвоилось. Мужчина шагнул к лодке, где лежал карабин, и едва не рухнул на землю. В горло словно запихали тяжелый камень.

— Пэлль.. валььтэ...

В груди заболело так резко, что мужчина чуть не потерял сознание. На онемевших ногах он дошел до лодки, потянулся к карабину, чтобы закончить дело. Это важно. Это важнее всех болей. Нужен выстрел. Всего один выстрел в канистры, и огонь закроет выход из Ротаймо. Он его только запер. Время гореть. Надо просто пройти по тропке наверх, прицелиться в крайнюю канистру и нажать спусковой крючок.

Но сердце не выдержало. Мужчина упал в воду рядом с лодкой и ушел в те края, где не нужно ни о чем беспокоиться. Его труп спустя восемь дней обнаружил патруль рыбнадзора.

Канистры и пентаграмму у скалы два хмурых инспектора не заметили.

А еще через три года Андрей, сидящий на скале, сунул себе в рот дуло сигнальной ракетницы и нажал на спусковой крючок.

Лето пришло (Ленинградская область, Карельский перешеек)

Дрожит руль под ладонями, пылит зажатая между картофельными полями июльская дорога. Солнце жарит, повиснув над сосновой рощей Грез.

- Эге-гей! - кричит Еремей, изо всех сил крутя педали. Скрипит несмазанная цепь, стрекочет по спицам пластиковый красный флажок, а с полей вторят ему вездесущие цикады.

Лето пришло. Теперь можно точно сказать: лето пришло. Два дня назад Еремей приехал в деревню на старом, вечно чихающем пикапе Мориловых. Всю дорогу от станции в голове роились восторженные мысли и мечты. Лето... Еще одно лето! Мимо проносились такие знакомые, такие родные дома. Заброшенная бензоколонка, тайное место встреч Клуба Четырех. Спрятавшееся среди зелени тополей унылое здание администрации в ста метрах от магазина «Рдукты». О, сколько Еремей повидает в этот раз! Проверит все свои древние закутки и закоулки. Обязательно наведается к Пяти Мостам, спрятанным в чаще Дядюшки Тома. Прогуляется по ночным полям в компании с Джекки Соломенная Шляпа, который вечно заикается и боится котов. Будет вставать рано-рано утром, чтобы взяв бамбуковую удочку в руку - уехать на ближнее озеро и ловить там окушков. А потом, когда вода согреется, купаться-купаться до того момента, когда не останется никаких сил. И вместе с Рианом Добрословом они будут валяться на песке и смотреть в небо, болтая обо всем на свете. Об инопланетянах и призраках, о коллекции вкладышей и школе, о любви и летних лагерях.

Риан едет чуть впереди, его велосипед очень стар, но у него замечательный спортивный руль - рожками-барашками, украшенными синей изолентой. Солнце блестит на загорелой спине Доброслова.

- Эй-е-ей! - кричит он. Пластиковое ведерко для рыбы висит у него на руле слева и качается из стороны в сторону. А бесстрашный велогонщик смотрит через плечо на Еремея и восклицает:

- Ты надолго к нам?!

- На целый месяц!

- О! Добро! Добро! Тобби на следующей неделе хочет поехать на дальние озера в Большой Поход! Ты как?!

- А его отпустят?!

- Кто же удержит Большого Тобби?! - смеется Риан.

Тобби, улыбчивого мальчика лет шестнадцати, действительно невозможно остановить. Если он за что-то берется, то это получается именно Большим, и всегда, абсолютно всегда остается в памяти до следующего лета. Родители Тобби так и не смирились с его затеями, пытаясь уберечь сына от придуманных опасностей, и потому иногда, у костра, создатель Клуба Четырех рассказывал забавные истории об очередном «сражении с родаками».

Но Большой Поход! О, как это будет здорово!

- Будем жарить сосиски и играть в карты! Да здравствует Большой Поход! - душу Еремея переполняет счастье. Все будет хорошо. И даже если Тобби опять посадят под домашний арест за день до путешествия – то ранним утром, еще до восхода солнца, мальчик все равно выберется из запертого дома через окошко, пройдет вдоль живых изгородей до дачи Риана, у которого в сарае стоит запасной велосипед, - и они вчетвером поедут на дальние озера, увозя в рюкзачках заготовленные вечером бутерброды, сосиски, спички и самый настоящий термос (подарок дяди Доброслова) с горячим чаем! А там, на дальних озерах, Джекки будет рассказывать про книги, которые читал, Тобби громко смеяться, а Риан задумчиво улыбаться, глядя на друзей.

Лето...

- Кто последний у пляжа - тот хвост дохлой кошки! - кричит Еремей, и Риан склоняется чуть ниже, бешено вращая педали. Он выигрывает. У самого пляжа Еремей почти догоняет загорелого приятеля, но Доброслов опережает его, тормозит, совсем как полицейские в американских фильмах, и как-то странно смотрит на Еремея.

- У меня нога сорвалась, - пытается оправдаться тот.

- Поехали на Звездочку? – говорит вдруг Риан, и Еремею становится страшно. По картине мира пробегает рябь, за которой нет лета. Словно помехи на экране телевизора.

Он дико боится этого изгоя среди озер. Мимо Звездочки проходит шоссе. Когда-то он там был. Когда-то он…

- Я не хочу… - вырывается у Еремея.

- Там доброго подлещика можно поймать!

В глазах Риана появляется непонятный огонек.

- Поехали, Еремей! Пожалуйста!

- Давай завтра? – там, на Звездочке, живет зло. Еремею стыдно признаваться в своем страхе перед приятелем, но ноги становятся ватными. Он готов на все, лишь бы отодвинуть час встречи с демонами темного озера.

- Надо сегодня, - очень серьезно говорит Риан и улыбается. – Струсил?!

Еремею хочется ответить: «Да!», но он знает, что никогда так не сделает. Вместо этого с губ срывается:

- Еще чего! А подлещик на тесто клюет?!

Еремей садится на велосипед и обреченно крутит тугие педали, направляясь к шоссе.

- Клюет! – Риан чудесным образом оказывается впереди.

***

Над озером носятся стрижи, иногда чуть не задевая воду. Еремей и Риан сидят на поваленном дереве, уткнувшись взглядами в поплавки. За их спинами вздымается склон, ведущий к шоссе и таящий в себе несколько темных уголков. По краям шумят кусты, скрывающие рыбаков от лишних глаз. У каждого в руках по пучку пахучей травы, которой они отгоняют комаров и противную мошкару. Не клюет. Жара загнала рыбу на глубину, и Еремей то и дело касается кончиком удилища своего поплавка, то притапливая его, то склоняя набок. Безмятежное озеро быстро гасит круги, расходящиеся по сторонам.

- Джекки вчера под домашний арест посадили, - делится Риан. – А еще его батя забрал шнур от магнитофона.

- Ого! - удивляется Еремей столь суровому наказанию. - А за что его так?

- Не знаю. Да только Джекки этой ночью на поле выходил все одно, картофельных воров с дедом Пантелеем гонял. Но вот магнитофон, по добру, зря. Он же собирался записывать хит-парад этого лета!

- Самый летний хит-парад! - хором воскликнули они любимую присказку Джекки и рассмеялись.

Наверху раздался шум колес, короткий гудок. Вниз по склону посыпались мелкие камушки. Приятели ненадолго замолчали, переглянулись и через пару минут уже весело вспоминали как Тобби и Джекки ругались в прошлом году о первом месте хит-парада. Джекки раскопал где-то странную музыку без слов, и говорил что это будущее, а Тобби уверял, что нет ничего сильнее группы «Кино». Еремею же нравились обе песни.

На пляж, метрах в трехста от рыбацкой засады, выехала большая машина.

- Смотри-смотри! - зашептал Риан, потянув приятеля за рукав. Еремей отвлекся от поплавка и посмотрел на черный, забрызганный грязью автомобиль. С водительского места выпрыгнул крупный мужчина средних лет с длинными седыми волосами, собранными в хвост. В сердце больно кольнуло. Еремей узнал водителя. Он не мог назвать его имени, и ему никак не удавалось вспомнить, где же он видел этого человека со стальными зубами (откуда?! Откуда он знает о его зубах?). В животе стало очень холодно и больно.

Незваный гость огляделся по сторонам, посмотрел на озерную гладь и открыл пассажирскую дверь. Еще раз обернулся и потащил наружу...

Еремей задохнулся, забыв обо всем.

Незнакомец подхватил тело подмышки и дотащил его до берега, затем столкнул в воду, еще раз огляделся по сторонам и зашагал куда-то вдоль озера, прочь от сокрытых кустами рыбаков.

- Что это, Риан? Что это? - прошептал Еремей. Но приятель не ответил. Мир словно повернулся. Дернулся и стряхнул с себя привычную реальность, в которой не было удочек, не было стрижей. По ту сторону озера дымил завод, и радужная пена грязных вод оседала на мертвых черных корнях прибрежных деревьев.

Здесь же не было и Риана. Поднявшись, Еремей как сомнамбула пошел к машине.

Когда он добрался до внедорожника - незнакомец вернулся. Теперь он сидел в лодке, неторопливо взмахивая веслами. Увидав Еремея, мужчина дернулся, но затем видимо узнал его и расслабился, продолжая заниматься своими делами. Подгреб к сброшенному телу, склонился над ним, держа в руках моток веревки. Седовласый хозяин внедорожника то и дело смотрел на Еремея, и в глубине его бороды таилась насмешливая улыбка стальных зубов.

Но откуда, откуда Еремей о них знает?!

- Что вы делаете?!- севшим голосом спросил он.

Седовласый перестал улыбаться, внимательно посмотрел ему в глаза, а затем, обвязав ногу скрытого под водой покойника, погреб прочь от берега. Там, на глубине, он привязал к веревке кусок тракторного трака и сбросил вниз. Булькнула вода, навеки приняв в себя мертвеца. Убийца закурил, глядя на Еремея, и вернулся на берег.

- А ты чего это... Очухался?! - спросил он

- Вы... вы убили?! Вы убийца?

- Ну надо же... Очухался все-таки... - задумчиво пробормотал мужчина, покачал головой и погреб к заброшенному причалу. Еремей побрел следом. Ему было неуютно здесь, на холодном берегу, среди останков резины и ржавеющих бочек. У него болело в груди и ныло колено. На небе за плотными облаками едва угадывалось пятно солнца. Июль окончательно растворился.

- Это будет даже интересно, - проговорил убийца, не сводя глаз с преследующего его Еремея. Скрипели весла в уключинах, постукивало что-то о днище лодки. – Показать бы тебе щекотку, от греха. Ну да кто тебе поверит, Еремей-дурачок. Еремей-безумец. Слабак и трусишка. Твои дружки были сильнее.

Мир сжался еще больше. На пристани из прогнивших досок сидела, поникнув головой, фигурка, лицо которой закрывала широкополая заплесневевшая шляпа. Еремей понял, кто это.

- Пожалуйста, нет... - прошептал он.

Джекки поднял голову. Распухшее синюшное лицо едва ли не лопалось от скопившейся в теле воды. Вместо глаз чернели провалы, из которых сочилась слизь.

- Он поймал меня в поле. Ночью. Вы ждали меня у костра, а я не дошел. Он держал меня у себя в подвале неделю, прежде чем убил. Ты помнишь Николаевых у Северяг? Он каждый год снимал там дачу. А потом он привез меня сюда. Он всех привозил сюда. И привозит до сих пор.

- Я хочу назад... В лето... - проговорил Еремей. Глаза защипало, к горлу подкатил комок горьких воспоминаний. - Назад.

Убийца причалил, не замечая понурого Джекки. Привязал лодку к цепи, навесил замок и остановился, мусоля губами мятую сигарету.

- Может, все-таки пощекотать? А? Понимаешь меня, дурачок?

Сзади зашевелились кусты, послышалось тихое "Добро...". Риан с разрезанным горлом стоял у скрюченной березы и смотрел на Еремея. Старинный друг булькал кровью и сдавленно хрипел, пытаясь сказать что-то еще. Он был так не похож на Риана Доброслова, оставшегося в далеком июле очередным пропавшим мальчишкой. Мертвый мальчик показывал черными пальцами в сторону водителя внедорожника.

Убийца с притворной ленцой сошел с мостков и подошел к Еремею, глядя на него сверху вниз. Толкнул легонько в грудь.

- Ну так что, понимаешь?

Еремей отшатнулся, не сводя взгляда с Риана. Губы задрожали.

- Или опять потерялся, а? - продолжал мужчина. Он постоянно оглядывался по сторонам, словно боялся свидетелей. - Ау?

Следом за ними шел Джекки, и с рукавов рубахи капала на старые доски вода. Джекки Соломенная Шляпа, Ди-Джей Джекки… Четырнадцатилетний Евгений Куреев, пропавший там, в другом мире без июля, много-много лет назад. Первая жертва.

- Я хочу обратно... - опять вырвалось из груди Еремея. У него хриплый голос. У него другие руки. Он посмотрел на бледные ладони, на грязную и потасканную одежду. На правом запястье красовался зеленый браслет с вложенной запиской. Трясущимися пальцами он развернул бумажку.

"Здравствуйте. Меня зовут Еремей Савушкин, к сожалению, я очень болен и могу не понимать вас. Если вы видите, что рядом со мною никого нет, то, пожалуйста, отведите меня по адресу...". В горле щелкнуло, земля поплыла перед глазами, а на лбу выступил холодных пот.

- Ладно, дурачок. Живи, - улыбнулся стальными зубами расслабившийся мужчина. - Ты неинтересный. Твои дружки были вкуснее.

Словно кукла Еремей побрел вслед за убийцей. Позади хлюпал Джекки, слева ломился сквозь кусты молчаливый Риан.

- Пошел вон, - оглянулся на него мужчина. - Уйди от греха! А не то все-таки проверю тебя на щекотку.

Еремей его не слышал.

У внедорожника, у пассажирской двери, стоял Тобби. Из вырезанных глаз сочилась кровь, бурыми дорожками рассекая его белое лицо на части.

- Ты помнишь тот день, Еремей? Ты помнишь? - пошевелил губами мертвый друг.

Еремей пошатнулся от черной волны памяти.

«

-Пожалуйста, не надо. Пожалуйста! Помогите! – слышен детский крик в темноте затхлого подвала. Здесь воняет гнилью и страхом. Сквозь узкую щелочку Еремей видит залитую солнцем лужайку "по ту сторону мира".

-Заткнись, щенок. Заткнись! А ты смотри, смотри! Вот что такое щекотка. Ты боишься щекотки? Боишься?! – он ненавидит этот хриплый голос невидимого человека. Ангела тьмы, схватившего их на дороге.

-Еремей, пожалуйста! Помоги!

-Тобби, не трогайте Тобби! - кричит Еремей, не в силах оторвать глаз от сломанного велосипеда Тобби, валяющегося у дороги и едва прикрытого грязным мешком из-под картошки...

-Заткнись, щенок! До тебя очередь дойдет. Я еще проверю тебя на щекотку! - Еремей не видел того, кто их схватил. Не видел. И не хотел видеть. Но он слышал, как клацали стальные зубы, вонзаясь... О нет, он не хотел об этом думать, не хотел!

Крик Тобби превратился в дикий вой, и Еремей вдруг шагнул в спасительное лето»

Сегодня же он вернулся. Спустя годы.

- Пусти нас, Еремей, - сказал Джекки. – Пусти.

Что значит «пусти»?

- Я не могу. Я…

Убийца остановился, обернулся. Тобби, переваливаясь с ноги на ногу, будто ему сильно натерло в промежности, подошел к мужчине и встал по левую руку от него. Еремей чувствовал взгляд Миши Тоббова. Это был его прежний, такой знакомый взор, вселяющий уверенность в праведности любых проделок.

- В озере становится тесно, - вместе со словами изо рта Тобби стекает черный ил.

- Я не хочу…

- Чего ты бормочешь, а? – убийца скрестил на груди руки. Облизнулся нервно, посмотрел по сторонам. Где-то наверху шумело шоссе. Гудели дикие механизмы загадочного завода на той стороне озера. Пахло грязью и затхлостью умирающего озера.

Озера – хранящего совсем не детские тайны.

- Ты их не видишь? – спросил Еремей у мужчины. Тот усмехнулся, махнул рукой и попытался сесть в машину.

- Стой! Разве ты их не видишь?

Убийца обернулся, совершенно не замечая окруживших его мертвых мальчиков.

- Знаешь, - спустя паузу произнес мужчина. У него был приятный, глубокий голос. – Все эти годы я наблюдал за тобой. Это возбуждало. Ты единственный, кого я отпустил. Маленький безумец, которому пришлось наблюдать за тем, как я играюсь с его дружком, как топлю эту слепую тварь. Ты тот, кто знает правду. Это действительно заводит. Стоишь в очереди за молоком, с бидоном, посреди этих тупых свиней и коров, не знающих ничего кроме жратвы и отдыха, и слушаешь их разговоры.

Он залез в карман и вытащил оттуда мятный леденец. Развернул обертку, не сводя глаз с Еремея, и отправил конфету в рот, а затем радушно улыбнулся:

- Они любят поговорить, поверь. Например, о Еремее Дурачке. О его тетке, что привозит бедолагу каждое лето, и тот бегает по дорожкам, словно он все еще ребенок. Слушаешь, смотришь - и знаешь правду. Знаешь что этот вот дурачок единственный, кто может показать на тебя милиции. Единственный, кто знает больше всего этого быдла, до сих пор убежденного, что мальчики утонули. Что девочка сбежала в город, что мужчина переехал к любовнице, что женщина ушла во все тяжкие. Это восхитительно, наблюдать за ними и знать, что этот вот дурачок видел гораздо больше чем они. Что обо всех тех мертвецах знает кто-то еще, кроме меня. Но сейчас я смотрю, что ты стал слишком болтлив.

Он вытащил из машины бейсбольную биту.

- Мне кажется, теперь я все-таки рискую, отпустив тебя. Так что пора присоединиться к друзьям, малыш. Спустя двадцать лет….

- Дай мне руку, - говорит Тобби и протягивает обглоданную стальными зубами кисть.

- Дай мне руку, - хлюпает Джекки.

- Добро… - хрипит Риан.

Еремей зажмуривается. Он не понимает, чего хотят его друзья. Он не понимает слов убийцы. Но протягивает в сторону мертвецов трясущиеся руки и чувствует, как его касается холодное, мерзкое, тягучее нечто. Как немеют пальцы, и ледяные волны распространяются по телу.

Еремей падает на колени, чувствуя, как режет горло жуткая память, как горит в паху, и жгутся огнем глаза, как легкие наполняются водой. Открыв глаза, он видит, что его руки сами перехватывают биту убийцы. Сейчас он Тобби, он Джекки, он Риан, но никак не Еремей. Он отмщение мертвых и беспомощных детей.

Глаза мужчины расширяются в изумлении и ужасе. Изо рта Еремея стекает ил, а глаза переполняют кровавые слезы. Убийца пятится, спотыкается и падает возле своего автомобиля. Пытается отползти прочь от приближающегося к нему Еремея-Тобби-Джекки-Риана.

- Кто ты? Мать твою, кто ты такой?!

Из темного озера выходят мертвецы. Один за одним они настигают Еремея. Он становится Светой и Николаем Дмитриевичем, Машенькой и Еленой Петровной. Он впитывает в себя каждую жертву, обрастая их чертами и ранами. Тело рвется на части от невыносимых мук. Но боль скоро должна уйти. Еще секунда, еще две. Руки Еремея все ближе к убийце.

Все меркнет. Мир становится черно-красным, на грязь внедорожника липнут алые капли, и дикий визг умирающего мужчины бьется в оврагах и повисает над затхлой водой. Где-то наверху шуршат колеса пролетающих мимо автомобилей. Гудит по ту сторону Звездочки завод.

Крик превращается в бульканье. Еремей чувствует теплое и мокрое в своих руках, отбрасывает его прочь. Ему хочется плакать, хочется забыть обо всем, что он вспомнил. Он смотрит в небо и видит, как солнечный луч прорезается сквозь угрюмое небо. Он хватается за него взглядом, чтобы оторваться от зрелища растерзанного голыми руками мужчины со стальными зубами.

С каждой секундой свет становится все ярче. Все нестерпимее. Еремей улыбается.

***

- Поехали отсюда, - говорит Риан. Он выглядит довольным, несмотря на отсутствие поклевок. – Недоброе тут все. Надо на ближнее. Зря я тебя сюда вытащил.

Еремей сидит на бревне, уставившись испуганным взглядом на поплавок. Ему почудилось? Ему показалось?! В горле сухо, словно в африканской пустыне.

Ну, конечно, показалось! Жара! Напекло голову и все.

От этой мысли хочется улыбаться и кричать во все горло от радости. Одна простенькая идея – и мир становится прежним. Среди кувшинок играет рыбешка, от лилии к лилии носятся стрекозы. На далеком пляже стоит черный и большой автомобиль. Наверное, кто-то из соседней деревни приехал. Но клева тут нет, Риан прав!

Еремей сматывает удочку, тщательно, и непонятно зачем, моет руки, а затем идет к велосипеду. Риан ждет его наверху, смотрит испытующе и настороженно улыбается:

- Скоро Большой Поход! Вот там мы оторвемся! Ух!

Что-то в этих словах кажется Еремею неправильным, но он старательно гонит прочь странные мысли. Он умеет не думать о плохом. У него такой дар.

- Это если Тобби отпустят, - с трудом говорит он.

Взгляд Риана теплеет, друг оглядывает приозерные заросли, задержав взгляд на машине. Касается рукой горла, будто оно у него заболело.

- Кто же его удержит… - произносит он, наконец.

Июль продолжается.

В глазах монаха (Вологодская область)

Он собирался очень долго, наверное, несколько месяцев. Над лесом, над озером проползали одинаковые дни, преисполненные покоем и одиночеством. По вечерам он ходил мимо захваченных бурьяном дворов и полей на пристань, где садился непременно лицом к тому берегу и ждал, когда солнце нырнет за вершины деревьев. Накатывала прохлада, выбиралась мошкара и прогоняла старика назад, в дом, и он, морщась от боли в коленях, брел назад. Не решившийся, не простивший и все еще растерянный случившимся.

А потом одним утром, проснувшись в тишине опустевшей деревни, неожиданно для себя принялся собираться в путь. Обстоятельно, как умел. И уже к полудню сел за весла, оттолкнул лодку от пристани и погреб к противоположному берегу.

Легкая «Пелла» шла тихо-тихо. Слышно было только, как шелестят по ее телу переломанные течением водоросли, да капает с поднятых весел вода. Уключины молчали, он позаботился об этом перед выездом. Навстречу ему с того берега полз туман. Его холодные клочья несли с собой запахи болиголова и сырости.

Болото чувствовало его приближение.

Озеро он пересек за полчаса и вскоре направил лодку в укутанную туманом протоку, исторгающую из себя белесую дымку. Зашуршали по дереву кувшинки, осока, лилии. Царапнула борт ветка. Старик медленно греб и слушал лесное безмолвие. Тяжелые кроны деревьев загораживали небо, и влажный, тяжелый болотный запах скапливался под ними.

Он озирался. Давал себе слово, что на этот раз смотреть не будет, но то и дело поправлял капюшон, чтобы видеть землю. Чтобы быть готовым.

Чем дальше от родного озера уводила его протока, тем меньше было на деревьях листвы. Ивы, березы, ели — все они лысели по мере его продвижения в пойме реки. Ветви превращались в скрюченные пальцы, кора сползала с прежде могучих стволов. То тут, то там виднелись завалы из поваленных лесных титанов. В лодке лежала пила, но старик молился, чтобы судьба не заставила пускать ее в ход. Потому что тогда он застрянет надолго, пропиливая себе дорогу, и передумает. А значит простит предательство.

Но пока удача его не покинула.

Вода наступала. Здесь уже сложно было определить где русло, а где затопленные берега. По левому краю стали появляться затянутые молью деревья-коконы. Будто бы пойманные гигантским пауком, прячущимся в этом вонючем тумане.

Ему даже привиделись длинные черные лапы затаившегося в лесу чудища.

Что-то неожиданно царапнуло по днищу лодки, и человек вздрогнул. Но в следующий же миг осторожно погрузил весло в воду, протянул его там и, подняв, вслушался, как капает с лопастей вода. Сук, всего лишь сук. Топляк.

Небо спустилось ниже; между мертвых деревьев ползли рваные клочья тумана.

Слева и справа медленно вздыбились берега с пожухлой травой. Старик поднял голову, вглядываясь в белесое марево и неторопливо работая веслом. Из мглы медленно проступил крест с распятым на нем мертвецом. Яков Панович. Хороший, правильный был мужик…

Покойник нависал над руслом реки, будто хотел испугать случайного путника. Ни птицы, ни звери не тронули жертву. Плоть сама сползла с костей, ушла тошнотворной капелью в жилы реки, стала частью местных болот. Красная когда-то рубаха выгорела на солнце и потеряла цвет. Череп опутали ветви. Они пронизывали скелет насквозь. Тонкая веточка торчала из глазницы мертвеца и мелко-мелко дрожала в безветрии.

Яков был с ним в ту ночь, когда они повесили дьяволопоклонника и скормили труп трясине. Потому болото и забрало его одним из первых.

Топь тягуче простонала, выпуская из недр торфа газовое облако. Старик отвлекся от креста, вцепился немеющими руками в весла. От запаха болиголова за глазами у него образовались два холодных камня. Они давили изнутри, расширялись. К горлу подкатил комок.

За первым крестом появился и второй, посвежее. Затем третий. Деревья по обе сторону русла обратились в покосившиеся столбы, да и грань с берегами ушла окончательно. Река разлилась в серебряное зеркало с кочками-волдырями.

Он обернулся, выискивая в тумане силуэт церкви. Когда-то давно здесь все вокруг дышало запахом луговых цветов. Позади росла березовая рощица с землицей столь сочной, столь живой, что казалось, брось горсть семян — и все прорастет само. Старый священник, отец Михаил, считал, что места этого коснулась сама Благодать. Потому его, сгоревшего за зиму от рака, среди березок и похоронили.

А епархия прислала нового священнослужителя.

Монаха.

Все стало иначе.

Старик налег на весла, то и дело оглядываясь, пока из хмари не проступила гнилая деревянная церковь. Вся покосившаяся, заросшая мхом, с резными куполами, лишенными крестов. Он погреб прямо к ней, опустив голову и не глядя по сторонам, накинув для надежности капюшон.

Но глаза сами косили вправо. Взгляд упирался в пропахшую дымом брезентовую ткань, рука тянулась было к лицу, чтобы отдернуть, посмотреть.

Он удержался. Оборачивался на церковь лишь через левое плечо, выстраивая курс. Когда нос глухо ткнулся о доски, старик опустил весла. Вылез из лодки, оказавшись по бедро в воде, и побрел к дверному проему.

Теперь то, что он боялся увидеть и неистово алкал, — было слева от него, а не справа. Для надежности он поднял ладонь, загородился ею как шторкой и вошел в церковь. В пустое деревянное брюхо. Призрачный свет пробивался через прорехи в крыше, сквозь огромные щели меж бревен, и пространство казалось разлинованным. По воде, затопившей пол дьявольского храма, пошли встревоженные круги.

Доски все еще не сгнили. Все еще держали его вес, хоть и прогибались под ногами, пока он брел к алтарю. У небольшого постамента он остановился. Сбросил капюшон и минуту стоял без движения. Затем смахнул дрожащими пальцами капли пота с морщинистого лба.

— Вот я. Вот я и пришел.

Церковь молчала. То, что дремало в жуткой колыбели на алтаре, — не шевелилось. Он подступил ближе, поднялся на цыпочках, заглядывая внутрь. Скорченный черный младенец никуда не делся. Пересохший, высеченный сумасшедшим зодчим рот был разинут, словно распахнулись лезвия секатора. Огромные кривые зубы ребенка напомнили старику медвежий капкан.

Который жаждал.

— Сейчас, милок… — прошептал старик. Он встал над колыбелью, снял с пояса острый нож и посмотрел на дьявольское чадо. — Погоди…

Резать стал по старому шраму, на ладонь ниже локтя. Задумчиво смотрел, как стекают капли в разинутый рот младенца.

Застонала топь. Там, по ту сторону гнилых стен что-то торопливо пробежало вокруг церкви, шлепая по воде босыми ногами. Пропахший болиголовом ветер взметнул седые волосы.

— Ты рано… — сказал из алтаря детский голосок. Высокий, звонкий.

Старик не смотрел туда. Он поднял глаза к потолку. Прищурился подслеповато.

— Почему ты так рано? Я сыт. Зачем ты пришел? — заволновался младенец.

Кто-то снаружи прошлепал к церковному входу. Остановился на пороге.

— Зачем. Ты. Пришел? — спросил женский голос. Старик содрогнулся. Обернулся. В проходе стояло голое, безволосое, раздувшееся от воды существо со свисающими складками-боками, в котором уже никак нельзя было узнать старшую дочь. Оно сутулилось, и длинные тонкие руки касались пальцами поверхности воды. Кожа на голове собралась в разбухшие морщины, и те, свисая, скрывали лицо.

Старик не ответил. Он смотрел на утопленницу и погружался в долгие омуты памяти, когда все было не так, как сейчас. Когда не было болота. Когда у него было две замечательные дочки, а над озером каждую субботу плыл колокольный звон и по водным тропам из деревни шли к месту службы лодки.

— Помнишь, когда мы тут собирались? Ты, Лена, мама? — спросил он у существа. Голос его скрипел, как старые ворота на ветру. — С утра наряжались все. Сюда плыли. Вся деревня тут была… Детишки играли потом. Помнишь?

— Зачем ты пришел? — спросила она. — Славик поел.

— Славик… — сквозь зубы произнес дед. — Славик…

Он пошел к выходу, не глядя на дочь. Остановился на пороге. Туман окружил церковь, но кресты вокруг нее все равно были видны. Женщины, мужчины, дети. Кого-то он привез сюда сам. Кого-то поймали болотные твари. Кого-то позвала сама топь, и человек собрался с утра и, ни с кем не разговаривая, ушел на лодке в надвигающийся туман.

— Славик… — повторил он.

Утопленница встала рядом. От нее тянуло холодом, как из погреба. Света пахла трясиной.

— Я думал, ты не тронешь сестру… — сказал он. — Семья это важно, Светочка… Нет ничего важнее семьи…

— Славик хотел кушать.

— Да пусть он сгорит в аду, твой Славик! — не выдержал дед. — Пусть в геенне огненной пребывает, откуда и выбрался. Он и его блудливый отец-монах! Как ты могла, Светочек ты мой… Как ты…

— Знаешь… Он трахал меня прямо на этой поляне, — вдруг сказала утопленница. Подалась ближе, и старика затошнило от ее запаха. — Трахал так, что я смеялась от счастья. И это было важнее всего, папа. Сильнее всего. Даже когда вы его повесили, уже через три ночи я была тут, и он входил в меня так страстно, что звезды на небе превращались в солнца. Его семя было зелено, как тина.

— Заткнись! Заткнись! — он обернулся к мертвячке, скривился от ярости и потянул руки к ее шее.

— Как тина, — она неуклюже облизнулась синим языком, будто изо рта у нее вывалился обмякший уд дьявольского монаха. — И на вкус тоже.

У него потемнело в глазах. В груди закололо, и он прислонился к дверному косяку.

— Это ты подарил меня Трясине, папа. Не забыл? — вкрадчиво спросила утопленница. — Утопил вот здесь, напротив церкви. И я умерла. Но Славик все равно родился.

Из складок на лице капала зеленая тина, будто Света исторгала из себя само болото.

— Дьявол помутил мой разум тогда. Но разве я не искупил вину? Я ведь заботился о вас. Я помогал вам! А вы… А ты… Мою Ленулю…

Холодные, склизкие пальцы повернули его голову к кресту, который теперь был от него справа. К кресту, на котором ветви распяли его младшую дочь.

— Ее, папа?

Он сам привел сюда Лену. Нет, конечно, не для того чтобы скормить Славику. Она веровала, и сила ее любви к Господу, сила ее души — убедила старика, что молитва, воззвание к Богу изгонит Болото. Лена ошиблась.

Рядом с ней на похожем кресте болтался священник из города. Старик не знал, как она его нашла. Но помнил, как высоким-превысоким голоском верещал молодой жидкобородый жрец, когда ветви мертвых деревьев тащили его к месту казни.

Дед вздрогнул, сунул руку в карман и ловко вытащил оттуда тяжелую серебряную цепь.

— Па…

Светлана зашипела, пытаясь стащить с себя удавку. Поднялся дым, и утопленница жалобно завыла. Ударилась о косяк, плюхнулась в воду у входа в церковь. Старик прошел мимо извивающейся твари к лодке.

— Мама?! Мама? — заволновался Славик.

Света крутилась на месте, прикованная цепью, и визжала. Но, даже связанная божьими узами, тянула руки к зверенышу в колыбели.

Старик вытащил из лодки канистру, побрел обратно к церкви. Обошел дочку и ступил под дырявые своды деревянной церквушки.

Ублюдок дьявольского монаха вопил в логове на алтаре, клацал зубами, и мертвый лес вокруг церкви пробуждался. С эхом затрещали в тумане деревья, вздохнула топь.

Дед добрался до колыбели, молча открутил крышку у канистры. Вонючая, источающая призрачную дымку жидкость полилась в раскрытую пасть Славика. Тварь глотала бензин, воротила черную морду, но ее глаза — злые, взрослые, не мигая следили за стариком.

Хлопнула дверь в церковь, и тут же удар в спину бросил деда на колыбель. Челюсти Славика щелкнули в считанных сантиметрах от его груди, а потом что-то дернуло старика за ноги, и он рухнул лицом вниз, стукнулся скулой. В глазах засверкало.

Хватка вокруг щиколоток окрепла, будто сжались челюсти капкана, и неведомая сила потащила деда прочь из церкви. Проволокла мимо воющей, окутанной едким дымом дочки и вздернула. Руки потеряли опору. Мир перевернулся, смешался. Крутанулось небо, туман, прыгнула церковь. В нос ударила кровь, полилась почему-то вниз. Голова закружилась.

Вода бурлила, закипая. В ней набухали и лопались гнилостные пузыри. Старик болтался вниз головой, пытаясь оглядеться, пытаясь понять, что же держит его за ноги.

Он даже не понял, когда появился монах. Повешенный им прелюбодей стоял в нескольких метрах от него, объятый туманом. Не обращая внимания на пленника, монах подошел к воющей Свете, сорвал с нее цепь и, демонстративно подержав серебро в руке, отбросил божьи узы в сторону.

Света скулила. Она подползла к хозяину, обняла его за колени и дрожала так, будто и не мертва была вовсе. Монах похлопал ее по голове, как собаку, и двинулся к старику. Его лицо скрывал гнилой капюшон, весь в пятнах тления и плесени.

— Давай, — просипел ему старик. Голова кружилась. — Давай.

Монах остановился совсем рядом. Ветви опустили деда чуть пониже, чтобы его лицо оказалось напротив черного провала.

— Я вздернул бы тебя еще раз, — плюнул в него старик.

Монах не отреагировал. Дед в бессильной ярости попытался вцепиться в полуистлевшую ткань руками, но что-то мелькнуло в туманном мире, что-то сдвинулось, и пальцы схватили воздух.

В церкви громко, натужно вопил Славик. Зубастый младенец бился в истерике. Старик качался в плену ветвей, в висках стучала кровь, капала из носа в болото, и каждая капля сразу растворялась в мутной, вонючей воде. Монах же ничего не делал — он стоял и смотрел. Будто размышлял. Светлана уползла в церковь, к своему приплоду, и тварь постепенно затихла.

— Давай! — захрипел старик. — На крест!

Ветви дернули его в сторону, тряхнули, а затем швырнули в воду в нескольких метрах от распятого корнями Геннадия-дачника. Дед узнал его по теплой, камуфляжной куртке с нашивкой «ОМОН» на спине. Он заманил его сюда рыбалкой. Обещал невиданный улов, а когда деревья распинали здоровяка — смотрел в сторону, заткнув пальцами уши. Он понимал, что делает великое зло. Но оно было нужно его семье, и никто кроме старика не был виноват в том, что домом для Светы стала заброшенная церковь среди разрастающихся топей, а мужем — утопленный им монах.

Он первый нарушил уклад. Первый пошел против семьи. И единожды оступившись — уверовал в семью еще больше. Пусть в такую, состоящую из мертвецов, но все же семью.

А она так ему отплатила…

Вода у церкви вновь забурлила, задрожала, будто в ней прятались десятки жирных змей. Черные ветви затянули вход в церковь. Монах же по-прежнему стоял снаружи и наблюдал.

— Предатели. Предатели… Я столько сделал… Столько зла, а вы… Родную кровь… Ленулю… — слабым голосом залопотал старик. Голова кружилась, очень болела нога. — Кончено. Все кончено.

Он рукавом вытер капающую из носа кровь. Стряхнул руку, сбросив алые капли в мутные воды.

Лодка дернулась, будто что-то пнуло ее. Она развернулась и медленно поплыла к мокрому, дрожащему от бессилия и ярости старику.

— Отрекаюсь! — процедил тот.

Монах исчез. Церковь молчала, туман пополз прочь, оголяя десятки крестов вокруг. Вход в прибежище дьявола плотно затянули коренья погибших деревьев.

— Слышишь меня?!

Где-то послышалось робкое чириканье. Над головой вспорхнула птица. Старик прихрамывая добрался до лодки, вытащил из нее топор. Подошел к вспухшей древесными узлами двери.

— Уходи, папа, — глухо сказала изнутри Света. Она стояла по ту сторону кореньев. — Уходи.

Дед замахнулся, чувствуя, как ломит суставы, и ткнул топором в мокрое дерево. В лицо брызнула гниль болота, перемешанная с тошнотворным запахом падали. Из рассеченного места потекла жижа.

— Боишься… Ты меня боишься… — прохрипел старик. Вновь размахнулся топором. Его мир сузился до переплетенных в клубок змей-кореньев и ритма рубки. Вместо щепок — брызги, вместо звонкого удара — хлюпанье.

— Он не хочет трогать тебя. Ты же мой отец. Мы ведь семья, помнишь?

— Нет! Нет у меня больше никого! — взвыл старик.

Ветви вновь схватили его, будто ждали этих слов. Топор плюхнулся в воду. Дед крутанул головой, выглядывая место, куда упало оружие. Увидел монаха. Тот приблизился, покорные ветви подтащили ослабевшего человека поближе к лицу злобного духа.

Покрытые трупными пятнами руки вынырнули из широких рукавов черной рясы, аккуратно стащили с головы капюшон.

Старик засипел, задергался. Попытался закрыть глаза, но тонкие веточки прошили ему веки крючками и подтянули к бровям. Кровь полилась в воду. Ветви потолще развели его руки в стороны, растянули руки.

Монах был всеми, кого по капле высосала топь. Единой бурлящей маской — лица односельчан сменялись как в калейдоскопе. Лишь глаза — чистые, прозрачные, как талая вода, глаза монаха — не менялись. Глаза, преисполненные любви к его дочери. Порочной любви, оказавшейся сильнее веры, страха и смерти.

Из воды поднялся гнилой ствол, и ветви стали опускать старика лицом на сырые обломки — но дед не мог отвести глаз от лица монаха. Он чувствовал, как душа покидает его, как ее засасывает прозрачная бесконечность. Мокрый сук разодрал ему щеку, но даже боль не смогла выдрать старика из транса.

Заботливые лапы деревьев направили его голову так, чтобы длинная щепка попала прямо в рот. Он захрипел, забулькал и задергался в агонии. Бревно рвало плоть старика, и в его теле что-то хлюпало, чавкало, лопалось. Кровь полилась по холодному стволу, и темные воды потемнели еще больше.

Монах накинул капюшон.

Ветви насадили тело на кол и обмякли. Болото вздохнуло еще раз, а в церкви заурчал довольный Славик. Дедушка оказался вкусным.

У вас одно новое сообщение (Санкт-Петербург)

Начало всему есть действие особенное. Твоя жизнь это ведь череда твоих же решений, десятки маленьких начал. Пригласить на свидание, сделать предложение, завести ребенка, сменить работу. И вот полдороги позади, ты ждешь зеленого на пешеходном переходе: успешный, довольный, с букетом цветов в правой руке и с леденцом для дочурки за пазухой. В ладони мобильник с сообщением от жены. У тебя еще столько планов, столько идей. Построить дом, смотаться на Алтай, накопить денег на поездку семьей в Ирландию.

Но в отличии от начала — конец это хаос, а если и решение — то не всегда твое. И вот ты застыл у светофора, ледяной, как сибирская зима, и смотришь на фотографию изрубленного детского тельца. Челюсть ребенка свернута набок, губы лопнули, и щека превратилась в уродливый мешок для костей. Сквозь кровавые разводы на полу виден постеленный в прошлом году ламинат.

Под фотографией стоит подмигивающий смайлик.

Приют оцифрованных душ (Санкт-Петербург)

С Валентиной все закончилось в прошлом году, в конце сентября, когда закрылись самые отчаянные летние кафешки. Стылые ветра с Финского залива понесли по старым улицам пеструю листву, и по утрам во дворах зашуршали дворницкие метлы. Осень окончательно захватила Петербург.

Мне кажется, в такие моменты нельзя ничего завершать. Все вокруг и так отмирает, почему бы чувствам не потерпеть до весны?

Но увы…

Однако все-таки я был рад нашему разрыву. Да и задолго до финала отношений знал, чем они закончатся. Знал, и все равно с головой окунулся в нахлынувшее море чувств, недомолвок, случайных взглядов. Волнующих снов. Ее сообщений ВКонтакте посреди ночи. Клик-клак. Клик-клак.

Когда сталкиваешься с чудом — нельзя думать о последствиях.

Да, потом чувства растворятся в серых буднях, потом они переродятся. Но нельзя допускать даже мысли о финале! В любви много света, и его нужно пропустить сквозь сердце, прежде чем вновь плюхнуться в бесцельную клоаку обыденной жизни.

Я сделал все так, как надо. Но, к сожалению, когда точка в нашей истории была поставлена — снова погрузился в хандру обновления. В то состояние, когда по десять раз в минуту можешь проверять новостную ленту в надежде, что там произойдет нечто новое, нечто впечатляющее, и таким образом вдруг изменится и твоя жизнь. Бац, и в небо устремятся разноцветные шары, а веселый клоун на ходулях протянет тебе оранжевый леденец на палочке. Совсем как в детстве.

Но желто-красный Петербург померк. Краски ушли. Темные воды каналов наполнились склизкими тварями, а низкое небо касалось липким языком холодных, мокрых крыш Невского района, оставляя на них влажные следы. День за днем я бился в цикле одних и тех же действий. Одни и те же маршруты, одни и те же станции метро, эскалаторы, переходы в вонючей человеческой реке. Одни и те же сайты, одни и те же люди. Один и тот же город. Серый, холодный Петербург, словно списанный из памяти недовольного туриста. Мир дождя, хмурых лиц и мрачных зонтов. Холодный, долго пролежавший под ливнем мертвец.

Каждый вечер я садился у компьютера и отправлялся на прогулку по оцифрованной тюрьме миллионов. От камеры к камере, не вылезая из собственной клетки. К местам, где люди сами запирают частичку свое души. Оставляют себя на фотографиях и в переписке. Доверяют бездушному монстру потаенные чувства.

Бессмысленное, бездумное существование.

Каждый вечер я боролся с желанием заглянуть на Ту страницу. Несколько раз забивал в поиск ключевое слово и долго-долго смотрел на латинские буквы, но никогда не нажимал «поиск».

Потому что боялся, что Его больше нет. Что Он ушел, и все осталось в прошлом. Что Он больше не пошлет мне любовь.

Но потом появилась Марина.

Я нашел ее в одной из групп «ВКонтакте». По-моему, она называлась «Крыши Петербурга». Да, скорее всего так и было. Прекрасно помню заурядный на первый взгляд комментарий под новостью об открытой для «руферов» крыше Главного Штаба. Она написала: «как же задолбал этот мейнстрим...». С аватарки какая-то фотомодель с дерзким видом показывала окружающим средний палец.

Клик-клак, и я проник в ее жизнь. Мир скукожился до монитора. Я поглощал настоящие фотографии Марины, ее комментарии, ее записи, словно дорвавшийся до шавермы бродяга. Я путешествовал по ссылкам, архивам и поисковикам. Я напрочь забыл про кружку кофе, поставленную рядом с клавиатурой, и только когда глотнул омерзительно остывший напиток — протрезвел. Встал со скрипучего стула и подошел к окну. Там в золотые облака усаживалось осеннее солнце.

Я смотрел на вернувшиеся краски, улыбался и старался не думать о том, чем все закончится.

С тех пор прошел год.

***

Клик-клак. Звук выдрал меня из созерцания серой Невы. Боже, каким же унылым становится мой город в такие дни. Угрюмая стрелка Васильевского острова, бесцветный шпиль Петропавловской крепости, серый Эрмитаж. Под моими пальцами шершавый холодный гранит парапета. От него прямо-таки исходит стылая обреченность.

Все меняется. Все уходит.

Я приподнял воротник куртки, опустил взгляд на экран смартфона.

«ась?»

«Как ты там? Скучаю! Я тебе пожарила картошечки! И у меня сюююрприииз»

Клик-клак.

«еще работаю скоро буду»

Мне грустно, но это прекрасная грусть. Грусть предвкушения.

«странно, я не увидела что ты мне ответил. Жду, целую!»

Осень положила руки мне на плечи, и мы вместе наблюдали за сонной Невой.

Вообще это был такой славный год! Яркий, сочный! Наполненный событиями, которых никогда бы не случилось со мною, если бы не любовь. Помнишь, как мы ездили с тобой в Петергоф? На твоей страничке много фотографий оттуда. На одной из них есть и я. На той, где ты облокотилась на белые перила, кокетливо приподняв плечико, и смотришь в сторону горизонта. Мимо по набережной течет река туристов. За твоей спиной изумрудная листва, а синие воды Финского залива сходятся в едва заметной линии с безоблачным лазурным небом, на котором белеет шрам от самолета. Я же сижу на скамейке неподалеку и смотрю на тебя сквозь зеркальные солнечные очки.

На мне еще отметка того, кто выложил твою фотографию в сеть:

«Тот мутный тип».

Да, это был хороший год. Год неповторимого Бена Аффлека в «Операции Арго». Тебе фильм не понравился, помню твою разгромную рецензию в Живом Журнале. А я, напротив, дважды прослезился от эмоций. Мы сидели рядышком, я наслаждался фильмом и твоей компанией, а ты откровенно скучала, проверяя аккаунты на смартфоне. Фэйсбук, Инстаграмм, ВКонтакте, ЖЖ, Твиттер. Один за другим. Раз за разом.

Я подписан на все. Я ставлю «мне нравится» там, где могу себе это позволить. Я сохраняю все твои новости в папочке с именем Марина. Все твои комментарии, фотографии. Всю твою переписку, музыку, добавленные видеозаписи, понравившиеся картинки. Я собираю тебя на жесткий диск.

Ты знаешь меня как Олю Солнечную.

«ну где ты! Скучаю!!»

Клик-клак.

«Уже на Балтийской»

Жить без любви — нельзя. Я в этом убежден. Дни, которые не наполнены чужой жизнью — бессмысленны. Поэтому, когда уходит любовь, и сияющие ангелы превращаются в ходячие куски мяса — я страдаю. По-прежнему наблюдаю за ними, но восторг переходит в неприязнь. Я вдруг понимаю, что им плевать на меня. Для них я всегда «тот мутный тип».

От любви до ненависти идти недолго, так говорят в народе, и это правда. Милый сердцу звук личного сообщения рано или поздно становится скрипом ножа по тарелке. И то что раньше заставляло мое сердце сжиматься от любви, в последние недели всегда принуждало плотнее стискивать челюсти. Но я каждый раз терпел. Потому что человек должен выстрадать любовь. Должен очиститься для того, чтобы подготовиться к новым эмоциям.

Чтобы не оказаться во власти Незавершенных Отношений.

Вчера вечером я почувствовал, что готов. Просто и буднично, за просмотром ленты ЖЖ. Я улыбнулся.

И теперь стою у твоего дома, Марина. Стою и курю синий «Винстон», не выпуская из вида твою парадную.

Где ты живешь, я узнал из сообщения в Живом Журнале. «У нас за окном опять дождь, а у вас?» — спрашивала ты и делилась фотографией. Я провел много времени в Google-картах, прежде чем с уверенностью определил твой адрес. Где ты работаешь, подсказал профиль Фэйсбука. Твой график поведали твои «Ну, девочки, я домой» в Твиттере, да статусы ВКонтакте. А потом у тебя появился парень, и я вытащил из вашей переписки номер квартиры.

Ревновал ли я? Нет, однозначно. Я вообще не ревнивый, Марина. Есть он, нет его — без разницы. Ведь, стоит хотя бы себе признаться, я все равно не стал бы для тебя кем-то, да? Я пришел в твою жизнь «тем мутным типом» на заднем плане, и ты думала, что тогда же я из нее и вышел.

Увы. Все мы ошибаемся.

Клик-клак.

«Я у подъезда»

«ждууууу!!!»

Я сунул телефон в карман куртки и быстро зашагал к парадной. Дверь в нее как раз открывал высокий парень в серой кожаной куртке и с букетом бесцветных роз.

— Подождите, пожалуйста!

Он обернулся, хмуро, недовольно, но дверь придержал. В лифт мы вошли вместе. Я с улыбкой на лице, он — глядя на экран смартфона и набирая там что-то одним пальцем. Эти гаджеты… Они — истинные хозяева наших мыслей.

«Клик-клак», — сказал наушник.

— Вам какой? — Я нажал пятый этаж.

— Покатит, — посмотрел он на загоревшуюся кнопку и перевел сомневающийся взгляд на меня.

Я одарил его еще одной улыбкой, прислонился к стене лифта и сунул руки в карманы. По телу словно проскочил электрический разряд. Пальцы задрожали. Какой сладкий момент. Боже, какой сладкий!

Ты ждала его у приоткрытой в квартиру двери, в вечернем платье и в туфлях на высоких каблуках. Накрашенная и немного смущенная. Это было так мило, так трогательно. Но мои губы одеревенели от напряжения. Наши взгляды встретились, и я впервые не отвел в смущении глаз. Любовь ушла.

Пора.

Ножны я закрепил на манер кобуры из полицейских фильмов, слева подмышкой. Так удобнее. Конечно, есть риск удивить служителя правопорядка, но мое лицо обычно внушает им доверие. Пальцы коснулись кожаной оплетки на рукояти. По телу пробежала волна тепла. Я пропустил парня вперед и шагнул следом, оказавшись у него за спиной. Левой рукой задрал ему подбородок и прижал острие ножа к его кадыку.

— Тихо. Молчим. Проходим.

Парень сопротивляться не стал, покорно переступил порог. Мудрое решение. Глаза Марины округлились в ужасе, она прикрыла рот ладошкой, но отошла вглубь коридора, пропуская нас в квартиру.

— Тихо, — повторил я. — И никто не пострадает.

Они молчали. Он смотрел на нее, она — на него. В воздухе запахло отчаяньем. Щелкнул замок входной двери.

Я поморщился и перерезал ему горло одним сильным движением. Сталь с возбуждающим скрипом коснулась кости. Кровь брызнула во все стороны, заляпала зеркало, белые обои, вешалку и вечернее платье. И вся это время я не отпускал Марину взглядом. Боже, какие у нее были глаза. Я моментально возбудился.

Прежде чем девушка издала крик, я оказался рядом и вырубил ее ударом в висок. Марина обмякла, осела на пол, прямо в лужу крови.

Пойдет.

Ее компьютер я нашел в большой комнате, у окна. Кровать романтично расстелена, на полу лепестки роз, но на мониторе раскрытый «ВКонтакте». Безмолвный спутник во всем.

Губы пересохли от вожделения. Бух-бух-бух, стучало в горле и ушах. Я подтащил Марину к стулу напротив компьютера, взгромоздил на сиденье безвольное тело и затолкал девчонке в рот заранее заготовленный кляп.

«Поиск».

Язык царапнул губы, глаза вонзились в экран. Пальцы неуклюже вбили в строку «onemoreautumn». В поиске нашелся лишь один результат, и мое сердце радостно стукнуло. Он не бросил меня. Не бросил.

На мониторе появилась фотография костлявого серого дерева. Холодного дерева мертвых, под которым остановился одинокий человек с зонтом.

Привести Марину в чувство оказалось непросто, но у меня получилось. Девушка очнулась, и тут же ее глаза заполнились слезами.

— Смотри, — сказал я ей прямо в ушко, касаясь его губами. — Смотри!

Окровавленный нож указал на монитор.

— Смотри!

Она что-то промычала, попыталась вырваться, и я поднес острие к ее глазу. Стиснул зубы так, что заболели скулы.

Марина всхлипнула, подалась назад.

— Ты должна это увидеть. Должна, понимаешь? — процедил я.

По нежной щеке пробежалась слеза, но Марина покорно посмотрела на монитор. На дерево. На человека под зонтом.

— Не отводи глаза! — прошептал я, когда она попыталась пошевелиться. — Просто смотри, и все закончится. Поверь мне!

Нож сильнее прижался к ее горлу, и Марина задрожала от безмолвных рыданий. Я бросил взгляд на человека с зонтом. Вдруг Он не придет? Вдруг в этот раз я опять ошибся?

Но я все сделал так, как Он меня учил. Я не торопился как в первый раз, я не тянул, как во второй. Все прошло так, как Он хотел. Я любил, я ненавидел. Я был готов очиститься.

— Все будет хорошо. Просто смотри, — прохрипел я, чувствуя напряжение внизу живота.

И тут человек на картинке повернулся. Два белых глаза сверкнули на мониторе, и в тот же миг я перерезал Марине горло, а затем крепко-крепко держал ее голову напротив экрана все то время, пока тело билось в агонии. Когда прошла последняя судорога — монитор вспыхнул, задымился и погас.

Оргазм пришел такой сильный, что я не удержался на ногах и плюхнулся на колени рядом со стулом. Рядом грохнулось на пол тело Марины. Глядя на расползающуюся лужу крови, я содрогался от волн удовольствия. Нож выпал из безвольной руки.

Прошло несколько минут, прежде чем сердце успокоилось. Но слабость из ног никуда не делась. Да и омерзительная сырость в трусах… Я дотянулся до кнопки выключения компьютера, встал на ноги и поднял нож. Вытер его о платье девушки и вернул обратно в ножны.

Остались только мелочи.

Монитор компьютера, сквозь который Он забрал душу Марины, покрылся дымящимися трещинами. Пластик потек и заляпал стол. В комнате ощутимо воняло гарью, и от нее к горлу подкатывал неприятный комок.

Я достал из кармана смартфон, непослушными пальцами провел по экрану, снимая блокировку. Открылась ее страничка, пароль к которой я подобрал давным-давно. На фотографии Марина. У нее на голове венок из одуванчиков, и она озорно улыбается в камеру. Это они ездили в июне в Токсовский лесопарк, кормить зубробизонов морковкой.

Слева значок о новом сообщении, посланном ей из лифта:

«Прикинь, со мною тот мутный тип )»

Последний клик-клак этой осени.

Пошатываясь, я стянул с плеч адидасовский рюкзачок со сменной одеждой и прошел на кухню, подальше от запаха. Смел со стола праздничный обед («молоко любимой женщины», два бокала из ИКЕИ и жареная картошка с медальонами из индейки), сел на табуретку и положил смартфон на стол прямо перед собой. Открыл поиск и снова вбил в него кодовое слово.

Передо мною вновь картинка с мертвым деревом и человеком под зонтом. Он вновь смотрит куда-то вдаль, а не в мою сторону, и от этого значительно легче. В нижнем правом углу у сердечка стоит цифра пять. Его девочки. Его трофеи. Я придумал этому месту романтичное название. Приют оцифрованных душ.

Беззвучное изменение в сети, одно прикосновение пальцем, и в списке аватарок под картинкой появилось улыбающееся личико Марины.

«Привет», быстро набрал я большим пальцем. Выбрал Enter, отправив последние слова цифровой Марины.

За окном пошел дождь, совсем как на рисунке. Я еще раз вздохнул, сунул смартфон в карман и встал из-за стола. Нужно прибраться.

Клик-клак.

Я автоматом достал телефон и уставился на ссылку «Мои ответы», справа от которой появилась цифра 1.

Клик-клак.

Единица превратилась в двойку.

Клик-клак.

Тройка.

Капли барабанили по жестяной кровле, убаюкивали. Мне нравится дождь. Он смывает все. Он очищает.

— Скучали? — прохрипел я. Палец нажал на ссылку.

«Пожалуйста, пожалуйста, отпусти нас. Отпусти!» — написала под фотографией дерева мертвая Саша.

«проствмолуы.аыораы» — еще ниже послание от Арины. Ее страницы давно уже нет, но я знаю, что это она. Лишь один пользователь под именем DELETED заперт в пристанище. В этом году она уже угасает, как прежде ослабли и исчезли Лена и Ира.

«Я не знаю, кто ты. Я не знаю, как ты сделал с нами то, что сделал. Но неужели тебе мало? Я взываю к тому, что осталось от твоей души — довольно. Пожалей нас. Это ужасно, быть тут. Ужасно! Ты можешь все изменить. Ты можешь победить его. Просто удали. Удали нас. Удали нас. Удали нас. Удали» — Валя. Губки бантиком, поля соломенной шляпки прижаты ладошками к ушам.

Клик-клак.

«Умоляю тебя!»

Я нажал «отписаться от комментариев» и отключил смартфон. Подошел к окну, глядя в дождь. Что, Валя? Теперь я что-то для тебя значу, да? Теперь ты снизошла написать мне, да? Вот только поздно. Поздно. А в следующем году и до Марины дойдет, что у «того мутного типа» тоже есть чувства.

Губы искривились в улыбке, хотя на душе было паршиво. Ветер срывал с тополей желтую листву. По мокрому асфальту спешили куда-то люди-зонты.

Я не помню почти ничего до того дня, когда наткнулся на эту фотографию на стене брошенного аккаунта. Скорее всего, из-за того, что жизнь моя была бесполезным существованием в клетке из слабого мяса. Но все изменилось, когда с раскрытой картинки на меня посмотрел Человек с Зонтом.

Уже через неделю перед монитором захлебнулась кровью Анжелина, «десять тысяч за час, только с двумя презервативами, есть справка», а я сидел рядом, залитый кровью «элитной проститутки», и рыдал, потому что Он отвернулся и не принял мою жертву.

Потому что тогда я еще не понимал, чего Он хочет.

Где-то в глубине души я осознаю весь ужас того, что Он делает с ними. Где-то в глубине души виню себя в том, что помогаю Ему.

Но чего только не сделаешь ради любви.

Собачка (Ленинградская область, Приозерское направление)

(Ленинградская область, Приозерское шоссе)

От секущего ливня капот «логана» окутало водяное облако. Дворники с неприятным скрипом мотались по лобовому стеклу, но их самоотверженная работа пропадала втуне. Дождь яростно хлестал застрявший на проселочной дороге автомобиль и вспенивал воду в раскисшей колее. Призрачная стена мрачной хмари сожрала окружающий мир, погрузив машину в шипящее небытие. Поля справа, хлипкий кустарник слева и вышка электропередач где-то впереди — стихия спрятала все.

Вымокшая Света скорчилась на водительском сиденье и отжимала волосы, слушая голос бодрого радио-ведущего.

—Мои соболезнования всем тем, кто надеялся пожарить шашлычков за городом. Синоптики это вам не минздрав, ха-ха. Но не надо унывать. Уже завтра нам обещают тепло и солнце, так что держите за погоду кулачки и наслаждайтесь новой песней Влада Ашимского. Сегодня ты станешь моей, обещает он. Поддержим Влада, вдруг ему действительно перепадет в этот дождливый весенний день!

Двигатель «логана» мурлыкал, радуясь передышке. Задавали ритм безумные дворники. Шумела печка, гоняя теплый воздух по салону и сражаясь с запотевающими стеклами. Света скинула куртку и бросила ее на заднее сиденье, затем стянула кофточку, чувствуя, как тело покрывается мурашками. Зубы сами собой застучали друг о друга.

Как же там холодно!

Света протянула руку к рычажку обогрева, попыталась вывернуть его еще чуть правее. Добавить еще чуточку тепла. Пальцы скользнули по пластику. Тщетно. Уже на максимуме.

— Лучше бы я умерла, как папа, — сказала Тоня.

— Нельзя так говорить, — Света машинально пожурила дочку, посмотрела на телефон. Потертый белый Самсунг угнездился в подставке на лобовом стекле. Связи нет.

И вот что ей теперь делать?

Тоня надулась и погрузилась в свой смартфон, примеряя платьица нарисованной большеглазой кукле.

«Сегоооодня, сегоооодня ты станешь моеееееей», — надрывался в динамиках безвестный Влад.

Битый час Света пыталась спасти засевшую на проселке машину. Она выломала почти весь кустарник у дороги, заработав множество противных ссадин. Она подпихивала чертовы ветки под колеса, так как видела нечто подобное в каком-то фильме, но стоило нажать на газ, как хлипкий хворост перемешивался с жирной грязью и улетал прочь, а «логанчик» зарывался в колею еще глубже. Двигатель выл, плевался черным дымом, наполнял салон вонью чего-то горелого, но автомобиль не двигался ни вперед, ни назад. Так что Светлана лишь промокла до нитки да зря ободрала руки о проклятые кусты.

Не надо было ехать сюда. Не надо. Что за черт дернул ее собраться и пообещать дочке ночевку в самом настоящем деревенском домике? Неужели настолько сильно хотелось посмотреть на наследие Коли, полгода назад уснувшего за рулем своей «гранд витары» и вылетевшего лоб в лоб к лесовозу?

С осени стоял дом, и еще выходные простоял бы! А тут еще Вика Тереньтева звала в Икею погулять, посмотреть абажурчики для ее спальни. Перекусили бы в ресторанчике, поболтали…

Но чего уж теперь говорить… Любопытство. Этот дом достался Коле от деда, но муж никогда не привозил сюда семью. Мало того, он очень злился, когда Света робко предлагала съездить на выходные в его деревню…

Хотя сам проводил там много времени. Всегда один.

Один ли?

Боже, как же холодно. Света посмотрела в зеркало заднего вида, на то приближающуюся, то удаляющуюся стену ливня. Стоила ли тайна Коли таких мучений, а?

Честно говоря, к гибели мужа Света отнеслась с равнодушием. Так бывает. Иногда люди оказываются не в том месте, не в то время. Иногда что-то случается. Неожиданно для всех, непременно трагичное, но неизбежное.

Впрочем, для нее Николай умер несколько лет назад, когда ушел к длинноногой официантке из «Баскин Роббинс» на Московском. С тех пор он даже с дочкой не виделся, ограничиваясь жалкими десятью тысячами в месяц и дежурными вопросами в смс. О разводе ни он, ни она не заикались, хотя как та сучка не выклянчила у Коли печать в паспорте, Света не представляла.

Вообще, больно было только первые два года. Действительно больно. Потом как-то привыкла. На мужчин других смотреть не могла, жила себе женой без мужа. Ждала чего-то.

И вот теперь вдова.

Дождалась.

«Вдова», — одними губами промолвила Света. Дождь чуть отступил, преобразился, и тут же посветлело. Ох, неужели закончится?!

— Мам, смотри, собачка!

Света посмотрела направо: на широком и перепаханном поле, ограждающим проселок от шоссе, появился черный с рыжими пятнами пес. Весь мокрый от дождя, он неторопливо вынюхивал что-то в развороченной тракторами жирной грязи.

Шоссе… Если пойти прямо через поле, то она доберется до трассы и сможет попросить о помощи. Вот только дождь, и извозится вся! Вернуться по проселку до развилки? Эта чертова дорога тянулась вдоль полей километра два, не меньше. Тому идиоту, который ее спланировал, нужно было бы оторвать руки.

Отправиться по раскисшей дороге, под дождем, в поселок? Вдруг там найдется кто-то из местных и сможет помочь? И тут возникали сложности. Оставить девочку в машине? Ну уж нет. Тащить ее за собой по такому ливню? Тоже глупости. Но если идти, то с Тонькой!

Света чуть не выругалась.

— Какая классная! — прощебетала дочка. Игрушка в телефоне ей наскучила, и Тоня прилипла носом к стеклу автомобиля, наблюдая за мокрым псом.

Тот остановился, будто почувствовал внимание, поднял голову, и Света почувствовала на себе взгляд животного. В низу живота похолодело. Черт. А если он бешеный?

Иногда что-то случается…

«Просто сегооодня ты станешь моеееееей», — всхлипнул напоследок магнитольный Влад, и его сменил голос ведущего.

— А мы продолжаем субботнюю программу по заявкам. И у нас уже есть звоночек! Оп-па! А вот и он! Здравствуйте!

— Привеееет!

— Я вижу, у вас хорошее настроение! Представьтесь, пожалуйста!

—  Меня зовут Степан! Привет Купчино! Привет Тонечке-лапочке! Я очень тебя люблю! Поставьте, пожалуйста, для нее песню Саши «Куда ты залезла, сука!»

— Отличный выбор, Степан из Купчино, надеюсь, Тонечка его оценит, ха-ха-ха!

Света уставилась на магнитолу. Ничего себе заявка!

— И наш сегодняшний эфир продолжает песня Саши: куда ты залезла, сука!

Сумасшедший дом. Света покосилась на дочку: услышала ли она слова диджея? Девочка увлеченно следила за животным и, слава Богу, не обращала внимания на музыку. Не желая отвечать на вопросы Тони о глубоком смысле такой песни, Света переключила радиостанцию на канал, где грустно играло фортепьяно. Лучше так.

— Ой, она к нам идет, мам!

Пес с безвольно опущенным хвостом медленно трусил по полю, не сводя взгляда с машины. На расстоянии около пятидесяти метров зверь остановился, оглянулся, а затем сел, склонив голову на бок и словно не замечая дождя, барабанящего ему по склоненным кончикам черных ушей. Света зачарованно смотрела, как по шкуре псины бегут ручейки.

Незатейливую мелодию оборвал резкий звук помех, сквозь который пробился уже знакомый голос ди-джея, будто канал налез на канал.

— Не переключайся! Не смей переключаться! Ха-ха!

Сердце дало сбой, отчего в груди екнуло. Ладони вспотели. Господи, что это было? Мелодия вернулась, вторя стуку дождя по крыше автомобиля, а Света по-прежнему смотрела на магнитолу, будто вместо нее из торпеды шипела гадюка.

— Мамочка, давай ее возьмем?

Пес на улице присел на задние лапы, и, будто робко здороваясь, поднял передние. Из распахнутой, словно улыбающейся пасти вывалился розовый язык. Одним словом — очаровашка.

Может, ей показалось? Просто наложилось на тоску фортепьяно что-нибудь с другого канала, вроде: «а теперь минутка рекламы — не переключайся, не смейте переключаться, ха-ха». Ну да, так, скорее всего, и было.

— Мам?

— Нет… — опомнилась Света. Пес вздрогнул, обернулся, будто его окликнули, плюхнулся в грязь и сделал несколько шагов к машине. Что у него с глазами?

Зверь вновь сел. Но на этот раз очень медленно, плавно. Не сводя мертвого взгляда со Светы.

— Ну мааааам…

—Не переключайся, сука! — затрещало радио, и Света дернулась, выключив магнитолу, будто сбросив с обеденного стола жирного рыжего таракана.

— Мам? — обернулась удивленная Тоня. — А почему ты выключила музыку?

— Ты ничего не слышала? — вырвалось у Светы. Боже, и это ее голос? Сиплый, сдавленный? Но что происходит?

— Неееет. Мам ну давай ее возьмем! Смотри, какая! — дочка счастливо засмеялась, отвернувшись.

Щелкнул центральный замок. Света заблокировала двери машины, напряженно глядя на сидящего пса и все еще не уверенная в том, что не придумала сама себе голос из магнитолы. Кто-то балуется? У Коли была рация, которой он иногда для развлечения глушил те или иные частоты. Может, и здесь какая-то сволочь развлекается?

Пес изогнулся и задней лапой принялся чесать себе шею. Затем посмотрел куда-то налево, ощерился, прижал уши и потрусил прочь, обратно в поле.

Только сейчас Света поняла, что не дышит. Шумно вдохнула пропахший сырой одеждой воздух и откинулась на спинку, унимая лихорадочный барабан в груди. Господи, что с ней?! Перепугалась, как девчонка. Нет, надо выбираться отсюда. Дождаться, когда кончится дождь, взять зонт на всякий случай, и вместе с Тоней пойти в поселок. Там наверняка кто-то есть — на дороге были свежие следы то ли трактора, то ли какого-то вездехода.

Хоть какой-то план действий прогнал необъяснимый страх прочь. Ну, показалось. Бывает. Людям на нервах иногда и не такое чудится. Глицин перед сном недельку, и все как рукой снимет. Или афабазол.

Вот только включать радио Светлане не хотелось.

— А почему мы не можем завести песика, мам? — спросила дочка.

— Потому что собачкам хорошо в деревне, а в городе им неуютно и плохо.

— А почему тогда их столько у нас на улице? У Машки Тиязовой есть собачка, у Витьки.

— Потому что их мамы и папы глупые, лапушка моя. А твоя мама не такая!

Тоня весело засмеялась любимой присказке Светланы.

Дождь преобразился в ленивую морось. Склонившись к рулю, Света посмотрела на небо. Ей показалось, будто в рваных темных кружевах проступила бледная голубизна.

— А я бы хотела такую собачку. Я глупая, да?

Светлана улыбнулась одними губами, выпрямилась, бросила взгляд в зеркало заднего вида и замерла. Боже…

Вдоль проселка в их сторону полз коричневый от грязи пикап. Огромные колеса с глубоким протектором без усилий тащили старую тушку внедорожника по полю в паре метров от колеи. Машина кренилась то на один бок, то на другой, то проваливаясь в ямы, то выбираясь отсюда. Яркие фары на крыше резали дождливую хмарь, дворники стирали со стекла летящую из-под колес бурую жижу.

Есть Господь на свете! Есть!

Натянув сырую кофточку, Света схватилась за зонт и открыла дверь.

— Мааа? — удивилась Тоня.

— Сиди смирно, я сейчас.

Дочка обернулась и увидела приближающийся пикап.

Кроссовки противно хлюпнули в грязи, хлопнул раскрывшийся зонт. Света обошла «логан» спереди, чтобы оказаться на пути пикапа, и замахала рукой, привлекая к себе внимание. Тарахтящий вездеход со скрипом, жуткими стуками подвески и завыванием двигателя продрался сквозь последние метры бездорожья и остановился рядом. Открылась дверь со стороны пассажира, и на поле выпрыгнул пожилой мужчина в высоких резиновых сапогах и зеленом дождевике, накинул капюшон на голову.

— Здравствуйте! Помогите, пожалуйста!

— Ну и занесло вас, — бодро проговорил пассажир. С веселой ехидцей посмотрел на застрявший «логан». Заскрипело стекло со стороны водителя, явив Свете мужчину лет тридцати с рыбьим взглядом и свернутым набок носом.

— Додумались же на пузотере сюда переть, — буркнул он.

Пожилой заглянул под днище Светиной машины, выпрямился и широко улыбнулся:

— Намертво села. Дернем, Саш?

Водитель скривился:

— Виктор Артемыч, какой смысл? Два километра ее на себе тащить? Даже я тут с трудом проезжаю. А с такой банкой на хвосте сами сядем. Лебедку цеплять не за что, так что только волоком. Чего ты тут вообще забыла?

— Дом у меня тут. От мужа достался… Николай Степанов.

— Степанов? — нахмурился Саша.

— А! Это за Кузьмичевыми сруб? — пригладил усы пожилой и глянул на нее с интересом. — Ну да, он. Это его собака по округе воет, Саша.

Водитель сплюнул:

— Пристрелить ее надо.

— Да, давно не заглядывал к нам Коля, — закивал Виктор Артемыч.

— Умер он… В том году. А что за собака? — удивленно проговорила Света.

— Умер? Вот дела… Соболезную. А собака — вон она, — Виктор махнул рукой в поле, — не дается никому, глупая животина. Убегает. Мы ее подкармливаем, как обычно, но в этот раз Николай как-то долго не было. Теперь понятно, почему. Что ж… Жаль Колю, конечно. Молодой же еще был. Вы, стало быть, дом решили проведать?

— Да…Никогда тут не была, и вот… — она растерянно посмотрела в поле. Этот пес — Колин?!

— Головой надо думать, когда на такую дорогу в таком корыте выезжаешь— - недружелюбный Саша поморщился. — В прошлом году тут по весне широкий застрял, а ты на этом вот говне влезла.

— Широкий? — не поняла Светлана.

— «Джип Гранд Чероки», — охотно расшифровал Виктор Артемыч. — Видать, хозяин бросил машину и своим ходом ушел. Дрянь техника, гнилая насквозь. У меня племянник так свою машинку в Карелии оставил, километрах в пятидесяти от Сегежи. Так и продавал потом, с самовывозом, хе-хе. А широкий тут все лето простоял, мы оттащили его в сторонку, чтобы никому не мешал, у нас так каждую весну подарочки от путешественников остаются. Обычно из центра их сразу на эвакуаторе забирают, а широкий до осени торчал. Но вы не волнуйтесь, женщина, вас — вытащим. О, привет!

Пожилой помахал рукой прилипшей к стеклу Тоньке.

— Еще и с ребенком… — отметил это мрачный Саша. — Совсем головы нет.

Свете очень хотелось сказать ему что-нибудь гадкое, но ей нужна была помощь.

— Не ворчи, Саша. Надо помочь человеку.

— Да поможем, чего делать. Михалыча выдернем, пусть свой трактор сюда гонит.

— Вот, ничего страшного, женщина! Посидите тут, а мы туда-сюда метнемся и вернемся с трактором уже.

— У меня есть деньги, я заплачу! — протараторила Света и полезла за кошельком.

— Да бросьте, — махнул рукой Виктор. Саша лишь смерил ее рыбьим взором и закурил. — Так что садитесь в машинку и ждите нас.

Света посмотрела в кабину пикапа, на заднем сиденье которого обнаружился склад каких-то гнутых деталей. На языке крутилась просьба, чтобы их с дочкой подвезли до деревни. Оставаться на поле не хотелось совсем, но вряд ли этот угрюмый Саша пойдет навстречу. Она живо представила себе очередную брезгливую гримасу водителя пикапа. Боже, какой мерзкий человек.

— Поехали, Виктор Артемыч, — бросил Саша. — Раньше сядем, раньше выйдем.

— Не скучайте, мы быстро, — улыбнулся Виктор и вернулся в пикап. Двигатель взревел, и тяжелый вездеход пополз прочь, оставив замерзающую Светлану под зонтом.

Километр туда, там пока они найдут своего Михалыча, пока тот запряжет свой трактор, пока они приползут обратно. Наверное, не меньше часа пройдет. Но зато теперь было, чего ждать. Теперь не нужно терзаться мыслями, как выбираться отсюда. Если повезет, то ее дотащат прямо до шоссе и оттуда она уедет прочь, домой, а там скинет с себя все мокрое и завернется в пушистый, теплый халат. Может быть, закажет пиццу, включит дочке мультики и забудет об этом проклятом месте навсегда.

И вина… Обязательно вина подогреть!

С сердца свалился невыносимый груз, и даже водитель Саша перестал казаться самым распоследним ублюдком.

Света повернулась к машине, подмигнула дочке и увидела, как та показывает на что-то за ее спиной. Обернулась.

Колин пес вернулся. Он сидел метрах в двадцати от нее, подняв лапки и чуть помахивая ими, будто приветствуя и подзывая.

«Подойди. Подойди ко мне», — говорили безжизненные глаза. Свету передернуло.

— Пошел вон! — крикнула она. Зверь повел ушами, распахнул пасть и протяжно зевнул.— Пошел вон! – Света наклонилась, подхватила с земли комок жирной грязи и швырнула его в сторону пса. Грязь плюхнулась на поле в нескольких шагах от животного, но то никак не отреагировало на угрозу. Лишь кончики ушей дернулись.

Света сделала шаг к собаке, надеясь напугать приставучую тварь, и остановилась. Из груди зверя донеслось угрожающее, булькающее рычание. Что-то захрипело внутри пса, будто гнилые легкие стали лопаться под напором воздуха.

А вдруг нападет?

Иногда что-то случается…

Щетка. В машине.

Светлана попятилась назад, взглядом удерживая тварь на месте. Ей подумалось, что если она моргнет или отвернется — ублюдочный пес бросится на нее, с рыком вцепится в ногу, потом мокрые лапы опрокинут ее в грязь, и она почувствует гнилостное дыхание на своем лице. А затем…

Пес не шевелился, пристально наблюдая за отступлением человека.

Света машинально закрыла рукой горло и опустила ее, только когда забралась обратно в теплую, спасительную машину.

—А мы вновь говорим вам всем «добрый день» и принимаем звоночки! — радостно сообщила ей магнитола.

Тоня сидела у окна и улыбалась собачке.

— Ты включила радио?

Дочка кивнула:

— Мне скуууучно.

— И у нас на линии уже есть первый дозвонившийся. Здравствуйте! Представьтесь, пожалуйста!

— Пусть она погладит пса! Пусть она его погладит, грязная шлюха! СУКА, ДАЙ ЕЙ ПОГЛАДИТЬ ПСА! — заорал хриплый голос из колонок. Света схватилась за грудь, дышать стало трудно.

— О, вы заходите с козырей, ха-ха.

— Я найду тебя. Я вспорю тебе твой жирный живот и выпотрошу, если ты этого НЕ СДЕЛАЕШЬ!

— Тоня… Что это?

— А? – Дочка обернулась, глаза ее сверкали. — Не знаю. Тетенька передает привет кому-то, а что?

Света приложила руку к своему лбу. Такое чувство, словно сковородки коснулась. По телу пробежала болезненная дрожь.

Пес подошел к машине поближе, сделал стойку напротив окна Тони, призывно мотнул головой, тявкнул и опять махнул лапами.

— Можно я ее поглажу, ма?

— Нет! — крикнула Света. — Нет! Нельзя!

Она вновь вырубила магнитолу, и пес за окном вонзил в Светлану безжизненный взгляд черных глаз. Проклятье, он что, связан с радио?!

— Она такая милая…

— Это плохая собака, Тоня!

— Она не может быть плохой, ма! Ты посмотри на нее! Она вся промокла, она дрожит. Ма!

Тело пса действительно подрагивало. Вот только от холода ли… Света нашарила на заднем сиденье щетку. Китайский пластик… В багажнике должна быть монтировка. Но где?! Господи, как так вышло, что она оказалась под строгим надзором пса бывшего мужа?!

Мигнул зеленый огонек магнитолы, прокрутилась заставка «Пионера», и салон наполнил злой голос:

— Не надо было сюда приезжать!

Она могла поклясться всем чем угодно, что эту фразу произнес Коля. Света выдернула панельку из слота, отломив скобочку крепления, и отбросила в сторону.

— Мам? — Тоня смотрела на мать с изумлением и страхом. — Что с тобой, мам?

— Неужели ты не слышишь? — с какой-то обидой проговорила Света.

— Что, мам?

— Голоса, Тоня!

— Я ничего не слышала…

Свете вспомнилась бабушка Зина, которая на склоне лет погрузилась в какой-то свой, замкнутый мирок. Они всей семьей жили тогда в коммуналке, и маленькая Светка боялась сумасшедшей родственницы до дрожи в ногах. Раздавленная годами, та вечно сидела у окошка, улыбалась и говорила с кем-то невидимым. Часами, днями, неделями — вела беседы и смеялась над ответами.

А потом шагнула из этого самого окошка.

Где-то Света читала, что безумие передается по наследству. По спине пробежал холодок.

— Мам?

— Помолчи немножко!

Тоня обижено поджала губки. Совсем как Коля в моменты ссор. В сердце кольнуло раскаяние.

— Прости, лапушка. Мамочка устала.

Дочка не ответила, она повернулась к окну и смотрела на пса. Тот сидел в двух шагах от машины, в стойке-свечке, чуть покачиваясь взад-вперед и гипнотизируя ребенка.

Надо дождаться мужчин. Они вернутся и прогонят эту тварь. Вытащат машину с этой проклятой дороги, а затем Света уедет в город и никогда-никогда больше не сунется в этот чертов поселок. Надо просто подождать.

Сердце подкатило к горлу. Стало трудно дышать. Голова закружилась, и Света вцепилась в руль, борясь с дурнотой. Вдох, медленный выдох. Вдох, медленный выдох. В салоне «логана» вдруг стало очень тесно. Ей показалось, что вот-вот крыша прогнется, придавливая людишек. Что захрустят двери, вминаясь внутрь и впиваясь в теплую плоть беззащитных пассажиров.

— Черт… — выругалась она.

Вдох-выдох. Вдох-выдох.

— Я хочу писать, — ворчливо сообщила надутая Тоня.

— Потерпи…

Света отпустила руль, взяла щетку, лежащую на коленях. Эта собака всего лишь собака! Пара ударов научат ее держаться подальше от…

Жены хозяина…

— Не буду! — буркнула Тоня и быстро щелкнула замком, открывая дверь.

— Нет! — крикнула Света, потянулась за дочкой и схватила ее за руку.

Пес с радостным тявканьем подскочил к машине, и в следующий миг ладошка Тони опустилась на его мокрую голову.

Света почувствовала дрожь в теле, словно коснулась оголенного телефонного провода. Не смертельно, но неприятно.

— Ой, а почему она совсем не мокрая?! — засмеялась дочка. Света втащила ее обратно в машину.

Пес тявкнул. Насмешливый взгляд животного вонзился в глаза Светланы, и зверь попятился.

Что-то изменилось. Что-то изменилось!

Эти слова бились в сердце, кружили в мыслях, готовы были сорваться с языка. Света с отчаяньем и страхом прижала дочку к себе, прислушиваясь к ощущениям. Сквозь открытую дверь шуршал дождь, журчала вода в колее, тихо урчал мотор «логана», но все это звучало уже иначе. Словно сквозь пуховое одеяло.

Почему-то заболели глаза.

Иногда что-то случается…

— Она совсем не мокрая, мам! Такая классная! —восторженно захлебывалась Тоня.

Пес пятился назад, в поле, не сводя голодного взора с машины.

— Закрой дверь, Тоня, — скомандовала Света, тщательно скрывая облегчение. Неужели обошлось? Боже, неужели обошлось, и эта тварь ушла?

— Хорошо, мам…

Дочка потянулась к ручке двери, и Света оцепенела от ужаса, увидев, как детская кисть погрузилась в пластик.

— Ой, а что это, мам?! — Тоня еще несколько раз попыталась схватиться за ручку, но пальцы тонули в ней. — Как смешно! Мам, смотри!

Света несколько секунд опустошенно наблюдала за дочкой, и за тем, как капли дождя барабанят по обшивке двери, как брызги попадают в салон машины и пронзают тело Тони насквозь.

Она попыталась открыть свою дверь, но рука не встретила никакого сопротивления и провалилась наружу.

Света растеряно посмотрела на чертову тварь, отступающую в поле. Что она с ними сделала?

— Спасибо, что провели это время с нами, — вновь очнулась магнитола. Голос, прежде бодрый, замедлился, словно у старинного граммофона закончились силы, и игла принялась выжимать из пластинки зловещие звуки. — Пришл-оу времия проща-а-аться. Вре-е-еми-а-а-а у-у-ужи-и-на-а-а…

Тоня испуганно уставилась на маму. Нижняя губа девочки задрожала, глаза моментально наполнились слезами.

— Мама, что это? — прошептала она. Света обняла дочку и прижала ее к себе. Странно. Она чувствовала ее тепло. Чувствовала ее запах.

Но больше не было ничего. Ни тепла печки, ни сырости чехла на сиденье, ни освежителя-елочки… Ничего.

Воздух вздрогнул. Словно мир содрогнулся. Мигнуло небо. Света зажмурилась и покрепче прижала к себе Тоню. Сердце подобралось к горлу и больно-больно колотилось там колючей дробью.

Снаружи раздался низкий хрип, и Света открыла глаза. Метрах в двадцати от «логана» из чрева поля выбралось то, что когда-то определенно было человеком. Когда-то давно… Скорченный монстр, будто затянутый в смирительную рубашку и обнимающий себя за плечи, продрался наружу и резко, ломано огляделся, вытягивая длинную шею. Черный язык вывалился изо рта чудовища. На землю капала вязкая, смолянистая слюна.

Рядом с порождением земли сидел уже знакомый пес.

Загонщик.

— Мама, отпусти меня! – пропыхтела Тоня, но Света лишь крепче обняла дочь. Она не должна видеть этого. Не должна.

И Света не должна… Надо бежать. Куда угодно! Этот монстр в поле…

Бежать!

Тварь в поле подняла голову и явила безглазую морду с пастью-воронкой. Медленно расправились тощие паучьи руки. На голове монстра красовалась нелепая вязанная синяя шапка с помпоном и бегущими белыми оленями.

Точно такую же носил Коля.

Боже мой…

— Идем, Тоня… — сдавленно прошептала Света. — Идем.

Она протащила дочку сквозь ставший призрачным «логан» и оказалась на дороге. Но замерла, увидев, что на дороге появился трактор. Тарахтя, он полз по грязи, а следом за ним крался уже знакомый пикап.

Где-то в глубине ее души еще оставалась надежда на то, что не все потеряно. Что мужчины на ревущих автомобилях прогонят тварь прочь. Что все вернется назад. Что она почувствует мягкий велюр салона, промокшие насквозь кроссовки.

Дочка все время пыталась высвободиться, обернуться, но Света держала ее так сильно, как могла. Главное, не позволить ей увидеть ЭТО.

Она потащила Тоню навстречу трактору, стараясь не замечать того, что ноги пронзают рыхлую землю насквозь и не оставляют на ней следов.

Там спасение. Только там, у людей.

Тварь в поле провожала ее взглядом, но не преследовала. Черная слизь сочилась из разинутой пасти на паршивого пса, свернувшегося возле монстра. Мерзкий лохматый уродец жадно глотал гнилую субстанцию, благодарно прижав уши и виляя хвостом. Хозяин вернулся. Хозяин вновь кормил его. Как всегда.

Пес вспоминал темный бетонный подвал дома Хозяина и бесформенные туши на крючьях, с которых стекал сладостный, чуть солоноватый нектар. Вспоминал стоны тех, кто ждал своей очереди в железных клетках. Вспоминал их тонкие пальцы на холодных решетках, их испуганные глаза во тьме. Вспоминал долгие прогулки по округе, когда Хозяин искал своих жертв, будучи еще в том, в прежнем обличии.

Ему так не хватало тех времен, пока голос Хозяина не призвал его вновь. Пока он не научил его новому. Пока не принес ему лакомство. О, как он был благодарен тем, кто вернул ему его Хозяина. Пусть теперь от него пахло совсем иначе, но все же…

Пес благодарно взвизгнул, прижавшись к ноге монстра.

Светлана бежала к машинам, прижимая к себе Тоню и не чувствуя ее веса.

— Отпустииииии! Мааааааааам! Мааааамаааааааа! — верещала дочка.

Мужчины помогут, повторяла Света про себя. Они приедут, и все будет хорошо. Они прогонят эту проклятую гадину в поле. Монстр не посмеет напасть! А если его нет и не было никогда, если она сошла с ума — то они найдут в машине пускающую слюни мамашу, вызовут, кого надо, и история хотя бы для Тони закончится хорошо. Ведь, скорее всего, Света просто сошла с ума. Бывает. То, что она видела, то, что она слышала — никак не могло быть правдой.

Когда до трактора осталось не больше сотни шагов, Света закричала:

— Помогите! Помогите, пожалуйста!

Она уже видела небритое лицо водителя в бейсболке. Видела, как мужчину болтает из стороны в сторону на кочках. Видела в кабине пикапа противное лицо Саши с сигаретой в зубах.

Видела пустоту в их глазах. И уже в тот момент все поняла. Поняла, но продолжила кричать:

— Помогите! Помогите нам! Прошу вас! Умоляю! — Она остановилась на пути трактора. И железный конь проехал сквозь нее, не заметив мать с дочкой на руках.

Света еще крепче прижала к себе Тоню и всхлипнула. Медленно обернулась к полю.

Тот, кто при жизни был Николаем Степановым, так и не пойманным «похитителем с Приозерского шоссе», ждал этого мига. И как только обреченный взгляд бывшей жены уперся в его мертвые глазницы — проклятый за свои грехи Коля сделал первый шаг к добыче.

Нечто серое (Ленинградская область, Выборгское направление)

Стас за всю дорогу не произнес ни слова. Он слушал музыку, барабанил по рулю пальцами и то и дело смотрел на часы. Лишь когда по обе стороны от расчищенного грейдером шоссе поплыли укрытые снегом летние дома – он будто очнулся от спячки и отстраненно сообщил:

- Где-нибудь здесь.

Мишка сидел сзади, прижавшись виском к стеклу, и ощущая головой каждую неровность дороги. После слов Стаса он плотнее стиснул челюсти. Словно это могло прогнать из сердца тревогу.

Автомобиль свернул на узкую дорожку-желоб, с высокими снежными бортиками. Прокрался под ослепительным фонарем, цепляясь за снег днищем, и ткнулся в тень у запорошенных зарослей. Двигатель замолчал. Стас открыл дверь, сунулся наружу и жестом показал: «Выметайтесь». Мишка нашарил рычажок, потянул его и толкнул дверцу. Холод лизнул лицо. Под ногами скрипнул снег.

Воздух здесь был чуточку пронзительнее, чем в нижнем Дубово. Свежий такой. Бодрящий. А еще тут царила непривычная, тяжелая тишина, от которой начинался звон в ушах.

Пиликнула сигнализация. Моргнула аварийка. Мишка посмотрел туда, откуда они приехали. На луч света, из-за которого окружающий мир казался еще темнее. Что же он делает, а? Что он делает?

- Ну, че, - сказал Стас, достал зажигалку «Зиппо» и крутанул колесиком, высекая искры. Затем, не сводя взгляда с Мишки, прикурил. Свежесть зимнего Дубово приобрела привкус «Винстона». – Готовы?

- Да, - сказал Николя. В жизни его звали Николай Французов, но кто-то лихо слепил из его имени и фамилии девчоночье прозвище «Николя» и оно прицепилось навсегда.

- Ну, тогда потопали.

Стас шагнул к снежному валу, образованному грейдером, поднялся по смерзшемуся снегу и перевалился через невысокий забор. Мишка тяжело вздохнул. Снова обернулся.

Ему показалось, будто сзади прошелестел снег. Мишка прищурился, неторопливо огляделся. Над снежными шапками, укрывшими густые заросли кустарника, поднимался крутой холм, облепленный черными коттеджами. Там, в благополучном районе, кое-где виднелся свет в окнах. Верхнее Дубово. Пристанище богачей.

Около минуты Мишка стоял, вслушиваясь в ночь. Тихо. Показалось.

- Мых? – громким шепотом окликнул его Николя. Он уже преодолел снежный бруствер и нетерпеливо топтался по ту сторону.

Во всех смыслах – по ту сторону. Забора, закона, жизни. Черт, что Мишка тут забыл?

- Угу.

Он перебрался через хлипкий забор и зашагал к товарищам, инстинктивно стараясь ступать след в след. Стас с недовольным выражением лица дождался, пока Мишка подойдет поближе, покачал головой и, все также молча, пошел дальше, проламывая наст тяжелыми ботинками. Он совсем не скрывался. Топал себе вперед, словно шел от своего дома к туалету. Даже насвистывал.

Ну да, что ему терять… У Стаса грешки и потяжелее водятся.

Краем глаза Мишка вдруг отметил движение справа от них. Остановился и пристально вгляделся в темноту.

- Ты чего, Мых? – сипло спросил у него Николя. Он натянул черную вязаную шапочку почти до глаз, ошибочно полагая, что так выглядит угрожающе. Мишка не пытался разубедить лопоухого приятеля в бесполезности такой маскировки. Безобиднее Николя в Дубово были только ботаники - братья Алексеевы.

- Ничего…

Он зашагал следом за Стасом, безошибочно угадав дом, к которому тот направлялся.

***

Черт, всего полтора часа назад его жизнь была уютной, теплой и безопасной. Она пахла «Нескафе» и жареным беконом. Бубнила телевизором из комнаты отца и звенела посудой с кухни. Простая такая, будничная жизнь. И чего ему дома не сиделось?

Мишка переступил с ноги на ногу и уткнулся носом в высокий воротник пуховика. Холодно. Руки в теплых перчатках он засунул в карманы и исподлобья поглядывал по сторонам, стараясь не показывать своего страха или же неуверенности. Если Стас заметит... Хотя, черт с ним, со Стасом, главное, чтобы слабость Мишки не увидел Николя. Вот уж никак не хотелось, чтобы лучший друг посчитал его за труса.

Вот почему это произошло именно сегодня? Почему он не отказался? Ведь можно было сказать, что неважно себя чувствуешь, или что нужно помочь маме, фантазия штука такая, может предложить массу вариантов. Но когда Николя появился на пороге и сказал: «Пора» - Мишка лишь кивнул.

Его друг был одержим желанием попасть в окружение Стаса. Одержим настолько, что заразил и Мишку. Каждый божий день Николя повторял, что они должны быть готовы, что им дадут только один шанс, и его нельзя упустить. Мишка кивал. Сомневался, но кивал. Докивался.

Стас Корягин, по прозвищу, как ни странно, Бык – был известен на все Дубово как самый лихой хулиган. Двадцать три года, крепкий, смешливый, со злыми льдинками в серых глазах. Он рассекал по городку на тонированной «ладе» с огромной наклейкой на заднем стекле: «Ноггано», буквы Г в которой образовывали два пистолета. В магнитоле постоянно бубнили русскоязычные рэперы, иных Стас не признавал. Прокатиться в машине Быка почитал за честь каждый парень в школе. Ты сразу становился игроком высшей лиги. «О!», скажут в классе, «да это же Мишка, он с Быком знается»! «Видели, он вчера у «Полушки» с ним в машине пиво пил?» Лестно услышать о себе такое. Приятно быть опасным.

И даже сидеть в шестилетней «Ладе», пропахшей никотином, перегаром и освежителем «елочка» было действительно круто. В чехле водительского сидения обнаружился чей-то лифчик кремового цвета, и Мишка тайком, надеясь, что никто не видит, потрогал кружевное белье. Будь у него машина, на заднем сиденье вполне могла оказаться и Светка из десятого «А». Они бы целовались… Интересно, что она скажет, когда узнает об однокласснике, с которым общается сам Бык?

Почему-то представилось, как первая красавица класса, голубоглазая блондинка с изящной стрижкой «каре» во время урока не сводит с него заинтересованного взгляда, а потом приоткрывает ротик и облизывает губы розовым язычком. И в глазах ее настоящий призыв. Как в фильмах для взрослых. Мишка видел, как это бывает. Как-то Николя прислал ему ссылку на порносайт, на «исключительнейший ролик». От того, что происходило на экране – Мишка удовольствия не получил. Две женщины и мужчина занимались сексом, но каким-то грязным, грубым. Однако выключать ролик он не спешил, и потом увидел ЭТОТ взгляд у брюнетки. Мимолетный, брошенный в камеру, и возбудивший его так сильно, что в тот день пришлось застирывать трусы. А этот голодный, жаждущий взгляд мучил его еще много ночей. Заставлял делать постыдное.  Думать о постыдном. Представлять Светку лежащую на спине, и ее глаза, затянутые ЭТИМ чувством…

Боже, о чем он думает?

Мишка поежился. Вокруг угрожающе молчали занесенные снегом дачи. Хлипкие, холодные деревянные монстры с заколоченными окнами. Летом тут много народу живет. Ради них даже открывался небольшой магазинчик в конце улицы. А зимой…

Зимой тут бывает жутко. И если бы не огоньки на Верхнем Дубово...

Звякнуло разбитое стекло. Так оглушительно, что, у Мишки зашлось от испуга сердце. Но он сдержался. Он как заведенный повторял про себя, что никого в округе быть не может. Что они могут устроить здесь хоровое песнопение, и никто о нем не узнает. Тоже мне, приключение. Прогуляться по брошенным до весны участкам и влезть в пустой дом.

Вообще в этом районе Дубово Мишка бывал часто. Ему нравилось бродить по вымерзшим улочкам, мимо холодных дач. Тишина, снежинки в свете фонарей, черное звездное небо. Далекий стук колес с железной дороги. Благостное, спокойное местечко.

Он в очередной раз шмыгнул носом и вновь покосился назад. Взгляд зацепился за черный квадрат сарая, рядом с поленницей. Что-то не так. Что-то явно идет не так.

Стас грязной тряпкой, обмотанной вокруг руки, очистил узкую раму от осколков. Во рту у него торчала сигарета, и красный огонек то вспыхивал, освещая хищное лицо, то угасал в клубах пара и дыма.

- Тихо! – прошипел вдруг Николя. – Вы слышали?

Мишка был готов поклясться, что слышит только то, как колотятся три сердца в темноте, и не более того. Но тут же вспомнилось уловленное движение и странный шелест снега там, у машины. Он вновь посмотрел на громаду соседнего дома. Что если кому-то из дачников вздумалось приехать сюда на выходные в январе? Что если хозяин, увидев во дворе соседа троих дурачков, уже вызвал полицию, а теперь стоит у окна, не включая свет, и наблюдает?

Может, отказаться? Сказать, что ну вас ребята, к черту, я передумал? Тебе надо, Николя, ты и иди, а я домой. Да, знаться с Быком - дело почетное, но я не готов идти на ЭТО.

Вот только ничего такого восторженному приятелю, который ухватил «исключительнейший шанс, Мых, поверь мне» он не сказал. Страх перед тем, что они должны были сделать, растворился, едва Мишка представил себе снисходительные взгляды Бычьей паствы.

Вот идет парень, который зассал, братишки.

Нет, так не пойдет.

- Вы слышали, да? – быстро повторил Николя. – Клянусь, я слышал что-то!

- Не вибрируй, прыщ, - беззлобно сказал Стас, опять глубоко затянулся, огонек на миг превратил его лицо в кровавую демоническую морду. – Нет тут никого. На той стороне, - он махнул рукой куда-то за дом, - жил мент, но его инсультом прибило в позапрошлом году и теперь здесь тишь да гладь. От Вокзальной и до Советской глухо. Дома говно.

- Тогда зачем мы тут, раз дома говно? – буркнул Мишка. – Пошли бы на верхнее Дубово. Или на Еловую…

- Там на каждом доме по три-четыре сигнализации, да охрана бродит. Хочешь сразу в высшую лигу, дружок? – Стас задумчиво уставился на Михаила. – Может, сначала, на кошках потренируешься, хе-хе? – Не дождавшись ответа, он вновь глубоко затянулся, пряча сигарету в кулаке. – Время идет. Давайте резче. Кто лезет-то?

Мишка уставился на выбитое окно как на вход в преисподнюю. Вот и все. Осталось лишь переступить черту. Оставить позади беззаботную жизнь простого школьника и перебраться в мир с другими законами. Он сглотнул и почему-то представил себе взгляд мамы, когда его со скованными руками выводят из квартиры и ведут по лестнице вниз. Почему-то вспомнилась фраза, выведенная на стене между третьим и вторым этажом его подъезда. «Я студент из лесопилки, в голове моей опилки».

Как-то обидно будет покидать родной дом с таким вот лозунгом на прощание.

В голове моей опилки. Ля-ля-ля.

- Ну? - напомнил о себе Стас. Сердце быстро-быстро застучало где-то в районе горла. Пауза затянулась. Бык переводил взгляд с Мишки на Николя и курил. Он совсем не улыбался. Он смотрел так серьезно, что Мишу пробила испарина.

Чертова пауза. О, как он ненавидел эти паузы. Они всегда выпадали совсем некстати. Даже в школе, когда учитель спрашивал: «кто готов отвечать», а класс подавленно умолкал – ничего не готовивший Мишка мог поднять руку и нагло встретить очередное замечание или плохую оценку. Лишь бы не быть в этой паузе. Лишь бы вырваться из нее.

Сейчас на кону стояло будущее, в которое затаскивал его друг - Николай Французов. И пауза, гребанная пауза, уже вырвалась наружу, повисла над головами трех взломщиков и тянула к языку Миши гнилые щупальца. Во рту пересохло. Но Мишка уже чувствовал, как срывается с губ приговор будущему.

- Я пойду, - сказал Николя.

Неожиданно. Мишка даже оторопел на несколько долгих секунд, еще не веря в произошедшее. А затем шагнул вперед и протянул другу стянутый у отца фонарь. Хотелось обнять товарища. Сказать спасибо за отсрочку.

Глупое желание, конечно же.

- Давай быстрее, - хлопнул он Николя по плечу, и приятель нервно улыбнулся. Затем он кашлянул, посмотрел в темноту комнаты и засунул фонарь в боковой карман куртки.

- Да сейчас все сделаем, Мых. Все будет в исключительнейшем виде, клянусь.

Николя с кряхтением сунулся в узкий лаз между решеткой и оконной рамой. Мишка же отступил на пару шагов от дома.

И замер. В двух метрах от окна росла огромная береза, ствол весь бугрился от барашков старой бересты. На уровне человеческого роста дерево обхватывала синтетическая веревка с набором пластиковых разноцветных прищепок. Второй конец веревки вел к еще одной древней березе. А в паре метров над ней дугой провисал шланг, тянущийся от дома к колодцу в углу участка.

Мишка определенно видел, как что-то пробежало по этому шлангу. Белка?

В голове моей опилки.

Николя пыхтел, протискиваясь в узкую щель. Ему явно мешалась куртка, но он так спешил сделать то, ради чего их сюда привез Бык, что даже треск дорогой ткани не мог остановить его.

Стас бросил окурок на снег и придавил его каблуком зимних «Гриндерсов». С презрительной полуулыбкой глянул на старающегося Николя и сплюнул.

Мишке вспомнился мультфильм про Винни-Пуха, где пухлый любитель ходить в гости к друзьям застрял в норе кролика.

- Тебе помочь? Могу дать тебе хорошего пинка! – подбодрил он приятеля. Прозвучало нарочито фальшиво, захотелось самому себе отвесить оплеуху. Николя проворчал в ответ что-то нецензурное, рванулся еще пару раз, вцепился в раму, отчего задрожали уцелевшие стекла, и пропихнулся внутрь. Через несколько секунд зажегся фонарь.

- Дверь открой, дальше я сам, - Стас облокотился на решетку и вытянул шею, разглядывая небольшую комнатушку, все пространство которой съедала одноместная кровать, столик у изголовья, со старым запылившимся телевизором, и узкий шкаф для одежды.

Луч света скользнул по голубым обоям с унылым рисунком, по потолку обшитому вагонкой. Рука Николя дрожала от возбуждения. Он опустил фонарь. Толкнул дверь, ведущую из комнаты, но та разбухла и поддалась не сразу. Пришлось хорошо навалиться плечом, чтобы в проеме образовалась щель достаточной ширины. Коля посветил внутрь, обернулся на товарищей и исчез внутри.

Спустя несколько секунд в доме что-то грохнулось.

- Что это?! – испуганно спросил Мишка. Он даже присел от неожиданности, готовый сорваться на бег.

Бык равнодушно пожал плечами:

- Не вибрируй, говорю. Как-то лезли в дом, так там хозяин труп кошки в проем повесил. Сожгли его халупу нахрен, чтобы над животными не издевался.

Мишка непонимающе воззрился на Стаса.

- Ну задел он что-то, чего дергаешься, прыщ, - словно идиоту сказал тот. – Оно и рухнуло. В этих домах иногда такие склады барахла можно найти. Тащат даже с помоек, авось пригодится. Будешь? – Стас достал пачку «Винстона» и протянул Мишке. Тот не отказался. До этого он курил лишь один раз, в своей парадной, у чердака. Он тогда тщательно рассчитал время до возвращения родителей, но потом все равно весь вечер сидел у себя в комнате, как на иголках, и старался не дышать, если мама или папа заглядывали к нему. Тягостное воспоминание.

Но сейчас ему показалось, что без сигареты никак нельзя.

В ноздри ударил запах табака. Щелкнула зажигалка, и Мишка затянулся. Сдержал позывы кашля и демонстративно выпустил дым, как заправский курильщик. Бык лишь усмехнулся. Он привалился спиной к стене дома и сунул руки в карманы.

Мишка последовал его примеру. Голова закружилась от никотина. Накатила дурнота, в пальцах закололи сотни крошечных иголок. Хотелось выплюнуть сигарету, но что скажет Стас? Посмеется?

Терпеть. В прошлый раз тоже было дурно первые пару затяжек. Мишка досчитал до десяти и осторожно приоткрыл глаза.

Шланг, что тянулся от дома куда-то к колодцу, качался.

Белка? Но голые ветви деревьев были пусты. Да и зверек она, прямо скажем, не гигантский. Вряд ли смогла бы так сильно раскачать тяжелый, задубевший от времени и мороза шланг.

- Ты чего-то долго, - громко произнес Бык. Он явно обращался к Коле, который исчез в недрах дома. Мишка забыл про сигарету. Чертов шланг застыл на месте, но он определенно качался несколько секунд назад

- Эй, французик? – крикнул Бык.

Мишка уставился на него в изумлении. Зачем так орать?!

- Я застрял, - донесся из дома сдавленный голос Николя. - Я…. Я не знаю как. Но я застрял. Нога… Половицы гнилые. Помогите, пожалуйста.

- Чего-о-о? – изумился Стас. – Чего ты умудрился сделать?

Он заржал. Так оглушительно громко, что Мишка заскрипел зубами от нахлынувшей злости. Ему бояться нечего. У Быка уже есть история с полицией. Одной больше, одной меньше. А у Мишки вся жизнь пойдет коту под хвост, если их поймают.

- Помогите…

- Понятно все, - буркнул себе под нос Стас. Он затушил сигарету о дом и отлепился от стены. – Застрять в пустом доме – это сильный ход. Передай французику, чтобы больше не лез к взрослым дядям. А я пошел.

Он оказался прямиком под шлангом.

- Стас, подожди! – глухо взвыл из дома Николя. – Я сейчас, подожди, не уходи. Я все сделаю.

- Да ты уже сделал. На черта мне нужен малой в команду, который способен ЗАСТРЯТЬ в пустом доме. Мать твою, ЗАСТРЯТЬ!

Стас расхохотался.

И тут шланг обрушился вниз. Он словно развалился на две части, ровно между березами. Одна половина с глухим стуком ударилась о ствол дерева, а вторая…

Из второй вытекло серое, мерзкое щупальце. Оно ринулось вниз, к смеющемуся Быку и молниеносно вошло ему прямо в рот. Звук был такой, словно на деревянную доску плюхнулся жирный шмат мяса. Мишка поднял было руку, чтобы хоть как-то предостеречь Стаса, но понял, что уже поздно.

Во рту стало горько. Сердце болезненно сжалось и подскочило к горлу.

Хохот перерос в бульканье. Стас захрипел, попытался отшатнуться, но серое вздернуло его вверх, словно крючок ленивую рыбину. В темноте что-то зачавкало. Ритмично, противно. Бык дергался в такт жуткому звуку.

На Мишку напал ступор. Тело как будто превратилось в ватную фигурку. Нужно было бежать. Нужно было орать. Нужно было хоть как-то реагировать на происходящее, но…

В голове моей опилки

Стаса подняло в воздух где-то на полметра. Ноги Быка будто закрутили педали невидимого велосипеда. Руки затряслись. Они словно жили собственной жизнью и то собирались вцепиться в шланг-крючок, то безвольно повисали вдоль тела. А серое лишь чавкало.

Серое втягивало Стаса в шланг.

Хотелось кричать. Громко. На всю катушку. Но из горла вырвался только жалкий сип.

- Стас! Помоги! – крикнул запертый в доме Николя. Нужно предупредить его. Нужно сказать ему…

Сказать ему что? Что снаружи шланг пожирает Быка?

Мишка попятился, не сводя взгляда с висящего в воздухе парня. Стас уже не шевелился. Его труп покачивался на серой удавке и с каждым хлюпающим звуком таял.

- Мишка! Стас ушел? – испуганно взвизгнул Николя. Друг, запертый в доме, где скрывалось серое… Логово щупальца. Логово червя.

Мишка не ответил. Он отступал прочь от проклятого дома и стремительно худеющего Быка. Под ногами мягко скрипел снег, и ему вторило чавканье из шланга. Где-то далеко-далеко залаяла собака.

Мишка вдруг понял, что может говорить. Что достаточно набрать полную грудь воздуха и заорать. Заорать так, чтобы Николя вырвал свою чертову ногу из захвата гнилых половиц, проломил стену, окно или что там еще есть – и сбежал.

Но любой звук мог привлечь ЭТО. А если ОНО бросит Стаса и обнаружит на участке еще одного гостя…

- Мишка-а-а-а! Помоги-и-и-и!

Мишке стало так жарко, словно на дворе была середина июля. Неожиданно четко он понял, что не хочет умирать. Неожиданно трезво осознал – что смерть это не нечто далекое, а злобная тварь способная выскользнуть из темноты здесь и сейчас. И все романтические грезы о том, как близкие и Светка рыдают на его похоронах, после того когда он героически гибнет (а он любил помечтать об этом под грустную музыку, в темноте) – рассыпались в одну секунду. Под крик друга о помощи.

Мишка молча развернулся и дал деру. Проваливаясь по колено в снег, помогая себе руками, он добрался до границы участка с хлипким штакетником, рванул забор на себя, перевалился через покосившиеся деревянные зубья. Упал лицом в снег. Что-то поцарапало ему бровь.

И в тот же миг шеи коснулось липкое и холодное. Крик взметнулся к горлу, но окаменевшие мышцы выпустили наружу только хрип. Мишка взмахнул рукой, желая стряхнуть нечто, но то охватило его за шею и рывком подняло на ноги. Дыхание сбилось, горло заболело.

Снег перед ним забурлил, будто под снежным покровом боролись, сбиваясь в клубок, несколько змей. Щупальце, держащее Мишку, тянулось оттуда же.

Как завороженный, он смотрел, как из снега вырастает обтянутый слизью комок, как вытягивается в человеческую фигуру, будто терминатор из жидкого металла.

К горлу подкатил противный ком, и Мишку вырвало. Щупальце на шее пульсировало, словно тварь все еще гоняла в себе останки Стаса.

- Я так не играю, - прошептал Мишка. Он перестал быть смелым парнем, который отправился в ночь искать приключений. Ему снова было три-четыре года, и он опять боялся спать без ночника.

- Я так не играю.

Серое приняло образ человека и по-птичьи наклонило склизкую голову. Щупальце у шеи Мишки заскользило, втягиваясь обратно в снег.

Спустя миг оно вернулось с подарком. Обтянутый слизью кривой, ржавый нож упал на снег перед Мишкой. Серое приблизилось.

- Не надо, - вырвалось из груди у парня. Пробилось сквозь грудную клетку вместо крика ужаса. Жалкое, по-детски беспомощное. – Пожалуйста… Не надо.

Он попытался отползти, но уперся в покосившийся забор. Прижался к нему спиной и подтянул колени к груди.

- Пожалуйста…

Серое студенистой массой перетекло еще ближе, и подтолкнуло нож к Мишке.

В голове моей опилки

Серое подтекло так близко, что Мишка почувствовал, как, несмотря на мороз, от твари веет сыростью. Он зажмурился, но даже с закрытыми глазам чувствовал близость ЭТОГО.

Между ними было не больше сантиметра. Один удар. Всего один удар. Снизу вверх. Мишка сжал рукоять ножа так сильно, что заболели пальцы.

Но что если он промажет?! Что если ОНО не умрет?

Висков коснулось что-то липкое и холодное

Сталь в плоть. Сталь в плоть. Опилки. В голове опилки. Мама. Николя. Николя! УБЕЙ УБЕЙ УБЕЙ! Кто лучше? Кто лучше?

В штанах стало тесно. Мишка распахнул глаза, чувствуя эрекцию лишь от мысли, как нож входит в теплое тело. Боже, это будет чудеснее, чем то обещание в глазах порно-брюнетки.

Во рту пересохло, на лице появилась голодная улыбка. О да… Это будет действительно чудесно. Серое открыло ему глаза. Серое…

- МИША-А-А-А! – заорали в доме.

Опилки. Опилки. Зачем. Сталь в плоть. Плоть. Николя. Ты лучше всех своих друзей?

Щупальце убралось, и вместе с ним ушло волшебное возбуждение. Где-то вдалеке загудел поезд. С того места, где сидел Мишка был виден далекий огонек в одном из коттеджей. Метров пятьсот до него, вверх по склону. Там наверняка играет музыка, какой-нибудь богатый питерец смотрит кабельное телевиденье или пьет дорогой коньяк. Или делает еще что-нибудь такое, что никогда в жизни не станет доступным простому парню из Дубово.

И эта скотина никогда-никогда не услышит и не поможет воришке, застигнутому на чужой земле серой мерзостью. И никогда-никогда холодная сталь не вспорет жирное брюхо.

Вновь эрекция.

Сталь в плоть. Сталь в плоть. В голове моей опилки. Ты лучше? Он лучше? Хочу лучшего!

Мишка встал на ноги, посмотрел в сторону дома.

- Где вы, ребята?! – послышался оттуда голос Николя.

Мишка ловко перебрался через забор и зашагал в сторону дома. Серое жирной тушей ползло рядом. Можно было бы прыгнуть к нему, можно было бы полоснуть тяжелым ножом, зажатым в правой руке.

Вот только зачем? Оно пообещало ему такое, от чего непросто отказаться.

Когда Мишка оказался у злополучного окна - от Стаса осталась лишь груда одежды, покрытая кровью, слизью и вонючим дерьмом. Щупальце еще свисало из шланга, вылизывая останки Быка.

- Миша! – крикнул Николя

- Погоди, - прохрипел Мишка. Облизнулся. – Сейчас. Погоди.

Куда девать нож? Почему-то это показалось важным. Мишка остановился у оконного проема, вглядываясь в темноту. Он чувствовал серое у своего уха. Склизкая голова на вытянувшейся шее заглядывала в окно вместе с ним.

Мишка сунулся в проем, осторожно положил на усеянный осколками матрац нож и, зажмурившись, полез внутрь.

Почему-то ему представилось, что пока он сучит ногами, проталкиваясь в дом, серое щупальце примеряется к тому месту, над которым так много шутят. Представил, как его тело пронзает резкая боль, а затем раздается чавканье, и его внутренности уходят в глотку серого. Холодеющие руки цепляются за оконную раму, а он все пытается вырваться, пытается уползти прочь.

- Мишка, ты чего так долго? А? – Николя нервничал. Да что там, в голосе друга звенела истерика. О, если бы он видел то, что видел Мишка…

Мишка протиснулся в комнату, нашарил в темноте нож.

- Ты где?

- Я тут, Миш!

- Иду.

Он стащил рукавицу, чтобы лучше чувствовать нож.

Сталь в плоть, сталь в плоть. Хочу лучшего!

Фонарь лежал в проходной комнате, на полу. Луч света падал на стену с желтыми обоями. Мишка нагнулся, поднял его и огляделся.

Странное вожделение растворилось в один миг. Будто с него сдули паутину. Мишка вдруг четко осознал себя стоящим в чужом доме, с ножом в руке, с вздыбленным членом и желанием выпотрошить лучшего друга. Его бросило в пот.

- Что со мною… - прошептал он. – Что это?

Ноги подкосились от слабости, и Мишка со стоном сел прямо на пол. Посмотрел на кривой нож в руке и с ужасом отбросил его прочь. А затем снова проблевался, вспомнив себя минутой раньше, вспомнив эту слизь на висках.

- Коля? Ты где? – почти прохрипел он. Его заколотил озноб. Челюсти застучали так, словно оказались механической игрушкой. Хотелось лечь набок, накрыться чем-нибудь с головой и нагреть воздух хотя бы дыханием. А еще лучше проснуться. Просто проснуться, пойти в комнату родителей, чего он не делал уже много лет, и плюхнуться между ними на кровать. Не слушать ехидные комментарии отца или волнение матери, а просто быть рядом с ними.

Как можно дальше отсюда.

Мишка всхлипнул, вытер нос рукавом и обыскал комнату лучом света. Тот вновь скользнул по стенам, отразился в зеркале шкафа и ткнулся в угол проходной. Прямиком в икону. Большие глаза какого-то святого грустно смотрели прямо на Мишку. И этот взор придал ему сил.

- Господи, помоги мне, - прошептал Мишка. Он никогда не был верующим. Не знал ни единой молитвы, а над бабулями, которые «хотели бы поговорить о Боге» смеялся в голос. Но сейчас вряд ли на планете нашелся бы кто-нибудь настолько верующий.

Та мерзость, подселенная в его мысли, ушла благодаря иконе. Наверняка! Так оно и случилось.

- Миша-а-а! – проскулил Николя из соседней комнаты.

- Я тут! – ответил Мишка. – Я сейчас!

Он нашарил фонарем стул и подтащил его к углу. Забрался наверх и снял икону со стены. Прижал к груди, словно ребенок любимую игрушку. В глазах щипало от слез.

Это все не со мною. Это не со мною. Я хочу проснуться.

Мишка отвесил себе оплеуху и всхлипнул. Лик святого силился прорезать суровым взглядом кромешную тьму, а там, по ту сторону стен, кружило серое. И оно, Мишка знал, никого не выпустит.

- Коля, ты видел его?

Может, исчезнет утром? Если они досидят до утра, под защитой неведомого святого, то серое уйдет?

- Миша! Миша, помоги! – Николя словно и не услышал друга. И этот ответ невпопад больно саданул по сердцу.

Мишка толкнул дверь в комнату, откуда доносился голос приятеля. Та с глухим стуком ударилась ручкой о стену.

Конечно же, история про провалившийся пол оказалась байкой. Можно было сразу догадаться, еще тогда, когда серое послало его сюда с ножом.

Николя стоял между мраморным столом и древней печкой… Вот только это был не Николя. Нижняя часть его тела превратилась в бурлящий слизью комок. Как будто кто-то вывалил огромную червячницу и сверху воткнул в нее Колю Французова, как свечку. Мишку опять затошнило, но он удержался.

То, что было Николя подняло голову и что-то пробормотало. А потом звонко вскрикнуло:

- Миша, помоги!

- Коля?

Друг как-то странно вздохнул. Резко и…

Сладострастно?!

- Коля…

Мишка осторожно вошел в комнату, выставив перед собою икону. Николя что-то чуть слышно прошептал. Темноту прорезал стон. И это напомнило Мишке о холодном щупальце у виска. Напомнило о мыслях, об ощущениях. Надо бежать. Зря он сюда полез.

Опилки. Опилки. Опилки.

Он опустил луч света на кокон, опутывающий Николя. Потом направил в лицо приятелю. Глаза друга были широко раскрыты, но виднелись лишь белки. Парень подергивался и беспрестанно шевелил губами.

- Пошли прочь! – вдруг заорал Мишка. Ткнул в сторону клубка червей иконой. Зашипело так, будто кто-то плеснул воды на раскаленную сковородку. Кокон надорвался, подался назад, но удержался, каплей обволакивая ноги Николя.

В просвете слизи показались его джинсы.

- Отстаньте от него! Прочь! Прочь!

Он сделал шаг вперед, затем другой. От шипения заложило уши, но черви отступали. Кокон распался на десяток щупалец, которые быстро бросились по углам.

- Коля! Коля!

Мишка панически поворачивался то в одну сторону, то в другую, отгоняя иконой и фонарем тени в комнате.

- Коля?!

Друг рухнул на колени, уперся левой рукой в доски и шумно проблевался.

- Коля?!

- Что это… Где оно? – просипел тот.

- Господи, Коля! Ты в порядке?

- Где оно?! – повторил Николя. Он поднял голову. – Миша? Что ты сделал?

- Эта икона! Она прогнала его! Боже, Коля, ты живой! Надо выбираться отсюда. Выйдем на улицу и бегом до машины, да?

Мишка, не переставая озираться, подошел к другу поближе. Присел рядом.

- Коля?! Не молчи, пожалуйста!

- Я хочу его, - сказал друг и прежде чем Мишка успел среагировать, ударил его кривым ножом в живот. – Ты прогнал его, а только оно имеет смысл. Я понял. Я хочу еще раз. Хотя бы раз.

Мишка со стоном упал на колени, зажимая ладонью рану. В живот словно налили кислоты, но крик так и не пробился наружу. Стукнулась о пол рамка иконы, и Николя в тот же миг сграбастал картину. Ощерился и разрезал лик старца на две половины.

- Только оно имеет смысл.

Мишка повалился на бок, не отводя взгляда от друга. Вокруг из щелей между досками поползли серые черви. Один из них пробился сквозь пол в нескольких сантиметрах от лица раненого парня, пару секунд колебался, словно в раздумье, а затем потянулся ко рту Мишки.

- Я лучший… - прошептал Николя.

Несколько щупалец принялись обволакивать Колю, и тот закатил глаза от наслаждения. Мишка же смотрел только на приближающегося червя. Он попытался отнять руки от живота, но тело уже перестало его слушаться. Глаза норовили закатиться, но сознание каждый раз возвращалось.

Отросток очень медленно коснулся его губ. Червь скользнул по ним, покрыв мерзкой слизью, и заколебался перед преградой из зубов. Мишка изо всех сил сжал зубы, но холодная, липкая плоть без труда, толчками раздвинула ноющие от напряжения челюсти и проникла в рот.

Мишка замычал, забился, чувствуя, как его наполняет серое. Чувствуя, как заполнив все доступные полости, оно начинает искать путь дальше. Путь внутрь. Он взвыл, чувствуя холод в горле, в носу. Чувствуя странное разряжение внутри, словно кто-то стал откачивать из него воздух.

В голове моей…

Чавк.

Взгляд Мишки остекленел.

***

Через два часа к дому подъехал фургон с рекламой очистительных фильтров от «Аквафор». Дверь со стороны водителя распахнулась, и на дорогу выпрыгнул перепачканный кровью Николай. Отец не хотел давать машину. Машину, которая так была нужна Ему. Обретенному сегодня ночью счастью. Обретенной цели в жизни. Обретенному смыслу. Ему нужна была защита от света. Его время в Дубово вышло. И Оно выбрало себе верного хранителя.Оно выбрало тихого (О, как Оно не любит громких звуков) и не подверженного сомнениям Николя.

Парень огляделся по сторонам, а затем исчез на участке и где-то минут через пятнадцать вернулся с охапкой одежды. Открыл дверь в недра фургона и бросил то, что осталось от отверженных, внутрь. Оно не хотело лишних следов.

Снег в метре от дороги забурлил, и вскоре к машине выбралось серое. Студенистая масса втекла под защиту металлических стен фургона, напоследок скользнув по лицу Николая одним из щупалец.

Парень задрожал от удовольствия, упал на колени и благодарно что-то прошептал.

Когда серое угнездилось в фургоне, Николя поднялся на ноги. Посмотрел на изменивший его дом. На миг его лицо исказилось ужасом, но спустя секунду волнение ушло. Парень захлопнул двери и вернулся на место водителя.

Фургон хрустнул коробкой передач и тронулся. Уже через несколько минут автомобиль вывернул на трассу в сторону Первомайского.

Николя ехал вдоль заснеженных лесов и улыбался.

Древо (Санкт-Петербург)

Я не заметил, когда все началось.  Шел первый месяц лета, в городе воцарилось тепло, и небо стало чуточку светлее. Я одержимо мечтал об отпуске, которого не видел уже третий год, и все свободное время висел в телефоне, проглядывая различные предложения туроператоров. Приценивался. Разочаровывался. Вновь искал.

И крутился в ежедневной суете, как лемминг в центрифуге. Работа и мечты о путешествии, дорога домой с прикованным к экранчику смартфона взглядом, поздний отход ко сну, ранний подъем и новый цикл. Жизнь шла своим чередом по протоптанной колее, никак не соприкасающейся с окружающим миром.

Поэтому когда в лифте мне сказали:

- Дашенька моя тоже убегла. - Я вздрогнул от неожиданности и бесцеремонности чужого вмешательства в мой отработанный ритм. А также удивленный тем, что в лифте есть кто-то еще кроме меня.  Со мною поднималась крошечная старенькая Савльева с третьего этажа, когда-то давно я даже дружил с ее внучкой. В школе еще. В памяти осталась только фамилия.

- Найдется, не волнуйтесь, - выдавил я из себя растерянно.

- Нет, Юрочка. Третий день ее нет. Всегда на второй возвращалась, лапушка моя. Никогда так долго не гуляла. Скорее всего там же она, где и остальные.

В тот момент я не понял ее слов. Для меня это все было банально и скучно. Старушка переживала за свою кошку, как и положено женщине, чьи дети давно улетели из гнезда и звонят лишь по праздникам, а муж, прожившей с нею почти полвека - ушел на встречу с Всевышним после инсульта.

- Ничего, вернется, - сказал я. - Это же кошка. Они всегда возвращаются.

Она покачала крошечной головой в смешной шапочке, посмотрела мне в глаза:

- На сердце неспокойно что-то, Юрочка. Дурное грядет, - устало и ужасающе серьезно произнесла она, вновь перепутав мое имя. Двери лифта открылись, Савельева вышла на площадку, и мы пожелали друг другу доброго вечера.

Только на следующий день, во вторник,  я понял о каких «остальных» говорила старушка с третьего этажа. Доска объявлений у парадной пестрела сообщениями о пропаже домашних любимцев. Собачки, кошки, попугаи. На самой двери на уровне ручки скотчем кто-то прилепил записку с сердечками и фотографией пушистого персидского кота. Детской рукой на ней было старательно выведено: «Помогите найти Барина!».

В среду объявления покрывали дверь целиком. Здесь искали даже крысу Пирата и шиншиллу Шушу. Будто чья-то злая воля высосала из окрестных дворов всех любимцев разом, не глядя на породы и виды. А в четверг за ярмарку несчастья принялся наш дворник, коротышка откуда-то из Средней Азии. Я возвращался домой, когда увидел, как тот обдирает с дверей пугающие призывы о помощи.

- Черт знает что происходит, а?  - сказал я, остановившись.

Он вздрогнул, испуганно посмотрел на меня, затем быстро отвернулся и, втянув шею в плечи, принялся  с ожесточением скоблить металл, отколупывая намертво прилипшую бумагу.

- Нелюбители домашних животных какие-то у нас объявились, похоже, хе. Есть любители, а есть, хе-хе, нелюбители.

У меня было настроение поболтать. Однако дворник что-то забормотал на своем тарабарском, и веселья не разделил. Наоборот, его затрясло еще сильнее. Решив, что он просто не понимает меня - я приложил ключ к домофону и посмотрел на азиата в профиль. Коротышка был бледен, по лицу текли крупные капли пота, в глазах стоял такой ужас, что мне захотелось броситься наутек. То, что жило в зрачках дворника, страдало безумием.

- Дарахт… Дарахт...Ба гурба! Ороиш дарахт, - лихорадочно повторяли потрескавшиеся черные губы. Меня он не видел.  - Ба начот. Дарахт.

Я ушел. Захлопнул за собой дверь в парадную и почти минуту стоял, слушая  захлебывающий голос, беспрестанно повторяющий “Дарахт” и ритмичные скребки по металлу.

Шшш.Шшш.Шшш.

Будто у дворника выросли кошачьи когти, и он стачивал их о железо. Мои пальцы заныли, и я потер кончики, разминая, прогоняя ощущение забившейся под ногти краски. Потом же поспешил домой, на шестой этаж, с испорченным отчего-то настроением и неприятным чувством тревоги.

Чертов скрежет преследовал меня весь оставшийся вечер. Я проходил по коридору мимо входной двери и не мог отделаться от мысли, что дворник до сих пор стоит там, внизу и скребет, скребет, скребет. Куски засохшей бурой краски забиваются под ногти, пальцы кровоточат, оставляют полосы на железе, колкие шипы вонзаются все глубже, глубже, а он бормочет свое «Дарахт» и не останавливается.

Я даже вышел на лестничную площадку, как будто вынести мусор, но на самом деле — прислушаться. Лязгнула крышка мусоропровода, стеклянные банки из-под томатов застучали по грязному ходу, удаляясь, раскалываясь, исчезая в горе помоев там, внизу. Я же слушал молчание парадной. Было тихо. Очень тихо. Непривычно, для подъезда шестиэтажного дома. Скрежет раздавался только у меня в голове.

А еще в соседней квартире очень жалобно мяукала кошка.

Я постоял у окна, глядя на темнеющий двор и черные коробки гаражей, а затем вернулся домой, планируя быстро поесть, свалиться в кровать и посмотреть какую-нибудь драму. Я люблю драмы. Когда их смотришь один, в особо прочувственные моменты можно и слезу пустить, на душе сразу легче становится, светлее. И никакого удара по репутации — для всех ты по-прежнему суровый мужчина.

А после фильма (или под его звуки) было не менее ценным повернуться носом к стенке, обнять подушку (об этом тоже не хотелось бы никому говорить) и уснуть. Мой обычный вечер.

Но не сегодня. Кино показалось пресным, несмотря на Де Ниро и Брэдли Купера. Сон не шел. Зудели пальцы. Под ногтями будто что-то застряло.

Город уже спал, под окнами почти затихли автомобили, оставив пустые дороги с мигающими желтым светофорами для ночных гонщиков, а я лежал на спине, под одеялом, и смотрел в потолок. Мне казалось, что внизу опять заскребли по железу заскорузлые ногти. Я приподнялся на локте, вслушиваясь и кляня себя за богатое воображение.

Ночь изменилась. Я вдруг отчетливо услышал в ней голос. Он шел не с улицы, не из соседского телевизора. Невнятный, с мужской хрипотцой и женской мелодичностью. Но сколько я не вслушивался - не мог разобрать ни слова. Пульсирующая, неразборчивая речь  пропитала ночь, стала темнотой. Проникла и в меня тоже.

И я восторженно замер, чувствуя, что еще чуть-чуть, и мне откроется истина, которую доносил до меня неведомый. Еще самая капелька, и мне станут известны ответы на все вопросы. Вообще на все. Слова вот-вот должны были обрести смысл, и изменить мою жизнь. Дыхание замерло в груди, сердце сладко заныло. Боже, как я ждал этого осознания. Как тянулся к нему!

Пьяный крик с улицы выдернул меня из объятий темноты, и я в гневе бросился к окну и, только распахнув его, очнулся. Сильно тряслись руки. Я стоял мокрый от пота, задыхающийся. От частых ударов в груди кружилась голова. Ноги подкосились, я сел на пол, держась рукой за грудь.Сердце заныло, застучало. Голос исчез, и оставил после себя лишь липкое ощущение страха. Ужаса перед тем, что этот неведомый, обещающий волшебство, вернется.

И мне это понравится.

Борясь с дурнотой, я побрел на кухню, где влез в коробку с медикаментами. Порылся в ней немного и вытащил упаковку фенозепама. Остаток с последнего нервного срыва. Дурное средство. Но мне помогало. Всегда.

Я забросил крошечную таблетку в рот, запил ее водой, вслушиваясь в темноту. На улице запел пьяный мужчина, и его заунывное, и при этом маршевое, «Звезда по имени солнца» казалось воплощением одиночества в ночной мгле.

Он ведь спас меня. Гулящий пьяница в сонном мегаполисе. С этими мыслями я забрался под одеяло, и когда пришла теплая волна феназепама – провалился в сон.

Утром на лестничной площадке мне повстречался сосед. Мы иногда здоровались за руку, но даже не знали имен друг друга. Выглядел он неважно: под глазами в мешки собрались плохие мысли, лоб хмурился.

- Привет...

- Доброе, - максимально бодро ответил ему я.

Лифт дополз до нашего этажа, хрустнул, остановившись. Двери распахнулись, и я прошел внутрь.

Сосед остался на площадке. Он смотрел прямо перед собой и шевелил губами.

- Едешь? - спросил я. Он вырвался из плена дум, торопливо шагнул в лифт.

- Ночью кот окно разбил, представь? - вдруг сказал он. - На кухне. Там у меня не стеклопакеты стоят. Высадил форточку! Вот как?!

- Ничего себе!

- Жена говорит - весь день норовил слинять. Я когда с работы пришел -  она его даже в комнате заперла, чтобы между ног не прорвался. Вечером чуть не рехнулись от его канючинья. Я бы выпустил, но ты читал, да? Внизу? Вот, не стали выпускать. А ночью скотина выпрыгнул. Насмерть. Фигня это все, что они на четыре лапы падают. Фигня. Я вышел... И... Там увидел...

Он резко замолчал. Мы вышли на первом этаже. Спустились по лестнице. Он посмотрел на меня с сомнением, будто хотел чего-то спросить, но я опередил его:

- Доброго дня. Все будет хорошо!

И торопливо, делая вид, что безмерно опаздываю, поспешил на автобусную остановку. Я не хотел, чтобы он сказал лишнее. Не хотел ни минуты больше пребывать в его компании, чтобы не коснуться темной паутины, окутавшей соседа. Она была у него в волосах, она высовывалась из рукавов и вязкими дорожками оплетала ноги.

Сосед ее не видел. Да и была ли эта липкая субстанция на самом деле — мне знать не хотелось.

Иногда, пока важные слова не сказаны, можно сделать вид, что ничего не было. Можно немножечко оттянуть неприятный момент.

В течение занятого заботами рабочего дня я  то и дело возвращался в памяти к ночному страху. И каждый раз шумно вздыхал, прогоняя мысли. Коллеги притворялись, что не замечают этих резких, свистящих вздохов, но я-то видел, какие косые взгляды они бросали в мою сторону.

Начальник несколько раз поднимался из-за своего стола и вопросительно поднимал левую бровь, а я лишь виновато улыбался. Тревога грызла сердце. Предвестники старых, почти забытых панических атак бродили вокруг меня и сжимали грудь. Мне казалось, что на этот раз это не нервы. Что на этот раз мне ударит прямо в сердце. Что сейчас-то оно и содрогнется в последний раз. Под конец рабочего дня, страшась остаться в офисе в одиночку, я быстро собрался и поспешил на улицу, к людям, и бродил по летним проспектам допоздна. Когда же ноги сами вывели меня к двору, то торопливо пересек его, поднялся к себе и сразу же принял таблетку.

После чего около часа лежал на кровати вслушиваясь -пробьется ли сквозь пелену седативных тот странный зов. Гул не вернулся. Да и дом молчал, лишь урчали под окнами двигатели пролетающих мимо моей жизни автомобилей. Я даже не заметил, как уснул.

А ночью меня разбудил крик на лестничной площадке. Я открыл глаза. Во тьме мигали зелеными огоньками электронные часы. 03.43. Приснилось?

Словно в ответ мне вопль повторился, но сейчас он звучал как-то тише... Слабее. Я опустил ноги на теплый ковер у кровати, нащупал тапочки и, стараясь не шуметь, прошел к двери, прислушался.

Подъезд молчал.

Может, все-таки, показалось?

Я вслушивался в тишину, не смея открыть дверь, и в какой-то момент мне послышалось жалобное всхлипывание. Кто-то там, снаружи, тихо-тихо плакал, из последних сил, а потом вдруг отчетливо проскулил:

- Не надо... Я никому не скажу...

Я узнал соседа, у которого ночью выпрыгнула кошка. Взялся за ручку двери, планируя выйти  на площадку, но не решился. Сжался весь, вслушиваясь. Всхлипывания прекратились.

Показалось? Если бы крик мне не послышался, то наверняка кто-нибудь уже бы и выбрался проверить. Ведь не может весь подъезд стоять, как я, у двери и трястись от неуверенности?

Игра воображения?

Отстояв так несколько минут, в тишине, я вернулся назад и забрался под одеяло. Затем вновь поднялся и запер дверь в комнату. На всякий случай.

Наутро я не воспользовался лифтом. Что-то потащило меня по лестнице пешком, и, пробегая пролеты, я озирался, в страхе, что увижу причины ночного крика. Мне хотелось найти доказательства собственного безумия. Успокоиться и начать его лечить. Так много проще жить, когда все определено. Когда все знаешь.

На площадке между первым и вторым этажом  пол еще не высох от недавней уборки. Редкой, надо сказать, у нас в подъезде.

Мне стало дурно. Запах хлорки смешивался с каким-то сладковатым ароматом, от которого, тем не менее, кишки скручивались в тугой комок. Я когда-то был на бойне и... Там пахло так же.

Не помню, как оказался у выхода из парадной. Не помню, как вышел наружу. Свежесть утра чуть привела голову в порядок, и я услышал, что слева от меня кто-то возится. Обернулся. Дворник запирал дверь в мусоропровод, и, увидев меня, поспешно отвел взгляд. Вытер руки о штаны спецовки и заторопился к себе в гараж, выделенный под домовые нужды. Застучала металлом старая тележка, которую он с видимым усилием толкал перед собой. На ней подпрыгивал пластиковый бак, накрытый мокрой мешковиной.

Я чуть было не подскочил к нему, чтобы содрать грязное тряпье. Я был уверен, что найду в баке труп соседа.

Но ничего не сделал, лишь проводил дворника испуганным взглядом. Вызвать полицию? Что я им скажу? Арестуйте его, пожалуйста?! Он азиат, он странно себя ведет? Потому что мне так кажется? Потому что я принимаю седативные? Просто поверьте мне?

Я же сам себе не верил. Но сосед...

Дворник почувствовал мой взгляд и обернулся, испуганно втянул шею в плечи и налег на тележку.

Соседа я больше не видел. Несколько раз звонил в дверь, один раз даже заполночь, но мне никто не открыл. Хотя, я был уверен, там кто-то дышал. Кто-то смотрел в глазок на меня и дышал.

Я стал следить за дворником. Осторожно, памятуя о возможной судьбе соседа. По вечерам выходил на лестничную площадку, вроде бы просто покурить (хотя до этого даже не пробовал сигарет), но на самом деле наблюдал за двором. За моим притихшим и опустевшим двором, в котором по-прежнему появлялись ночные собачники. Как и раньше ползали в поисках парковки разнообразные автомобили и возвращались с работы люди. Но при этом все было уже иначе, уже не так.

Жители двора теперь всегда торопились. Иногда даже срывались на бег, чтобы побыстрее оказаться в парадной. Хозяева волокли рвущихся с поводков питомцев по газонам и спешили назад, под защиту стен. Никто ни на кого не смотрел. Никто не спрашивал друг друга — что происходит. Каждый был поглощен чем-то...

Несколько раз я сталкивался с соседями по парадной, и они будто не замечали меня. Торопливо открывали замки, звеня ключами, и скрывались в квартирах. Пару раз я прислушивался к тишине в их жилищах, но не мог различить ни звука.

Они словно прятались, и этажи больше не знали ни звука ссор, ни крика детей, ни какой-либо музыки.  Это пугало меня. Я не прекращал пить феназепам, и даже добавил таблетку утром, но все равно не мог перестать думать об этих странностях. На работе вел себя как настоящий зомби, и дошел до того, что начальник решительно отправил меня в отпуск.

Я не сопротивлялся, хотя уже и не хотел никуда ехать. Потому что мне нужно было следить за дворником. Потому что на фоне удивительного страха, поглотившего людей, по двору смело перемещался только азиат! У него даже осанка выправилась.

И уже через несколько дней наблюдений я отметил для себя отдельную схему в его жизни, отличную от обычной.

Очень часто и подолгу он пропадал за гаражами. Там еще с моего детства образовался мертвый угол между старым бетонным забором(начинающимся от жилого дома и до гаражей), самими гаражами, школьным забором и школьной же хозяйственной постройкой из белого кирпича. В детстве, когда школу еще не обнесли заборами, я похоронил там хомяка. А в подростковом возрасте мы постоянно бегали туда  в туалет, и по-моему с тех пор иначе этот закуток я и не воспринимал.

Поначалу я было решил что и дворник ходит туда по нужде, но иногда он находился там часами.

После недели наблюдений я решился, и, пока никого не было рядом, торопливо спустился, как был в домашних тапочках, и заглянул в этот закуток. Под моими ногами что-то хлюпало, воздух пропитался удушливой кислятиной нечистот, но я упорно прошел глубже, пока не увидел будку, высотой метра три, сколоченную из фанеры и досок. На двери висел большой замок. Я приблизился, чувствуя, как в воздухе проступает запах гниения.  Когда до строения оставалось метров десять – смрад уже выворачивал мне желудок. Я остановился, закрыл нос рукавом и всмотрелся в странное строение, вокруг которого росла непомерно пышная для каменного города трава. Высокая, изумрудная, и чудовищно вонючая.

Она извивалась. Сначала я подумал, что это ветер, но после пригляделся, и понял, что зеленые стебли тянутся ко мне. Они чувствовали меня.

И, клянусь Господом-Богом, в зелени, облепившей будку, что-то шевелилось!

Я торопливо попятился, не отводя взгляда от извивающейся ярко-зеленой травы. Мерзкие изумрудные волосы скользили по фанере будки, будто оберегали ее, гладили.

В себя я пришел лишь на детской площадке, напротив злосчастного забора. Сел на скамейку и уставился на бетонное сооружение, за которым лизала будку жуткая трава.

Что-то скрипнуло совсем рядом, и я даже подпрыгнул от неожиданности. В нескольких шагах от меня на старых качелях сидела маленькая девочка, лет девяти. И под натянутой до бровей красной тканевой шапочки сверкали бирюзовые глаза.

- Привет! - сказал я. - Почему ты одна?

Мне безумно хотелось отвлечься беседой, пусть и с ребенком. Тем более что здесь не было того липкого страха, преследовавшего меня эти дни.

- Мама сказала, что нельзя говорить с незнакомцами, - очень серьезно ответила она и шмыгнула носом. - Кроме дворника.

- Да я живу воон в той парадной!

Она посмотрела в указанную сторону и одинокое недоверие содрогнулось. Во взгляде появилась надежда.

- А почему вы в тапочках?

Я посмотрел на отсыревшие ноги в зеленых шлепанцах из Икеи. Содрогнулся.

- Так получилось...

- Вы странный...

- Да, наверное, - растерянно согласился я. - Наверное, странный. А почему ты одна тут?

- Никого не отпускают гулять. Говорят эпидемия свинки. Что такое свинка?

- Это такая болезнь... - все вокруг было как во сне. Как черно-белое кино, необычайно унылое на фоне той зеленой травы.

- Покачать тебя?

Она закивала, и я поднялся со скамьи. Взялся за холодное сидение. Качели жалобно заскрипели.

- Почему тебя мама отпускает, раз эпидемия?

Я смотрел на ее затылок в красной шапочке с мордочкой зеленого динозаврика. Яркое детство на фоне серого забора. Мои ноги пропитались чужой мочой, в ноздрях застрял смрад будки, таящейся по ту сторону, и я все еще чувствовал живой интерес травы к себе.

- Я не знаю. Мама сказала, что я уже взрослая и могу гулять одна. А других мне слушать не надо. Что так я буду самодостаточной! Что за мною присмотрят. Дворник присмотрит.

Она второй раз сказала о нем. Второй раз!

- По-моему это больше не моя мама, - тише сказала девочка. Качели скрипели, каркала одинокая ворона, а с проспекта по ту сторону моего дома пролетали автомобили.

- Почему?

- Она не улыбается. Они все не улыбаются. И все смотрят туда.

Не нужно было указывать направление. Я понял, о чем она.

- Как и вы, - добавила она. - Но вы другой, у вас смешные тапочки.

Я хмыкнул.

- И вы улыбаетесь.

Девочка повернулась, вцепилась тоненькими пальчиками в качели.

- Вы слышите дерево?

- Кого?

- Дерево. Оно там, - в этот раз девочка ткнула рукой в сторону забора. - Мама говорит с ним во сне, но потом говорит, что я все придумываю. Что я должна молчать, иначе оно разозлится.

- Почему ты думаешь, что она говорит с ним?

- Я его видела. Оно растет в ящике, пушистое-пушистое, и на нем игрушки. Тоже пушистые. Оно меня зовет, но я притворяюсь, что не слышу.

- Ты была... Там? - я имел в виду будку.

- Во сне! А вы его разве не слышали? Если не спать ночью, то его все слышат. Но не признаются! Им нравится.

- Полина! Немедленно домой! - прервал нас недовольный окрик из окна.

- Мама зовет, - девочка спрыгнула с качелей и побежала к парадной. Потом вдруг обернулась и звонко крикнула:

- До свидания.

Я стоял, ошеломленный странным разговором, и смотрел на забор. Внутри меня останки смелого юноши, которым я был когда-то, требовали пойти немедленно к той будке и вскрыть ее. Перебороть отвращение перед запахом и увидеть правду. Убедиться, что нет ничего инфернального, и  мне просто выпала судьба поговорить с больным ребенком. Больной мужчина нашел больную девочку. Так бывает.

Потому что нет никого, зовущего по ночам. Нет голоса, не было тех криков в парадной, и все мои заморочки  - это всего лишь результат стресса.

Однако бунтарь внутри притих, и я отправился домой, где под работающий телевизор сидел на кухне за кружкой остывшего чая и пытался понять, что же происходит. Пытался разобраться в себе и отыскать хоть капельку отваги, способной выдернуть из сомнений. Сделать шаг.

“Ты болен” - говорил внутренний голос.

“Нет, что-то определенно происходит. Ты видишь это”

“Это болезнь! Борись с ней. Осознав ее - ты уже на пути к выздоровлению. Тебе надо обратиться к специалисту. Таблетки не панацея”

“Но дворник, девочка”

“Мнительность. Ты в синяке на ноге теперь увидишь проявление рака”

Подобные безмолвные монологи преследовали меня и до этого, утихая только после таблеток. Но на этот раз я понял, что говорю вслух. И замолк в испуге. С трудом дождался десяти часов вечера, проглотил лекарство и запил его стаканом воды.

Мне приснилась Полина с качелей, и ее красная шапочка с зеленым динозавриком. Девочка шла по ночной улице, взявшись за руку дворника, и оборачивалась на стоящую под фонарем маму.

Которая уже не была ее мамой.

Наутро я, прихватив с собой ледоруб (остался еще со студенческих туристических времен) отправился к будке. На лице моем играла улыбка, потому что когда перестаешь думать и начинаешь действовать - всегда становится легче. Просто надо найти опору для первого шага.

Пусть даже это будет сон.

Я быстро миновал спящий двор, свернул за синий гараж, проскользнул по натоптанной тропке за школьный хозблок и встретил дворника. Он стоял на коленях перед распахнутой дверью будки. Жалкий, перепуганный и благоговеющий. Я крадучись подходил к нему, и чем ближе становился, тем отчетливее слышал запах гниения. Азиат же в священном восхищении беспрестанно лопотал что-то на своем языке и не замечал моего приближения.

Вонь стала нестерпима. От нее крутило наизнанку, и я терялся в догадках, что же могло вызывать столь ужасный запах. Трупы? Боже, тот крик ночью!

Мне вдруг вспомнился ночной сон, и образ убитых детей ясно возник перед глазами. Я живо представил себе разлагающиеся тела подростков в ящике дворника. Несмотря на утреннюю июньскую прохладу – рубаха моментально вымокла от пота. Рукоять ледоруба скользила в ладони. Ритмичные причитания безумца в тишине родного двора  погружали в потустороннее состояние, когда балансируешь на грани и не понимаешь где сон, а где уж явь. Плюс еще этот чертов шум в ушах от таблеток.

Я заглянул в будку, поверх головы дворника.

Полина была права. Там, укрытое от солнечных лучей, росло похожее на елку дерево. На пушистых ветвях извивались многочисленные гирлянды, и по лампочкам бегали сине-зелено-красные волны. Мне стало жутко от вида растения, запертого листами фанеры в убогом подобии гроба. Больше всего на свете захотелось, чтобы дверь в будку захлопнулась.

Однако я подошел еще ближе и увидел те самые меховые игрушки, о которых (как она могла знать? Как?) говорила Полина. Дворник заплакал, опустил лицо в ладони, а я сделал еще один шаг и застыл. На ветвях висели отрезанные кошачьи головы. Пасти скалились в посмертной агонии, и сквозь них торчали неестественно длинные иглы дерева.

- Какого... - хрипло сказал я, и дворник замолчал. Спина его напряглась, и сам он весь будто собрался перед прыжком.

- Я звоню в полицию! - жалко предупредил я, и свободной рукой полез в карман.

- Нет! - фальцетом воскликнул он. - Нет!

Он резко обернулся и кинул мне в лицо ворох хвои. О, она оказалась совсем не мягкая, наоборот, я вскрикнул от боли. Кожа вспыхнула от множества ядовитых уколов. В голове помутилось, будто в ней включили профилактику с белым шумом, но дурнота быстро ушла. Я отпрянул, выставил перед собой ледоруб, вот только когда пришел в себя - азиат все еще стоял в дверях будки и в ожидании смотрел мне в глаза. Испуганно, с надеждой.

- Тебе конец, - сказал я и шагнул к нему.

Он пронзительно закричал в отчаянии, сел на корточки и закрыл голову руками. Лишь в последний момент я удержался от того чтобы не вонзить острие ледоруба в затылок азиата.  Вместо этого ударил его ногой в лицо. Дворник повалился на бок и поджал колени к животу, заслонился руками, отражая мои побои и жалобно взвизгивая. Боже, никогда в жизни не испытывал подобной слепой ярости. Перед глазами болтались на ветвях головы кошек, мне в лицо вновь летела колючая хвоя, и все напряжение последних дней изливалось в череде ударов по извивающемуся на земле человеку. В висках кузнечными молотами барабанила кровь, и каждый пинок немного унимал алое безумие, делал все сильнее далекий голосок разума, который вопил «Стой! Остановись!». Однако прекратил я только когда меня оттащили в сторону. Это были два парня из соседнего  подъезда. Мы с ними никогда не дружили, а в школьные времена даже сталкивались лбами. Один лохматый, вечно набычившийся, с белесыми бровями, почти незаметными на выгоревшем от солнца лице, а второй в кепке на стриженом затылке.

- Стой, сук! Стой! - непрестанно повторял Бык. Он со времен школы набрал как минимум полсотни веса. - Стой, сук! Стой!

- Эй, братишка, ты как? Ахмет-Махмуд? Слышь? - говорил за моей спиной второй. Потом он как-то странно и страшно ахнул.

- Сань? Ты че? - спросил Бык.

- Ниче, - немного растерянно ответил тот. Меня рванули назад, что-то вскрикнул Бык. Перед глазами возникло лицо Сани. Я уставился на множество красных свежих оспин, будто ему в морду сунули что-то колючее.

Что-то с иглами.

Взгляд стриженого был пуст.

- Дарахт заифтар, - услышал я позади всхлип дворника. - Лозим духтари.

И тут меня вырубили под возглас:

- Сань, сук, вали его!

Я не знаю, когда прибыла полиция, и кто вызвал скорую. Но когда пришел в себя - хмурый, небритый врач неотложки задал мне несколько вопросов, посветил в глаза ручкой-фонариком и махнул рукой  двум патрульным. Те подняли меня с газона и без лишних церемоний повели к припаркованному неподалеку полицейскому «Патриоту».

Я выворачивался из их хватки и кричал о дереве в будке. Я кричал об обезглавленных кошках, но на меня старались не смотреть. Взгляды плавали вокруг, и замирали на мне, только если я отворачивался. Случайные прохожие и зеваки шептали про себя «безумец-безумец, смотрите, это сумасшедший», и только сидящий у машины «скорой помощи» окровавленный дворник не прятал глаз. Он смотрел на меня с удивлением, с настороженностью и молчал. Полицейские же не просто игнорировали мои вопли, но и держали как-то брезгливо, с опаской. Из меня же рвались проклятья, вызванные страхом и отчаяньем. В такие моменты понимаешь, что стоит помолчать, но тебя уже несет, и ты в панике повторяешь самому себе: «Нет! Не вздумай этого говорить, не надо!» и сразу же выкладываешь мысли на всеобщее обозрение.

Но потом я увидел кое-что и заткнулся. Бык и Саня-Стриженый, стояли у гаража, у тропинки к будке, уверенно перегородив проход к Древу. «Это они» - запоздало понял я. Они что-то наговорили про меня полицейским, пока я валялся на загаженном собаками газоне. В чем-то убедили их, а мои крики лишь усугубили ситуацию. Я сыграл на руку Древу.

Исколотые лица парней были направлены в мою сторону все то время, пока автомобиль полиции выезжал со двора. Во взгляде ребят появилась чуждость, схожая с безумием азиата. Яд… Дерево взяло их, и у него не вышло подчинить меня своей воле. Почему?

«Может, все дело в таблетках?»

В отделении я уже не спорил, не сопротивлялся. Сказал, что был не в духе, что слегка повздорил, был не прав и обещал исправиться. Я винился так истово, как мог. Меня отпустили поздним вечером, незадолго до закрытия метро, (дворник не стал писать заявление), хотя после навязчиво бодрого лейтенанта,  со мною долго говорил не менее навязчиво добрый мужчина в штатском с мягким, но невероятно цепким взглядом, за которым таились белые стены и успокаивающие уколы. Мне удалось убедить его в своей адекватности. Хотя, признаюсь, сам я в ней сомневался.

Когда я покинул участок и вышел на ночную улицу, то минут пятнадцать стоял под фонарем, неподалеку от крыльца отделения полиции, и боялся сдвинуться с места. Мне казалось, что исколотые рядом, что они ждут меня. Что стоит ступить во тьму и дороги назад не будет.

Июньская ночь дышала теплом и покоем. По улицам, несмотря на поздний час, прогуливались туристы, приезжающие в мой город каждое лето. Они улыбались, смеялись, а меня била дрожь ужаса перед будущим. Я не понимал, как бороться с Древом и его стражами. Мне даже некому было рассказать о своих опасениях. Я оказался совершенно один против родного двора. Против места, которое должно придавать сил, а не тревожить. Дарить ощущение безопасности и чего-то неотъемлемого. Ведь на крыше того самого гаража я когда-то болтал ногами, будучи ребенком. Сто раз заглядывал в закуток, где теперь выросла дьявольская будка, а школьником постоянно колотил мячом о белый кирпич хозблока.  Что у меня оставалось теперь?

Ночь я провел на вокзале. А утром позвонил оттуда в ЖЭК и оставил жалобу на незаконные посадки во дворе. Весь вечер метался по городу, желая вернуться домой, но не решаясь на это. Они ведь ждали меня, наверняка ждали!

Вечером же еще раз позвонил в ЖЭК, и приятный женский голос в телефоне рассказал, что нарушений по моему адресу не выявлено. Я спросил у девушки, не было на лице проверяющего, когда тот вернулся в бюро,красных точек от игл. Та повесила трубку, а я рассмеялся так, что привлек внимание прохожих. Они старательно отводили глаза от хихикающего незнакомца с мобильным телефоном в руках.

Меня всегда страшили книги и фильмы о безумцах. Есть нечто инфернальное в том, как человек уходит в несуществующий мир и не понимает этого. Для всего остального он лишь очередной псих в лечебнице, но его-то вселенная меняется. Он-то остается в ней. И ему никуда не деться.

Мой визит вспугнул дворника, это очевидно. И он что-то сказал такое тогда, торопливое, нервное. Что-то проговорил, обращаясь к Быку и Саше… Проклятое “дархат” и что-то еще. И  это значило - нельзя останавливаться, нельзя сомневаться. Надо действовать. Надо остановить его. Даже если они ждут меня – я обязан что-нибудь сделать.

Двор встретил меня молчанием. Он пропитался тревогой, и прохожие старались в него не заворачивать. Я торопливо проскочил мимо забора и юркнул за гараж. Где столкнулся с Быком. Он преградил мне дорогу, многозначительно скрестил руки на груди. В правой был зажат мой ледоруб.

- Я хочу увидеть его, - сказал я и соврал. - Оно звало меня.

- Иди отсюда, сук, - отрезал Бык. Пустой безумный взгляд бегал по моему лицу, на губах подрагивала улыбка человека, который знает многое, но не спешит делиться. Улыбка приближенного к тайне. - Еще рано.

Я сделал шаг вперед, стараясь заглянуть ему за плечо. Рука с ледорубом напряглась, Бык пошевелился, и мне не оставалось ничего кроме как отступить. Я услышал шаги сзади и обернулся. Женщина лет сорока, с припадающей на задние лапы немецкой овчаркой, остановилась у угла гаража, окинула нас, стоящих на тропе, измученным взглядом и ушла прочь.

- Оно соберет вечером. Мы все сделали. Теперь будет как надо, - сказал Бык. - Но сейчас рано, сук. Вечером. Ты должен знать.

Я кивнул, невероятно напуганный тем, как легко он принял меня за своего. Сделал несколько шагов прочь.

Мне вновь показалось, будто в траве вокруг будки что-то шевелилось. Но теперь оно было больше. Точно. Значительно больше.

Чудовищно больше.

И рядом с изумрудными зарослями лежала какая-то красная тряпка с зеленым пятнышком. Я никак не мог понять, почему она меня так тревожит. Почему кажется такой знакомой. Снедаемый тревогой вернулся в квартиру, последний оплот моей старой, хорошей жизни. Запер вторую дверь, накинул цепочку. А потом еще и придвинул стул к ручке.

Что это была за тряпочка? Почему она меня так зацепила?

Около полуночи в парадной одновременно захлопали двери квартир, провожая покидающих их владельцев. Я забился в ванную, но даже там слышал эти проклятые удары. Эти призывные там-тамы.

Началось. Что-то началось. И я не нашел в себе сил спуститься. Вскоре все резко утихло, и дом словно вымер.

А потом мне в дверь постучали.

Резкий звук в темноте бросил меня в ледяную испарину. Первым желанием было притвориться, что меня нет дома, но эта трусость вдруг возмутила меня. Весь вечер сердце нагревала ненависть к себе и презрение, и неожиданно пришло понимание, что спрятавшись я предам последнее, что у меня осталось - родные стены. Поэтому я, не скрываясь, подошел к двери, захватив с собой нож. Поджилки тряслись, в горле стало сухо, но я выцарапал из него "кто?"

Никто не ответил. Мои пальцы, будто по чужой воле, скинули цепочку. Глухо стукнул отодвинутый стул, чавкнула дерматином, открываясь, вторая дверь. Через глазок я увидел, что на площадке стоит бабка Савельева. Седые лохмы торчали дыбом, обкусанные губы шевелились. Она затравленно озиралась по сторонам и, услышав мою заминку, прижалась к двери.

- Юрочка, откройте! Откройте, умоляю вас!

Я впустил ее внутрь, почувствовав себя заговорщиком. Плотно прикрыл дверь. От Савельевой пахло старостью и немытым телом. Она подслеповато щурилась, разыскивая во тьме мое лицо.

- Вы знаете, что с моей кошечкой? Знаете что с Дашенькой, да? -  забормотала она,  и, не дав мне ответить, продолжила. - Элла Леонидовна говорила что знаете. Что вчера, когда вас увозили, вы кричали... О Дашеньке. Вы знаете? Она мертва?

- Я не уверен… Вы слышали... Двери?

Перед глазами вновь возникли кошачьи головы в ветвях. Белые зубки оскаленных мордочек. И следы от иголок на мясистом лице Быка.

- Она каждую ночь мяучит на балконе. Что-то говорит, но я не открываю. Мне кажется это не она. Что она теперь с ним.

- С кем?

Она отшатнулась, заискивающе улыбнулась, отчего состарилась еще лет на двадцать. Я напугал ее глупым вопросом,  бросил назад в сомнения. В думы, что не  реальность изменилась, а сознание. Столкнул с табуретки разума, на которой и сам-то с трудом держался.

- С деревом? - поспешил я уточнить, но Савельева уже открыла дверь и спиной вывалилась на площадку. Слепо нашарила кнопку вызова лифта.

- Скажите же! С деревом, да? Вы тоже его слышите? Вы слышали двери? Вы знаете, что происходит?

Она перестала улыбаться и устало сказала:

- Все меняется, Юрочка, - лифт захлопнул пасть, проглотив ее, и потащил вниз, на третий этаж.

Я смотрел на закрывшиеся двери и трясся, как в лихорадке.

- Я видел ее голову на том дереве! Я видел ее, - вырвался крик. Эхо прокатилось по немым лестничным пролетам. Секунды прошли как часы. Снизу донеслось старческое шарканье, и грохнула железная дверь.

Страх и любопытство провели меня на пол-этажа ниже, к окну во двор. Я привычно прижался к стенке и посмотрел вниз.

Двор был переполнен людьми. В сумерках, под одиноким фонарем у помойки я видел почти всех жителей нашего микрорайона. Я узнал уборщицу из школы, где учился, увидел бывшую одноклассницу, к которой когда-то питал нежные чувства, но удостоился лишь пьяного секса на десятилетии выпуска. Увидел ту женщину, что гуляла с собакой сегодня.

Они толпились у синего гаража, где стоял проклятый дворник и два его новых помощника - Бык и Саня-Стриженый. Они чего-то ждали.

Через открытое окно не доносилось ни звука. Двор молчал. Впитывал. Я вернулся назад в квартиру, запер все замки и принял двойную дозу лекарства, чтобы забыться, но все равно ворочался до двух ночи, слушая тишину и страшась шагов на лестничной площадке. Шагов и звонка тех, кто был когда-то моими соседями, но теперь служили Древу и пришли за мною.  В момент засыпания мне почудился далекий вскрик, но химия уже подействовала, и я ушел в темноту.

Тем вскриком была вышедшая в окно хозяйка Дашеньки.

Мне сказал об этом участковый. Он, бледный, нервный, все утро крутился в поисках свидетелей и к десяти часам присел на лавочке возле парадной и закурил. Я увидел это со своего наблюдательного поста и торопливо спустился, сделав вид, что просто вышел подымить сигареткой. Сел рядом, в своих чертовых зеленых тапочках, и мы разговорились. Охотно, как солдаты после боя. Солнечный день прогнал ночной ужас, и я  уже не мог гарантировать, что те люди во дворе были на самом деле. Однако смерть Савельевой…

Мы с участковым болтали, а из окон на нас смотрели соседи. Молчаливые, внимательные. Я старался не показывать вида, что замечаю их силуэты.

- Будто никто не работает, - сказал мне участковый после короткой беседы. На вид ему было не больше двадцати пяти, приветливые голубые глаза смотрели весело и с легкой хитринкой.  - Все по домам сидят, едритые колобахи. Никто ничего не видел, не знает. Лишь смотрят. У меня, клянусь, в груди екает от этих взглядов. Жуть какая-то, а не подъезд. Вроде не так раньше было. Ты сам-то здесь обитаешь?

Я кивнул. Он внимательно посмотрел мне в глаза и хмыкнул:

- Порядочный, раз не сталкивались. Я-то всех шумных тут уже повидал. И теперь, смотрю, все смирные стали. Молчаливые. Хорошо, конечно, что не дебоширят, как раньше, а все равно жутковато.

- Она часто ссорилась с дворником, - мой взгляд упал на кобуру участкового. - Савельева. Что-то они не поделили.

- Да? И что?

- Не знаю, что-то там, за гаражами, - идея вывести представителя закона на будку показалась мне интересной.

- Да? - опять повторил он. Глянул в сторону гаражей. - Ну, пойдем, посмотрим, что они, колобахи, могли не поделить.

Я шел следом, едва сдерживаясь от того чтобы не подгонять неторопливого участкового. Мне страшно хотелось рассказать про исколотых, про дерево в будке, про кошачьи головы в ветвях, про людей на улице ночью. Про что-то в густой траве.

Но скажи я хоть слово - он наверняка бы озаботился вызовом “неотложки”. Поэтому я молчал. Молчал, когда участковый свернул за гараж. Молчал, когда Бык без лишних слов ударил удивленного полицейского ледорубом в голову, и та с жутким хрустом и хлюпаньем раскололась надвое. Кровь брызнула в лицо “исколотому”, труп участкового упал на землю и его ноги заплясали в агонии, а я в тот же миг рванулся к кобуре. Схватил пистолет, дернул его на себя и оторвал оружие вместе с цепочкой и хлястиком на штанах. Отбежал прочь от окровавленного Быка, который нарочито медленно стряхнул серо-красную кашу с лезвия ледоруба.

Мне хотелось заорать так громко, как не способен кричать человек. Я обернулся, в поисках прохожих, и увидел уже знакомую собачницу с овчаркой. Но она и ее пес безучастно смотрели на труп полицейского, словно на земле развалилась куча мусора, а не человек.

Из окон дома на меня пялились люди. В каждом проеме, со второго по шестой этаж, стояли женщины и мужчины, старики и подростки, и все они следили за мною. Все как один.

Палец сам щелкнул предохранителем “Макарова” Я передернул затвор, поднял оружие и направил ствол в грудь Быка. В глазах того появилось удивление.

“Не дергайте, жмите плавно” - когда-то сказал мне инструктор по стрельбе, и я сделал так, как он учил. Отдача наполнила меня восторгом. Пуля отбросила Быка на землю и я, не колеблясь, пошел к будке.

Уже недалеко от нее я вновь увидел ту красную тряпку, так запавшую мне в память. Она лежала на границе с изумрудной травой. И только в этот момент я узнал в ней шапочку с динозавриком. В глазах потемнело.

Позади раздался рык: хозяйка пса, оскалившаяся от гнева, бежала ко мне. Я вскинул пистолет.

Бах!

Она споткнулась и ткнулась лицом в землю. Затихла. Пес с визгом убежал.

А я застонал от ужаса.

Потому что в траве у будки, оплетенная стеблями, лежала Полина с качелей. Хищная зелень опутала ее с ног до головы, проткнула кожу во многих местах и… питалась.

А вокруг в траве шевелились иссушенные, оплетенные, и все еще живые домашние любимцы. Те, которые пока не украсили собой ветви Древа. У девочки под стянутыми веками лихорадочно метались глаза, будто она видела плохой сон, но никак не могла проснуться.

Сверху послышался звон, и из окна выпрыгнул пожилой мужчина с воплем:

- Назад! Назад святотатец!

Он грохнулся на землю в пяти шагах от меня, и я услышал хруст переломанных костей. Прыгун взвыл от боли.

Бах!

Я промахнулся мимо дужки замка, пуля пробила фанеру и исчезла в будке.

Бах!

Замок лязгнул, и я рванул дверь на себя. Запах гнили чуть не сбил меня с ног. Древо ощетинилось иглами, встречая меня. Десятки кошачьих голов оскалились, закачались. Я стоял в зловонии и смотрел на врага, внезапно осознав, что у меня нет никакого плана. Что я лишь догадываюсь, как бороться с растением поработившем мой двор. Нужно было подумать об этом заранее. Купить бензина или хотя бы взять с собой топор.

Древо почувствовало мою слабость и восторжествовало сквозь многоголосый вой слуг, спешащих ему на помощь. Пенсионер со сломанными ногами орал от боли, но подползал ближе, извергая проклятья. Люди в окнах исчезли, никто не повторил его прыжка, и сейчас они толкались на лестницах. Торопились ко мне.

Четыре патрона в обойме...

Я шагнул в будку, и иглы впились в меня. Вонзились в ладони, охватившие теплый ствол. Яд сцепился во мне с химией феназепама, и разум вновь устоял.  Ранки зажглись болью, и я рванулся назад, ломая дерево. Ветви оплели тело, трава била по ботинкам и жалила кожу, проникая под штаны, а я обхватил ствол руками и раскачивался взад-вперед. Иглы тонкими пальцами искали мои глаза, лезли в ноздри. Древо вопило о помощи, и ему обезьяньими криками отзывались его слуги, бегущие со всех концов двора.

Ствол треснул, дерево поддалось, но тут в глазах потемнело от страшного удара в голову. Я обмяк, и меня потащил прочь здоровенный бугай, живший в доме за детской площадкой. Он визжал от ненависти, а я цеплялся за ветки, и те извивались под пальцами, выскальзывали. Древо треснуло еще раз; мужик выдернул меня из будки и бросил на землю.

От удара из груди выбило дыхание, я лягнул великана ногой в живот, перевернулся на спину и прострелил ему голову. У гаража появился растрепанный дворник. Он стоял на четвереньках и по-звериному скалился, безумный взгляд цеплялся за Древо в будке. Хрипло крикнув, азиат обезумевшим животным, не вставая на ноги, поскакал в мою сторону.

Бах. Он взвизгнул и скорчился на земле. Я же пополз к будке. Из нее торчала одна из ветвей и длинная хвоя на ней, попав под лучи дневного света,  извивалась, как брошенные на угли черви.

- Не нравится, - сквозь туман в голове прошептал я, ухватился за ветку левой рукой. Направил пистолет в сторону прохода у гаража.

Слуги уже не бежали. Они стояли с ошеломленным видом, плечом к плечу и не понимали, почему оказались здесь. Не понимали, что видят перед собой и зачем так спешили. Древо не питало их больше. Не кружило им головы. Оно умирало.

Я потянулся выше, схватился за следующую ветку и потянул ее к себе. Никогда в жизни не слышал ничего мелодичнее этого треска.

Дерево вывалилось из будки, стукнуло меня по голове и оцарапало лицо. Движение игл замедлялось.

- Дяденька, - послышалось откуда-то снизу и слева. Я повернулся и увидел открытые глубоко запавшие глаза девочки Полины.

- Оно меня ест... - испуганно и чуть слышно прошептала она бледными губами. Трава вокруг нее обмякла, ослабила хватку.

- Оно больше не будет, - сказал я.

У гаражей завопила от ужаса женщина. Где-то завыла приближающаяся сирена.

Рука с пистолетом опустилась сама собой.

***

После долгих и утомительных экспертиз, следствий, судов я перестал сомневаться в своем здравомыслии. Воспаленный мозг не придумает столько бюрократии. Но, в конце концов, дело закрыли, и мне удалось избежать принудительного лечения. Не стану зачитывать вердикты врачебной комиссии и следственного комитета. Я их и не помню, если честно.

Куда важнее для меня было желание разобраться в том, с чем я столкнулся там, за гаражами. Но у меня не вышло. Никто не смог дать мне внятного ответа. Ни биологи, ни зоологи. Чаще всего над моими вопросами просто смеялись, иногда выставляли вон с охраной. В интернете моими вопросами интересовались лишь натуральные безумцы. Поэтому я перестал искать, решив довольствоваться личными выводами.

Скорее всего, тот дворник был лишь первой жертвой Древа. Может бедолага нашел его где-то, прикоснулся, и оно взяло его. Заставило служить себе. Заставило кормить животными (их полуразложившихся тел много нашлось в той пышной траве вокруг будки), а потом найти пищу повкуснее, сытнее. Дерево впитывало в себя жизнь и росло, становилось могущественнее. Если бы ни таблетки, я тоже нашел бы себя в служении ему.

И тогда оно переварило бы девочку-Полину, высосало бы ее до конца. А потом слуги притащили бы следующую жертву. Затем еще одну… А дальше? Оно бы зацвело? Дало бы плоды?

Мне страшно об этом думать. Я рад, что победил его. Да, оно отравило мой двор и, в конце концов, пришлось продать квартиру и переехать (я не мог больше смотреть в глаза соседям, которые уже побывали на той стороне).

Теперь я живу в кирпичном коттедже на холме, в двадцати километрах от Дубово (какое, оказывается, жуткое название). Вокруг моего дома нет ни одного дерева, а в аптечке всегда лежат спасшие рассудок лекарства. Конечно, пришлось пойти на нарушение закона, чтобы приобрести нужные запасы - но зато теперь я спокойнее сплю.

И почти не думаю о самой будке, о том, что Древо не могло вырасти в ней самостоятельно. Что кто-то его там посадил, оберегая от губительных солнечных лучей. Что в мире сотни тысяч таких темных закутков, где уже сейчас из-под земли может тянуться тонкий стебелек с шевелящимися мягкими иголками.

Почти не думаю.

Но всегда готов.

Поезд мертвых (Карелия)

Виталику опять вспомнилась склока с Верой, произошедшая перед отъездом. Вспомнилось, как в кроватке испуганно зарыдала Ирочка. Его маленький человечек, обреченный изо дня в день слушать громкие ссоры родителей. Вера твердила о Борисове, об уплывающей должности начальника сектора, а Виталик молча собирал рюкзак и без слов, одной резкостью движений, просил ее замолчать. Еще утром он надеялся проститься иначе. Чтобы хотя бы перед дорогой увидеть в ее потухающем взоре не возмущение, а огонек прежней любви.

Поездка – дело решенное, и он знал, что не помогут ни мольбы, ни проклятья. Он чувствовал, как столь желаемый пост начальника сектора становится все более призрачным, как материализуется на нем тучная фигура Степана Митрофановича, и за толстыми роговыми очками мерзавца победно блестят хитрые глазенки. Чувствовал, но ничего не хотел с этим делать. Не хотел отказываться от отпуска, и целыми днями сидеть в бюро, пока институтские друзья штурмуют хибинские перевалы. Хотя, может быть, стоило наступить на горло праздному отдыху и немного поработать, как говорила Вера?

К черту такие мысли. Переведется в другой сектор, если Борисова над ним поставят, не расклеится. Лучше так, чем юлить, просить, унижаться перед кем-то.

Вера хотела, чтобы он замолвил за себя словечко перед Гариным, но Виталик так и не смог найти удобного момента. Ему было так неловко даже заикаться на больную для него тему. Он не хотел, чтобы интеллигентный Гарин подумал, будто традиционная игра в преферанс, каждую субботу на их квартире, всего лишь политика. И потому вовсю делал вид, что неинтересна ему судьба освобождающейся должности. Что его и так все устраивает. Лишь кривил презрительно губы, когда слышал, как суетится менее принципиальный Борисов.

Виталик тяжело вздохнул. Ему очень не хотелось возвращаться в мир, ожидающий его за пределами поезда Мурманск-Москва. Как было бы славно вечно ехать так, как сейчас. Сидеть у окна, подперев голову, смотреть на пустой полустанок и одним ухом слушать комментарии играющих в "Кинга" приятелей. И никаких Борисовых, никаких Гариных, никаких Вер…

Интересно, как бы он поступил, если бы не Ирочка? Не остался бы там, в прекрасном горном краю? Ведь все было бы много проще! Нашел бы работенку в Кировске или Апатитах. Погрузился бы в новый мир, в новые мысли. Жил бы в общежитии, пока не подойдет очередь на квартиру. Хорошо было бы.

Виталик даже скривился от презрения к самому себе. Какой же он, оказывается, слабак! Ведь даже думать об этом нечестно!

От плохих мыслей его оторвал пронзительный женский визг. И река размышлений резко пересохла. Кричали на улице, где-то на сонном полустанке, и этот далекий, но такой острый, такой раздирающий вопль заставил Виталика покрыться холодным потом. Истошный, пропитанный животным ужасом крик не мог принадлежать простому человеку. Но Виталик знал, что на этот раз он ошибается. Его моментально охватило тревожное чувство «на грани». Когда мир застывает, балансируя, и грозит рухнуть, но ты еще не знаешь в какую сторону.

Окно в купе не открывалось, и потому он прижался к стеклу, чтобы хоть как-то разглядеть пустой перрон. Стоянка не обещалась быть долгой, и потому проводники никого не выпускали из вагонов, а местным жителям, судя по всему, до проезжающих дела не было. Мертвая тишина вокзала пугала даже больше утихшего вопля.

Кричащую женщину он так и не увидел.

– Надо бы сходить, посмотреть. Может, помощь какая нужна? – Сева положил карты на столик и с решительным видом поднялся.

– Все равно не выпустят, – немного торопливо возразил ему Стас, а затем неловко поправил очки. Оба приятеля с ожиданием посмотрели на Колю-Атоса. Тот сделал вид, будто не заметил их внимания. Роль неформального лидера тяготила его еще с института. Но друзья до сих пор перекладывали необходимость принимать решения на его широкие плечи.

– Коля? – наконец, промолвил Стас и опять поправил очки.

Атос поиграл желваками и обреченно спросил:

– Что?

– Что будем делать, Коля?!

– Ну откуда я знаю, Стасик? – возмущенно ответил Атос. – По-хорошему, конечно, надо бы выйти, посмотреть, что мы можем сделать. Но…

На улице грохнул выстрел. Резкий в тишине вечернего полустанка, и тяжелый, словно последний гвоздь в крышку гроба.

– А вот это уже плохо, – изменился лицом Атос. Неведомый стрелок вдруг разразился лихорадочной чередой выстрелов, а затем также неожиданно умолк.

Виталик растеряно посмотрел на друзей. Поезд стоял уже много больше положенных двух минут стоянки. Или…

– А что за станция?

– Подпорожье, – немедленно ответил Стас. Он как и Виталик пытался разглядеть что-то на улице, но также безрезультатно.

– Так ведь две минуты должны были стоять! – зачем-то возмутился Виталик. В коридоре стукнула дверь, раздался резкий кашель. Вагон из Мурманска шел почти пустой. Лишь в дальнем купе, у туалета, ехала пожилая пара, в центре расположились трое охотников, да по соседству тихо пили водку «откинувшиеся» из безымянной карельской зоны.

Сева, ободренный звуком, хмыкнул:

– Я все-таки схожу, гляну.

– Я с тобой, – очнулся Атос. Выстрелы встревожили его не на шутку. Виталик и сам хотел подняться следом за друзьями, но ему казалось, что отойди он хоть на секунду от окна – и пропустит самое интересное. То, что потом, может быть, спасет ему жизнь.

Дверь распахнулась еще до того, как Коля успел ее открыть. На пороге оказался один из «зеков».

– Слышали? – утробно прогудел он. От него ощутимо пахнуло перегаром.

– Слышали. Вы позволите? – решительно, но вежливо оттеснил его Сева. Атос вышел следом, смерив «зека» презрительным взглядом.

– Молодой еще, – заметил это мужик и хрипло откашлялся. – Судить пусть судья судит, понял, фраерок?

Атос побледнел от гнева, но ответить не успел. Из своей каморки выскочила растрепанная проводница:

– Нельзя!

Зина Пантелеева - милая девушка, недавно из института, здесь на практике. Виталик уже успел пообщаться с ней и, как ему показалось, между ними даже зародилась некая симпатия. Сейчас она испуганно преградила путь Атосу и Севе: – Приказ начальника поезда!

С платформы вновь раздался чей-то крик, а Виталик увидел, как на перрон выскочил молодой парень. Движения его были резкими, мечущимися, будто он до сих пор не мог определиться куда же бежать дальше. А еще он как-то странно держал голову, словно принюхивался.

– Почему стоим? – спросил Ирочку Атос.

Ответ девушки заглушил еще один выстрел, и Виталик испуганно выругался. Бегущий по перрону парень нелепо подпрыгнул, и рухнул на мокрый асфальт, но в следующий миг вновь вскочил и бросился к поезду. На платформе показались двое милиционеров, и Виталик был уверен, что стрелял один из них. Сумрак прорезал свисток, а затем откуда-то из глубины поселка вновь послышался истошный вопль. Появление милиции мигом успокоило Виталика, это ведь сразу снимало с него ответственность за происходящее. Теперь можно наблюдать со спокойной совестью, теперь можно не разбираться в ситуации. Ведь это не его забота, верно?

Грохнула дверь одного из купе. Зашумел столкнувшийся с кем-то «зек», но мигом притих.

– Там милиция, – радостно крикнул друзьям Виталик. – Кого-то задерживают!

Он старался не обращать внимания на то, что один из милиционеров локтем отирал свое окровавленное лицо.

– Так, ребятки, – в купе к ним заглянул огромный бородатый охотник. – Запритесь. В коридор не выходите!

– Да, конечно, – поспешил заверить его Стас, а великан отправился за Атосом и Севой.

Второй милиционер что-то кричал раненому товарищу, но тот лишь осоловело мотал головой и ощутимо терял силы. Вот он пошатнулся, присел на корточки, а затем неловко повалился на бок. Его напарник растерянно склонился над ним. Виталик вдруг понял, как же молод этот милиционер. Ему ведь и тридцати нет!

На перрон стали подниматься люди. Много людей. Десятки, сотни. Еще несколько минут назад платформа пустовала, и тут на серое полотно хлынул бурлящий поток. Человеческая масса покатилась к милиционерам. Патрульный обернулся к ней, испуганно вскинул руку с пистолетом. Рявкнул выстрел, второй.

– Петрович гони их всех нах…й по ячейкам! – завопили откуда-то в коридоре. – И возьми ружье!

Виталику стало плохо. Толпа стремительно накатилась на милиционеров и за несколько секунд разорвала их на куски. Странные люди на время успокоилась, жадно… заглатывая?!.. окровавленные ошметки.

– Они их… Они… – все еще не веря произнес Виталик. Его затошнило и он бросился прочь. У «титана» путь ему преградила проводница.

– В туалет! – сдавлено промычал он. И тут его вырвало.

– Пусти его! – прорычал великан. Оказывается, он стоял тут же, и в огромных волосатых ручищах держал ружье. – А то тут все заблюет.

– Ты как, Виталик? – рядом оказался заботливый Атос.

– Идите в купе! Все в купе! – приказал Петрович. – Зиночка, – обратился он к проводнице. – Пусти его!

– Нет! Стойте! – завопил откуда-то Стас. – Они к нам лезут!

В этот момент распахнулась дверь туалета. На пороге с хрипом появился окровавленный мужчина в грязном ватнике железнодорожника. Время для Виталика словно остановилось, решив щедро поделиться с ним омерзительным зрелищем и дать шанс внимательнее осмотреть нежданного гостя. Виталик не мог оторвать взгляда от зияющих чернотой глаз, лишь подсознанием отметив недостающее правое ухо и неестественно вывернутую шею. Миг «железнодорожник» стоял неподвижно, а затем хрюкнул и неуклюже рванулся к людям. Атос едва успел оттолкнуть с его дороги Зину, и мертвец бросился на Виталика. В наивной попытке защититься тот выставил перед собой руки.

– Назад! – взвыл Петрович, вскинул ружье, но успел выстрелить только когда зубы «железнодорожника» вонзились Виталику в левое предплечье. От боли тот едва не потерял сознание, но удержался, опасно балансируя на грани реальности. Мир неожиданно окутался туманом, и он как со стороны наблюдал за тем, как падает на пол, как его подхватывает Атос и оттаскивает назад в коридор. Как басом орет охотник Петрович, а отброшенный выстрелом мертвец пытается встать, не обращая внимания на жуткую дыру в груди.

Второй выстрел успокоил «железнодорожника» окончательно. Бородач тем временем ринулся к двери в туалет.

Виталика занесли в купе, и Атос сразу же скинул один из рюкзаков с верхней полки. Коля заведовал и аптечкой. Он всем заведовал. Виталик отстраненно наблюдал за действиями товарища, все еще не веря в происходящее. Это был мертвый человек. Его укусил мертвый человек! Так ведь не бывает. Такого не может быть! Он скосил глаза на кровоточащую рану. Останется шрам, как пить останется шрам. Что он скажет Вере?

– Терпи, Виталик, – сдавлено бормотал над ухом бледный Сева.

– Хлопчики, топор есть? – заглянул в купе Петрович. – Возьмите, если есть. Как там парнишка ваш?

– Живой, но плохо, – ответил Атос. Каждое его движение казалось Виталику тщательно выверенным, единственно верным.

– Туалеты заперли, там в одном было окно открыто, – зачем-то сказал охотник.

Виталик вдруг страшно захотел домой. Пусть Вера ругается сколько угодно, пусть пилит его. Он же так ее любит. Ее и Ирочку. Особенно Ирочку. И Веру. Любит. Точно. А все остальное лишь сон. Этого ведь не может быть, чтобы мертвый человек кусался, так ведь? В детстве ему ведь и не такие кошмары снились. Ему просто надо проснуться. Проснуться и сказать Вере, что он ее любит.

А потом обнять Ирочку.

– Терпи, – сказал Атос. Что терпеть? Зачем терпеть?

Руку как обожгло пламенем – Коля выплеснул на нее походный спирт.

– Терпи, – повторил он.

Мир хрипел, бубнил, кружился вокруг Виталика, и сквозь звенящий хаос еле проскальзывали голоса друзей.

– Господи, сколько же их, – послышался завороженный голос Стаса. Виталик, словно взбодренный этим, попытался встать, но его тут же прижал к койке Атос.

– Лежи!

– Я… не могу. Сесть! Дай сесть! – принялся вырываться Виталик, и Коля неожиданно уступил.

В руке горячими ударами пульсировала боль. Он измученно привалился к стенке и выглянул в окно. Атос сосредоточенно делал перевязку, а Виталик не мог оторвать взгляда от переминающихся у поезда окровавленных людей. Ему даже показалось, что он видит уже знакомых ему милиционеров. Глядя в пустые, искаженные смертью лица мертвецов, Виталик почувствовал как его накрыло отчаянье.

– Черт возьми, что это?! – спросил он.

Ему не ответили. Как сквозь дымку он слышал утробный вой с улицы, далекие одинокие крики то ли живых, то ли уже мертвых людей.

В коридоре послышалась возня и сдавленная ругань.

– Пошел в купе! – рявкнул Петрович. – И не высовывайся оттуда, бандюга.

– Нам надо в шестой вагон, – упрямо и значительно тише просипел голос знакомого "зека".

– В купе, баран! – поддержал охотника один из его товарищей.

– Вы не видите, что на улице творится? – продолжил громыхать Петрович. – Если у них будет хоть одна лазейка – нам всем конец! А если они уже пробрались в поезд?

Атос вдруг изменился лицом, и выскочил в коридор:

– Прекратите немедленно! Нам нужно… – начал было он.

Виталик не увидел как это произошло. Только что разгневанный Коля пытался образумить спорщиков, и вот у его шеи оказался длинный и тонкий нож. «Зек» схватил Атоса и заставил его покорно следовать за ним.

– Открой дверь! – приказал он Петровичу.

– Не дури! – опешил тот. – Не бери грех на душу!

– Открой дверь, – Виталик с оттенком восхищения отметил, как удивительно звучал голос преступника. Уверенно, спокойно и почти с душевной теплотой.

– У вас свои дорожки, фраерочки, а нам другая дорога назначена, – хмыкнул "зек". За ним появились два его товарища, один другого краше. – Подельнички наши в шестом едут. Люди с головой, с руками. К ним пойдем. Негоже нам ссориться, правда ведь, ребятки? Мы же просто к товарищам идем, и ничего такого. Верно ведь?

Его приятели согласно закивали,

Виталику показалось, будто они оправдываются перед охотниками за свой поступок. В раненой руке стрельнуло, и на лбу тут же выступила болезненная испарина.

Как ни странно, «зеки» не тронули Атоса и отпустили его, едва открылась дверь в тамбур. Петрович запер ее сразу же после того, как вагон покинул последний из бандитов. Коля на деревянных ногах вернулся в купе и с отсутствующим выражением лица сел рядом со Стасом.

– Ты как? – спросил его Сева. Атос дернулся, перевел на него непонимающий взгляд, а затем уставился на перрон. Несколько секунд он смотрел на окровавленную толпу и вдруг взорвался:

– Да закройте вы окно! Закройте к чертовой матери! Неужели самим не противно?!

Стас послушно и с нескрываемым облегчением опустил шторку. Зрелище за окном было не из приятных.

– Ну что, хлопцы, – в купе заглянул Петрович. – Дела, как видите, совсем неважные. Попомните мои слова – тут наверняка американцы замешаны. И наша задача, как мне видится, продержаться до подхода наших! Оружие у вас есть какое-нибудь?

Оружия не было. Откуда оно у простых туристов? Лыжные палки в связке, на верхней полке, один топор и два перочинных ножа – вот и все их «вооружение». Новость охотника расстроила, но ненадолго. Бородатый Петрович своим видом почему-то успокаивал Виталика. Он напоминал ему Малютку Джона из книги про Шервудский лес. Все тот же добродушный великан, вот только в руках не сучковатая дубинка, а двуствольное ружье.

Петрович говорил так уверенно, так убедительно, что несмотря на жуткие звуки за пределами вагона – все успокоились. Из дальнего купе к ним присоединилась пожилая пара из Ленинграда. Он, ведущий инженер с завода «Арсенал», и она – заведующая библиотекой где-то на Охте. Милые, тихие, воспитанные люди. Настоящие ленинградцы.

Рука беспокоила Виталика все больше, да и Атос при перевязке занервничал, но сдержался и ничего не сказал. Хотя слова были бы лишними: одного взгляда на распухшую руку было достаточно. Проклятый мертвец занес в кровь какую-то заразу, и Виталику совершенно точно нужно было к врачу. Но пока что он мог нормально двигаться, и даже держать в правой руке лыжную палку, для самообороны.

Несколько часов они просидели в ожидании помощи, но шум за пределами вагона не утихал. Мертвецы по-прежнему скреблись снаружи. В коридоре, сменяясь, несли вахту охотники, и к ночи Атос выпросил у них разрешение постеречь запертые двери. Это было хорошее решение, правильное. Несмотря на то, что за все время к ним ни разу не постучались другие пассажиры. Может быть, потому что их вагон был хвостовым, и искать у них было нечего? Иначе непонятно, почему к ним никто не пришел. А что если все спаслись, и они остались последние в брошенном поезде?

Эта мысль показалась Виталику очень неприятной, и он торопливо ее отбросил. Боль в руке стала еще более нестерпимой, расползаясь по телу острыми уколами. Наверное, чтобы хоть как-то отвлечься, он и напросился постоять на вахте вместе с Атосом. Хотя основной причиной было страшное и тихое бормотание Стаса. Тот сидел в углу, у окна, покачивался из стороны в сторону, и неустанно что-то шептал.

Конечно же, все произошло именно в их смену. Виталику вечно «везло» на события. Он уже начал было клевать носом, как вдруг в монотонный хрип мертвецов и равномерные хлопки по обшивке вмешались новые звуки. Глухие крики ужаса откуда-то из головы состава. Почти сразу после этого на платформе раздался торжествующий рык.

Стены поезда казались несокрушимой преградой, хранившей их от внешнего ужаса, и потому Виталика очень больно обожгло осознание их уязвимости. Ему таких усилий стоило успокоиться и забыть о мертвецах по ту сторону вагона. Он почти привык к ним, и произошедшая перемена мигом выдернула из него стержень. Больше всего на свете сейчас он хотел домой, к Вере. Прежняя жизнь казалась ему теперь такой счастливой, светлой.

– Они в поезде, – побледнел Атос и перехватил поудобнее ружье Петровича. Виталику стало так обидно. Вот почему так? Почему?!

В какофонию ужаса вмешались ноты боли. В вагонах началась бойня, и Виталик тихо заскулил, не отрывая взгляда от двери.

– Они идут к нам, – то ли спросил, то ли констатировал он. Атос облизнул губы, но не ответил. В коридоре появился Стас, уставился на товарищей. Очки он оставил в купе, и Виталик сначала не признал его. Бледный, с маленькими, противными глазками. Неужели это и есть Стас?

– Слышали? – дрожащим голосом спросил тот, и, не дождавшись ответа, добавил:

– А Сева спит… Вот ведь жлоб, да?

В дверь ударили. Один раз, тяжело, словно с разбегу. Виталику показалось, будто у него остановилось сердце. Он даже дышать перестал, вслушиваясь. После одинокого удара на обшивку двери обрушилась лавина кулаков:

– Открывай! Открывай!

Голос «зека» изменился, в нем больше не было хищных, сильных ноток. Это был визг испуганного животного.

– Ребятки! Помогите! Они идут! – противно кричал бандит, а ему вторил испуганный рев напирающей толпы. Дверь содрогалась от могучих ударов. На шум выскочили охотники, проснулся Сева, выглянул Иван Николаевич.

– Чего ты ждешь, Коля?! – оправился от шока Стас. – Господи, да открой им!

Атос опустил взгляд и коротко покачал головой. Сейчас Виталик был ему благодарен за взятую ответственность. За воплями людей уже слышался глухой рык и если сейчас открыть дверь, то вместе со спасающимися людьми сюда проникнут и мертвецы. И тогда погибнут все.

– Молодой человек, – Иван Николаевич неожиданно принял сторону Стаса. – Они же погибнут.

Он с укоризной смотрел на Атоса.

– Открой, падла! Открой! Пасть порву, гнида! Сученыш! ОТКРОЙ ДВЕРЬ! – завизжал вдруг «зек».

– Пожалуйста откройте! Пожалуйста! – вмешался женский голос. Заплакал ребенок. Послышалась мужская ругань, а затем все накрыл рев ужаса. Удары в дверь стали сильнее, чаще.

– Откроем – погибнем, – наконец произнес Атос, и Виталику показалось, будто он едва уловимо улыбнулся и тронул шею.

– Но там ведь дети! – задохнулся от возмущения Стас. – Мы обязаны! Мы же не животные!

– Я сказал - нет! – Коля неожиданно навел на приятеля ружье. – Откроем – погибнем!

Через пару минут тамбур за дверью превратился в ад. Виталик заткнул уши, зажмурился и вслух молился о том, чтобы все это поскорее закончилось. Он не мог больше слушать крики погибающих за стенкой людей, он не хотел их слушать. Он вообще ничего не хотел, кроме того, чтобы все прекратилось. Молча ушел в купе Иван Николаевич. Неуклюже закрылись у себя охотники. Никто не хотел смотреть в глаза случайным свидетелям задверной резни.

Сквозь щель между дверью и полом в коридор медленно потекла кровь. Мертвецы быстро расправились с беглецами, и агонизирующий стук очень быстро сменился метрономом хлопков и монотонным то ли хрипом, то ли стоном.

– Мы бы погибли, если бы открыли! – опять сказал Атос. Он ни на кого не смотрел, но Виталик знал, что его слова адресовались Стасу. Но тот молча развернулся и вернулся в купе.

– Стас, – жалобно окликнул его Коля.

– Это отмщение. Отмщение за грехи наши! – вдруг крикнул тот. – Очищение!

– Брось топор! – взвыл оттуда Сева, и тут же зазвенело разбитое стекло. Мертвецы под окном победно взвыли.

– Очищение! – продолжил кричать Стас. Виталик даже не попытался заглянуть в купе, подхватив палку, он бросился прочь по коридору. В этот момент он забыл даже про искалеченную руку. И с именем Веры на губах заперся в одном из пустующих купе.

Закрыв голову руками, он забился в угол и, покачиваясь, неустанно повторял имена дочки и далекой, но такой любимой жены. В них он находил успокоение, в них находил последнюю защиту перед ордой мертвецов.

Он слышал выстрелы, слышал проклятья, слышал крики друзей, и отчаянно бормотал свою мантру, мечтая о том, когда все прекратится. Вскоре шум сражения действительно затих, а спустя несколько долгих минут в его дверь раздался ритмичный стук, сопровождаемый утробным мычанием.

Виталик заплакал.

– Есть кто живой? – отчаянно закричала откуда-то Зиночка. – Есть кто живой?

Ей ответил рык мертвецов.

– Я заперлась в купе! Господи, сколько крови!

Виталик молчал. Он баюкал опухшую руку и проклинал тот день, когда решил поехать с друзьями в горы.

– Кто-нибудь, ответьте! – завизжала проводница.

– Вера-вера-варе, – тихо бормотал Виталик. – Варе… вар…ер… вер….Ир… ррр….

Его сознание неотвратимо заволакивал туман. Боль в руке чуть утихла, но почему-то по всему телу расползлось онемение. Будто он умудрился отлежать все сразу. И ноги, и руки, и даже голову. Но отчего-то было так хорошо, так спокойно. Так тепло.

Виталик чувствовал, как теряет себя, и потому ни на миг не прекращал повторять имена. Он держался за них как утопающий, не замечая, как весь окружающий мир сужается до заветных семи букв.

– Вер…ааа…Ир…ааа – повторял он, не обращая внимания на стук автоматных очередей где-то там, за пределами его темного паровозного мира.

– Вер…ааа…Ир…ааа -мычал он, когда солдаты ломали дверь в его купе, а кто-то кричал:

– Тут еще один живой! Ранен! Скорую!

– Вер… – в горячке бредил он, пока под присмотром двух врачей трясся в машине скорой помощи. Как сквозь дымку Виталик слышал далекий, будто из космоса, приговор:

– Заражение. Довезти бы до больницы.

– Ира…– сказал он, когда открыл глаза под ножом патологоанатома.

Очень хотелось есть.

Белобородый (Новгородская область)

Свет. Тьма. Иногда сумрак. Серый тяжелый сумрак и неистребимый запах пыли. Они окружают меня уже не первую вечность, и теперь я сам уже часть затхлого небытия. Я пустота, в которой остались лишь пересохшие опухшие губы да свинцовые гири в черепе. Холодные грузики, безуспешно выдавливающие мои глаза прочь из головы. Больше у меня ничего нет. Звуки, запахи, глаза и губы.

Я вишу в «нигде и никогда», но слышу где-то за границей туманного мира бубнение радио да скрип половиц надо мною. Там равнодушно продолжается жизнь. Сквозь туман доносятся глухие разговоры посетителей.  Раздается старческий, обманчиво немощный голос и к нему добавляются множество других. Они приходят и уходят, они всегда разные, и мне каждый раз хочется кричать, чтобы позвать их, но я не знаю, как открыть рот. Я больше не умею говорить. Есть только сухие губы и холодные глаза. Я пустота, я сумрак, я пыль.

Я – пыль.

«Кха!»

Кашель Белобородого выдрал меня из бесконечности. Вернул в подвал, растревожив сознание интонациями старика. Он что-то бубнил наверху, где скрипели половицы, и в голосе прослеживались знакомые нотки. Мягкие, опутывающие, липкие знаки особого интереса к собеседнику. Ему отвечал женский голос, и это значило, что скоро в подвале вновь загорится свет.

Время пришло. Опять. Взгляд сам собой уткнулся в темноту, туда, где за старой ширмой прятался опутанный ремнями стул. Память содрогнулась, как выворачиваемый наизнанку желудок, и выблевнула образы, от которых-то я и прятался в небытии. Они ожившими кадаврами зашевелились в углах, поползли на свет, пробуждая эмоции, и я почти вспомнил тот страх и ту боль. Вновь увидел подвал сквозь залившую глаза кровь. Увидел стеллажи с пялящимися на меня злыми фигурками. Одна из них, еще безликая, пустая - стояла на столе, и при взгляде на нее почему-то становилось легче. Перед глазами вновь всплыло лицо старика с пушистой бородой и его острые инструменты. Голубые глаза Белобородого весело щурились, когда он...

Нет. Не хочу вспоминать. Не хочу.

Последнюю вечность больше всего хотелось закрыть глаза. Хотя бы ненадолго, чтобы просто не видеть место Боли, когда загорается свет. Но я не могу даже моргнуть. Жестокая ирония судьбы: когда-то прежде, до подвала, бездействие раздражало меня пуще прочих грехов, а пассивных людей так вообще хотелось сжечь в доменных печах. Я презирал аморфность и все время куда-то спешил, чего-то хотел, планировал. Но теперь небытие - то, что мне нужно. Потому что в нем нет Боли. Поэтому я пустота. Я покой.

Голоса приблизились:

- Да бросьте, барышня. Ко мне с самой Москвы приезжали, кха-кха. Только заради возможности посмотреть на них. А уж ленинградцы каждые выходные тут, кха. Иногда и на велосипедах заезжают, а отседова от станции под тридцать километров надо по шоссе катиться. И ничего, едут. Вот, кха, думаю еще отельчик открыть. А что? Места у нас красивые, речка рядом.

Я вспомнил счастливый ветер в лицо и гул уставших ног, крутящих педали. Когда-то судьба провела меня по мосту через эту реку, к музею «Куклы Алевтина». Нет. Нельзя вспоминать дальше. Так можно пробудить Боль! Потому что если осталось что-то кроме небытия — то только мучение. Нельзя вспоминать. Нельзя. Лучше пыль и пустота. Думай об этом. Пыль и пустота. Я – пыль!

Но голоса тревожили.

- Я видела вконтакте альбом знакомой и поражалась. Очень хотела сама посмотреть. У вас золотые руки. Просто золотые. Не зря приехала. Вы все это сами сделали?

- А то! Вот этими самыми. Кха.

Эти “кха” пронзают острыми, невыносимыми лезвиями.  До костей.

- Просто великолепно. Такие тонкие черты. Они как настоящие. Как… Живые!

- Спасибо, спасибо, барышня. Кха-кха. Каждая уникальна, не сомневайтесь. У каждой за спиной целая жизнь. Своя история, кха.

- Это так романтично. Вы истинный создатель, Алевтин Игнатьевич.

Они были совсем рядом, эти голоса. Если бы я мог повернуться, то, наверное, увидел бы щель света между дверью и полом. Когда-то она единственная напоминала о мире по ту сторону подвала. Когда я был прикован к месту Боли.

Нет. Нельзя вспоминать.

- Да, в этом что-то есть от создателя, барышня. Кха. Что-то божественное, если хотите. Могу показать вам, над чем сейчас работаю. Не желаете взглянуть на мастерскую?

“Нет!” - беззвучно, недвижимо закричал я в пустоту. “Не-е-е-ет!”

Память возвращалась. Я бы зажмурился, сжался бы, спрятался в темноте, но те кадавры уже доползли до меня и стояли напротив, заставляя вспоминать.

Я - пустота. Я - пустота, пожалуйста!

- Боже, это было бы просто великолепно! Я могу сфотографировать?

Старик замолчал. Тьма испуганным зверем разорвалась на клочья и попряталась по углам от проникшего в подвал света. Они открыли дверь и стояли у лестницы, в проеме. Если бы я мог повернуться. Если бы я мог предупредить незнакомку.

- В… внизу? – она засомневалась.

- А что такого?

“Нет!” – заверещал я немыми устами.

Подвал загорелся огнями потрескивающих ламп, свет выдрал из темноты стеллажи с расставленными на них уродливыми куклами. Явил миру рабочий стол с потеками на матовой поверхности, ширму, за которой прятался стул Боли.

Меня скрутило от страха и ожидания.

- Я…

Глухой стук прервал слова девушки. Так бьет по черепу колотушка. Я услышал, как тело скатилось по ступенькам. Услышал, как с сопением по лестнице спустился Белобородый. Если бы я мог, то обязательно закрыл бы глаза. Зажмурился бы так, чтобы веки склеились навсегда.

Потому что я буду вынужден смотреть на стул Боли. И тот скоро вернет меня в те времена, когда ремни терзали мою плоть, притягивая мое измученное тело к спинке. Пожалуйста, не надо. Нет! Я - пустота!

Белобородый оттащил безвольное тело к стулу. Его движения были до ужаса будничные, как у человека, совершающего ежедневный ритуал, и даже не задумывающегося о своих действиях. Мышечная память и опыт прожитых лет.

Он, напевая что-то, сдвинул ширму, и та скрипнула, складываясь. Белобородый поднял безвольную жертву подмышки и усадил на стул. Затянул ремни, небрежно с виду, но тщательно. Сильно. Я помнил их власть.

Я не хотел видеть то, что опять вернулось в подвал. Но не мог закрыть глаза. Не мог сделать даже такую малость!

Он выкатил из дальнего угла стойку для капельницы, повесил на нее прозрачный пузырь с раствором, опытным жестом подсоединил иглу, поднял ее на свет и придирчиво вгляделся. Я смотрел на девушку. Она красива. Проклятье, она так красива. Белобородый сноровисто ввел иглу в вену жертвы, и это значило, что больше ей не суждено пошевелиться. Что она тоже никогда не закроет глаза.

Мне захотелось плакать.

Старик перевел дух, и с любовью оглядел полки с куклами. Он смотрел на нас, а мы на него. На миг его нежный, родительский взгляд коснулся меня.

- Кха, - кашлянул он и ушел из подвала.

Мне ничего не оставалось, как наблюдать за новой жертвой Белобородого. У нее чудесные тонкие брови, и наверняка великолепные глаза. Старик таких любит. С щелчком выключился свет, и в тишине подвала осталось лишь дыхание девушки. Пока еще ровное

Я благодарен темноте. Иногда это почти то же самое, что закрыть глаза. Если бы еще заткнуть уши и не слышать ее мягких, домашних вдохов и выдохов. Лишь бы не слышать, как они меняются по воле Белобородого.

Когда старик вернулся, в его руках был желтый кожаный саквояж. На потертом боку красовалась наклейка с пальмами. Сопя и причмокивая, Алевтин вытащил из кармана нескладную фигурку человечка из IKEA. Поставил ее на стол, напротив девушки. Придирчиво проверил, увидит ли жертва куклу.

Когда-то я смотрел сквозь кровавый туман Боли на такую же игрушку. Ремни надежно держали меня под ножом Белобородого, отрава из капельницы превратила тело в студень, а я смотрел на безделушку из шведского магазина и знал, что в ней мое спасение. Так говорил старик, когда...

Нет. Нет. Не хочу вспоминать это. Я - пустота. Я - пыль. Я - кукла. Я пялящийся со стеллажей уродец. Одна из сотни проклятых душ. Меня давно нет. Мое тело он распилил на этом столе и вынес в пластиковых ведрах. И я наблюдал за этим с выделенной мне полки.

Старик неторопливо завернулся в полиэтиленовый дождевик, натянул на бороду прозрачный пакет, и встал так, чтобы девушка с зафиксированной головой видела убежище от Боли. Он открыл чемоданчик и достал оттуда тонкий острый скальпель. Провел им по лицу жертвы, раскроив щеку. Кровь потекла по юной, бархатной коже, и веки несчастной распахнулись.

"Нет" опять безмолвно закричал я.

Сколько раз я уже видел такое? Сколько кукол сделал Белобородый, пока единственной моей мечтой было закрыть глаза? Они все оказывались на стуле, и подвал впитывал их немые страдания.

Старик оттянул девушке веко и ловко вырезал его. Жертва не пошевелилась, но Боль была с ней, я отчетливо это помнил. Боль будет частью её до тех пор, пока девочка не найдет в себе силы сбежать в стоящую на столе куклу. Пока не перетечет в бездушную поделку из дерева и не передаст ей свои черты. И даже там страдания будут преследовать несчастную, пока она не победит собственную память.

Алевтин плеснул ей в лицо перекисью, останавливая кровотечение. Фантомная боль рванула мои глаза. Когда-то он делал это и со мною. Память вернулась окончательно, и несуществующее тело взвыло от страданий прошлого. Своих и чужих.  Старик вгляделся в лицо девушки, отер кровь тряпкой. Он напевал песню, слова которой причиняли ранили так же, как и скальпель: «Надежда, мой компас земной».

Белобородый помнил только эту строчку. И повторял, ее как заведенный, пока работал над очередной жертвой.

Я ненавидел слово «надежда».

Новую жертву Алевтин пытал дольше обычного. Свет сменялся тьмой. Наверху вновь скрипели половицы посетителей, а мы, куклы Белобородого, погружались в привычный мир, где была лишь Тьма и сиплое прерывистое дыхание в пустоте. В нашей вселенной перемешались капельницы, острые предметы, запахи крови и хлорки.

Когда старик спускался в подвал, поработать с девушкой, тьму выгонял свет, и каждый из нас видел, что кукла на столе меняется. Шла бесконечность за бесконечностью. Белобородый приклеил деревянному человечку кусочек скальпа, обмотал фигурку клочками срезанной кожи, и части тела уже породнилась с деревом. Вросли в него.

Девушка была или сильна духом, или глупа. Никто до нее не выдержал и половины издевательств Белобородого, а она еще жила. Я отчаянно ждал ее перемещения. Я мечтал об этом, потому что тогда подвал, наконец, опустеет, Алевтин отдраит пол, и здесь наступит тишина. Я снова смогу быть пылью. Смогу быть пустотой. Простой куклой на стеллаже.

Старик злился. Он нервничал, спускался вниз все чаще, придумывал новые методы пыток. Резал, колол, подпаливал, вводил кислоту, но девушка держалась. Лишь дыхание ее изменилось. В подвале будто поселилась маленькая набегавшаяся по жаре собачка. Вдох-выдох-вдох-выдох. Торопливо, резко.

В один из визитов Белобородый разрезал ей живот. Он точно был не в себе, когда перешел к такой пытке. Старик спешил, бесился, что жертва все еще сопротивляется. Наверное, поэтому и ошибся. Скорее всего, не запер входную дверь, когда спустился в подвал.

Он напевал про «компас земной» и ковырялся ножом в алых волокнах брюшины, когда наверху заскрипели половицы. Алевтин замер, задрал голову, вслушиваясь. Лицо испуганно вытянулось.

- Есть, кто живой? - послышалось сверху. - Хозяева?

Белобородый оглядел себя и торопливо стащил заляпанный кровью дождевик. Бросил его на девушку, задернул ширму. Не очень ровно - я видел половину изуродованного женского лица, капельницу и прозрачную кишку, впившуюся в вены измученной жертвы.

- Это полиция, - голос приблизился. Человек стоял у входа в подвал.

- Стас, что у тебя?

Ему глухо ответил кто-то еще. Двое. Наверху двое. Алевтин пристально осмотрел себя, оглядел обувь и отошел от места Боли.

Вдох-выдох-вдох-выдох-вдох-выдох.

- Да и не говори, - сказал напарнику полицейский. - Жуть какая-то, а не музей. Эй, есть кто живой? Господин Далматов?

Старик поторопился к лестнице, поднялся по ступеням, и я услышал, как хлопнула дверь. Белобородый забыл выключить свет. Я услышал, как он натянуто радушно встречает полицию. Пытается увести сотрудников от подвала, лепечет что-то веселое. А те спрашивают про Лизу Соколенко, не была ли тут, не помнит ли он ее.

Вдох-вдох-вдох-выдох.

Кукла на столе пошевелилась. Я отчетливо увидел, как дернулась рука.  Как согнулась проволока, когда вошедшая в новое тело душа словно обнаружила рычаги управления и теперь проверяла свои возможности. Я не верил своим глазам, глядя, как игрушечный человечек делает первый шаг. Собранная из проволоки и деревяшек облепленная кожей и волосами фигурка сдвинулась с места. Крошечные ножки небольшими, неуверенными шажками двинулись к краю стола.

Вдох-вдох-вдох-выдох.

Я наблюдал за ней в страшном и обиженном изумлении. Почему у меня не было такой возможности? Почему я не смог даже закрыть глаза? Что было в привязанной к стулу девушке такого, чего не было у меня?!

Фигурка упала на пол, и голоса наверху замолкли.

- Что это?

- Где? – ответил Алевтин.

- Там, внизу.

- Кошка, наверное, да вы проходите. Чаю, господа?

Кукла встала на ноги и пощелкала деревянными ступнями по бетону. Я и остальные жертвы Белобородого неотрывно следили за каждым ее шагом.  Никто из нас не оказался столь же силен духом, как безымянная девочка за ширмой, чья душа оживила человечка из IKEA. Мы предпочли стать деревом, а не подчинить его.

И теперь нам оставалось лишь наблюдать.

- Точно не было? Ее машину видели неподалеку от музея.

- Откуда ж мне знать, господа. Народу-то тут порядочно бывает. Мож и была. Всех не припомнишь. Случилось что?

Человечек добрался до часто-часто дышащей девушки. Остановился в липкой луже у ее ноги. Стоял несколько долгих секунд в замешательстве, но затем уверенно полез по недвижимому телу, цепляясь за сырые от крови ремни. Что он хотел сделать?

- Понятно. Спасибо, Алевтин Игнатьевич, за информацию. Пропала девчонка. Поехала к вам и, видимо, не доехала.

Вдох-вдох-вдох-выдох. Вдох-вдох-вдох-выдох.

Кукла прыгнула на капельницу и стала раскачиваться, выдирая иглу из вены девушки.

- Да ничего, господа. Я ж понимаю – служба. Ежели чего узнаю, то, несомненно.

С глухим стуком фигурка слетела со стула Боли, но в ее руках победоносно была зажата игла.

Вдох-вдох-вдох-выдох. Вдох-вдох-вдох-выдох.

Разговор наверху утихал. Заскрипели половицы, и вскоре должен был послышаться хлопок входной двери. Я смотрел в окровавленные глаза девушки и молился.

Наверху опять забухтели. Полицейские застряли у одной из фигурок, которая когда-то тоже умерла в этом подвале. Но потом вновь скрипнули доски. Хлопнула дверь.

Вдох-вдох-вдох... и истошный крик.

Девушка завизжала. Ее тело выгнулось от боли, избавившись от дурмана, капающего из пластикового пакета. От такого крика лопаются стекла и трескаются зеркала. Изуродованное, исполосованное, измученное пытками тело билось на стуле, пытаясь вырваться из плена ремней, и нечеловеческий вой метался по подвалу.

Я наблюдал за ее мучениями, и за тем, как деревянный человек, выбивший иглу из вены, лежит без движения на полу. Он выполнил священную миссию. И даже когда в подвал ворвался полицейский, я смотрел только на фигурку у стула с окровавленным человеческим обрубком, бывшим когда Лизой Соколенко. Гадал, осталась ли душа в чертовой игрушке, или вернулась обратно в истерзанное тело. И впервые мне не хотелось закрывать глаза.

- Какого хрена, ты, ублюдок? Лежать я сказал, лежать! Стас, что там? Стас, отвечай! - кричал кто-то наверху, а полицейского рвало рядом с телом девушки. Вопль пленницы прервался. Она смотрела на сильного мужчину, не способного удержать содержимое желудка, и взгляд ее стекленел.

Вдох-вдох-вдох...

Тишина. Лиза Соколенко ушла.

В куклу или к Всевышнему? Не знаю.

Теперь я и сотни других фигурок ждем своего часа в темном помещении полицейского склада. Мы лежим в коридоре из картонных коробок, на которых маркером выписан номер уголовного дела. У каждого из нас свой полиэтиленовый пакет с индивидуальной биркой. Здесь тихо и хорошо. Иногда, правда, к нам заходит пожилой следователь и парочка стажеров. В глазах самого младшего из них я вижу темный восторг, в котором есть что-то от Белобородого. Юноша с потаенным восхищением слушает рассказы о деле Далматова. Я не думаю, что молодой следователь злой или плохой человек. Просто он никогда не сидел на том стуле.

А в целом, если не считать эти визиты, здесь царит мир.  Здесь нет Боли, и сейчас мы все -  пустота.

Впрочем, было ли в нас хоть что-то до встречи с Белобородым?

Я болтаюсь в «нигде и никогда», и не могу забыть того деревянного человечка, ползущего по окровавленным ремням к игле капельницы. Я вижу его каждую минуту своего опостылевшего существования.

Но по сей день не могу закрыть глаза.

Просто закрыть глаза!

Уходи (Ленинградская область, Приозерское направление)

- Главное не забывать, что за каждой сказкой торчит манипуляция, - Илья улыбался солнцу, в зеркальных очках шел нескончаемый трассер дорожной разметки. В динамиках играл Элвис, да и сам водитель напоминал героя из далеких американских времен. Пышные бакенбарды, широкополая белая шляпа, белая же рубашка с поднятым воротом, ядовитокрасная кожаная куртка. - Любая сказка несет в себе мораль, и она же закладывает поведение. Человек ведь почти никогда не считает себя мерзавцем. Это вокруг все пидорасы, а ты-то в белом пальто. И с нимбом. Все эти легенды придумывали для того, чтобы у простого человечка нашлось убежище веры. Эдакая прививка от совести, всекаешь?

Олег смотрел на сильные пальцы Ильи. На них росли черные волоски, будто звериная шерсть. Перстень на левой руке сверкал изумрудом, когда напарник поворачивал руль, или поглядывал на показания спидометра.

- Человек же всегда выбирает того, кто ему ближе. Самого наименьшего пидораса во всей истории. И вот тут главное не перепутать фокал. Или же перехитрить слушателя. Вот, возьмем колобка.

Он перекатил сигарету в другой уголок рта, дунул, ловко сбив пепел.

- Вот кто главный герой колобка? Ошалевшая от свободы булка хлеба?

Олег пожал плечами. Он флегматично считал синие столбики Автодора вдоль трассы, смотрел в отбрасывающий зиму лес, на редеющие белые пятна. Через месяц он поедет в Вену, повезет туда подругу и две недели будет жить так, словно он самый обычный человек. Это было важнее всех умозаключений напарника.

- Колобок - очень показательная сказка, - продолжал Илья. - Мы вроде бы следим за приключениями психованного каравая. Бешеной чиабатой, которая носится по дорогам и которую все хотят сожрать, но она ведь такая ловкая и... – он резко сменил тему:

- Вот, драть его, что в голове у людей?!

Их обогнал BMW. Олег скосил глаза на спидометр. Они летели по трассе со скоростью 120, однако «немец» обошел их, как стоячих.

- Никакого закона в башке. Попомни мои слова — этот чудила потом припрется домой, накатит, и расскажет всему миру, что мы так живем из-за того что правительство говно. Там все воры и обманщики, а он, превышающий скоростной режим километров на шестьдесят — лапушка и гребаный борец с режимом, - Илья отодрал от губы сигарету, выбросил ее в окно. -  И это, кстати, его личная прививка от совести!

- Колобок, - напомнил Олег, чтобы переключить напарника.

- Да, колобок. Мы видим эту историю от лица колобка, но на самом деле нам в голову прошивают деда и бабку. Ты же не ассоциируешь себя с бородинским хлебом, верно? Вот! А дед и бабка это гипотетическое будущее любого из нас, и в них есть отображение идиомы семьи. Клановое бытие. Старшие вкладывают в тебя душу, а ты, молодой идиот, ходишь по дорогам да задираешь чужаков. Но когда-то - это важно понимать - когда-то тебе попадется лиса.

Илья сбросил скорость, вытянул шею, выглядывая поворот.

- И тогда твоя история заканчивается. Ты сожран чужаком, так как не слушал старших. Так как предал их заветы, смотри бабку с дедкой. Это нам в детстве вколачивают в голову. Похлеще любого НЛП.

- Но все дети всё равно уходят, Илья. Рано или поздно.

- Конечно! И суть семьи сделать так, чтобы их, ушедших, не схавала лиса, - широко улыбнулся тот.

Защелкал поворотник, минивэн скатился с шоссе на отворот дороги. Асфальт превратился в грунтовку, по днищу застучали камни, ветви.

- Однако расскажи эту историю иначе, с другими нотками... Пара деталей -  и система сломана. Например, пусть они будут чесанутыми, - повернулся к Олегу Илья и поиграл бровями за зеркальными очками. – Ну там паркинсонный Альцгеймер со склерозом и слабоумием. Бабка с концами отъезжает в шестую палату, где жрет тараканов, считая их таблетками, а дед вроде бы борется, но тоже малоадекватный. То с царем в голове, то там революция и темные века. Мигалка разумности. Что будет в таком случае, Олег?

Ответа он не ждал:

- Правильно. Теперь симпатии переходят на сторону колобка. Милые бабушка и дедушка уже не такие милые.

Илья крепко держался за руль, огибая глубокие ямы.  Шумела по днищу вода из луж.

- Понимаешь? Прививка от совести в лице неадекватных стариков у него есть. Он себе не враг в таком аду пребывать. Мы ему уже сочувствуем, представив какая жесть такая жизнь. За волка-медведя и уж тем более зайца мы не болеем – это чужаки и враги. Получается, колобок оказывается самая безобидная версия пидораса в этой истории. И это уже бунт против племени!

- Отчего против племени? Против человечества,- очень серьезно сказал Олег.

Минивэн выкатился к болоту, в недрах которого хлипкими одинокими бойцами гибли последние деревья. Голые, уродливые. Летом здесь с ума можно сойти от вони.

- Ты вот смеешься, а это правильно, Олежа. Да, против человечества. Потому что надо удерживать добро. Оставьте старикам разум и средство манипуляции. Не нужно правды. Они ж хорошему учат. Я потому и не люблю весь этот реализм. Говна в жизни и без него хватает.  Колобок должен вколотить детишкам понимание того, что без клана ты говно и тебя рано или поздно съедят.

Он выпрыгнул из машины и сладко потянулся.Олег тоже вышел, открыл дверь в кузов. В ветвях сосен с живой стороны пустыря щебетали птицы. Воздух прогрелся апрельским солнцем. Весна пришла.

- Помоги-ка…

Они вместе вытащили тело из машины и бросили его на песок. Кто был в мешке — Олега не интересовало. Илья мог знать больше, но когда имеешь дело с людьми Холопчика, не до любопытства— просто выполняешь грязную работу, и надеешься что самого тебя в черный пластик не упакуют.В мешке ж  и знакомый может лежать

Этого в последний пусть собирал Илья, пока Олег ездил за документами на визу.

- Протек... - сокрушенно сообщил Илья. Он зажег свет в кузове, всмотрелся в пол. - Несильно, но протек.

Олег закурил, сказал вяло:

- Я тебе говорил, что эти мешки говно.

Тот отмахнулся.

- Потащили.

Олег взялся за обтянутую черным пакетом голову, Илья за ноги. Пыхтя и отдуваясь, они обогнули минивэн, направляясь к оврагу по ту сторону. Мокрый мешок выскальзывал из рук и шагать пришлось в раскорячку.  Еще и лужи кругом. Напарники неуклюже обходили яму, когда по дороге к ним выкатилась легковушка. То ли она шла накатом, то ли двигатель был настолько тих, но, когда автомобиль застыл в нескольких шагах от Ильи и Олега — те все еще держали недвусмысленный сверток в руках.

По ту сторону стекла на них смотрели три пары глаз. Молодая семья. Муж, жена, ребенок лет восьми в просвете передних сидений.

Первым сообразил Илья, он бросил мертвеца, выхватил с наплечной кобуры пистолет и всадил четыре пули в водителя. От дыр в лобовом стекле метнулись в стороны сотни маленьких трещин, мужчина откинулся на спинку сиденья, затем ударился о руль, вспыхнула сработавшая подушка безопасности, взметнулась еще раз голова на безвольной шее. Бах, и подушка опала, как лопнувший шар жевательной резинки.

Илья выругался, шагнул к автомобилю, не опуская пистолета.

Еще четыре пули вошли в женщину на пассажирском сидении. Шок приковал ее к месту, и она лишь несколько раз дернулась, схватив свою дозу свинца. Потом привалилась головой к боковому стеклу и так и осталась сидеть, навсегда изумленная.  Олег услышал щелчок, когда кончился магазин Ильи, и увидел, как распахнулась задняя дверь легковушки. Мальчонка нырнул в овраг. Захрустели ветви.

- Перекрой дорогу. Не дай бог еще кто поедет. Экая оказия вышла, - Илья на ходу достал магазин, перезарядил пистолет и гаркнул:

- Стой, пацан. Умрешь уставшим!

Олег остался наедине с трупами. Старым, в пакете, и двумя новыми. Двигатель легковушки еще работал. Дурацкая смерть. Вот уж действительно поворот не туда.

В лесу стоял дикий треск от ломящегося сквозь заросли Ильи. Звук удалялся, а Олег все ждал последнего выстрела. Он даже не мог шею по-человечески расслабить. Крутился, озирался. Ему казалось, что каждый миг промедления приближает новые неприятности. Хотелось все сделать быстро. Чем быстрее работаешь, тем меньше шансов, что будут еще свидетели. Если уж этим вздумалось свернуть с трассы в глухом месте, то чего ждать дальше.

Он подошел к минивэну, ключи остались в замке зажигания. Завел автомобиль и задом сдал назад, чтобы объехать легковушку. Фургончик перегородил дорогу и отрезал мертвецов от лишних глаз.

После чего Олег вернулся к трупу в пакете и остановился. Стараясь не шевелиться, взглядом обыскал дорогу, слева, от весеннего скелета придорожных кустов, до болота справа. Рука потянулась к кобуре.

Клиент исчез. К оврагу вел след от оттащенного мешка. Прошло не больше двух минут.

- Илюха? - крикнул Олег. Лес, до того настороженно молчавший, ответил щебетанием радостных птиц. Чуть слышно работал двигатель автомобиля мертвецов. Илья догнал мальца и оттащил труп сам?

Он сам не поверил этой версии.  Вытащил пистолет, снял с предохранителя и медленно прошел по неровному следу. Поднялся на гряду с проступающими из-под серого перегноя подснежниками, плавно отводя в сторону колючие ветки кустарника. Осторожно заглянул за край.

Останки мешка были там, и в нем словно взорвалась бомба. Беззвучная, потому что Олег ничего не слышал. Куски плоти были разбросаны по земле, со вспухших почками кустов свисала похожая на кишки дрянь. Вонь ударила по носу, и Олег отступил. Вскинул пистолет перед собой, повернулся в одну сторону, как в фильмах, в другую. Губы будто разбухли, он облизал их жестким языком и те заныли, как яйца при перевозбуждении.

В кармане что-то завозилось. Что-то проникло ему в штаны, и Олег едва не вскрикнул, вовремя сообразив, что это стоящий на вибро телефон. Выхватил мобильник, глянул на окошко — оттуда улыбался кучерявый Илья. Палец снес значок «зеленой трубочки» вправо.

- Илюха? - почему-то прошептал Олег. - Ты где?

В трубке молчали.

- Илья?

Он обернулся, прижимая одной рукой к уху телефон, а в другой сдавливая уже горячую и мокрую от пота рукоять пистолета.

Там что-то щелкнуло. Может помехи от связи, может... ветка? Из небытия, из тишины надвинулось тяжелое, хриплое дыхание. Олег уставился на экран, на бегущие циферки секунд. 0.11, 0.12, 0.13.

И тут динамики зачавкали. Сосущее прихлюпывание чего-то по ту сторону трубки наполнило Олега ледяной ртутью. Потому что с такими звуками ничего хорошего не делают. Потому что вряд ли Илья просто обронил в лесу мобильник, и какой-нибудь лось, мирно жующий подснежники, случайно набрал его номер, чтобы пососать росу с кувшинок. Чавканье пришло будто из кошмара про вампира, когда бледное остроухое создание рвет горло жертве и жадно давится пищей, вгрызается все глубже, его руки в крови, его пальцы дрожат, и кадык ходит вверх-вниз, вверх-вниз.

Чавканье остановилось, и Олег отчетливо услышал жалобный, уже далекий от человеческого всхлип:

- Нет...

Это сказал не Илья. Голос совершенно точно был старческий, древний, насквозь прошитый слезами и горем.

Олег сбросил звонок и попятился в сторону минивэна. Мокрый, несмотря на весеннюю свежесть, завел автомобиль (двигатель схватился моментально), выехал чуть вперед, с трудом развернулся, спихнув с пути легковушку. Илья после такого чавканья вряд ли будет требовать особого пиетета перед своей колымагой.  Да и насрать на него. Тут уже не до царапин.

Мертвая женщина в расстрелянном автомобиле повисла на ремне, и через стекло Олег увидел, как из ее рта капает кровь. Черт, их смерть была лишней. Совершенно лишней. Она, именно она, перевела их обычное рандеву за грань.

Циркулярной пилой по нервам резанул звонок мобильного. Телефон рвался наружу из тесного кармана, и у Олега не было никаких сомнений, что на экранчике светится лицо Ильи, за которого теперь говорит какой-то старик.

Хрустнула коробка передач, минивен дернулся вперёд, лопнул бампер, которым Олег врезался в легковушку, застонало железо и машина с мертвецами медленно, нехотя накренилась. Женщина с пассажирского сидения завалилась в сторону расстрелянного мужа. Вместе и в посмертии.

Олег выжал педаль газа, колёса плюнули землёй, песком и минивэн нырнул за поворот. Телефон все ещё звонил. Он дрожал в кармане гигантским жуком и звенел все громче, громче.

- Заткнись! - заорал обычно флегматичный Олег. - Сука!

Телефон смолк.

- Вот, так-то! - обрадовался он. - Понял теперь?

Мобильник кротко вздрогнул смской. Олег вцепившись в руль правой рукой - левой полез в карман. Чёрт, с чего он вообще взял что звонил Илья?

Автомобиль переваливался через ухабы, унося Олега из страшного места. Вспыхнул экранчик. Один пропущенный, одно смс. Все от Ильи.

"Уходи"

Рука держащая телефон показалась чужой, набитой ватой. Палец непослушно согнулся, закрыл сообщение, и Олег выругался, глядя на дорогу. Поперёк грунтовки стояла та красная легковушка. Только теперь болотце раскинулось слева, а справа был знакомый овраг.

Минивэн резко встал, тарахтя мотором. Он словно заразился оторопью от Олега и теперь нервно дрожал и искал пути отхода вместе с хозяином. Какого лешего здесь происходит?

Женщина лежала в нескольких метрах от автомобиля, раскинув руки, как на пляже. Нижней половины туловища у неё не было, лишь бахрома плоти, кишок и сухожилий. Песок смешался с кровью.

Но не это напугало Олега больше всего. Хуже было осознание, что к этому оврагу он ездил уже пятый раз. И не мог перепутать развилки потому что тут их не было. Грунтовка терялась в болотах минуя заброшенную деревню. Там и на танке не пройдешь. Они с Ильей всегда тщательно подходили к местам схрона.

Поэтому он просто не мог сделать круг.

Справа в лесу что-то мелькнуло. Что-то красное, и Олег впечатал ногу в педаль газа. Врезался в преградившую дорогу машину, поближе к задним колесам, чтобы ударом расчистить себе дорогу (кто её так поставил? Кто разорвал пассажирку? Кто выпотрошил мешок с объектом?)

В зеркале заднего вида на дорогу выплыла куртка Ильи. Грязная, порванная, она висела кожаным призраком в метре над землей, как приколоченная, а её плети-рукава мочалили воздух словно в пляске Святого Витта.

Олег забыл о дороге, глядя в зеркало, и когда минивэн ткнулся в сосну - даже не вскрикнул от неожиданности. Удар о руль выбил из груди остатки воздуха. Зашипел белым дымом радиатор.

А потом кто-то открыл дверь водителя, и ноздри забила вонь мокрой псины. Олег попытался было отпрянуть, но его вытащило из машины и швырнуло оземь. На спину опустилась лапа с жесткими когтями. Олег сдержал крик боли, хотя ему показалось будто ребра треснули от веса.

Но он не пошевелился. Потому что что-то огромное, косматое тяжело дышало над поверженным человеком и оставался шанс, что оно уйдет. Что оно оставит его здесь.

Олег закрыл глаза.

- Нет, - испуганно прохлюпал над ним невидимый старик. Пахнуло компостом. - Нет!

Захрустели ломаемые тушей сучья. Обмочившийся Олег слушал, как удаляется страшный гость и боялся открыть глаза. Боялся, что ему это просто показалось. Но прошло минут пять, лес стал обычным лесом. Лишь тикал откуда-то из-под днища умолкшего минивэна остывающий метал глушителя.

Олег поднялся на ноги. Осмотрелся. Красная куртка исчезла. Равно как и останки женщины. Он осторожно подошел к перевернутой легковушке — дверь с водительской стороны была выломана, с разбитого стекла свисал ошметок кожи.

- Кровь везде. Тут все пропитано кровью, - сказал за спиной Олега детский голосок. Он обернулся, снова схватился за пистолет. Тот мальчонка, за которым погнался Илья... Паренек стоял на дороге, невесть откуда взявшийся. Смотрел прямо перед собой широко распахнутыми глазами и улыбался, как Гуинплен.

- Уходи. Уходи и не возвращайся. Много крови. Нельзя больше. Уходи. Дедушка отпустит тебя. Дедушка удержит бабушку. Но вернешься сразу умрешь. Не привози больше. Этих.

Олег молчал, рука с пистолетом дрожала. Мальчик же стоял безмятежно, глядя куда-то в пустоту и кривя личико ужасной улыбкой. Его лицо было иссечено сотнями небольших порезов.  Пареньку удалось уйти от Ильи, но потом что-то в лесу забрало пацана.

- Дедушка тоже теряет себя из-за крови. Дедушка не спит. Дедушка думает о плохом. Уходи. Не надо крови. Теплой крови.

Олег кивнул, боком обошел паренька (тот даже не повернул к нему голову). Последняя фраза его насторожила.

- Горячей, сладкой, - добавил мальчик. Качнул головой, словно соглашаясь. - Сладенькой. Слааааденькой.

Он резко, хищно повернулся к Олегу. От улыбки края губ треснули рваными ранами, кровь закапала на землю, и в лесу завыли восторженные старческие голоса. Уже знакомый, слышанный дважды и второй – визгливый, безумный, женский.

Олег нажал на курок бездумно. Брызнули мозги из головы паренька, ребенок упал на землю и застыл без движения, а Олег уже поворачивался к тому, кто ломился к нему сквозь лес.

Трещали ветви, взмывали из-под невидимых ног ошметки мха — из чащи к Олегу летела красная куртка Ильи, и с каждым шагом пустота под ней становилась плотью худого, изможденного старика с безумным взглядом. Волосы-ветви, борода, покрытая паутиной и плесенью. Глаза гневные, яростные.

Леший на бегу протянул к Олегу кривые пальцы. Гавкнул пистолет. Раз, другой — и дед остановился. Опустил глаза вниз, коснулся впалой груди, покрытой поганками и седыми длинными волосами. Черные пятна поползли по бледной коже.

Старик поднял удивленный взгляд на обидчика, и сейчас в нем уже не было жажды сумасшедшего. Леший посмотрел на свои окровавленные пальцы, лизнул их и растерянно прохлюпал:

- Нет?!

А затем упал на дорогу.

Олег разрядил в него, лежащего, всю обойму, отбросил пистолет и бросился бежать. Он не знал, как относиться к происходящему и сосредоточился лишь на трассе. Звук автомобилей раздавался совсем рядом. С ушей будто свалилась пелена безмолвия. Будто до того момента Олег был под властью невиданных чар.  Будто его леший попутал.

Он бежал так, как не бегал никогда в жизни. И ни на секунду не забывал о том, что мальчишка упоминал еще и бабушку.

Огромная волосатая бабища выпрыгнула из-за стоящей на повороте елки и сбила его с ног ударом мощной, когтистой лапы. Олег грохнулся на дорогу, но не в силах пошевелиться смог лишь беспомощно смотреть на то, как опускается к нему грязная от налипшей окровавленной листвы старушечья морда.

«Теперь симпатии переходят на сторону колобка. Милые бабушка и дедушка уже не такие милые» вдруг сказал в его голове Илья.

- Но… - только и успел выдохнуть Олег, прежде чем лешачиха выгрызла ему внутренности.

Великое будущее (Санкт-Петербург)

В тёмном коридоре послышалось топанье крошечных ног. Володя притворил за собой дверь и сказал:

- А кто это у нас?

- Это Дюша! Пивет! - радостно пролопотал малыш. Протянул папе ручки, и пропахший табаком да июльской пылью отец поднял кроху и подбросил к потолку.

- Привет, малой!

- Папочка вернулся, - жена махнула ему с кухни, улыбнулась. Что-то там шкворчало, источая восхитительные ароматы. Володя чмокнул сына в щеку, поставил на пол и стал раздеваться.

Андрюша что-то лепетал на своем, живо жестикулировал, интонации менялись, но ни одного слова, кроме вставок «мама» и «аки»(так он называл машины) - Володя разобрать не мог.

Умывшись, он прошел на кухню, чмокнул супругу и вытащил из микроволновки тарелку с горячим супом.

- Как день?

Андрюша тотчас оказался за спиной отца, вцепился ему в волосы и с кряхтением вскарабкался на плечи Володе. Папа ел осторожно, не шевелясь, чтобы не тревожить его.

- Мама! Мама! - засмеялся малыш, показывая, как он высоко забрался.

- Хорошо. Но всё никак не могу добраться до окон. Мама звонила, она уже всё вымыла, а мне лень. Погуляли хорошо сегодня. Андрюша набегался и меня загонял.

- Дюша! - воскликнул сын и вновь выдал тираду.

Андрюша очень плохо говорил. Лепетал постоянно, и чувствовался в его речи какой-то смысл, но Володя никак не мог прогнать из головы фразу одного незнакомого мальчика на площадке. Погодка Андрея.

- Мальчик, а на каком языке ты разговариваешь? - удивился тот в ответ на восторженный лепет малыша.

Володя ждал, когда сможет все-все-все понимать, но каждый раз минуя рекламный щит «Если ваш ребенок так и не начал говорить, самое время поговорить об этом» - опускал взгляд. Говорил себе, что это не про них. Что он всё-таки говорит, пусть и на своем наречии. Улыбается, общается. Просто язык какой-то другой.

Он спасал себя тем, что вокруг только и говорят о духе времени, о том, что сейчас дети всё начинают позже. Век переизбытка информации. Спокойное, обеспеченное детство, зачем развивать в себе столь бесполезные умения.

Но вдруг это всё-таки какое-то расстройство?

Так хотелось его понимать.

- Давай, слезай, Андрей. Папа кушает, не надо на папе висеть, когда он ест, - сказал Володя. Сын послушно сполз на пол и схватил со стола вертолётик. Уселся на табурет и забормотал что-то, смешно наклоняя голову то влево, то вправо.

После ужина они вместе пошли в комнату, где жена улеглась на диван, пролистывая на смартфоне только ей ведомые форумы, а Володя какое-то время в шутку боролся с Андрюшей, наслаждаясь звонким смехом сына, а когда устал - сел к компьютеру.

- Папа! - через пару минут позвал его Андрюша. Подошел ближе, требовательно взял за руку. - Подём. Там аликалиманика кулни мими палами мама там.

Он посмотрел в глаза папе, мол, понял?

- Что такое? - поднялся Володя. Мальчик протопал по комнате к окну и с опаской остановился. Посмотрел куда-то в угол между карнизом, стеной и рамой и показал пальцем.

- Там!

- Что там?

Володя присмотрелся. Они делали ремонт несколько лет назад, в период «гнездования» тогда ещё беременной супруги. С тех пор их светлая просторная комната вполне могла стать рекламой Икеи. Всё на виду, всё новое.

- Там!

В голосе сына, кроме требования немедленно разобраться, слышался ещё и страх.

- Там ничего нет, - сказал Володя. - Хочешь посмотреть?

Он протянул Андрюше руки, подхватил его. Ручка обвилась вокруг шеи.

- Видишь? Ничего нет!

Володя приподнял Андрюшу повыше, поближе к карнизу. В следующий миг случилось то, чего он никак не мог ожидать. Малыш завизжал так сильно, что Володя отшатнулся, машинально прикрыл его собой от окна. Андрей побелел, мышцы налились сталью, несвойственной детскому тельцу.

- Что такое? Всё хорошо, Андрюшка, всё хорошо! - затараторил Володя.

Мальчик, не мигая, смотрел на что-то в углу, губы его тряслись, из носа потекли сопли. Тело била дрожь. Володя притянул его к себе, гладя по волосам, скосил взгляд на изумлённую жену.

- Высоты что ли испугался?

Та пожала плечами и вернулась к телефону.

- Там... - слабо протянул Андрюша и вновь показал пальцем. - Там!

В его тоне сквозило: «Да как вы не понимаете!»

- Не бойся, ничего там нет, - повторил папа и сам себе не поверил. Андрей успокоился, сграбастал две машинки и принялся их катать по полу, иногда поглядывая в сторону окна. Вечер вернулся в колею, но  когда жена отправилась с сыном в ванную, на вечернее купание, Володя подошел к окну и долго всматривался в злосчастный угол, в поисках пятен или каких-то неровностей, способных взбудоражить детскую фантазию.

Но ремонт сделан был на совесть. Игра света?

Он посмотрел на проспект внизу, на огни придорожных фонарей освещающих пустую улицу. На небе уже сверкали первые июльские звезды, вечер дышал теплом и свежестью. Володя задернул шторы, но за миг до того как вернуться к компьютеру остановился. Ему почудилось какое-то движением там, в углу. Он замер, обернулся и минуту вглядывался в него, чувствуя себя идиотом. Ничего. Воображение.

- Если бы ты говорил, Андрей, всё было бы много проще, - сказал Володя сам себе, выключил свет и включил ночник. - Гораздо проще.

Ночью что-то вытолкнуло его из сна, и Володя открыл глаза. За окном прошуршал автомобиль. Слева завозилась жена, перевернулась на другой бок и засопела. Часы показывали три ночи.

В своей кроватке заворочался Андрюша. Мальчик проснулся, сел и обернулся, глядя на угол у карниза. Торопливо спустил ножки на пол и протопал к дивану родителей. Володя протянул ему руку, и благодарные пальчики сомкнулись на ладони.

- Там, - показал Андрюша.

- Всё хорошо, ничего там нет, -  прошептал он, помог ему перебраться через себя, и подложил подушку для таких визитов.

А потом и сам посмотрел на светлое пятно между шторой и карнизом. На миг почудилось, что оно изменило очертания, вытянулось в злобный лик, но то был ветерок от открытой форточки. Ничего более.

Андрюша натянул одеяло на голову и почти сразу заснул, а Володе удалось уснуть только через полчаса.

Потом всё забылось. Сын не так часто косился в сторону угла, но к окну не подходил. Жизнь шла, работа работалась. На выходных они выбирались куда-нибудь за город погулять или же ехали в торговый центр, чтобы покатать малого на аттракционах или побыть в тишине, пока он играет на площадке с другими детьми. Обычный быт обычной семьи. Папа-мама-я.

Где-то в начале августа дома Володю ожидал сюрприз. Вера встретила его в коридоре в вечернем платье и в туфлях на шпильках. Глаза супруги горели, чего он давно уже не видел и по чему очень скучал.

- У нас праздник? - спросил он, пройдя ритуал приветствия с сыном.

- Почему должен быть обязательно праздник? - улыбнулась та. Красивая, ухоженная, соблазнительная. - Я всё сделала, помыла окна, приготовила ужин. У меня прекрасный муж и сын, у которого будет великое будущее.

Что-то насторожило его в этих словах. Какая-то незнакомая, чуточку сумасшедшая интонация в голосе супруги. Но всё быстро ушло, поглощенное предвкушением ночи, и когда малыш уснул - они занялись любовью так страстно, как в первые встречи. Ему даже показалось, что с ним в постели оказалась другая женщина, настолько одержима она была.

В тот момент, когда тело жены задрожало в оргазме, Володя увидел, что она смотрит не ему в глаза, как обычно, а в чёртов угол.

- Что там? - спросил он.

Супруга, переводя дух, непонимающе воззрилась в ответ.

- Что там, в углу? - повторил Володя.

- Не знаю, почему… ты спрашиваешь?

Он перевернулся на спину и покосился на пятно света между карнизом и стеной.

- Тебе было хорошо? - прижалась к нему она.

- Да.

В кроватке посапывал Андрюша, тихо постукивали часы. Ночная тишина обволакивала их, но они оба смотрели в угол. И заснули, обнявшись.

Ему приснился секс. Странный, как из фильма ужасов. В нем он был совсем не Володей. Он был скверной. Дьяволом, соблазнившим женщину. Овладевшим ею против воли и сломивший невинную душу в процессе. “Нет” сменились на “да” и тьма с каждым движением бедер проникала все глубже в лоно супруги. Чтобы поселить там дитя. Наполнить скверной стройное тело, изуродовать его и вырастить в нем сосуд для себя в будущем. Как он однажды уже сделал.

И Вера понимала его намерения, откликаясь на каждое движение. С каждым мигом тьма всё больше наполняла её расширенные от наслаждения зрачки, порабощала её душу, но лишь страстное “ещё” вырывалось из прекрасных уст. Она принимала его желание, она была готова. “Наша плоть породит, наша плоть накормит и откроет ему всё” - шептала она.

Движения участились, в жилах бурлила скверна, и в тот момент, когда дьявольское семя излилось в содрогающееся тело - погибающая душа супруги закричала.

Володя проснулся с мокрыми трусами, сердце больно било в ребра. Он посмотрел на спящую Веру, на Андрюшу. А затем в сторону угла. Во рту пересохло. Выбравшись из-под одеяла, он на ватных ногах прошел на кухню, выпил стакан воды, унимая сердцебиение, а затем заперся в туалете и покурил (чего не делал дома никогда). Сон возбуждал даже сейчас, и он с удивлением понял, что хочет его повторить. Хочет распространять эту скверну и дальше.

Под душем мысли ушли.

Про сон он никому не рассказывал, но осадок никуда не делся. Образ преследовал его везде: на работе, на улице, дома. Теперь они занимались сексом каждую ночь, и он уже не обращал внимания на то, куда смотрит супруга, поглощенный животной страстью. Его самого наполняло нечто тёмное, притягательное.

Жизнь стала ярче. Дома теперь ждал не только сын, а и горячая жена. Она почти забыла про свои форумы, стала чаще общаться с Андрюшей. Малыш купался во внимании родителей. У него появились новые слова, такие как “бака” (собака), “кака” (бабушка) и “печенька” (слава Богу, тут уж было прямое попадание).

В субботу Володя скачал новую серию их любимого сериала “in the Middle” и когда загрузил её в проигрыватель, то увидел в плейлисте список просмотренных фильмов. “Человеческая многоножка”, “Зеленый слоник”, “Антихрист”. Ничего из этого он не смотрел, но названия его смутили.

- Ты это чего смотришь-то? - спросил Володя у жены.

- Ужастики, - глянула через плечо она. Её упругая грудь коснулась плеча и всколыхнула чувства.

- Чего это с тобой? Вроде никогда не любила.

- Ну вот, захотелось.

- Надеюсь без Андрейки? - хмыкнул он.

- Что я, дура что ли? - улыбнулась жена. - Включай давай!

Они сидели на диване и грызли орешки, прижавшись друг к другу плечами, на полу играл с машинками Андрей, и мир казался прекрасным местом. От окна веяло странным холодом, но Володя лишь накинул на себя и Веру одеяло.

Сквозняк дал о себе знать в воскресенье, когда жена заболела. Так что в понедельник Володе предстояло отвести Андрюшу в летний садик, и забрать его оттуда вечером. Вера расстроилась, она хотела оставить малыша дома, но Володя был непреклонен. Андрей только выздоровел, не хватало ему ещё и от неё что подцепить.

А когда он вечером пришел за малым, его подозвала воспитательница. Вид у неё был недовольный.

- Ваш ребенок бьет других детей. Заставляет их делать странные вещи, - она улыбалась всем, кроме Володи. При взгляде на него в глазах старушки блестела сталь. “Вы ужасный отец” всем видом говорила она, и пристыженному папе хотелось спрятаться от этого взора.

- Простите?

- Я думаю это от телевизора. Ограничьте. Он ведет себя странно.

- Я не понимаю…

- Уделяйте сыну больше внимания, не включайте ему телевизор.

- Что он сделал, вы можете мне сказать? - стал терять терпение Володя.

- Он бегает за другими детьми, бьет их, валит на пол и прижимается ртом к попе. Я не хочу знать откуда это, но если вы не примете меры - их приму я.

- Папа! - выбежал из комнаты Андрюша. Светлый, улыбающийся мальчик, а не изверг которого описала ему старуха. - Папа!

- Вы поняли меня? - лязгнула воспитательница.

- Да, конечно. Да… - растерянно ответил он. - Может это игра такая?

- Следите за ребенком, Владимир Антонович. Вы родитель.

Конечно, на ум сразу пришел тот список фильмов в плейлисте. Володя думал о нем всё то время, пока одевал Андрея, и, в конце концов, накрутил себя так, что закипел от гнева. Вера и до этого, когда уставала, могла включить телевизор на каком-нибудь канале и лечь спать. Как-то уже приходилось выключать “Хищника” и “Смертельную битву”. Но ужастики… Неужели она ставит ему ужастики?! Когда он пришел, то усадил Андрейку за образовательные мультики, а сам вывел жену на кухню и почти час с ней ругался яростным шепотом. Жена разводила руками, клялась, что ничего ему не показывала, но он не верил. Перед глазами отчего-то стояла картина, как ребенок со слезами сидит перед монитором, на котором происходит жуткая мерзость. Как он вырывается из рук матери, но та заставляет его смотреть.

Слёзы потихоньку сохнут, и в детских глазах появляется интерес.

В них зарождается тьма.

- Не волнуйся, - говорила жена. - Не волнуйся, я не хочу ему ничего плохого. У нас замечательный малыш, у него будет великое будущее. Не переживай. Может он сам включил?

- Будущее серийного убийцы? - процедил Володя. - Нельзя детям такое показывать!

Она закатила глаза, махнула рукой и вышла из кухни. Разговор закончился. А он до ночи сидел у окна, слушая, как родные щебечут в соседней комнате, как лялякает Андрюша.

Перед сном сын пришел к нему и сказал:

- Пока…

Володя чмокнул его в щечку и задохнулся от подкатившего к горлу комка.

На следующий день он забрал с собой провод питания от компьютера, обрезал антенну телевизора и запихал роутер в рабочий рюкзак. Вера наблюдала за ним, жалобно обнимая себя за плечи и, это взбесило его, несколько раз беспомощно посмотрела в сторону угла.

- Что вы там увидели? Что вам там неймется? Выдолблю к чёрту всё.

Она испуганно расширила глаза.

Андрюша, собранный к походу в детский садик, стоял в коридоре и растерянно молчал.

- Хватит, надоело.

И он ушёл, вне себя от ярости и не знающий, как быть дальше. Андрей всю дорогу молчал, еле поспевая за папой. Тёплая ручка в его ладони вспотела.

На перекрёстке перед садиком, Володя остановился, присел рядом с сыном и крепко его обнял.

- Всё будет хорошо. Я тебя люблю. Извини, что спешу.

Андрюша улыбнулся.

- Атобус! - показал он на проехавший мимо автобус.

- Да, автобус.

Володя чуть не разрыдался. Сдав Андрея воспитательнице он дошел до остановки, но вместо того чтобы поехать на работу - решил вернуться домой. Собрать вещи. Этой ночью они будут ночевать у мамы. Давно внука ей не возили. Может это как-то что-то исправит.

Если вообще можно что-то исправить.

В квартире царила мертвая тишина. Свет не горел. Он заглянул на кухню, прошел в комнату и увидел жену. Та стояла в углу, под карнизом, опустив голову и прижавшись лбом к стене.

- Вера? - окликнул он её, в момент взмокнув от пота.

Молчание.

Володя прошел к ней, взял за плечи. Глаза супруги были затянуты паутиной, но веки дрогнули. Тяжело сомкнулись раз, другой, и он увидел, наконец, свою кареглазку прежней.

- Что это?!

- Там, - сказала она.

Он поднял голову, и Вера отошла в сторону, пропуская его. Наверху на побелке что-то проступило. Легкие контуры узкого лица. Рисунок?

- Ну всё…

Он оттолкнул жену, ушел в ванную за стремянкой, подхватил перфоратор. Супруга не мешала. Она села на краешек дивана и наблюдала за тем, как разъяренный муж устанавливает стремянку, забирается наверх.

Володя ткнул долотом в штукатурку и замер. На стене проступил хищный, оскаленный лик. Развернулись покрытые белой крошкой глаза, вспухли изуродованные губы. Володя попытался нажать на кнопку перфоратора, но сила ушла из рук. Инструмент повис на шнуре, лязгнул о батарею. Он подошел слишком близко, пришла запоздалая мысль. Слишком близко. Андрюша знал это, чувствовал. Вера помыла окна, и это её изменило. А теперь...

Ему вспомнился тот сон, вспомнились взгляды жены и их ежедневная страсть. Мощь откормленного похотью лика притягивала Володю, поглощала его. Тоненькие нити цепляющейся за тело души потянулись к сокрытому под штукатуркой.

- Ты знаешь, что делать, - сказала Вера. Он с трудом оторвался, спустился на ступеньку ниже, повернул чугунную голову. - Андрюша станет великим. Плоть и кровь наша. Он обещал.

Вера держала в руках шеф-нож.

-  Обними Андрюшу за меня, - губы её дрогнули, и она широким движением перерезала себе горло. Закашлялась, упала на пол, но даже не попыталась заткнуть рану. Кровь толчками полилась на паркет. Перед смертью она посмотрела в глаза Володе, и это был взгляд, за который он когда-то её и полюбил.

- Нет… - вырвался хрип. Белые нити всё тянулись от него к лику в углу, а оттуда, от демонического контура на стене, приходило знание. Он пятился, пытался порвать липкие струны, но понимал, что этого уже не случится.

***

- Де мама? - спросил Андрюша. Володя стоял у плиты, и вопрос снова стеганул ему по сердцу. Он прикрыл глаза, сглотнул комок:

- Уехала, Андрюш. Не может даже позвонить. Скучает по тебе.

Андрей спрашивал о Вере каждый день. Каждое утро, когда просыпался, первым делом искал маму. Плакал. Сердце отца рвалось на части, но сказать ему правду он не мог. Ради его великого будущего. Пока малыш еще не был готов к истине.

- Мама анили малика ани? Шуша мама. Печенька?

- Садись за стол, - сказал Володя. - Руки помыл?

Андрюша показал ладошки.

Папа зачерпнул бульон поварешкой, вылил в тарелку. Вермишель, куски вареного мяса и черный кругляш перца. Готовить он не умел, обычно это делала жена.

“Вера…”

Но теперь ему придётся многому научиться. Многому научить.

Андрюша неловко взял ложку, зачерпнул суп и, глядя в экран на котором истошно визжала распиливаемая женщина, отправил кусок мяса в рот. Увлеченно прожевал его, поперхнулся и, не глядя, вытащил из ротика вываренный верин ноготь, с остатками красного лака. Встал, не отрывая глаз от экрана, и отнес его в мусорное ведро.

- Молодец, - мёртвым голосом похвалил его Володя. Он наблюдал за тем, как кушает малыш, которому лик на стене уготовил великое будущее. И знал, что настоящий родитель сделает для этого всё возможное.

После ужина Андрюша собрал свои кубики и сел в угол, под карнизом, играть.

Импи (Ладожское озеро)

- Смотри-ка «Таймень», как у нас, - сказал папа. - Постарше, конечно. Доброго вам дня!

Он сидел на корме, загорелый, мускулистый, с повязанным на пиратский манер головным платком и с интересом смотрел на туристов. По волнам прыгали солнечные зайчики, и папа из-за них забавно щурился.

Одиннадцатилетний Даня вытянул шею, разглядывая сине-красную байдарку и красивую девушку в ней, похожую на цыганку Маритану из фильма «Дон Сезар де Базан». Она сидела в центральном отсеке, выгнув спину, и с оттенком удивления смотрела на папу.

Тот же махнул ее экипажу рукой и продолжил грести, даже не глядя в их сторону.

И тогда во взоре цыганки появилось что-то еще. Даня, размышляющий, кто красивее — мама или эта незнакомка, вздрогнул от испуга. Потому что глаза девушки оказались окошком для какого-то привыкшего жить во тьме монстра. Щелью из его мира в человеческий. И Даня уже встречался с таким взглядом! Два года назад у них во дворе мальчик поймал крысу. Он запихал ее в коробку и, пока та шуршала в поисках выхода, собрал всех знакомых пацанов с округи, мол, «смотрите что покажу». Затем произнес шутливую речь с приговором, и обрушил на картонку кирпич. Раненный зверек запищал так, что все ребята разбежались, оставив мальчишку одного. Даня бросился наутек вместе со всеми, но затем спрятался за тополем неподалеку, чтобы увидеть, чем закончится дело. Парень сидел на коленях перед измочаленной коробкой, и все бил и бил ее зажатым в обеих руках кирпичом.  Ему на лицо падали красные капли, а он не останавливался, не моргал, и нечто чуждое смотрело из него на размозженную картонку.

Нечто древнее. Точно такое же, что выглядывало сейчас из цыганки.

Даня вдруг очень захотелось вернуться домой, в мир ярких лампочек. Поигратьв солдатиков или зарыться в одеяло с книжкой про рыцаря Айвенго. А еще лучше поехать на дачу, к бабушке, в Дубово. Лишь бы оказаться подальше от места, где люди так смотрят на других людей.

- Пап, а когда мы поедем домой?

Про взгляд он промолчал. Потому что прошлой ночью уже проштрафился, из-за ночной птицы. Та кружила над озером и оглашала темные острова Вуоксы зловещими пронзительными криками. Даня проснулся от резких звуков и спросонья подумал, что она ищет его. Он читал про птиц, охотящихся за детьми, и потому будто бы случайно разбудил маму, чтобы злая тварь незаметно не утащила Даню из палатки. Мама обняла его, зашептала успокаивающе, сквозь сон.  Вот только от ее голоса проснулся папа, а потом полночи ворочался, не мог уснуть и страшно злился на это. Он цедил сквозь зубы про глупые страхи, про то, что нужно опять вести Даню к врачу. А тот слушал его ворчание и делал вид, что спит.

- Пап, а?

- Эй, юнга, - ответил отец, - тысяча чертей, что за муха тебя ужалила? Фрегат Павловых никак не готов был принять на борт одну из портовых девочек. Уж не переоделась ли одна из них в юного Джима Хокинса? Эй, мадам, как ее к нам занесло?

- Даня, мы же договаривались? - мама не включилась в игру и не обернулась.

- Договаривались, - насупился Даня.

- Вот и хорошо!

Мама и папа отправлялись в путешествие каждое лето. Семейная традиция. Даня уезжал к бабушке на дачу, а родители, как говорил отец, возвращались в молодость. И на этот раз мама решила взять сына с собой. Сказала, что он уже совсем большой и готов к приключениям.

От радости Даня прыгал по квартире почти полчаса, а затем подбежал к папе, крепко-крепко его обнял и несколько раз сказал ему спасибо. Тот неловко хмыкнул, неуклюже похлопал сына по плечу и попытался мягко отстраниться, но Даня его не отпускал, пока со смехом не вмешалась мама. Которая, это не было никаким секретом, долго уговаривала папу на такой шаг. Тем более что на этот раз, как часто повторял отец, они собирались навестить то место, где тринадцать лет назад папа познакомился со своей Судьбой. Он так и говорил — Судьба, и звучало это именно с большой буквы. При этом он всегда смотрел на маму, а та улыбалась в ответ, и в глазах ее горела любовь.

Даня просто обязан был попасть на то озеро! И потому не раздумывал, когда с него потребовали обещание стойко переносить тяготы лесной жизни. Он дал его, уверенный, что сдержит слово без труда. И первые дни похода был счастлив, часами мог смотреть на водоросли и камни, проплывающие под байдаркой. Почти не вынимал руки из воды, которая ласково щекотала кожу и несла их семью далеко-далеко. Могучая, непонятная, красивая.

А теперь еще и страшная.

Но обещания все равно надо держать. Даня убрал ладошки из воды, насупился.

В байдарке с цыганкой сидели двое. На носу расположился бледный парень с пустым взглядом, и будто нарисованной улыбкой на тонких губах, а на корме восседал бородатый старый мужчина лет пятидесяти в широкополой шляпе с ободранными полями. Взгляд он прятал за дымчатыми стеклами очков.

Никто из мужчин не ответил на приветствие папы. Бабушка бы сказала, что это «чертовски невежливо с их стороны» и они «дурно воспитаны». Но Даня и сам не мог открыть рта и поприветствовать их, как следовало бы сделать хорошему мальчику.

Байдарки разминулись, и тут зло, выглядывающее из цыганки, увидело Даню. Полные губы девушки раскрылись, обнажив белые зубы, и словно подчиняясь ее неслышимому приказу, тут же зашевелились бородатый и паренек на носу. Неуклюже, дёргано. Даня завороженно следил за тем, как две руки синхронно поднимаются в воздух и делают одинаковый и всем известный жест, когда ноготь большого пальца проходит по горлу.

Мальчик сглотнул.  Родители смотрели в другую сторону, и не видели этого.

- Пап...

- Ммм?

Он был сильный. Каждый его гребок ощутимо толкал груженую байдарку вперед. Папа легко поколотит тех двоих.

Но, вдруг, это опять фантазии? Как тогда, с тигром? И взгляд этот, и жест.

- А мы будем сегодня рыбалить? - растеряно сказал Даня.

- Конечно! Я бы и вовсе жил только на том, что поймаем, но мама против.

- Еще как против, - ответила та. - И не рыбалить, а рыбачить.

- Ой, ладно тебе! - фыркнул папа.

С озера наполз туман, звуки чуть притихли. Волны плескались о камни, весла нежно входили в плоть Ладоги, и вскоре та странная байдарка скрылась в воздушном молоке, будто бы ее и не было. Часа через полтора Даня повеселел, убедившись, что все хорошо, что никто их не преследует и не желает им зла. И вскоре снова включился в игру, где был пиратским штурманом и вел грозный фрегат к острову сокровищ.

После полудня они поели бутербродов и попили чаю из термоса, покачиваясь на волнах. Мама возилась с любимым фотоаппаратом, а папа с задумчивой улыбкой смотрел на нее. Даня же то и дело оглядывался, в поисках той байдарки, и хотел скорее отправиться в путь, чтобы как можно дальше уйти от бородатого дядьки с дымчатыми очками, бледного изможденного парня и зла в обличии цыганки. Странных туристов все не было видно, и это несказанно повышало настроение.  Все казалось чудесным, волшебным, сказочным.

Но вечером, когда они разбили лагерь в бухте, где от ветра с Ладоги их закрывал поросший соснами скалистый остров, красно-синяя байдарка прошла мимо их стоянки. Даня с родителями ужинали на камнях с видом на озеро.

- Добрый вечер, - помахала им девушка. Она опять смотрела на папу, хоть и не было в ее взгляде той тьмы, что испугала Даню утром. Обычные глаза, с веселым прищуром и озорными огоньками. Может, все-таки привиделось?

- Фантазии надо держать в руках, - прошептал себе под нос он, но цыганка не исчезла.

Отец отделался кивком, вроде бы увлеченный макаронами с тушенкой, а Даня проводил красно-синюю байдарку хмурым взглядом, и только когда та скрылась за мысом - облегченно вздохнул и принялся уплетать ужин за обе щеки. Беда миновала.

Папа ел молча, а мама то и дело посматривала в его сторону, и губы ее сжимались в тонкую ниточку. Именно после такого взгляда к ним в гости перестала ходить тетя Саша с маминой работы, громко смеявшаяся над шутками папы. Потом исчезла добрая тетя Вера, у которой всегда были конфеты для Дани. Бледные губы прогнали их. Мимолетные, лишние взгляды на папу не прощались никому. Мама считала что его слишком многие любили. Сильный, храбрый, высокий, остроумный — он так легко находил язык с людьми, что даже во всех окрестных магазинах продавщицы знали его по имени и встречали радостными улыбками, если он приходил один.

При виде мамы же они опускали глаза и вели себя словно провинившиеся отличницы. Потому что ей их улыбки не нравились. И она не стеснялась об этом говорить.

Отец доел, облизал ложку, а потом тщательно вымыл миску в озерной воде. Поднялся, глубоко вдохнул свежий воздух Ладоги и подмигнул хмурой маме:

- А хорошо тут, да? Может, в лото?

Они играли в палатке, при свете фонарика, допоздна. Снаружи звенели комары, и мерно дышал спящий в Ладоге великан. Папа смешно шутил и выигрывал, Даня много смеялся, а мама передвигала разноцветные, раскрашенные ею еще в городе бочонки как-то равнодушно и отстранено, погруженная в свои мысли.

Перед сном родители о чем-то долго бубнили на берегу, пока Даня грелся в сшитом из одеял спальнике. Голос мамы звучал обвиняюще, а папин раздраженно. Под привычный гул их ссоры Даня и уснул.

Проснулся он перед рассветом от того что захотел писать. Осторожно выбрался из спального мешка, расстегнул молнию на входе в палатку и на четвереньках выполз в тамбур.

Ладога светилась от занимающейся зари, свежесть воздуха пробирала до костей и от нее сами собой постукивали зубы. Комары еще не проснулись. Лес молчал, ни звука не раздавалось в ночи, кроме мерного дыхания гигантского озера.

Даня отошел от палатки на пару шагов и, беспрестанно озираясь, справил нужду на мох у дерева. Он торопился. Ему казалось, что лес переполнен тощими тенями с острыми и тонкими, как лапки паука пальцами. Они перебегали от дерева к дереву и замирали, жадно поводя нетопыриными носами в поисках сладкого человеческого запаха. Любой пень, любое вздутие на сосне могло быть ими. И чем скорее Даня спрячется под защитой брезентовых стен, тем меньше шанс того что они его обнаружат. .

По телу прокатывались волны дрожи, и непонятно было - от страха или холода.

- Фантазию надо держать в руках, - прошептал он и искоса глянул на небо, в поисках хищного силуэта вчерашней птицы. Закончил дело, повернулся к палатке, и тут услышал чуть слышный мужской голос:

«Не тот. Он не тот» - проговорил кто-то совсем рядом.

Даня застыл с занесенной ногой.

«Не подходит. Не подходит. Не тот!» - зашептали с другой стороны, и голоса невидимок заполонили стоящий без движения лес, будто до этого томились в молчании и ждали, кто первый порвет тишину.

«Холодно, как холодно»

«Должен уйти. Должен»

Они наползали друг на друга в один невыносимый хор, смешивались в «Не тот не подходит уходи нет она не тот не выберет смерть не хочу не хочу должен уйти не хочу холодно»

Даня сжался в комок, заткнул уши руками, но голоса не утихли. Они стали громче, они закружились вокруг, словно сумасшедшие лошадки на карусели, и повторяли-повторяли-повторяли.

«Не тот не хочу не хочу она не тот не скрыться холодно выбор так холодно боже как холодно»

Почему папа не слышит? Почему не слышит?!

- Фантазии надо держать в руках, - сказал он, и не услышал своего голоса. Горло сдавило всхлипом. - Фантазии надо держать в руках!

Лес тихо шелестел ветвями, а шепот становился все громче, все злее, все страшнее.

- Папа! - завизжал Даня, сорвав с сердца пудовую гирю оцепенения. - Папа!!!

Палатка затрещала, затряслась.

- Даня? Что такое?

Послышался звук разрезаемого брезента, и папа, еще не проснувшийся, но уже пропоровший ножом стену палатки, ужом выполз в ночную прохладу. Вскочил на ноги. Его рывок разбил вдребезги душное полотно безумных шепотков. Тени заткнулись и растворились в предрассветном сумраке.

- Что случилось? - чуть спокойнее спросил папа. Свободной рукой он тер глаза и, выставив перед собой нож, озирался.

Даня не выдержал и бросился к отцу, обнял его, спрятал лицо в майке.

- Что это такое было? - изменились интонации папы. - А? Что это такое было, Даниил? Почему ты кричал?

- Даня? - из палатки появилась мама. - Что случилось?

Он не ответил. Он дрожал от страха и прятал лицо в окаменевшем животе отца, сжимаясь от дурного предчувствия. Родители не слышали. Ничего не слышали! Фантазии? Это ведь все они? Опять они?!

- Ты знаешь, сколько стоит палатка, Даниил? А? Знаешь?

- Юра!

- Что Юра? Какого черта он орет так?  Я думал, что-то случилось. А у тебя опять фантазии, да, Даниил? Даня вцепился в папу, но тот оторвал его от себя, оттолкнул.

- Только купил палатку, ну что за жизнь! Ну, я тебе устрою дома...

- Прекрати немедленно! - сказала мама. Глаза ее сверкали. - Он же ребенок!

Папа что-то буркнул и присел у разрезанного тента, Даня подбежал к маме, обнял ее и краем глаза наблюдал за отцом, а та гладила его по волосам теплой ладонью и успокаивающе повторяла:

- Все хорошо, Даня. Все хорошо. Ты чего-то испугался? Что-то увидел? Зверюшку?

Даня молчал и мотал головой, он дрожал от страха, всхлипывал, будто совсем маленький, и, иногда затихая, вслушивался в лес. Голоса не возвращались.

Фантазии. Надо. Держать. В. Руках.

Но они были так близко, шептали так громко! Родители должны были проснуться!

Почему их не разбудили тени, а крик Дани? Папа теперь зол, и не стоит подливать масла в огонь, рассказывая про голоса. Они все равно не поверят, да сейчас все хорошо. Мама рядом, папа не спит, а скоро уже над Ладогой поднимется солнце и прогонит тени. Экипаж фрегата Павловых соберется, погрузится на борт и поплывет прочь от этого места. Далеко-далеко.

Пока снова не сядет солнце.

Даня сильнее прижался к маме, как к островку реальности. От нее пахло мылом, чистыми волосами и чуточку костром.  Она была здесь, рядом и в груди быстро-быстро колотилось сердце. Звук прогонял страх, звук успокаивал. Ничего. Они вернутся в город, и все пройдет. Все пройдет. Ведь лучше чтобы это были фантазии, да? Ведь если это по-настоящему...

Он краем глаза посмотрел на папу. Тот уже копался в рюкзаке и цедил себе под нос проклятья. Наконец, отец достал иголку с нитками, посмотрел на безоблачное небо и на миг задумался, а потом махнул рукой и принялся примериваться к длинному разрезу. Пальцы его дрожали.

Как тогда, в прошлом году, когда Даня выбросил из окна большого плюшевого тигра, потому что тот стал ходить по ночам и не давал уснуть. Отец принес домой грязную игрушку, упавшую в лужу под балконом, и спросил:

«Почему?»

Даня все честно рассказал. И у отца под конец разговора точно так же тряслись руки, а уже на следующий день он отвел сына к врачу. Тот много улыбался и задавал странные вопросы, но его взгляд кололся, как шерстяное одеяло. Он что-то непрестанно записывал, хмыкал, постоянно спрашивал о маме и, особенно, о папе.  В его холодном кабинете на столе расположился ряд фарфоровых белых лошадок, и они каждую раз встречали Даню тоскливым ржанием. В их выпученных глазах застыло отчаянье. Ему хотелось спасти их, вынести из кабинета и поставить где-то в другом месте, потому что тут им было очень плохо. Но он ничего не сделал, и ничего не сказал доктору.

Потому что каждую встречу тот говорил ему:

- Фантазии надо держать в руках.

В его последний визит лошади молчали. Даня почти не слушал доктора, смотрел на фигурки и, наконец, осознавал его слова. Он научился держать воображение в руках, и фарфоровые статуэтки стали всего лишь фарфоровыми статуэтками. Это открытие испугало Даню. Потому что вдруг какие-то прекрасные мелочи его жизни тоже растворятся, если он будет слишком часто повторять заклинание врача. Вдруг исчезнет нечто очень важное?

Папа после первых визитов Дани в поликлинику - изменился. Он стал тихий, молчаливый, при встрече с сыном отводил глаза, а по вечерам пил под надзором мамы какие-то таблетки из нескольких баночек и вел себя так, будто кто-то вытеснил шумного весельчака прочь и поселил на его место кого-то другого: унылого и пустого.

Позже все вернулось к норме, и даже когда отец кричал на Даню — это было здорово. Потому что ругался настоящий папа, а не его тень. И вот теперь у него вновь, как тогда, дрожали руки, а Даниил не мог контролировать свое воображение.

Вот только что если это не фантазии? Что если все это взаправду?

Мама затащила Даню в палатку, уложила в спальник и крепко-крепко обняла.  Он уткнулся носом в ложбинку маминого локтя и слушал, как возится с тентом папа. В сумрачном утреннем мире раздавался только его голос, и это успокаивало Даню сильнее всего. Лес молчал. Дышала Ладога.

Когда он уснул, то ему приснилась дача и телевизор в большой комнате, напротив которого сидела в очках бабушка и что-то вязала. Пахло жасмином и розами. Поэтому, когда Даня проснулся и обнаружил себя в палатке, между сопящей мамой и похрапывающим папой, то заплакал. Тихонько, чтобы снова не разбудить родителей.

Но следующий день прошел так, словно ничего ночью не случилось. Утром мама что-то сказала папе, и пока он слушал ее, стоя с растерянным видом и кивая, то несколько раз бросил на Даню виноватый взгляд. Так что во время путешествия они снова играли в пиратов.  Даня много смеялся, а папа рассказывал хриплым голосом разные истории об Одноруком Джеке и Трехпалом, хвалился знакомством с Сильвером. Они проплывали мимо сползающих в озеро скал, покрытых мхом и кустарником. Несколько раз видели нерп, высовывающих любопытствующие мордашки из воды и провожающие их черными бусинками глаз. А потом папа показал местечко на небольшом каменном островке и они, вскипятив котелок на примусе, попили чаю с бутербродами из сухарей и копченой колбасы. Даня сидел между мамой и папой, чувствуя их тепло, улыбался волнами и совсем не вспоминал о случившемся.

Вечером они обогнули каменистый мыс, и по ту его сторону увидели вытянутую на сушу красно-синюю байдарку. Бледный, бородатый и цыганка стояли рядом с ней, почти вплотную к берегу, и молчали.

- Добрый вечер, - сказала мама. Папа сделал вид, что увлечен горизонтом, но один взгляд, тайком, на девушку с распущенными волосами все же бросил. А Даня оцепенел, глядя на этих ужасных людей.

- Здравствуйте, - певуче ответила цыганка. - Похоже, мы по одному маршруту идем. Вы куда отправляетесь?

- До Импилахти, - почему-то соврала мама.

Они пристально смотрели друг на друга, и черноглазая девушка вдруг понимающе улыбнулась.

- Темнеет, вставайте с нами, тут места на всех хватит. Вы откуда идете, если не секрет?

- Мы сегодня еще погребем, спасибо, - проигнорировала вопрос мама.

Цыганка прищурилась, склонила головку набок:

- Тогда доброй дороги.

Бледный и бородатый не промолвили ни слова, но Даня готов был поклясться, что глаза за черными очками наблюдали за ним.

Ночью мама опять ругалась с папой, а наутро отец объявил о завершении похода, и что теперь они направляются к ближайшей станции. Но, он проговорил это сквозь зубы, на Импилампи они все равно заночуют, потому что все путешествие затевалось ради него.

Про Судьбу он в этот раз ничего не сказал, и в сторону мамы не посмотрел.

Два дня они шли вдоль берегов Ладоги, но теперь шуток уже не было. Игры кончились. Отец хмурился, мама обижалась, а Даня считал минуты до конца похода. Мечтал о поезде домой. Лес, вода — они перестали быть хорошим местом. Они пропитались тьмой, и та была много страшнее глаз цыганки. Она поселилась в сердцах родителей.

Озеро, на которое так стремился отец, Дане не понравилось, и если бы папа не потащил его на берег, рыбачить, то он забился бы в палатку и пролежал бы до утра, уткнувшись носом в часы с фосфоресцирующей стрелкой.  Там, на гладкой скале, плавно уходящей в озеро, они и сидели, когда Даня услышал шорох камушков, падающих в воду. Вдоль берега вела натоптанная тропка, петляя меж камней и деревьев, и по ней со стороны мыса шла цыганка. От обиды у Дани задрожали губы.  Так нечестно. Ведь оставалась всего одна ночь! Их же не было три дня!

Она шла медленно, прогуливаясь, и смотрела то на озеро, то на двух рыбаков. На красных губах девушки играла загадочная улыбка.

- Пап, - сказал Даня.

- М? – отец обернулся, увидел гостью. – Эй, добрый вечер.

- Здравствуйте, вы простите меня, что я так поздно. Но без нужды я бы и не посмела беспокоить вас. У нас с друзьями вышла оказия.

Она лишь мазнула взглядом по лицу Дани, будто мальчик был одной из прибрежных сосенок, и тепло улыбнулась папе. Заправила локон за ухо.

- Ой, да бросьте вы раскланиваться. Чем могу помочь?

- Соль. Мы утопили пакет с солью, представьте себе. Вы не могли бы поделиться, если мы вас не стесним? Нам хотя бы спичечный коробок. У меня есть!

Она протянула отцу крошечную коробочку. Отец не посмотрел на нее, завороженно изучая лицо гостьи.

- Не поможете? – спросила девушка, и папа вздрогнул, избавившись от наваждения.

- Да, конечно, - он протянул руку, забрал коробок, и на миг пальцы его соприкоснулись с пальцами цыганки. Задержались, Даня готов был поклясться, что задержались. На миг больше чем требовалось.

А потом отец ушел наверх, в лагерь, и цыганка проводила его взглядом. Даня же сделал вид, что увлечен рыбалкой и пристально следит за поплавком, но красное гусиное перо как назло застыло в тягучей воде. Ветер совсем утих.

Она пришла не за солью. Не за солью. Только дурак может так думать. И ему ничего не показалось. Ни тогда в байдарке, ни той ночью, с голосами. Дело совсем не фантазиях!

- Кто вы? – спросил Даня. Он повернулся к цыганке.

Она не ответила.

- Не трогайте папу, пожалуйста, – вырвалось у Дани. – И маму. И меня.

Цыганка даже не посмотрела на него.

- Пожалуйста, - повторил он.

Уголок ее рта чуть дернулся, и из-под полуопущенных век на Даню выглянуло зло. Хищное, голодное, торжествующее. Оно все слышало. Все понимало. Фантазии кончились.

На тропке из лагеря появились встревоженная мама и смущенный отец. Папа торопливо спустился к берегу, чересчур внимательно выглядывая что-то на скале, подошел к цыганке:

- Вот, нашли, сколько смогли. Мы завтра уходим, так что берите, не переживайте.

Когда отец отдавал коробок со злосчастной солью, мама увидела, как девушка накрыла ладонь ее мужа своею, и супруг не попытался отстраниться, то ли ошеломленный напором, то ли...

- Спасибо вам. Вы не представляете, как нас выручили, спасибо! - горячо поблагодарила его цыганка.

Мама побледнела, затем побагровела, но смолчала. А девушка отстранилась от папы и, бросив в ее сторону победный взгляд, развернулась и медленно, словно зная, что папа не может оторвать от нее глаз, пошла назад к мысу.

Остаток вечера Даня сидел в палатке, обняв колени и положив на них подбородок. Он слушал, как мама плакала и обвиняла папу, а тот злился и постоянно повторял «истеричка, истеричка, какая же ты истеричка!». Опять поднялся ветер, и далекая Ладога задышала.

Цыганка слышала его просьбу. Если бы папа был прав, и Даня слишком много фантазирует — она бы удивилась. Засмеялась бы. Попыталась бы посюсюкать с ним, как сюсюкают все взрослые с испуганными детьми.

Но она ничего не сделала.

- Прекрати, Света, хватит! - говорил с той стороны палатки папа.

- Я старая, да? Старая? - отвечала ему мама. - Молоденькую хочешь? Так иди, вон. Иди к ней, чего уж!

- Да хватит уже!

Даня тихонько шмыгнул носом. Ему хотелось, чтобы родители перестали ссориться. Но горький опыт научил не вмешиваться в их разговоры. От обиды было трудно дышать. Ему никто не верит, а он слишком маленький, чтобы что-то сделать сам. Папа сильный, но цыганка имеет над ним власть. Даня никогда прежде не видел такого темного огня в глазах отца, когда пальцы гостьи коснулись его руки.

Он ничего не может сделать. Он всего лишь ребенок.

Губы задрожали, и слезы сами поползли по лицу. Даня стер соленые капли кулаком, лег на бок. Скорее бы утро. Что если они не будут спать? Что если не будут спать всю ночь? Тогда ничего не случится. В темноте не зародятся голоса, тени не обступят их палатку.

Идея захватила его, и он даже улыбнулся ее гениальности. Они будут сидеть у костра, и петь песни. Сейчас можно просто выползти к костру, молча подойти к родителям обнять их. Это должно помочь.

- Отстань от меня! Убери руки! - сказала мама. Даня застыл у выхода из палатки. Коснулся пальцами собачки молнии.

- Света! Приди в себя, от твоей ревности хочется волком выть!  Ты ж на каждую встречную бросаешься!

- Это ты бросаешься! А мне... Да что с тобой говорить. Отстань.

Зазвенела миски, ложки. Мама встала, и ее шаги удалились, а потом со стороны озера послышалось звяканье посуды. Папа тяжело вздохнул, что-то буркнул себе под нос, и Даня потянул за собачку.

- Не спится, юнга? - спросил отец.

Даня, даже не обуваясь, прошлепал в носках по мху до папы и обнял его за шею. От него пахло хвоей, потом и костром. Отец на миг опешил, а затем обхватил Даню правой рукой, прижал к себе.

- Мама сегодня не в духе, да?

- Давайте всю ночь просидим у костра? - тихонько попросил Даня. - Поиграем?

- Не думаю, что это хорошая идея, юнга. Настроение не то.

- Пап... Та тетя плохая.

- Так... Чего вы ко мне привязались с ней? - отстранился отец.

- Она злая. Я ее боюсь. И это не фантазии, пап. У нее в глазах что-то прячется. А еще те два дяди, они показали мне вот так тогда, - он провел рукой по горлу. -  Я не хотел говорить, я думал, мне все кажется. Как тогда. Я не хотел никого злить, па...

- Даня... - дрогнул голос отца. - Ох, Даниил. Они тебе угрожали?! Угрожали?! Вот скоты! Ох, Даня... А я же подумал... Что же ты молчал?

Он запнулся и горько сказал:

- Ну, конечно же... Понятно, почему молчал. Ох ты ж... Что я за человек-то такой...

В озере что-то громко плеснуло, и дыхание Ладоги изменилось, оно стало громче, сильнее. Деревья заволновались, зашелестели кронами. Где-то заскрипели трущиеся друг о друга стволы.

- Пап...

Отец привстал, вслушиваясь в лес. Нахмурился. Ветер ярко раздул костер, и пятна поползли по его встревоженному лицу.

- Погоди... Где наша мама?

Он обернулся:

- Света!

Мама не ответила. Лес загудел, небо стало стремительно чернеть. С Ладоги понесло тяжелые тучи.

- Света?!

Звон посуды тоже стих. Папа подошел к поваленному бревну, на котором вечером рубил дрова, выдернул топор.

- Даня, держись у костра. Света?

Лес озарился белой вспышкой молнии, отчего стволы деревьев почернели, и где-то в лесу мелькнуло несколько светлых пятен.

- Света?

Он ступил на тропку к берегу, и Даня шагнул за ним. Остановился. Ветер качнул деревья так, будто невидимый великан провел по кронам ладонью. Небо бурлило чернотой.

Миски лежали на камне, у воды. Из одной торчал кусок мыла, рядом валялась мочалка. Мамы нигде не было. Даня сжал кулачки от страха.

- Ма? - позвал он.

- Вернись к костру, Даня! - крикнул ему отец, задрал голову. - И держись подальше от деревьев! Смотри на них, Даня! Они могут упасть!

От нового порыва ветра в лесу что-то затрещало, и Даня обернулся на кренящуюся стену соснового бора. Сверкнула молния, ослепительно яркая, страшная. Она выдрала из темноты десятки голых мужчин, столпившихся вокруг лагеря, и Даня вскрикнул.

Но фигуры исчезли, как только рассеялся свет от молнии. Даня застыл, вглядываясь в шумящий, опустевший лес. Вновь ударила молния, и прямо перед ним возник мертвец с разинутым ртом и закатившимися водянистыми глазами.

- Папа! Папа!

Отец не ответил. Зато взревела Ладога. Волны бились о каменную полосу, разделяющую два озера, с яростью обезумевшего викинга. Трещали сгибаемые бурей деревья.

- Папа! - Даня бросился прочь от мертвецов, на берег.

Отец с топором в руках стоял у воды, спиной к Дане. Могучий, широкоплечий витязь из сказки, вышедший на ратный бой с ведьмой. Но из озера к нему шла не беззубая уродливая старуха. Из пучины к нему поднималась обнаженная цыганка, и вода стекала с мокрых волос по изгибам белого тела. Порывы ветра хлестали застывших на берегу мужчину и женщину, но не могли разорвать цепь, сковавшую их взгляды. Девушка сделала шаг к окаменевшему папе, затем еще один.

Рука с топором неуверенно качнулась. Отец попытался было ее поднять, но не смог. Цыганка же прильнула к папе и жадно впилась алыми губами в рот. Ее рука поползла в штаны.

- Папа!

Даня бросился по тропинке вниз, но споткнулся о корень и упал. Вспышка молнии высветила бледные тела, заслонившие дорогу к отцу. Чьи-то холодные руки подхватили его за подмышки. Завоняло водорослями и рыбой. Даня забился в холодных объятьях, но ему показалось, будто он пинает камни. Невидимые камни.

Отец что-то проговорил, вяло попытался отстраниться, а цыганка, приоткрыв рот, заглядывая ему в лицо, ритмично задвигала правой рукой, будто накачивала колесо велосипеда.

- Даня... - прохрипел околдованный, но все еще пытающийся вырваться отец. - Да...

- Папа! - завизжал Даня и попытался вырваться из ледяных объятий, но холодные мокрые пальцы заткнули ему рот.

Отец отшатнулся, на миг вывалившись из колдовского дурмана, повернул голову к сыну. Цыганка же прижалась к нему всем телом, медленно опустилась на колени и стянула с папы штаны.

А затем спрятала свое лицо у него в паху.

Отец застонал. Звонко стукнул о скалу упавший топор. Взгляд папы опустел, стал таким же, как у того бледного парня с красно-синей байдарки. Он видел Даню, но уже не мог разорвать чары. Голова цыганки двигалась туда-сюда, туда-сюда, и тени вокруг шептали все громче:

«Не тот не тот не тот не тот не тот не тот»

Даня бился в их руках, пуская сопли и слезы, и не мог оторвать взгляда от того что происходило на берегу. Цыганка остановилась, грациозно поднялась с колен, повернула голову папы к себе. Еще раз улыбнулась. Ее рука вновь скользнула вниз, но теперь движения стали медленнее, плавнее. Она попятилась к озеру, и папа маленькими шажками, из-за спущенных штанов, последовал за ней.

Вода коснулась его ног, но девушка не остановилась, увлекая пленника за собой. Движения ее становились все сильнее и сильнее. Ветер рвал кроны, Ладога ревела от ярости.

Волны накрыли папины колени, но зачарованный папа, следуя за ласками, не остановился.  За миг до того, как озеро забрало отца, тот резко вскинул голову, очнувшись, и раскрыл рот, в который тут же хлынула холодная вода. Но его что-то дернуло снизу, как поплавок при поклевке, и папа исчез.

Даня упал на тропинку, не отводя взгляда от камня с тремя мисками и куском мыла. Ветер резко стих, замолчала Ладога и безмолвные мертвые люди, что пришли с молниями, исчезли.

- Не тот! - послышался откуда-то женский крик. - Не тот!

* * *

Чаще всего Даниилу снилась именно эта ночь. В мелких, порою отвратительных деталях. Он сползал с влажной от пота простыни, опускал ноги на прохладный линолеум и подолгу сидел так, успокаивая сердце. Прошло двадцать лет, а рана так не зажила.

На тумбочке у кровати, на заклеенной в полиэтилен карте, стоял красный бочонок с цифрой семь. Его святыня. Одна из безымянных пассий как-то случайно смахнула ее на пол, и Даниил чуть не убил девушку, а после голой вышвырнул прочь на лестничную площадку.

Потому что когда много лет назад он, потеряв родителей, охрипший, одуревший от страха и слез выбрался к поселку, то в одном кулаке сжимал бочонок от лото, как память о маме, а в другом карту отца. И никто не смел так относиться к последней его связи с родителями.

Сейчас сокровища были у него в кармане. Даниил шел по сумеречному лесу в сторону озера, и сердце его колотилось сильнее, чаще. Он старательно сдерживал порывы ярости и обиды, справедливо считая, что они ничем ему не помогут. Никто кроме него не виноват. Нужно было выехать вчера. Переночевал бы в лесу, прежде чем выйти на охоту. Спокойно бы подготовился.

Жаль, что такие мысли приходили задним числом. В итоге же он потерял уйму времени из-за дорожных работ, а потом еще умудрился пробить колесо в районе хийтоловского грейдера. Если он не успеет...

Ярость ударила по сердцу, он задохнулся от неприятного ощущения, чуть замедлил ход и коснулся груди. В ушах застучало. Даниил облокотился на сосну, поглаживая кору пальцами, перевел дух и дождался, пока еканье уйдет.

Солнце садилось.

Даниил вернулся на тропу. Сегодня ему повезет. Все сходится. Он приезжал на проклятое озеро уже восьмой год. Искал систему, знаки, и теперь-то знал, что случилось. Много читал, много ездил, многим интересовался. Так и наткнулся на карельскую легенду об Импи, девственнице-утопленнице, ставшей русалкой. Про нее многие тут рассказывали. С улыбочкой, с шуточкой. Культурный бэкграунд для развития туризма в регионе. Страшилка.

Для Ладоги пропадающие люди не редкость. Озеро древнее, могучее, скрывающее в себе множество темных мест. Но во всем всегда есть схема, если знать, что искать. 2000 год, москвичи потеряли товарища в лесу во время урагана. Его так и не нашли. 2004 год — в шторм седьмого июля пропал местный житель, рыбак. Ушел на Импилампи и не вернулся. Снасти на берегу отыскали, а его нет. Посчитали, что утонул — не такая уж и редкая смерть в этих краях. Пустая моторка, разбившаяся в шхерах во время урагана в 2002-м, группа из Вологды, не дошедшая до Валаама в 2003. Яхта в 2010, унесенная в Ладогу и найденная без экипажа. Смертей вокруг озера было очень много.

В 2005-м году он впервые приехал сюда и провел месяц в окрестных лесах. Бродил кругами вокруг озера, где по легенде и утопилась Импи, слушал, наблюдал, изучал, записывал. Анализировал.

2006, 2007 — пусто. Он прятался в чаще, наблюдая за отдыхающими на озере. Притворялся рыбаком, охотником, туристом и избегал контактов с предполагаемыми жертвами, но Импи не появлялась.

В 2008-м он попал в больницу, как раз на первые две недели июля, и когда потом прочитал в интернете о сильной буре на севере Ладоги, то онемел от обиды. Целую неделю ходил как зомби.

Бури — главный признак Импи. Одинокого путешественника можно утащить в Ладогу, и никто об этом не узнает. А вот гнев озера не спрячешь.

Небо менялось, и Даниил пошел быстрее. Под армейскими ботинками то пружинил мох, то хрустели сучья. Камуфляжная куртка с легким свистом задевала деревья. Даниил на ходу вытащил из рюкзака перевязь с железным клинком, перекинул через плечо. Да, металл мягкий, негодный для драки, но как нельзя лучше подходящий для убийства нечисти. Не сталь, не серебро, не, мать его, ванадий. Железо.

Голос Ладоги становился все громче. Озеро билось о камни, и над ним собирались тучи. Даниил перешел на бег.  По темнеющему лесу растекались ритмичные удары электронной музыки из автомагнитолы. Мелодия отдыха и разврата. То что ей, суке, и нужно. Если, конечно, Даня не рехнувшийся полудурок с заточенным железным дрыном в руке.

- Фантазии надо держать в руках, - проговорил он.

У выхода к озеру он остановился, спрятался за валуном, разглядывая лагерь на берегу. На холме стоял грязный, залепленный наклейками OFF-ROAD внедорожник. Рядом с ним горел костер, у которого обнималась парочка. Женщина чуть отстранялась, а мужчина неловко, но по-пьяному уверенно напирал.

Не Импи. Та была брюнетка, а у этой волосы светлые. Как у мамы.

Даниил ощерился, скользнул к берегу и замер. На камнях, где он когда-то рыбачил, лежала красно-синяя байдарка. Над ней склонилась девушка, а в паре шагов от нее курил мужчина и пожирал фигурку голодным взглядом.

Даниил не мог поверить в успех. Почти минуту стоял без движения, молча ликуя. А затем сорвался с места и поспешил вниз, пряча за спиной железный клинок. Его охватило возбуждение.

- Здрасьте! - заметил его курильщик.

Даниил побежал. Цыганка выпрямилась, развернулась к нему. Да, точно она. Глаза Импи полыхнули злом. Она узнала Даню и бросилась к воде, в надежде сбежать. Он прыгнул, сбил девушку с ног, и упал сверху, чувствуя под собой сильное разгоряченное тело. Крепкое. Восхитительное. Его повело желанием. Появилась мысль, что для полной победы он должен ее трахнуть! Из мести. Трахнуть, а потом убить. Ведь это должно быть сладко. В штанах стало тесно, несмотря на съеденную перед охотой горсть различных препаратов, снижающих либидо. Он ведь знал о ее оружии, и подготовился.

Импи плавно двигалась под ним, сковывая взглядом, и Даня чувствовал, как теряет себя. Тело требовало близости. Тело хотело войти в горячее лоно. Он с рыком рванул ее курточку, обнажая крепкую грудь.

Импи маняще улыбнулась.

- Ты че делаешь, сука?! – курильщик ударил его ногой в голову, и скинул его с русалки. Даниил чуть не отключился, но быстро вскочил, отмахнулся от мужика ножом и бросился на ускользающую в воду тварь. Догнал ее и вогнал клинок в шею.

Грянул гром. Торжествующе взвыла Ладога. Над лесом взбесившимся стробоскопом засверкали молнии.

Курильщик пятился прочь от Даниила, и смотрел на то, как меняется зарубленная безумцем девчонка. От Импи поднимался жар. Запахло подгнившим мясом. Плоть скатывалась на камни, превращая русалку в бесформенную дрожащую кучу.

- Какого хера? Что это такое? - заорал курильщик. - Что это?!

Молнии били в лес, будто наверху кто-то обезумел от гнева. С каждой вспышкой среди деревьев становилось все больше и больше светлых пятен. Мертвые люди приближались, и их движения казались ломанными.

- Б...дь, а вторая такая же? - крикнул курильщик. - Она в лагере осталась! Стас на нее уже... Ста-а-а-ас!

- Вторая?!

Даниил оцепенел. Рукоять в ладони вмиг стала влажной, когда он услышал:

- Даня...

По телу прошла волна холода. Он обернулся в изумлении...

- Мама?

Мертвые голые мужчины, изломанные в свете лихорадочных вспышек, окружили их. Что-то завопил, а вскоре захлебнулся схваченный ими курильщик. Но Даниила они не трогали. Молнии били прямо в Ладогу, и та кричала от боли.

Мама ни капли не изменилась. Та же улыбка, тот же взгляд, те же волосы. Дане захотелось броситься к ней, упасть на колени и в поисках утешения уткнуться носом в мягкий живот.

Прошло два десятка лет.

Сверкнула молния, и рядом с мамой появился отец. Его рот был чуть приоткрыт, а белое лицо хранило печать смертельной муки и невыносимого удовольствия от ласк Импи.

Мама шла к Дане и печально улыбалась.

- Мама...

- Все хорошо, Даня. Теперь все будет хорошо... Теперь мы будем вместе…

Он заплакал от радости. Ее лицо стало всем его миром. Ничто больше не имело значения, только это доброе, усталое, немного бледное лицо с ярко красными губами.

Вода Ладоги холодна в любое время года. Когда она коснулась мошонки, Даниил лишь всхлипнул, но взгляда от глаз русалки не оторвал. Она отступала вглубь озера, а Даня шагал за ней, вытянув перед собой ладони, как малыш, просящийся на руки.  Рядом с ним шел отец.

- Все будет хорошо... - пообещала мама.

Он открыл рот, чтобы сказать, как скучал по ней, по папе, но в него хлынула вода, а затем мир задрожал и поплыл перед глазами. Уши заложило приглушенной песнью Ладоги, и Даня вдруг дернулся, попытался вырваться из дурмана и закричал, выжимая остатки воздуха в безмолвную, холодную толщу. Отцовская рука пудовой гирей опустилась ему на плечо.

И когда успокоился последний пузырь, а онемевший от ужаса курильщик поднялся с колен — Ладога вздохнула с облегчением, которого в ней не было много невыносимо одиноких веков.

Овраг (Ленинградская область)

Саша оборудовал кабинет на втором этаже. Поставил стол к окну, чтобы видеть красно-рыжую кленовую аллею. Там, за припорошенными снегом кронами таилась узкая шоссейка, по которой в оживленный день проезжало не больше двух-трех автомобилей. Серая полоса вырывалась из-под влажной лиственной крыши и ныряла влево, в заснеженные поля. Вид завораживал. Вдохновлял.

По этой дороге Саша ездил в поселок, за продуктами. Пятнадцать километров по занесенной трассе вдоль брошенных лесов. Радио не ловило, поэтому в магнитоле играла та музыка, которую он привез из города.

В основном Radiohead. Он великолепно сочетался с безжизненными видами осенних лесов вдоль трассы.

Писал Саша ручкой. И обязательно в толстых тетрадях на 96 листов, в клетку, с полями. Так ближе контакт. Короче путь от души к бумаге. Только так появляется магия. Когда текст оживал, то он доставал старенький ноутбук и аккуратно переносил его в электронный вид. Это была вторая стадия вычитки и редакции. Затем распечатывал и ходил по дому, проговаривая нескладные предложения вслух. Злился, кривился, менял интонации.

Часто гулял по пустому поселку. Тропинки к домам раскисли, садовые фигурки потускнели, поблекли. До весны здесь будет пусто. Иногда он выбирался в лес, по протоптанной тропке, к заросшему оврагу. Смотрел вниз, на свое, как он называл, священное место, и подолгу стоял в пронзительной тишине, сунув руки в карманы пальто. Предыдущая жизнь в суетливом городе была ему чужой. Бессмысленной. Но при этом и беззаботной.

Однако смысл жизни он уловил именно здесь, в тишине чащи. И самой важной вещью стал – распорядок. Воскресенье. Все должно быть готово в воскресенье. Глава, рассказ, сцена - неважно. Никаких слепых пятен. Никаких недоработок. Железная задница это 90% успеха!

Если время поджимало, а даже здесь такое случалось, он поднимал взгляд на стену, где висели фотографии жены и дочки. Глаза в такие моменты саднило, как песком засыпанные. В голове пульсировала холодная игла, где-то в левой части черепа. Из глубины души приступом паники накатывал ужас. Он смотрел на улыбающиеся лица, затем отдирал взгляд и возвращался к работе, засиживаясь далеко за полночь. Утром вставал по будильнику и продолжал, вымарывая, раскрашивая, переделывая. Чтобы к воскресенью было готово. Чтоб понравилось. Обязательно понравилось!

Чтобы не было зря!

Когда-то раньше он часто общался с другими писателями, несмотря на то что все их общение (да и его тоже) сводилось к разговорам о себе. Они будто кричали – эй, посмотрите на меня, заметьте меня. Выделите среди тысяч. Да просто почитайте же, наконец!

Он смотрел на них с жалостью. Ведь даже в их семьях к литературной страсти относились со снисхождением (это в лучшем случае, если хватало зарплаты на жизнь, если же нет…). Своих читателей эти авторы знали по именам. Какие-то незнакомые люди из интернета, с именами вроде «ОслегИзАда», становились ближе родных, потому что «Ослегам» было не все равно. Потому что им могло понравиться рожденное в творческих муках. И невероятно важно было, чтобы понравилось!

Саше повезло. Дочка и жена любили его истории. Ждали их. В хорошую погоду они выбирались в лес. Он ставил палатку, разводил костер, кипятил воду в котелке и рассевшись под тентом, с чашками чая и бутербродами, при свете фонаря – семья погружалась в его истории.

Не всегда добрые.

Но теперь их не стало. И воскресенья стали для него всем.

В субботу шестнадцатого он засиделся опять допоздна, вылизывая финал. Делая его загадкой, протягивая ниточки от повествования к остальным эпизодам. Получилось хорошо. Без осознанной спекуляции, без игры на сентиментальности и ностальгии. Без просчета целевой аудитории и работы на нее. Без пошлого «жестокие люди проходили мимо слепой бабушки, пережившей блокаду, и отдавшей свою пенсию щенку с перебитой лапкой».  Да, читатель должен чувствовать себя Д’Артаньяном, но совсем не обязательно остальных для этого делать пидорасами.

Хотелось писать свободно.

У него получилось. Текст ожил. Он пах осенью, от него веяло первым снегом, в нем играло солнце. Большая удача.

В два или три часа ночи Саша отключился. Прямо в кабинете, на кушетке. Рядом с обогревателем. Распечатка рассыпалась, вывалившись из ослабевших рук.

Свет в окно его разбудил. Действительно разбудил. Когда машины сползали с холма и вырывались из аллеи, то всегда освещали его дом. Тени прыгали, и очередной экипаж из ниоткуда уходил в никуда.  Но в этот раз свет задержался. Конечно, водитель мог выскочить по нужде. Мог стоять сейчас на обочине, у колеса, и, стуча зубами от холода, торопливо делать свои дела. Или привалился к корпусу железного коня, да закурил, глядя на туман, скрывающий укутанные снегом поля.

Или же сидел за рулем, барабаня по нему пальцами, и хищно смотрел на открывшийся свету дом, напротив. Единственный жилой дом в поселке.

Саша попытался поднять руку, чтобы вырваться из сна, но даже не смог согнуть пальцы. Глаза закатывались, приглашая уставший мозг в пустоту, и все силы уходили на то, чтобы не провалиться в сон. Нужно было встать. Вырваться из вязкой патоки, куда он влип, как мошка на шляпке мухомора. Ведь только так можно спастись!

Но фары погасли, и последняя ниточка оборвалась.

Холодный металл бормашиной коснулся зубов. Саша вздрогнул, попытался отвернуться и проснулся от боли и страшного хруста во рту.

- Поломаешь клацалки, - сказал ему кто-то и арканом выволок в реальность. В комнате горел свет. На табурете рядом с кушеткой сидел рыжеволосый веснушчатый парень в красной куртке Columbiaи держал пистолет во рту Саши. От гостя пахло табаком, перегаром и гнильем.

- Кто широко пасть разевает, тот плохо спит. Мне так бабушка говорила. В твой хлебальник можно было корабельную пушку засунуть, без палева.

На первом этаже громыхала мебель. Что-то падало, стучали дверцы. Разбилось стекло.

- Хорошая изба. Даже сральник в доме. А значит есть деньги. Карточки? Налик может есть? У таких людей всегда есть налик, я знаю. Такие люди всегда думают наперед, - беззаботно улыбнулся незнакомец. – Машина хорошая. Где ключи?

Во рту смешался привкус металла и крови. Саша хрюкнул. Грабитель с пониманием кивнул, увлеченно приоткрыл рот и вытащил пистолет. Мушка нервом ударила по передним зубам.

- Где?

- Не надо. Лучше уходи… - прошептал Саша.

- Я бы очень удивился, если бы услышал, что надо и что я должен остаться, - сказал парень. – Давай без херни. У тебя еще есть время. Можешь даже выспаться, - он подмигнул. – Деньги-то, они ж не дороже денег. Еще заработаешь.

Он поиграл пистолетом:

- А пара новых дырок тебя не украсит.

- Ты не понимаешь…

- Я все понимаю. Ключи. Где.

- В машине, - рот болел. - Там же и деньги, в бардачке.

- Святая глубинка. Расслабился ты, как я погляжу, - и крикнул, -  Эй, Рохля, машину проверь. Бардачок.

Грохот внизу утих. Парень поднял с пола листок с распечаткой. Глянул, хмыкнул.

- Садовые гномики приближались. Маш-Маш оказалась посреди оврага, окруженная ими. Она понимала, что выбраться отсюда ей не дадут. Вооруженные игрушечными топорами, потрескавшиеся от непогоды, садовые гномики сжимали кольцо. Че это, блядь?

- Я писатель.

- Да я понял. - от порылся в бумажках. – «Садовые гномики». Страшилка? Здорово живешь. Страшилки ж тем хороши, кто говна в жизни не наелся. Раз не наелся, то вот тебе, блядь, и сюжетик новый.

Саша не ответил. Стиснул челюсти.  В глазах поплыло от злобы. Еще один знаток.

– Был у меня знакомый писатель, - продолжил грабитель, - Написал книжку про пацанов с района, попавших в Древний Рим и там все разруливших. «Гладиаторы Дубово», вроде. Ник Вротногов. Слышал про такого?

- Нет.

- Верю. Ща куда не плюнь либо музыкант, либо писатель, либо художник. Даже я че-то записывал лет пять назад. Рэпчик. – улыбнулся парень. -  Колян говорил, что три месяца трахался с книгой, и выхлопом только десять кэсов получил. Рублей.  Это, ебать, даже не пенсия. Откуда у тебя вообще машина, а, с такими прибылями? Жена подарила?

Саша представил, как разбивает голову болтуна о батарею, как та темнеет от крови и мозгов. Снова деньги. Снова деньги, как у всех тех бумагомарак, что, написав строчку, уже ищут куда ее продать.

- Деньги не главное, - процедил он. – Не все в них меряется.

- Йопт, нашел! – крикнули снизу. – Три конверта с наликом! И ключи там же. И лопатник с карточками.

- Ты послушный, уважаю, -сказал парень. – Это зачтется.

Запахло силосом. За окном промелькнула тень, и Саша сел на кушетке. Ну, наконец-то.

- Блядь, еще раз так дернешься я курок нажму! – гаркнул парень. Он вскинул пистолет и направил ствол в голову Саше.

Тот проглотил комментарий про курок. Не дал ему вырваться наружу. Этот все равно не поймет.

- Че ты лыбишься?

- Деньги не главное. Творчество. Процесс созидания. Вот что важно.

Грабитель склонил голову на бок, задумчиво.

- Да ты ебнутый.

Внизу вскрикнул Рохля. Что-то упало. Глухо, мягко.  Улыбка сошла с лица грабителя. Глаза похолодели.

- Че у тебя там?

Саша улыбался. На чердаке что-то стукнуло и доски прогнулись под шершавым телом

- Ты охерел? – гаркнул грабитель. – Рохля? Ты че, Рохля? Это че за херня?

Вонь силоса стала нестерпимой. И родной. Саша скосил глаза на окно, темнота там стала плотнее. Она придвинулась к дому. Обняла его.  По стеклу побежали черные паутинки. Ночные ходуны.

- Деньги не главное, - сказал Саша. Он склонился за распечаткой «Гномиков» и стал аккуратно раскладывать листы в стопочку. По пронумерованным страницам.

- Ты ебнутый? Рохля, блядь!

Шуршание. Тысячи крошечных лапок побежали по деревянному полу. Уже на лестнице. Скрип половиц от двери. Чавканье в туалете.  Постукивание и шорох на чердаке.

- Главное – смысл, - добавил Саша.

Дом зараженный гангреной тьмы застонал. Угольная паутинка ползла уже по доскам, окутывая потолок, стены, пол.

- Что это такое?! –завизжал парень и нажал на спусковой крючок. От выстрела задрожали стекла. Ему ответило утробное мычание от дверей. В комнату вошел Призрачный Хозяин, паяцем выбрасывая вперед мертвые ноги рослого мужчины с худым лицом. Туман клубился вокруг того, кого несколько минут назад звали Рохлей.

Грабитель расстрелял в него всю обойму, не зная ничего о неуязвимости Хозяина. В проем хлынули жуки, поползли по штанам парня. Красная куртка почернела под их массой, и ночной гость страшно закричал. Он пытался стряхнуть падальщиков рукоятью оружия, отчего-то брезгуя касаться насекомых руками. Отшатнулся, ударился об стену, сбросив одну из фотографий, и паутина ночных ходунов взяла его. Стремительно оплела и распластала по лакированной вагонке.

Саша поймал обезумевший взгляд рыжего.

- Процесс созидания, - сказал он ему.

Грабитель открыл рот и беззвучно заверещал, и туда, в разинутое влажное тепло, хлынули жуки.

Когда все кончилось, Саша первым делом поправил фотографию. Отряхнул ее, оттер от крови и повесил назад, на стенку. Провел пальцем по улыбающимся лицам. Они понимали его. Даже когда он сбросил их в перегной оврага – понимали.

Постояв несколько минут у фотографии, Александр принялся за уборку.

***

Вечером он пришел к оврагу. Сел на раскладной стул, у края пахнущей ямы. Поправил очки. Расправил первую страницу «Садовых гномиков» и начал читать:

- Джон проснулся с похмельем. Было утро. Он был помят и у него болела голова. Она не пришла. Опять не пришла… Подняв голову, Джон неистово выругался.

Темнело. День умирал. Над полями носился одинокий ветер с и каждой минутой все сильнее пахло силосом. Александр читал, поражаясь тому, как складно у него получилось. Как гладко построены предложения. Разве можно сказать про него «Бездарность?». Разве можно «ты никогда не напишешь ничего достойного»?

Слова жены, брошенные в ссоре, за полторы минуты до того, как Саша размозжил ей голову, прозвучали так ясно, словно она, спрятанная под листвой в овраге, произнесла их вслух. И тут же прошептала дочка:

«Папа, не надо».

Саша вновь увидел себя с окровавленным молотком посреди комнаты, над плачущим ребенком. Никаких голосов в голове не было. Он просто знал, что должен сделать. Стоял, с щенячьим восторгом представляя, как после одного движения изменится его жизнь. Жизнь, в которой он будет нужен как творец. Овраг сказал ему.

В глаза дочери он не смотрел, но рука была тверда.

Голос дрогнул от воспоминания. Александр поднял глаза. Вокруг шуршали жуки. Лес гнил от ночных ходунов. Где-то стонал Король-Дуб, на подъезде стучал дизель инкассаторского фургона Смерти. В пяти шагах от его стула возвышалась фигура в пропахшем плесенью плаще. Герои рассказов собрались вокруг. Они шуршали в кустах и носились в темнеющем небе. Они резвились в припорошенных снегом полях и таились под землей.

Они были живые. Создал бы их бездарный человек?

Подавив память, он продолжил чтение. Морщась на местах, что сейчас казались неловкими. Делая пометку красной ручкой на полях, и со смущенной виной поглядывая вниз, на груду перегноя. Когда он дочитал, то поежился от холода.  Пошел снег. Саша налил себе в чашку горячего чая. Закрыл термос. Отхлебнул, страшась посмотреть в овраг. Страшась того, что рассказ не удался.

Он никогда не знал, что получится. Только слушатель мог понять это, только читатель. Автор всегда предвзят. Правду знает лишь тот, кто не знает самой истории.

Земля в овраге забурлила. Саша подался вперед, светя вниз фонариком. Получилось? Получилось? Ему понравилось?

Из ямы показалась деревянная шапочка с облезлой краской. Затем злая потрескавшаяся рожица садового гнома. Нарисованные глаза вращались, зубы клацали. Саша улыбался.

Получилось.

Мерячение (Мурманская область)

Сейдозеро издревле считалось местом загадочным. Где-то здесь, по легендам, спряталась под землю побежденная лопарями чудь. Сюда уходили в последний путь мудрые северные шаманы. В интернетах уверяли, что среди унылых серых камней окружающих гор спрятан вход в Шамбалу, а не дне можно отыскать следы цивилизаций настолько древних, что эпохи фараонов покажутся событием из нового времени. Ученые тряслись над огромными прямоугольными камнями, облизывая краснокнижный мох вокруг. Художники и фантазеры выглядывали на скалах лик самого Куйвы или же Всадников, странные очкарики с загадочными лицами шли по следам Александра Барченко, а Игорь...

Игорь Витальевич уже лет восемь приезжал сюда за хариусом. Дорого, конечно. Да и мест, где рыбы можно больше взять, порядочно. Но вот нигде ему не было так покойно, как в котловане гор на берегу Сейдозера. А если брать катер из Ловозерья до Мотки вскладчину, так и по деньгам прекрасно выходит (отчасти еще по этой причине он вытащил с собой Колюка Степного, соблазнив видами и аурой этих краев).

Берег он всегда выбирал левый, там, где в озеро впадает ручей Чивруай. Основные туристические тропы петляли на правом, а сюда, под защиту угрюмых скал, дорога была открыта лишь водоплавающим.

И никто в здравом уме не попрет с собой лодку в горное озеро, когда вокруг этих водоемов, как песка в Гоби! Рыбак-пенсионер улыбнулся. Мысли сегодня были воистину образные.

В леске низкорослых березок, на той стороне озера, чирикали утренние птахи. От воды тянуло свежестью. Весла входили в нее с легким всплеском, порождая быстро гаснущие круги. Резиновая лодка легко скользила по безмятежной воде. Солнце уже касалось вершин старых гор, подготавливая вторжение в долину. Рассветы тут не те, что в городе, и даже не те, что в лесах.  Да и вообще, кто видел старые горы - знает их очарование. Знает, как переменчивы они, несмотря на возраст. Завтрак под дождем, обед на солнышке и ужин в снегу. Такое тоже бывало.

С берега полз туман.

Бледные языки спускались в воду с пахнущего тиной болота, с многочисленных ручьев и расползались по озерной глади. Игорь догреб до знакомого местечка, помеченного бутылкой с кирпичом на веревке, бросил якорь и взялся за спиннинг. На лов он выбрался один - Коля вчера перебрал и теперь отдыхал в палатке. Он и до выхода на пенсию славился в части как неуемный до алкоголя, а едва перевалил сорок пять лет – так и вовсе запил.

- Нахер, завтра, - отмахнулся бородатый приятель, когда Игорь растолкал его на утреннюю. Однако подогретого чаю отхлебнул с благодарностью, буркнул что-то и почти сразу захрапел. За тканевым куполом клубился перегар, особенно вонючий после утренних запахов.

Так что ловить Игорю Витальевичу пришлось в гордом одиночестве.

Удар на «мушку» он получил уже на первый заброс, радостно подсек, чувствуя вес на том конце лески, с восторгом вслушался в треск фрикциона катушки, и уже через минуту вываживания бросил в садок приличного хариуса.

- С почином. С почином тебя, Игорек, - сказал себе. Вытащил сигарету из портсигара, щелкнул зажигалкой и с удовольствием вдохнул в себя клуб дыма. Туман окончательно сожрал берег. Где находится лагерь можно было лишь догадываться. Белый вал клубился со всех сторон, бурлил, как на концертах в телевизоре.

Игорь прищурился. По лесам жизнь погоняла его хорошо, и видел он, к шестому десятку лет, уже порядочно. Но вот такого густого тумана припомнить не мог. Будто гигантская медуза стекла с гор, доедая последние участки суши.

Забросив спиннинг он, наматывая леску, огляделся на наступающее призрачное месиво.

Удар.

Подсечка.

Игорь Витальевич затянулся зажатой в зубах сигаретой. Сквозь табак пробилась острая, резкая вонь. Однажды, в горах Урала судьба вытащила его к трупу лося, разодранного волками, но брошенного с вспоротым брюхом. Вот где-то так же пах этот туман.

Катушка заскрипела. Зацеп? Спиннинг согнулся под усилием. Да… Зацеп.

- Еж твою медь, - процедил сквозь сигарету он, подергал удилищем в стороны, высвобождая наживку. Глухо. Вонь окутала рыбака, полезла невидимыми пальцами в ноздри. Если тут так несет, что творится в самом тумане?

Отложив спиннинг, он потянул за леску, взял ее левой рукой и полез за отцепом. Хороший старт был, говеное продолжение. Однако уже улов имеется, и вечером красавца можно будет откушать. Игорь запекал хариуса в газетах. Обязательно в газетах! Он всегда брал с собой пачку «Спорт-Экспресс» на рыбалку.

От вони к горлу подкатил комок, и Игорь Витальевич закрыл нос рукавом камуфляжной куртки, пытаясь хоть как-то заглушить ударные ароматы. Туман надвигался, обступал. Как живой подкатывался ближе и ближе.

Натянутая леска дернула руку. Прозрачная нить больно врезалась в кожу, обхватила запястье.

Игорь было подумал, что его сорвало с якоря, но лодка стояла недвижимо. А вот там, внизу, что-то тянуло так, будто человек внезапно сам стал добычей.

Он насилу выпутался из режущей лески, взялся за спиннинг. Удилище изогнулось, вновь заскрежетал фрикцион. Без рывков, без трепыханий. Кто-то схватил наживку и задумчиво тащил прочь. Катушка не справлялась, удилище гнулось.

«Надо резать. Надо резать леску!» - подумал он.

Фрикцион перешел на визг, разматывая катушку. Игорь Витальевич, дурея от вони, потянулся к ножу, но в этот момент леска вымоталась до конца, и удилище выбило из рук рыбака. Дорогой спиннинг нырнул на глубину.

- Замечательно, - сказал себе ошеломленный рыбак. Вновь закрыл нос рукавом. Туман, пока человек сражался с подводными обитателями, стал еще ближе. Уши заложило тишиной. Если эта дрянь так воняет, то что будет, когда молочные склизкие пальцы настигнут его лодку?

Он передернулся, торопливо взялся за веревку якоря, потянул наверх и быстро-быстро вытащил железный тройник в лодку. Схватился за весла и поплыл прочь от надвигающегося тумана. Левая рука болела, будто леска все еще тянула на дно, прорезая слабую человеческую плоть.

- Так, - буркнул пенсионер. – Так…

Призрачные пальцы щупали воду, подтягивая невесомое тело все ближе и ближе к рыбаку. Игорь Витальевич лихорадочно прикинул расстояние и направление, так чтобы, уходя от белой волны, не попасть в объятья вонючего тумана с другой стороны.

Отрыжка болот дышала гнилью, отчего желудок кривился и пытался выкрутиться наизнанку.

- Вот это поворот, Игорь Витальевич, - с отчаяньем пробормотал рыбак, налегая на весла. Попадаться в объятья этой дряни не хотелось совсем. Это выброс Сейдозерский? Тут часто по загадочным причинам дохнет рыба, но вот подобного он ни от кого не слышал. В таком мареве подохнет и…

Колька!

- Коля! – заорал он. – Никола-а-а-ай!

Туман съел его слова и облизнулся бледными языками. Игорь лихорадочно замахал веслами, пытаясь обогнуть особо шустрое щупальце, которое (он мог поклясться в этом) целенаправленно тянулось к лодке.

- Вот ведь…

И тут в глаза ударило солнце. Светило вскарабкалось, наконец, на вершины ловозерских тундр и благородным ратником вмешалось в схватку рыбака и тумана.

Белые клубы вмиг потеряли силу, сквозь них проступила линия берега. Солнечные лучи прошивали призрачную плоть насквозь, рассекая ее, растворяя. Игорю даже послышался нечеловеческий визг, с которым в фильмах погибала какая-нибудь жуткая жуть.

Он остановил лодку. Прижал руку к груди, особо остро чувствуя сердце. Пару раз ударил по грудине, на всякий случай, чтобы не остановился моторчик. Когда-то где-то читал об этом и с тех пор, в нервные моменты, закашливался или бил себя по груди. Со стороны смотрелось нелепо, но нервы успокаивало.

С берега послышался осторожный птичий крик. Ему ответил другой. Вонь отступила. Игорь Витальевич опять полез за сигаретой, даже не пытаясь вспомнить судьбу предыдущей. Закурил, оценив, как сильно дрожат пальцы, сделал глубокую затяжку. Кошмар какой-то. Вот как тут рыба-то дохнет. Теперь-то ясно. А что спиннинг утащило?

- Пренебречь, вальсируем, - про себя решил Игорь. Звук собственного голоса успокаивал. Отвлекал.

Туман почти рассеялся, но…

Вонючая дрянь оставила презент.

Кожу на щеках, на лбу будто костром опалило, Игорь сунул руку в озеро, плеснул водой в лицо. Сплюнул, с проклятьем, промокшую сигарету.

На глади Сейдозера, метрах в двухста от него, застыл плот. Плот с тележкой из супермаркета, наполовину заполненной чем-то стекающим, вязким. Склизкая масса просочилась сквозь сетчатую корзину дохлым жирным осьминогом. Игорь погреб к странной находке. Кормой, разумеется. Осторожно, готовый дать деру при любом намеке на опасность.

Знакомая уже вонь усиливалась с каждым гребком. Игорь щурился, пользуясь дальнозоркостью, всматриваясь в то, чем была наполнена тележка. Водоросли? Или…

Он остановился. Вот так ли это важно узнать, что шутники запихали в украденную из магазина тележку? Вот, на самом деле, а? Рыбы может покидали. Собаку какую вскрыли.

Очень большую собаку.

Ну или просто из магазина потрохов привезли, раз уж дури в голове на такую идею хватило! Явно ведь кто-то из ловозерских так развлекается. Взяли ее, на моторе притащили сюда, на какой-нибудь алкогольный выходной. Будь Игорь помоложе и подурнее, да с такими же друзьями, и сам надумал бs похожий розыгрыш. От большого ума и заради приключений.

Он погреб к лагерю, решив не проверять что на самом деле находилось в тележке.

- Дурни, - бурчал Игорь Витальевич себе под нос, отталкиваясь веслами от вод Сейдозера. Взгляд то и дело цеплялся за плот. Какое-то время ему даже казалось, что тележка преследует лодку. Но вскоре расстояние стало увеличиваться, и Игорь вздохнул с облечением.

Недалеко от лагеря он крикнул:

- Коля!

В кустах чирикнула птичка, вспорхнула, отчего ветки покачнулись. Зеленая палатка стояла на груде лапника, полог был открыт. Проснулся все-таки, коллега. Игорь подплыл к берегу, вышел, подтащил лодку на песок.

- Николай Степаныч! – бодро позвал он, хотя голос-то дрогнул. На песке, у кромки воды, лежали шерстяные носки со вышитыми голубоглазыми щенками. Николай очень ими хвастался. Теплые штаны в последнем «па» безумного танцора валялись чуть ближе к палатке.

Игорь вновь ударил себя по груди. Закашлялся. Из открытого тамбура торчал спальник, будто палатку вытошнило красной тряпкой. «Флиска», в которой спал Николай, лежала у костра, на невидимой прямой между палаткой и носками.

Следы друга уводили к воде.

Игорю показалось, будто по затылку разлилось раскаленное железо. Он пошатнулся. Вновь врезал себя по груди, широко улыбнулся, проверяя себя на инсульт. Обернулся на воду. Плот застыл посреди Сейдозера, сверкающего в лучах северного солнца.

Первой мыслью было – бежать без оглядки. Бросить все и бежать. Налегке до Мотки, а там либо рыбаков ловить, либо десятка два километров по линии электропередач. Он, конечно, не молодой, но уж как-нибудь это расстояние пройдет.

Однако Игорь Витальевич удержался от паники. Он торопливо прошел по лагерю, стараясь не глядеть в сторону тележки. Забрал документы, деньги, мобильник; сделал рюкзачок из мешка от лодки. Бросил туда бутылку с водой из ручья, банку консервов, полбуханки хлеба, плитку шоколада. Нож прицепил на ремень.

Из-под воды на него кто-то смотрел. Конечно, заявленьице для полоумного посетителя дурдома, но никак иначе мерзкое, щекочущее чувство в затылке Игорь Витальевич оправдать не мог. Так что он ежился под взглядами мертвых глаз, но старательно не оборачивался. Бурчал себе под нос злобно, стараясь переключать внимание на какие-нибудь мелочи, чтобы не думать – кто может пялиться на него из холодного Сейдозера. Не утащившая ли спиннинг животина?

Или, быть может, Николай?

По спине скользнула холодная капля пота. Тьфу ты…

Когда он влезал в лодку, то увидел движение в районе тележки. Плот будто толкнули под водой, он дернулся, подняв волну и ткнулся в берег. Метрах в трехста от того места, где находился Игорь.

А потом вода забурлила, вздулась, извергая из себя бесформенное существо. Тварь выползла на берег и склонилась над тележкой, вываливая в нее что-то. Как мерзкого вида пеликан, выблевывающий птенцам пойманную рыбу.

Игорь взялся за весла, тихонько-тихонько, чтобы не поднимать шума, и погреб. Подводный житель ковырялся у тележки, то склоняясь над ней, вопросительным знаком пиявки-переростка, то погружаясь назад в воду.

Когда лодка вышла к ручью на Мотку – тварь заметила беглеца. Распрямилась, или скорее перетекла в вертикальное положение. Воды вокруг нее забурлила молочными сгустками тумана. Игорь выпрыгнул на берег и бросился прочь, не обращая внимания на боли в коленях.

У Мотки он нашел большой опустевший лагерь. Шесть палаток, походная баня. Надежный навес со столом. Собранный из камней очаг. Игорь застыл, оглядываясь. Стенки некоторых палаток провисли, разрезанные явно изнутри. Ветер раздувал купола сквозь прорехи.

След из брошенных вещей тянулся к тропе на Сейдозеро и таял. Как-то живо представилась толкающаяся толпа, бегущая прочь из лагеря и раздевающаяся на ходу. За глазами что-то екнуло, голову повело. Оскалившись в улыбке, Игорь похромал к столу под навесом. Глотнул коньяка из никому не нужной бутылки. Алкоголь попал не в то горло, и Игорь Витальевич закашлялся, вытер выступившие слезы. Они все сиганули в озеро?! Это и есть мерячение? Он читал о полярном бешенстве, но не думал, что… Стоп, Игорек, давай более важные вещи рассмотрим. Какой у нас план?

Он с опаской глянул на тропу, ставшую последней дорожкой для жителей лагеря. Та пиявка-переросток либо не бросилась вдогонку, либо просто не торопилась. Игорь повернул голову к местному сходу к воде. Лодок нет. А вот это плохо. Он потер больные колени. Черт, пробежался-то совсем чуть-чуть, отчего ж так сердце бьет?

Поглядывая в сторону дорожки на Сейдозеро, Игорь Витальевич переводил дыхание. Дождавшись, когда в висках перестало долбить отбойным молотком, он встал, чувствуя скрип суставов, прошел по раскисшей тропке к шепчущему тростнику и пристани, ступил на старые доски настила. Черт. Черт! Местные забросили туристов на казанках, как пить дать. И ушли обратно, в Ловозеро.

Так что водой отсюда не вырваться. Пешком вдоль озера? Не осилит.

Да и туман нагонит.

Игорь распрямился, посмотрел на мертвый лагерь. Вчера тут наверняка хорошо было. Пели, пили, общались. Отдыхали хорошо. А потом рванулись из палаток, разрезая синтетику, раздеваясь и всей толпой ускакали к Ловозеру.

Посреди веселого пересвиста птиц вымерший туристический лагерь был особенно жуток.

Игорь Витальевич закурил, поглядывая в сторону тропы. И вдруг увидел босую ногу за одной из палаток. Подошел ближе, осторожно вытягивая шею. Вдруг там свалено несколько порубленных конечностей? Сейчас всего можно ждать.

Молодой парень в семейных трусах лежал на земле. На голове кровоподтек, рядом покрытый травою камень. Удачно туристик приземлился! Споткнулся, видать, и тем спас свою шкуру.

Игорь склонился над бедолагой. Проверил пульс. Живой!

- Рота подъем! – заорал он на него. Брызнул в лицо коньяком, бутылка до сих пор была в руках. Приподнялся, глянув над палатками в сторону тропы. В любой миг он ждал оттуда белые пальцы тумана, возвещающие о приближении обитателя Сейдозера.

Парень дернулся, вяло повернул голову. Он осоловело приоткрыл веки, пытаясь понять, что происходит. Взгляд плавал, как у пациента после общего наркоза.

- Давай! Вспышка справа! Вспышка слева! – орал на него Игорь. – Лодка? Лодка есть?!

Парень вяло взмахнул рукой, опираясь на траву. Присел, оглядываясь.

- Что… - еле слышно выдохнул он. – Что…

- Очнись, дорогой! У нас тут большие неприятности. Лодка у вас была? Ну? Вы ж сюда таким лагерем пришли, ну неужели без лодки?

Вариант идти на Сейдозеро за своей и тащить ее сюда, по тропе, Игорь не рассматривал. Возвращаться туда он не собирался ни за какие коврижки.

- Я не успел? – с обидой спросил парень. – Я упал и не успел?

У него в глазах появились слезы.

- Что успел?! Парень! Там какая-то нездоровая дура ходит по лесу и делает очень нехорошие вещи. Я пожил, но еще хочу. Отсюда надо удирать, понимаешь?

Он не понимал.

- Лодка, еж твою медь! Нам нужна лодка!

- В мешке… Там… - парня покачивало даже в сидячем положении. – Там…

Игорь проследил за жестом. О! Удача!

Дохромал до мешка в траве, срезал узел горловины и вытряхнул резиновую лодку наружу. Так, насос. Насос. О! Ножной, это прекрасно!

Он потащил ее к озеру, бросил на растоптанную грязь у воды. Вкрутил в клапан шланг насоса и стал лихорадочно накачивать лодку, поглядывая в сторону тропы.

Парень выбрался к нему, когда бока резинового спасителя уже приняли очертания. Хоть и рыхлые.

- Они все убежали, - сказал он. Встал рядом с Игорем, пошатываясь. – Все убежали. Они успели? А то я опоздал…  Я споткнулся.

- Поверь, паренек, ты не пожалеешь, что опоздал. Это то самое место, куда опоздать – святое дело.

Потерянный турист обнял себя за голые плечи. Худосочный, замерзший:

- А где ребята? – хныкнул он.

- Ты давай, соберись! – одернул его Игорь. – Я надуваю лодку, и мы отсюда уходим. Документы свои возьми.

- Документы? – не понял тот.

Со стороны Сейдозера что-то лязгнуло. Такой не слишком громкий звук, легкий. Приблизительно так должна звучать тележка из супермаркета, которую толкают по лесной тропинке.

Игорь качал лодку так быстро, как мог. Насос хлопал, заглатывая ничтожные порции воздуха из-за скорости.

- Что это? – испуганно спросил паренек. Обернулся на звук.

- Забудь про документы, - буркнул Игорь Витальевич.

- Ребята туда ушли, да? – с идиотской надеждой спросил турист.

По тропе тек белый туман. Он напрочь скрывал землю. Молочные струи извивались в траве, бурлили, выкатываясь в лагерь.

- Парень! Приди в себя!

Дергать его или же как-то иначе приводить в чувство - Игорь не собирался. Времени нет. Он хлопнул по лодке ладонью -  так, первый баллон выдержит. Торопливо перекинул шланг в соседний клапан. Вновь затопал ногой по насосу. Суставы перестали скрипеть, теперь там внутри словно водяная мозоль лопнула и каждое движение вызывало жуткую боль.

- Ну еж твою…

- Что это? – парень стоял столбом, глядя на наступающее из леса белое марево. Вновь лязгнула тележка. Игорь увидел силуэт на тропе.

- Что это?! – дал петуха турист.

Игорь сменил ногу, вбивая насос в жидкую грязь. Брызги летели во все стороны.

Туман выкатился в лагерь, будто разлитое из гигантского кувшина молоко. Затопил палаточный городок, сожрав пенки, вещи, хворост. Вместе с белой дрянью пришел и запах.

- Малой! Помоги! – крикнул Игорь. – Нога болит.

Паренек не отреагировал, онемев и остолбенев от ужаса.

Тварь выбралась из леса. И почему-то Игорь смотрел только на тележку. Ржавую, заваленную внутренностями, вонючую тележку из «Пятерочки». Сейчас она была забита с верхом.

То, что толкало ее перед собой маленькими скрюченными ручками, Игорь заметил только после того, как оторвал взгляд от корзины.

Огромное вздувшееся нарывами-головами бледное тело несло с собой туман. Создание Сейдозера ростом было метра четыре. Вязкое, бултыхающееся жиром чудище. Сквозь тоненькую кожу по всему склизкому телу десятками проступали человеческие лица. Женские, мужские, детские – они кривились, скалились, высовывали языки. Бородатый Николай пучил глаза на бедре озерного голема, и крутил ими, разевая и закрывая рот, как рыба на солнце.

Жирная туша медленно втягивала их в себя. Переваривала. Из ноздрей мертвецов истекал белый туман и тонкими пальцами шарил по траве.

Игорь отступил на шаг. Схватил насос и плюхнулся в лодку, отталкиваясь от берега.

Весла… Весла! Он забыл чертовы весла!

- Сюда прыгай! Эй!

Парень так и не пошевелился, руки его безвольно опустились. Распухшая тварь выползла в лагерь. За ноздрю одной из поедаемых голов зацепилась знакомая красная мушка на хариуса. Леска спиннинга разрезала дряблую плоть, из которой сочилась бесцветная жидкость.

Белый туман жирными червями дотянулся до туриста, и паренек ожил. Вздрогнул, торопливо стянул с себя трусы и побежал к тележке.

- Стой!

- Я успел! – счастливо заорал тот. – Я успел!

Он наткнулся на бурлящую тварь, которая вздернула его в воздух, как резиновую куклу. Игорь склонился через борт, отгребая от берега ладонями.

Тварь вспорола парнишку как рыбу, от паха и до горла. Крошечные лапки притянули тело поближе и выгребли внутренности бедолаги, будто тот был гигантским подлещиком на разделке. Парень чавкнул горлом и безвольно повис на ложноножках жирного создания.

Лапки перебрали извлечённую требуху и запихали в тележку. Монстр будто вдохнул, как газ болотный пыхнул, и двинулся к Игорю, толкая перед собой вонючую клеть с человеческим ливером. Туман скользнул в воды Ловозера, разбежался по поверхности.

Игорь отшатнулся, плюхнулся на задницу, держа руки подальше от бортов. Плохо надутая лодка промялась под его весом, оградив от мельтешащих пальцев тумана вздыбившейся резиной.

Тварь добралась до берега и зашипела, коснувшись воды. Что-то лопнуло в ее теле, засочилось желтым сгустком по склизкому телу.  Желеобразное создание отпрянуло. Булькнуло.

Колеса тележки увязли в прибрежной жиже.

- Не нравится, моя дорогая? – широко улыбнулся Игорь Витальевич. – Не нравится!

В груди закололо, и он сильно закашлялся, врезал кулаком, по привычке.

- Не нравится?! – заорал он твари. Туман бурлил вокруг лодки, не в силах забраться внутрь. Он почти переваливал через борта, но не мог дотянуться. Не та вода. Нет в ней силы и энергии Сейдозера!

- Скушала-с?

Монстр стоял на берегу, держа тележку костлявыми ручонками. Лица пялились на Игоря. Призрачные пальцы касались резиновых бортов плохо надутой лодки.

Игорь Витальевич чуть выпрямился и закурил, чувствуя, как трясутся руки. Выдохнул дым в сторону обитателя Сейдозера. Подмигнул, ощущая себя полным идиотом или же психом.

Тварь с тележкой ушла через два часа недвижимой вахты.

***

- Тайна озера мертвых шаманов, - выговаривал тревожный мужской голос на РЕН-ТВ. – Что говорят пустые палатки на берегу древнего озера Гипербореи? Почему исчезла компания из пятнадцати человек, не оставив никаких следов в брошенном лагере? Что значит – полярное бешенство, и могло ли оно стать причиной таинственного исчезновений? Может быть, вход в Шамбалу все-таки существует? В эфире «загадки человечества» и с вами…

Игорь выключил ролик на ютубе. Нет. Он не хочет ничего об этом знать. Чертово любопытство привело сюда, но нервы надо беречь. Здоровье не вечное.

Ему сбросили ссылку на репортаж, не зная, каких демонов будят.

Очень захотелось покурить, но врач категорически запретил. Сердечный приступ все-таки настиг Игоря Витальевича. Слава Богу тогда, когда горе-рыбак выбрался к людям, на чертовой резиновой лодке. Организм терпел. Организм тянул. И едва оказался в безопасности сказал – баста. Из Ловозерья его увезли по скорой.

Так что в родном городе он оказался только осенью, после нескольких больниц. Игорь Витальевич никому не рассказал о том, чему стал свидетелем. Даже когда его терроризировала журналистка, на тему загадочных исчезновений на Сейдозере, лишь пожимал плечами и говорил о плохой рыбалке.

Он не был стариком, но достаточно пожил на свете, чтобы понимать, о чем стоит говорить, а о чем нет. По ночам часто просыпался от вони того белого тумана и в ужасе осматривал пол на предмет молочных щупалец. Пил много успокоительных. Соблюдал диету и проходил десять тысяч шагов каждый день.

На северную рыбалку Игорь Витальевич больше не ездил.

И в «Пятерочку» - не ходил.

Лада Освобожденная (Санкт-Петербург)

Под лучами июльского испепеляющего солнца  Петербург истекал липким потом. Лишь вечерами обезумевший от ада город забывался беспокойным сном, но все равно - потел-потел-потел. Наполнял измученных людей тьмой, и та зрела в них, как чирей на теле прокаженного. Клубилась в темных дворах-колодцах, пряталась на неосвещенных набережных и стекала с потоками нечистот в мрачные подземелья.

Город-некрополь, построенный на костях согнанных крестьян и пропитавшийся голодом блокады.  Болота, скованные гранитом.  Ничто не способно остаться прежним в таком месте, в такую жару. Наверное, в какой-нибудь из таких знойных деньков даже Иисус Христос слез бы с креста в приступе гнева и зарубил бы, по-питерски - топором, случайного прохожего.

Да, это точно так бы и случилось, подумал Ростислав, шагающий по Фурштадской в сторону метро. Нормальный такой образ, мученик с терновым венком на голове и с колуном в пробитых гвоздями руках.

Пот стекал на глаза, отчего щипало страшно. Чертово лето.

Потный Слава шел по иссохшей от жары аллее к метро и чувствовал, как раскаленные лучи очумевшего солнца жгут ему затылок. Под рифлеными подошвами пружинил разогретый асфальт. В лесу сейчас лучше. Прохладнее. А у них на полигоне (Ростислав был капитаном страйкбольной команды - и сейчас его подчиненные рыли окопы и строили блиндажи в лесу у Зеркального, подготавливая лес для будущей игры) еще и озерцо небольшое имеется. На выходных там не протолкнуться от гражданских, но уголок урвать можно.

Впрочем, в такое пекло и болото - пруд.

Под своды душной Чернышевской он вошел с заметным облегчением. Звонок поймал его у турникетов.

- Да, Буря? - ответил Ростислав.

От жары вспотели ноги, и он  чувствовал, как под камуфляжными штанами, заправленными в высокие армейские берцы, по коже ползут горячие капли. Проклятье, как хотелось остаться дома. Но на склад пришла заказанная им партия страйкбольного оружия и пара клубов средней руки собирались выкупить товар уже завтра, а это значило, что надо держать репутацию и проверить груз лично. Это не компании из трех-четырех офисных рабов, которых раз в сезон жены отпускают в леса. Здесь ребята серьезные, известные в реконструкции далеко за пределами Петербурга и потенциально полезные связи в будущем. Их подводить никак нельзя.

- Привет, Док! Как дела?

- Ближе к делу. Что-то стряслось? Ты на полигоне был?

Буря, его заместитель, контролировал подготовку к игре. С лопатой днем, да пивом вечером. Ох, как там, в Зеркальном, должно быть здорово, в тенёчке-то. На свежести пахучего соснового леса.

- Да, там почти все готово, остались мелочи… Погода такая, что народ больше в тени прячется, чем копает…

- Так и? Чего звонишь?

В голове тревожно звякнуло. Настроение стремительно портилось. Просто так Буря не звонил… Не было у него такой привычки.

- Короче, я только что с Сашкой из второй моторизированной болтал. У них вчера была игра на полигоне в Каннельярви. Ну, ты в курсе.

Ростислав стиснул челюсти. Он был в курсе. И сам бы поехал, если бы не подготовка своей игры. Боже, неужели…

- И?

Пауза.

- Короче, на игре были «Тараканы», - сказал Буря.

От жары легкая футболка прилипла к спине, на лбу проступил пот, а от слов заместителя стало совсем горячо. Ростислав воткнулся взглядом в мерцающий на последнем издыхании фонарь эскалатора. В голове завибрировала на высокой ноте струна нервов. Где-то выше щебетала о чем-то визгливая девчонка, но мерзкий писк заглушал ее бессмысленную речь. Рифленый грязный язык с ровным гулом тащил людей в вонючую утробу. В царство немытых тел.

Он не любил метро.

- Это точно?

- Да.

Что-то коснулось его стриженого затылка, Ростислав резко обернулся, но сзади никого не обнаружил. Только длинноногую болтунью в шортиках, в пяти-шести ступенях выше. Он медленно провел рукой по мокрым от пота волосам, повернулся обратно. Звон в ушах стал громче.

Ростислав поморщился, потер пальцами переносицу.

- Я же говорил что они забанены. Какого хрена? - почти устало сказал он. Писк перешел в ультразвук, от него задрожали ноги.

- Слушай, я не знаю что… - сказал Олег.

- В каком камуфляже они были?

- Слав!

- В каком, мать твою, камуфляже, Олег, - это мог быть вызов. Прямой вызов. Если они использовали американский камуфляж, на который Слава давно уже застолбил права — значит маски сняты и начался прямой конфликт.

- Вудланд…

Вудланд. Американский. Жирдяй все-таки решился. Слава понял, что смотрит куда-то в пустоту, а верхнюю губу щекочет капелька пота. Он слизнул соленую влагу. Волны ярости, гнева, растекались по пустоте вокруг поезда. Проникали туда, куда не добрался даже метрострой.

- Слава...

- Сука... - процедил Ростислав. Жирдяй сделал свой ход. Плюнул в лицо одному из отцов-основателей страйкбольного движения в Петербурге.

- Ребята говорят, что они адекватные, может ну его? Хватит с ними сраться? Дадим разрешение и...

- Буря, заткнись, -       прошипел Ростислав. - Закрой, ради Бога, свой поганый рот!

Тот замолчал. Характер командира он знал хорошо и понимал, сейчас лучше не спорить.

- Значит, этот жиробас решил со мною пободаться, да? - сам себе пробормотал Ростислав. - Значит, ему плевать на все правила, да? Сука. Саша еще что-нибудь сказал?

- Ну...

- Гну! Не жри мне мозг, а говори сразу. Что этот тупень еще вякнул? Я смотрю, они без меня вообще про порядки забывают? Я напомню, мать их. Напомню, какое они говно и что было бы если бы не я...

Он осекся. Голова закружилась от нервного напряжения. В горле что-то щелкало и отдавалось в виски, но при этом будто невидимые губы ласкали его сосок под футболкой. Будто кто-то поощрял его ярость. Слава повел плечом, сошел с эскалатора, двинулся налево, в сторону путей к Девяткино. Конечно, Саша наверняка что-то вякнул. У них был конфликт год назад, нерешенный, тлеющий. Неужели осмелел и решил пободаться с «Доком»? Не просто так с «Тараканами» вышло, ой не просто так.  Обычно зарвавшиеся команды осаживали всей ассоциацией, а тут даже на закрытую игру пустили. Еще и заботливо сообщили об этом. Решил подгадить Сашенька?

- Слава, это ж Саша, ты знаешь, как он к тебе относится.

- Точнее, Буря, мать твою! Точнее! - заорал он, стараясь перекричать подъезжающий поезд.

- Сказал, что ты загоняешься, Слав. Сказал, что другие капитаны тоже так считают. Тараканы - нормальные ребята, дай ты им разрешение. Это право на камуфляж вообще пережиток прошлого! Ты сам подумай- в строяках на полигонах они участвуют постоянно, с игр не сливаются, даже если дождь, снег и конец света. В несознанке их не замечали. Чего ты уперся?

- Ты с   ними да? - вдруг понял Ростислав. -  Млять! Они реально считают, что я загоняюсь? Правила не просто так придумали. Я не хочу слушать претензии в адрес блока американских команд, если где-то напортачат эти Тараканы. Игроки к нам придут, спрашивать, почему мои люди играют в несознанку, или хамят всем налево и направо, или оставляют срач на стоянке. Мне нет желания отдуваться за их жирного капитана. И ведь эти пидорасы, Олег, все это прекрасно понимают. И если кто-то на их форму замахнется... Дегенераты.

«Да…»

Он перевел дух. Сознание плыло. Зам на том конце эфемерной связи внимательно слушал.

- Разрешения на форму нет. Точка.

- Слава…

Двери закрылись, вагон качнулся. Слава показалось, что кто-то на него смотрит. Внимательно, пристально. Он обернулся по сторонам, высматривая подозрительные лица. Обычные обыватели. Пезанты городской деревни. Унылые опухшие лица.

В его сторону никто не пялился. Но взгляд точно был. На играх такое случалось, когда он натыкался на замаскированный в лесу “секрет” противника. “Чуйка” - так он называл свой талант.

- Я это все организовал. Я их научил. У них реплика китайская на башке это, млять, реконструкция уже была, - чуть тише проговорил Ростислав. -  Нет, Буря, скажи,  ведь под кодексом ассоциации подпись ставили все. Почему же, как дело коснулось моих интересов, об этом решили забыть? Почему там одно мудачье, а?

- Я не думаю…

- Скоты неблагодарные. Забыли, что это я все организовывал, да? А ведь это я с вояками договорился о  БТРах на полигоне, пока они дрочили на фоточки техники в интернетиках. А теперь они решать за меня вздумали? Да они говно без меня! Законы нельзя нарушать! Одни послали правообладателя - значит, другие пошлют, понимаешь? Я все организовал, и они должны меня слушать!

- Все уже вызубрили, кто  это организовывал, - чуть недовольно ответил Буря.

Поезд вкатился в зловещую тьму. Рука задрожала. Ростислав посмотрел на телефон с отвращением, как на склизкую змею и чуть не отбросил его в сторону. В черном течении тоннелей, по которым, словно зонд колоноскопа в кишечнике, тащился вагон метро, мелькали огоньки и тянулись трубы.

«Еще… Давай… Еще!»

В отражении на Ростислава смотрело измученное жарой и разговором лицо мужчины хорошо за сорок. Он даже не узнал себя в первый момент.

- Чего ты сказал, Олежа?

- Слава, тормозни. Хватит психовать.

- А, может, ты переметнуться решил? - улыбнулся Ростислав отражению. То ответило. Безумная гримаса смертельно бледного лица. - Не надо, Олежка. Ты ж сам-то ни хера не можешь, вечно все спрашиваешь. Или ты одну игру меня замещал все, млять, звездочку схватил? Инфантильно так думать, Олежа. Инфантильно, сечешь? Ни хрена ты еще не добился.

«Ты прав. Ты полностью прав. Не останавливайся!»

Буря молчал.

Ростислав отер с лицо пот. Что-то в голове звенело и верещало о том, что на самом деле он не прав. Что надо успокоиться. Но образ жирного лица “Колдуна“ сталкивал в пучину сладкого бешенства. Было так приятно поддаться агрессии. Выплеснуть ее хотя бы по телефону. И справедливо, надо сказать, выплеснуть. Толстяк из «Тараканов» точно копал под него. То тут, то там всплывал, окучивал капитанов других команд, продвигая своих дрищей-студентиков. И хрен с ним, пусть играют. Диванные страйкболисты с дебильным названием. Но пусть не лезут не территорию “Дока”. Нельзя так делать. Никто так не делает. Либо ты слушаешь “Дока” либо катишься играть на Ветеранов в больничку, с такими же пидорасами, как ты!

- Слава, перегибаешь. Осторожнее, - наконец ответил зам.

-  А то что? Что? - перекрикнул шум поезда Ростислав.

- Ты в метро? Я перезвоню, - холодно ответил Буря.

- Нет уж, млять, давай ща поговорим! - рявкнул Ростислав. - Давай!

Ответом ему были гудки - зам бросил трубку.

- Гондон!

Он чуть не разбил телефон о двери. Еле сдержался, прикрыл глаза и стал медленно считать до десяти. Идиоты. Ничего не способные сделать идиоты. И предатели.

От последней мысли стало совсем дурно. Они ведь реально его предали. Все те друзья капитаны, которых он стащил в ассоциацию, которых организовал и объединил, вытащил из загаженных бродягами забытых строек на нормальные полигонные игры. Он был тем, кто организовывал первые крупные Петербургские маневры, куда сейчас съезжаются из Москвы, Твери, Новгорода, Выборга. А когда-то над ним смеялись даже дивные толкиенисты с Черной Речки. Замотанные в занавески эльфы говорили что «в войнушку играть надо было в детстве». А он терпел. Пробивал, унижался. Потратил несколько лет своей жизни, чтобы петербургский страйкбол оставил в прошлом китайские спринги. Боже, как же мерзко было передергивать затвор, подкачивая воздух, на каждый выстрел! Какой убогой была дальность прицельной стрельбы! Десять метров, млять! Теперь у каждого игрока в руках серьезные автоматические винтовки и автоматы, и игра в лесу похожа на настоящие боевые действия, а не на дебильную ролевую игру! Если бы ни Слава, то ничего бы этого не было! А теперь за его спиной строят козни.

- Сука... - прошипел    Ростислав глядя в мятущуюся тьму за дверью. Взгляд. Его не отпускал чей-то взгляд.

Он будто проник сквозь черепную коробку и теперь ковырялся в уставших от жары мозгах. Это было настолько физическое ощущение, что Слава провел пятерней по потным волосам.

- … он и разорался, как девчонка, - сказал кто-то рядом. Отчетливо, с вызовом. Ростислав повернулся ко врагу, чувствуя, как наливаются гневом глаза. Парень сидел рядом с девушкой, под рекламой ипотечной кабалы со схожей парочкой на фотографии,  и явно говорил о нем. Делал вид, будто обсуждает что-то совсем другое, и даже не смотрел в сторону “Дока”.  Жара заползла в голову Славы.

«Это он о тебе. О тебе!»

Ростислав выплюнул:

- Что ты сказал, ссыкло?

Он наблюдал за собой как со стороны, с небольшим недоумением спрашивая самого себя - что же он, мать его, делает. Но эта слабость, это падение в бешенство были так приятны. Так… освежающе. И невидимые губы на груди уже совсем не казались прикосновением мокрой от пота футболки.

Парень поднял на него удивленный взгляд, в котором тут же проступила ярость (и за ней, о да, тоже сидело жаркое лето, оно мелькнуло белым пятнышком где-то в глубине, и голосок затаившегося в темноте нечто зашептал ублюдку нужные слова).

- Идите-ка нах... й, - ответил он. Девушка испуганно положила ему на руку ладонь, будто удерживая.

Ростислава это отрезвило:

- Посмотрите, какой герой. При девушке выражаться? Тебя манерам поучить, а?

- Отстаньте от нас, пожалуйста, - вмешалась девушка.

- Пошел вон, псих, - тихо сказал парень, но подруга вцепилась в него обеими руками и что-то зашептала на ухо. Трус позволил ей себя «успокоить» и так и не поднялся с места. Слабак.

- Псих у тебя в штанах, понял? Мамке своей так отвечать будешь! Если не можешь говорить как мужик, так и истерику мне тут не устраивай. Понял, ссыкло? - Ростислав брызнул слюной в сторону побелевшего парня и отвернулся.

- Молодой человек, держите себя в руках! - вмешалась сидящая неподалеку женщина преклонных лет. Ярко накрашенные губы неодобрительно кривились.

- Я с вами не разговаривал. Не вмешивайтесь, не воспитывали вас что ли? - огрызнулся Ростислав.

- Как же не вмешиваться, если вы орете на весь вагон?

Слава огляделся. Редкие для середины дня и такой жары пассажиры, кроме чертовой пенсионерки, старательно не смотрели в его сторону. Препираться со старухой не хотелось, и потому он просто отошел подальше от вредной бабки и того ублюдка. Облокотился на дверь с надписью “не прислоняться”.

Все больше кружилась голова. Воздух патокой втекал сквозь раскрытые окна и почти не приносил облегчения. За стеклами бурлила темнота, и Ростислав смотрел в нее, отмечая, как люди бросают на него злые взгляды и даже не догадываются, что он наблюдает за ними в отражении.

Что их помыслы и истинные лица у него как на ладони. Что жара в нем хочет чьей-нибудь крови не меньше чем они желают вбить ему зубы поглубже в глотку.

Боже, они все действительно его ненавидели... Ненавистью слабых.

Тьма сменилась золотисто-красным светом “Площади Ленина”. Поезд выблевнул наружу пассажиров и впустил в вонючее нутро свежую партию человечины. Механический голос невнятно проскрежетал что-то и затем неожиданно четко произнес:

«Уважаемые пассажиры, будьте взаимно вежливы. Уступайте места пассажирам с детьми и людям преклонного возраста»

Ему послышалась издевка в объявлении. Ростислав закатил глаза, злясь на то, что его вывел из равновесия звонок зама. Проклятье. Это все сучий “Колдун“. И “Буря“. Чертовы скоты обложили его со всех сторон, и он теперь даже здесь, в долбанном метро, видит угрозу.

Хотя, справедливости ради обязательно надо учесть - “Буря” давно хочет занять его место. Он неплохо проявил себя на последней игре, командовал одной из сторон в трехдневном конфликте, организовал пару удачных штурмов, да и на форумах его хвалили. Видимо зазнался, Олег. А ведь ошибки сделал непростительные для командира. Потери можно было уменьшить, даи игру проиграли. Облажался прямо скажем. Но все, голова закружилась от успеха. Да, Буря точно хочет выйти из тени командира. Но стать лучше «Дока» невозможно. «Док» - патриарх питерского страйкбола.

В вагон вошла стройная девушка в коротком белом платьице и огромных солнечных очках. Под белые кудри дохлыми червями вползли красные наушники. Еще миг и Ростислав был готов увидеть, как они всасывают ее тщедушный мозг, перекачивают его по проводам в какой-нибудь iPhone.Чавк-чавк-чавк.

Жара в Ростиславе улыбалась приятному ей образу. Она почему-то вдруг поманила его странным желанием. Прижать эту девчонку к двери, задрать юбку, и…

Слава отвернулся, в изумлении анализируя свои последние мысли. Жара в нем вкрадчиво нашептывала прекратить ломаться и расслабиться. Жара обещала сладкое. В жаре появилось что-то еще...

Что-то пробудилось.

«Благодаря тебе…»

Ростислав усилием воли перевел взгляд на свое отражение. Три станции метро и все, прохладный склад. Бутылка минералки. Лучше две.

Интересно, она стонет при сексе?

«Попробуй…»

Он уставился на телефон, перематывая по экрану значки приложений. В ушах бесновалась жара. Она была сознательным собеседником. Личностью. Ее влажный голосок заполнял его нутро и обещал волшебное.Слава отклеился от двери, и, пошатываясь (голова кружилась страшно) сел на ближайшее свободное место. По лбу потекли крупные капли пота, голову поднимать не хотелось, так как боялся, как говорили в его юности - “поймать вертолет” и проблеваться на людях. Он вновь крутанул приложения на мобильнике. Браузер, галерея, смс, телефонная книга.

...Лада. Лада-Матушка. Родительница. Полная грудь, сладкое лоно…

Сердце приятно защемило от случайной мысли. Дурнота отступила. Лада?... От странного имени повеяло теплом, светом и вожделением. Слава закрыл глаза, и оторопел. Он физически почувствовал, что именно там, в его персональном мирке зажмуренных век, кто-то появился. Кто-то проник в него.  Тот, кто нашептывал ему, кто касался его, награждая за ярость.

Вагон резко затормозил, замигал свет, из-под колес полетели искры. Страшно завыл старческий голос, и наступила тишина. Тишина и темнота. Слава вцепился в поручень, встал на ноги. Вместе с непроницаемым небытием пришел необъяснимый восторг.  Он вдруг понял, что Лада пробудилась. Не имел никакого представления кто это, но физически  чувствовал близость богини и радовался этому. Слава, никогда не веровавший ни во что кроме силы и верного глаза — замер в священном оцепенении. В небытии зарождались слова, они наползали из пустоты и просились на язык. Это был тот голос, который он по глупости принимал за игры воображения. Тот нежный, ласковый голос.

- Лада... - просипел он. Облизнулся, справившись с непонятным онемением.

- Лада Матушка! - подхватил заветные слова дрожащий девичий голос. Слава одеревеневшими пальцам включил фонарь не телефоне и направил свет в лицо девушки в солнечных очках. - Обращаюсь к тебе как дочь твоя. Прошу тебя, наполни меня любовью, нежностью, осознанием, мудростью.

«Ты заслужил»

Слава не мог оторвать от нее глаз. Блондинка запрокинула голову, развела руки в сторону, и голос ее становился все громче. - Помоги мне созреть духовно, физически, душевно! Лада Матушка, наведи Лад в роду моем.

К звонкому, сладкому голосу примешался еще один.

«Вы все заслужили»

Слава скользнул фонарем по вагону, и свет вытащил из темноты женщин, стоявших с запрокинутыми головами и руками. - Призываю тепло твое, мудрость твою женскую, Лад твой и любовь Твою. Войди всем твоим теплом, нежностью, любовью в душу мою. В тело мое.

Последние слова повторял уже жаждущий хор застигнутых в поезде женщин. Но Слава уже не мог думать. Вожделение захватило его. Губы пересохли, он вновь воззрился в личико девушки с солнечными очками.

- Я люблю этот мир! - сказала та,  и пальчики ловко взялись за края легкой футболки, ткань скользнула вверх по бархатной коже. Гладкой, манящей. Слава сделал шаг вперед - Я благодарна Великой Богине Ладе за то, что я - Женщина, источник любви и женственности.

- Я творю свой мир в радости и счастье. Я - земная Лада, дочь небесной матери. Я свечусь любовью этого мира, я дарю счастье и радость мужчинам.

Слава никак не мог оторваться от огонька его фонаря в отражении очков. Кто-то встал между ними, кто-то потянулся к призыву девушки, и капитан страйкбольной команды  резко шагнул вперед, схватил шею человека в локтевой захват, как на тренировке, но на этот раз не остановился, рванул в сторону. Услышал хруст, отпустил хватку, и тело с глухим стуком упало. Слава проделал все это, не отводя глаз от суженной.

От предназначенного ему воплощения Богини.

- Во мне раскрывается потоком любовь и творение божественной Лады.

Слава безмолвно подошел к ней, положил руку на талию, а затем с рыком впился губами в губы незнакомки, и та страстно ответила.

- Я - дочь и проявление Великой Матушки Лады, и все её качества присущи мне, - бормотала она между поцелуями, и Слава слушал. Слава боялся прервать ее речь, потому что понимал — происходит великое. Происходит то, что сделало его предков теми, кем они были. То, что скрывалось в языческих святилищах, пока были живы верующие. И Ростислав неожиданно четко, с болью, почувствовал горе Богини, когда к ее алтарю заросли последние тропки.  Когда место поклонения заросло мхом и погрузилось в вонючую жижу болот, превратившись в узилище.

- Я есть Богиня... Ах...

Он вошел в нее. Вошел, сам не понимая, когда успел, как успел. Лишь почувствовал обжигающее и невыносимо приятное тепло в лоне девушки. - Я освещаю эту землю... и дарю любовь... которая возвращается ко мне... приумноженной.

На лице девушки появилась улыбка. Слава никак не мог опустить руку с фонарем. Он прислонил богиню к двери, подхватил ее за бедро, поднял восхитительную ножку блондинки повыше, прижался сильнее, мечтая проникнуть как можно глубже. Девушка сладко простонала, ответила на его движение, и он растворился в ощущениях, полностью отдавшись природе. Он  завороженно любил незнакомую женщину в темном вагоне застрявшего на перегоне поезда, и не мог оторвать глаз от лица изнывающей от удовольствия блондинки. Слава совсем не слышал стонов других пассажиров, увлеченно познающих друг друга на полу или на сидениях душного вагона.

Потому что каждое его движение было посвящено Ладе. Была только она, богиня. И Слава знал, как тяжело ей было все эти годы  жить запертой среди болот, в обители забвения. Он вместе с ней праздновал ее освобождение так, как должен был праздновать любой смертный. Он дарил любовь. Он делал то, чего хотела она. Чего просила она устами всех женщин замершего поезда.

- Да будет так, ибо так есть и будет. Да будет так, - задыхаясь бормотала девушка, а он погружался в нее и заходился в восторге от ощущений, от восхитительности ее запаха, ее кожи. Нежные пальцы скользили у него под футболкой, царапая спину.

- Да будет так, - повторял Ростислав. И они были важнее всего на свете, все прочие проблемы казались глупостью, ничтожными поползновениями муравьев в лесу. Нечто во тьме вкладывало в уста то, что нужно было произнести. Каждое его движение было правильным. Каждое колебание приветствовалось богиней, и это именно она теперь смотрела на него с той стороны очков. Именно она подавалась ему навстречу.

В вагоне кто-то вскрикнул, захрипел. Послышался удар.

- Господи Иисусе... - простонал старческий голос.

- Прими мою любовь, Лада-Матушка, - вырвалось из груди Славы. Он балансировал на краю от блаженства, его движения становились все сильнее, все чаще. - Прими мою любовь, наполненную силой моею. Сосуд этот отныне принадлежит тебе. Только тебе.

В глазах потемнело, в уши проник долгий и протяжный стон девушки. Он прижал ее к двери еще больше, вонзаясь в благодарное тело все сильнее.

- Прими, Богиня, прими, прими, прими, - повторял он, и ему вторило:

- Принимаю, принимаю.

Когда невероятной силы оргазм пронзил его тело, он вдруг вцепился зубами в шею девушки и вырвал целый кусок горячей плоти. Рот наполнился кровью, и он глотал ее жадно, исступленно, продолжаяизливать семя в уже мертвое тело. Обессиленный Ростислав упал на пол, со священным восторгом думая о том, что и его ярость тоже помогла богине вырваться. Все эти знаки сегодня. Все эти прикосновения темного. Он повалился на бок, пальцами проталкивая в себязастрявшее во рту мясо девушки. В горло, глубже, до кашля, до боли. Восторженный ужас управлял его мыслями, а тело все еще помнило жар любви. Тело еще содрогалось от наслаждения.

Освобожденная Лада говорила с ним. Ее оскверненная  благодать наполнила Ростислава.

- Славься... Богиня..., - прохрипел Слава. По лицу текли слезы счастья. Где-то в темноте хрипели и чавкали, где-то в темноте кто-то ритмично рычал, а ему вторило женское:

- Гл... Гл... Гл...

Переполненная миллионами дурных мыслей и желаний богиня наслаждалась пиром. Лада накормила каждого тем, что они заслуживали. Кого-то любовью до смерти, кого-то животной страстью.  Они хотели этого. Они мечтали об этом. Они смотрели это, читали, думали. Кровь, секс, насилие, ненависть – все это отравило Ладу-Матушку сильнее, чем прочие текущие по трубам человеческие яды.  Мечтавшая о поклонении она, сама того не заметив, потеряла свое истинное предназначение. Но нашла иное. Нашла силу во тьме человеческой,  и терпеливо ждала, когда сможет вырваться из торфяного плена.

Сегодня был день ее триумфа. Богиня ласково касалась скорчившихся на полу нечаянных жрецов, давших ей силы на последний рывок и наполнивших ее лоно любовью. Лада была в каждой из женщин, принимающих живительное мужское семя. И теперь, искрящаяся силой, поднималась все выше и выше, вырвавшись из отравленных подземелий.

Эпоха безверия прошла, Измененная Богородица чувствовала это. Она вырвалась наружу, в царство солнечного света, и звонко засмеялась, а тысячи людей почувствовали ее радость. Тысячи людей вдруг испытали странное возбуждение,  которое почти сразу прошло, улетучившись вслед за Ладой Освобождённой.

А в глубине темных тоннелей стоял мертвый поезд. Лучи полицейских фонарей  пробивались сквозь стекла, скользили по обнаженным, окровавленным телам на полу и сиденьях вагонов. Вокруг суетились люди в блестящих костюмах защиты, кто-то куда-то звонил, волнующиеся голоса диспетчеров объявляли о задержке поездов на отрезке между станциями.

Но для миллионов будущих слуг Богини день ничем не отличался от предыдущего.

Пока не отличался.

Тепло родного дома (Псковская область)

Они нарядили елку.

Степан только закончил с уборкой дома, когда увидел игрушки на запорошенной снегом ели. Собрал мешки с мусором из позанесённого сарая, потащил их к своей старенькой «Ниве» и вот тут-то и обнаружил «подарок» от предыдущих жильцов.

Поправил шапку (очень чесался лоб). Шмыгнул носом. А что, это ведь даже хорошо. Новый год послезавтра. Сегодня из Питера должны подъехать ребята, им наверняка понравится.

Степан бросил мешки на заднее сидение, обернулся на коттедж. Первый этаж кирпичный, надежный. Держит тепло даже в лютые морозы. Второй он использовал как большой чулан. Гигантский чердак. Собирался потом переделать, конечно. Утеплить. Мечтал, как будет сидеть перед телеком внизу, и слышать детский топот внучат на втором этаже. Наблюдать за тем, как новые люди познают этот неуютный, но по-своему прекрасный мир.

Ворчал на сына, который не спешил жениться. Тот будто и вовсе женщинами не интересовался. Все отшучивался, говорил, что ему нравится покой одиночества. Шутил, что, мол, он - серийный убийца. Что таким, как он, жены не нужны, да и вообще на том свете его будет ждать аж двадцать жен, если он отправит их к дьяволу заранее. Степан ругал его за эти шутки, а Сашка отводил глаза и улыбался как-то смущенно, виновато.

Как же недоставало этой улыбки.

Три года назад Сашка умер на этом чертовом чердаке. Остановилось сердце. Двадцати пяти лет не было. Сын не пил, не курил. Даже на здоровье не жаловался. Когда Степан его нашел – Саша лежал на полу, в пустом доме, уже неделю, облепленный жирными зелеными мухами.

Он похоронил его рядом с матерью.

И только через год выбрался из горя, привел дом в порядок и решил его сдавать. Сам ютился в квартирке девятиэтажного панельного чудища в Пушгорах. Сначала думал продать коттедж, но…

Едва представил, что в жизни больше не останется ничего из прошлого – чуть сам не помер. Жить под крышей дома, где умерла твоя последняя надежда на идеальную старость – это, конечно, слишком. Но… Если не будет этого дома, то получится, что не было и части Сашки.

Степан закашлялся. В ветвях пушистой ели прыгала птица. Тишина звенела в ушах. За последнюю неделю снегом завалило знатно. Дорогу пришлось раскатывать, потому как кто знает, на чем приедут из Питера. Застрянут еще – потом средний балл на Букинге отзывами испортят.

Этот дом нельзя ругать.

Степан залез в машину, завелся. Подул на ладони, отогреваясь. Опять посмотрел на елку. Игрушки-то как нашли? Он даже отсюда узнал стеклянные красные шары, с белыми снежинками, которые они с сыном когда-то вешали на эту же елку. Степан прищурился задумчиво.  Они, разве, уцелели после ремонта?

По телу прошла волна колючего тепла. Пробрала до костей, как называется. На лбу даже испарина выступила. Степан обернулся. Рядом с машиной, у водительской двери, как будто кто-то стоял. Будто заглядывал в окно машины и смотрел прямо на него.

Степан поморгал, избавляясь от морока. Дернул за ручку передач и развернулся. Переутомился, наверное. Последнюю неделю спал плохо. А предыдущие жильцы еще и мусора оставили порядочно.

Но что-то его смущало. Что-то кроме этого странного присутствия. Степан хмурился, размышляя, пока проезжал сквозь мертвую деревню. Заброшенные дома в белом саване снега, сливались с окружающей ослепительностью, невероятно яркие на черном фоне леса.

Раньше тут народу хватало, но все тянутся в город. В деревне теперь предпочитают отдыхать, а не жить. Чтобы попробовать экзотику сельской жизни.

Когда «Нива» выползла на очищенную грейдером дорогу, Степан вдруг понял, что так растревожило. Там снега по пояс, у елки. Как они ее нарядили? И следов вроде не было вокруг?

Зазвенел телефон. Питерцы.  Степан смел в сторону зеленый кружок на экране смартфона:

- Да? – кивнул. – Да, конечно.

Дал указатель поворота. Реле защелкало.

- Конечно. Да прямо туда и подъезжайте. Вы у нас уже были? Я дверь не закрыл. Нет, связи так и нет.

«Нива» выкатилась на шоссе.

- Хорошо. Приятного отдыха! Я приеду второго января.

Он сбросил звонок и обо всем забыл.

***

Дорогу к дому Эдик нашел по памяти. Все-таки отдыхал тут осенью.

- Почти! – сказал он, когда проехал указатель «Носово». Свернул на первый же отворот со свежими (относительно) следами. «Форестер» вел себя на снежной дороге так, словно под колесами был сухой асфальт, поэтому Эдик покручивал руль, балуясь и дразня идущего позади Дениса.  Тот был за рулем «супер Б», никак не предназначенного для бездорожья.

Когда на холме показался дом, Вероника сказала:

- Ой, красиво как! – она сидела справа, на королевском месте пассажира. Стас, Юра и Кола теснились позади, потому что были друзьями, а не возлюбленными. О чем Эдик не уставал напоминать всю дорогу.

Заснеженный дом стоял на небольшом возвышении посреди белоснежного поля, окруженного черным-черным лесом. Рядом с коттеджем приютился сарайчик, хозяин попросил туда скинуть мусорные пакеты перед отъездом. Метрах в двадцати от дома росла нарядная пушистая ель. Надо будет ее нарядить! Обязательно!

«Форестер» вскарабкался по колее на холм, затем пропахал борозду в стороне от очищенной площадки, чтобы хватило место для машины Дениса.

- Все, приехали! – Эдик протянул руку назад, демонстративно сжал-разжал пальцы.

- Че тебе надо, обезьяна? – ответил Кола.

- Ты знаешь - что. Давай. Время пришло в гости отправиться. Ждет меня старинный друг!

Бутылка легла ему в руку, Эдик подмигнул Веронике и вывалился в холод. Осмотрелся, отворачивая пробку. Втянул носом головокружительный воздух и лихо запрокинул бутылку с коньяком, сделав могучий глоток.

- Все, я в домике алкоголизма! До новых встреч.

Друзья выбрались из машины. Юра и Кола сразу взялись за сигареты – в машине курить им не давали.

- Нормалды, - вынес вердикт Кола, оглядев коттедж. Сплюнул в снег, набычившись обошел машину. Крепкий, вечно хмурый, порою агрессивный и уверенный в себе учитель биологии. Ученики за глаза звали его «ботаном», коллеги держали за глубоко интеллектуального человека, в очках и с тихой речью, но среди друзей Николай Михайлович всегда был Колой. Жестким, грубым, хамоватым.

«Супер Б» Дениса проехал ближе к крыльцу коттеджа, мигнули стоп-огни.

- Давай сюда, бро, - протянул руку Юра. Глотнул коньяка. – Затек весь. Обратно на Денчике поеду. В жопу твой тарантас.

- Сам ты тарантас, - беззлобно отреагировал Эдик. Какая же тут тишина. Кроме голосов – ничего лишнего. Двигатели стихли, и посреди бескрайней зимы остались лишь семь крошечных человечков.

- Ну конечно, не «пузотерка» ж, бро, - фыркнул Юра. Стас уже добрался до дома, потянул дверь на себя.

- Все ок! Открыта! – крикнул друзьям. Отряхнул ноги и исчез внутри.

- Че, пакеты не для благородных господ? Пакеты для быдла? – прокомментировал это Кола. Он буквально высосал сигарету, пряча ее в кулаке, будто матерый вояка, а затем полез в багажник. – Ниче, я не гордый.

До того, как в 2014 упал рубль – они ездили в Финку. Снимали коттедж на Сайме, в тихом месте, и встречали новый год там. Теперь развивали, как говорил Эдик, внутренний туризм. Этот домик он разыскал на Букинге, когда хотел встретить золотую осень в Пушкинских Горах. И не пожалел. Окна в пол, внутри все чисто, опрятно, по-скандинавски просторно. Несколько комнат. Прекрасный санузел. Даже джакузи!

Осенью с ним увязался Юра, лучший друг детства. Он как раз уволился с очередной работы, с выходным пособием, и поездка вышла особенно душевной, наполненной планами и надеждами.

Так что, когда зашла речь о совместной встрече нового года – Эдик позвал друзей сюда. И сейчас ходил, горделиво, слушал похвалы, будто о его личном доме говорили.

Вероника и жена Дениса - Алина сразу включили хозяек, распотрошив под десяток пакетов. Зашумел чайник. Загудела микроволновка. На столе появилась бутылка вина, два бокала.

- Понеслась, смотрю, - прокомментировал это Эдик. Получил в руку бутылку коньяка.

- Пей и не гунди, - посоветовал Кола.

- Неплохо, Эдуард, - отметил Денис, поправил очки. – Я, признаюсь, думал, что ты притащишь нас в бомжатник. Неожиданно для рашкинского сервиса.

Юра закатил на это глаза, но смолчал.

- Надо быть немного патриотичнее, мой белоленточный друг, - подмигнул Денису Эдик. Сделал хороший глоток. Сжевал заботливо протянутый Колой кусочек лимона. Однако все же прошло не очень хорошо. Аж до слез.

- Русь, она не в пабликах «Лепры», - сдавленно просипел Эдик. – Сука, не туда попало.

Денис улыбнулся в ответ, но ничего не сказал. Политические убеждения у них отличались, но поводом для ссор не были никогда. Вот Кола да, Кола мог и взъесться, но сейчас он не обратил внимания на «рашку»

- Пойду елку наряжать! У меня целый мешок гирлянд из Питера. Будет красота! – сказал Эдик.

- Помогу, - поставил перед фактом Кола.

- А я помогу нашим дамам! – нашел себе занятие Денис. Стас, заглотив свою порцию коньяка, показал всем найденный пульт и молча потопал в гостиную, к огромному телевизору. Кола осклабился.

- Сука неизменчивая, - прокомментировал он выбор лентяя. Стас в ответ показал средний палец и вяло бросил:

- Я приехал отдыхать.

Юра с ухмылкой развел руками, коньяк опять оказался у него.

- Помогу Стасу, бро - сказал он, глядя на Эдика. Говорил он растянуто, подражая растаманам, - ты же справишься с гирляндой без меня, бро?

По ушам громыхнул звук включенного спортивного канала.

***

- Там на крыльце розетка есть. Оттуда и кинем провод, - сказал Эдик, протаптывая дорожку к елке. Давно ее нарядили. Следов вообще никаких. Снега по колено натащило, а игрушки висят. Кто-то праздновал новый год превентивно.

- Мож лопатой? – Кола опять курил, наблюдая за тем, как Эдик уминает снег, держа в руках пакет с гирляндами.

- Да потом! Лень.

Кола принялся топтаться рядом, иногда поглядывая на темнеющее небо.

- Охрененно тихо тут. Просто восторг, - поделился он.

Снег скрипел под ботинками. Забивался под штанины. Эдик даже вспотел немного, прежде чем дотоптал проходимую дорожку до ели. Встал под нею. Задрал голову, чтобы посмотреть на верхушку. Три метра минимум, так, значит нужна стремянка… У сарая была.

Он посмотрел на игрушки. Блеклые дешевые шары разных размеров. Бюджетный пластик, взятый где-нибудь по уценке. В целом покатит. Предполагалось что тут вообще ничего нет. Эдик взял с собой коробку личных украшений, но, пожалуй, ее можно оставить в машине. Гирлянд должно хватить.

Эдик уставился на висящий на ветке брелок с заплесневевшей плюшевой коалой. Знакомый. До боли знакомый. В груди ухнуло.

- Это че? – спросил Кола. Он присел на корточки, вытащил из зарослей черный чехол от документов. Через дырочку в уголке была протянута красная проволока.

- Ну, такое себе украшение, скажу, - натянуто хмыкнул Эдик, не отводя глаз от брелока. Внутри что-то тревожно дернулось. В голове прострелила болезненная иголка.

- Какой шуткопердун тут отдыхал, - Кола присел на корточки. Вытащил из зарослей черный чехол от документов. – Это паспорт. На, глянь.

- Первухина Мария Олеговна, девяносто шестой год рождения, - прочитал Эдик, раскрыв документ. Полистал отсыревшие страницы. Когда увидел фотографию – то под шапкой сами собой выступили колючие мурашки. Он прищурился, отыскивая другие остроумные презенты, однако уже смеркалось, и темная хвоя да пластиковые игрушки прятали от взгляда лишнее.

Следов вокруг ели не было. Тогда откуда это здесь?

- Завтра надо будет с утра все обыскать, а то девчонки херню какую придумают, - сказал он. Кола кивнул, но через паузу. Затем приподнялся, оглядывая сумрачные поля:

- Разумеется. Но это какая-то стремная лажа.

- Почему лажа? Кто-то потерял паспорт. Кто-то нашел. Кто-то охренительный шутник. Я за стремянкой.

Когда Эдик закончил развешивать гирлянды – совсем стемнело. Над крыльцом горел фонарь, теплый свет превращал мир внутри коттеджа в райское место. Там шуткам Дениса смеялись девчонки, там смотрел телевизор Стас.

Паспорт Марии Первухиной не шел из головы. Как он тут оказался?! Юра так пошутил? В его духе. Идиот. Тревога выворачивала жилы. Но Эдик улыбался грубым шуткам Колы, не показывая испуга.  Когда штекер вошел в розетку - елка вспыхнула огнями, синие-красные-белые-зеленые лампочки в разных режимах поскакали по пушистым лапам красавицы.

Он обошел новогоднее древо кругом, выглядывая в цветовой вакханалии еще приветы от неведомого остряка (Юра это, кто еще, он ж себе ее взял, Эдик даже…ни разу… или…)

- Ништяк, - поделился впечатлениями Кола. Вновь закурил. Дверь из коттеджа распахнулась, наружу вывалились девчонки во главе с Денисом. Ника захлопала в ладоши.

Эдик двинулся к дому, стараясь не оборачиваться на елку.

- Общее фото! Общее фото! – потребовала Вероника. – У тебя камера хорошая, давай на твой.

Друзья собрались за его спиной, сурово нахмурился Кола, расплылся в елейной улыбке Денис, Стас показал козу. Ника вытянула губки. Эдуард щелкнул общую «себяшку» несколько раз, на всякий случай, и сунул телефон в карман.

Паспорт. Паспорт. Он вытягивал из памяти что-то смутное. Будто засохшая в носу козявка, тянущая из недр организма мерзкую слизь. Эдик улыбался шуткам, глотал крепкий алкоголь, то и дело целовался с Никой, но из головы не шло – паспорт. Как он оказался тут? Сумочку выбрасывал Юра, но следов вокруг елки ж не было. Друг хохотал громче всех, сыпал тостами и на вопросительные взгляды Эдуарда реагировал лишь недоуменно вздернутыми бровями, что тебе, мол, надо, бро.

Черт, что еще найдется на поганой елке?

Хозяин, может, откопал?

И почему это так страшно? Почему он думает о поганом документе, а не о том, что они сделали?!

Перед сном Эдик поставил будильник на пораньше. Завалился в кровать, пьяный, уставший, передергавшийся из-за паспорта, но, на удивление, уснул сразу же. Сказался долгий переезд, почти шесть часов за рулем. Алкоголь, свежий воздух и тяжелая рабочая неделя. Он провалился в теплые лапы сна без сновидений и дрых так, как давно не получалось в городе.

Лишь на рассвете вздрогнул, от хлопнувшей двери, поднял веки, тяжеленые как контейнеровоз, но не выдержал их веса, перевернулся на другой бок и уснул, обняв Нику.

Будильник он тоже проспал. Вырубил его на автомате, забыв все тревожные мысли накануне. И лишь когда дом ожил, после бурного веселья, пожалел о слабости. На глазах у всех такие вещи не проверяют. В груди трепетал ужас. Как только хватило ума вернуться сюда, после такого? Как он вообще мог просто выбросить из головы то, что случилось?

Гостиная пропахла перегаром, поэтому утром окна распахнулись, невзирая на зиму. Кола вставать отказался, лишь завернулся в одеяло. Стас же поднялся бодрячком, будто и не пил наравне с товарищами почти до утра. Включил телевизор и теперь тянул кофе, слушая какие-то местные пушкиногорские новости.

За окном зарядил снег. Крупные хлопья неторопливо падали, погребая под белым одеялом окружающий мир. Скукоживая мир до небольшой избушки в позабытой деревне.

- Опять все завалит, Эдуард, - сказал Денис. С шумом прихлебнул кофе. Он не пил алкоголь уже второй год. В молодости квасил так, что с ним и пить-то опасались, а теперь все. Чистый, правильный. Алина сделала из него человека. И благодаря ей он стал приверженцем секты свидетелей Навального.

- Что, думаешь не выйдет твоя дорогая тачка?  - через силу ухмыльнулся Эдик. – Боишься, буржуй?

- Не боюсь. Она хорошо по каше чешет. Не завидуй. Так, какие у нас планы? Я думаю на лыжах после завтрака. Или может смотаемся куда посмотреть? Что в этих краях есть достойное, европейского уровня? Без духовных скреп.

- Савкину горку можно глянуть, из того что имеет смысл вообще посещать зимой, - пожал плечами Эдик. Голова немного болела, привет шейному остеохондрозу и местным подушкам. В бардачке был цитрамон, но до него предстояло добраться. – Зимние пейзажи отличаются однообразием.

Прозвучало уныло. Разве ради этого он вытащил друзей сюда? Ведь их поездка с Юрой была ой как хороша. Они столько видели!

Эдик поперхнулся. Черт. Сдавленно продолжил:

- Но горка хороша. Еще в Тригорское имеет смысл заехать, на скамью Онегина посмотреть. Тут все рядышком. Если не зарядит плотно, то, может, и мы съездим. Должно быть красиво. Там такой вид на поля! Культура, Денис. Русская.

Тот скривился со скепсисом.

- Мальчики, а где Юра? – спросила вошедшая на кухню Алина.

Эдик нахмурился, вспомнил утренний стук и произнес:

- Пожалуй и я пройдусь.

Он выбрался на улицу, подошел к елке. Снег неторопливо оседал на земле кусками пепла с крупного пожара. Эдуард обошел новогоднее дерево. Увидел ридикюль. Чехол от мобильного телефона, с розовым котенком.

Черт. Юра. Точно Юра!

Содрав все «подарки», он посмотрел на лес. И на цепочку следов сквозь поле, уводящую в рощу.

Да что он делает?!

Эдик торопливо зашагал по проторенной Юрой дорожке. Это не может быть совпадением. Не может! Он старался попадать ногой в пробитую броню снега, чтобы не ломиться по пояс. Юра утром встал, выбрался на улицу и двинул бульдозером туда, куда ходить и не стоило. А на поганой елке висели вещи той сучки.  Они же договаривались. Эдик, правда, не мог вспомнить самого разговора, но был уверен, что обсуждал судьбу шмоток!

- Спокойно, Эдуард, спокойно, - непонятная тревога душила, колола под языком. Стрельнула боль в затылке. – Юра, блядь, куда тебя понесло, придурок?

Когда над головой сомкнулся бесшумный лес – Эдик уже вспотел. Расстегнул пуховик, остановился. Тишина. Абсолютная тишина, в которой его дыхание казалось оглушительным. Громогласным. Однако, несмотря на тревожную ситуацию, охотник в душе Эдика пробудился. Походка изменилась, стала мягче. Он даже пригибаться начал, преследуя друга.

Юра одержимо шел по прямой. Он ломился сквозь заросли, спрыгивал в овраги, карабкался на их склоны, будто никак не мог свернуть с проведенной кем-то линии. Направление приятель выбрал верное. Что на него нашло?!

Склон. Прогалина болота. Перелесок облетевших берез, сквозь черные скрученные ветви-пальцы падал снег. Овраг.

Куда шел Юра было ясно. Непонятно только, что за муха его укусила.

Когда он пробился к отвалу к реке, сквозь бурелом, то увидел приятеля внизу. Река делала поворот, огибая небольшой мыс, и создавая естественный затон, хорошо сокрытый от любопытных глаз. С крутыми сходами к воде, поросшими густыми зарослями осин. Само чутье вывело их тогда к этому месту.

Друг лежал среди зарослей раскинув руки и глядя в небо. Эдик осторожно спустился, подошел ближе. Юра судорожно дышал, как после бега. С сипом. Остекленевшие глаза не мигали.

- Ты что сделал, дурак? – спросил Эдик, косясь на пролом во льду. Юра голыми руками разодрал голубую броню реки, вскрыв тайник. Растаскал камни, ветки, бутылки и нанесенную с дороги полиэтиленовую дрянь, вытащив со дна затончика мертвеца. Но едва голова покойницы показалась над водой – силы Юру, видимо, оставили.

- Зачем… - сказал Эдик. – Зачем?!

- Я должен был, - прохрипел Юра. – Должен был. Это важнее всего. Важнее всего, бро.

Эдик присел на корточки, обхватил голову руками. Черт.

- Нахера ты сюда полез?!

- Зачем я это сделал? – вдруг ясным голосом спросил лежащий. – Зачем? Эдик? Это ты? Зачем мы это сделали? Зачем мы убили ее?

Эдик пожал плечами. Так случилось. Хотели просто развлечься. Причем хотел именно Юра, с серьезными отношениями не дружащий. Это он взял себе девочку у Острова. Снял придорожную шлюху на сутки. Эдик поворчал, но разрешил.  Сам отказался наотрез, измены Нике в его хобби не входили.

Сюда приехали и… Что-то нашло их. Что-то будто пришло извне, обняло теплом и все, что осталось в памяти - невероятное наслаждение от терзаемой мертвой плоти. Он трахал ту шлюху из Острова даже после того, как убил ее.

Эдик похолодел. Этого не могло быть. Этого просто не могло быть. Какой-то блок в памяти сорвало, и теперь она глумливо подкидывала кровавые воспоминания. Которые вообще никак нельзя было забыть, но Эдик смог.

- Зачем ты вытащил ее, Юра?

- Я не могу, бро. Я не могу. Я должен был. Проверить, - прошептал друг. О, как он визгливо смеялся, когда кромсал грудь этой сучки. Черт, они были животными в тот день. Однако от воспоминаний в паху Эдика стало тесно. Он облизнулся.

- Мы не должны были возвращаться, - плаксиво сказал Юра. Тот самый отважный Юра, который вышел против пятерых бухих скинов, когда те докопались до Эдика в ночном клубе. Вышел, чтобы отправиться потом в больницу на три недели.  – Зачем мы вернулись? Как мы ЗАБЫЛИ это, Эд?!

- Не знаю, - сейчас он помнил все. Но готов был поклясться – когда подъезжал к Носово помнил только то, как они три дня бухали вместе с Юрой, катаясь по окрестностям для фотоальбома. Сучку из Острова он вспомнил только когда нашелся ее паспорт. А что с ней сделал, в деталях, – только сейчас. Лишь тревога была. Непонятная, неосознанная. Но теперь-то…

- Не понимаю…

- Я надеялся, что мне показалось, бро. Надеялся, что показалось, - пробормотал Юра. – Но я пришел сюда и… Нашел. Как это случилось, бро?! Мы должны рассказать об этом.

Тепло окутало Эдика. Плечи расправились, в паху стало совсем тесно. Он поднялся, взял из осенней могилы камень (осенью они таскали булыжники несколько часов, забрасывая труп в неглубоком, по пояс, затоне) и подошел к другу. Юра его не видел. Пустые глаза кровоточили, губы почернели.

Камень в руках будто нагрелся.

- Это не мы, - жалобно всхлипнул Юра. Эдик вспомнил, как в общаге его друга бросила невеста. Он тогда единственный раз видел Юру плачущим. – Это были не мы.

- Ты жалок, - сказал Эдик. И улыбнулся. Ему давно не было так хорошо, как сейчас, в этих роскошных объятьях. Это было почти как тогда, когда девку для секс-выходных захотелось убить. Когда пришло то тепло, словно из детства. Момент гармонии тела, духа и мира.

Он посмотрел на раскуроченную могилу. Вода была черной, как нефть, и из нее жирным пузырем торчала голова сучки, затянутая стреч-пленкой. Все вокруг в крови Юры. Следы не замести. Если кто-то пойдет по ним от коттеджа – то здесь Эдика и застукает.

Тепло вдруг схлынуло. Камень упал на лед.

- Помоги мне… - сказал Юра. Заворочался, встал, пошатываясь. Навис над сидящим другом. – О, как тепло. Как тепло. Да… Я должен. Должен ее трахнуть.

Эдик изумленно уставился на приятеля. Лицо того искривилось в уродливой гримасе.

- Должен трахнуть твою сучку. Должен ее трахнуть! Она будет двадцатой!

Из носа Юры показалась черная капля крови, лениво повисла темной соплей. Изуродованные ладони с белеющими костяшками пальцев сжались в кулаки.

- Ты привез ее, чтобы мы все могли ее трахнуть!

Это был не Юра. Черт, а кто был сам Эдик минуту назад? Стало страшно. Захотелось бежать прочь, по льду, без оглядки. Пусть его возьмет полиция за убийство – это ерунда. Это действительно ерунда по сравнению с тем что…

Тепло вновь окутало его. Рука сама взяла нагретый камень. Эдик поднялся навстречу ошеломленному Юре.

- Это… Это…Не я…  - пролепетал тот. Булыжник врезался ему в висок. Юра вскрикнул, упал на лед, закрываясь руками. А Эдик грохнулся на колени рядом и бил камнем до тех пор, пока холодный булыжник не стал чавкать в жуткой смеси кости и мозгов. Удары наполняли сердце восторгом. Счастьем. Чужим счастьем. Когда кровь на лице стала остывать – Эдик сел рядом с мертвецом и потерянно посмотрел на цепочку следов, ведущую наверх, к коттеджу.

- Бля-я-я-я….  – провыл он, вздрагивая всем телом. – Бля-я-я-я-я…

Было холодно. Чертовски холодно. Но голова горела, как кислотой облитая. Он вытер лицо снегом и стряхнул розовые хлопья.   Посмотрел на дрожащие окровавленные пальцы. Облизал их, тщательно, один за другим.

- Ника… - вскинулся он. – Ника!

Встал, содрогаясь от крупной дрожи. С трудом сделал первый шаг, замерзший, ослабший. Затем второй.

- Ника…

Он пошел назад, к коттеджу. Это тепло… Это тепло могло взять любого из его друзей. Ему невозможно сопротивляться. Ведь это почти материнские объятья. Мягкий кокон долгожданного сна, наделяющий жаждой крови.

Эдик тяжело встал и побрел обратно к дому. В голове всё спуталось. Он знал и не знал. Он думал о друзьях и незнакомцах. Лица будто таяли, смывались. С памятью творилось что-то странное. Эдика вырвало. Он карабкался по склону, цепляясь за тонкие, холодные ветви.

Мозги выкручивало.

- Ника, - повторял он. – Я убил Юру. Надо уезжать. Это тепло. Это тепло!

Эдик боялся забыть и это. Он уже не был уверен, что Юра вообще приехал с ними. Что-то вымарывало из головы воспоминания о друге. Оставалось лишь желание прыгнуть за руль автомобиля и мчаться прочь, подальше.

- Я убил Юру, - пыхтел он себе под нос, теряя смысл фразы. – Надо уезжать.

В лесу взвизгнули. Эдик остановился, как олень заслышавший хруст под сапогом охотника. Повернулся. Среди заснеженных березок, в двухстах метрах от окровавленного Эдика – Дима повалил на снег свою жену. Красную куртку сложно было перепутать с чем-то еще.

Тепло взяло его. Тепло нашло лыжников в начале маршрута.

Надо спешить. Пока оно занято – надо спешить.

Алина завизжала, как раненый зверек, но вопль тут же умолк. Красная куртка Димы плюхнулась поверх распластанного тела.

Эдик побежал прочь, к полю.

- Надо уезжать… - всхлипнул он. – Это тепло!

У самого дома Эдик остановился, мокрый от пота, ничего не соображающий, задыхающийся. Взгляд упал на машину.

- Я убил Юру… - выдохнул он. – Надо…

Бред. Юра ж отказался ехать. То ли приболел, то ли… Мысли ворочались неохотно. Они спотыкались о невидимый блок где-то посередине, и летели кувырком. Эдик посмотрел на свои окровавленные руки с изумлением. Что это?

Дверь коттеджа распахнулась и на улице появился Кола. Он пьяно вывалился на крыльцо. Спущенные штаны цеплялись за щиколотки. На лице друга царила счастливая улыбка, а рот был красным от крови, будто он рвал сырое мясо зубами.

- Надо уезжать… - прошептал Эдик.  Он никак не мог вспомнить, зачем пришел сюда. Откуда. Почему так болят пальцы. Почему его друг перемазан кровью. И где Денис? Они ведь приехали сюда втроем.

- Двадцать, - сказал Кола.

В сердце выло, стенало, ревело чувство неправильности всего происходящего. Колючие лапы копошились в воспаленном мозгу в поисках ответа, но лишь ранили память, не в силах отыскать его под теплым саваном чуждости.

Эдика снова вырвало. Когда волна тепла вернулась, он заплакал, отпрянул. Но уже через пару секунд выпрямился, расправил плечи и встретил понимающую улыбку себя. Он увидел себя в себе. Он был на пороге и нет. Он шел по лесу и стоял со спущенными штанами.

Он был приятно опустошен. Ему было достаточно.

Саша вошел в дом, переступив через труп мужчины с расколотым черепом. Он пытался помешать. Он отказался подчиняться, как тот, у реки и его пришлось убить. Защитничек.

В гостиной на кровати лежала сломанная женская фигурка. Двадцатая. Договор исполнен.

Нужно прибраться. Нужно хорошо прибраться. Папа не должен узнать.

Когда хлопнула дверь – Саша обернулся на себя в красной куртке. Взгляды пересеклись, усилились, взорвали окружающий мир взаимопониманием.

***

Ехали они в молчании. Обычно говорливый Кола сейчас тишину не нарушал. За Островом Эдик остановил машину. Вышел из нее, попросил сигарету у Колы. Дым, вонючий с непривычки, ворвался в легкие. Голова кружилась. Он все пытался понять, куда пропал день. Перепил? Да вроде бы и не увлекался. Но чувство неправильности не оставляло. В прошлый раз, когда он ездил в Носово с Юрой – вернулся обновленным, счастливым. А сейчас…

Позади на обочину выкатился «супер Б» Дениса. Замигала аварийка.

Эдик курил, чувствуя себя разбитым на миллион осколков и неправильно собранным. Ника не отвечала на звонки, и даже это казалось чудовищно неправильным. Он будто бы и знал, что она не ответит, но не понимал, куда подруга запропастилась. Душу крутило.

Денис вышел из машины, сунул руки в карманы красной куртки. Подошел к нему, молча встал рядом.

- Не отвечает? – спросил его Эдик. Друг никак не мог дозвониться до жены. Кола не мог связаться ни со Стасом, ни с Юрой. Они все куда-то вместе учесали? Но как так вышло-то? Обычно все вместе празднуют. Но в Носово ж собирались! Почему, в итоге, они уехали в другое место?!

В голове висел туман.

- Какой-то херовый выдался Новый Год, да? – попытался пошутить Денис. – Как-то все не так, как планировалось, да?

Эдик затянулся еще раз, глядя на черную грязь трассы, налипшую на белизну окружающих полей.

- Мне тревожно, Эдуард, - покачал головой Денис. – Мне ужас, как тревожно. Что-то не так, понимаешь?

- Не ссы, - Эдик выплюнул сигарету. Подошел к другу, обнял его за плечо. Вытащил из кармана телефон. – Дружеская «себяшка».

Привычное движение пальцем. Хлоп, хлоп. Вылезает камера. Денис улыбается натянуто, в глазах страх. Щелк-щелк. Машинальная проверка кадра. Движение пальца.

Семь лиц с елкой на фоне. Семь оздоровляющих уколов в память.

- Блядь… - тихо сказал побелевший Денис. Телефон вывалился из онемевших рук Эдика и грохнулся на дорогу.

- Блядь…

***

Когда «Нива» выехала к полю - Степан нажал на тормоз. Минуту он сидел недвижимо, глядя на коттедж и вцепившись обеими руками в руль. Что-то изменилось. Дом не встречал его, как родного. Он стоял среди снегов, опустевший, чужой. Всего лишь одно из строений заброшенного поселка.

Будто жившая в нем частичка Саши окончательно ушла.

Степан вышел из машины, растер лицо снегом. Вновь глянул на коттедж, хищником затаившийся последи поля. Поправил шапку. От чувства утраты ныло сердце. Он потер грудь ладонью.

Затем влез в автомобиль, развернулся и уехал.

Отвези меня на Кереть (Карелия, Белое море)

Через три месяца после своей смерти Оля свалилась с баллона катамарана в ледяную воду порога Краснобыстрый. Позади вскрикнул Стасик, и что-то (весло?  Камень?)  стукнуло её по каске, а потом все перевернулось, поменялось. Верх-низ, небо сквозь водяную пленку, валуны, ревущая вода, красные пятна спасжилетов, золотые от осени берега.

Когда течение проволокло Олю до конца порога и выплюнуло хрупкое тело в тихую заводь – девушка выбралась на отмель с изумленной улыбкой. Вода, жажда воздуха, брызги, удары камней и полная свобода – всё это сработало лучше любого дефибриллятора.

Она снова жила, и голос Олега, цедящий ей на прощание - «шлюха…» исчез в реве воды.

Наконец-то исчез. Это слово боли и обиды, брошенное возлюбленным, было с того дня повсюду. Каталось в тесных автобусах и ютилось под капюшонами пассажиров, шуршало из соседних офисных кабинок. Даже дома, где стены обязались помогать – Оля частенько поднималась на подоконник в пустой квартире, поджимала пальцы на ногах от холодного дыхания с улицы и бралась за ручку окна. Потому что на кухне холодильник занудно ныл ей  «шлю-ю-ю-юха».

Она и не спорила. Шлюха и была.

Но окно так и не открыла. Ведь там, внизу, машины злобно гудели, чувствуя её мысли, «иди к нам шлюха-шлюха-шлюха».

И вот теперь голос разбился о камни вместе с течением Керети. Мерзкий гул пропал из ушей, и промокшая Ольга радостно встречала катамаран.

Был бы здесь сейчас папа… Улыбка дрогнула, как всегда при мысли об отце. Маленькая родинка под лопаткой убила его два года назад. Черное пятнышко превратило могучего путешественника в скелет, и он тихо ушел в хосписе на Светлановском. Перед смертью отец пришёл в себя, ненадолго, увидел её у кровати и спросил:

- Помнишь?..

Она заплакала тогда, понимая о чём он. Человек странствий, дикарь, мечтатель и геолог – он не мыслил себя без лесов. Иногда ей казалось, что только там папа и чувствовал себя живым.

- Вот бы ещё разок…

- Разворачивайтесь братцы, это не Оля. Посмотрите на неё, у неё с лицом что-то жуткое! – проорал, перекрикивая воду, Стасик. – Это что у неё? Улыбка что ли?! Разворачивайтесь, уходим!

Оля прыснула от смеха. Стоя в воде, в гидрокостюме, она ощущала силу воды, яркий запах осени кружил голову.

- Спасибо, - одними губами произнесла Оля. – Спасибо, папа.

Он приснился ей через две недели после разрыва с Олегом. Выбрался из темноты, такой же крепкий, как и до болезни. Глаза насмешливо, но по-доброму, щурились, в густой бороде тонула скромная улыбка.

- Отвези меня на Кереть, доча! – сказал папа. – Хочу море повидать.

«Шлюха» - послышалось ей за спиной отца, но тот словно ничего не слышал, лишь смотрел с хитрецой.

«Шлюха!» - хохотнула тьма.

И с той ночи папа приходил к ней каждую ночь. Иногда стоило просто закрыть глаза, чтобы почувствовать приближение отца, но лишь когда сознание падало в пучину сна – отец начинал говорить. Он всё время улыбался, хоть и смотрел грустно, да просился на северную речку, где и не был-то никогда.

Да, когда-то давно они втроем, вместе с мамой, путешествовали по рекам нижегородских областей, и отец всегда считал, что пороги это для молодых и одиноких. Что человеку семейному ближе покой, чем приключения. Кереть же…

Почему именно сюда?

Однако ночные визиты отца пробуждали в душе свет. Оля видела во снах море, глотающее рыжее солнце. На губах таял вкус сигареты. Ласково шептали волны. Ке-реть, Ке-реть…

Вот только что-то пугало её в облике папы. Улыбка, глаза – всё было настоящим, но слова, манера говорить – совершенно чуждые. Будто кто-то забрался в её воспоминания, натянул шкуру мертвеца на себя, как волк из сказки.

- Отвези меня на Кереть, доча, - повторял он, и будто каждый раз интонации были другие. То просительные, то требовательные, то равнодушные и усталые.

«Шлюха, шлю-ю-юха» - звала тьма.

Оля даже сходила к психотерапевту. Просто на всякий случай. Лысый бородатый доктор, с огромным перстнем на пальце, рассказал ей про стрессовую ситуацию расставания, которую пережил её организм, про уровень тревоги, который развивают такие сны и опасность замкнутого круга переживаний. Он говорил много умных слов, но, в конце концов, просто посоветовал съездить в отпуск на эту чертову реку. Закрыть, так сказать, гештальт.

С того дня Оля часами изучала отчеты от туристов, листала фотографии со скальными островами Белого Моря, смотрела видеоролики со сплавами. Вспоминала, иногда со слезами, их семейные походы в детстве. Борщ на костре, ящерку на ладошке, бесконечные леса, населенные сказочными существами, о которых рассказывал папа.

- Вот бы ещё разок… - шептала Оля в такие моменты. – Вот бы ещё разок.

И вот она здесь, вместе с папой. Ваза с прахом отца была завернута в спальник. Оля старалась раскладываться в полной темноте, чтобы не слышать глупых вопросов о том, что же это у неё такое.

Когда катамаран приблизился, она встретила свою команду озорной улыбкой. Под смех и веселые комментарии угнездилась на своем месте, на удивление свободная от смущения. Кто-то предложил ей фляжку, для «сугреву», но Оля отказалась, хоть и тряслась так, будто отбойным молотком работала.

- Нет, эта Оленька точно сломалась, - прокомментировал это Стасик, балагур и хохмач. - Дайте мне, что ли, новую. Эту я боюсь.

- Ты там это, следи за ней, - заметил их адмирал, мужчина в годах. Его пышную бороду уже била седина. - Сейчас обошлось, а в другой раз не обойдется. Река многих забрала.

- Слежу. Веслом вот не попал вдогонку.

Взрыв смеха.

- Но в следующий раз я тупо стрелять буду, - совершенно серьезно добавил Стасик и изобразил выстрел пальцем.

- Я, собственно, к вашему капитану обращаюсь, - сурово-шутливо пояснил адмирал.

- Ну да, ну да, правильно, ставьте меня на место, чего уж там, - с равнодушием сказал Стасик.  – Очень тонко, да.

Оля посмотрела на него, снова улыбнулась. Взяла, все-же, настойчивую фляжку и глотнула что-то обжигающее. Закашлялась и, прикрыв рот рукой, посмотрела на красно-золотой берег. Осень.

***

Вечером она задержалась у костра дольше обычного. Адмирал объявил прощание с Керетью, анонсировал «крайний порог» завтра, и Оля решила впитать в себя их последнюю стоянку на волшебной реке. Она сидела у огня, завернувшись в жёлтую пуховку; пахло дровами, табаком и пронзительной осенью. Шумела река, где-то там, в темноте.Адмирал достал пластиковую бутыль с «особенным коньяком» и вытащил из кожаного чехольчика набор металлических стопок, вложенных одна в другую. Ловко расставил их кругом.

После нескольких лесных тостов разговоры потеплели. Группки разделились. Кто-то строчил смс, кто-то приглушенно спорил, кто-то отправился спать. В некоторых палатках с потолка свисали фонарики и бросали на ткань загадочные тени. У костра осталось совсем немного людей, Оля села поближе к Стасу. Разговоры затихли. В очках задумчивого адмирала отражался костер.

- Павел Петрович, вы такой мужчина повидавший. Быть может вы и истории какие-нибудь знаете? Фольклор, так сказать? - сказала полненькая женщина. Так же, как и Оля — одиночка. Но уж очень часто поминающая двух детей, оставшихся в городе. Пожалуй, даже слишком часто, словно сама не верила в то, что они у нее действительно есть. Глаза толстушки блестели от выпитого, улыбка приобрела черты кажущейся загадочности.

Адмирал огладил бороду. Правой рукой, с золотым ободком на безымянном пальце.

- Да-да, что-нибудь про «кто-то в лесу», пожалуйста, - вставил Стас. - Для крепкого сна. Про выходы из Ротаймо незакрытые звездами. И шаги чтоб за палаткой всю ночь напролет.

Оля улыбнулась.Парень сидел, прислонившись спиной к сосне, и курил. Каждая затяжка освещала его симпатичное лицо.

- Ой, только не очень страшные, - уточнила женщина.

- Так-то есть конечно, - адмирал устроился поудобнее. - В этих краях ведь Калевала родилась. Станислав, вижу, даже что-то про неё слышал.

- Весьма недоброе, - заметил тот.

- Про Варлаама Керетского слышали легенду? – Павел Петрович выждал паузу, кивнул. - Где там моя канистра? Не задерживайте очередь, господа!

Сосуд с крепким напитком вернулся к нему, и адмирал знаком призвал участвующих. Сидящие вокруг костра люди передавали ему металлические стопки, а он расставлял их кругом, продолжая:

- Деревушка тут есть у нас, Кереть. И вот во времена Ивана Грозного жил в ней отец Василий. Известный как священник-убийца.

Оля слушала, положив голову на колени. Этот ровный голос, эти запахи, ощущение самой жизни захлестнули её. Она почти не думала об Олеге. И лес вокруг не шептал опостылевшее «шлюха».

- Не из тех, кто головы в холодильнике хранят, конечно. Но божий человек и преступник – это в те времена было за гранью. А Василий убил не просто какого-то лиходея, а жену. Конечно, сейчас говорят, что супружница изменяла ему с каким-то варягом. От чего и приняла смерть. Так, разбираем!

Он удовлетворенно кивнул:

- За лес!

Пауза. Тихое касание металлических стопок. Выстрел огонька в костре.

- Однако, есть версия интереснее, - адмирал красиво заел коньяк ломтиком лимона. – Сложные у него были отношения с одним бесом. Изгнал его Василий как-то, и с тех пор тот не давал ему прохода. Вот и воспользовался слабостью духа человеческого, да вселился в его жену. Та стала хулу возводить на него, на Господа. Глазами страшно вращать, по потолку бегать. Василий терпел-терпел, а затем взял и изгнал беса. При этом, увы, погубив и супругу. В сказаниях пишут, что сделал он это копьем.

- Импортозамещение экзорцизма, - сказал кто-то. – Поддержим наших.

- Ха, да. И вот совершив такой грех, отец Василий бросился в Колу…

- Коку? – хмыкнули из ближайшей палатки.

- О, шутки за пятьдесят пошли? - встрепенулся Стас.

- Кола — это городок под Мурманском. Там у него приход был, и наставник. Так вот, похоронив жену, он едет в Колу. – продолжил адмирал. – И там получает епитимью.

Женщина, просившая об истории, сидела подавшись вперед и активно слушала, шикая на соседей, бурчащих о чем-то своем. Слушала не слыша.  Себя показывала.

- Мол, давай-ка, Василий езжай-ка ты к себе домой, да выкопай свою супругу. Положи её в карбас свой, и вози по морю, денно и нощно молись об отпущении грехов. Как истлеет тело супруги, так и возвращайся, - голос адмирала стал тише.

Рядом закурили трубку и пахнуло табаком. Пиликнула чья-то смска. Чуждый звук в вечерней неге.

- Три года он ходил по Белому и Баренцеву морям. Нёс с собой туманы и непогоду, грёб против волн и ветра, а карбас это вам даже не катамаран. Это посудина потяжелее будет. Многие его встречали. В Норвегии до сих пор, когда на воду спускаются туманы, говорят, что это «русский монах жену привез». А потом очистился. Изгнал молитвой корабельных сверлил на Святом Носу.

- Кого-о-о? Где?!

- Я ждал именно вашей реакции, Станислав, - хохотнул адмирал. – Это моллюски такие, древесину жрут. А мыс в Баренцевом море есть такой. Так вот, после этого чуда с него сняли епитимью и позволили похоронить останки. Василий послушался, и принял постриг с именем Варлаам. Говорят, что до конца своих дней он сражался с бесом-обидчиком. И после смерти его часто можно встретить в наших краях. Если туман, то смотрите внимательнее, там и карбас можете разглядеть.

- Страх какой, - жарко воскликнула женщина. - Вы такой рассказчик, Павел Петрович. Ах.

- Бросьте, Валентина. Завтра, кстати, мы встанем на острове Кереть – там есть одно из мест силы. Туда многие приезжают, с духами пообщаться.

Оля вспомнила про урну с прахом отца, спрятанную в спальнике. Да уж… Она ведь везла на Кереть своего духа. Грустно улыбнувшись мыслям, девушка повернулась к реке. Там кто-то стоял, то ли любуясь течением, то ли задумавшись. В руках у человека было копье. Оля вскинулась, моргнула. Фигура пошевелилась, подняла руку с синим огоньком.

- Что случилось? - спросил у нее Стас, обернулся.

- Ничего, - произнесла она. Просто кто-то из группы с веслом и телефоном. Устала.

- Там стоял человек в хоккейной маске и с мачете?  - поинтересовался Стас. Безмятежно, скучающе.

- Нет, с копьем.

- О, мадам в тренде, - он вновь откинулся на дерево, опять щелкнул зажигалкой. – Сам Варлаам, думаю.

- Ты много куришь.

- Ну ма... - поморщился Стас.

Она опять не удержалась от улыбки.

Сколько ему? Тридцать? Чуть меньше? Такой хорошенький…

«Шлюха!»

- Спокойной ночи, - сказала она.

Всю ночь Оля гребла в лодке, а перед ней гнила, как в ускоренной съемке, незнакомая женщина со сложенными на груди костлявыми руками. Она то опадала в перепачканное тряпье, то надувалась обратно, и жравшие её черви выблевывали сожранную плоть. В тумане кто-то щелкал костяшками пальцев и где-то стучал топор. Бум. Бум. Бум.  А ещё звал мягкий голос. Звал к себе. На Кереть.

На корме, над гниющим телом, стоял старик в чёрной рясе и смотрел на Олю.

- Прости. Прости. Прости, - шептал он, и по морщинистым щекам текли дорожки слёз.

Папа ей не приснился.

Наутро она проснулась раньше всех, выбралась из палатки в резкую свежесть. У кострища дремала неудавшаяся охотница за адмиралом, заботливо завернутая в спальник. Над осенним лесом поднималось яркое, холодное солнце. Напевая себе под нос какой-то бодренький мотив, Оля побрела к берегу, умываться. Сегодня они увидят море.

В отражении ей улыбнулась девушка, у которой в глазах появилась жизнь.

***

Когда их катамаран переваливался через валы Морского порога, она тянула шею, выглядывая бесконечные просторы, но бурный поток кривился, петлял и кончался в заводи, напротив деревни. Дальше начинался плёс. Он тянулся вдоль деревни и огибал кривой мыс справа. Оля ждала совсем не этого. Где, чёрт возьми, красочный спуск, вроде тех, которыми славятся аквапарки? Чтобы пролетел реку, мимо чёрных валунов, да выскочил прямо в море. Отличить этот плёс от озер, что они уже прошли, было просто невозможно.

- Вот и всё, - сказал Стас. - Вот и кончилась Кереть.

- Да, жаль, - ответил ему Леша, тоже сидящий позади. - Мало. Гнить на островах не так интересно.

- Смотря как гнить, - загадочно улыбнулся Стас, подмигнул Оле, и та опомнилась, отвернулась. Она даже не заметила, как обернулась к ребятам и слушала их беседу.

- Тут ведь главное, как, друг мой. Главное — не физически.

Чтобы не махать попусту веслами на открытой воде, адмирал приказал опустить двигатели. Речные верблюды неторопливо поползли мимо деревни и живописных осенних пляжей. Оля устроилась поудобнее, и ждала, почти не глядя по сторонам. И только когда их флотилия вышла в протоку между островами, к Большому Керетскому Рейду (как сказал их капитан, и каждое его слово было произнесено именно с прописной буквы), Оля увидела Белое море. Это случилось не так как «ой, смотрите какое оно». Просто где-то там, где кончались острова, между двумя скальными твердынями, показалась бесконечность.

Но эта бесконечность была разочаровывающе «где-то там», а не здесь.

- Встанем вот на той стоянке, - сказал их капитан. Он указал на место почти напротив протоки, за которой осталась река Кереть.

- Так... а почему не дальше? - спросила Оля.

- Нечего там смотреть. Болота.

- Разве мы не на берегу моря будем стоять? Ведь в рекламе говорилось... - она так и видела утро, солнце-поплавок над водой. Представляла, как сидит на берегу, а перед ней только бескрайняя морская гладь. Или волны. Долгие-долгие волны, в такт дыханию уснувшего на дне Левиафана.  Рядом с ней стоит урна с прахом отца и, наверное, она высыпает его в накатывающиеся языки солёной воды.

Если вместо этого её будет ждать вид на противоположный берег, ничем не отличающийся от обычного озерного...

- Всё будет. Всё будет!- прервал её капитан. - Но сегодня мы встанем здесь.

Когда они причалили, и адмирал с помощниками стал разбивать лагерь, а остальные группками потянулись фотографировать скалы и огрызки моря, Оля спустилась к воде и села на один из камней. Волны отступали, оставляя в песке временные подарки. Шуршали по гальке, зная, что вернутся и заберут всё обратно.

Чёрт.

Что она здесь делает?! Оля резко поднялась, вернулась в лагерь и вытащила из гермомешка спальник. Папа долго этого ждал. Она долго этого ждала. Остров небольшой, она пройдёт его до темноты.

Урну Оля спрятала в пакет из «Магнита», воровато при этом оглянувшись. Но, слава Богу, обошлось без любопытных глаз.

Она спустилась назад к берегу и зашагала по тропе, идущей вдоль воды.

В сторону моря.

По керетскому рейду, подпрыгивая на волнах, то и дело проходили моторки. Над головой тоскливо плакали чайки. Дул холодный ветер. Он срывал пеструю листву, и та падала под ноги, в воду. Ботинки шуршали по ней, прелой, увядшей, горьковато пахло осенью.

Оля миновала несколько хорошо оборудованных стоянок, с навесами, со столами, но пустыми. Летом тут наверняка не протолкнуться. И, наверное, если в одном из лагерей кто-то пел, то слушали и соседи. Сейчас все же не сезон. Холодно, вода не та. Но как же красиво.

Километрах в двух от их лагеря ей встретилась жилая стоянка, с тремя надувными байдарками на берегу. Веселая компания из пяти мужчин и девушки. Над Олей посмеялись, ей предложили настоящей пасты карбонара, крымский коньяк и «разделать её тушку под сосной». Этот черный юмор показался ей милым и напомнил Стаса. Она посидела с ними немного, держа замотанную в пакет урну на коленях. Рассказала о планах обойти остров, и над ней посмеялись ещё раз.

Однако их лагерь она оставила с заметным облегчением. Её ждало Белое море.

Мысль вернуться пришла ей где-то через километр после последней стоянки. Путешествие затянулось, и хотелось бы добраться до своих засветло.  Потому что блуждать в ночи по холодному и мокрому лесу – удовольствие для больших оригиналов. Она поглядывала на часы, прикидывала обратную дорогу. Выходила на берег, чтобы представить сколько еще ей до вида на море. За каждым мысом, она надеялась, могла начаться гладь. Каждый мыс мог стать тем самым. И каждый раз Оля повторяла про себя китайское:

«Искушение сдаться будет особенно сильным незадолго до победы». Переводила дух и шла дальше. Пакет оттягивал руку, в ногах копилась тяжесть, уши мерзли, а справа всё также тянулся красно-рыже-зеленый соседний остров. Какой-то проклятый путь в вечность.

Тропка вывела её к еще одному лагерю. Двое бородатых мужчин, за пятьдесят, сидели у костра. Смешные такие, из советских фильмов про экспедиции. Свитера, как у папы, вязаные шапочки, очки с завязками. Один из них примерялся к гитаре, второй строгал что-то. Женщина неопределенного возраста с тусклым лицом мешала варево в котле.

Посреди поляны стоял огромный кемпинговый шатер, в котором, наверное, уместилась бы вся Олина группа, вместе с катамаранами.

- Здравствуйте, - сказала она.

- Добрый вечер, - произнесла женщина. Медленно, насторожено.

- А далеко ли до конца острова? – спросила Оля.

Мужчина отложил гитару, толкнул соседа:

- Да порядочно, девушка. Порядочно.

- Шлюха, - вдруг сказала женщина и радостно улыбнулась. – Шлюха пришла!

Оля изумленно открыла рот.

- П… простите?

- Шлюхина кровь — это прекрасно, - обрадовался один из мужчин, тот, что что-то строгал на коленке. – Это очень хорошо. Я же говорил, что она придет первой?!

Оля попятилась.

- Ну, дождались, наконец, - добавил он.

Сзади что-то хрустнуло, и оборачиваясь девушка поняла, что не успеет. Что кто-то уже подкрался. Кто-то уже атаковал.

Бум.

Свет оставил Ольгу на берегу Белого Моря.

«Оля»

«Оля-я-я-я»

«ОООЛЯ-Я-Я-Я!»

Мир взорвался, выбросив Олю из небытия во тьму. Язык сухим кляпом распух во рту.  В голове образовался вакуум, будто кто-то продырявил ей затылок и выкачал мозги.  Очень болела шея.

Она моргнула раз, другой. Чугунные веки царапали глаза. Тело как раздуло. Вместо стона из груди вырвался тихий сип. Пальцы не слушались. Ничего не слушалось. Она лежала прямо, со сложенными на груди руками. Голова уткнулась во что-то твердое.

Несколько минут прошло прежде чем Оля поняла, что лежит в шатре. В лагере тех людей, что…

- Оля! - донеслось откуда-то из леса.

- Оля!!! - крикнули с берега

- О-о-оля-я-я-я! – донеслось из глубины леса

«Помогите» - подумала она.

- О-о-ол-я-я-я! - заорали совсем рядом. Ищут. Ее ищут.

Ольга выдохнула из себя жалкое «я здесь». Но даже шепот был бы оглушительным рёвом по сравнению с этим звуком. Что они с ней сделали? Что эти странные люди сделали?! И зачем?!

Она попыталась чуть повернуть голову, и жгучая кислота пролилась по позвоночнику. Перед глазами, плотно закрытыми от боли, заплясали огни факельного шествия безумцев.

- Оля! - гаркнули почти за палаткой. По стене шатра скользнул свет от фонарика.

- Доброй ночи! – сказали от костра. Оля узнала голос того, кто говорил про «шлюхину кровь». – Кого-то потеряли?

- Да, ежкина медь, девушка тут пропала… Не видели? Стройная такая, молодая блондинка. Зовут Оля. Это все что я знаю.

- Да-да, встречали. Была несколько часов назад. Хотела остров обойти. Странная была. Посидела с нами и пошла обратно. Ох, бесовщина, надо было её проводить!

- Да, надо было, - хрипло посетовал второй. Гитарист. И ведь так искренне у него получилось.

Оля попыталась пошевелиться, попыталась вытолкать из груди хоть что-то кроме жалкого едва слышного сипа. Очень болело на сгибе локтя, будто там… Она скосила взгляд, света от костра за пологом едва хватало, но что-то тянущееся (капельница?) от руки ей разглядеть удалось.

Нет, этого не может быть. Не с ней. Не здесь. Они ж выглядели как герои из сериала «Восьмидесятые» … Милые и безобидные.

- Это не из нашего лагеря девочка. Коммерция. Полдня её не было, никто не пошевелился, - заметил ещё один голос. Вроде бы его она слышала в прошлом лагере, где предлагали её разделать. – Лишь бы бабки заработать, пофигу на всё остальное.

- Времена золотого тельца, - сказал «шлюхина кровь». – Ничего не поделаешь.

- Значит, назад пошла? – спросил первый. – Ёжкина медь, точно убилась где-то…

- Да… Вы может телефон дадите? Если вдруг заплутала и к нам выйдет, мы позвоним!

- Конечно, конечно. Записываете?

Оля открыла иссушенный рот и напрягла все силы, чтобы крикнуть. Закружилась голова, накатило бессилие. Подступили стены.

С моря послышалось тарахтение мотора. Катамаран. Сквозь постукивание двигателя она снова услышала своё имя.

- Я здесь, - беззвучно проговорила Ольга. - Здесь... Помогите...

Свет фонаря лизнул стену шатра. Задержался на миг, спустился чуть ниже. Кто-то по ту сторону стоял в нескольких шагах, но никак не мог помочь.

«Пожалуйста. Я здесь».

Луч прыгнул куда-то вверх и исчез.

- До свидания!

Ольга попробовала ещё раз выдавить из себя хоть что-то кроме змеиного шипения. Попыталась сглотнуть пересохшим горлом и, хотя бы, закашляться.

Боль в шее, невесомость в голове сводили с ума даже меньше чем уходящее прочь спасение. Она забилась в истерике. Где-то глубоко в душе, потому что опоённое тело ни на миллиметр не пошевелилось, спрятанное от чужих глаз в шатре.

- Оля! – крикнули в лесу.

Крики удалялись. Они раздавались то слева, то справа, но безнадёжно таяли в ночи. Мир вокруг уплотнялся. Темнел и даже сырел. Оля прикрыла глаза от приступа дурноты и слабости. Темнота танцевала. Закручивалась в дьявольскую спираль, откуда нет возврата.

Как тогда, на встрече выпускников. Когда флирт и первая любовь сошлись в экстазе с алкоголем, и Ринат, школьная мечта, коснулся губами её губ. Она не отстранилась. Улыбнулась только. Хотела поиграть. Хотела вспомнить, как это бывает, побыть живой. Поддалась легкости и маркесовскому року. Сказке запретного вожделения. Реальность вернулась вместе с болью в бедрах, упирающихся в кромку школьной парты, когда Ринат с глухим рыком кончил в неё.

Олег узнал об этом через месяц, у своего уролога. И не простил.

А простила бы она? Шлюха и есть…

- Они не помешают? - вновь сказала женщина у костра. – Много шума.

- Начнем в два. Самый темный час. Никто в здравом уме по мокрым скалам в ночи ходить не будет, - ответил ей «гитарист».

- Да даже если и будет, ничего не поймут, - добавил «шлюхина кровь». – Да и Мишенька постарается, да?

Ему в ответ глухо угукнули.

Глаза закатывались. Оля старалась их удержать, но слабость победила, затащив сознание парализованной девушки в ничто.

Во второй раз она очнулась уже не в темноте. В шатре горели свечи. Она лежала на полу, абсолютно голая. Кто-то ритмично бубнил непонятные слова за пределами ее мира. Рядом с Олей на коленях стояла женщина, и сосредоточенно что-то вырезала на руке обездвиженной пленницы. Боли почти не было. Раны едва-едва саднили.

- От тебя несет похотью, - сказал «шлюхина кровь». Он заметил, что Оля пришла в себя. Женщина бросила на нее короткий взгляд, сталь впилась в плоть. – Я чувствовал её все эти дни, пока мы звали вас. Это у тебя мама покончила с собой?

- Нет. У этой папа с раком, - фыркнула женщина.

- Ах да, ах да… Очень хороший проводник. Замечательный!

Бубнил «гитарист», его слова становились резче, громче. «Шлюхина кровь» улыбался. По-отечески. Будто принимающий поздравления от соседей победитель шахматного дворового турнира, знающий о своем превосходстве.

Нож вновь взрезал кожу. Женщина писала что-то на ней. Оля скосила мокрые от слез глаза на кровавые буквы и беззвучно взвыла от ужаса. Даже стон, простой стон не мог вырваться из тела. Над ней возвышалась капельница, и одному Богу было известно, что стекало из неё в вены. Руки, ноги покрывала жуткая вырезанная вязь.

- Готово, - сказала женщина. Поднялась. – Теперь он ничего не сделает! Проверишь?

- Не надо, - положил ей руку на плечо «шлюхина кровь». – Иди к Мишеньке, мы тут всё сделаем дальше.

- Нет. Я хочу видеть.

- Я позову тебя, Вера. Позову. Я знаю, как ты ее любила.

- Я хочу всё видеть, - сказала женщина. – Я хочу это сделать! Мы столько готовились.

- И мы готовы, - успокаивающе сказал «шлюхина кровь».

Оля с мольбой ловила их взгляды, но мучители словно забыли про неё. Голос «гитариста» становился всё громче, всё сильнее. «Шлюхина кровь» ходил вокруг пленницы, проверял свечи, трогал свисающие травяные обереги. Придирчиво рассматривал что-то на полу. Раны Оли горели, будто с неё сняли кожу.

Наконец, «шлюхина кровь» что-то зашептал, взял в руки маленький топорик с изогнутым лезвием. Встал на колени рядом с Олей, у ног. Подложил что-то ей под щиколотку, почти бережно. Девушка бесшумно заскулила, слезы полились рекой. Мужчина ласково приподнял вторую ногу, подсунул деревянный брусок. Голос «гитариста» наполнился нечеловеческими нотками.

Снаружи затрещал костер, полыхнуло пламя, осветив палатку.

«Шлюхина кровь» прикрыл глаза, вслушиваясь в танцующую скороговорку «гитары». Через несколько минут он стал покачиваться в такт. Рука с топориком то поднималась, то опускалась. Оля неотрывно следила за ней.

В шатре пахло благовониями и кровью.

- Она здесь, - воскликнула Вера. – Она здесь!

Жуткий монолог «гитариста» прервался. Оля ахнула про себя. Холод, нестерпимый, чуждый наполнил её, как вода медицинскую перчатку. Холод, в котором кто-то был. Он раздул тело, забрался в голову и поселился где-то во лбу. Под кожей вспухло ледяное нечто.

- Она здесь!

- Кто звал меня? – пробулькали в горле Оли чужие слова. И девушка беззвучно завизжала от ужаса.

- Света, Светочка… Это ты? Это ведь ты? Светочка, - заволновалась Вера. Заломила руки.

- Вера? – выкрутило мышцы в чуждом горле.

- Да, это я. Это я.

«Шлюхина кровь» с закрытыми глазами сидел у ног Оли и улыбался.

- Скажи, кто это сделал, Света. Это было на этом острове? Расскажи, как ты пропала, Светочка! – тараторила Вера.

- Ниже, - прохрипела Оля. – Ниже. Мне больно.

От женщины пахнуло потом. В её ушах росли седые волосы.

- Я взял твою Светочку, - сказала Оля.

- Это демон. Давай, - сдавленным голосом бросил невидимый «гитарист».

Топорик рухнул вниз, застрял в кости; «шлюхина кровь» торопливо выдернул его и только со второго раза отсек стопу Оле. Ей показалось, что в голове от боли лопнул какой-то сосуд. Топор взметнулся ещё раз, кровь брызнула в лицо палача, и тот зажмурился, отшатнулся.

- Попался, - осклабилась Вера. Испуганная маска стекла с лица. Искусанные губы растянулись в злой улыбке. – Теперь ты не сбежишь, демон.

В груди осоловевшей от мук Оли затрепетало, будто сердцу стало тесно, и оно забилось в приступе клаустрофобии. Что-то рванулось изнутри наружу, даже тело подпрыгнуло.

- Не выйдет, - сказала Вера. – Мы знали за кем пришли. Ты действительно решил, что нам нужно поболтать с мертвыми? Нет, демон, в этот раз без игр. В этот раз нам нужен ты.

- Смертное говно. Ты понимаешь кого призвала? - ответило нечто внутри Ольги.

Вера с улыбкой кивнула.

- Твоя сестра-ведьма тоже думала, что сможет управлять мною.  Но получилось так, что она трахала себя на берегу еловой палкой, пока не сдохла. А вам я высосу мозг из костей и буду срать в ваши вскрытые черепа, - прохрипело в горле парализованной девушки.

- Нет, демон. Мы готовы.

Вера показала Оле деревянный кинжал. Простенький, будто вырезанный для детских игр. Но то, что поселилось во лбу Ольги – испугалось. Съежилось.

- Света была слабее каждого из нас. Потому ты с ней и справился. Но мы ведь не можем этого так оставить. Понимаешь?

- Ваши порошки да закорючки не удержат меня, говномедиумы - захрипело внутри. Напряжённое горло треснуло и что-то потекло внутрь.

- Неужели? А мне кажется, что ты уже в их тюрьме!

- Оля?! – раздался голос Стаса снаружи. – Это ты?! Что с тобой?

Вера удивленно моргнула, но не пошевелилась. На морщинистом лбу проступили капельки пота. Там, за пологом, началась драка. Оля слышала звуки ударов и сосредоточенное пыхтение.

- Начинай, - сказал «шлюхина кровь». «Гитарист» стал выкрикивать слова, от которых тело Оли пронзали вспышки боли. То, что пряталось во лбу гибельным холодом – билось в поиске выхода. Вера занесла деревянный нож. Руки женщины дрожали, но она ждала, когда закончит «гитарист».

- Ты заплатишь, демон, - сдавленно сказала Вера.

И тут стена шатра прогнулась под весом упавшего на неё мужчины. На Олю грохнулась стойка с капельницей, посыпались свечи. Что-то затрещало от огня на полу.

- Барьер, - взвизгнул «гитарист». – Он сейчас колда…

- Ох… - сказала Вера. Что-то рванулось из Оли наружу, на свободу. Темная сила, нашедшая прореху в защите медиумов и атаковавшая черной мощью. «Шлюхина кровь» вскинул топор, но застыл, закашлялся. Из ноздрей двумя струями, как из крана, хлынула кровь. Мужчина уронил оружие, попытался закрыть фонтан и повалился набок. С гудением, с треском вспыхнула от свечей ткань шатра. Деревянный нож упал из безвольных рук Веры. На лицо Ольги закапали глаза мертвой колдуньи. Визгливо, жалобно вскрикнул «гитарист» и тут же умолк. Там, за пологом, по-щенячьи кто-то заскулил. Лопнула ткань шатра, и внутрь провалился труп Стаса с узким ножом в глазнице.

Губы Оли извивались, как черви на сковороде. Тот, кто поселился за лбом, пытался овладеть телом, но вырезанные на коже руны держали его пуще цепей. А отрубленные ступни, она знала это, лишили последнего шанса на бегство из смертного тела.

Нечто внутри содрогнулось, ударилось о ребра, и тварь расхохоталась. И даже когда на Олю упал пылающий тент, и под треск сгорающих волос обнял окровавленную плоть – демон всё ещё смеялся. Огонь облепил её.

И выжег защитные письмена.

Обугленный, освобожденный пламенем демон выполз из горящей палатки на четвереньках. Поднялся, поведя поплывшим и почерневшим лицом, как слепая собака. Кости ушли в сырую землю, застряли там, и он дернулся, вытаскивая ногу из плена острова.

С ночного моря полз туман. Он клубился по оврагам, поднимался по камням от воды, заволакивал низины, обступая чадящий лагерь. Призрачные языки протянулись к ногам демона, забурлили вокруг.

- Васюк? – протрещало существо, в котором уже почти не осталось Оли. – Васюк… Ну нет, это же несерьёзно…

Туман сгущался.

- Васюк! – демон повернулся в сторону воды. В призрачном молоке показался чёрный силуэт. Сожжённое тело попятилось от гостя. На берег поднимался монах с копьем в руках. Холодные, липкие пальцы стихии опутывали корни деревьев и камни, сопровождая хозяина.

- Васюк! Ты ведь знал, да? Ты и пригнал их сюда?! Это всё ты?

- Ты думал, я забыл? – прошелестел мёртвый голос.

Демон неуклюже заковылял к лесу, разрывая обугленными костями мох. Кривое, изломанное чудище не имело ничего общего с телом когда-то прекрасной Ольги.

- Думал я забыл, бес? – монах плыл над землей вместе с туманом, стремительно нагоняя беглеца.

Демон завизжал, споткнулся о корень и завалился на спину. Копьё Варлаама пробило его насквозь, пригвоздив к земле.

- Такое не забыть. Я всегда был рядом, пока ты тут играл. Я терпел. Я ждал.

Бес, нанизанный на копье, как бабочка на булавку медленно шевелил руками, будто плавал в вязкой речке.

- Я дождался.

Старик опустил капюшон и побрёл назад на берег. Неподалеку от дымящихся останков, слипшейся кучи пластика и мяса, он подхватил с собой пакет из «Магнита».

- Прости, - сказал Варлаам в туман.

И ушёл.

Вешки (Ловозерские тундры)

Сигареты намокли. Игорь раздраженно скомкал сырую пачку, сунул в боковой карман рюкзака и повернулся к Дракоше-Тоше. Тот спрятался в капюшоне куртки, по которому стучал дождь, и вовсю дымил.

— Дай папироску-у-тебя-штаны-в-полоску, — устало сказал Игорь.

Дракоша медленно пошевелился. Залез куда-то под куртку, вытащил пакет с пачкой. Неуклюже развернул мокрый полиэтилен, бережно выудил сигарету и зажал ее в зубах. Игорь подвинулся чуть ближе, содрогаясь от холода. Пока шли из долины — промокли насквозь. Плюс ближе к выходу на перевал поднялся ветер, и теперь скотская стихия вколачивала в «непромокающую» мембрану ледяные капли. Походные ботинки, тоже из современных материалов, теперь весили по несколько килограммов минимум. Хорошо бы слить из них воду, но тогда туда наберется новая. Холодная. Пусть лучше так. Тоша прикурил сигарету и протянул Игорю.

— Спасибо.

От влажности дым казался гуще, чем обычно. Вдувая в себя струйку тепла, Игорь смотрел на долину, в которую пришел ветер. Рваные облака-медузы тащились над озером, скрывая макушки чахлых северных берез. Седловину перевала было вообще не видать.

— Вляпались, — резюмировал Игорь.

Тоша выдохнул сигаретный дым, цокнул языком и подмигнул:

— Прорвемся.

Дождь барабанил по капюшону, такому же мокрому внутри, как и снаружи. Черт, да у Игоря даже трусы были насквозь. Подфартило с погодой. Он угрюмо смотрел в сторону перевала. Реальность сливалась в блеклое полотно. Дождь, камни, облака. Даже скрюченные севером деревья казались серыми, недружелюбными.

Выл ветер.

По уму надо возвращаться назад, ставить лагерь и пережидать непогоду. Но Стас и Юля ждут их на перевале. И у них нет ни палатки, ни горелки. В радиалку ведь вышли, по дороге домой. «Чего лишнее на себе переть, — сказал Стас. — А озерцо там, на плато, уникальное, с гольцом!». Юля смотрела на мужа с обожанием, всецело разделяя его стремления.

Исследователи херовы.

Игорь затянулся, пряча огонек от дождя. Глаза слезились. Тучи ползли мимо, огибая замшелый валун, за которым два туриста прятались от ветра.

А ведь небо приключений не обещало. Да, вечером солнце ухнуло в красное зарево, но с утра все было хорошо. Поэтому вылазку не отменили. Стас и Юля ушли, Игорь и Дракоша-Тоша остались. Лень-матушка. Поход подошел к концу, впереди оставался крайний перевал, после которого лишь выброска да плацкартный вагон домой, с чаем в подстаканниках. Хватит загонов. Только цивилизованное гниение.

Они договорились встретиться на седловине. Стас спихнул на приятелей скарб, тепло попрощался, приказав считать его коммунистом, ежели не вернется, а затем две крошечные фигурки в рыжих куртках двинулись вдоль берега озера, растворяясь в прибрежных зарослях.

Игорь же и Дракоша покинули лагерь после полудня. Когда стало накрапывать.

— Алга? — сказал Толик.

Игорь молча показал ему сигарету.

— Понял, — кивнул друг. С прищуром посмотрел вдаль, будто что-то мог разглядеть в хмари.

Когда окурок обжег пальцы, Игорь отклеился от камня, к которому прижимался рюкзаком. Лямки натянулись, прижимая отсыревшее тело к земле. Поясница заныла. Проклятье, сколько литров воды он уже несет?

— Алга, — буркнул он Дракоше.

Шли молча. Ветер выл, кидался ледяными порывами в лицо, пронзая до костей. Игорь тяжело ступал по камням, опираясь на треккинговую палку. Цоканье наконечника придавало движению некий ритм.

Цок, цок, цок.

Они медленно забирались по тропе на перевал. Слева и справа шумели ручьи, вода гремела камнями. Последняя растительность осталась позади, и теперь два одиноких путника оказались с ветром практически наедине.

Тот взялся за них всерьез.

Толик топал сзади, напевая себе под нос что-то. Игорь считал шаги. Считал цоканье палки и старался не думать о плохом. Пройдут и по такой погоде, куда денутся. Тоже мне неурядица — дождик на перевале.

Порыв ветра ударил с такой силой, что Игорь чуть не повалился назад. Почувствовал толчок в спину — Дракоша уперся, удержал.

— Спасибо, — перекрывая вой ветра, крикнул ему Игорь.

Мысли лезли разные. В молоко, в такую погоду, в горы лезть нельзя. Самоубийство. Стас не дурак, и, почуяв неладное, точно спустился к руднику. Поэтому разумнее всего вернуться назад, найти место, поставить палатку и отогреться. Выудить из гермомешков теплые вещи и хоть немного побыть в сухости.

Вот только… Что если Стас таки дурак? И они с женой там, на седловине, под ледяным дождем ждут своих друзей?

Ветер крепчал. Теперь он бил горизонтально в лицо, острые капли секли воспаленную кожу. На камнях оседал белый налет. Снег. И не скажешь, что июль на дворе. Игорь остановился, переводя дух. Обернулся на Дракошу. Того била крупная дрожь.

— Ты как?

— Стоять н-н-нельзя. Д-д-двигаемся! — ответил тот. Губы бледные, но глаза живые, веселые. — Ай лайк т-т-ту мув ит мув-в-в-в итс-с-с.

— Скоро поднимемся, — Игорь ткнул палкой наверх. Едва видная тропа уходила к ступеньке, огибала ее слева. За ней уже и седловина может быть.

Холод обнимал все сильнее. Сковывал мышцы. Игорь тяжело двинулся с места. Жара от усталости он не чувствовал. Обычно идешь и думаешь, как бы с себя все снять — насколько разогревается тело под рюкзаком. Сейчас хотелось лишь натянуть на себя что-то и прижаться к горячей батарее.

Цок, цок, цок.

По седловине идти нужно осторожнее. Там курумник, много живых камней. Зато пути по нему всего два километра, а затем три по склону вниз, к руднику. К теплу. К людям. Расстояние плевое. Детские шалости.

За ступенькой начался следующий склон. Едва заметная тропка, по которой бежали ручьи, теперь поднималась справа. Игорь разочарованно вздохнул, смахнул текущие из носа сопли и побрел наверх. Рюкзак весил не меньше тонны. Ноги по центнеру каждая. Он двигался по горам, как созданный из сырости и холода голем. Неумолимо и медленно.

Цок. Цок. Цок.

Горы Игорь любил. Всегда любил. Но чем старше становился, тем больше комфорта хотелось телу. Сейчас бы хорошо сидеть на застекленной террасе с чашкой кофе и круассаном, в тепле, в уюте, с книгой и смотреть сквозь стекло на то, как ветер гоняет облака по долине. Было бы отличненько. А не вот этот вот всё.

Когда-то отец взял его в Хибины и снял в долине посреди гор номер в гостинице. Игорю было лет шесть, может чуть больше, но тот поход он запомнил навсегда. Даже убранство в комнате — стены отделанные вагонкой, двухъярусная кровать, простенький душ. До чего же было чудесно сидеть у окна и смотреть на то, как снаружи ревет буря! Деревья гнулись под ударами ветра, от дождя дрожали стекла, а над столом горела лампа, и в кружке с нарисованной лисичкой стыл только что налитый чай.

— Папа, а почему ураган опасный? — спросил тогда маленький Игорь.

Отец вздрогнул, посмотрел на сына. Его словно выдернуло из другого мира, и он с удивлением обнаружил, что здесь не один.

— Ну... Сам по себе он не так опасен, — сказал папа. — Вот мы с тобой же в домике, и ничего нам не страшно. Вот были бы мы на улице, тогда да. Сорвет и унесет далеко-далеко.

— Как девочку Элли?

— Да, — улыбнулся отец. — Как девочку Элли.

— Я хотел бы побывать в Изумрудном Городе.

Папа хмыкнул, отхлебнул из чашки.

— А ураган сильнее тебя?

— Сильнее.

— А медведя?

— И медведя, — улыбнулся папа. Его вечно усталое лицо, набухшие синяки под глазами и неизменно тусклый взгляд еще ничего не говорил ребенку. Так же, как и то, что только здесь, вдали от дома, отец казался живым.

— И тинарозавра?

— ТиРАНОзавра, — мягко поправил папа. — Да, и его сильнее.

— А ты смог бы побить ти-ра-нозавра? — Игорь старательно разделил сложное слово, чтобы сказать правильно.

— Смог бы. Нет таких чудищ, Игорек, которых не смог бы победить человек. Но плохая погода сможет погубить даже самого умелого охотника. И вот ее победить невозможно. Только защититься, как мы с тобой сейчас. Запомни это.

Игорь запомнил.

Отец ушел из семьи через четыре года после той вылазки, проиграв бой с чудовищем по имени быт и навсегда исчезнув где-то в холодном городе. Но оставил на память страсть к горам, этот странный разговор, да еще вкус деревенской яичницы с луком, что готовила по утрам хозяйка той гостиницы.

Цок… Цок... Цок…

Ветер швырнул в лицо ледяные осколки. Игорь зашипел, остановился, промаргиваясь.

— Сука… — процедил он, почти не чувствуя опухшие губы. — Сучья ты зараза, а…

Обернулся.

Дракоши позади не было.

Холод отступил. Изнутри рванулся жар, ударил в лицо. Черт… Черт! Игорь сбросил рюкзак, и ледяной ветер сразу же напомнил о себе. Пока тяжеленая ноша висела на спине — там оставалась последняя цитадель тепла. Теперь она пала. — Сука… — повторил Игорь. Зашагал вниз по тропе, выглядывая среди камней зеленую куртку друга.

— Толя! — хрипло крикнул он. Но ветер выл громче, раздирая слово на тысячи холодных кусочков и разбрасывая над камнями. — То-о-о-оля-я-я!

Цок-цок-цок.

Колени болели. Тянуло голеностоп справа. Прихрамывая, Игорь брел по тропе и выглядывал впереди зеленую куртку товарища. Сорвался? Ветром сшибло? Ногу сломал и лежит где-то? Сценарии в голове возникали так обильно, будто в мозгу взорвался фейерверк с трагедиями.

— То-о-о-оля-я-я!

Ветер взвыл, разбирая слова на буквы и разбрасывая их по снегу. Игорь добрался до взятой было ступеньки, морщась от боли спустился по камням, и увидел Дракошу.

Друг скорчился в щели между мокрыми валунами, прячась от ветра, и курил, содрогаясь всем телом.

— Ты охренел, обезьяна? — гаркнул на него Игорь. — Чего расселся?

— Я упал-с-с-с, — улыбнулся ему друг. Губы его тряслись. — Вс-вс-встать не мог-с-с-с. А ты-с-с-с идешь-с-с-с. Еле всталс-с-с-с.

Его колотило. Все слова стали сипящими, едва слышными.

— Думалс-с-с все-с-с-с.

Игорь содрал с себя мокрую куртку. Бросил сверху на скрючившегося друга. Тот подтянул ее поближе, благодарно глянув.

Подниматься оказалось труднее. Ветер свирепствовал. Игорь торопился, почти бежал, оскальзываясь на камнях. В животе растекался холод. Горло как оледенело, и в груди расцветал снежный цветок.

Добравшись до рюкзака, он подхватил его, ахнул от тяжести. Затем зашипел от холода, когда остывшая спинка плюхнулась на сырую флиску.

Спотыкаясь, поспешил вниз. Поскользнулся. Лодыжку прострелила боль. Ветер толкнул в спину, и Игорь едва не рухнул с тропы на склон.

— Сука! — снова рыкнул он. Собрался с силами, похромал дальше, опираясь на палку.

Дракоша закрылся курткой с головой. Дым сигареты, густой из-за холода, валил из салатовых рукавов.

— Терпеть! — просипел Игорь и выпотрошил рюкзак. Сейчас уже было не до размышлений. Сейчас все нужно делать быстро. Коченеющими руками он вытряхнул палатку из чехла. Ветер вцепился в тент, дернул его по склону.

— Да стой, тварь! — гаркнул Игорь. Схватился за веревку растяжки, подтянул бьющуюся тканевую медузу поближе, набросал сверху камней. Затем принялся собирать дуги. Из своего угла выполз Толик, дрожащий так, словно его били током. Друг молча потянул ткань, придерживая ее.

— Тоша хороший-с-с-с, — чуть слышно произнес Толик.

— Сейчас! — просипел Игорь. — Сейчас.

От холода удары сердца отдавали уколами. Ветер вопил над головой, видя, как ускользает добыча.

Ткань билась, пока оледеневшие пальцы проталкивали дуги сквозь крепления. Сферу палатки чуть не вырвало из рук. Обвязав растяжки вокруг камней, Игорь махнул рукой.

— Лезь.

Дракоша вяло ткнулся во вход. Заскрипела молния. Ветер драл полог так, словно хотел его оторвать. Друг рухнул на пол палатки, подтянул ноги. Игорь бросил в разинутый зев гермомешок с одеждой, затем со спальником.

— Переодевайся!

Сам он двинулся к рюкзаку Тоши. Выпотрошил и его, вытащил еще одну герму. Зубы клацали так, будто в рот запихали заводную челюсть-шутиху, судьба которой прыгать по столу и веселить людей. Из носа лило не переставая. Едва соображая, Игорь вернулся к палатке, ввалился внутрь, пребольно ударившись о камень. Застегнул тент, который тут же прижало ветром.

Стихия билась о тканевые стены, проминая их. Но тут «современные материалы» свое дело знали хорошо и ветер не пропускали.

— Хер тебе, — просипел стенающей буре Игорь.

Онемевшими пальцами принялся сдирать с себя мокрую одежду. Рядом дрожал раздевающийся Толик. Стуча зубами, они быстро переоделись в сухое, а затем забрались в спальник. Вдвоем, словно любовники. Еле втиснулись, но все же. Голова ныла, дрожь в теле притихла, но накатила слабость.

— Жопа жопенская, — вдруг вяло проговорил Дракоша. — Но учти. Секса не будет. Я не в настроении.

— Пошел на хер, — буркнул Игорь.

Дождь стегал палатку, как разъяренный псих, упустивший добычу. Они лежали, прижавшись друг к другу спинами. Камни впивались в бедра, в плечи, в ребра, но это было лучше, чем сырость и холод. Дрожь отступала. Пальцы стало покалывать. Тепло разливалось по телу.

— Стас не дурак, да? — сказал Игорь. — Свалил ведь, как думаешь?

— Стопудово, — ответил Дракоша. — Хера себе июль.

— Тут в семидесятых в январе группа погибла. Десять человек, — поделился зачем-то Игорь. — Померзли все. Тоже на перевал в бурю ломанулись.

— Очень жизнеутверждающе, — спустя паузу сказал Тоша. — Спасибо за это. У меня и без этого в кишках каток открылся.

Игорь сам чувствовал лед внутри. Холод застрял в костях, в желудке, в сердце, превратив его в анатомический замороженный атлас.

— Сколько там сейчас? Минус стопятьсот? — спросил Дракоша.

— Не думаю, что ниже минус пяти, — не отреагировал на шутку Игорь.

Они замолчали, слушая воющий ветер. Где-то покатились камни. Палатку хлестанул еще один порыв ледяного дождя. Крошка врезалась в ткань и разочаровано осыпалась.

— Вещи предлагаю бросить, — сказал Игорь, когда отогрелся. — Иначе не дойдем.

— Поддерживаю. А что, если не распогодится?

— Тропу я видел. Если снегом заметет — по вешкам двинем. Я их видел. — Собранные из камней пирамидки шли вдоль тропы, обозначая направление для туристов.

— По турам. Правильно говорить — по турам, — поправил его Дракоша.

— Ты, смотрю, отогрелся, обезьяна?

— Ага. Как думаешь, надолго это? — сонно произнес Тоша.

— Не знаю, — признался Игорь. В спальнике было тесно, но тепло. Ноги, правда, стыли даже в шерстяных носках.

Дракоша засопел. Да и у Игоря веки смыкались сами собой. Организм выработал свой ресурс и требовал перезагрузки. Но спать нельзя. Если там ребята… ждут, то…

Он проснулся от стука камня о камень. Где-то совсем рядом. Приподнял голову, вывернул руку и глянул на часы. Стрелка показывала на девять. Черт! Игорь завозился, выбираясь из спальника. Вечер сейчас или утро вообще? С этим заполярным летом всегда сложно понять время.

Ветер молчал. Дождь стих. Снаружи царило безмолвие.

Игорь глянул на сопящего Дракошу. Пополз к выходу. Колено уперлось в камень под палаткой.

Цок.

Он замер.

Цок.

Палка еще раз лязгнула о камни. Затем послышался едва различимый скрип, какой бывает, когда под чьим-то весом продавливается снег. Игорь застыл, словно застигнутый врасплох сурикат. Повернул голову, вслушиваясь.

Цок.

— Стасик, — визгливо проскрипело где-то рядом с палаткой. Противный, высокий голос, как у попугая. Говоривший находился в метре от Игоря. Будто кто-то присел рядом, заглядывая под тент. Во рту стало горько, тело прошиб холод.

— Кто здесь? — гаркнул он. Рванулся к выходу, вцепился в молнию. Собачку заклинило.

— Кто здесь, — повторили снаружи. Совсем-совсем у полога, почти у земли. — Кто здесь. Кто здесь. Кто здесь.

— Что это? — дернулся Дракоша.

Игорь рванул застежку, срывая молнию. Вывалился наружу. Что-то шумно бросилось наутек, разбрасывая камни.

Цок-цок-цок-цок.

— Что это? — чужим голосом прохрипел из палатки Дракоша. Непробиваемый Толик — испугался.

Игорь отбросил тент, выпрямился. Холод облепил его мелкой противной пленкой. Вокруг клубилось белое марево. В молоке таяло рыжее пятно.

— Стой! — заорал он. — Стас? Юля?

Цоканье затихло. Все звуки исчезли. Облако опустилось на перевал, уже в десяти метрах видимость резко падала.

— Что это было? — из палатки показался изумленный Тоша. — Наши?

Игорь присел, запихивая ноги в мокрые насквозь ботинки.

— Не знаю!

Он вновь посмотрел в сторону, куда убежал рыжий гость. Потом глянул на раскуроченные рюкзаки, почти засыпанные снегом. В них кто-то рылся. Палка исчезла. Игорь зашнуровал ледяные ботинки, встал. Приблизился к следам, оставленным гостем. Птица? Три длинных пальца, один короткий. Размеры только не птичьи совсем.

— Что это за херня? — вырвалось из груди.

Дракоша выбрался из палатки, встал рядом.

— Есть идеи? — спросил у него Игорь. Друг покачал головой. — Оно сказало: «Стасик». Ты слышал?

— Я проснулся, когда ты заорал. Но «Кто здесь» уже слышал, да. Херня какая-то.

Игорь добрался до рюкзака. Снял с него топор. Затем раскурочил пакет с котлом, вытряхнул на снег утварь. Разгреб ее в поисках ножа. Протянул оружие Дракоше.

— Держи.

Тот молча взял нож, огляделся, спросил:

— Что за зверюга такая?

— Я таких не знаю, — Игорь сбросил защитный чехол с топора. Пластик звонко стукнул по камням. Звук весело рванулся на свободу, попал в голодную пасть тумана и там затих. Сейчас даже шума реки, бегущей чуть ниже, не было слышно. Царство тишины.

И тишина эта пугала.

— Валим отсюда, — решил Игорь.

— Не возражаю, — поддержал его Дракоша. Он прошел по похрустывающему снегу.

— Документы забирай. Все самое ценное. Пойдем так.

Тоша посмотрел на раскиданные вещи с сожалением. Вздохнул:

— Ну да, это всего лишь деньги. Прорвемся.

Затем шумно высморкался в пальцы, сплюнул. Игорь же продолжил:

— Спустимся в долину, найдем какой-нибудь лагерь. Иначе коней двинем. Здесь оставаться не вариант.

Дракоша замер. Переспросил:

— В долину? Раз уж налегке, так давай через перевал сразу и ломанемся. Быстрее выйдем. Это ж седло уже. Идти-то осталось фигню.

— Куда идти? — ехидно спросил его Игорь. Дракоша огляделся в поисках ориентиров. Белое безмолвие наблюдало за растерянным человеком.

— Наверх, — выдавил из себя Тоша. — Вон камень, за которым я прятался, оттуда и наверх. Ты сам говорил про туры.

— Не дойдем, — помотал головой Игорь. — Заблудимся. Тропу замело. Молока стало больше, вешки не найдем. Сам видишь.

— Компас?

— Я Стасу его отдал.

— Ты вообще за меня или за медведя? — шутливо возмутился Дракоша. Огляделся, расплылся в улыбке: — Вон, смотри. Тура!

Он ткнул рукой с ножом куда-то за спину Игорю. Тот обернулся.

В ползущем по камням тумане проступали очертания вешки. Она едва виднелась, скрываясь за рваными белесыми лохмотьями.

— Не просто так их тут понатыкали. Мы на седловине. Направление выдержим и алга.

Игорь внимательно смотрел на приятеля. Сказать, что он до чертиков испугался рыжего незнакомца? Так сильно, что сама мысль идти в том же направлении, была омерзительна. И уж тем более оставаться.

— Та херь и в долину может спуститься, — Тоша проявил таланты телепата. — До рудника быстрее доберемся, чем до озера.

— Оно сказало «Стасик», — выдавил из себя Игорь. — Почему оно сказало «Стасик»?

— Слушай, и без тебя стремно. Не накручивай! — возмутился приятель. — Берем документы, телефоны и валим к руднику. Часа за два дойдем. Связь, кстати есть у тебя?

Игорь выгреб из верхнего клапана рюкзака герму с документами и мобильным. Включил аппарат. Пальцы подзамерзали, но сухая одежда пока спасала от холода. Загорелась голубая заставка, на фоне проступили буквы производителя. Укол цивилизации в горную глушь. Сразу захотелось домой. Подальше отсюда.

— Нет, — сказал Игорь. — Связи нет.

Телефон даже оператора не определил.

— Юля и Стас точно уже внизу, — убежденно проговорил Дракоша. — Стопроц!

«Стасик» — скрипнуло в памяти то странное создание.

Игорь посмотрел в ту сторону, куда ускользнуло рыжее пятно. Почему рыжее? Почему Стасик? В груди неприятно заныло. Он плотнее сжал рукоять топора. Еще раз оглядел вещи.

— Бери свой рюкзак. Покидаем туда спальники и палатку. По очереди понесем. Вдруг вновь зарядит. Без палатки коней двинем.

Дракоша кисло кивнул.

Вышли уже минут через десять. Рюкзак взял Толик. Палку отдал Игорю взамен пропавшей, улыбнулся:

— Все равно я их не люблю.

— Алга, — сказал Игорь и зашагал к вешке.

Без тридцати килограммов за плечами идти было гораздо легче. Пальцы немели от холода, но топор Игорь держал крепко. Густой туман дышал, протекая бледной плотью по каменным склонам, сливался с выпавшим снегом.

Из носа снова потекло. Мокрые ноги давали о себе знать.

У вешки они были минут через пять. Вдвоем отыскали очертание еще одной пирамидки. Правда, Андрею показалось, что она находится немного правее, чем им надо. Но как ориентироваться в молоке, без солнца и без компаса — он не знал. Пытался выдержать направление по оффлайн карте и GPS, но синяя точка прыгала, как одуревшая.

Дракоша шагал позади молча, даже без обычного мурлыканья под нос. Игорь видел, как друг настороженно смотрит по сторонам. Да и сам вслушивался, всматривался. Иногда ему казалось, что где-то в тумане бьются друг о друга камни, да что-то звякает. В такие моменты он оборачивался к приятелю, молясь, чтобы послышалось. Дракоша встречал его взгляд поднятыми в немом вопросе бровями, и Игорь отворачивался. Показалось. Просто показалось.

Шли по прямой, осторожно минуя курумник, выбираясь на редкие проплешины скал. От вешки к вешке. От вешки к вешке. Забираясь все выше и выше.

— Мы слишком вправо уходим, — наконец сказал Игорь. Встал. Опять сверился с картой. Точка прыгнула вообще в долину. Сука.

— Туры же не просто так стоят?

— Может, они тропу на другой перевал показывают. Тут ж горы старые, по плато можем назад выйти. Ветер бы, чтобы разнесло эту хмарь, — Игорь подул на пальцы. Глаза уже слезились. Нога болела страшно. В груди жгло зачатками кашля.

— Не надо ветра. Без него Дракоше-Тоше лучшее, — сказал приятель.

Очередная вешка была метрах в пятидесяти.

— Идем давай, — подогнал друга Дракоша. — Дубею уже.

Игорь кивнул, перехватил топор, вдел в лямку треккинговой палки задубевшую ладонь и двинулся к вешке. Взгляд упал на что-то рыжее впереди, припорошенное снегом. Адреналин мигом прочистил голову.

— Твою мать… — вырвалось у него.

На камнях, распахнув рукава, придавленные камнями, лежала штормовка Стаса. Дракоша встал рядом. Игорь осторожно смахнул снег со значка «Sex-инструктор». Юля нацепила мужу пару походов назад.

— Твою мать… — повторил он.

— Валим, — хрипло сказал Тоша. — Валим, валим, Игорь!

В тумане что-то отчетливо цокнуло. Справа. Там же вдруг посыпались камни. Игорь поднялся, сжимая топор. Он вдруг четко понял, что все это время тварь наблюдала за ними. Что это она подложила им куртку.

Она знала, куда идут люди.

— Это ведь не по-настоящему? — спросил Игорь. — Это ведь не может быть по-настоящему.

Со Стасом они дружили с детства. Нахальный, дерзкий, самовлюбленный герой их двора. Единственный, кто разделял страсть Игоря к горам. В горах он и остался. Потерять штормовку Стас никак не мог.

Хотя… Свою-то Игорь оставил в лагере, мокрую, обледеневшую и тяжелую, как гиря.

— Может, как мы? Из-за непогоды? Переоделись в сухое, а это бросили? — поделился он соображениями с Дракошей. Черт, как хотелось подтверждения. Пусть иллюзорной, но надежды.

— Игорь, ВАЛИМ! — вместо этого рыкнул друг. От былого балагура не осталось и следа. Лицо Толика вытянулось, глаза сузились, и за ними плясала смесь из страха и злости. Игорь поспешил вперед, к вешке, чувствуя, как сжимается нутро от осознания, что это ведь не дорога на свободу. Это путь в ловушку.

Что эти пирамидки построила скрывающаяся в тумане мразь!

Дракоша сбросил рюкзак. Вытащил нож. Губы друга были плотно сжаты. Из носа текло, лицо покрылось пятнами.

— Нахер это все, — процедил Толик.

Игорь взял чуть левее от вешки. Подальше от цоканья из тумана. Под ногами перевернулся камень. Лодыжка прострелила болью аж до глаз.

— Живой? — буркнул в спину Дракоша.

— Да, осторожнее.

Подуло прохладой. Затишье заканчивалось.

— Валим. Валим. Валим, — закаркало откуда-то спереди. В тумане мелькнула горбатая фигурка, по-паучьи перебирающая лапами. Пародия на согнутую годами старушку. Карликовую, хищную бабку. Звякнула брошенная существом палка.

— Вон она! — заорал Дракоша. — Вон она!

— Вон она. Вон она. Вон она, — ножом по стеклу повторила тварь и растворилась в тумане.

Ветер подул чуть сильнее.

— Что это за говно? — выдохнул Игорь. — Что это за говно, Толя?!

Друг не ответил. Он тяжело дыша буравил туман взглядом. Рука, сжимающая нож, побелела.

— Она ставит вешки, Толя. Это она их ставит! — сказал Игорь. — Надо влево уходить.

Тот коротко кивнул.

Сверху закапало. Стихия выползла из засады.

Теперь они шли вместе, в паре шагов друг от друга. Пару раз миновали останки пирамид. Заботливо выложенные туристами камни были разбросаны поверх свежевыпавшего снега. Даже гадать не нужно, чья работа. Прячущееся в молоке существо явно обладало зачатками разума.

Уклон пошел вниз, и это придало сил. Дракоша пер вперед как танк, не разбирая дороги, не оглядываясь. Пару раз он упал, но тут же поднялся, и, не отряхиваясь, продолжил путь.

Когда впереди в тумане проступил уводящий наверх курумник — Игорь сплюнул. Была надежда, что они уже спускаются к руднику. Была. Но, черт возьми, снова подъем! Сверху посыпались камни. Подул ветер, снося со склона рваные клочья тумана. Сдирая покров с согбенной фигуры, застывшей наверху. Игорь даже на таком расстоянии увидел, как бесформенная тварь поднимает тонкой лапой камень и кладет его на другой, сооружая пирамидку.

— Смотри! — окликнул друга Игорь. — Наверху!

Существо замерло, повернуло к ним голову, словно сова. Визгливо крикнула:

— Вон она!

И бросилась наутек. Недостроенная вешка осыпалась, камни с шорохом покатились вниз. Рыжего в ней не осталось. Но это была та же тварь, что шаталась возле палатки.

Просто рыжее она положила им позже, на выстроенном ею пути из чертовых вешек. Со значком «Sex-инструктора».

— Куда нам? — спросил Дракоша.

— Не знаю… — признался Игорь. — Не знаю…

— Тогда алга, — зло бросил друг и полез наверх, за тварью. — Что бы это ни было — я это грохну.

Игорь отбросил, наконец, палку, оставив только топор и поспешил следом.

Дракоша вырвался вперед, шустро помогая себе руками. Лезвие ножа то и дело лязгало по камням. Игорь едва поспевал за другом. Нога отзывалась болью на каждый шаг. Первым наверх вскарабкался Толик. Встал, распрямился.

И в этот миг камень, на который ступил Игорь, пошел вниз. Следом за ним, лавиной, поехал склон. Что-то врезалось в голову, и в глазах потемнело. Плоть гор осыпалась, увлекая Игоря за собой. Плечо взорвалось болью. Что-то хрустнуло в колене.

Мир перекувырнулся, еще один камень прилетел в лоб, но движение остановилось. Сверху что-то кричал Дракоша. Звуки булькали, но потихоньку прорывались наружу.

— …е? …е? И…. ы ..е?

Пока, наконец, не оформились в:

— Игорь, ты живой? Живой? Игорь, ты где?

Игорь пошевелился. Левое плечо отозвалось резкой болью. Ему ответило колено. Только не перелом. Только не перелом!

— Я иду! Игорь, ты где?! — донеслось сверху.

Дракоша медленно спускался, вглядываясь в низину. Видел ли он его? Игорь попытался сесть. Отбросил в сторону камень, навалившийся на грудь. Повернулся на правый бок. В колене стрельнуло. Черт. От боли выступил пот.

Игорь посмотрел наверх, в поисках друга. Сердце екнуло.

За спиной Тоши стояла горбатая фигура. Она росла, поднимаясь над приятелем.

— Толик, — прохрипел Игорь. — Сзади!

Ветер унес слова прочь. Дракоша будто бы услышал предупреждение, обернулся. Поднял руку с ножом, но застыл. Паучьи лапы твари распрямились, существо, покачиваясь от ветра, поднялось над человеком и… засветилось. Розовый свет разлился по камням. Тоша не шевелился.

— Толик… — просипел Игорь. Рванулся, поднимаясь. Зашипел от боли. — Толик!

Дракоша медленно встал на колени перед тварью. Задрал голову, завороженно глядя в лицо монстра, изрыгающее свет. Существо укрыло приятеля собой, словно зонтиком и стояло над ним без движения, пока Толик не упал. Розовое свечение погасло.

Игорь поднялся на ноги. Колено резало, словно в него натолкали гвоздей. Плечо горело огнем. Жидкий металл разливался по телу, но топор все еще был в руке. Все еще в руке.

Тварь на четвереньках спускалась по склону, осторожно пробуя камни тонкими лапами. Теперь она не боялась. С одним путником такие чудища расправляются без проблем, это уж точно. Может, она жила в этих горах всегда, загоняя по одному туристов, охотников и каких-нибудь других чудаков, забредших в безлюдный край. Может, прилетела откуда-нибудь из космоса и так устанавливала контакт с местной фауной. Неважно.

Нет таких монстров, которых не смог бы победить человек.

— Игорь, ты где? — проскрипело существо. — Игорь, ты где?

— Здесь я, сука. Здесь, — ответил он и поднял топор.

Тварь стала расти уже на подходе. Лапы вытянулись, поднимая серое склизкое тело ввысь. Три глаза зажглись розовым светом, и Игорь, запоздало, попытался заслониться ладонью, но тело не послушалось.

В груди дернулась паника. По коже скользнула волна тепла. Свет становился все ярче, все сильнее. Он согревал и обещал покой. Игорь бился в тюрьме порабощенного мяса и безмолвно орал от ужаса. От одежды поднимался пар.

Тварь сделала шаг, другой, покачиваясь, как акробат на ходулях. Нависла над Игорем. Ее образ дергался, таял в застилающей взор пелене. Существо становилось еще одной пляшущей кляксой перед глазами.

Он задрал голову, покорно впитывая в себя свет. С чудища капало.

Ноги подкосились, и Игорь грохнулся на колени, попав больной чашечкой прямо на камень.

— Сука… — врывалось из горла. Боль разорвала наведенный дурман, Игорь зажмурился и вслепую рубанул топором. Тук.

Сипящий визг резанул уши. Попал! Игорь врезал еще раз. Зашуршали камни, тварь отпрянула, заваливаясь на бок.

— Стоять, сука, — прохрипел он. Приоткрыл глаза, готовый отвернуться, если увидит розовый свет. Существо грохнулось на камни, лапы дергались, втягиваясь в хлипкое тело. Игорь рванулся к поверженному противнику. Колено резануло, нога подкосилась, и он рухнул на тварь сверху. Под пальцами оказалась склизкая плоть.

— Стоять сука, — заверещало создание. — Стоять сука!

Топор вошел в тело твари с чавканьем.

— сука-а-а-а-а-а….— завизжала та. В лицо что-то брызнуло, холодное, едкое. Игорь с остервенением выдернул инструмент из монстра, размахнулся и ударил еще раз. Затем еще.

И еще.

Среди камней одиноко завыл ветер. Лапы существа дрожали в агонии, вороша мелкие камни. Игорь отвалился в сторону, отер лицо, не отпуская топора. Голова кружилась, мысли путались. Он попытался встать, но вспышка боли вернула его на место.

— Сука… — выдохнул Игорь. Вывернул шею, чтобы посмотреть на склон, но не смог разглядеть среди камней тело Дракоши. Над ложбиной ветер гнал рваные щупальца облаков.

Черная лапа монстра дернулась еще раз и медленно распрямилась.

Порыв ледяного ветра швырнул в лицо мокрый снег, но Игорь даже не дернулся. Продрогший, уставший, израненный, он нашел положение, в котором было комфортно. Почти тепло.

Очень хотелось спать. Игорь положил голову на камень, показавшийся мягче любой подушки. Умом он, конечно, понимал, что отключаться нельзя. Что надо подниматься. Но… Вряд ли получится добраться даже до тела Дракоши.

Вспомнились слова отца, про то, что даже великие охотники бессильны перед стихией.

— Хер… — выдавил из себя Игорь. Шумно выдохнул и перевалился на бок. Отбросил топор, оперся рукой о холодный камень. Увидел в нескольких метрах от себя треккинговую палку и пополз к ней.

Подъем до Толика занял не меньше получаса. Друг лежал на боку, из уголка рта свисала струйка слюны. Игорь осторожно присел рядом. Проверил пульс, хоть и понимал, что ничего не услышит. Нахмурился. Даже замерзшими пальцами он почувствовал, как бьется жилка на шее друга. Живой…

Толик заворочался, перевернулся на спину и всхрапнул.

— Обезьяна… — с улыбкой выдохнул Игорь. — Сучья ты обезьяна.

Он сунул руку в карман абсолютно сухой, почти горячей, Тошиной флиски, откуда торчал пакет с пачкой сигарет. Посмотрел вниз, на сломанное тело монстра. Достал зажигалку. Та плевалась дохлыми искрами, но огня не давала. Игорь непослушным пальцем крутил колесико, вкладывая в движение всю накопившуюся в душе злость, и когда огонек задрожал, втянул его в сигарету. Откинулся на камни, втягивая вязкий дым. Уставился в небо.

В тумане проступила далекая вершина. Ветер чуть притих, будто впечатленный случившимся внизу.

Игорь смотрел ввысь, понимая, что уже не встанет. Вяло пыхтя сигаретой, он наблюдал за несущимися там облаками. Голубые пятна неба, прорывающиеся сквозь хмарь, оставили его равнодушным.

Когда окурок ожег губы, Игорь вяло сплюнул его и закрыл глаза. Тело теряло чувствительность. Плохой признак.

Но хотя бы не холодно.

Глаза сомкнулись сами собой.

***

— Стасик! — вскрикнула Юля, проснувшись. — Стасик?!

Перед глазами таял розовый свет, вымывая из памяти что-то важное. Что-то необычное. Девушка потрясла головой. Пещера?! Как она очутилась в пещере?! Юля поднялась на ноги, слушая влажный метроном подземных капель.

— Стасик?

— А, — отозвался муж сонным голосом. Через миг дрема в нем уже исчезла:

— Юля? Где мы?

— В пещере, — чувствуя себя полной дурой, ответила девушка. Под ногами сухо зашуршало. Песок? Слева виднелся просвет.

— Я тебя не вижу, — сказал Стас. Он был совсем рядом. Юля полезла в карман штанов, где лежал перочинный нож со встроенным фонариком. Слабенький луч света скользнул по влажным стенам. Выдернул из темноты белое лицо Стаса.

— Что за пещера?! — закрылся тот рукой.

Пол был покрыт скелетиками. Крошечные черепа, тонкие косточки.

— Ой, — сказала Юля.

— Чье-то логово, — успокоил Стас, оглядываясь. — Мелкий хищник. Леммингов жрет. Крупных костей нет, не бойся.

Юля медленно пошла в сторону просвета, морщась от хруста под ногами. Осторожно выглянула наружу. Широкая расщелина вела куда-то наверх, где по синему небу неторопливо плыли облака.

Последнее, что она помнила — это как их накрыла непогода. Стас пробовал найти прямой путь, не возвращаясь к перевалу, но они вышли к скальным отвесам. Затем отправились по компасу южнее, надеясь найти спуск. Насквозь промокли. На коже от воспоминаний о страшном холоде высыпали мурашки.

Она потрогала себя — одежда сухая. Да как это вообще возможно?

А потом Стас сорвался. Точно. Сорвался. Она отчетливо помнила рыжее пятно на камнях, где он лежал. Помнила, как звала его. Как искала путь вниз.

И все. Больше ничего.

— Стасик?! Ты цел.

— Голова болит, — ответил муж. Он встал рядом с ней, на лбу багровела шишка. — А где моя куртка?

Они выползли из расщелины и оказались на плато. Потеплело. Ветер ласково касался волос, будто знал о чем-то. Будто пытался поддержать. У входа стояли их рюкзаки. Мокрые насквозь.

Рядом кто-то собрал пирамиду из камней. Такая же тура стояла метрах в пятидесяти правее.

— Как ты меня туда затащила-то? — сказал Стас. Приобнял супругу, чмокнул в щеку. — Спасительница!

— Это не я… — сдавленно произнесла Юля.

— Тогда кто? — удивился он.

В небе, словно смеясь, закричала птица.

Уткоробот и Злобные Свиньи (Ленинградская область, Ломоносовский район)

Красный Уткоробот преодолел море лавы и вышел прямиком к порталу. Стальные ноги дымились от жара, но Уткоробот не боялся. Он встал напротив Злобной Свиньи и поднял раструбы огнемётов.

— Сдавайся, злодей! — прокричал Уткоробот.

— Нет. Ахахаха! Я порабощу эту планету!

— Я не дам тебе это сделать!

— Ахахаха! Тогда ты познаешь мой гнев! — последнюю фразу увлёкшийся Миша произнёс вслух. Замер. Красный карандаш застыл над листком бумаги. Шея сама втянулась в плечи.

— Придурок! — немедленно отреагировали сзади. Кулак больно ткнул в спину.

— Кто обзывается тот так и называется! — буркнул Миша, не оборачиваясь. Весь класс смотрел на него. Учительница вышла, оставив первый Б на рисование. Она часто так делала, а когда возвращалась от неё неприятно пахло. От папы так пахло, когда приезжал дядя Олег и они на весь вечер запирались в кабинете и смотрели взрослые фильмы, а потом выносили оттуда пустые бутылки.

— Факт! Факт! — сидящий на последней парте Гаврила вытянул средний палец.

— Это плохо! — сказал Миша. Недавно он спросил у родителей что значит средний палец и слово «факт», и пока папа странно улыбался, поглощая суп, мама напряжённо объясняла, что так делают только плохо воспитанные мальчики. Что это неприлично.

— Мишенька-писенька, — продолжил Гаврила.

— Перестань! — возмутился Миша. — Это некрасиво!

Одноклассники зашумели, переключившись на новое развлечение. Карандаши легли на столы. Кто-то засмеялся противно, издевательски. Миша угрюмо прикрыл лицо руками, чтобы не видеть смеющихся над ним лиц. Только Глеб смотрел понимающе, но не вмешивался.

Папа говорил, что, если задирают — нужно не реагировать. Если же ударили — то бить. Бить, и не бояться, что ударят сильнее.

Миша же всё равно боялся.

Он посмотрел на свой рисунок. Красный Уткоробот стоял напротив Злобной Свиньи и не ведал страха. Из рук героя бил огонь.

Зажигалка в кармане словно нагрелась. Хотелось взять её, щёлкнуть кнопкой и увидеть, как гудит острое пламя, которое даже на ветру не гасло. Его талисман, тайно взятый из ящичка на кухне. Вот бы сжечь Гаврилу как Злобную Свинью в третьем эпизоде второго сезона его любимого комикса Красный Уткоробот.

Который Миша придумал сам!

В спину опять ткнули. От обиды захотелось плакать. Но снова вспомнился голос папы:

«Мужики не плачут»

Что он понимает. Он большой, сильный... а Миша маленький.

Опять тычок, уже болезненный.

— Отстань от меня! — крикнул он, обернувшись. Гаврила выставил перед собой два кулака с выставленными средними пальцами и водил их перед лицом Миши, одновременно показывая язык. Глаза его были как у жабы. Выпученные и глупые.

— А то что? Расплачешься, Мишенька-писенька? — проквакал Гаврила.

Миша схватил со стола учебник и бросил обидчику в лицо.

В ответ тот нелепо взмахнул руками, защищаясь, класс взвыл от веселья, но шум-гам прервал властный голос Марии Петровны.

— Это что за бардак?! — рявкнула она с порога.

— Мария Петровна, Погостин кидается! Он в меня книгу кинул! — запричитал Гаврила.

— Погостин, это правда?

Учительница прошла к ним, забрала «Азбуку» со стола Гаврилы и нависла над Мишей. Книжка хлопнула о стол.

— Он первый начал! — попытался защититься Миша, но взгляд Марии Петровны не сулил ничего хорошего.

— Ещё одно замечание, Погостин! — отрезала та. Вернулась к себе, села на стул и взяла в руки телефон. Глянула на класс поверх очков и сказала:

— Рисуйте.

А затем погрузилась в экран. Нечестно. У детей на время занятий телефоны и умные часы забирали, а она половину урока проводила за смартфоном. Миша посмотрел исподлобья на коробку, куда складывали все «гаджеты», как говорил папа. Сундук с сокровищами, отобранными перед уроком у всех ребят.

У всех, кроме Миши. Потому что мама и папа сказали, что ему рано. Что они хотят, чтобы у него было детство. Чтобы он бегал и играл.

Как может телефон с играми помешать детству — Миша не понимал. И это тоже обижало. Даже часы, которые подарила тётя Мила — лежали у отца в кабинете, потому что «Зачем они тебе, ты всегда с нами, а в школе они тебя только отвлекать будут»

Жизнь несправедлива!

Миша взял карандаш, но рисовать уже не хотелось. Особенно скучное задание, которое выдала Мария Петровна. Нарисуйте домик и дерево. Зачем ему рисовать домик и дерево? У него есть домик, и есть два сосны рядом. А Красного Уткоробота нет ни у кого!

— Тебе пиздец, — прошептал позади Гаврила.

— Мария Петровна, Соколов говорит плохие слова! — пожаловался Миша, но учительница лишь шикнула на него, только на миг оторвавшись от телефона. Прервала властным жестом детский гомон.

Миша уткнулся в рисунок. Отложил карандаш в сторону и посмотрел на Глеба. Его лучший друг, высунув язык от усердия, рисовал домик с печной трубой. Словно почуяв взгляд, мальчик поднял голову и широко улыбнулся. Украдкой показал большой палец, мол, всё отлично.

От этого на душе стало полегче.

На динамической паузе Гаврила нашёл Мишу в коридоре. Сбил с ног, будто играя. Ударил ботинком по коленке.

— Придурочная ябеда, — сказал обидчик. Миша поднялся, отряхнулся. Скрепыши, которых он показывал Глебу, рассыпались по полу. И тот, что был в виде осьминога, оказался под кедами Гаврилы.

— Я не ябеда! — крикнул Миша. — Не ябеда. Отдай, это моё!

Жабоглазый издевательски передразнил его, и толкнул в плечо.

— Ябеда!

«Надо уметь постоять за себя. Даже если тебе страшно — надо. Лучше пасть в бою, чем прослыть трусом» — зазвучал в голове голос папы. Но что если Гаврила разозлится ещё больше?

— Что молчишь, ябеда? — Гаврила ударил его в плечо. — Что молчишь, придурочный?

Товарищи Гаврилы стояли за его спиной и смеялись.

И тогда Миша ударил, как мог. Но не попал. Одноклассник увернулся от нелепого и слабого тычка и в ответ врезал в глаз. От боли вся смелость исчезла в один миг. Миша схватился за лицо и громко заплакал.

— Что это такое? — послышался голос Елены Павловны, учительницы математики. — Что такое? Соколов?! Опять ты?!

— Он первый меня ударил! — завопил тот.

Миша плакал, растирая слёзы по лицу. Он ненавидел школу. Здесь его постоянно обижали. А когда приходила мама разговаривать с учительницей — та рассказывала, что всё в порядке. Что это дети. Что это солицизация. Или как-то по-другому.

— Погостин? Покажи, что у тебя, — тёплые руки Елены Павловны отняли ладони Миши от лица. — Ох-ох. Пойдём, пойдём со мною. Холод приложим.

Глеб украдкой собрал скрепышей и протянул другу. Зажав в кулаке резиновые фигурки, Миша потопал с математичкой в кабинет к медсестре. Глаз болел и опух. Слёзы текли не останавливаясь. Миша всхлипывал, шмыгал носом. Но когда к лицу приложили что-то холодное — стало чуточку полегче.

— Это Соколов тебя ударил? — спросила Елена Павловна.

— Да. Он меня всё время обзывает и обижает.

— Драться нехорошо. Если бы ты его не ударил, он бы тебя не обидел.

— Обидел бы! — вспыхнул Миша. Посмотрел на учительницу здоровым глазом. Какие же взрослые ку-ку, всё время говорят разное. То драться нехорошо, то драться надо.

Миша хотел, чтобы его просто никто не трогал. Чтобы можно было целыми днями смотреть мультики, рисовать, играть в лего майнкрафт и, может быть, когда он станет взрослым, купить себе игровую приставку и играть в настоящий майнкрафт!

Чтобы не было школы, не было Гаврилы Соколова. Была только мама, папа и Глеб.

Он снова всхлипнул.

— Позвоню твоему папе, — сказала Елена Павловна. — Подержи пока.

Миша послушно прижал к лицу что-то холодное и твёрдое. Папа будет ругаться. Какой плохой день. Папа, услышав имя, Гаврилы вечно стискивал зубы и цедил неразборчиво. Взгляд его сразу менялся, в нём появлялось нехорошее. Но мама подходила к нему, обнимала и шептала что-то на ухо, отчего папа оттаивал.

— Не надо, — жалобно пискнул Миша.

— Не переживай. Всё будет хорошо!

С урока правописания его отпустили, потому что приехал папа. Елена Павловна проводила Мишу до выхода. Потрепала волосы, на прощание, развернулась и ушла.

А Миша остался у двери, чувствуя на себе взгляд охранника. Тот смотрел на него отстранённо, с задумчивой улыбкой, и словно смеялся в пышные усы. Все над ним смеялись. Школа плохая. В детском садике было лучше.

Он тяжело вздохнул и вышел из двери. Папа стоял у машины напротив калитки. Большой, широкоплечий, в камуфляжных штанах и тёплой куртке. Махнул рукой, приветствуя, и Миша потопал ему на встречу, опустив голову.

С деревьев падали жёлтые листочки. Моросил дождик. Накинув капюшон, Миша зашагал быстрее, таща в правой руке сменку. Рюкзак с динозавриком бил по спине.

— Что стряслось, боец? — спросил папа.

Вместо ответа Миша поднял лицо. Глаз опух, отчего смотреть приходилось через щёлочку. Было очень стыдно.

— Кто? — ледяным голосом произнёс папа.

— Никто, — буркнул Миша, вывернулся из-под тяжёлой руки и полез в машину. Сел в кресло, застегнулся. Посмотрел на улицу. Папа всё ещё стоял, глядя на школу. Затем он залез в карман, вытащил пачку сигарет, резким жестом выдернул одну и закурил. Выпустил клуб дыма, не сводя взора с жёлтого дома за забором.

Разозлился. Точно разозлился.

Миша вытащил из кармана скрепышей. Разноцветные фигурки его успокаивали. Разглядывая их, он ждал, когда папа докурит и думал, что сказать.

Наконец, открылась дверь. Папа сел на место водителя. Пахнуло сигаретным дымом, и Миша поморщился. Запах ему не нравился.

Ключ повернулся в замке зажигания. Машина завелась, пиликнула. Проснулось радио.

— Соколов? — спросил папа.

Миша шмыгнул носом. Кивнул.

— Ты ответил ему?

Миша кивнул ещё раз, краснея от того, что обманывает.

— Хорошо. Лучше умереть, чем дать себя унизить, — сказал папа. Машина тронулась с места.

Миша смотрел, как удаляется школа, как пролетают мимо пятиэтажки, проступающие сквозь осеннюю листву. Дома он попросит мультики. Папа включал ему иногда «Чёрного плаща» и «Мишек Гамми», потому что считал современные мультики барахлом. «Они ничему не учат, ужимки да возгласы, а тут настоящие герои, характеры» — говорил он. Миша любил «Бубу», но ему не давали его смотреть. «Чёрный плащ» тоже хороший, вот только Буба гораздо смешнее.

— А где мама?

— В городе, — сказал папа. Он был какой-то необычный. Холодный и собранный.

Машина выкатилась на трассу, понеслась мимо частного сектора. Их дом находился в двух деревнях от школы. Пятнадцать минут езды. Чаще всего Мишу забирала мама, но иногда у неё не получалось и тогда приезжал папа. Как сегодня. А значит за мороженным они не поедут. Папа не любил магазины.

Но несмотря на это в душу возвращался покой. О неприятности с Гаврилой напоминал только заплывший глаз. Школа гадкое место. Хорошо, что занятия идут только четыре часа, их можно перетерпеть.

— Папа, мы проехали наш поворот! — сказал он, когда автомобиль двинулся дальше по трассе.

— Знаю.

— Почему?

— Надо поговорить с папой твоего Соколова.

— Не надо!

Страшно представить, что будет потом в школе. Гаврила от него совсем никогда не отстанет.

— Пожалуйста, папа, не надо.

— Я должен показать тебе, как должен вести себя мужчина. Если в школе сделать ничего не могут — это сделаю я. Давно пора было. Нельзя терпеть такое.

— Папа!

— Тихо! — повысил голос он. Миша притих испуганно. Посмотрел на скрепышей, украдкой бросил взгляд на папу, потому что хотелось достать зажигалку. Тот держался за руль двумя руками и пальцы его почему-то были белыми. Но взор почувствовал, глянул в зеркало заднего вида.

— Всё будет хорошо.

Соколов жил с отцом на отшибе Серебрянки. К его дому вела через поле дорожка и заканчивалась во дворе. Забора у них не было. Зато были две собаки. Об этом рассказывали ребята из школы. Они же говорили, что мама Соколова умерла год назад.

Миша жалел Гаврилу. Он не мог себе представить, что такое, когда мама умирает. Он боялся смерти и не мог сдержать слёз при мысли, что родителей когда-нибудь не станет. Папа всегда на это говорил, что не стоит переживать. Что когда придёт время уходить — жизнь уже настолько будет не в радость, что смерть встретишь с облегчением. Миша делал вид что понимает.

Рядом с тёмным домом был пристроен сарай. «Приора» Соколовых стояла чуть в стороне, на брошенных на землю досках.

Машина остановилась между нею и сараем. Папа отстегнул ремень безопасности, повернулся к Мише.

— Сиди тут. Не выходи. Я быстро.

— Па-а-ап...

Отец наклонился к нему, взъерошил волосы с улыбкой.

— Всё будет отлично.

И вышел.

Из двух будок, разматывая цепи, выбрались псы. Забрехали хрипло. Папа только глянул на них, и собаки притихли, как по мановению палочки. Самая здоровая изумлённо наклонила голову набок, а та, что поменьше — юркнула обратно в будку и обстреляла незнакомца настороженным лаем.

Дверь отворилась, на улицу вышел Соколов старший. Очень худой, такой же лупоглазый, как и Гаврила. Почти лысый. Миша знал, что у него чёрные зубы. Видел в школе, когда за Соколовым приезжала ржавая приора.

Папа что-то сказал ему. Указал на машину пальцем.

Выпученный взгляд уткнулся в Мишу. Рот раскрылся в кривой ухмылке. По спине пробежались мурашки, и Миша отвернулся. Дотронулся до зажигалки. Красный Уткоробот выдержал бы этот взгляд! Встретил бы его смело!

Миша зажмурился, сжал кулачки, а затем резко поднял голову и повернулся к взрослым. И как раз в этот момент папа ударил отца Гаврилы в лицо. Тот упал на землю, злобно ощерился и ловко вскочил на ноги. Папа был больше, тяжелее. Как медведь. Он что-то проорал неразборчивое, указал на машину опять, затем на дом. Из будки выскочила собака, осмелев, но с визгом остановилась, когда закончилась цепь. Её старший товарищ был осторожнее, но и он не смог дотянуться до людей.

— Сожгу... — послышалось Мише сквозь лай. Голос папы так изменился...

Соколов старший улыбался гнилыми зубами, щерясь. Что-то плюнул в лицо папе. Скрепыши в потных ладонях Миши слиплись в один неразъемный комок. Кожу головы закололо сразу во многих местах. То, что происходило на улице было неправильно.

Ещё один удар, но Соколов увернулся и врезал папе ногой между ног, от чего несокрушимый великан согнулся пополам, и в следующий миг в руке гнилозубого откуда-то появился молоток. Голова папы мотнулась в сторону, и он грохнулся на землю без движения.

Соколов старший молча обрушил ещё один удар.

Миша онемел от ужаса. Всё показалось ему ненастоящим. Абсолютно всё. И утренние хлопья за столом, с мамой и папой. И «Чёрный плащ», которого так хотелось посмотреть. И даже ненависть к школе.

Всё померкло. Остался только лежащий на земле отец и стоящий над ним гнилозубый лысый монстр. Который медленно распрямился, отёр кровь с лица и посмотрел на Мишу.

Снова огляделся, почесал затылок и пошёл к машине.

Миша отстегнул ремень безопасности и дёрнулся вперёд, чтобы нажать кнопку блокировки дверей. Щёлкнули замки. Отец Гаврилы приблизился. Потянул за ручку. Оскалился чёрными зубами и вернулся к лежащему папе.

— Пап вставай! — сквозь слезы прошептал Миша. — Пап! Пожалуйста!

Соколов старший перевернул тело, обыскал карманы и вытащил брелок с ключами. Встал, показал их Мише, а затем подхватил папу за ноги и с трудом поволок к сараю. Руки отца безвольно волочились по земле.

Гнилозубый протащил тело мимо машины, заглядывая в стёкла и зло улыбаясь. Затащил папу в сарай и закрыл дверь. Вновь огляделся.

Миша трясся в кресле, вцепившись в ручку двери. Слёзы заливали лицо, но он не смел стереть их. Он боялся даже на миг закрыть глаза.

Сколов старший постучал в стекло и поболтал перед ним брелоком. Нажал кнопку и замок снова щёлкнул.

Миша с криком надавил на блокировку. Клац. Соколов дёрнул за ручку, яростно скривился.

Клац. Дверь распахнулась.

— Не надо, пожалуйста. Не надо. Я не играю. Я так не играю! — завопил Миша. — Я не играю!

Соколов старший выволок его из машины, заткнул рот вонючей ладонью, оглядываясь, и потащил в дом. Едва захлопнулась железная входная дверь, он ударил Мишу по лицу и бросил на пол. Запер засов.

— Не надо. Не надо, — всхлипывал Миша.

Внутри пахло сыростью, перегаром, грязным бельём. Над дверью висела лампочка без плафона, на одиноком проводе. Папа говорил, что так нельзя делать...

Папа...

— Что с папой?! — сквозь рыдания выдавил он.

— Пизда ему, ублюдок, — сказал Соколов. — И тебе пизда.

С молотка в руке мужчины капала кровь. Он положил его на полочку рядом с дверью. Замер, разглядывая добычу. А затем шагнул к нему.

— Пожалуйста не надо! — заголосил Миша. Худые, но сильные руки подхватили его за куртку, как щенка. Он брыкнулся, отбиваясь, но получил такую затрещину, что потемнело в глазах.

Соколов отволок его к двери в подвал. Распахнул её и швырнул Мишу вниз по лестнице. В плече стрельнуло болью, затем ожгло затылок. Упав на сырой бетон Миша заверещал от боли.

— Заткнись, блядь, — сказал голос в пятне света, и наступила темнота. Вонючая, сырая, скрывающая во мраке невиданных чудовищ. Захлёбываясь слезами, Миша пополз по ступенькам наверх, забарабанил в дверь. Сопли текли рекой, голова болела. От едких запахов тошнило.

— Выпустите! Выпустите! — завизжал Миша. Ручка нашлась, но сколько он ни дёргал дверь — та не шевелилась.

Что-то хлопнуло, лязгнуло металлом. Во дворе едва слышно завелась папина машина.

— Папа! Папа-а-а-а-а! Мам-а-а-а-а!

Наступила тишина. Миша прижался спиной к двери, всхлипывая, и размазывая слёзы по лицу. Темноты он боялся и до сих пор спал с ночником. Папа говорил, что это нелепо, что монстров не существует. Что если кто и может навредить, так это другие люди, а не темнота, но мама всегда заботливо включала в розетку лампочку в виде машинки, и Миша засыпал, держась взглядом за огонёк.

Здесь царила кромешная тьма.

Внизу что-то пошевелилось. Пробежались по полу маленькие лапки. Миша полез в карман, вытащил зажигалку. Щёлкнул. Маленький огонёк лишь осветил руки, а тьма стала лишь гуще. Что-то вновь прошуршало внизу.

Что-то страшное.

— Выпустите меня, — проскулил Миша. Голова болела, кружилась. — Я хочу домой...

Зажигалка нагрелась, и он отпустил кнопку. Папа говорил, что огонь не игрушки. Что в его детстве соседский мальчик играл со спичками и спалил дом. Дом, который его родители строили много лет.

«Ты же не хочешь спалить наш домик?» — улыбался он.

Перед глазами встал окровавленный молоток. Затем лежащий на земле папа. Несокрушимый, смелый, почти как Красный Уткоробот.

Миша сжался в комочек, пристально глядя во тьму. Скорчился на ступеньке, уткнувшись лбом в холодный бетон. Зубы клацали друг об друга. Руки тряслись.

И почему-то страшно клонило в сон.

Его разбудил стук двери. И голос:

— Что, блядь, мудак, довыёбывался? Я тебе сученышу сколько раз говорил — сиди, блядь и не отсвечивай.

— Он первый начал! — послышался виноватый голос Гаврилы.

— Хуервый! Говнюк мелкий. Пидор.

Послышался звук затрещины. Гаврила всхлипнул.

— Пасть закрой! Не пацан что ли, ныть будет тут?!

— Выпустите! — крикнул Миша.

— Па... — севшим голосом сказал Гаврила. — Кто это?

— Твоё домашнее задание, блядь! — гаркнул Соколов старший. — Ща ты у меня его отработаешь по красоте, сученок.

По двери, за которой сжался Миша, ударил кулак.

— Заткни рот, говнюк, а то к папаше отправишься!

— Па... Это... Погостин? — тихо и испуганно произнес Гаврила.

— Хуёстин. Довыябывался, сука? Папку ещё подставил.

— Как он здесь...

— Каком кверху, завались! — ещё одна затрещина. — Сука говорил не отсвечивать, дебил! Хуле ты лезешь ко всем?!

Миша дрожал на ступеньке. Темнота в подвале пугала его меньше голосов снаружи.

— Пиздуй на кухню! Жри. И пасть не разевай, мне побалакать надо.

Послышались шаги, осторожные, детские. Гаврила остановился у двери.

— Сука, бегом! — рявкнул гнилозубый. А затем голос его изменился. Стал вкрадчивым, спокойным:

— Здравствуйте! Светлана Ивановна? Это папа Соколова...

— Мама! — завизжал испуганный Миша, но входная дверь захлопнулась, оборвав его вопль. — Мамочка!

Светлана Ивановна — это мама! Он звонил маме! И если кричать громко — она услышит. Миша забарабанил по двери, вопя так, что заболело в груди. Он бился о металл, как птица о стекло, бросаясь на него всем телом.

Потом упал, тяжело дыша. Зачем он звонит маме?!

— Ты что тут делаешь, Погостин? — тихо спросил оказавшийся за железной преградой Гаврила.

— Гаврила, открой, пожалуйста. Открой! Я тебе всех скрепышей отдам! У меня много! Дома ещё есть. Открой, Гаврила! Он звонит маме!

Тот не ответил. Стоял за дверью, молча.

— Гаврила?!

Торопливые шаги растворились в доме. И входная дверь снова открылась. Мимо протопал Соколов старший. Ушёл куда-то в дом. Оттуда послышался разговор на повышенных тонах. Затем вскрикнул Гаврила.

Тьма вновь пошевелилась. От воздуха подвала кружилась голова. Резкие запахи разъедали горло.

Миша вдруг понял, что по-прежнему сжимает в левой руке скрепышей. Разжал ладонь, бросая их во тьму. Подумал о папе, о том, что он обещал взять Мишу на рыбалку на выходных. Что не будет больше выходных. И папы не будет.

Вой вырвался из груди. Звериный, тягучий. Миша обрушился на дверь, барабаня кулаками.

— Ненавижу! Ненавижу! — орал он. — Ненавижу!

Быстрые шаги из глубины дома добрались до входа в подвал. Лязгнул засов. На пороге показался взбешённый Соколов старший. Вверх взметнулась рука, и от удара по голове у Миши потемнело в глазах. Осев, он потерял равновесие и снова скатился с лестницы.

В пятне света рядом с фигурой гнилозубого появилась его крошечная копия. Гаврила.

— Па...

Ещё одна затрещина, и в проеме остался только Соколов старший.

— Любишь лезть ко всем, говнюк? — сказал тот упавшему сыну. — Мужика играешь?

Щёлкнул выключатель. Лампочка выхватила из темноты подвала стеллажи с барахлом. Коробки. Канистры. Банки. Большие пузатые бутылки с мутной жидкостью.

— Пиздуй!

Соколов старший столкнул вниз Гаврилу.

— Лезешь в драку, будь готов убить! — гаркнул ему вослед гнилозубый. Мальчишка упал рядом с Мишей, ошеломлённо глядя наверх. — Иначе нехуй лезть!

— Па!

Соколов старший неожиданно спокойно отвернулся, исчез из проёма, но вскоре вернулся назад с молотком. Положил его на верхнюю ступеньку.

— Его папашу я успокоил. Будет честно если ты сделаешь тоже самое с его ублюдком. Ты начал — ты и закончишь.

— Па! — крикнул, сев, Гаврила. Бросил быстрый взгляд на Мишу. — Папа!

Дверь в подвал захлопнулась.

Миша торопливо отполз от одноклассника подальше. Уткнулся плечом в канистру. Гаврила же смотрел на выход, будто не верил, что его заперли. Встал, хромая, поднялся наверх и стукнул по металлу:

— Я не буду! — гаркнул он. — Я не буду этого делать! Никогда!

Гаврила пнул дверь. Уселся на ступеньку, на которой Миша провёл несколько часов. Нахмурившись посмотрел на собрата по заточению. Оттолкнул ногой молоток.

— Не буду! — сказал он.

Миша молчал. Он очень сильно устал. Из тела словно выкачали всю жидкость, глаза пересохли.

— Я случайно, — сказал Гаврила. — Я не хотел так.

Миша не ответил. Мальчик наверху лестницы был гостем из другого мира. Из враждебного мира злых свиней. Но в подвале не было Красного Уткоробота, чтобы победить врага. Был только маленький Миша.

От пола веяло холодом, чёрные пятна потёков масла блестели от света лампы. Канистра рядом пахла очень противно. Он встал, нашёл какую-то грязную тряпку, забился в угол подальше от канистр и укрылся ею, настороженно наблюдая за Гаврилой.

Тот демонстративно уставился в другую сторону.

Так прошло не меньше часа. В доме царила тишина. Потом со двора послышался собачий лай, едва заметный. Звук просочился из узкого окошка под самым потолком подвала. Миша вздрогнул, посмотрел туда.

Гаврила повернулся, насупившись.

Хлопнула входная дверь. Тяжёлые шаги остановились у подвала. Лязгнул засов.

— Сидишь, блядь? — рыкнул Соколов. На лице алело две царапины.

— Пить хочу, — угрюмо сказал отцу Гаврила.

— Ты отсюда не выйдешь, пока не закончишь, — процедил гнилозубый. Посмотрел на Мишу. — А ты, щегол, смотри кого я принёс.

Он исчез из проёма, а затем, пыхтя, перекинул через порог большой свёрток. Отодвинул ногой сына, крякнул, дёргая ношу на себя и сбросил её с лестницы.

Гаврила завопил. А Миша без движения смотрел на то, как по ступеням падает тело мамы. Внутри всё умерло. Слёз не было. Не осталось ничего. Злобные Свиньи победили. Одноклассник плакал наверху, что-то вопил, а Миша смотрел на неестественно вывернутую шею того, кто ещё день назад читал ему сказку про Дракончика Тишку.

— Чё, блядь, заебись денёк, да? — Соколов старший отвесил подзатыльник сыну. — Хуйню бы в школе не делал — нормально бы было. Ты, блядь, лезешь, а мне разруливай! Сука.

Гаврила ревел в голос.

— Хорош верещать, — смягчился отец. — Добей мелкого пидора и всё будет ровно. Никто не хватится их. Сели они, блядь, в богатенькую тачку и умотали отдыхать на ёбанный Алтай какой-нибудь. Шито-крыто. Давай, ебашь!

Соколов старший захлопнул дверь.

Миша встал. Подошёл на дрожащих ногах к телу матери. Коснулся её щеки пальцем.

— Мам? — чужим голосом сказал он. Нажал чуть сильнее, продавливая холодную кожу. Гаврила наверху завозился, закричал:

— Это всё из-за тебя!

Миша лёг рядом с мамой, прижавшись к грязному пуховику. Закрыл глаза. В груди было больно, но слёзы не приходили.

— Это из-за тебя! Из-за тебя! — вопил Гаврила. Миша молчал. Папы нет. Мамы нет. Остались только Злобные Свиньи.

Одноклассник заплакал, по-звериному, в смеси ужаса и отчаянья. А затем утих и пошёл вниз, повторяя:

— Это ты виноват. Ты виноват. Ты! Ты!

Миша повернулся на спину. Гаврила спускался, зажав в руках окровавленный молоток. Медленно, словно продирался через сливочное масло. Лицо залито слезами. Глаза красные.

Злобная Свинья.

Он медленно поднялся ему навстречу. Молча. Без страха. Как Уткоробот.

Когда одноклассник ударил молотком, Миша, инстинктивно, словно защищаясь от подзатыльника отца, вскинул руку. Вскрикнул от боли в предплечье. Тяжёлый молоток вылетел из пальцев Гаврилы, грохнулся о бетонный пол, и мальчики сцепились.

Миша никогда не дрался. Только если в шутку, когда надо показать удар, а не ударить. Но сейчас он словно понимал, что нужно делать. Вцепился Гавриле в волосы, пока тот барабанил его по спине. Попытался оттянуть голову мальчика от себя.

Одноклассник извернулся, перекинув через себя Мишу. На пол упала канистра, что-то забулькало. Завоняло едко, противно, как на заправке. Одежда намокла. Встав на ноги, мальчики уставились друг на друга. Гаврила с ненавистью, Миша с пустотой. Он уже не видел перед собой человека. Перед ним хрюкала толстая, грязная свинья. С мерзким рылом, пародирующим лицо человека. И Красный Уткоробот готов был вступить в схватку.

Свинья хрюкнула, потопала вперёд, выставив перед собой руки-копытца. Завизжала. Миша попытался отмахнуться, но враг был сильнее. За спиной оказалось ещё что-то твёрдое, железное. Снова опрокинулось. Свинья забралась на мальчика, схватив за голову, ударила об пол. Сильнее, ещё сильнее. Миша вспомнил, как упал папа, и пнул врага коленом между ног. Оттолкнул хрюкающую тварь. Прошлёпал по мокрому полу к лежащему молотку. Наклонился.

Свинья ещё каталась в луже, визжа.

Миша подошёл ближе, глядя на жирную тварь, запихнутую в детскую одежду. Сальная кожа выпирала из рукавов, из-под воротника футболки, образовывая десятки подбородков. Глупые глазки моргали.

Он поднял руку с молотком, и тут свинья пнула его в колено. Миша упал, но оружие не выронил. Уткоробот никогда не выпускает оружие. Что-то снова грохнулось. На тело мамы повалился стеллаж, засыпав её банками. Огромные пузатые бутылки разбились о пол с глухими хлопками. Завоняло ещё сильнее.

Хрюкая, гадкая свинья попыталась убежать, забравшись на упавший стеллаж, но Уткоробот нагнал её. Молоток опустился на складки головы раз, другой. Третий. Лицо потеплело от брызг.

Дверь из подвала отворилась. В проёме стоял хряк. Лысая, сморщенная голова с висящими ушами повернулась, вынюхивая. Свин хрюкнул, и пошёл вниз. Огромный. Гораздо больше Уткоробота. Герою ни почем не дотянуться до жирного врага.

Поэтому Уткоробот попятился

Хрюкая, чудовище спустилось. Переползло через стеллаж, поскользнулось, упав на пол и перепачкавшись в вонючей жидкости, а затем склонилось над телом убитой свиньи.

— Уиииии! — завизжало оно. — Уииииии!!!

Уткоробот нащупал в кармане зажигалку.

— Уииииии! — хряк поднялся на ноги, в копыте влажно блеснул молоток. — Уиииииии!

— Сдавайся, злодей! — прокричал Уткоробот и поднял раструбы огнемётов.

— Уиииииии!

В подвале, залитом бензином и самогоном, щёлкнул пьезоэлемент.

Гости (Псковская область)

Он всегда любил прятаться, потому что искать скучно и чуточку страшно. Потому что… Вот ты стоишь в большой комнате у стены, считаешь, пытаясь вспомнить, что идет за цифрой шесть. То ли семь, то ли восемь. Но потом выбираешь восемь и продолжаешь, доходишь до десяти, выкрикиваешь волшебное заклинание:

— Я иду искать!

И поворачиваешься…

А дом молчит, и от этого становится больше, страшнее. Он меняется, когда звуки уходят. Что-то ломается вокруг. Что-то начинает проникать сквозь стены, заползать в темные углы и смотреть на тебя оттуда. Чуть слышно шептать непонятное.

И ты знаешь, что где-то прячется Славик и папа. Знаешь, что, если найдешь кого-то из них, странные гости убегут. Поэтому первым ищешь папу, потому что он большой, сильный и ему сложно забиться под кровать, или же залезть в шкаф. Значит, его найдешь быстрее. И тебе уже не до игр. Ты ищешь папу, чтобы тот отпугнул гостей, проникших в дом с улицы.

Ты, конечно, не плачешь. Не зовешь никого. Потому что тогда папа объявит стоп-игру, потому что он не любит капризы. И ты бегаешь по дому, шарахаясь от углов с гостями, и когда, наконец, находишь отца — то уже улыбаешься, уже не думаешь о плохом. Знаешь, что скоро придет пора самому прятаться.

Прятаться…

О, это волшебное ощущение. У Ленчика было любимое место: в шкафу, в прихожей, куда он забирался в джунгли висящих платьев, заставлял проход мамиными сумочками и коробками и замирал. Закрывал себе рот ладонью, чтобы случайное хихиканье не выдало Главного Места, и слушал. Папа никогда не искал молча. Он ходил по дому и задумчиво повторял:

— Куда же они подевались? Может быть, здесь, в прихожей?

Он открывал дверь, щелкал выключателем и разочаровано говорил:

— Нет, тут никого нет. Может быть, они в подсобке? Нет. Там темно, и они боятся.

Леня фыркал в ладошку, зная, что Славик уже несколько раз там прятался, и папа каждый раз радовался смелости братика, когда заглядывал в подсобку и его обнаруживал.

Рано или поздно отец всегда их находил.

Когда они в последний раз играли в прятки — была осень. Клены у шоссе стояли красно-желтыми, и если по дороге проезжали машины, палые листья поднимались с асфальта и будто пытались нагнать обидчиков. Светило солнце, отчего на улице стало красиво-красиво. Мама уехала в город, проведать бабушку, а папа оказался выходным, и потому весь день был посвящен играм. То в кита, то в бой подушками, а потом уже и в прятки.

Папа всегда играл честно, не так как дядя Леша, который, когда приезжал, считал до ста, сидя перед телевизором, и потом, не вставая, кричал на весь дом:

— Ах какие сорванцы, как хорошо спрятались, — а сам при этом слушал новости или смотрел футбол. Папа говорил, что дядя Леша так делает просто потому, что не хочет, чтобы его просили играть. Его никто и не просил, когда отец был дома.

В тот день Ленчик спрятался в своем любимом месте: в шкафу, за платьями. Здесь приятно пахло мамой. Папа ходил по дому, несколько раз останавливаясь у любимого тайника, громко удивлялся тому, что еще не нашел своих маленьких «нинздя». Леня не знал кто это такие, но ему все равно было приятно.

Папа уже нашел Славика на втором этаже, за диваном в игровой, и теперь искал Леню. А тот сжался в углу шкафа, тихонько, как мышка, но так, чтобы видеть щелку между дверцами. Папа приближался к его убежищу. Крадущиеся шаги были совсем рядом. Фигура заслонила просвет. Что-то коснулось плеча Лени, наверное, платье, но он едва не вскрикнул от страха, сдержавшись только благодаря азарту.

— Неужели Леня снова в шкафу? — сказал папа. — Не может такого быть!

Створки открылись, яркий свет пробился через колышущиеся лианы платьев. Папа раздвинул их, заглядывая внутрь, и Леня засмеялся.

— Странно, — сказал папа, глядя сквозь него. — А где он?

— Я т-у-у-ут, — весело замахал руками Ленчик, но папа закрыл шкаф и пошел дальше. Пошутил. Папа часто шутил. Леня попытался встать, но не смог. Посмотрел на ноги, но в темноте не сумел разглядеть, что с ними случилось. Тронул их руками. Пальцы скользнули по ткани штанишек, дошли до холодной кожи. Прикосновений своих он не почувствовал.

— Папа! — закричал Ленчик. — Папа, помоги! Папа-а-а-а-а! Папа, ножки. Что-то с ножками!

— Очень странно, — сказал папа. — И куда он спрятался?

Его шаги удалялись.

— Папа-а-а-а-а! — Леня ударил по стене шкафа, но рука бесшумно пролетела сквозь нее. Это испугало еще больше.

Дверь открылась. Внутрь заглянул Славик:

— Па, но я видел, что он сюда залезал.

— Значит, перепрятался, — ответил папа.

Брат смотрел прямо на Ленчика, но не видел. Нахмурился, совсем как взрослый. Затем задрал голову и изо всех сил крикнул:

— Ленчик, выходи, стоп-игра!

— Но я же тут, — жалобно протянул Леня. Слава пошарил между платьев, и его рука прошла сквозь коленки брата. В глазах защипало. — Славик, я тут!

Славик закрыл дверь. Запах в шкафу изменился. Стал холодным, чужим. Не в силах встать, Леня рвался из своего угла, но не мог сдвинуться ни на шажок. Голос папы изменился. В нем появилась тревога.

Потом он стал кричать уже зло. Сказал, что запретит приставку, если Ленчик не выйдет немедленно. Лене уже было наплевать на компьютерные игры, он и сам хотел выбраться, но не мог. Вскоре хлопнула дверь, и приглушенный голос отца позвал сына на улице.

Створки шкафа снова открылись, Славик сунулся внутрь, схватил мамины сумки и выбросил их. Затем принес стул, чтобы дотянуться до вешалок, и принялся сдирать мамины платья и кидать их на пол. Все это время Леня кричал и плакал, но брат его не видел, лишь повторял:

— Я видел, что ты сюда прятался. Я видел!

В глазах Славы дрожали слезы.

Слез было много. Когда вернулась мама, то долго кричала незнакомым голосом. Папа сдавленно отвечал ей что-то. Потом мама плакала. Они куда-то звонили, а Леня не мог пошевелиться, сидя в углу. Он хотел выйти. Он пытался стучать. И даже когда мама с мокрым от слез лицом развешивала свои наряды по местам, и платья проходили сквозь него, как призраки, он умолял его увидеть. Просил помочь выйти. Просил не оставлять здесь. Обещал, что больше так не будет, и если раньше это помогало — то сейчас нет. Дверь закрылась, отрезав Леню от света.

Затем они все ушли. Славик, мама, папа. Леня слышал, как завелась машина, как под колесами зашуршал гравий во дворе. Не веря в то, что происходит, он не переставал звать на помощь.

А потом пришли гости… Их мокрые пальцы касались лица, шепот, неожиданно, успокаивал, убаюкивал и совсем не нес в себе угрозы. И с каждым прикосновением время будто менялось. Сидя в кромешной тьме, Ленчик вздрагивал, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь. Но свет в доме не горел, и по нему шуршали гости…

Он не понял, когда вернулись папа и мама. Но едва они вошли, как в доме поднялся грохот. Хлопали крышки, гремело в подсобке и под лестницей. Обыскивающий дом папа всхлипывал, и это пугало еще больше. Мама постоянно кому-то звонила, на кого-то кричала. Славика Леня не слышал. Наверное, родители отвезли его к бабушке, в город.

Когда снова открылась дверца шкафа, то Леня не узнал папу. Красные глаза, перекошенное лицо. Папа срывал платья и бросал их на пол, как Славик совсем недавно, он скинул с верхних полок новогодние украшения, альбомы для рисования, гирлянды. Встал на цыпочки, разглядывая освободившееся место, будто надеясь, что Леня спит там, на узкой перегородке. Потом выгреб из шкафа все ботинки, сапоги, сумки, коробки из-под обуви. Несколько раз провел по стенке дрожащей рукой, будто не веря глазам. Его ладонь прошла мимо, и Ленчик попытался за нее ухватиться.

Папа замер, глядя в угол. Посмотрел на свои пальцы. Губы его задрожали, он сел прямо в груду вещей и заплакал. К нему подошла мама. Леня видел, что сначала она хотела положить ладони ему на плечи, но затем опомнилась, скрестила руки на груди.

Черные пятна под глазами делали маму похожей на ведьму из страшной сказки.

Леня уже и не пробовал кричать. Просто смотрел на родителей, как будто мультик в телевизоре, в страхе, что сейчас его выключат. Папа, наконец-то, встал. Резко подошел ко второму шкафу и принялся выбрасывать вещи уже из него.

— Дверь на улицу запирать надо было! — зло сказала ему мама.

— Да пошла ты, — огрызнулся он.

Леня заткнул уши пальцами и зажмурился, а когда открыл глаза — платья висели на месте, дом молчал. Гости же были тут. Шептали, трогали его. Он отмахивался, задевая мокрые тела, но они все время возвращались. Скользили по шее, по спине, заползали под футболку и возились там. Леня вздрагивал от отвращения, пытался поймать их под тонкой тканью, но с каждым разом прикосновения становились все менее раздражающими.

В какой-то момент он перестал плакать. Все смешалось так, словно ты пересмотрел перед сном телевизора и не можешь уснуть, цепляясь взглядом за ночник напротив кровати, и замечая, как рывками светает за окном. Леня просто сидел в углу и ждал. Не знал, чего именно. Не знал, сколько времени. Не мог спать, не хотел есть и пить.

Гости возились рядом, ползая по нему, и он уже не отмахивался.

Дом изменился. Время изменилось. Оно тянулось, как ириска, и одновременно мигало, как лампа на датчике движения, того, что повесил над крыльцом папа. Леня не понимал его течения. Может, прошел час, а может и день. А может и годы… Часто он пытался вспоминать что-то хорошее, как советовала ему мама, когда они ходили к зубному. Представлять доброе. Пляж на их озере. Сосиски на костре. Он мог думать об этом бесконечно, но… Песок покрывался чем-то серым, вода темнела, а вкусняшки мокли и покрывались черными пятнами. Память уходила.

Дом теперь принадлежал гостям. Ночью и днем. Люди покинули его.

Хотя папа иногда заезжал. Леня узнавал шаги отца, вытягивался в струнку и кричал, надеясь, что на этот раз будет услышан. Но… Папа будто обходил шкаф стороной, лишь один раз заглянул внутрь и сгреб часть маминых платьев, скомкал и бросил в сумку, а затем долго-долго стоял, смотря в темные недра, пока не захлопнул дверцы. Пару раз с папой приезжал кто-то еще, и они много говорили, кричали. С кухни что-то звенело, а потом оттуда слышался храп или приглушенные рыдания. Леня тянулся к дверцам шкафа, упирался в них пальцами, но не мог сдвинуть.

Его семья всегда была где-то рядом и одновременно очень далеко. И он каждый раз вздрагивал, когда щелкал замок входной двери, а доски в прихожей скрипели под чьими-то ногами. Каждый раз надеялся.

Но шкаф никогда не открывали. Темные гости же больше не уходили, и они с Леней привыкли друг к другу. Мальчик обнимал их, вспоминая, как забирался раньше в кровать к родителям и ложился между ними, наслаждаясь их теплом и запахами. И надежда выбраться превращалась во что-то другое. Во что-то темное.

Гости тоже пахли приятно. Они жалели его, заботились о нем. Иногда опутывали руки, и тогда Леня дотягивался до дверец шкафа, приоткрывая их. Напротив было окно, и за ним виднелись деревья над шоссе. То покрытые белыми шапками снега, то зеленые. Он смотрел на дождь, на солнце. Иногда — на прячущиеся среди листвы фонари, раскрашивающие ветви по ночам. Мир за пределами дома казался чужим, враждебным, но безумно красивым. Окно напоминало о чем-то из прошлого. Чем-то похожим, куда он мог смотреть часами, вместе с братом. От этого было теплее.

Папа приезжал все реже, и в такие дни гости иногда прятались, оставляя Ленчика одного. Опять. Леня звал их. Просил вернуться, но они будто боялись ходящего по пустому дому человека. Наверное, именно тогда он стал злиться на отца. Он ведь бросил его, не нашел, а теперь еще мешал быть с ним тем, кто не отвернулся!

Но когда в следующий раз дверь отворилась, и Леня увидел папу — то злость улетучилась. Он не сразу узнал отца. Тот был весь в черном, с белыми прожилками в прежде темных волосах, его лицо будто помяли и расправили. Глаза запали. Он смотрел на оставшиеся мамины платья пустым взором. А потом, как сломанная кукла, стал снимать их и складывать в большой чемодан. Бережно, аккуратно. Не так как в прошлый раз. Леня наблюдал за ним молча, не понимая, почему он так изменился.

А когда рядом с ним появился еще один дядя, то не сразу узнал в нем Славика. Он стал высоким, как папа. Тоже весь в черном. Над верхней губой росли усы. Леня заволновался, заворочался, но теплые тела гостей окутали его, успокаивая. Сегодня они не ушли, лишь настороженно следили за людьми.

Брат и папа не разговаривали. Славик молча помогал отцу укладывать мамины платья в чемодан и почему-то плакал иногда поднося ткань к носу. Когда дверь шкафа закрылась, Леня еще долго смотрел в щелочку между дверцами и ему, неизвестно по какой причине, было больно. Будто он потерял даже больше, чем всё.

Когда дом снова замолчал, внутри неприятно тянуло. И даже гости не могли унять тревогу. Сидя в своем углу, он пытался вспомнить лицо мамы, но оно было словно затянуто паутиной. Что-то стирало маму из головы. Оставался лишь силуэт и волосы. Все остальное — серый гнилой полиэтилен, облепивший фигуру… Скрывающий все старое…

Однажды папа снова заглянул в шкаф. Он был совсем сед. Усталый, хромающий отец, чьего лица Леня почти не узнавал, показывал дом мужчине и женщине с большим животом. Они ходили по полу в ботинках, и Ленчик вспомнил, как кто-то близкий ругался на это. Кто-то стертый. В нем вспыхнула злоба, но семья зашевелилась, обнимая покрепче.

Слов людей он почти не понимал. Будто бы уже их слышал, но что они значили… Леня просто наблюдал, пока не закрылась дверца. И нервничал, предчувствуя перемены. В его дом пробрались чужаки…

Шкаф стали открывать чаще. Гораздо чаще, и это его бесило. Леня щерился каждый раз, когда внутрь заглядывала незнакомая женщина, развешивая свою одежду и расставляя коробки, совсем как когда-то делала… другая. Он рычал, когда небритый мужчина запихивал на верхнюю полку шапки или брал их оттуда. Конечно, новые жильцы не слышали живущего в шкафу Леню.

По ночам он просил семью обвить руки и открывал дверцы, никогда не закрывая. Наутро незнакомцы с раздражением их захлопывали. Женщина, лишившаяся живота, требовала от мужчины что-то, и тот с отверткой возился с петлями, ворчал, показывал, что дверцы работают как надо, но наутро все повторялось, и он снова лез в шкаф с инструментом. А потом стал приходить раньше и, увидев распахнутое нутро Лениного тайника, лишь тихонько прикрывал его, опасливо глядя наверх, в сторону спальни тех, кто жил тут раньше. Ночами оттуда часто раздавался противный визг. Леня хотел выползти и добраться до второго этажа, чтобы прекратить этот крик, но семья никогда не трогала его ноги, а покинуть угол сам он не мог.

Поэтому Леня сдирал висящие на вешалках вещи, а иногда бил семьей по стене шкафа. Глухие стуки вызвали небритого мужчину со второго этажа, он осторожно подходил к створкам. Под грузным телом скрипели половицы. Потом он тихонько открывал дверцу, светил внутрь фонариком, и семья убегала. Леня бессильно скалился, ненавидя вынужденное одиночество и глядя в слепо таращащиеся глаза человека.

Женщина стала вешать платья в другом конце шкафа, с подозрением глядя на угол, откуда на нее смотрели невидимые, но ненавидящие глаза. Мужчина, проходя мимо, всегда ускорял шаг. Семья же была недовольна выходками Ленчика. Иногда она и вовсе не приходила. Он звал ее, он просил прощения, а потом сладко нежился в объятьях, обещая больше никогда не безобразничать. Но однажды не выдержал, и, распахнув дверцы шкафа, выкинул наружу все коробки, какие мог.

Новые жильцы даже не положили их обратно. Мужчина оттащил их в соседний шкаф. Женщина орала на него, держа на руках плачущий сверток, и указывала на убежище Лени. Требовала чего-то. Небритый лишь отмахивался и крутил пальцем у виска. А потом захлопнул дверь, и что-то щелкнуло снаружи.

Семья же ушла и больше не навещала Ленчика. Он слышал, как она ползает по дому, как шепчется, но никто больше не приближался к шкафу. Никто не слушал умоляющих криков и обещаний. Леню снова предали. В доме же появился новый звук. Топот маленьких ножек, торопливый, неуклюжий. От счастливого детского смеха хотелось выть от зависти и злобы. Он понял, почему наскучил семье. Понял, что теперь ей нужен другой мальчик. Леня пытался разглядеть обидчика сквозь щель в шкафу, но не мог.

Запертый в своем углу, брошенный всеми, он днями и ночами неотрывно смотрел в узкую полоску света, пока однажды не услышал что-то знакомое. Что-то из той жизни, которая была у него когда-то. Внутри сладко потянуло.

— Раз, два, три, четыре, пять… — говорил кто-то, и Леня вытянулся в струнку. Когда-то, бесконечность назад, эти слова наполняли радостью. Когда он еще не потерял их смысл.

Что-то щелкнуло снаружи. Дверца шкафа открылась, и внутрь залез чужак. Глаза его горели азартом и забытым Леней счастьем. Тихонько хихикая, мальчишка пробрался в угол. Замер, прикрыв рот ладошкой.

Леня приподнял руку. Со всех сторон хлынула семья, опутала его, согрела, ее шепот превратился в крик. Жадный, голодный. Она хотела чужака. Хотела так, что скользкие тела обжигали кипятком. Семья сжимала сильнее и сильнее. Кто-то кричал громче всех, убеждал, что Леня не пожалеет. Что это он забрал Леню много лет назад, и подарил семье дом. Что надо торопиться! Ведь связь между потоками тает. Осталось сделать последний шаг, но им нужен новый братик. И Леня должен взять его, иначе исчезнет, растратив себя на мостик между временами. А они не хотят этого. Потому что они — семья. Каждый их них когда-то построил свою переправу. В шкафах, в чуланах, в землянках. И каждый раз семья становилась больше, сильнее.

«Возьми его!» — ревела она.

Ленины губы скривились, пальцы согнулись корявой лапой. Этот мальчик был его шансом выбраться из ловушки. Освободиться. Скользнуть по деревянному полу прочь из шкафа. Объединиться с семьей.

Но… Когда он почти коснулся гостя, в памяти всплыло плачущее лицо человека, выбрасывающего из шкафа тряпки и водящего рукой по стене. Леня почему-то знал, что этот мужчина искал именно его. И что небритый будет также искать мальчишку. Будет плакать. Почему-то стало больно.

Он отшатнулся. Семья взвыла, и в ее голосах больше не было тепла. Она клонила руку Лени к чужаку. Она орала, что иначе нельзя. Что этот дом им нравится. Что второго шанса может не быть! Что они не возьмут его с собой! Им придется уйти. Придется искать новый дом, снова жертвовать кем-то из братьев, снова рисковать, поджидая того, кому выделено достаточно времени, чтобы провести их дальше. Снова прятаться, снова бояться. Ты не станешь одним из нас, кричали они, если упустишь его. Одумайся! Разве стоит это гадкое создание наших страданий?

Леня не шевелился. Рука дрожала в сантиметре от плеча гостя. Но тот вдруг дернулся, толкнул дверцу, распугивая тени. Снаружи кто-то тревожно ахнул, створки хлопнули, лязгнула защелка. Небритый испуганно закричал на сына.

Семья резко смолкла. Ругань человека таяла, будто шкаф улетал прочь. Свет померк. Наступила тьма и безмолвие, кружащиеся как на раскрученной карусели.

— Неужели Леня снова в шкафу? Не может такого быть! — рванулось откуда-то.

Дверцы отворились, яркий свет ослепил его, скорчившегося на полке. Смутно знакомый мужчина протянул к нему руки.

— А вот он где!

Леня ощерился, зашипел. И вырывался все то время, пока побледневший человек вытаскивал его из шкафа. Рычал, когда другой мальчик, которого он когда-то знал, совал ему в руки игрушки и все спрашивал:

— Папа, что с Леней? Папа, что с ним? Леня, это я, Славик! Леня, это Славик…

Он знал этих людей. Знал их. Но никак не мог вспомнить.

Content

Юрий Погуляй
Тёмные истории Северо-Запада

Я должен был закричать (Северная Карелия, Белое море)

Лето пришло (Ленинградская область, Карельский перешеек)

В глазах монаха (Вологодская область)

У вас одно новое сообщение (Санкт-Петербург)

Приют оцифрованных душ (Санкт-Петербург)

Собачка (Ленинградская область, Приозерское направление)

Нечто серое (Ленинградская область, Выборгское направление)

Древо (Санкт-Петербург)

Поезд мертвых (Карелия)

Белобородый (Новгородская область)

Уходи (Ленинградская область, Приозерское направление)

Великое будущее (Санкт-Петербург)

Импи (Ладожское озеро)

Овраг (Ленинградская область)

Мерячение (Мурманская область)

Лада Освобожденная (Санкт-Петербург)

Тепло родного дома (Псковская область)

Отвези меня на Кереть (Карелия, Белое море)

Вешки (Ловозерские тундры)

Уткоробот и Злобные Свиньи (Ленинградская область, Ломоносовский район)

Гости (Псковская область)