Анонимус

Калифорния на Амуре

© текст АНОНИМYС

© ИП Воробьёв В. А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

Глава первая. Жандарм и дипломат

23 июля 1885 года, утром, однако не так, чтобы очень ранним, а соответственно приличиям и служебному распорядку, то есть часов около девяти, из Главного дома Нижегородской ярмарки вышли два человека, или, точнее сказать, два служащих городского жандармского управления. Первый, повыше и более изящного сложения, был жандармский вахмистр Песцов, вторым шел унтер-офицер Огольцев. Оба были одеты в полную форму: при синих мундирах, той же расцветки фуражках, белых портупеях и красных аксельбантах, что, с точки зрения обывателя, делало их похожими друг на друга, как родные, или, по меньшей мере, двоюродные братья. Впрочем, человек опытный прекрасно умел различить детали и видел, что на погонах у вахмистра располагается широкий фельдфебельский галун, а подчиненный его может похвастаться лишь двумя узкими полосками, не говоря уже о таких очевидных вещах, как белый воротничок старшего по званию и белые же перчатки, каковых не было и быть не могло у нижнего чина. Кроме того, Песцов имел изящные, почти офицерские усики, а подносье унтера украшали два толстых пшеничных колоса, производивших необычайное по силе впечатление на женское население Канавинской слободы – как крестьянского, так и мещанского сословий. В остальном же, действительно, бравых служак трудно было отличить друг от друга, если только не иметь в виду чина и получаемого соответственно чину денежного содержания.

Так или иначе, оба жандарма всем своим видом являли наглядный символ благонадежности и отваги, каковой символ справедливо было бы отнести ко всему Отдельному корпусу жандармов, а не только к нижегородскому его управлению.

Главный ярмарочный дом, из которого сейчас вылупились на свет Божий оба жандарма, был зданием во всех отношениях замечательным – не так, впрочем, по архитектуре, как по содержанию. Николай Михайлович Баранов – нижегородский военный губернатор и изобретатель винтовки своего имени – с присущим ему изяществом и глубоким постижением самой сути предмета называл Главный дом «административным сердцем ярмарки». Это была чистая правда, тем более удивительная, что исходила она из уст человека, облеченного весьма значительной властью, а от таких людей рядовые обыватели, как правило, не ждут ничего, кроме головокружительного по силе вранья.

На время ярмарки, то есть с 15 июля по 25 августа каждого года в Главный дом непременным порядком переселялся сам нижегородский губернатор и вся его администрация. Здесь же получало временное пристанище и местное жандармское управление – гнездо законности и бдительности, коего вышеуказанные птенцы Песцов и Огольцев явились сейчас во всей своей красе на Главной площади.

Отсюда шагом хоть и не вполне парадным, но все же весьма внушительным, вахмистр и унтер-офицер проследовали в сторону торговых рядов Гостиного двора, окруженных Обводным каналом, созданным по проекту архитектора и строителя Августина Бетанкура. Означенный Бетанкур родился в Испании, но позже благоразумно признал выгоды и преимущества русской жизни и перешел в службу Российской империи, своим примером показав любознательным потомкам, что, хотя многие и стремятся уехать из богоспасаемого нашего отечества, никому не заказан также и въезд в него – со всеми истекающими отсюда последствиями.

Впрочем, до самих рядов Гостиного двора, которых в пределах Обводного канала насчитывалось двенадцать, жандармы не дошли, а двинулись вдоль по Царской улице в сторону Канавинской или, иначе, Кунавинской слободы. Если бы, однако, они все же направились бы через торговые ряды в сторону Спасского собора и далее, то увидели бы много интересного, вплоть до печально известной Самокатной площади, славной своими монументальными каруселями, называемыми местной публикой самокатами, и румяными барышнями легкого поведения, которые в любую погоду кокетливо на этих самокатах вращаются, заманивая в любовные тенета сладострастное мужское сословие. В сем двусмысленном районе праздные гости ярмарки обычно предавались развлечениям и безудержному разврату, каковой не исчерпывался совместным с барышнями посещением номеров, а простирался много дальше – вплоть до играемых тут же театральных представлений.

Правду сказать, на Самокатной площади ни полиция, ни тем более жандармы обычно не показывались, чтобы попусту не портить почтеннейшей публике праздничного настроения.

– Должно же где-то быть для людей и отдохновение сердца, – глубокомысленно замечал вахмистр Песцов, если вдруг в откровенных беседах возникало недоумение, отчего на Самокатах нет совсем никакой полиции и даже намека на нее, при том, что дела там иной раз творятся не только беззаконные, но и страшные – грабежи, отравления, убийства, взаимное лупцевание и прочие мерзости русской жизни, которые позже уроженец Нижнего Новгорода босяцкий писатель Максим Горький метко назовет свинцовыми.

Ну и, кроме того, порядок на Самокатах лучше любой полиции блюла здешняя публика, в первую очередь трактирщики, под недреманным оком и сильной рукой которых тут и происходило все вышеописанное веселье, не говоря уже о вещах более кардинальных, на которые, пожалуй, человеку непривычному, штатскому, и смотреть нежелательно.

Но, как уже говорилось, жандармы отправились в сторону Канавинской слободы, где во время ярмарки размещались иногородние и иностранные гости, которых тут оказывалось немало, включая даже и американцев, ежегодно закупавших здесь до миллиона аршин холста.

Оставив по левую руку затон Оки, вахмистр и унтер прошли до конца Царской улицы и вышли к Канавинской слободе, где располагалось множество гостиниц и постоялых дворов, самой разной, в том числе и весьма средней руки; некоторые не имели даже собственного имени, а на фасадах писалось лишь скромное «Гостиница и номера». Изобилие такого рода подворий объяснялось тем, что в страдные дни ярмарки город принимал в качестве гостей до трехсот тысяч человек – в то время, как собственного населения насчитывалось в нем немногим более двадцати тысяч.

В одну из таких безымянных гостиниц и зашли сейчас жандармы, и по суровому их виду вдруг сделалось совершенно ясно, что явились они сюда не из праздности, а по срочному государственному делу.

* * *

Справедливости ради стоит сказать, что Ганцзалину город не понравился сразу.

– Кругом одно жулье, – китаец с превеликим неодобрением выглядывал из гостиничного окна на улицу, пока Нестор Васильевич Загорский брился, стоя перед трюмо над тазиком мыльной воды. – Ворюги в этом Нижнем живут, сволота всякая! Аферисты, пройдохи и проходимцы, прохвосты и протобестии, помяните мое слово.

Не переставая бриться, господин заметил, что помощника его можно использовать в качестве ходячего словаря бранных слов. А впрочем, любопытно было бы узнать, что навело Ганцзалина на столь мизантропические мысли?

– Все, – категорично отвечал китаец, – все абсолютно. Помните, сколько нам стоил вчерашний ужин в тутошней богоспасаемой ресторации? Да за такие цены небесный огонь должен сойти на землю и испепелить к чертовой матери все городские трактиры. А здешние так называемые Китайские ряды? Никакими китайцами там даже и не пахнет. В каждой лавке – родимые русские рожи. Больше того скажу – китайских товаров там тоже нет, одна отечественная мануфактура, то есть те же рожи, но только в профиль!

– Тэ́мпора мута́нтур, эт нос мута́мур ин и́ллис, – хладнокровно прокомментировал Нестор Васильевич патетическую речь своего помощника. – Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними. Когда-то здесь в Китайских рядах действительно торговали китайским чаем. Больше того скажу – это был главный товар здешней ярмарки. Однако в начале шестидесятых торговля чаем в Нижнем начала угасать.

– Что – все разворовали? – осведомился Ганцзалин, свирепо раздувая ноздри.

Нет, просто в шестьдесят девятом году открылся Суэцкий канал, и китайский чай стали ввозить не из Кяхты, как раньше, а морем. После чего по России он стал расходиться, минуя Нижний. Отсюда и угасание Китайских рядов, и превращение их в русские.

– Ну, хорошо, – согласился помощник, – Бог с ним, с чаем. Но что вообще творится на этой ярмарке? Пьяные орут, карманники шныряют, непотребные женщины хватают за разные места верноподданных его императорского величества…

– А кой черт понес тебя на Самокатную площадь? – пожал плечами Загорский. – Погулял бы лучше по торговым рядам, в крайнем случае, заглянул бы в Спасский собор, привел в порядок душу и мысли.

– Что мне Спасский собор, – несколько заносчиво заявил китаец, – я хотел узнать жизнь народную.

– И что же – узнал?

Ганцзалин хмуро кивнул: узнал даже ближе, чем рассчитывал. И на общем фоне народных безобразий больше всего поразил его гостиничный коридорный, который при вселении с необыкновенным нахальством потребовал от Ганцзалина чаевых.

– «Пожалуйте от щедрот ваших на спасение души», – пискливо передразнил помощник незадачливого коридорного.

Нестор Васильевич слегка нахмурился, хотя бриться не перестал.

– Надеюсь, ты дал ему что-то?

Ганцзалин отвечал, что в Китае он бы с большим удовольствием дал наглому попрошайке в морду. Но здесь Россия, здесь другие порядки, здесь раздолье всяким жуликам и побирушкам. Он все это понимает, а потому, движимый гуманностью-жэнь и ритуалом-ли, дал-таки коридорному на чай две копейки. Тот был, кажется, не очень доволен, однако Ганцзалин не стал входить в детали и просто выставил его из номера.

– Ну, как не стыдно, надо было дать хотя бы гривенник, – укорил его господин.

– Гривенник? – возмутился китаец. – Проще удавить его собственными руками! Между нами говоря, он и на две копейки не наработал. Не те у нас доходы, чтобы деньгами бросаться направо и налево…

Он хотел добавить что-то еще, но Нестор Васильевич внезапно прервал его, подняв указательный палец. Несколько секунд он прислушивался к чему-то, потом покачал головой.

– Что? – спросил помощник, с подозрением глядя на него.

– Ты слышишь?

– Ничего я не слышу, – проворчал китаец сердито.

– Я тоже, – кивнул господин. – Это-то и странно. Какие-то люди остановились возле нашей двери, но почему-то не стучат в нее.

– Наверняка грабители, – заявил Ганцзалин решительно, – пришли нас обворовать, зарезать и расчленить.

– Уж и расчленить? – усомнился господин.

– Именно расчленить, – настаивал китаец, – чего еще и ждать от здешней публики? Обокрасть, убить и расчленить – вот все, на что они способны. С другой стороны, хоть какое-то для нас развлечение…

Как бы в ответ на его слова в дверь постучали. Стук был решительным, волевым, в некотором смысле даже начальственным.

– На грабителей не похоже, – покачал головой Нестор Васильевич, хладнокровно заканчивая бритье.

Ганцзалин подошел к двери и спросил, не отпирая ее.

– Кто там?

– Откройте, полиция, – после небольшой паузы отвечали снаружи.

– Точно, грабители, – с удовольствием заметил китаец. – Уже и запугивать начали. Я эту публику знаю. Попробуете открыть – мигом прирежут, только рожки да вошки останутся.

Не убоявшись, однако, печальных перспектив, обещанных помощником, Загорский кивнул помощнику. Тот повернул торчавший в замке ключ и отпер двери. На пороге стояли два жандарма: первым был вахмистр Песцов, за спиной его маячил унтер-офицер Огольцев.

– Его высокоблагородие господин надворный советник Загорский? – строго осведомился Песцов, глядя на Загорского поверх Ганцзалина.

– Точно так, – отвечал Нестор Васильевич, с любопытством разглядывая вахмистра.

– Здравия желаю, – проговорил тот, прикладывая два пальца к фуражке. – Жандармский вахмистр Песцов. Извольте, ваше высокоблагородие, следовать за мной.

– Изволю, – согласился Загорский, – только для начала скажите, куда и зачем.

Песцов отвечал, что согласно данному приказу, он должен препроводить его высокоблагородие в городское жандармское управление, а вот зачем – этого он знать не может, это господину надворному советнику, надо думать, объяснят прямо в управлении.

Такая туманная формулировка слегка удивила Загорского и вызвала хмурое неудовольствие у его верного Ганцзалина.

– Грубияны, – пробурчал он по-китайски, – голову бы им оторвать, чтобы впредь понимали как разговаривать с вышестоящими.

Загорский посмотрел на помощника с укором и отвечал тоже по-китайски, что бедные жандармы всего только добросовестно выполняют свой долг, и нет никаких оснований для столь экстраординарных мер, как отворачивание головы.

Песцов, разумеется, не понял, о чем переговариваются Загорский с помощником, однако ориентировался на интонацию. Он слегка откашлялся, но решительной физиономии не переменил и проговорил тоже весьма определенно.

– Имеется строжайший приказ доставить господина Загорского в управление. Что же касается любых вопросов, отвечать на них не имею полномочий.

Нестор Васильевич только головой покачал.

– Вот как? – спросил он. – Строжайший приказ? Выходит, дело серьезное?

– Серьезнее некуда, – отвечал Песцов, и усики вахмистра необыкновенно строго шевельнулись под носом, свидетельствуя о непреклонности его намерений.

– Что ж, – вздохнул Загорский, – последуем пока любезному приглашению господина фельдфебеля, а там видно будет.

Заперев за собой номер и покинув гостиницу, Загорский и Ганцзалин двинулись в путь, ведомые жандармами. Впереди с важным видом человека, исполняющего государственное дело, шел Песцов, за ним Загорский, потом Ганцзалин – и замыкал небольшую процессию унтер-офицер Огольцев.

Спустя каких-нибудь пятнадцать минут они уже входили в Главный дом. Как уже говорилось, на время ярмарки жандармское управление переезжало из города и располагалось тут на втором этаже, в непосредственной близости от полицейской части.

– Как у вас тут все мило, по-родственному, – заметил Загорский. – Там полиция, тут жандармерия – прямо благорастворение воздухов какое-то, а не ярмарка.

Вахмистр ничего не ответил на это двусмысленное замечание, но лишь постучал кулаком в белой перчатке в дверь, на которой красовалась табличка с нечеловечески длинной надписью: «Помощник начальника Нижегородского жандармского управления штабс-ротмистр Назаров Н. Н.»

– Войдите, – раздался из-за двери суровый баритон.

Песцов, внезапно утративший всю свою решительность, усатой пиявкой проскользнул в кабинет. Дверь за ним закрылась, но спустя несколько мгновений снова открылась и изрыгнула на свет божий вахмистра.

– Прошу, – сказал он, сдвигаясь в сторону.

Загорский шагнул мимо него прямо в кабинет. За ним было направился и Ганцзалин, однако был остановлен недреманной, если так можно выразиться, рукой Песцова.

– Только господин надворный советник, – сказал тот внушительно. – Разговор сугубо конфиденциальный.

Остановленный столь внезапно и столь неделикатным образом китаец взглянул на вахмистра с яростью. Бедный жандарм, конечно, не подозревал, что прямо сейчас рискует остаться без руки, которой он столь уверенно держал Ганцзалина за плечо. На счастье, Нестор Васильевич кивнул помощнику и велел подождать его возле двери. Обиженный китаец небрежно сбросил со своего плеча руку вахмистра и хмуро уселся на стул, специально поставленный возле двери для ожидающих посетителей.

Дверь за Загорским закрылась, и он остался один на один с хозяином кабинета, загадочным штабс-капитаном Назаровым. Кабинет был совершенно обычный: большой письменный стол у окна, по обе стороны от стола – два гамбсовских стула с гнутыми ножками, металлический несгораемый шкаф для хранения документации и вещественных доказательств, и в дополнение ко всему какой-то вместительный сундук в углу для неизвестных надобностей.

Надо сказать, что надворный советник по службе регулярно оказывался в кабинетах Отдельного корпуса жандармов и напугать его тайной полицией было мудрено. Однако, как и всякий почти российский поданный, он имел не то, чтобы предубеждение перед ее деятельностью, но, скажем так, относился к жандармам без особенного дружелюбия. Признаем, иногда они этого вполне заслуживали – особенно, когда в административном пылу хватали вполне добропорядочных обывателей по одному только подозрению, пугая их при этом до смертной икоты.

Однако надворного советника Загорского трудно было отнести к простым обывателям и еще труднее было его напугать, поэтому сейчас он спокойно смотрел с высоты своего роста на русую макушку господина Назарова, который сидел за обширным столом, покрытым зеленым сукном, и при появлении посетителя не только не соизволил встать со стула, но даже и головы не поднял от бумаг, которые он, очевидно, тщательнейшим образом изучал. Впрочем, такая неопределенность продолжалась совсем недолго.

– Ну-с, господин надворный советник, отдаете ли вы себе отчет в том, по какой причине были вызваны в жандармское управление? – басовитый баритон штабс-ротмистра, казалось, поднимался вверх прямо от поверхности стола, как будто бы с Загорским ни с того ни с сего вдруг заговорила сама мебель. – И понимаете ли вы, чем именно может это вам грозить?

Странная улыбка скользнула по губам Загорского.

– Разумеется, понимаю, – отвечал он иронически. – Вызван я был сюда потому, что задолжал вам двенадцать щелчков за проигранную партию в штос, и грозит это мне тем, что эти самые щелчки я вам, хоть и с некоторым опозданием, но благополучно выдам.

– Вот черт, – проговорил Назаров, поднимая на Нестора Васильевича круглое румяное лицо, на котором хитро горели голубые глаза, – как же ты меня узнал после стольких лет, да еще не видя моей физиономии?

– Руки, – коротко отвечал Загорский. – У тебя, Николас, со времен кадетского корпуса на безымянном пальце левой руки остался небольшой ожог… После неудачного химического опыта, помнишь?

Назаров озадаченно осмотрел свою левую руку, засмеялся, встал из-за стола и заключил надворного советника в дружеские объятия.

– Хотел тебя разыграть, но, как всегда, неудачно, – сказал он. – Какими судьбами у нас в Нижнем?

Загорский коротко отвечал, что в Нижнем он проездом и едет кое-куда по личному делу.

– Знаю я твои дела, – пробурчал Николас, – его превосходительство господина тайного советника сопровождаешь. Вчера во второй половине дня в город явились.

– А если знаешь, чего же спрашиваешь? – парировал Нестор Васильевич. – И, кстати сказать, ты-то сам как оказался в Нижнем, да еще и в должности жандармского командира. Ты ведь, насколько я помню, в драгунах служил?

Назаров только руками развел: не сошлись характерами с начальством. Один раз не сошлись, второй – вот он на все плюнул, да и перешел в жандармы. Служба не слишком почетная, зато нужная государству, да и оплачивается недурно. Но, впрочем, что это они все о нем да о нем? Пусть лучше Нестор скажет, как ему самому служится. Он ведь, как известно, по дипломатическому направлению пошел. Служба, кажется, недурная, вот только опасная немного…

– Опасная? – удивился Загорский. – Что же в ней опасного, позволь узнать?

– Ну, как же, – отвечал штабс-ротмистр, – ни для кого не тайна. Не ровен час, друже, на встречу с Создателем отправят. Иде же несть ни болезней, ни печалей, ни воздыхания, но жизнь бесконечная.

Загорский удивился: кто же это его отправит-то и почему вдруг?

– Да уж найдутся добрые люди, отправят, – как-то многозначительно отвечал Николас. – Возьми хоть других дипломатов. Кто-то же отправил на тот свет Грибоедова, Куммерау, или вот, к примеру, Александра Бёрнса? Разве же они не погибли страшной смертью при исполнении своих дипломатических обязанностей?

– Ну, ты уже берешь крайности, эксцессы, – пожал плечами надворный советник. – Все это случилось во время войны, в краях суровых, диких: Афганистан, Иран, Турция – и все в том же роде.

– Ну, а Маргари́? – прищурился Назаров. – Тот самый, Август Раймонд? Он ведь, кажется, погиб не во время войны и не в Афганистане каком-нибудь, а как раз в твоем любимом Китае…

Надворный советник нахмурился.

– Во-первых, не Маргари́, а Ма́гэри, – сказал он. – Во-вторых, не могу понять, чего ты от меня добиваешься своими жуткими историями?

Назаров обезоруживающе улыбнулся: да ничего он не добивается, просто рад видеть старого друга, сделавшего к тому же прекрасную карьеру. Известного, между прочим, не только как отличный дипломат, но и как замечательный детектив. Вот только что, скажите, такому гениальному детективу делать в дипломатическом ведомстве? Ему бы в их жандармском корпусе врагов отечества ловить. Вот бы где он с его талантами развернулся! Да он у них через пять лет был бы не надворным советником, а целым генерал-майором, звался превосходительством, вся грудь в орденах, а там, чем черт не шутит, и сам сделался бы шефом жандармов – с его-то умом!

– Понятно, – сказал Загорский, несколько успокаиваясь, – с этого и надо было начинать. Так бы прямо и сказал без околичностей, что вербуешь в жандармы. Мне, между прочим, уже от вашего шефа генерала Оржевского передавали кое-какие предложения на этот счет.

– И что ты сказал? – прищурился Назаров.

– Сказал, что подумаю.

– И что надумал?

– Ничего. Мне и в дипломатах неплохо.

Штабс-ротмистр вздохнул и уселся обратно за стол. Вот пусть только Нестор не обижается, а как был он дураком, несмотря на весь свой ум, так дураком и остался. Что такое, в конце концов, дипломатия? Нынче здесь, завтра там, а то еще загонят в какую-нибудь Антарктиду – и соси там лапу, околевай на морозе…

– Нет у нас с Антарктидой дипломатических отношений, – прервал его Нестор Васильевич, – хотя бы потому, что это и не государство никакое, а гигантский кусок промороженной земли. С кем там дипломатические отношения налаживать – с пингвинами?

Назаров только руками развел. Насчет Антарктиды это он, конечно, фигурально выразился. Пусть не Антарктида, пусть Африка. Сошлют в какой-нибудь Тунис и прыгай там с голой задницей по пальмам купно с аборигенами до конца жизни.

Загорский заметил, что у Николаса несколько превратные представления о быте и развлечениях тунисцев. Так или иначе, переходить в жандармы он не намерен. И, более того, удивлен, что его пытаются переманить, используя для этой цели его дружеские чувства к Назарову. Засим, пожалуй, он откланивается: перед отъездом еще хотел сходить посмотреть ярмарку, а вечером покидает Нижний.

Назаров опустил глаза – было видно, что ему немного стыдно за разыгранное перед Загорским представление.

– Ну, прости, Нестор, прости, – проговорил он сокрушенно. – Сам понимаешь, человек я подневольный, что велели, то и делаю. Хотя, признаюсь, и сам был бы рад видеть тебя в наших рядах…

Надворный советник отмахнулся – ничего, не стоит разговоров. Впрочем, беседа их все равно была полезна: он узнал, что за ним присматривают подопечные господина Оржевского, все равно как за бомбистом каким-нибудь. Хотя, видит Бог, бомбист и революционер из него никуда не годный.

Назаров только было открыл рот, чтобы ответить на этот ехидный пассаж, как дверь растворилась без стука и на пороге возник вахмистр Песцов. Вид он имел взволнованный, а аккуратные каштановые усики вздыбились, как будто при виде землетрясения. Штабс-ротмистр перевел на него недовольный взгляд.

– Ну, – сказал он несколько раздраженно, – что еще стряслось?

Вахмистр опасливо покосился на Нестора Васильевича.

– Мне заткнуть уши? – иронически осведомился Загорский.

Штабс-ротмистр секунду мялся, потом все-таки велел подчиненному говорить смело: его высокоблагородие наш человек, его бояться нечего.

– Так что позвольте доложить – господина Забелина убили, – слегка откашлявшись, промолвил вахмистр.

Назаров с грохотом поднялся, на пол повалился стул, на котором он сидел. Он вышел из-за стола, буравил взглядом сжавшегося вахмистра.

– Как – убили? – рявкнул он. – Кто?!

– Острым предметом в бок, по видимости – ножом, – вытянувшись во фрунт, отвечал Песцов. – Прямо в доме у мещанина Шкодина, он там комнату снимал.

– Вот дьявол! – сказал Назаров. – Только этого для полного счастья нам и не хватало!

И в полном расстройстве уселся прямо на стол. Загорский с интересом следил за эволюциями его лица, на котором ярость быстро сменилась глубоким разочарованием.

– Позволь спросить, дорогой Николас, что за птица этот Забелин, что ты о нем так скорбишь? – осведомился Нестор Васильевич.

– Едем со мной, по дороге расскажу, – Назаров поднялся и решительно пошел к выходу. Загорский пожал плечами, встал со стула и двинулся следом. Последним кабинет покинул вахмистр Песцов.

* * *

Убийство случилось в той самой Канавинской слободе, каковая на время ярмарки делалась пристанищем для гостей города. Идти было недалеко, чуть более версты, однако, разумеется, штабс-ротмистр не пожелал бить ноги и вместе с Загорским поехал в слободу в служебном экипаже.

– Значит, я теперь уже ваш человек? – осведомился Нестор Васильевич у штабс-ротмистра, пока экипаж, покачиваясь на мягком рессорном ходу, нес их по Царской улице. – Ты, Николас, все-таки записал меня в жандармы помимо моей воли?

– Я записал, я и выпишу, – кратко отвечал Николас.

Загорский только улыбнулся на это. Ну, а все же, кто таков был покойный Забелин? Назаров отвечал, что Забелин был революционер, народоволец и, возможно, даже бомбист. Находился под негласным надзором полиции, совсем уже было изготовились они его брать, и на тебе – зарезали.

– Любопытно, – покачал головой Загорский. – Я полагал, что после убийства государя все революционные организации были разгромлены или самораспустились.

– Все да не все, – отвечал Назаров. – У этой гидры всё еще растут новые головы. Фамилию Лопатин ты, конечно, слышал? Он недавно вернулся в Россию, чтобы воскресить «Народную волю».

– Насколько я знаю, Лопатин арестован, – заметил надворный советник.

Николас кивнул: верно, арестован. Однако сколько таких лопатиных сейчас по всей Руси – известно ли ему это? И никому не известно – при том что они, безусловно, есть. Отдельный корпус жандармов ловит эту публику широким бреднем, но они, словно рыбешки, между пальцами ускользают. Вот недавно удалось выйти на Забелина, обрадовались – ан нет, кто-то его прикончил.

– Думаешь, товарищи по борьбе постарались? – спросил Загорский.

– Ничего пока не думаю, – угрюмо отвечал штабс-ротмистр. – Хочу для начала место убийства осмотреть.

Надворный советник кивнул головой: разумно. Сперва факты, а уж только затем – выводы.

Глава вторая. Революционные червонцы

Жилье мещанина Шкодина было обычным деревянным одноэтажным домом с голубыми наличниками на окнах и двускатной крышей. При входе их встречал средних лет жандармский унтер, таращил глаза от усердия.

– Где хозяин? – спросил Назаров, заходя в дом.

– В комнате у себя сидит, вашбродь, заперли, – отвечал жандарм. – Привести?

– Не надо, пусть ждет пока, – махнул рукой штабс-ротмистр.

Унтер провел начальство и Загорского через сени мимо кухни с беленой русской печкой прямо в горницу, которую Шкодин отвел жильцу.

Загорский быстрым взглядом окинул комнату. Стол с белой скатертью, кружевные занавески, расписной комод, в красном углу – иконы. Спас, слева от него Богородица, справа – Николай Угодник с лицом скорбным и недоверчивым. Деревянный пол покрыт длинным домотканым половиком, идущим через всю комнату. На вбитом прямо в стену железном крючке – подвешенные за ремень серые брюки. Два упавших стула: один – недалеко от входной двери, другой – у дальней стены. По правую руку от входа – большой открытый резной сундук, по левую руку, у окна – железная кровать, застеленная пестрым покрывалом. На кровати – раскинувший руки и застывший в страшной неподвижности труп в синей сорочке, с огромным кровавым пятном с правой стороны живота.

– Так и нашли, на кровати? – спросил Назаров.

– Так точно, – отрапортовал унтер.

– Кто нашел?

Как оказалось, труп был найден хозяином дома, мещанином Иваном Шкодиным, который самого убийства не застал, поскольку как раз отправился в мелочную лавку. Обнаружив покойника, Шкодин, по его словам, ни к чему не прикасался, а немедленно побежал за городовым. Прибывший на место городовой поставил в известность околоточного, от него о случившемся узнал и жандармский вахмистр Песцов. Поскольку убитый был лицом неблагонадежным и состоял под негласным надзором, бразды дознания немедленно взяли в свои руки доблестные жандармы, уголовный же сыск отстранили от участия в деле.

Несколько секунд штабс-ротмистр и надворный советник молча смотрели на убитого. Это был человек лет тридцати с небольшой бородкой и мягкими чертами лица, искаженными сейчас насильственной смертью, так что все лицо покойного смотрелось мученически, как будто перед тем, как убить, его еще и пытали.

– Что скажешь? – спросил Назаров у Загорского.

Тот пожал плечами.

– Да, собственно, ничего, кроме очевидного. Убийца левша: ударил ножом в печень, то есть бил левой рукой. Забелин его знал – сам впустил в комнату, спокойно сидел на кровати, удара не ожидал, а потому и сопротивления оказать не успел.

– Думаешь, не сопротивлялся? – усомнился Назаров.

– Вне всякого сомнения, – отвечал Загорский. – Ни на лице, ни на руках убитого ни ссадин, ни синяков. Кроме того…

Он наклонился к половику, отогнул край – стал виден прямоугольный кусок пола, более светлый, чем те места, где половика не было.

– Половик лежит, как лежал. Была бы драка, его непременно бы сдвинули.

Загорский опустил половик, выпрямился и продолжил.

– Очевидно, убитый убийцу знал, потому что в отсутствие хозяина впустил его в дом. Более того, с убийцей он был в хороших отношениях – на столе два стакана с вином, один почти пустой, другой – полный. Убийца от природы очень силен, но сейчас, вероятно, не в лучшей физической форме. Глаза, скорее всего, желтоватые, цвет кожи синюшный. Возможно, страдает метеоризмом.

Назаров посмотрел на него с удивлением: откуда Нестор может знать такие детали, особенно про метеоризм?

– Это просто, – отвечал Загорский. – Я полагаю, что убийца страдает циррозом печени, отсюда и желтоватые глаза, и синюшность кожи, и все остальное.

– Циррозом? – удивился штабс-ротмистр. – А до цирроза ты как доискался?

– Во-первых, один стакан из двух, стоящих на столе, наполовину пуст, другой полный. Скорее всего, именно полный стакан и есть стакан убийцы.

– Из чего ты это вывел? – полюбопытствовал Николас.

– Не стал бы хозяин наливать себе в стакан, если воздерживается от выпивки. Из полного стакана, забывшись, можно отхлебнуть, а из пустого – нет. Значит, не пил именно убийца. Идем дальше. По какой причине человек воздерживается от вина? Либо убеждения – например, он старовер, либо болезнь. Но религиозные убеждения трудно сочетаются с хладнокровным убийством. Следовательно, болезнь. Вино не показано при целом ряде заболеваний – к примеру, шизофрении, сердечных недомоганиях, циррозе печени. Я выбираю цирроз, и вот почему.

Надворный советник подошел к раскрытому сундуку. С левой стороны от него на полу темнело небольшое влажное пятно. Нестор Васильевич наклонился и осторожно коснулся пятна указательным пальцем. Потом поднес палец к носу, понюхал.

– Так я и думал – кровь, – кивнул он. – Это подтверждает мою версию.

Николас только руками развел.

– Помилуй, Нестор, – сказал он. – Ты, конечно, человек выдающийся, но все же будь любезен, объяснись. То, что ясно для тебя, совершенно непонятно для простого штабс-ротмистра вроде меня.

Загорский кивнул головой.

– Объясняю, – сказал он. – Забелин к сундуку не подходил, рядом с ним нет кровавых следов. Да и рана его слишком тяжелая, чтобы, получив ее, человек расхаживал по комнате. Следовательно, эта кровь явно принадлежит убийце. Кровотечения из носа – один из признаков цирроза.

– А если убитый просто расквасил ему нос во время драки?

– Никакой драки не было, – отвечал надворный советник.

– Из чего ты это вывел?

– Как я уже сказал, на руках Забелина нет никаких повреждений, которые непременно возникли бы, если бы он сцепился с убийцей. Кроме того, мы не видим следов драки в комнате.

Тут уже Назаров возмутился: как это – нет следов? А стулья на полу?

– Стулья – еще одно доказательство моей правоты, – отвечал Загорский. – Их обронили не в пылу борьбы, а случайно задев.

– И каким же образом это доказывает твою теорию про цирроз?

Нестор Васильевич улыбнулся. Николас, конечно, знает, что печень тесно связана с желчным пузырем. Больна печень – болен и желчный пузырь. Эти органы, помимо прочего, отвечают за ловкость перемещений в пространстве. Согласно китайской медицине, если человек вдруг начинает задевать и опрокидывать предметы вокруг, это первый признак поражения желчного пузыря.

– Черт знает, что за теория! – возмутился штабс-ротмистр. – А если человек неловкий, если он, наконец, просто тучный?

– Наш убийца никак не может быть тучным, – отвечал Загорский. – Взгляни на покойника. Он худощав.

– И что же?

– А то, что ударив Забелина, убийца забрызгал свой пиджак кровью. Идти в таком виде по улицам он не мог и потому надел пиджак покойника. А брюки, как видишь, остались висеть на гвозде. На тучного убийцу пиджак Забелина просто бы не налез.

– А куда он девал свой пиджак, окровавленный?

– Спрятал где-то в доме. Или, скорее, сунул в какой-то мешок и вынес. Вынес же он нож, не стал оставлять. Убийца, судя по всему, нам достался предусмотрительный.

Некоторое время Назаров ошеломленно молчал.

– Ну, предположим, что все так, как ты описал, – сказал он наконец. – Какая нам от этого польза? У меня тут на ярмарке сейчас двести тысяч приезжих, не говоря про нижегородцев – где и как я буду искать твоего худого левшу с циррозом печени?

Нестор Васильевич на это только плечами пожал: его дело – установить приметы убийцы, как с ними поступать – пусть господин жандарм сам решает. Впрочем, осмотр ведь не закончен, может быть, им удастся выяснить что-то еще, исследовав этот сундук, в котором, судя по всему, покойный держал что-то важное.

С этими словами надворный советник принялся за осмотр сундука. Сундук, впрочем, был совершенно пуст и, казалось бы, для осмотра не представлял никакого интереса. Однако Загорский, кажется, держался иного мнения.

– Чего ради здесь стоит пустой сундук? – задумчиво проговорил он.

Штабс-ротмистр пожал плечами: вероятно, это сундук хозяина. Может быть, постоялец им и вовсе не пользовался. На это надворный советник отвечал, что если бы сундуком не пользовались, он был бы закрыт на замок и в нем, скорее всего, лежала бы всякое тряпье. Однако он не закрыт и, более того – взломан…

И точно – на дужках сундука, куда вешался замок, были видны глубокие царапины, оставленные, вероятно, каким-то инструментом.

– Не каким-то, – поправил Назарова Загорский, – а обычным ломиком.

Николас кивнул и решил продемонстрировать дедукцию.

– Видимо, там лежало что-то такое, за чем и явился убийца, – глубокомысленно заявил он.

Загорский никак не отозвался на это мудрое замечание. Тщательнейшим образом исследовав сундук снаружи, он зачем-то вытащил из кармана носовой платок и провел им по пустым внутренностям сундука. Платок моментально перестал быть белым, но, похоже, Загорского это не сильно смутило.

– Ага, – сказал он, с интересом разглядывая платок, – кажется, что-то есть.

Он понюхал платок – один раз, потом еще и еще.

– Что ты там вынюхиваешь? – не выдержал Николас.

– Деньги, – коротко отвечал Загорский.

Штабс-ротмистр заметил, что деньги, как известно, не пахнут.

– Еще как пахнут, – отвечал надворный советник, – особенно, если недавно из типографии и краска свежая.

Назаров пожал плечами: ну, хорошо, пахнет деньгами, а где же сами деньги?

– Ты задаешь много преждевременных вопросов, – мягко укорил его Загорский. – Мы ведь еще даже толком не осмотрели тело.

Для осмотра был призван унтер-офицер, дежуривший в сенях. Под опытным руководством Загорского он обыскал труп. В заднем кармане брюк была обнаружены три десятирублевых купюры, немедленно перекочевавшие в руки Нестора Васильевича, который как-то незаметно взял все руководство следствием на себя.

– Прекрасная находка, – сказал Загорский, внимательно исследуя купюры. – Просто замечательная.

– Что тут замечательного? – недоуменно вопросил Назаров. – Не бог весть что – тридцать рублей.

– Нет, находка просто великолепная, – отвечал Загорский, не выпуская кредитных билетов из рук. – Убийца опустошил сундук, вытащил у Забелина бумажник с деньгами, но обыскивать как следует не стал – то ли торопился, то ли просто побрезговал. И на наше счастье, у покойника обнаружились три червонца.

Николас развел руками: он никак не мог взять в толк, что это за счастье такое – размером в тридцать рублей?

– Взгляни, – только и сказал надворный советник, протягивая ему одну купюру.

Жандарм повертел ее в руках, пожал плечами, понемногу приходя в раздражение: на что глядеть-то?

– Вот здесь, – сказал Загорский, – где извлечение из высочайшего манифеста о кредитных билетах. Слева внизу, пункт два.

Назаров почесал кончик носа, стал зачитывать вслух.

– «Кредитным билетам присвояется хождение по всей Империи наравне с серебряною монетой…»

– Бидетам, – перебил его надворный советник. – Не билетам, а бидетам. Вместо буквы «л» тут стоит «д».

Штабс-ротмистр поглядел на билет, на Загорского, снова на билет. Глаза его как-то странно загорелись.

– Хочешь сказать, червонцы фальшивые?

– Совершенно в этом уверен, – отвечал Нестор Васильевич, забирая у жандарма купюру. – Та же самая ошибка и на остальных червонцах. Билет образца тысяча восемьсот восемьдесят второго года, металлографская печать. Качество подделки очень высокое, это тебе не рисование и не двукратное копирование. Рискну предположить, что фальшивки производятся не кустарно, а типографским методом. Производятся и распространяются здесь, на подведомственной вашему управлению ярмарке. Если Забелин не просто имел при себе несколько фальшивых червонцев, а распространял их – а запах денег в сундуке говорит именно об этом, – представляешь, сколько таких червонцев разошлось уже по ярмарке? Надо отправить их в банк, пусть произведут экспертизу.

– Уже произвели, – мрачно проговорил Николас. – Вчера в Нижегородском купеческом банке при пересчете клерки обнаружили некоторое количество фальшивых червонцев. Та же история и в Александровском банке[1].

– Кто вносил деньги? – живо спросил Загорский.

Оказалось, деньги вносили разные купцы, при этом были там и фальшивые билеты, и настоящие, причем разного достоинства. Но фальшивыми оказались только червонцы. Сами купцы, разумеется, ни сном ни духом, деньги получали приказчики. Но от приказчиков тоже мало толку, через их руки столько проходит за день купюр, что упомнить, кто и когда платил, совершенно невозможно…

– Тем не менее, появился конец, за который можно ухватиться и распутывать это дело, – сказал Загорский. – Забелин, очевидно, был распространителем фальшивых билетов, хотя едва ли он действовал в одиночку.

– Зачем ему это, не понимаю? – пожал плечами Назаров.

– Ну, уж и не понимаешь, – усмехнулся Загорский. – Революционная – а тем более террористическая – деятельность требует денег. После убийства Александра Второго и разгона революционных организаций зарабатывать стало намного труднее. А господа борцы за народное счастье особенной щепетильностью не отличаются. Цель оправдывает средства – вот их девиз. Цель, как они полагают, у них высокая, так что средства годятся любые, в том числе и распространение фальшивых червонцев.

– Ты полагаешь, подпольная типография где-то тут, в Нижнем?

Нестор Васильевич покачал головой: не уверен. Скорее всего, Нижний – просто удобное место, чтобы быстро сбыть множество фальшивых купюр.

– Тогда откуда взялись эти купюры? – жандарм глядел на Загорского так, как будто тот заранее имел ответы на все возможные вопросы.

Надворный советник задумчиво почесал переносицу. Спустя мгновение лицо его просветлело.

– Вид на жительство, – проговорил Загорский. – У покойного должны быть документы, а там – место постоянного пребывания. Это может подсказать нам, откуда начинать поиски.

Назаров напомнил ему, что бумажник у Забелина украли, но надворный советник только головой покачал. Такие люди, как Забелин, не хранят документы в бумажнике – именно потому, что их легко украсть. Надо попробовать обыскать комнату более тщательно.

По приказу штаб-ротмистра жандармский унтер взялся за дело, засучив рукава, и спустя пять минут паспортная книжка Забелина отыскалась в запертом комоде.

Пятая графа, а именно «постоянное место жительства», сообщала, что мещанин Забелин Виктор Анатольевич приписан к станице Игнашиной Амурской области.

– Любопытно, – задумчиво сказал Загорский. – Впрочем, может быть, это ничего и не значит. Важнее сейчас понять, кто и почему мог убить Забелина. Если мы правы, и он распространял фальшивки, то убить его могли не другие революционеры, а его сообщники по преступному делу.

– С какой же стати им его убивать? – осведомился штабс-ротмистр.

– Скорее всего, фальшивомонетчики, которые курировали Забелина, заметили, что за ним следит полиция, – отвечал надворный советник. – Они посчитали, что это из-за фальшивых банкнот, испугались, что их раскроют и решили спрятать концы в воду. Забелин был убит, остатки фальшивых денег забрал убийца…

– О котором мы знаем только то, что у него, по твоему мнению, больная печень, – хмуро закончил Николас.

Отчаиваться рано, заметил на это Загорский, они ведь пока даже не допросили хозяина дома. Может быть, тот наведет их на какую-то мысль…

Штабс-ротмистр воспрял духом. И в самом деле, есть ведь хозяин дома, мещанин Шкодин. Как так вышло, что он ушел в лавку как раз, когда явился убийца – словно бы нарочно подгадал? Может быть, он-то и есть загадочный душегуб?

Нестор Васильевич покачал головой: едва ли. Во-первых, хозяин лавки подтвердит алиби Шкодина, во-вторых, зачем бы хозяину дома уносить пиджак убитого, наверняка у него довольно своей одежды.

Эти слова не очень понравились Назарову; он пробурчал, как было бы прекрасно, если бы убийцей оказался хозяин дома, тогда расследование пошло бы как по маслу.

Надворный советник на это только руками развел: увы, жизнь обычно идет совсем не так, как нам бы хотелось, это же самое касается и сыскного дела. Однако Шкодин, действительно, способен дать ответ на некоторые волнующие их вопросы.

Штабс-ротмистр велел унтеру привести в горницу хозяина дома. Это оказался полнотелый маленький человек с бегающими глазками.

– Подобную публику я знаю отлично, – тихонько сказал Загорскому Назаров. – Вот погляди, как я его сейчас вскрою за полминуты.

Нестор Васильевич подавил лукавую усмешку и кивнул – поступай как знаешь, ты здесь главный.

Николас развернул грудь, нахмурил брови, вперил белесый свой взгляд прямо в физиономию Шкодина и так держал с полминуты, никак не меняя грозного выражения лица. Несчастный мещанин моргнул глазами, потом начал явственно дрожать.

– Имя, фамилия?! – прогремел штабс-ротмистр, да так, что Шкодин от испуга слегка даже присел на подогнувшихся коленях.

– Ш-шкодин, – пробормотал он, – Иван Тимофеевич.

– Вот как, – зловеще протянул Назаров. – Тимофеевич, значит?!

Сказано это было так, как будто отчество Шкодина представляло собой отдельное преступление, по которому полагалось бы по меньшей мере полгода тюремного заключения, а то и чего посерьезнее.

– Знаешь ли, кто перед тобой? – Николас говорил сейчас совершенно в духе тех чиновников, которых рисуют в своих сатирах Гоголь и Салтыков-Щедрин. Взор его пылал огнем, брови хмурились, казалось, что из уст его вот-вот вырвется что-нибудь вроде: «Размозжу! По мостовой раскатаю! На колени!»

Похоже, что это театральное представление штабс-ротмистр разыгрывал перед подозреваемыми не единожды, и всякий раз оно имело успех – больший или меньший, в зависимости от того, кто именно перед ним стоял. Люди образованного сословия держались более мужественно, а кто попроще, возможно, и в обморок падали.

Впрочем, в этот раз слишком далеко спектакль не зашел. Не дожидаясь ответа Шкодина, Назаров обошел его вокруг и, склонившись к розовому уху, спросил зловеще:

– Где червонцы?!

– Ка-какие червонцы? – побледнел Шкодин.

– Фальшивые, – неожиданное ласково отвечал жандарм.

От избытка чистосердечия Шкодин даже прижал толстенькие ручки к груди.

– Ваше сиятельство, – заговорил он горячо, – ни сном ни духом ни о каких червонцах, ей же ей, в первый раз слышу!

Назаров встал прямо перед мещанином и несколько секунд глядел на него чрезвычайно пристально. Потом заговорил тихо, словно змея.

– В первый раз, значит? Может, будешь утверждать, что и Забелина не ты убил?!

И саркастически улыбнулся, как бы давая понять, что все хитрости и уловки злоехидного Шкодина, о нравственном облике которого ясно говорит уже сама его фамилия, известны ему наперед.

– Никак нет, – в ужасе просипел хозяин дома, – как Бог свят – не я.

Тут, видя, что допрос заходит в тупик, в дело решил вступить надворный советник.

– Скажите, голубчик, – сказал он ласково, всем своим видом являя человеческое участие и доброту, – а не знаете ли вы, кто мог совершить это ужасное преступление?

Ободренный его участливым тоном, злополучный Иван Тимофеевич немедленно повернул к Загорскому толстенькое лицо свое.

– Не могу знать, – отвечал он, – поскольку как раз и отсутствовал: ходил в мелочную лавку.

Нестор Васильевич понимающе покивал: в самом деле, ходить в мелочную лавку законом не запрещено и преступлением не является. А как долго снимал комнату покойный Забелин и посещал ли его кто-то за это время?

Оказалось, Забелин квартировал у Шкодина с самого начала ярмарки, то есть уже больше недели. Что же касается посетителей, то, очевидно, какие-то люди приходили. Правда, сам Шкодин их ни разу не видел, поскольку всякий раз перед приходом гостей квартирант просил его удалиться – погулять или сходить куда-то по делам.

– И вам это не показалось подозрительным? – осведомился Нестор Васильевич.

Шкодину, по его словам, это подозрительным не показалось. Платил Забелин за комнату исправно, человек был серьезный, тверёзый, забот с ним никаких не возникало – поэтому просьбу его удалиться ненадолго Шкодин всякий раз исполнял с охотою.

При этих словах физиономия штабс-ротмистра скислилась. Нет, тут мы ничего не добьемся, как бы говорила эта физиономия, надо браться за дело совсем с другого конца. Однако Загорский не обратил внимание на Назарова, он сейчас смотрел только на Шкодина.

– Итак, вы ни разу не видели гостей Забелина и разговоров их тоже не слышали? – уточнил надворный советник.

Шкодин ответил не сразу, а как-то странно замялся.

– Ну-ну? – подбодрил его надворный советник.

Выяснилось, что все-таки нет, что один разговор слышал-таки достойнейший Иван Тимофеевич. Точнее, не весь разговор, а отрывок из него. В тот день то ли посетитель покойного Забелина припозднился, то ли сам Шкодин вернулся домой слишком рано, однако, когда он вошел в дом, из-за полуприкрытой двери услышал два мужских голоса. Один принадлежал его квартиранту, а второго он не знает.

– Так-так, – оживился штабс-ротмистр, – и о чем же они говорили?

Шкодин только руками развел: говорили негромко, да он и не посмел подслушивать, хотя и очень хотелось – господин жандарм, конечно, его понимает. Так вот, говорили негромко, и хозяин дома, перед тем, как ретироваться на улицу, отчетливо расслышал одно только слово: «желтуха».

– Как? – изумился Назаров.

– Желтуха, – повторил Шкодин.

Лицо надворного советника, до сего момента бесстрастное, вдруг озарилось легкой улыбкой.

– Прекрасно, – сказал он. – Благодарим вас, любезный Иван Тимофеевич, и не смеем больше задерживать.

Он позвал унтера и тот, явившись из сеней, немедленно увел Шкодина из комнаты. Загорский же пришел в такое одушевление, что, к удивлению Николаса, негромко запел себе под нос «Куплеты Мефистофеля».

– На земле-е… весь ро-од людской…

Назаров только плечами пожал.

– Чему ты так радуешься? – спросил он недовольно. – Тому, что подтверждается твоя теория о больной печени убийцы? Ну, предположим, болел он желтухой – и что дальше?

Нестор Васильевич отвечал, что печень тут вовсе не при чем. Желтуха, или, иначе, Желтуга – это большой и богатый Желтугинский золотой прииск. И расположен он как раз рядом со станицей Игнашиной, к которой приписан покойник Забелин.

– Ну, и что? – не понимал Назаров. – Как это может быть связано с фальшивыми червонцами?

Надворный советник улыбнулся. Особенность Желтуги состоит в том, что она – экстерриториальна.

– Экс… – вопросительно начал Назаров.

– …территориальна, – закончил надворный советник. – То есть не подпадает под местное законодательство. Дело в том, что находится она в Приамурье, но не с нашей стороны, а с китайской. Да ты газеты, что ли, не читаешь? Два с лишним года назад об этом много писали.

Николас пробурчал, что читает газеты только по служебной необходимости, поскольку все газеты все равно не перечесть, хоть ты тресни.

И тогда надворный советник рассказал своему давнему приятелю, что два с половиной года назад некий орочон Ванька случайно обнаружил на берегу китайской речушки Мохэ́, которую у нас зовут Желтой или Желтугой, золотое месторождение. Он рассказал об этом знакомому русскому купцу и золотопромышленнику Середкину, тот послал людей на разведку и выяснилось, что месторождение обширно и очень богато. На берега Желтуги потекли толпы золотоискателей – в первую очередь, конечно, русских и китайских. Правда, была тут одна трудность – месторождение находилось на китайской территории. То есть по закону промысловикам надо было бы испрашивать разрешение на разработку у властей Срединной империи.

– И как же решили все дело? – полюбопытствовал штабс-ротмистр.

– Как обычно – в обход закона, – отвечал Нестор Васильевич. – На китайские законы золотодобытчики просто плюнули. Моральное основание состояло в том, что, как известно, границы России нигде не заканчиваются, особенно если речь идет о выгоде. Поначалу на Желтугинском прииске царила анархия и разбойная вольница – среди тамошних золотодобытчиков много было лихих людей и даже просто беглых каторжников. Вся эта публика не соблюдала ни человеческих, ни Божьих законов: не так добывала золото, как воровала, грабила и убивала за это самое золото. Позже там общим собранием установили так называемую Желтугинскую республику со своими законами и стало поспокойнее.

– Но при чем же тут червонцы? – не унимался штабс-ротмистр.

– Червонцы при том, что Желтуги не достигает ни русский закон, ни китайский, – объяснил Загорский. – В таком месте легче легкого организовать производство и сбыт фальшивых денег. Понимаешь теперь, откуда могут расти ноги во всей этой истории?

– Так ты думаешь, что покойный Забелин прямо из Желтуги к нам припожаловал? – после некоторой паузы поинтересовался штабс-ротмистр.

– Полагаю, что так, – кивнул Загорский. – Скорее всего, он отправился туда за золотом, но на месте познакомился с фальшивомонетчиками, которые и завлекли его в свои сети. Он вероятно, покупал здесь что-то для своих друзей-революционеров и одновременно сбывал фальшивые деньги. Дело прибыльное и чистое – если, конечно, тебя не возьмут с поличным. Качество фальшивок прекрасное, денежное достоинство билетов, напротив, невысокое, что почти гарантирует легкую проходимость их через руки и распространение по всей России.

Загорский умолк. Молчал и Николас, как-то вопросительно глядя на надворного советника.

– Что ты хочешь сказать, глядя на меня таким печальным взором? – не выдержал Нестор Васильевич. – Я, кажется, разложил все по полочкам, тебе осталось только раскрыть дело.

Назаров только хмуро кивнул в ответ. Так-то оно так, вот только раскрыть это дело никак невозможно.

– Почему? – удивился Нестор Васильевич. – Выхлопочи командировку да езжай в Желтугу. На месте во всем разберешься – если, конечно, раньше не прибьет тебя тамошняя лихая публика.

Назаров кисло улыбнулся: смешная шутка.

– Да я и не шучу вовсе, – отвечал Загорский. – Или ты думаешь, что в Желтуге рады будут видеть жандарма?

Штабс-ротмистр поглядел на него с изумлением: зачем же тогда Загорский все ему это говорит, да еще и советует ехать туда, где его легко могут прибить? Надворный советник отвечал, что он таким образом пытается остеречь своего однокашника, чтобы не совершал опрометчивых поступков и не сунулся туда, где запросто можно лечь костьми.

– Видишь ли, – продолжал Загорский как ни в чем не бывало, – насколько мне известно, в Желтугу официальные российские чиновники вообще не лезут, как, впрочем, и китайские. Опасность там представляют не только фальшивомонетчики и золотоискатели, но и русские каторжане, которые караулят и грабят народ возле приисков, и даже китайские хунхузы[2], желающие получить свою часть от общего золотого пирога.

– Ты хочешь сказать, что… – начал было Назаров.

– Да, – перебил его Загорский, – явиться туда жандарму – это верная смерть. Другое дело – лицо без погон, так сказать, частный детектив. Он может назваться таким же старателем, как и все, и прямо на месте взяться за розыски.

Штабс-ротмистр на минуту задумался, между бровей его легла горькая складка.

– Эх, – сказал он с огорчением, – где же я возьму такого частного детектива?

– Да, нелегко будет, – согласился Нестор Васильевич. – Особенно, если учесть, что дело свое он должен знать хорошо, а, кроме того, быть человеком не робкого десятка. Неплохо бы, чтобы у него также имелся преданный напарник.

– Где же я такого во… – снова начал было Назаров, но вдруг осекся, заморгал глазами и уставился на надворного советника.

– Что? – подняв брови, спросил тот.

Рот у Назарова разъехался в широченной улыбке, и он погрозил Загорскому пальцем.

– Ах ты, хитрец, – сказал он. – Ну, просто бес-искуситель! А я-то сижу и думаю, чего он меня пугает… А он, глядите-ка, сам хочет за это дело взяться.

Нестор Васильевич пожал плечами: откуда вдруг Николасу явилась столь странная мысль?

– Да уж вижу, – отвечал тот самодовольно, – меня не надуешь. Дипломатия дипломатией, а ведь внутри тебя сыщик сидит. И сыщик этот требует, непременно требует интересного и опасного притом дела. Ставлю сто против одного, что ты душу готов продать, лишь бы расследовать эту историю.

Загорский отвечал, что Николас жестоко заблуждается: душа бессмертна, неотчуждаема от человека, и продать ее нельзя даже дьяволу, не говоря уже о жандармском управлении. Что же касается его желаний и устремлений, то он дипломат на государственной службе и в себе не властен.

– Да ведь это же в точности для тебя дело! – жарко заговорил Николас. – Сам подумай, ведь это на китайской земле все происходит, а ты у нас первый знаток Китая, в университете таких днем с огнем не сыщешь. Кому как не тебе за это браться?

Было видно, что Загорский колеблется. Конечно, если подумать как следует, почему бы, в самом деле, не отправиться в Желтугу? Тем более его как правоведа весьма интересует феномен самоуправления, который в Желтуге реализован, так сказать, в чистом виде… Заодно он окажет услугу своему старинному приятелю, которому, во-первых, нужно отыскать убийцу, и во-вторых, решить вопрос с фальшивыми червонцами, которые заполонили ярмарку.

Но тут Загорский сам себя оборвал и решительно заявил, что ничему этому не бывать. Он сопровождает тайного советника, и ему сейчас не до посторонних расследований.

– Но ведь миссия ваша не бесконечна! – воскликнул штабс-ротмистр. – Рано или поздно ты все равно освободишься, и вот тут бы самое время за это дело и взяться. Тем более, все равно ты в ту сторону едешь!

Надворный советник слегка нахмурился. С чего это Николас взял, что он едет в ту сторону? Штабс-ротмистр развел руками. Только что франко-китайская война закончилась, не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы сообразить, куда тайный советник С. едет, чтобы соблюсти интересы России.

Загорский хмыкнул – в сообразительности господину жандарму не откажешь. Но все равно, по собственной воле по такому делу он в Желтугу не отправится. Вот только разве его превосходительство тайный советник С. велит…

– А это мы устроим! – радостно воскликнул штаб-ротмистр. – Наше превосходительство вашему превосходительству телеграфирует – и готово дело. Не откажет ведь тайный советник С. нашему генералу Оржевскому, чай, не впервой вместе работаем.

Загорский продумал еще чуть-чуть и кивнул. Если так, то он, пожалуй, противиться не будет. Вот только надо иметь в виду, что в Желтуге он окажется не раньше зимы.

Глава третья. На мушке у президента

Зима с необыкновенной решительностью накатила на Амур, или, как его звали китайцы, Хэйлунцзя́н – Реку Черного дракона. Лиственные деревья в окрестностях великой реки давно оголились, осыпавшаяся с них листва догнивала в непролазной серой грязи пообочь лесных тропинок, присыпанных свежим снегом. Тропинками этими пользовались только зверовые охотники, спиртоносы да разбойники-хунхузы. Последние были стародавним здешним кошмаром: верхом на своих косматых лошадках с гиканьем и воплями налетали они на золотоискателей, возвращавшихся в русские станицы Игнашину и Амазар, или, напротив, ночными тенями проникали в китайскую часть прииска и беззвучно скользили от фанзы к фанзе, чтобы, проникнув внутрь, выдернуть одуревшего от сна строптивого компатриота, не желавшего платить наложенную на него дань, и, словно волки, уволочь под ночную сень пихт, туда, где никто не услышит его криков и не отыщет его бренных останков. Специально для борьбы с хунхузами на золотых приисках Желтуги созданы были охранные бригады общим числом в сто пятьдесят человек, а ночью поселок и участки объезжали конные патрули.

Впрочем, как уже говорилось, обычные золотоискатели и торговцы здешними зверовыми тропами ходить избегали. Тут мог ждать их смертельный сюрприз, тут охотники устанавливали на ветках самострелы – ружья и карабины, плевавшиеся смертоносным огнем: случайно потревоженный засадный шнур приводил в действие спусковой механизм.

Конечно, ружье не различало людей и зверей и равно палило по тем и этим. Чтобы избежать ненужного падежа двуногой публики, при входе на опасную тропу на деревьях делались особые зарубки, предупреждавшие, что этот участок лучше обойти стороной. Изредка рассеянные или просто пьяные золотоискатели все же становились жертвою погибельной пули, предназначенной существу куда более волосатому и зубастому, чем сыны Адама. Таежные же хищники с каждым годом делались все хитрее и предусмотрительнее и выучивались обходить не только самострелы, но и капканы, и даже тигровые ямы.

Всех этих тонкостей не знала тигрица Альма, привезенная в Желтугинскую республику из Приморья. Она лежала сейчас в большой клетке, поставленной на главной площади Желтуги, обширном Орловом поле, и прищуренными желтыми глазами сонно наблюдала за текущей мимо праздной публикой. На полосатой груди ее темнело треугольное клеймо, поставленное ее владельцем, китайцем Чжаном.

Нынче была суббота, день привоза. В этот день Орлово поле украшалось флагами, обозначавшими торговые места, на нем выставлялись возы и палатки с товаром, привезенным с большой земли: частью – из ближайших к Желтуге русских станиц, частью – из мест куда более отдаленных. Над всеми торговыми флагами царил старший брат – большой черно-желтый флаг самопровозглашенной республики. Черный цвет символизировал землю, желтый – золото, без которого ничего бы тут никогда не появилось, и даже сама земля пребывала бы в первобытной дикости.

Здесь же находился барак с надписью «Управление Желтугинскими приисками», перед ним стояла деревянная, грубо сколоченная трибуна, рядом висел на столбе медный колокол. Справа от трибуны располагалась чугунная пушка, а перед ней – внушительная пирамида черных ядер. Из пушки вполне можно было стрелять, более того, при ней некогда даже состоял свой капонир, бывший артиллерист. При начале желтугинской жизни пушечными выстрелами созывался на общее собрание здешний народ – для обсуждения новых законов или других, не терпящих отлагательства дел. Однако в последний год выстрелы заменили сигналом трубы, а пушка превратилась в памятник самой себе.

Рядом со зданием управления был молельный дом, чуть подальше, уже за пределами Орлова поля, размещались разнообразные гостиницы, бани, лавки, игорные дома. Сейчас, впрочем, обыденная физиономия площади была искажена толпой купцов, покупателей и праздного желтугинского люда, который переходил с места на место, по примеру древнеримского плебса жадно требуя себе хлеба и зрелищ.

Между возами бродили шарманщики, их самоиграющие орга́ны исторгали заунывные песни вроде «Мальбрук в поход собрался» и такие же древние опереточные арии, заложенные в шарманки, вероятно, сразу после сотворения мира.

Имелся на площади и специально развернутый балаган, где фокусники производили свои удивительные трюки, вызывая восторженное оханье толпы. Тут же, прямо под открытым небом, какой-то башкир или татарин верхом на лошади показывал чудеса вольтижировки, рядом, на большом круглом ковре, брошенном прямо на землю, крутили свои сальто-мортале бродячие китайские гимнасты. Холодная погода кажется, не пугала их: все они одеты были в легкое трико – кто красное, кто синее, кто телесного цвета. С гимнастами была и циркачка – черноглазая гибкая девушка в телесном трико, прикрытая от жадных взглядов старателей только короткой юбкой и полупрозрачной пелериной на плечах. В перерывах между номерами гимнасты накидывали себе на плечи шерстяные одеяла, а девушку укутывали в теплый полушубок, от чего изголодавшимся по женскому вниманию золотоискателям она казалось еще более беззащитной и манящей.

Среди покупателей, озабоченно сновавших между торговыми возами, полными сухарей, муки, хлеба, водки, вина, одежды, оружия, старательских и бытовых инструментов, удивительно и даже смехотворно смотрелись великаны-верблюды, на которых в Желтугу привозилось мясо. Время от времени корабли пустыни начинали жевать огромными челюстями и морщить губы, как будто примериваясь плюнуть, но не находя себе достойной цели.

На верблюдов равнодушными желтыми глазами глядела тигрица Альма, для веселья почтеннейшей публики помещенная в большую клетку и выставленная на всеобщее обозрение. Ее держали впроголодь, и шедший мимо праздный народ, видя, как выступают из-под рыжеватой шерсти ребра, полагал, что Альма примеривается к верблюдам, мечтая вырваться из заточения и сожрать их всех до единого.

На самом деле тигрица ни о чем таком не думала и не потому, что верблюды казались ей слишком крупной добычей: как известно, амурский тигр легко уносит в зубах лошадь, нападает на быков, а появись в окрестностях слон, вероятно, захочет и его попробовать на зуб. Равнодушие Альмы к миру объяснялась тоской по родному Приморью и по детям, тигрятам-подросткам. Развлечений в клетке у нее было немного, если не считать скудной кормежки и разглядывания текущей мимо толпы, и почти все свое время проводила она в неясной дреме, рождавшей в ней светлые и волнующие воспоминания. Самыми яркими из этих воспоминаний, конечно, оставались ее тигрята – Звездочка и Большелобый.

Положив голову на передние лапы, Альма словно грезила наяву. Вот она идет по заснеженной тайге в поисках добычи, а внутри нее, в большом круглом животе бьются два маленьких сердца. Едва только Альма ощутила, что ждет потомство, она стала искать надежное укрытие, недоступное другим хищникам и, главное, человеку. Тигр-а́мба – царь тайги, но пока тигрята маленькие, их может обидеть кто угодно – и медведь, и красный волк, и даже барсук, не говоря уже о проходящем мимо чужом тигре. Если рядом нет матери, голодный тигр способен растерзать тигрят и даже съесть их. Что же касается человека, то, если он вооружен, он непременно убьет ни в чем не повинных малышей – ради их нежной шерстки или просто из привычной ненависти ко всему живому.

Вот поэтому в свое время Альма так усердно искала укрытие для неродившихся еще тигрят и в конце концов нашла его на склоне горы, почти на самом верху, в лабиринте гранитных утесов. Она устроила логово под тяжелой серой глыбой, которая выступала из скалы и прикрывала небольшую пещеру – ее с тигрятами будущий дом. О логове этом словно бы позаботилась сама мать-природа – оно было надежно скрыто густыми зарослями аралий. Сюда не сунется охотник и не доберется волк, а, значит, детеныши будут в безопасности…

Здесь, в пещере или на площадке рядом с ней, тигрица и лежала целыми днями, ожидая появления потомства. Лишь время от времени выходила она поохотиться: утаскивала из кабаньего стада подсвинка или скрадывала[3] отбившегося от родителей олененка.

Когда появились тигрята – самец и самочка – Альма испытала миг блаженного спокойствия и радости, той самой радости, которая дается любой матери, исполнившей свой долг перед природой.

Тигрята были очаровательные и ужасно смешные, они тянулись к теплым, вкусно пахнущим соскам, а она подталкивала их мордой и осторожно перекатывала большой лапой с боку на бок, чтобы им удобнее было сосать материнское молоко.

Альма дала им имена – Солнышко и Большелобый. Конечно, это было не так, как у людей, и она не звала их так на тигрином языке, просто, когда она взглядывала на тигренка, в глаза ей сразу бросалась его большая голова и упрямый лоб. А легкая, как пух, шерстка дочери словно бы источала золотое свечение, видимое даже в полутьме пещеры, и особенно заметное, когда Альма вытаскивала тигрят на площадку возле логова, куда после полудня падали ласковые лучи весеннего солнца. Слепые еще, с закрытыми глазами, тигрята жадно вдыхали крохотными носами доносимые ветром запахи и чуть слышно попискивали и урчали.

Первые несколько дней мать ни на миг не покидала детенышей, постоянно подкармливая их и охраняя от любых опасностей. Они были так еще малы и слабы, что их могла загрызть даже водяная крыса. Только к концу недели тигрица под вечер отлучилась к ручью – попить воды. Вода была чистая, холодная, почти ледяная, и отощавшая за эти дни Альма пила ее с огромным удовольствием.

Солнце ушло за сопки, на долину вместе с сумерками опустилась ночная прохлада. Альма внезапно подняла голову от воды и прислушалась: где-то рядом она ощутила угрозу. Об этом ей говорило не обоняние, не слишком острое у кошачьих, не слух и подавно не зрение, а какое-то шестое чувство.

Огромными прыжками тигрица помчалась вверх, к логову, к оставленным ею тигрятам. Прорвавшись сквозь заросли аралий и пробежав по каменным закоулкам, ведущим к пещере, она застыла как вкопанная.

В нос ей ударил тяжелый кислый запах мокрой медвежьей шкуры. Перед входом в пещеру покачивалась огромная массивная фигура – за ее тигрятами пришел хозяин тайги, медведь. В сумерках казалось, что это не зверь, а какой-то каменный демон, восставший из адских глубин. Не сказать, чтобы медведь боялся тигра, но ходили они обычно разными путями и старались не пересекаться: хозяин тайги опасался ловкости и ужасных когтей тигра, а тигр не спешил испытать на себе чудовищную силу медведя.

Но здесь был другой случай. Медведь, стоявший возле пещеры, только недавно проснулся от зимней спячки и был очень голоден. Ягоды, которыми так любит лакомиться медвежье племя, еще не созрели, так что косолапому нечем было даже перекусить. Днем он пробовал охотиться на кабанов, но вожак стада, старый секач, перехитрил его и сумел увести сородичей от неминуемой гибели, топтыгину не досталось даже самого жалкого поросенка. Голод и неудача разозлили хищника, они гнали его все дальше и дальше – и вот, когда он почти уже отчаялся, ему повезло набрести на пещеру, где лежали два маленьких беззащитных тигренка. Конечно, это была не та добыча, о которой он мечтал, это было, что называется, на один укус, но все же лучше, чем ничего.

Однако в этот день судьба решила посмеяться над косолапым, она послала ему не закуску, а разъяренную мать-тигрицу. Не тратя времени на угрожающее рычание, та метнулась вперед и бросилась медведю прямо на загривок.

Это был крайне рискованный шаг. В прямом бою с медведем шансов у нее было немного. Первым атаковать топтыгина решился бы не всякий тигр-самец, при том, что тигры крупнее и сильнее тигриц. К тому же, Альма была ослаблена родами и долгим голоданием – она ведь несколько дней не отходила от тигрят ни на шаг. И надо же такому случиться, что медведь появился именно тогда, когда она ненадолго отлучилась утолить жажду, которая мучила ее несколько дней гораздо больше, чем голод!

Стоявший на дыбках медведь, ощутив на спине тигрицу, завертелся волчком, надеясь сбросить ее на землю, но Альма держалась крепко, впившись острыми своими зубами ему в загривок и вонзив когти в могучие плечи. Медведь рявкнул от злобы и повалился прямо на спину, стремясь всей своей чудовищной тушей придавить тигрицу к земле. Однако та ухитрилась извернуться и, разомкнув клыки, отскочила в сторону.

Медведь, несмотря на свои размеры и кажущуюся неуклюжесть, зверь очень ловкий. В один миг он перевернулся со спины на живот и проворно поднялся на дыбки. Эффект неожиданности был утрачен, Альме теперь предстояла тяжелая и опасная битва с непредсказуемым исходом. Она, конечно, могла убежать, косолапый при всем желании не догнал бы ее. Но если она побежит, тигрята останутся одни – что с ними сделает разъяренный, не знающий пощады хищник?

Но и вступать в открытый бой она не могла: даже если топтыгин не убьет ее, он наверняка тяжело ее ранит, и как же она тогда сможет выкормить тигрят? Если бы Альма была человеком, все эти мысли пронеслись бы у нее в голове с быстротой молнии, но не быстрее, чем медведь изготовился к бою. К счастью, она была диким зверем и следовала не размышлениям, а инстинкту – и он подсказал ей единственную правильную тактику. Пока хозяин тайги покачивался из стороны в сторону, прикидывая, как бы подобраться к ней поближе, она прыгнула прямо к нему. Оказавшись рядом с медвежьей мордой, тигрица полоснула когтями по мягкому уязвимому носу и тут же отскочила назад.

Медведь взвыл от боли, Альма ответила грозным рыком. Топтыгин переминался на задних лапах, покачиваясь, а она кружилась вокруг него, выискивая новую возможность атаковать. Медведь следил за ней злобными маленькими глазками, темная кровь вытекала из ран и пузырилась у него на морде. Ему теперь было не до тигрят, он понимал, что разъяренная мать скорее умрет, чем подпустит его к детенышам. Умрет и, может быть, так его изранит, что вскорости он и сам отправится на тот свет, на встречу с медвежьим богом.

Альма между тем все кружилась вокруг него, делала ложные выпады, отступала и вновь приближалась. Улучив момент, она приподнялась на задних лапах и ударила врага по морде могучей когтистой лапой – прямо по раненому носу, который и без того был сгустком боли. От удара топтыгин шарахнулся в сторону, упал на все четыре лапы и жалобно взревев, кинулся прочь…

Издав вслед ему торжествующее рычание, которое разнеслось на всю долину, тигрица, пошатываясь от усталости, вошла в пещеру, легла рядом с тигрятами и стала бережно вылизывать их слабые и такие родные тельца.

* * *

Тигрица чуть приоткрыла глаза. Что-то тревожило ее, что-то не давало полностью уйти в мир грез и воспоминаний. Она нервно застучала хвостом: люди рядом с клеткой устроили перебранку. Это была не простая ссора, этот шум таил в себе ненависть, на которой всходила настоящая опасность… За долгие месяцы жизни с людьми тигрица научилась разбираться в их настроениях. В пьяном угаре двуногие способны выхватить ножи или даже начать стрелять, а пуля не разбирает цели и летит куда попало – это она усвоила хорошо.

Альма не ошиблась. Между старателями и труппой китайских гимнастов действительно разгоралась ссора. Несколько старателей уже напились до положения риз, и теперь один, который все смотрел на девушку-гимнастку жадными глазами, решил, наконец, на ощупь определить, точно ли у нее такие тугие бедра, как ему показалось вприглядку.

Девчонка, однако, не стала терпеть его домогательств, отпихнула похабника так, что тот еле удержался на ногах. Старатель – маленький, чернявый, тип карлика-переростка – злобно сверкнул на нее глазами.

– Ну, курва, полегче, – сказал он заплетающимся языком. – Даю сто рублей. Покажи, как любить умеешь.

И снова потянул к девушке руки. Но тут его остановил вожак труппы – кряжистый, крепкий китаец лет сорока. Он легко отвел руку бесстыдника и примирительно заговорил, смешно коверкая русские слова.

– Господин, мы плостые алтисты. Никому зла не делаем. Тут зывет доблый и сплаведливый налод, никто и никогда нас тут не обидел. Сказэте спасибо за наш тлуд, мы и лады, а нет – так мы не в обиде.

И слегка поклонился, приложив руку к груди.

Однако чернявому не понравилась такая манера. Он скрипнул зубами, дыхнул перегаром.

– Ты, чёртушка китайский, будешь меня на моей желтугинской земле учить? – сказал он, сжимая кулаки.

Гимнаст отвечал, что никого они не учат, а просто веселят почтенную публику – и снова закланялся.

В предвкушении зрелища возле циркачей стала собираться толпа.

– Ты меня не учишь, так я тебя поучу, – отвечал чернявый. В руке его блеснул длинный острый нож и точно так же, длинно и опасно, сверкнули во рту злобной улыбкой железные зубы каторжника.

Противник его слегка побледнел. Он был крепче и сильнее врага, однако нож в умелых руках – оружие страшное, смертельное, и даже самые крепкие мышцы тут не спасут. Тем не менее, гимнаст не отступил перед опасностью даже на шаг. Девушка, из-за которой разгорелся весь сыр-бор, чуть попятилась, а двое оставшихся гимнастов замерли по обе стороны от нее, по-видимому, ожидая дальнейшего развития событий.

Толпа зашумела – то ли восторженно, то ли осуждающе.

– Кончай, Васюха, – раздался откуда-то солидный рассудительный бас. – У людей работа, а ты им ножичком грозишь!

– Точно, – поддержал бас ехидный тенорок, – неужто не найдешь себе бабу? Поезжай вон в Игнашину, там тебе любая за сто рублей даст – да хоть даже бабка Медведиха. Ей сто лет в обед, вот оно за каждый год по рублю и выйдет.

Толпа хохотнула. Нет, бабка Медведиха за сто не даст, не меньше, чем за двести…

– Болтай, – небрежно бросил чернявый, и нож в его руке неторопливо и страшно загулял, и весь он сделался похож на какого-то жуткого ядовитого паука. – Плевать на бабу, он мне уважения не оказал. А за такое отвечать надобно.

Несмотря на уговоры, никто, однако по-настоящему не спешил остановить чернявого. Видя, что перебранкой дело не ограничится, циркач, стоявший напротив Васюхи, чуть присел, наклонил тело вперед и слегка растопырил руки, как будто собираясь ловить какого-то диковинного зверя.

– Ты гляди, Васюха, поаккуратнее, акробат-то этот, поди, мужик ловкий, – предупредили чернявого. – Как скрутит сальто, как даст стрекача, голова-то у тебя закружится и хлопнешься наземь со всего маху…

Толпа загоготала, а Васюха неожиданно сделал выпад – почти невидимый взгляду, быстрый, как бросок змеи. Акробат, однако, был начеку. Подставив правое предплечье, он остановил удар, левой рукой захватил локоть врага, вывернул его и, продолжая движение, швырнул чернявого себе за спину. Нож упал на землю, Васюха покатился по мерзлой, белесой от инея земле. Секунду он лежал неподвижно лицом к небу, словно мертвый. Толпа умолкла. Стало видно, что акробат все-таки поранился о нож, из узкой длинной царапины на руке сочилась кровь. Девушка бросила ему платок, товарищи помогли замотать руку.

Толпа на миг застыла, не понимая, чего ждать дальше. Стоявший в некотором отдалении китаец в теплой охотничьей куртке зевнул и сказал:

– Ну, вот и все. Представление закончено, можно расходиться.

Высокий черноволосый господин рядом с ним озабоченно покачал головой.

– Не торопись с выводами, Ганцзалин. Я думаю, все только начинается.

Загорский – а это, разумеется, был он – оказался прав.

Васюха, с полминуты лежавший на земле без движения, вдруг приподнял голову и тягучим, необыкновенно противным голосом закричал:

– Православные, ратуйте! Китайские демоны русских людей убивают!

С какой стати он зачислил простых циркачей в категорию демонов, понять было трудно. Однако крик его, взывавший к потаенной сути русского человека – к патриотизму, нашел отклик в сердцах многих насельников Желтуги.

Толпа загудела и пошла на акробатов. Те попятились, но отступать было некуда: со всех сторон их окружали старатели. Только что добродушные, любопытные как дети, в одну секунду они вызверились и готовы были растерзать врага, словно стая диких псов.

Видя, что дело приняло нешуточный оборот, циркачи образовали круг, внутрь которого поместили девушку. Чуть впереди стоял старший, по обе стороны от него – гимнасты помоложе. Все четверо, включая девушку, были невысокими, черноволосыми, с выраженными монгольскими скулами, и глядели теперь настороженно. Однако страха в их глазах не было – возможно, они не понимали всей серьезности положения.

Толпа, ворча, как рассерженный зверь, медленно надвигалась на циркачей. И хотя кое-где раздавались еще примирительные крики, но большинство старателей горело жаждой мести и не прислушивалось уже к голосу разума.

Торговцы, сразу понявшие, к чему идет дело, быстро развернули свои повозки и попрятались за них. Старший акробат повернулся к девушке и что-то сказал ей по-китайски. Она быстро отступила на несколько шагов и попыталась ускользнуть от толпы. Но толпа уже полностью окружила акробатов, и маневр этот не удался. Тогда циркачка хладнокровно вернулась назад, под защиту акробатов.

– Любопытная барышня, – задумчиво заметил надворный советник. – Похоже, она совершенно не боится, а ведь речь идет о жизни и смерти.

Толпа тем временем надвинулась еще ближе. Маленький кружок акробатов, защищавший девушку, заколебался.

– Глупо так стоять, – нетерпеливо заметил Ганцзалин, вместе с господином наблюдавший за этой драмой, – надо прорываться.

Надворный советник кивнул: надо бы, конечно, вот только куда? Китаец окинул быстрым взглядом окрестности, взгляд его остановился на могучих кораблях пустыни.

– Прыгнуть на верблюдов – и давай Бог ноги, – сообщил он.

– Во-первых, верблюдом надо еще уметь управлять, во-вторых, все равно догонят, – отвечал Нестор Васильевич.

– Покалечить могут, – сказал Ганцзалин.

– Всенепременно покалечат, – согласился Загорский.

– Может быть, даже и убьют.

– Очень вероятно.

– Что же, так и будем ждать у моря погоды? – не выдержал помощник.

Нестор Васильевич поднял брови: а что он предлагает? А он предлагает вступиться за бедолаг, не бросать же их на произвол судьбы. Загорский с интересом посмотрел на китайца: с чего вдруг такой приступ гуманизма? Спустя мгновение в глазах его мелькнула догадка.

– А, – проговорил он, – понимаю. Тебе девушка приглянулась.

Помощник насупился: никто ему не приглянулся. Но разве господин не говорил, что благородный муж должен вести себя по-рыцарски, а первое дело рыцаря – защитить деву в беде?

Надворный советник кивнул: все это справедливо. Однако они явились сюда не как рыцари, а как детективы, по важному государственному делу. Это во-первых. Во-вторых, эти циркачи тут, скорее всего, не первый раз с гастролями и до сего дня каким-то образом ухитрялись находить общий язык с местными жителями. Вероятнее всего, так произойдет и в этот раз, и их вмешательство будет совершенно лишним…

Рассуждения его, во всех отношениях солидные и доказательные, прервал женский крик. Кричала девушка-гимнастка. Пятясь, она случайно вышла за пределы спасительного круга, которым отгородили ее от сборища старателей собратья-циркачи, и в тот же миг чья-то крепкая рука, вынырнув из людского моря, повлекла ее в самую гущу народа. Она пыталась отбиваться, но рот ей быстро зажали, и она канула в толпе, словно камень, брошенный в воду. Ее товарищи-гимнасты еще не успели ничего толком понять и лишь в оцепенении озирались по сторонам, как вдруг раздался яростный рев, и кто-то стремительный стал разрезать толпу, как, бывает, разрезает морскую гладь акулий плавник – быстро и неумолимо.

В качестве морского хищника на сей раз выступил Ганцзалин. Пройдя сквозь толпу, словно нож сквозь масло, китаец очень быстро добрался до того места, где только что пропала девушка.

Спустя мгновение толпа на миг раздалась, над морем голов мелькнул силуэт гимнастки. Надворный советник увидел, как неподвижное ее тело легло на плечо Ганцзалина, и тот вместе со своей ношей двинулся в сторону Загорского.

Однако так просто уйти нежданному спасителю не дали. Опомнившиеся старатели кинулись на него, беспорядочно молотя воздух кулаками.

Несмотря на живой груз на плече, Ганцзалин очень ловко лавировал и уклонялся. Старатели наносили удары куда придется, даже друг по другу попадали, почти не задевая китайца. Будь он один, легко бы вырвался из гущи народа и укрылся в безопасном месте. Однако его сильно стесняла лежавшая на плече барышня: еще минута-другая, и его затопчут разъяренные старатели.

Загорский вздохнул и решительно двинулся вперед, однако не туда, где из последних сил бился с превосходящим противником Ганцзалин, а прямиком к деревянному помосту, возле которого все еще ошеломленно топтались циркачи. Спустя несколько секунд он уже стоял на помосте. Без всякой паузы надворный советник вытащил из кармана пистолет, поднял его над головой и несколько раз выстрелил в воздух.

Волнение мгновенно прекратилась, людское море утихло, все головы повернулись к Загорскому. Лицо у того было каменным, глаза, карие с зеленым, смотрели бесстрастно, как у языческих богов.

– Разойтись, – сказал он голосом, не привыкшим встречать отпора. – Прекратить беспорядки. Если нет, зачинщиков расстреляют на месте. Остальных будут судить по законам Российской империи.

Кто-то в толпе неуверенно хохотнул.

– Не знаем никакой империи! У нас тут Желтуга, республика, по своим законам живем.

Толпа одобрительно загудела. Но Загорский даже глазом не моргнул.

– Отлично, – сказал он. – Значит, преступников будут судить по законам Желтугинской республики. А они, как вы знаете, предусматривают смертную казнь. Кто из вас хочет пройти через пятьсот кнутов, чтобы отдать душу на глазах у всего честного народа?

Толпа приумолкла: законы Амурской Калифорнии, как называли Желтугу ее граждане, и впрямь были очень суровы, и лишь поэтому золотоискатели не перерезали друг друга в первый же год. Однако народ тут был лихой, бесшабашный, и напугать его оказалось совсем непросто.

– А ты-то сам кто будешь, дядя, чтобы смертной казнью нам угрожать? – вырвался из толпы глумливый тенорок.

Загорский обвел сборище ледяным взором. Время он уже выиграл: Ганцзалин выбрался из толпы и передал потерявшую сознание девушку ее собратьям-циркачам, а те незаметно исчезли с площади. Что сказать? Что он – представитель властей Российской империи, что действует по заданию Отдельного корпуса жандармов? Но это сорвет все расследование и надо будет уезжать, несолоно хлебавши. Отступать назад тоже нельзя – вся ярость толпы может обратиться на них с помощником.

– Кто такой будешь? – повторил тот же тенорок, теперь уже с явной угрозой в голосе.

Выдержав секундную паузу, Загорский отвечал.

– Я такой же, как и вы. Я ваш брат старатель, явился искать счастья в Желтугу.

– А вот мы тебя сейчас по-братски и отвалтузим, – пообещал тенорок. – По-нашему, по-желтугински. Впредь будет наука остальным, чтобы пистолетом перед носом у всего опчества не трясли.

Из толпы раздались согласные крики. Несколько наиболее храбрых, а точнее, самых безмозглых отделились от остальных и двинулись в сторону помоста, на котором высился надворный советник.

– Пристрелю, как собак, – зычно пообещал Загорский, досадуя и на себя, и на Ганцзалина, который втравил его в столь неприятную и, главное, столь несвоевременную историю.

Он поднял пистолет и направил его на врагов. Те остановились и замялись, не решаясь идти дальше.

– Не дрейфь, братцы, – закричал из толпы тот же тенорок, – коли он хоть одного нашего тронет, мы ж его на части разорвем!

Перспектива быть разорванным на части совершенно не привлекала Нестора Васильевича, но ничего другого ему пока не предлагалось. В сущности, наверное, можно было бы кончить все дело миром, если бы не мерзкий тенор, который все время подзуживал старателей. Что ни говорите, теноры хороши только в опере; однако весьма неприятно иметь с ними дело, когда они науськивают на вас взбешенную толпу.

Загорский все никак не мог разглядеть в толпе лица крикуна, а это значило, что ему противостоит опытный провокатор. Это серьезно осложняло положение, и без того отвратительное до крайности. Стрелять в людей, он, разумеется, не собирался. С двумя-тремя противниками он легко справился бы и без оружия, голыми руками, тем более, что и помощник стоял неподалеку и только ждал сигнала, чтобы вмешаться. Но как быть, если на них двинется вся толпа?

Надворный советник метнул быстрый взгляд в сторону. Может быть, воспользоваться рецептом Ганцзалина, оседлать верблюда и ускакать на нем в светлые дали? Однако торговцы уже стреножили своих животных и загнали их поближе к управлению приисками – от греха подальше.

Правда, сам Ганцзалин уже стоял рядом – и от этого было как-то легче. На миру, как гласит пословица, и смерть красна, в особенности же – рядом с верным другом. Тут Загорский понял, почему на него до сих пор не бросились взбешенные старатели. Ганцзалин тоже вытащил из кармана свой верный «смит-вессон». Это значило еще семь пуль к оставшимся трем в револьвере Загорского. Десяток выстрелов им обеспечен, а это значит – десять выведенных из строя врагов. Не так плохо, как может показаться.

– Друзья, – крикнул надворный советник, пользуясь некоторым замешательством в рядах противника, – клянусь, ничего плохого мы против вас не замышляли. Единственное, чего мы хотели – помочь девушке. Давайте опустим оружие и поговорим мирно, за чашкой чая, или если хотите, за стаканом водки…

– Может, тебе еще шампанского подать? – отвратительно прокукарекал невидимый тенор. – Братцы, он же нам просто зубы заговаривает, сколько ждать будем?

Загорский нахмурился. Вот бы кому он сейчас без всяких сожалений влепил пулю в лоб. Увы, гнусный провокатор был невидим, а, значит, и недосягаем. Тем не менее, Загорский все еще надеялся решить дело миром.

– Братцы, – начал было он, – нам не за что убивать друг друга…

– Руки вверх, – вдруг сказал за его спиной чей-то решительный голос.

Интонация совсем не по нравилась Загорскому. Говорил человек опытный и с твердым характером, такой может отправить на тот свет без всяких сомнений. Надворный советник медленно обернулся назад. То, что он увидел, ему крайне не понравилось. В затылок его помощнику был уперт винчестер. Еще три винтовки глядели в лицо самому Загорскому, их держали крепкие молодцы, которыми руководил высокий решительный господин в козьем тулупе.

Противостоять четырем двенадцатизарядным скорострельным винтовкам, имея на вооружении только три пули в револьвере было чистым безумием.

– Руки, – повторил решительный господин. – Отдайте наган. И прошу без глупостей, это Амурская Калифорния, здесь стреляют прежде, чем думают.

Он один был без оружия, но ему оно и не требовалось, вполне хватало четырех вооруженных старателей рядом.

– С кем имею удовольствие? – даже под прицелом четырех стволов надворный советник не спешил расставаться с оружием.

– Президент Желтугинской республики Карл Иванович Фассе́, – коротко отрекомендовался тот и добавил негромко. – Для экономии времени вашего имени я не спрашиваю. Чем дольше вы так стоите, тем больше шансов у вас быть растерзанным добрыми гражданами Амурской Калифорнии.

Нестор Васильевич молча отдал свой наган Фассе, потом взглянул на мрачную физиономию Ганцзалина и слегка кивнул. Тот, не меняясь в лице и даже не оборачиваясь, протянул свой «смит-вессон» одному из охранников.

– Отлично, – сказал Фассе, – следуйте за мной.

Он повернулся спиной к надворному советнику и, не оглядываясь, пошел прочь. За ним под внимательными взглядами охраны последовали Загорский и Ганцзалин.

Нестор Васильевич думал, что их отведут в управление приисками, но президент или кем он там на самом деле был, повел их дальше по широкой улице, которая, как они позже узнали, звалась Миллионной. Это была главная улица поселения, по обе стороны ее стояли дома или, как они тут назывались, зимовья золотоискателей. Зимовья делились на две категории. Первая – нечто вроде землянок, которые были тут вырыты еще в первые дни работы прииска, вторые – полноценные срубы, завозившиеся с русского берега Амура. Землянки нынче все были заброшены, лишь в некоторых нашли убежище приисковые собаки, срубы же стали надежным и сравнительно удобным жилищем для граждан Амурской Калифорнии.

Это были простые бревенчатые избы с окнами и дверями. Для лучшего сохранения тепла окна делались узкими, а двери – небольшими, так что входить внутрь надо было, наклонив голову, чтобы не удариться о низкую притолоку. Амурская зима славилось жестокими морозами, так что желтугинские срубы конопатили мхом. Крыши тут были по большей части плоские, а чтобы нападавший снег не проламывал их, делались из толстых, могучих бревен, покрывались дерном и засыпались землей. Полы чаще всего тоже были земляные.

В одном из таких зимовий жил и Карл Иванович Фассе. Отпустив охрану, он гостеприимно открыл перед Загорским и Ганцзалином двери своего жилища.

Внутри дом президента было довольно просторным, состоял из небольших сеней, кухни и пары комнат. В первой стоял большой письменный, он же и обеденный стол, железная кровать, два кресла, шкаф с книгами и журналами и несколько стульев вокруг стола. Завершала меблировку глинобитная русская печь.

– Моя гордость, – похвастался президент, – почти у всех тут печи железные, а я вот решил воспользоваться служебным положением.

Загорский с интересом оглядел избу, особенное внимание уделив книжному шкафу, и с удовлетворением кивнул.

– Сразу видно образованного человека, – заметил Нестор Васильевич.

Фассе засмеялся и пригласил гостей к столу.

– Сейчас самоварчик раскочегарю, – сказал он, – замечательный тут получается китайский чай на кедровых шишках. Вы любите пуэр? Товарищ ваш, судя по всему, китаец, должен знать толк в чае.

– Пуэр прекрасный чай, – вежливо сказал Загорский.

Ганцзалин, однако же, скорчил рожу и заявил, что пуэр приличные люди не пьют, потому что он пахнет портянками.

– Что вы говорите? – удивился Карл Иванович. – Не замечал этого, надо будет принюхаться…

Загорский отвечал с улыбкой, что слишком уж к пуэру принюхиваться не стоит. Что же касается взглядов Ганцзалина на китайские обыкновения, тут ему вряд ли можно доверять: он покинул Поднебесную совсем молодым человеком и по своим взглядам и привычкам скорее уж русский, чем китаец.

– Тем не менее, по-китайски он говорит? – осведомился Фассе.

– Говорит мало-мало, – отчеканил Ганцзалин. – Сианьское наречие, сычуаньское и гуа́ньхуа́.

– Что такое гуаньхуа? – Фассе был заинтригован.

– Это так называемый язык чиновников, то, что в Европе зовут мандаринским диалектом, – объяснил надворный советник.

– Прекрасно, – потер руки Карл Иванович. – Вы наверняка знаете, что у нас в республике имеется целое поселение китайцев. Живут они отдельно и своим укладом, но общий язык приходится как-то находить. А это не так легко, учитывая, что они плохо говорят по-русски, а наши приискатели – еще хуже по-китайски. Худо-бедно мы объясняемся, но для некоторых случаев очень нужен образованный человек.

– Образованный человек – это я, – без всякого стеснения заявил Ганцзалин.

– И много у вас в Желтуге китайцев? – полюбопытствовал надворный советник.

Президент поглядел на него неожиданно задумчиво. Оказалось, точно на этот вопрос не могут ответить даже сами сыны Срединной империи. В первую очередь из-за того, что численность китайцев на прииске все время колеблется: одни приезжают, другие уезжают. Сейчас, вероятно, не меньше пятисот человек, но и в лучшие времена – едва ли больше четырех тысяч. Это, разумеется, если не считать хунхузов, которые шалят в окрестных лесах.

– Хунхузы? – заинтересовался Загорский.

– Да, хунхузы или, иначе говоря, хуфэй, – кивнул Фассе. – Чума, холера и черная оспа здешних мест.

– И как же вы с ними боретесь?

Карл Иванович пожал плечами: как можно бороться со стихией? С грозами, наводнениями, пожарами? Только прятаться от них за крепкими стенами. Нет, Желтуга, конечно, высылает в лес секреты, держит на границе прииска вооруженные отряды, но это, как гласит пословица, что мертвому припарки.

– Однако я заболтался, – остановил себя президент, – пойду, поставлю чай.

Через пятнадцать минут чай был готов, и неторопливая застольная беседа потекла дальше.

Глава четвертая. Соблазнительное предложение

Первым делом Загорский осведомился, не боится ли господин президент остаться наедине с двумя незнакомцами, которых полчаса назад вели сюда под прицелом винчестеров?

– Нет, не боюсь, – улыбнулся Карл Иванович. – Во-первых, у меня ваши револьверы. Во-вторых, я – президент здешних мест, а значит, немного разбираюсь в людях. Человек, который с риском для жизни защитил женщину от разъяренной толпы, может быть опасен только для мерзавцев и негодяев. Для меня такой человек неопасен совершенно, как и для любого мирного желтугинца. Я верно рассуждаю?

Загорский засмеялся и сказал, что логика Фассе ему очень нравится, не говоря уже о том, что звучит она чрезвычайно лестно для него самого и его помощника.

– В таком случае, чем могу быть полезен? – и гостеприимный хозяин первым отпил из большой чашки огнедышащего чаю, как бы приглашая к чаепитию и своих гостей. – Кто вы, господа, и зачем сюда явились?

Надворный советник несколько секунд смотрел на Карла Ивановича, словно удивляясь такой простодушной прямоте, потом улыбнулся.

– Только что вы продемонстрировали склонность к дедукции, – сказал он несколько уклончиво. – Про Ганцзалина вы уже знаете довольно: он мой помощник, сын Поднебесной, рано покинул родину, и по замашкам больше русский, чем китаец. А что бы вы сказали обо мне?

Фассе окинул Нестора Васильевича быстрым взглядом и в некоторой задумчивости потер переносицу.

– На чиновника вы не похожи. Если судить по выправке, вы офицер. Однако производите впечатление человека интеллигентного и при этом достаточно обеспеченного. Очевидно, дворянин. Признаюсь, я в некоторой растерянности: что нужно здесь такому человеку, как вы?

Загорский кивнул: господин президент показал отличную наблюдательность. Да, он в самом деле дворянин. По роду занятий кавалерийский офицер, ротмистр, однако закончил в свое время Московский университет – отсюда и некоторая интеллигентность в повадках. Что же касается обеспеченности, то она давно в прошлом.

– Как сказали бы мои однокашники, это безусловный плюсквамперфект[4], – заметил Загорский. – Когда-то у меня водились деньги, но злая судьба и несчастный характер совершенно разорили меня…

– Бросьте, – небрежно сказал Фассе, – в злую судьбу я еще могу поверить, но в несчастный характер? Характер у вас – дай Бог каждому. У вас во всем лице написана воля и целеустремленность.

Нестор Васильевич грустно покачал головой: все так, но до поры до времени. Когда он садится играть в карты, азарт захлестывает его с головы до ног, и он уже не хозяин себе – Ганцзалин тому свидетель. Услышав покаянную речь хозяина, китаец скорчил скорбную физиономию и даже покивал головой, ясно давая понять, что дело обстоит из рук вон плохо, даже, может быть, еще хуже, чем говорит Загорский.

– Профукал имение, – сказал он горестно. – Все профукал.

– Поначалу я еще держал себя в руках, но с каждым годом болезнь моя все усугублялась, – продолжал Нестор Васильевич, бросив недовольный взгляд на помощника. – Наконец, дело дошло до крайности – я не смог выплатить долг чести. Я даже подумывал застрелиться, но тут прочитал в газете про Амурскую Калифорнию и понял, что, как говорят англичане, судьба мне дает последний шанс. Я вышел в отставку, взял с собой единственное, что у меня осталось – своего слугу и помощника Ганцзалина – и вот я здесь.

Фассе ненадолго задумался. Значит, господин Загорский – игрок? Это печально. Дело в том, что у них тут тоже есть игорный дом, называется он «Чита». И ставки в нем такие, какие и не снились полку, где служил господин ротмистр.

Нестор Васильевич покачал головой. Теперь его это не волнует, он дал твердый зарок не играть больше.

– Твердый зарок, – хмыкнул господин президент. – Вы, похоже, просто не понимаете, где вы оказались.

Нестор Васильевич улыбнулся: так, может быть, господин Фассе им и расскажет, что это за место такое и чем оно отличается от прочих золотых приисков?

Фассе задумался на миг, как бы что-то прикидывая. Что ж, у него как раз есть немного свободного времени, а господин ротмистр со своим помощником, похоже как раз те люди, на которых это время можно потратить с толком. Единственное, прежде он бы хотел посмотреть их документы.

– А мы что же, похожи на беглых каторжников? – пошутил Загорский, вытаскивая свой вид на жительство и отдавая его президенту вместе с документами Ганцзалина.

– Нет, не похожи, – коротко отвечал Фассе, – да, собственно, не это меня интересует. У нас тут встречаются и беглые, и политические, и просто бандиты и убийцы. Мы никого не преследуем, если только человек соблюдает законы нашей республики. Но до рядового каторжанина мне нет никакого дела, а на ваш счет я имею кое-какие соображения, и прежде, чем их высказать, хотел бы кое в чем удостовериться.

Предъявленные удостоверения совершенно удовлетворили Фассе, и он принялся за рассказ о Желтуге.

Весной 1883 года здешнее месторождение открыл орочон Ванька, когда хоронил тут свою мать-старуху. Ванька рассказал о своем открытии золотопромышленнику Середкину, тот послал экспедицию на разведку. Выяснилось, что месторождение большое и очень богатое. Золотоносный пласт содержит в себе гнездовое золото, иной раз попадаются весьма значительные самородки. Так, одна из артелей обнаружила самородок весом в пять фунтов[5]…

– Это была Семейская артель, – перебил сам себя Карл Иванович. – Некоторым попадались самородки и больше, но те были поумнее и о находках своих предпочитали не распространяться. Как у нас тут говорят, меньше болтаешь, дольше живешь.

– А как вообще организуются ваши старатели? – поинтересовался надворный советник.

Оказалось, что в Желтуге, как и на некоторых других российских приисках, есть несколько видов добычи золота. Первая, самая простая – индивидуальный труд. Старатель подает заявку на участок, сам, в одиночку, его разрабатывает – и тогда все, что он найдет, принадлежит только ему. Однако такой вариант – дело нелегкое и рискованное. Во-первых, одному трудиться тяжело и опасно: человека может завалить землей, на него могут напасть разбойники. Во-вторых, можно потратить кучу времени и сил, прежде, чем поймешь, что участок у тебя пустой.

Именно поэтому многие предпочитают артели. Собираются несколько человек – чаще всего, не больше десяти – и всей бригадой разрабатывают участок. Эта форма куда более прогрессивная и безопасная, правда, найденное золото делить тоже приходится на всех членов артели.

И, наконец, третий вариант – подрядиться работать в одну из золотодобывающих компаний, например, Зейскую или Верхне-Амурскую. Все золото ты сдаешь десятнику, однако компания платит тебе определенное жалованье, которое не зависит от того, сколько золота ты выработал. Этот путь предпочитают те, кому нужен гарантированный кусок хлеба.

– И сколько платят компании старателям? – внезапно спросил Ганцзалин.

– Пять рублей в день, – отвечал президент.

Нестор Васильевич покачал головой. Недурно, это в несколько раз больше, чем зарплата фабричных рабочих в том же Санкт-Петербурге.

– Да, но и условия здесь не в пример тяжелее, – возразил Фассе. – Не говоря уже про местную дороговизну. Фунт хлеба у нас тут сорок копеек против десяти в Благовещенске, пуд сухарей – шестнадцать рублей. Лопата, без которой на прииске не обойтись, десять целковых. Вот и считайте, много это или мало.

– Но если повезет с участком, сколько можно намывать золота, ну, скажем, в день? – спросил надворный советник.

– Если повезет, – отвечал Карл Иванович, – у нас тут можно намывать в день и сто, и сто пятьдесят, и даже двести рублей. Но, сами понимаете, так везет далеко не каждому. Кстати, слово «золото» тут не употребляют, чтобы не сглазить и не отпугнуть удачу. Говорят обычно бус, крупка, пшеничка… Впрочем, мы отвлеклись. Надо сказать, что к нам сюда привозят российские газеты, хоть и с некоторым запозданием. Так вот, могу заметить, что фантазий в статьях господ газетчиков больше, чем правды. Так, в «Петербургских ведомостях» я прочитал, что даже при самой примитивной и невыгодной промывке сто пудов золотоносной породы дают здесь средним числом семь фунтов чистого золота. Переводя на европейскую систему мер, это равно почти двум килограммам золота с тонны промытого песка.

– А на самом деле это не так? – Загорский глядел на президента очень внимательно.

Фассе покачал головой: цифры, конечно, ураганные, но это единичные случаи. Обычно в ста пудах породы или, как ее здесь зовут, гравия содержится что-то около фунта золота. Вообще же месторождение гнездовое, так что где густо, а где и пусто, как повезет. Первые артели вроде Германовской и Нелюбинской действительно купались в золоте, сейчас же порода в значительной степени выработана.

– И все равно богаче, чем на других приисках? – полуутвердительно заметил Загорский.

– Пожалуй, – не стал спорить Карл Иванович.

Узнав о новом месторождении, на Желтугу бесконечным потоком хлынули старатели, которых здесь зовут приискателями. Самым близким населенным пунктом к Желтуге оказалась станица Игнашина, она и приняла на себя первый удар золотой лихорадки. Впрочем, были в этом и свои выгоды: благодаря близости к Желтуге игнашинцы начали очень быстро богатеть.

Была тут, правда, одна досадная загвоздка – месторождение располагалось на правом берегу Амура, который принадлежал Китайской империи. Таким образом, ни один крупный русский золотопромышленник и ни одна золотодобывающая компания не могли застолбить за собой всю территорию нового прииска. Впрочем, для частных охотников за золотом – их тут зовут хищниками – это было даже и хорошо. Нашел участок, подал заявку – валяй, разрабатывай.

– Ну, конечно, на деле не все так просто, – улыбнулся Фассе, – но порядки здесь и правда были немудрящие, и никакого почти управления.

Именно это и сыграло с прииском злую шутку. Публика среди приискателей оказалась самая разная: торговцы, служащие, офицеры, горнорабочие, казаки и даже расстриги из духовного сословия. Особую касту составили беглые каторжники и другая разбойная шваль.

С первых же дней работы прииска в Желтуге начались кражи, грабежи, а позже – и убийства. Убить приискателя и забрать его золото было гораздо проще, чем вырабатывать это самое золото, стоя по колено в воде в сырых холодных ямах-шурфах. Это быстро поняли и варнаки-каторжане, работавшие тут же, на прииске, и окрестные жители.

– Окрестные жители – это русские казаки? – уточнил Нестор Васильевич.

Фассе покачал головой. Казаки давно уже обжили левый, русский берег Амура, и предпочитали получать свой барыш, поставляя на прииск еду и прочие товары. А вот разбойничали в первую очередь китайские бандиты-хунхузы и полудикие жители тайги гиляки и гольды.

– Любопытно, – сказал надворный советник. – Я полагал, что эти дети природы отличаются незлобивым и кротким нравом…

Фассе пожал плечами. Возможно, когда-то так оно и было. Однако близкое знакомство с цивилизацией способно испортить любое, самое кроткое дитя. К тому же, как гласит пословица, в семье не без урода. А если семья большая, то и уродов в ней может случиться некоторое количество. Вот именно эти-то выродки из мягкосердечных таежных племен взялись разбойничать на лесных тропинках вокруг Желтуги и подстерегать возвращающихся с приисков старателей.

– Впрочем, вы в каком-то смысле правы, – перебил сам себя Карл Иванович. – У жителей тайги гуманности оказалось побольше, чем у природных русаков и, тем более, хунхузов-китайцев.

Обнаружив старателя, они не сразу убивали его, как русские каторжане или хунхузы, а долго следили, чтобы убедиться, что тот и в самом деле имеет при себе золото. Но и после этого гольд или гиляк тоже не убивал жертву. Опередив путника, охотник расстилал у него на дороге платок или тряпочку, по четырем концам которой лежали камни. Это был знак, что таежный житель следит за приискателем и требует своей части добычи, своего рода выкупа за жизнь. Если старатель отсыпал немного добытого золота на платок, он мог совершенно спокойно идти дальше. Если же у него не хватало ума понять намек или он был слишком жаден, его настигала пуля охотника.

Но это были лесные разбойники, и это был неизбежный риск. Гораздо хуже дело обстояло на самом прииске. Здесь никто благородства не проявлял, и люди бесследно исчезали каждый день. Бандиты убивали их, забирали добытое золото, а трупы бросали в лесах, оставляя на съедение диким зверям, или просто сжигали. До поры до времени приисковый народ терпел такие безобразия – уж слишком кружила людям голову быстрая нажива, и было не до того, чтобы искать и карать преступников.

Но как-то ночью случилось преступление, потрясшее весь прииск. В одной артели убили повара: у него было припрятано пятьдесят золотников благородного металла, на них-то и позарились убийцы.

– А почем у вас идет золотник? – полюбопытствовал Нестор Васильевич.

– Русские скупщики дают от двух до четырех рублей, китайцы – чуть больше, – отвечал Фассе.

– То есть эти пятьдесят золотников стоили бы в худшем случае сто рублей, в лучшем – двести? Не слишком большие деньги за жизнь человека, – покачал головой надворный советник.

Президент отвечал, что по желтугинской дороговизне деньги просто ничтожные. Случается, что в местном игорном доме проигрывают приискатели за вечер по нескольку тысяч, а уж сто или двести рублей – это по здешним меркам просто плюнуть и растереть. Но дело даже не в том, что жизнь человеческая была так дешево оценена, здесь она и в лучшие времена не очень ценилась. Больше всего народ поразила жестокость, с которой убили несчастного повара.

Убийца использовал молоток и ударил им повара прямо по голове. Однако этого ему показалось мало, и он продолжил избивать жертву. По прикидкам одного старателя, который раньше был судебным приставом, негодяй нанес несчастному около сорока ударов. Череп его оказался вдавлен внутрь, из проломов сочился мозг.

Загорский только головой покачал и обменялся с Ганцзалином быстрым взглядом.

– Люди были потрясены, – продолжал Карл Иванович. – Разумеется, к тому времени в Желтуге уже установились некоторые формы самоуправления. Были, например, старосты, которым и полагалось следить за порядком. Однако, во-первых, у них не было средств влияния на здешнюю вольницу, во-вторых, у самих старост рыльце оказалось в пушку. Когда убили повара, старостами были поселенец Шадрин и отставной солдат Федоров. Их уличили в лихоимстве, и те не нашли ничего лучше, как сбежать с прииска – подальше от народного гнева.

На прииске воцарилась полная анархия. Тело убитого лежало непогребенным почти неделю, возникали стихийные сходки: одни требовали прекратить все работы, пока не найдут убийцу, другие – изгнать с прииска китайских и корейских старателей, потому что, дескать, православный человек не мог с такой жестокостью погубить живую душу, а нехристи – запросто. Наконец посредством долгих споров и криков пришли к общему решению: кроме старост, выбрать одного руководителя всего прииска и наделить его самыми широкими полномочиями, чтобы он взял себе помощников и навел-таки порядок.

– Ага, – сказал Нестор Васильевич, улыбнувшись, – я, кажется, догадываюсь, кого избрали этим самым руководителем.

Карл Иванович засмеялся: если кто-то думает, что его должность – чистая синекура[6], он глубоко заблуждается. Это тяжелый крест, хотя и недурно оплачиваемый. Президент получает четыреста рублей в месяц.

– Это выходит пять тысяч в год, – заметил Загорский, – любой генерал позавидует. И кто же платит вам жалованье – неужели сами приискатели?

– Нет, конечно, – отвечал Фассе, – все выборные должности оплачивают купцы, ведущие дела в Желтуге.

На общем сходе решили разделить Желтугу на пять участков. Участки эти, по предложению Фассе, получили название штатов. Всего таких штатов оказалось пять, один из них – полностью китайский. Русские штаты именовались следующим образом: «Первая Вершина», «Орлово Поле», «Ключ» и «Нижний участок». Сам прииск отныне должен был называться Желтугинская республика или, иначе, Амурская Калифорния.

– Ну, это уж точно иностранцы постарались, – засмеялся Нестор Васильевич. – Американцы какие-нибудь или кто-то еще, наши вряд ли бы до такого додумались.

Карл Иванович мягко попенял Загорскому, что тот недооценивает творческих потенций русского народа. А, впрочем, он прав, иностранцев здесь хватает, и все почти – ужасно хитрые бестии, которые вертят русскими и китайскими приискателями, как хотят. До тех пор, правда, пока у тех не кончается терпение, и они не решают, что пора задать трепку обнаглевшим чужеземцам.

– Впрочем, я и сам в некотором роде иностранец, так что стараюсь до тяжелых ссор не доводить и решать все спорные вопросы миром, – продолжал Фассе.

Надворный советник заметил, что господин президент говорит по-русски очень чисто и никак нельзя понять, откуда, собственно, он родом, из какой страны?

– На этот счет разные ходят слухи, – лукаво улыбнулся Карл Иванович. – Одни думают, что я немец, другие – что итальянец, третьи – что словак…

– Ну, а вы-то сами какой версии держитесь? – спросил Загорский.

Президент отвечал, что он пока еще не решил: пусть с этим вопросом определяются грядущие историки.

Таким образом была создана Желтугинская республика, главой которой сделался Фассе. Ему помогали выборные старосты – по два на каждый штат. Первые принципы, которые установил общий сход на Орловом поле, звучали примерно так: выборность органов самоуправления, товарищество артелей и суровые наказания за нарушение общественного порядка.

– Между прочим, все приискатели тогда принесли присягу и подписали документ, согласно которому они официально признают над собой власть избранных руководителей и верховенство учрежденных законов.

Документ этот, по словам Фассе, не имел формального характера и был в своем роде весьма оригинальным. В основе его стояло так называемое доброе слово.

– Но не любое и всякое, – заметил президент, – а совершенно конкретное, заповеданное, как гласит документ, «нашим великим учителем Сыном Божиим и Господом Богом: «Люби ближняго своего, как самого себя».

Он чуть наморщил лоб, вспоминая и начал зачитывать по памяти вслух.

– «Следуя христианскому учению, оставленному нам в святом Евангелии, ведущем нас к миру и благостям жизни земной, спасению и вечности в Царствии небесном, дерзаем помощью Всевышнего неотступно трудиться на пользу ближнего нашего, дабы совратившихся наставить на путь истинный и устранить этим самым неугодные Богу дела, совершаемые многими из среды нашей, заблудившимися во мраке прегрешений и забывшими слова заповедей: «не убий» и «не укради». Обратившись с теплою молитвою к Господу нашему о неоставлении нас слабых на трудном пути, предначертанном нам, мы беспрекословно верим и отдаемся в руки не как властолюбивым начальникам, а как достойнейшим из среды нашей и помнящим слово Божие, учившее нас правде и справедливости, нашим выбранным, что мы подписями и мысленно присягой подтвердили».

Президент закончил говорить и посмотрел на Загорского, как бы желая понять, какое впечатление произвело на него услышанное. Надворный советник не стал скрывать своего восхищения.

– Документ поистине замечательный, – заявил он, – уверен, что войдет в анналы. Однако при всем том это – всего лишь декларация. Как же вам удалось победить преступность практически?

– Ну, тут уж пришлось мне развернуться и предлагать самые суровые законы, – заметил Фассе. – Собственно, первоначально ведь именно беззаконие стало причиной создания республики.

– Да, я слышал, что законы у вас были введены чрезвычайно суровые, – кивнул Нестор Васильевич, – вплоть до битья розгами и публичных казней.

Президент развел руками: увы, иначе никак было невозможно. Речь шла буквально о жизни и смерти, и не отдельного человека, а огромного сообщества.

– Кстати, сколько в вашей республике народу? – спросил Загорский. – А то цифры называют самые разные: кто пять тысяч, кто десять, кто пятнадцать, а то и до двадцати доходит. Кто же прав?

Фассе отвечал, что, как это обычно бывает, правы все и никто. Населенность Желтуги сильно колеблется, поскольку зависит от обстоятельств, в первую очередь – от сезона. А лучший сезон тут, как ни странно, это зима.

– Зима? – удивился Нестор Васильевич.

Президент кивнул – именно. Все дело в том, что в Желтуге почти никто не работает открытыми разрезами: золото добывают либо шурфами, либо ортами, расположенными по берегам речки.

– Это что такое – шурфы? – вдруг спросил Ганцзалин, который почти всю беседу промолчал.

– Шурфы – это ямы, в которых работают приискатели, глубина их обычно около двух саженей, – объяснил президент. А орты – это целые векторы, можно сказать, галереи в земле. Ну, словом, проще это увидеть, чем объяснять. Но суть дела в том, что у нас тут много воды, а откачивать ее очень трудно. Так что самое лучшее время для добычи – это, как уже было сказано, зима, и именно зимой народу в Желтуге больше всего. Хотя, конечно, и зимой есть свои сложности в работе – нужно жечь костры, оттаивать землю, в промерзшей много не накопаешь.

Загорский заметил, что зима уже наступила, а народу не видно, чтобы очень было много.

– Народ-то есть, – вздохнул Фассе, – вот только непонятно, сколько еще стоять Желтуге. Боюсь, остались нам считанные недели.

– А это еще почему? – заинтересовался Нестор Васильевич.

– Китайцы собираются нас выселять…

Загорский и Ганцзалин снова переглянулись.

– Что значит – выселять?

– Гнать в три шеи, – невесело объяснил Фассе. – Собственно, они уже делали попытки. Первая была неудачной, а вот второй раз китайцы пошли на нас так решительно, что Амурская Калифорния просто разбежалась во все стороны. Случилось всё этим летом, а нас, желтугинцев, было совсем немного, так что достойного сопротивления оказать мы не смогли. Впрочем, даже если бы было нас пятнадцать тысяч – и то непонятно, куда бы все развернулось. Одним словом, китайцы прислали войска и погнали нас отсюда. Но русский человек прилипчив, ему если где понравилось, он оттуда не уйдет. Нас погнали – мы вернулись. Боюсь, однако, что в ближайшее время вся история повторится, и вот тогда уже нам точно костей не собрать.

Надворный советник нахмурился. Известие поистине печальное. Это значит, что ему с Ганцзалином надо поскорее браться за дело. Как начать мыть золото в Желтуге, что для этого нужно?

– Для начала решить, как вы будете работать: в одиночку, в артели, или найметесь в компании, – отвечал Фассе.

– А вы с высоты вашего опыта что порекомендуете? – полюбопытствовал Нестор Васильевич.

Фассе несколько секунд смотрел на него молча, потом сказал:

– Ничего. Я бы на вашем месте вообще не брался за кайло. Работа очень тяжелая и нездоровая, можно обзавестись серьезными болезнями или даже вовсе отдать Богу душу.

Нестор Васильевич развел руками: ему деваться некуда, назад дороги нет. Фассе отвечал, что деваться всегда есть куда. Но прежде он хотел бы спросить у господина ротмистра, доводилось ли ему принимать участие в военных действиях?

Загорский кивнул: доводилось, когда он служил в Туркестане.

– Прекрасно! – Фассе просиял от удовольствия. – У нас в Желтуге есть бывшие военные, но это либо люди, не нюхавшие пороху, либо нижние чины, не имеющие стратегического мышления и не способные командовать большими массами людей.

Надворный советник поднял брови: ему предстоит командовать массами?

Президент кивнул. Господин ротмистр человек храбрый и решительный, и к тому же с военным опытом, так что он вполне мог бы стать, если можно так выразиться, главнокомандующим Желтуги и возглавить их охранные отряды.

– Охранные отряды? – переспросил Загорский.

– Это наша народная милиция, – отвечал президент. – На них лежит соблюдение законности в республике. Сегодня вы видели наших охранников, это они держали вас на прицеле.

Загорский удивился: зачем же он нужен Фассе, если отряды уже сформированы? Тот отвечал, что они, во-первых, малочисленны, во-вторых, не справляются со своими обязанностями. В последние месяцы дисциплина на прииске очень ослабла. Законы в республике хорошие, но уже почти никто не хочет их соблюдать. После летнего разгрома в Желтугу возвращается прежняя бандитская вольница. Впрочем, господину Загорскому об этом не нужно рассказывать, он сам едва не стал ее жертвой сегодня. Еще год назад нельзя было и помыслить, что на женщину покусится кто-то из граждан Амурской Калифорнии. Правда, год назад женщин и не пускали на прииск – таков был тогдашний закон Желтуги.

– Забавная тогда возникла ситуация, – неожиданно усмехнулся Фассе. – С одной стороны, женщин не пускали, с другой – предписали приискателям суровые кары за мужеложство. Впрочем, женщин всегда можно было найти на русском берегу Амура, а несколько позже им уже официально разрешили пребывание на прииске.

Однако он отвлекся от главной темы. Итак, нужно усилить охранные отряды…

– Простите, господин президент, но вы чего-то недоговариваете, – перебил его Загорский. – То вы говорите о каких-то массах, то – об охранных отрядах. Чтобы командовать охранными отрядами, не нужен опыт войны. Если вы хотите меня использовать, говорите обо всем откровенно, начистоту, а не водите меня, как теленка на привязи.

Фассе нахмурился и в легком раздражении забарабанил пальцами по столу.

– Ну, хорошо, – сказал он наконец, – вы, конечно, правы. Нельзя использовать людей втемную, тем более таких людей, как вы. Признаюсь, я хотел сначала заручиться вашим согласием и уж только потом рассказать все в деталях.

– Я предлагаю другой порядок, более рациональный: сначала все рассказать, и уж потом заручаться согласием, – спокойно отвечал надворный советник.

Президент согласился: так, конечно, будет вернее. Итак, говоря начистоту, он планирует перевести весь прииск на военное положение.

– На военное положение? – удивился Нестор Васильевич. – И в чем же причины такого экстраординардного решения?

Фассе нетерпеливо кивнул: сейчас он все объяснит.

– Когда китайцы решили нас вышвырнуть отсюда, мы обратились за помощью к амурскому генерал-губернатору барону Корфу и попросили его взять Желтугу под русскую руку, – начал Карл Иванович. – Однако губернатор, как Понтий Пилат, умыл руки. Руководствуясь не духом, а буквой закона, он не только не стал нас защищать, но и запретил возить к нам еду с того берега Амура. Это были тяжелые дни, но мы устояли. Правда, против военной силы китайцев выстоять нам будет трудно. Если только, конечно, мы не подготовимся как следует.

Загорский посмотрел на него с изумлением: неужели господин президент всерьез надеется выстоять перед китайской армией? Фассе отвечал, что, собственно, речь идет не о настоящей армии: на завоевание Амурской Калифорнии ответственный за эти территории амбань Цицикара способен прислать полк, от силы – два.

– В лучшие времена в Желтуге собирается 15–20 тысяч приискателей, – продолжал Фассе. – Это целая дивизия. Все это люди дерзкие, лихие, почти все умеют обращаться с оружием. Им есть за что бороться. Золота у нас достаточно, чтобы вооружить всех, можем купить даже артиллерийские орудия. Мы поделим нашу республику на полки, роты и взводы. У нас хватает бывших военных, их мы поставим во главе воинских подразделений. А главное, дадим знать цицикарскому амба́ню[7], что вооружились мы с благословения русских властей. То есть, идя против нас, он пойдет против России.

Нестор Васильевич покачал головой: придумано хорошо, но едва ли получится. Китайцы ведь снесутся с бароном Корфом, а тот ответит им, что Россия не имеет к этому никакого отношения, что все это – самодеятельность жителей Амурской Калифорнии.

Фассе улыбнулся. Китайцы хитры и коварны, они подозрительны и склонны всех вокруг тоже подозревать в коварстве и хитрости. Если их разведчики своими глазами увидят желтугинскую армию, они, скорее всего, не поверят словам Корфа. Сказав так, президент взглянул на Ганцзалина, как бы желая знать его мнение на сей счет. Но помощник Загорского даже бровью не повел, так что нельзя было понять, согласен он с Фассе или просто не желает вступать в дискуссию.

– Так или иначе, пока китайцы будут прояснять положение и вычислять реальное соотношение сил, я намерен сделать из Желтуги неприступную крепость, – закончил Карл Иванович.

– И вы, значит, хотите, чтобы я возглавил вашу армию? – спросил Загорский, как показалось Ганцзалину, с некоторым осуждением.

– Это было бы неплохо, – отвечал президент. – Во всяком случае, гораздо лучше, чем вам копаться целыми днями в холодных мокрых шурфах. Станьте нашим главнокомандующим – и вы не пожалеете.

– Предложение заманчивое, – после недолгого раздумья молвил Нестор Васильевич, – однако, как вы понимаете, я прибыл в Желтугу не за эполетами, а за деньгами.

– Деньги мы вам будем платить такие, какие в России не снились никакому генералу и никакому превосходительству, – отвечал Фассе. – Для начала положим вам тысячу рублей в месяц. Во время военных действий, если таковые начнутся, жалованье ваше будем удваивать.

Загорский поднял бровь.

– Предложение выглядит щедрым, – сказал он, – но только за пределами Желтуги. Вы же сами говорили, что такие деньги приискатели здесь могут намыть за несколько дней.

Президент не возражал: случается и такое, хоть и очень редко. Вот только приискатели получают свои деньги, стоя по колено в мерзлой воде, своими руками вытаскивая пуды золотоносной почвы и промывая их в поисках золота. Они рискуют за короткое время получить воспаление легких, грыжу, ревматизм и множество других, не менее отвратительных болезней. А ему, Загорскому, предлагается работа интеллектуальная, стратегическая. Впрочем, если господин ротмистр настаивает, Фассе готов прямо сейчас удвоить предложенную сумму: лишь бы из их предприятия вышел толк. В России он за год столько не заработает, сколько здесь – за месяц.

Загорский недолгое время думал, глядя в пол, потом поднял глаза на Карла Ивановича.

– Что ж, предложение недурное. Однако встает вопрос: если вы правы, и китайцы очень скоро пойдут на нас войной, сколько месяцев вы сможете мне так платить?

– А вот это уже зависит от вас, – отвечал Фассе. – От вашего стратегического таланта и распорядительности. Чем дольше просуществует Желтуга, тем больше вы от этого получите. Ну так что, по рукам?

И он протянул Загорскому крепкую ладонь старателя. Однако, к удивлению Ганцзалина, тот не спешил ее пожать.

– Мне нужно поразмыслить, – сказал Нестор Васильевич. – Службу вы мне предлагаете ответственную, от нее зависит само существование республики. Я не могу согласиться, а потом взять и передумать.

Президент развел руками: разумеется, не стоит сходу соглашаться на любое предложение, пусть даже и очень выгодное. Время пока терпит. Если бы господин Загорский принял решение… ну, скажем, к завтрашнему утру, это бы его вполне устроило.

Нестор Васильевич кивнул, поблагодарил за чай и поднялся из-за стола.

– Нам бы надо где-то устроиться на первых порах, – сказал он. – Есть у вас тут что-то вроде гостиницы или постоялого двора?

Президент улыбнулся: гостиниц у них хватает. «Марсель», «Калифорния», «Москва», «Новая Русь», «Китай», «Европа», «Тайга» и прочее в том же роде. Однако селятся в них больше приезжие купцы, потому что жить там весьма накладно: уж больно цены кусаются.

– И как сильно они кусаются? – осведомился Загорский.

– От десяти рублей за ночь и до бесконечности.

Загорский хмыкнул и озабоченно поглядел на Ганцзалина. Тот скроил озадаченную физиономию. Некоторое время Нестор Васильевич размышлял, Фассе же глядел на него, хитро прищурясь, как бы говоря: «Соглашайтесь на мое предложение – и все вопросы решатся сами собой».

Наконец Загорский осведомился, нельзя ли поселиться где-нибудь частным образом? Президент слегка поморщился, но все же сообщил, что зимовий много, некоторым приискателям попадаются пустые участки, и они, чтобы как-то жить, иногда сдают у себя углы.

– Но это не слишком приятно, – заметил Фассе. – Такие приискатели обычно люди опустившиеся, пропойцы, помимо квартирной платы каждый день будут клянчить у вас рубль-другой на опохмел. Сами понимаете, проще платить по десять рублей и жить спокойно, чем так терзаться…

Нестор Васильевич отвечал, что вот как раз десяти-то рублей у них с Ганцзалином и нет, так что, вероятно, на первых порах придется сдаться на милость какого-нибудь пропойцы, а там видно будет.

– Что ж, – сказал президент, тоже поднимаясь из-за стола, – не смею задерживать.

Обменявшись вежливыми поклонами с хозяином, Загорский и Ганцзалин направились к выходу. Внезапно прямо в спину им раздался голос Фассе, неожиданно холодноватый.

– Да, вот еще что… Считаю своим долгом уведомить: Желтуга, конечно, республика демократическая и всем открытая, но соглядатаев здесь не любят. И если вдруг выяснится, что на плечах у вас, кроме кавалерийских погон, есть и какие-то другие, людям это не понравится. И тут даже я не смогу вам гарантировать безопасности и защиты.

– Благодарю за предупреждение, – сказал Загорский и, не оборачиваясь, вышел из дома вон. За ним, хмурясь, озабоченно следовал помощник.

С минуту они стояли на улице прямо рядом с домом, Нестор Васильевич о чем-то сосредоточенно думал.

– Почему не согласились на предложение? – не выдержал Ганцзалин.

Загорский отвечал, что это бы сильно их обременило, привлекло к ним всеобщее внимание, и им было бы трудно делать то дело, ради которого они сюда явились. Это во-первых. Кроме того, само предложение Фассе недобросовестно. Тот, кто станет командующим вооруженными силами Желтуги, станет смертником. Когда сюда явятся китайские правительственные войска, а они, судя по всему, явятся очень скоро, они вздернут командующего на первой же сосне. И это, опять же, может помешать им выполнить свою задачу.

Ганцзалин хмуро заметил, что все это, конечно, верно, но как же им теперь быть? Неужели они будут для отвлечения внимания с утра до ночи копаться в грязных шурфах, пытаясь добыть золото?

– Мы не будем копаться, – отвечал надворный советник. – Мы наймем для этого местных приискателей.

Китаец проворчал, что приискателям надо платить, а у них денег нет.

– Мы будем расплачиваться не деньгами, а золотом, – отвечал Загорский.

– Да откуда мы его возьмем, золото это?! – возопил Ганцзалин.

Нестор Васильевич отвечал, что нет ничего проще. Сейчас они подыщут себе подходящий участок, подадут на него заявку, после чего нанятые ими люди начнут его разрабатывать. А они будут платить приискателям из того золота, что те сами и найдут.

– И сколько вы собираетесь им платить?

– Ну, скажем, половину, – беспечно отвечал Загорский.

Услышав такое, Ганцзалин засопел от ярости.

– Не больше одной трети! – решительно заявил он.

На это хозяин заметил, что нельзя быть таким скупым, это вредно для здоровья. Помощник же отвечал, что быть щедрым – вредно для кошелька.

– Да что мы делим шкуру неубитого медведя! – вдруг спохватился Ганцзалин. – А если участок окажется пустым?

Он не окажется, отвечал надворный советник, или Ганцзалин забыл, что он, Загорский – самый везучий человек на свете? Китаец пытался спорить, но хозяин остановил его. Сейчас они идут искать участок, затем – жилье, затем отправляются в управление приисками – подавать заявку. Если Ганцзалин не согласен с его планом, он может добывать золото самостоятельно, без его, Загорского, участия.

Ошеломленный китаец только покорно кивнул в ответ, и они отправились к реке, где усердно трудились приискатели, или выражаясь точнее, граждане Амурской Калифорнии.

Глава пятая. Закон Моисея на приисках

Сердцем Амурской Калифорнии была река Желта или, как ее звали русские, Желтуга, протекавшая в долине между двух не особенно высоких гор, какие в русском Забайкалье и на Дальнем Востоке обычно зовут сопками. Сам прииск находился в пятнадцати верстах выше устья реки, золотоносная россыпь заканчивалась верстах в пяти дальше того места, где вели работу приискатели.

Желтугинцы вырубили тайгу вокруг речки и по обеим ее берегам усердно копали ямы-шурфы, где сейчас озабоченно, словно муравьи, суетились старатели. Глубина шурфов колебалась в зависимости от того, как давно они начали разрабатываться, но нигде почти не превосходила двух с половиной саженей[8]. Обычно шурф считался выработанным, когда он со всех сторон встречался с шурфами соседей. Тогда приискатель или артель бросали этот шурф и брались за другой участок, права на который они успели заявить.

Обычно прежде, чем добраться до золотоносного пласта, приходилось снимать верхний пласт земли – торф. Глубина торфов была разной, но чаще всего составляла что-то около полутора аршин. Под торфами располагался толстый слой песчаной глины, и уже под глиной находился золотоносный гравий, толщиной от одного до трех аршин.

Одиночки-старатели и артели на Желтуге пользовались так называемым «хищным» методом добычи золота, из-за чего их и самих звали хищниками. Этот метод, который иногда презрительно именовали ямным свинороем, делал россыпи непригодными для дальнейшей разработки. Там, где проходили хищники, добросовестному старателю делать было уже нечего, даже если золото там еще оставалось.

Отыскав золотоносный участок, хищники как можно скорее выбирали на нем все золото. При этом пустой породой они заваливали соседние участки россыпи, где золота еще оставалось очень много. В чем была причина такого подхода? Отчасти в общей дикости приискателей, отчасти – в желании хапнуть побольше и побыстрее, поскольку никто не знал, что будет завтра, когда, может быть, их всех погонят отсюда китайские власти. Из-за варварских этих методов повсюду на приисках бугрились холмы выбрасываемой земли и золотоносного песка, промытого кое-как, наспех.

Орты ничем не укреплялись специально: пока земля была мерзлой, стенки ям удерживались сами собой. Во время оттепели все это расплывалось, осыпалось и заливалось водой. Именно поэтому приискатели предпочитали работать зимой, чтобы не делать лишней работы, укрепляя золотоносные ямы.

Наиболее недоверчивые работали в одиночку, другие составляли артели. Артели обычно были небольшие, в несколько человек, доверявших друг другу, встречались среди них и семейные. Старатель мог выйти из артели, продав долю своим товарищам, однако принять в артель нового человека могли только с согласия всей артели. В лучшие времена число артелей в Желтуге близилось к восьмистам.

Загорский и Ганцзалин некоторое время бродили возле шурфов и присматривались к работе приискателей. Фассе им не соврал – работа здесь была очень тяжелой.

Добывали золотоносную породу и промывали ее вручную, с применением самых простых, даже примитивных орудий. Тут использовались кайло, лопата, ворот и бадья для подъема грунта из ямы, бутары для отделения крупных обломков почвы, лотки и ручные вашгерды для промывки золотоносных песков. Воду для промывки брали из ключей на левом берегу Желтуги или подавали ручными насосами. При этом и земляные работы, и перевозка пустой породы и золотоносных песков – все это производилось без всяких машинных ухищрений, вручную. Даже грунт чаще перевозили на людях, чем на лошадях – так было проще и дешевле.

Побродив возле шурфов, Загорский перекинулся парой слов с приискателями, после чего остановил выбор на куске земли, отстоявшем на некотором расстоянии от всех остальных.

– Это и будет наш участок, – заявил он.

Ганцзалин с величайшим подозрением осмотрел неказистую мерзлую землю и сварливо поинтересовался, почему Нестор Васильевич выбрал именно это место?

– Интуиция, – коротко отвечал Загорский.

Китаец заворчал, что дело слишком серьезное, чтобы довериться интуиции. А вдруг этот участок уже занят?

– Он не занят, – сказал Загорский, – я уточнил у здешних приискателей. К тому же к воде близко, легче будет золото мыть.

Однако Ганцзалин никак не успокаивался. Если участок не занят, это подозрительно. Скорее всего, свободен он потому, что нет там никакого золота. Того и гляди, останутся на бобах: у всех золото, а у них – кукиш с мякишем. Лучше бы пошли поискали себе жилье, жить в гостинице за десять рублей в день им совсем не улыбается, так они за неделю все денежки просвистят.

Надворный советник отвечал, что он и не собирается оставаться тут больше недели. А, впрочем, Ганцзалин прав, и он, Загорский, уже позаботился о ночлеге. Тут Нестор Васильевич сунул два пальца в рот и так залихватски свистнул, что у помощника заложило в ушах.

Тут же откуда-то со стороны реки словно из-под земли явился нечесаный приискатель лет, наверное шестидесяти или около того – в зипуне и с седой, словно вата, бородой. Правильнее было сказать, что он, точно, явился из-под земли, а именно – из какого-то шурфа, в котором то ли работал, то ли просто отсиживался, скрываясь от холодного зимнего ветра.

Бородач подошел поближе и остановился шагах в десяти от Загорского, видимо, робея подойти ближе.

– Что ты, Еремей, встал, как на похоронах? – сказал ему надворный советник. – Подходи, друг, не бойся.

– Салфет вашей милости, красота вашей чести! – кикиморой прокричал старичок, одним глазом кося на Загорского, а другим – на его помощника. – Подойти-то подойду, конечно, вот только боязно мне.

– Чего же ты боишься? – поднял брови Нестор Васильевич.

Еремей отвечал, что боится он желтомордого анчутки, который стоит возле его милости и только и ждет, как бы схватить бедного старичка да и сожрать со всем потрохами, не выключая отсюда печенок с селезенками.

Загорский удивился: какой же это анчутка, это китаец, или он китайцев никогда не видел? Китайцев он видел во множестве, отвечал старик, но те все смирные: цыкнешь – они и присели. А этот какой-то не такой: рожа зверская и глазами зыркает страшно.

– Уверяю тебя, бояться нечего, – махнул рукой надворный советник. – Это мой помощник Ганцзалин, ничего плохого он тебе не сделает. Познакомься, Ганцзалин, это местный житель, желтугинец Еремей Курдюков.

– Точно так, святая правда, – закивал старичок, протягивая китайцу заскорузлую ладошку, – Курдюковы мы, такая, значит, будет наша фамилия – ныне, и присно, и во веки веков.

– По-моему, он жулик, – не выпуская руки старика, сказал Ганцзалин хозяину по-китайски.

– Ты опять за свое, – укорил его Загорский, тоже по-китайски. – Нельзя во всех видеть жуликов.

– Сами говорили, что детектив должен быть проницательным, – парировал помощник.

– Проницательным, но не подозрительным, – отвечал Загорский.

Старик, внимательно слушавший их китайские переговоры, при последних словах согласно закивал.

– Что ты киваешь, – спросил его Ганцзалин, – ты разве понял, о чем речь?

– Понять вас нетрудно, – с хитрым видом проговорил Курдюков. – Вам моя мордочка не по нутру пришлась, вот вы хозяину и жалитесь, что ночью, когда заснете, я вас на мелкую колбасу-то и порубаю.

– А что, можешь? – заинтересовался китаец.

– Человек все может, да не все хочет, – степенно отвечал Еремей. – И я своему удовольствию тоже не враг. Вам же, кажется, фатера требуется, а я так могу предоставить за небольшую, даже можно сказать, мизерную плату.

Загорский тут уточнил, что мизерная плата – это пять рублей за двоих.

– Именно пять и ни копеечкой больше, – закивал старичок. – Из чистого уважения, и только для вас. С кого другого я бы червонец взял, а то и сразу на колбасу, без разговоров. Мы, амурчане, люди сурового складу, нашему нраву не препятствуй.

– Вот тебе собеседник будет хороший – тоже поговорки любит, – заметил Загорский помощнику, а потом кивнул Еремею. – Ладно, старинушка, веди нас домой.

Курдюков, не говоря худого слова, затрусил в сторону Миллионной улицы. Зимовье его, впрочем, располагалось не на самой Миллионной, а на краю поселка, так что идти было совсем недолго. За это время выяснилось, что Курдюков на самом деле из местных, то есть с той стороны Амура, разорившийся пьянчужка. Надеясь поправить свое драматическое положение, он пересек реку и явился на прииск еще в самом начале его существования. Однако по возрасту и слабости здоровья не мог он по-настоящему работать на золотодобыче и оттого постоянно изобретал какие-то негоции. Среди них была и сдача жилья внаем, и другие, не такие безобидные.

– Был, помню, я спиртоносом, окормлял тутошний народец, – словоохотливо объяснял Еремей. – Святой благоверный князь Владимир не зря говаривал: «Веселие Руси есть пити, не можем без того жити». Русский человек в бутылочку верит не меньше, чем в Иисуса Христа, а прикладывается к ней и того чаще. Поначалу коммерция была хорошая: наливай да пей, и снова наливай. Но потом сделалась республика, а в ней – законы против нас, божьих людей. Питейные заведения не велено было располагать ближе пятидесяти верст к Желтуге, а если в разнос торговать – то под штрафы пойдешь. За торговлю без особого разрешения в первый раз на беленькую[9] штрафовали, второй – на пятьдесят рублей, а в третий – сотенную отдай, да и выкуси.

– То есть пить не запрещали, а торговать запрещали? – хмыкнул Ганцзалин, который, кажется, сменил все-таки гнев на милость и не без интереса слушал говорливого старичка.

– И пить запрещали, – отвечал старичок, оглядываясь на китайца через плечо. – За явное пьянство, то есть с выходом в народ, давали добрым людям по сто розог: не пей, сукин сын, не позорь республику! А если пьешь, так только разве втихомолку, под мышкой.

– А тебя, значит, и штрафовали как торговца, и секли как пьяницу? – подвел итог Ганцзалин.

– Ну, сечь не секли – из уважения к старости, – захихикал Еремей, – а остальное было, как без этого. Как говаривал Пушкин: выпьем с горя – где же кружка?! А чем мы хуже Пушкина? Но, конечно, продавать спирт – оно сложнее, чем просто пить. Бывалоче, бродишь, бродишь с котомкою по зверовым тропам, яко тигр в нощи, а как придет время, оповещаешь так сказать, о своем появлении заинтересованную публику.

– И как именно оповещаешь? – спросил Ганцзалин.

– Разные есть способы, – туманно отвечал Курдюков. – Иной в неурочное время кикиморой закричит, другой зарубки ставит на деревьях: дескать, вот он я, православные, купите мой спирт да и отпустите душу на покаяние!

По словам Еремея, с установлением Желтугинской республики законы здесь ввели очень суровые – и не только против спиртоносов. За воровство, скажем, полагалось пятьсот ударов терновником…

– Каким терновником, – удивился надворный советник, – разве здесь терн произрастает?

Еремей, хихикнув, отвечал, что это только так говорится – терновник. На самом-то деле это кнут с гвоздями по всей поверхности плетки. И вот этими, значит, гвоздями – да со всего маху, да по голому, понимаешь ли, телу воспитуют, и без остановки притом!

– Да от такого воспитания человек Богу душу отдаст, – поежился Ганцзалин.

– И отдаст, и правильно сделает, – отвечал старик. – А потому что не безобразь и не шкодничай, не вводи добрых людей в соблазн и искушение. Вот, значит, пятьсот ударов – за воровство, те же пятьсот ударов – за ношение оружия в пьяном виде…

Тут он остановился и хитро поглядел на китайца.

– А почему? А потому что пьяный себя не разумеет, всенепременно выстрелит. А раз уж выстрелит, то обязательно попадет.

И он снова потрусил впереди Загорского, на ходу загибая пальцы. Значит, за водку, за воровство, за пьянство со стрельбой… А вот еще – за беспричинную стрельбу в пределах Желтуги – тоже 500 ударов…

– А что же, случалась беспричинная стрельба? – полюбопытствовал Ганцзалин.

– А как же – всенепременно, и сплошь и рядом к тому же, – закивал старик. – У нас тут не только русские с китайцами, но и корейцы, инородцы всякие сибирские, евреи – куда же без них, полячишки там, американцы, французы…

– И что же, французы без причины в воздух палили? – не поверил китаец.

Правду сказать, насчет французов Еремей точно не знает и ничего утверждать не может, а вот которые с Кавказа приехали – черкесы и прочие разные абреки – те конечно. У них ведь там это спокон веку заведено: радуются – стреляют, печалуются – стреляют, скучают – стреляют, и все в таком же роде. Как русский человек по всякому поводу и без повода пьет, так кавказец по поводу и без повода стреляет.

– А как по новому закону положили двух-трех горе-стрелков под терновник, так сразу и остальные утихомирились, – продолжал старик. – Еще триста ударов было, если человек отдавал под залог рабочие инструменты. Потому что если нет у него рабочих инструментов, то и работать он не может, а тогда чего он тут крутится, в Желтуге? Правда, это уж было не так сурово, потому что в этом случае били не терновником, а палкой, а под палкой все-таки выжить можно, особенно если палач не сильно усердствует.

Курдюков на секунду задумался, потом продолжал, хитро прищурясь.

– За баб давали четыреста палок…

Этот пассаж показался непонятным как Загорскому, так и его помощнику. Что значит – за баб?

– А то и значит, – отвечал Курдюков. – Привел ты, скажем, бабу на прииск – будь любезен, получи четыреста палок. Позже, конечно, сменили на штраф, а потом и вовсе отменили. Потому что баба – она как змея, всюду пролезет, хоть ты сразу всем головы руби. Так что запрет запретом, а баба в Желтугу пошла, в первую голову китаянка, конечно, а потом и нормальные появились, русские то есть – хотя и мало.

– А за убийство? – спросил Загорский. – Что делали с убийцами?

Курдюков отвечал, что с душегубами поступали по закону Моисееву: око за око, зуб за зуб.

– То есть казнили?

– Не просто казнили, а тем же способом, что и они. То есть зарезал ты человека – ну, и сам получи ножом в печенку. Задушил – виселица. Застрелил – расстрел. Топором зарубил – и тебе череп колуном развалят. Вот такая вот у нас арихметика. Но это все раньше. Теперь такие строгости отменили, народ пообвыкся, человеческий вид имеет.

Что же касается продажи вина, тут правила смягчились настолько, что винные лавки стали строиться вполне законно прямо на территории Желтуги. Смысла в спиртоносах не стало, что, конечно, подорвало материальное благополучие Курдюкова. И тогда он решил сдавать угол у себя в доме – для новоприбывших, не обзаведшихся еще своим зимовьем, или для тех, кому целый дом снимать было накладно, не говоря уже про гостиницу…

– Ну, вот и пришли, – наконец сказал старик, останавливаясь перед вполне приличным с виду зимовьем.

Дом старичка или, как говорил сам Курдюков, фатера, был обычной желтугинской избой, размером четыре сажени на четыре[10] и высотой в три аршина[11]. Здесь тоже имелись сени и две горницы, но, в отличие от более крупного дома президента, не было кухни, а дом отапливался железной печуркой. Окна были закопченные, в углах мирно полеживала пыль, низкий потолок над головой темнел многомесячной грязью – дому, как справедливо заметил Ганцзалин, явно не хватало заботливой женской руки.

Нестор Васильевич, однако, только плечами пожал: это прииск, какая тут может быть женская рука? Еремей же сам сказал, что до последнего времени законы Желтуги запрещали женщинам жить на прииске.

– А как же гимнастка? – возразил ему помощник. – Или она не женщина?

Загорский отвечал, что циркачи, вероятно, не являются постоянными жителями Желтуги, а приезжают сюда время от времени на гастроли. Но Еремей его опроверг, сказав, что запрет на женщин – дело давнее, и теперь дочери Евы на прииске живут невозбранно, хоть и не в таком количестве, чтобы на всех хватало. Вот он, например, старичок бодрый и собою интересный, а все бобылем ходит…

Но китаец перебил его, заметив, что амурные фантазии Курдюкова никому не интересны, пусть лучше скажет, точно ли циркачи – люди пришлые, и не живут в Желтуге, а только наездами тут бывают?

– Наездами, конечное дело, но и живут тоже, – несколько загадочно отвечал Курдюков, но тут уже его перебил Загорский, заявив, что им сейчас нужно отправиться в управление приисками – подать заявку на выбранный им золотоносный участок. Они оставят тут вещи, а когда вернутся, то и договорят.

Курдюков, однако, как-то странно замялся.

– Что такое? – спросил Загорский несколько удивленно.

– Так ведь договаривались по пять рублев в день, – отвечал старичок. – Пожалуйте платить, как договорено.

Однако Нестор Васильевич отвечал, что есть идея гораздо лучше и в нескольких словах посвятил Курдюкова в свой план, суть которого состояла в том, что Курдюков, как человек опытный, организует тут небольшую артель, которая будет разрабатывать участок и добывать золото.

– По скольку рубликов на нос в день положите? – хищно оживился Еремей.

Загорский отвечал, что нисколько не положит, потому что рассчитываться планирует золотом, которое добудут на его участке подобранные дедом Еремеем старатели.

– И сколько же золотничков положите? – не отставал старик.

– А сколько добудете – все ваше, – отвечал Загорский. – А ты себе, как старшему, в два раза больше остальных выписывать можешь.

Эта мысль очень понравилась Курдюкову, но совершенно не понравилась Ганцзалину.

– Не все, – сказал он сурово, – половина от добычи!

Старик перевел взгляд на Нестора Васильевича.

– Нетути, – сказал он обиженно, – не бывать. Половина не пойдет. Этак проще самим ребятушкам взять участок, да мыть на нем пшеничку – зачем на хозяина пуп рвать?

– Не волнуйся, – сказал ему Загорский и бросил грозный взгляд на Ганцзалина, – все будет ваше.

Еремей кивнул удовлетворенно, но не удержался, спросил все-таки: на какой же гешефт рассчитывает его милость, если все золото работникам отдавать? Или, может, он купцом стать думает, а пшеничку – для блезиру?

– Мудрый ты старик, тебя не обманешь, – отвечал Загорский, и они с Ганцзалином отправились в управление приисками.

Едва они отошли от дома Курдюкова, помощник начал бурчать, что все это выглядит крайне подозрительно. Старику они, конечно, заговорили зубы, но когда правление Желтуги узнает, что все добытое золото они обещали нанятым работникам, оно поймет, что они не за золотом сюда явились. Это вызовет подозрение и неизвестно, что потом с ними сделают. Место дикое, никаких законных властей тут нет. Прибьют ночью, а хладные останки в лесу закопают.

– Ничего похожего, – отвечал надворный советник, решительно шагая в сторону Орловой площади. – Когда об этом узнает Фассе, он подумает, что я хочу все-таки принять его предложение, а это даст нам немного времени и развяжет руки для активных действий.

Дойдя до управления, они поднялись по ступенькам и не стучась – кто же стучится в официальное присутствие? – зашли в дом. Внутри за большим письменным столом сидел высокого роста и могучего сложения человек с закатанными до локтей рукавами. Он что-то писал на белом листе, окуная перо в фарфоровую красную чернильницу, волосы его русые торчали дыбом, брови хмурились, рот скривился в язвительную ижицу, словно не деловую бумагу он писал, а письмо турецкому султану.

– Не султану, – уточнил великан, не поднимая головы от письма, – а китайскому амбаню отношение составляю.

– Зачем? – деловито поинтересовался Ганцзалин.

Тут, наконец, пишущий оторвал взгляд от письма и поднял глаза на вошедших.

– А, – сказал он, – явились наконец! – И добавил с некоторым упреком. – Заставляете себя ждать, господа.

Надворный советник несколько удивленно поднял бровь и холодно полюбопытствовал, с кем имеет честь?

– Николай Павлович Прокунин, здешнего правления выборный староста, – гигант воздвигся из-за стола и крепчайшим образом пожал руку сначала надворному советнику, а потом и его помощнику.

– Не знал, что вы нас ждете, – как бы между делом заметил Загорский.

Прокунин пожал плечами: разумеется, ждут, а как иначе? После их утренних подвигов по прииску только и разговоров про двух загадочных пришельцев. При этом относительно их дальнейшей судьбы в Желтуге идет весьма активная дискуссия. Одни предлагают высечь их в назидание потомкам, другие – выбрать старостами.

– Скажу по секрету, ни один вариант правлением всерьез не рассматривается, – доверительно прогудел Прокунин. – Однако Фассе полагает, что вас, господин Загорский, вполне можно сделать нашим фельдмаршалом и главнокомандующим вооруженными силами Амурской республики.

Нестор Васильевич кивнул: президент уже предлагал ему эту должность.

– Президент, – хмыкнул Прокунин, – президент, значит…

После чего в кратких, но весьма энергичных выражениях объяснил, что, хотя Фассе и пользуется заслуженным уважением у граждан, однако после летнего нападения китайцев на Желтугу он скорее уж играет роль почетного президента и, кажется, больше интересуется собственной безопасностью, чем делами республики. Собственно, он уже фактически сложил с себя полномочия, и даже уезжал из Желтуги, сказавшись больным, но несколько дней назад почему-то вернулся – возможно, завершить незаконченные дела.

– Впрочем, касательно вас у правления расхождений нет, – уточнил Прокунин, – мы готовы рассмотреть ваше назначение на должность командующего. Но, разумеется, война – это крайний случай, я все-таки надеюсь уладить дело миром. Для чего и пишу сейчас письмо цицикарскому амбаню.

– На каком же языке вы его пишете? – вдруг заинтересовался Ганцзалин.

Письмо писалось исключительно на русском языке, поскольку китайского языка никто в правлении не знал. Но это ничего: сейчас Прокунин его закончит, а затем отдаст толмачу из китайского штата, есть у них такой, Ли Ма зовут, может, слышали?

– Представляю, что он вам там напереводит, – озабоченно сказал Загорский. – Писание дипломатических писем – это отдельный ритуал, и далеко не всякий китайский хо́дя[12] способен этот ритуал должным образом соблюсти.

– Да уж, – подтвердил Ганцзалин. – Отправите вы письмо, и аккурат на следующий день этот ваш амбань выступит против вас походом…

– А что же делать-то? – озаботился Николай Павлович.

Надворный советник попросил взглянуть на письмо. Пробежав его глазами, он преспокойно изорвал письмо и выбросил обрывки в мусорное ведро. Прокунин изумился: как прикажете понимать подобные эскапады? Загорский отвечал, что такое письмо никуда не годится, и если уж они хотят заморочить голову амбаню, надобно делать это совершенно иначе.

– Тогда научите, как, – попросил Прокунин.

Загорский поморщился: ему проще самому написать письмо, чем учить кого-то. Заодно он сам и на китайский язык его переведет.

– А вы умеете? – изумился староста.

Ганцзалин думал, что Загорский скажет, что он прожил в Китае не один год и способен не только говорить, но и писать по-китайски, на что не способны девяносто процентов жителей Срединного царства. Однако надворный советник не стал распространяться о своих действительно нерядовых талантах, лишь коротко кивнул: умею.

Прокунин в восторге хлопнул по столу тяжелой дланью – господина Загорского им Бог послал, не иначе. Выходит, в его лице они не только военачальника обрели, но еще и дипломата!

Загорский обменялся быстрым взглядом с помощником, но никак не прокомментировал это заявление, неожиданно бьющее не в бровь, а в глаз, только сказал, что он хотел бы подать заявку на разработку золотоносного участка.

– Участка? – изумился Прокунин. – Не смешите! Вы что же, собираетесь сами кайлом и лопатой махать? По уши в ледяной воде стоять?

Нестор Васильевич осторожно отвечал, что сами они ничем махать не будут, но наймут пару-тройку приискателей, которые все и сделают за некоторую мзду. Прокунин только рукой махнул: насчет заявки пусть не беспокоится, управление само ему оформит заявку – хоть десять заявок, если потребуется.

После чего староста вручил Загорскому стопку писчей бумаги и попросил как можно быстрее составить письмо к китайскому амбаню – на свое усмотрение, но так, чтобы тот в ближайшее время не отправлялся в поход против Желтуги.

– Пишите, что хотите, обещайте, что хотите, – говорил Прокунин, – но лишь бы продержаться еще хоть пару месяцев без войны.

Тут он умолк, несколько секунд о чем-то думал и вдруг спросил:

– Вы в какой гостинице поселились?

Загорский объяснил, что они не в гостинице, а сняли комнату у Еремея Курдюкова. Услышав это имя, Прокунин поморщился: знает он этого Курдюкова, он человек неважный, да и надоедливый к тому же, не даст нормально над письмом подумать, жужжать будет, как навозная муха.

– А вы знаете, что? – осенило старосту. – А прямо тут у нас и оставайтесь, в управлении. Здесь тепло, покойно, места много. Спать захотите – и лежанки есть. Сторож вам из ресторации ужин принесет…

– Да нам удобнее дома будет, – начал было надворный советник, но Прокунин его перебил.

– Все что хотите закажете, – сказал он значительно и добавил. – За счет правления все.

– Остаемся, – немедленно объявил Ганцзалин и в ответ на грозный взгляд хозяина развел руками: – А что делать? Мы с утра ничего не ели, а Еремей нас вряд ли разносолами будет потчевать…

* * *

Составление письма и перевод его на китайский язык заняли остаток вечера. Ганцзалин скучал, но Загорский нашел ему дело: выдал несколько пятидесяти- и двадцатипятирублевых кредитных билетов и попросил пройти по ближайшим трактирам и в каждом купить по бутылке вина, всякий раз расплачиваясь крупной купюрой.

– Зачем? – удивился Ганцзалин. – Нам и так все бесплатно принесут.

– Нам не вино нужно, нам нужно посмотреть на здешние червонцы, – объяснил надворный советник. – Так что, будь любезен, постарайся, чтобы сдачу тебе дали именно красненькими.

Помощник кивнул, исчез и минут через сорок воротился с вином и ворохом червонцев. Загорский быстро просмотрел все червонцы и нашел два фальшивых.

– Ага, – сказал он удовлетворенно, – похоже, наши предположения оправдываются. Фальшивки в Желтуге ходят, притом из той же серии, что мы обнаружили в Нижнем.

Ужин, который принес им сторож из трактира «Беседа», был вкусным и обильным, так что даже Ганцзалин сменил гнев на милость и проворчал, что Желтуга эта, похоже, не такой уж ад на земле, как могло показаться на первый взгляд.

– Еда кушай, однако, – доверительно сказал Загорскому сторож Орокон, из местных гольдов, – деньги плати нет. Хороший человек деньги плати нет, кушай много, плохой человек деньги плати есть, кушай ничего нет.

Выразив таким образом свое отношение к плохим и хорошим людям, гольд, совершенно удовлетворенный беседой, вернулся в свою сторожку.

Часов около двенадцати ночи, перед тем, как лечь спать, Заморский и Ганцзалин вышли на улицу – прогуляться. Ближе к ночи выпал свежий снег и легким белым ковром покрыл землю. И хотя снег, легший на Желтугу, отражал свет луны и немного усиливал освещение, но окрестности терялись в сырой мгле, и только на фоне более светлого неба видны были темные очертания сопок, лежавших по обе стороны от реки, словно уснувшие великаны.

– Есть ли тут, где разлечься приличному человеку? – спросил Ганцзалин, который весь вечер скучал, наблюдая за тем, как хозяин сражается с китайскими церемониями, выраженными к тому же в столь сложной форме, как китайская письменность.

Надворный советник, не отводя покрасневших от усталости глаз от дальней горы, начал перечислять все хоть сколько-нибудь интересные местные развлечения. В частности, он припомнил, что, помимо известных уже им циркачей, тут есть игорный дом «Чита»….

– Куда мы не пойдем, потому что у нас денег мало, – находчиво заметил помощник. – Хотя при вашем везении у нас есть все шансы обобрать здешних старателей до нитки.

Загорский покачал головой. Они и так уже едва не устроили перестрелку с местным населением, так что озлоблять против себя приискателей, выигрывая у них последнее золото они не станут – ну, разве что в самом крайнем случае.

Кроме того, в Амурской Калифорнии имелись два оркестра, а также загадочный «театр музыки и хор песенников с представлением магических фокусов». Ганцзалин поморщился: он не любил фокусников, которых называл жуликами, и не любил смешения жанров.

– Театру – театрово, жулику – жуликово, – проговорил он.

Кроме того, в Желтуге имелась фотолаборатория («может нам пригодится», – заметил Нестор Васильевич), бани («завтра и обревизуем»), качели с каруселями («развлечение уж больно простонародное, больше для барышень»). Здесь также разыгрывалось несколько лотерей под девизом «живой фарт».

– Между прочим, тут имеются ювелиры и даже один часовой мастер, – объявил Загорский. – Если Амурская Калифорния продержится еще хотя бы пару лет, здесь наверняка появится что-нибудь вроде дворца правосудия и прочие признаки цивилизации.

Неторопливо гуляя по Орлову полю, названному так вовсе не в честь царственных птиц, а в честь любимой приискателями игры в орлянку, они остановились перед большой клеткой, где мыкала горе знакомая уже им тигрица Альма. Сейчас она дремала, лежа на какой-то ветоши и не обратила внимания на двух людей, которые подошли к ее клетке и остановились, разглядывая зверя. Худые бока тигрицы мерно поднимались, лапы подрагивали во сне, как будто она за кем-то гналась или от кого-то убегала.

– Бедное животное, – Загорский глядел на Альму с сочувствием. – Как это, должно быть, ужасно – оказаться изъятым из привычной среды, лишенным свободы, естественного уклада и быть выставленным на всеобщее обозрение! При этом тигр даже не может понять, в чем причина такого отношения, ведь словами ему не объяснишь, что человек царь природы, и царь этот жить не может без того, чтобы не убивать и не истязать братьев своих меньших.

– Тигры – убийцы, – хмуро сказал помощник. – Дай им руку – откусят весь палец.

Нестор Васильевич отвечал, что тигры убийцы не со зла, а по самой своей природе. Если они не голодны, для развлечения они не убивают, чего нельзя сказать о человеке. Известны случаи, когда тигры спасали детенышей других тигров и даже представителей иных видов. По мнению надворного советника, это говорило о том, что доброта и гуманность не чужды даже и диким животным.

Он осмотрел клетку и сказал, что засов тут очень простой: любой может его отодвинуть и выпустить зверя. Даже странно, что хозяин клетки не побеспокоился запереть ее понадежнее.

– Да потому что нет таких дураков, которые захотят выпустить на волю тигра, – сварливо отвечал Ганцзалин. – Первым делом он разорвет того, кто его выпустил.

– Может, так, а, может, и нет, – задумчиво отвечал Нестор Васильевич. – Поверь, животные умеют ценить добро, об этом говорит весь мой жизненный опыт.

Помощник заметил, что его жизненный опыт говорит об обратном: животные умеют только хорошо кушать, не обращая внимания на заслуги тех, кто стоит перед ним. Неужели же господин всерьез намерен отпереть клетку и освободить зверюгу?

– Ты просто кладезь оригинальных мыслей, – улыбнулся Загорский, и в глазах его заплясали чертики.

Ганцзалин не на шутку встревожился. Выпускать тигра – преступление, он ведь не сам по себе, это чья-то собственность.

– Но мы же не красть его собираемся, – заметил надворный советник. – Где ты видел закон, по которому человека осудили за то, что он выпустил чью-то собственность? Не украл, а именно выпустил?

Ганцзалин только головой покачал. Он очень надеется, что хозяин шутит. Страшно подумать, что может наделать тигр, если его отпустить!

– По-моему, это тигрица, – перебил его Загорский.

Тем более! Что станет делать тигрица, если ее выпустить из клетки? Хорошо, если просто убежит в лес, к остальным тиграм. А если пойдет жрать по домам несчастных приискателей? А виноваты в этом будут они с господином!

Нестор Васильевич отвечал, что помощник его слишком уж драматически смотрит на вещи. Впрочем, он, конечно, прав. Они – борцы с преступностью, и им не к лицу правонарушения, пусть даже и совсем небольшие. Пусть Ганцзалин не беспокоится, пусть спокойно возвращается в управление. А он, Загорский, догонит его буквально через минуту.

Словно услышав его слова, Альма шевельнулась в своей клетке и тихонько зарычала во сне.

* * *

Тигрице снилось, что она снова на свободе, лежит в пещере вместе со своими маленькими тигрятами Солнышком и Большелобым. Со дня родов прошло чуть меньше месяца, тигрята изрядно выросли, и теперь напоминали крупных котов, только очень большеголовых и большелапых. Девочка была поменьше и поизящнее, в движениях ее сквозила грация и ловкость, которой не обладал ее брат, а в малыше, пока еще неуклюжем, уже сейчас чувствовалась сила и мощь, которая очень скоро сделает его царем тайги.

Альма уже выпускала тигрят на площадку перед пещерой. Солнышко, робкая, как почти всякая девочка, поначалу никак не хотела выходить из обжитой, надежной пещеры – пришлось даже немного зарычать и подтолкнуть ее к выходу лапой. Большелобый же сам выкатился из логова и тут же замер, уставившись на длиннохвостого суслика, который неизвестно как и зачем забрался на гору и теперь с тревогой глядел на тигренка, который нерешительно переминался в паре саженей от него.

Суслик, опустившись на все четыре лапы, не отрывал от Большелобого глаз-бусинок. Где-то сверху в ветвях аралии застрекотала сорока. Суслик вздрогнул, поднялся столбиком и угрожающе засвистал: не подходи, зверюга, разорву!

Тигренок услышал угрозу в свисте незнакомого существа и, в свою очередь, храбро поднял лапу. «Мы еще посмотрим, кто кого разорвет!» – ясно говорил весь его вид. По счастью, из пещеры появилась тигрица-мать, и суслик, свистнув напоследок, словно молния скрылся в кустах.

– Трус-трус-трус! – в десять клювов застрекотали сороки, до полусмерти напугав обоих тигрят, которые, озираясь по сторонам, попятились обратно в пещеру. Однако Альма снова погнала их вперед. Они уже взрослые тигрята, скоро начнут охотиться вместе с ней, а пока пусть привыкают к большому миру.

Весна была в разгаре, все вокруг расцветало, тайга покрывалась зеленью и благоухала, напоминая о том, что зима и холод не вечны, что жизнь все равно берет свое.

Как-то раз, когда Альма отлучилась на охоту, на площадку перед пещерой забрела енотовидная собака. Ветер дул со стороны реки, и она не учуяла, что перед ней – логово тигрицы. Поняв это, она совсем уже было решилась бежать, но тут заметила, что в пещере нет никого, кроме совсем маленьких тигрят.

Теперь коричнево-серое чудовище с острой мохнатой мордой стояло у входа и с хищным интересом разглядывало детенышей Альмы. Шерсть на Большелобом встала дыбом, он отчаянно заурчал и, прикрывая собой сестру, вышел вперед, готовый к последнему, смертельному бою. Он оскалил зубы и поднял лапу: не подходи! Собака, однако, совершенно не спешила отступать и Большелобый понял, что им с сестрой пришел конец. Что ж, если так, то он готов, но свою жизнь он продаст дорого!

Мать-тигрица острым своим слухом издалека уловила крик о помощи, который издал Большелобый, оторвалась от холодной, необыкновенно вкусной воды, которую она пила из небольшой речки и огромными прыжками бросилась на зов.

Альма не успела отойти от пещеры далеко, но пока она бежала, каждая секунда тянулась как вечность. Перед ее глазами, как живая, встала картина, как неведомый враг, проникнув в пещеру и, не обращая внимания на тигриный запах, подступил к ее малышам и, прижав их чудовищной лапой к земле, рвет живьем на пищащие окровавленные кусочки.

Когда она ворвалась в логово, то от неожиданности замерла, как вкопанная. Ее тигренок, ее маленький герой, грозно урча, наступал на енотовидную собаку, которая, трусливо поскуливая, пятилась под его напором. Конечно, Альма знала, что енотовидные собаки ничего крупнее мышей и белок не едят, и никакой опасности для тигрят не представляют, но этого не знал и не мог знать Большелобый.

Увидев тигрицу, собака задрожала от ужаса и присела на задние лапы. Страшно довольная, что никакой опасности нет, Альма лишь лениво рыкнула на нее, и та стремглав выбежала вон из пещеры. А тигрица подошла и с ног до головы вылизала своего маленького храбреца, который был ужасно горд своей смелостью, и тем, что обратил в бегство такое чудовище…

Глава шестая. Тигроловы

Не было еще и семи утра, как в управление явился Прокунин.

Ганцзалин и Загорский, впрочем, уже не спали. Нестор Васильевич озабоченно глядел на себя в квадратное зеркало, висевшее на стене, и тер щеку ладонью.

– Надо было все-таки вернуться вчера к Еремею, – проговорил он. – Здесь у нас нет ни мыла, ни бритвы.

Помощник отвечал, что частое умывание вредно для кожи, особенно умывание с мылом. Что же касается бритья, то Загорскому самое время отрастить бороду – тогда никто не отличит его от местного жителя, и ему легко будет проводить расследование, не вызывая ни у кого подозрений.

Появившийся Прокунин прервал гигиеническую лекцию китайца.

– Письмо к амбаню готово? – спросил он, даже не поздоровавшись.

Загорский молча протянул ему письмо. Прокунин немного просветлел, но лицо его по-прежнему оставалось мрачным.

– Что-то случилось? – спросил Нестор Васильевич.

– Случилось, – коротко бросил староста. – Ночью из клетки сбежала тигрица.

Ганцзалин при этих словах покосился на господина, но тот сохранял полное спокойствие.

– Как же она могла сбежать, клетка ведь заперта? – очень натурально удивился Загорский.

Николай Павлович отвечал, что клетка была не то, чтобы заперта, но закрыта на засов. И вот ночью неизвестный злоумышленник отодвинул засов и выпустил зверя. Само собой, это вызвало панику среди старателей. Если дикие тигры опасаются заходить на сам прииск и подстерегают своих жертв в лесу, то одомашненная тигрица, которая к людям привыкла, в поисках еды вполне способна бродить по Желтуге, а, значит, жертвой ее может стать кто угодно. Конные дозоры, которые охраняют поселение, тоже никого не видели. Возможно, это происки хунхузов, возможно, что-то еще, пока им неизвестное.

Воспользовавшись тем, что староста отвлекся на поиски печати, которой следовало заверить письмо к китайскому амбаню, помощник тихонько спросил надворного советника:

– Это вы выпустили тигра?

– Я же сказал, что не буду никого выпускать, – так же тихо отвечал Нестор Васильевич.

Но китаец не унимался. Готов ли господин поклясться, что он не помогал сбежать тигрице? Тот нахмурился – он не собирается ним в чем клясться. Это совершенно лишнее, даже в Писании сказано: да будет слово ваше «да, да», «нет, нет», а что сверх того, то от лукавого.

Тут староста, наконец, нашел печать и снова обратился к гостям.

– Вам из винчестера стрелять приходилось? – неожиданно спросил Прокунин.

Загорский отвечал, что стреляет изо всех видов гладкоствольного и нарезного оружия.

– Очень хорошо, – кивнул староста. – Сейчас соберемся и отправимся ловить Альму. Наши приискатели стреляют неплохо, но малость трусоваты. А вы человек опытный и хладнокровный, ваша помощь будет неоценима в таком деле.

Загорский хотел было сказать, что такое дело лучше всего доверить полиции, однако вспомнил, что в Желтуге никакой полиции нет – ни китайской, ни, подавно, русской, и лишь заметил, что у него самого винтовки нет, один револьвер.

– Нет, с револьвером ходить на тигра – смерти подобно, – категорически отвечал Николай Павлович. – Это такой зверь – дай Бог его с винтовками взять… Китаец ваш тоже с нами?

Загорский бросил быстрый взгляд на Ганцзалина и отвечал, что в охоте от его помощника пользы – как от козла молока. Он себе и на прииске дело найдет, пока они будут бродить по тайге.

Прокунин велел Орокону принести винтовку для Загорского и вызвать к себе китайского старосту, а пока пригласил надворного советника позавтракать в трактире «Беседа».

Трактир оказался такой же избой, что и остальные желтугинские зимовья, только состоящим из одной большой комнаты, уставленной столами и стульями. Кухня располагалась в соседнем доме, соединенном с трактиром самодельным коридором. На стенах трактира для придания уюта в беспорядке висели русские и китайские лубки, а также несколько икон, на которых тут же остановился заинтересованный взгляд Нестора Васильевича.

– Предрассудки, конечно, – проговорил Прокунин, перехватив взгляд Загорского, – но народу нравится. К тому же я полагаю, что все, что удерживает массы от восстаний и безобразий, полезно. А религия, безусловно, вносит в народ некоторый гармонический элемент.

Несколько лебезящий перед Прокуниным хозяин трактира быстро уставил стол едой и закусками. Тут были баранья нога, севрюжина с хреном, блины с паюсной икрой и много других неожиданных для такой глухомани деликатесов.

– Это у вас в Желтуге приняты такие завтраки? – Загорский с некоторым изумлением озирал возникшее перед ними великолепие.

– Не совсем, – весело отвечал Прокунин, – хотелось просто пустить пыль вам в глаза.

– Вам это удалось, – заметил надворный советник.

– Впрочем, так тут обычно не завтракают, а ужинают, – уточнил староста, откупоривая бутылку шампанского и разливая золотой пенящийся напиток в изящные стеклянные бокалы. – И то не все, а лишь те, кому повезло найти богатое месторождение. Работа тут тяжелая, жизнь неуютная, и люди прожигают эту жизнь, как только можно и нельзя. Ну, с прибытием!

Они подняли бокалы и немедленно выпили.

– Кстати, о жизни, – сказал Загорский, беря себе на тарелку блин. – Что касается русских штатов Желтуги, тут все более или менее понятно. Но как организована жизнь в китайском поселении?

Прокунин только рукой махнул: там свое отдельное мироустройство. Правление республики в него не входит, разве только нужно решить вопросы, связанные с общей жизнью Желтуги. Да и разобраться в этих китайских хитростях крайне мудрено. Впрочем, когда господин Загорский станет командующим, он сможет на вполне законных основаниях изучить китайскую жизнь в республике. Тем более, что китайский язык он знает.

Надворный советник кивнул и больше уже не возвращался к этому вопросу.

Когда, позавтракав, они вернулись к зданию управления, Загорский почему-то попросил Ганцзалина внутрь не заходить, а погулять поблизости.

– Опять погулять, – пробурчал недовольный помощник. И, не удержавшись, воткнул-таки шпильку: – Чего мне гулять, все тигры все равно уже сбежали, других тут нет.

Загорский, пропустив Прокунина вперед, молча закрыл дверь перед Ганцзалином, оставив его на улице. Тот, разумеется, не понял, чего вдруг господин проявил такую избыточную суровость и даже непримиримость. Однако суровость тут была совершенно не при чем. Нестор Васильевич просто не желал, чтобы китайский староста раньше времени увидел Ганцзалина, да еще в компании с самим надворным советником, в его планы это совершенно не входило.

Китайского старосту звали Ван Юнь, или, попросту, Ваня. Это был невысокого роста человек в теплой телогрейке, с лицом настолько желтым, что уже почти коричневым, с черными жесткими волосами, которые вылезли на свет Божий, когда он почтительно стащил с головы свой заячий треух и глазками-щелками, от избытка хитрости такими узенькими, что невозможно было разглядеть, какого они цвета.

– Вот, Ваня, познакомься, – сказал Прокунин, – это господин Загорский, говорит и пишет на твоем родном наречии, как на своем.

И с интересом посмотрел на Нестора Васильевича, ожидая, по всей видимости, как тот поведет себя дальше, и не ударит ли Загорский в грязь лицом перед китайским старостой?

Загорский не ударил.

– Добрый день, господин Ван, – сказал надворный советник на языке родных осин. – Вы ведь понимаете русский язык, не так ли?

– Не так ли, не так ли, – с готовностью отвечал господин Ван, а потом угодливо закланялся, прижимая правую руку к груди, но не к левой стороне, где находится сердце у всех нормальных людей, а к центру, где оно размещается у китайцев.

Не углубляясь в светский разговор, Прокунин сразу протянул Вану письмо, уже вложенное в конверт. Вот это, сказал, надо доставить цицикарскому амбаню. Отряди человека, пусть отвезет. Ну, и подарок какой-никакой приложи – пушнины там, самородков несколько штук, все, как у вас положено. Потом счет пришлешь, правление все оплатит.

Китайский староста поклонился, но уходить отчего-то не спешил, топтался на месте, как китайский прищуренный конь, переводил глазки с Прокунина на Загорского и обратно.

– Ну, что стоишь, – спросил Николай Павлович нетерпеливо, – кого ждешь?

Ван Юнь снова поклонился и начал говорить. Говорил он бессвязно, и человек неопытный не сразу бы разобрался в нагромождении русских и китайских слов, которые выкатывались из него торопливо, как горошины. Однако Прокунин имел уже опыт разговоров с китайским старостой и сходу все понял. Китаец спрашивал, нужно ли ему вскрыть конверт, чтобы перевести письмо на китайский язык?

– Ничего вскрывать не требуется, – отвечал староста, – письмо уже переведено господином Загорским. Я же говорил, что китайский он знает преотлично.

Ван Юнь перевел свои глаза-щелочки на надворного советника и льстиво улыбнулся узкими губами. Загорскому показалось, что в глазах его мелькнул какой-то вопрос, который тот не решается высказать. Впрочем, староста тут же снова закланялся, глаз его не стало видно, и Нестор Васильевич подумал, что ему почудилось. С другой стороны, сомнение Ван Юня было вполне понятно: мало какой сын Поднебесной способен составить грамотное письмо по-китайски, не говоря уже про заморского черта.

Когда китайский староста покинул управление, Прокунин выдал Загорскому винчестер. Это была модифицированная модель 1866 года – скорострельное двенадцатизарядное ружье, способное делать до шестидесяти выстрелов в минуту.

Загорский осмотрел его и кивнул, довольный: как раз то, что надо для охоты на тигра.

Тут же, однако, выяснилась неожиданная для надворного советника вещь. Оказывается, вся их охотничья экспедиция будет состоять только из четырех человек: самого Прокунина, Загорского, сторожа Орокона и немолодого молчаливого приискателя, которого звали Семен Семеныч.

– Не маловато ли? – озабоченно спросил Нестор Васильевич. – Может быть, взять народу побольше?

Но Прокунин отмахнулся: с тигром воюют не количеством, а качеством. Орокон опытный охотник, с ним тигр не застанет их врасплох. Тут главное не толпа, которая попросту не сможет выследить зверя, а точный выстрел в нужный момент.

О важности точного выстрела говорил и сам Орокон, явившийся в управление сразу после ухода китайского старосты. Суть речений гольда сводилась к тому, что тигр – животное не только мощное, но и живучее, и надо сразу бить не абы куда, а именно в сердце.

– Тигр жопа стреляй – убегай мало-мало, – сурово объяснял охотник. – Сердце стреляй – убегай нет, очень хорошо.

Загорский молча кивнул, и они все втроем вышли на улицу, где в некотором отдалении топтался Ганцзалин. Нестор Васильевич подумал, что в свете вновь открывшихся обстоятельств неплохо бы взять помощника с собой, но потом решил, что это может быть воспринято Прокуниным как трусость и махнул рукой.

Ганцзалин, который от нечего делать изучил клетку, где раньше сидела Альма, находился в некотором возбуждении.

– Похоже, вы и правда не выпускали тигрицу, – сказал он хозяину.

– А ты, наглец, сомневался в моих словах? – нахмурился надворный советник.

Но Ганцзалин не обратил на грозный тон Загорского никакого внимания, но лишь сообщил, что на засове, которым закрывалась клетка, краска облуплена, причем облуплена очень странно – как будто по нему царапали острыми ножами. Вероятно, это сделал тот, кто выпустил тигрицу, вот только неясно, зачем.

– Воля ваша, очень странная история, – понизив голос, проговорил Ганцзалин.

Надворный советник только поморщился: сейчас есть дела поважнее, чем изучение тигриных клеток. После чего велел помощнику немедленно отправляться в китайское селение на разведку.

– А что именно разведать? – спросил оживившийся Ганцзалин.

Загорский коротко и тихо объяснил что-то помощнику, тот кивнул и растворился в воздухе. Нестор Васильевич тем временем вернулся к Орокону и Прокунину.

– Пешком будем охотиться? – осведомился он, кляня себя за то, что не вовремя вчера отправился в управление. Надворный советник охоты не любил, ему отвратительна была сама мысль об убийстве беззащитных животных.

Прокунин только усмехнулся. Если идти за тигром пешком, так они в аккурат до рождества ходить будут, и все равно ничего не выходят. Нет, поедут они, как и положено, на лошадях и даже с собаками. Эти слова немного ободрили Нестора Васильевича. В конце концов, на лошадях гораздо быстрее и удобнее. Тем более, с собаками.

Правда, тут же выяснилось, что множественное число здесь несколько избыточно – собака была одна. Она принадлежала Орокону и звалась Буська – по слову, которым приискатели обозначали золото. Это оказалась лохматая веселая образина, в которой нелегко было даже просто опознать собаку, не говоря уже о том, чтобы установить породу. С самого начала она прониклась необыкновенной симпатией к Загорскому: он чесал ее за ухом, а она терлась о его ногу, пока охотники не сели на лошадей, которых привел из конюшни вездесущий гольд. У них под седлом оказались четыре разномастных скакуна: гнедой, каурый, серый в яблоках и чалый.

Кроме того, на каждого охотника взяли по паре лыж – тигрица могла ходить по таким местам, где не проберется ни один конь.

Орокон ласково похлопывал своего любимца гнедого по шее.

– Этот медведя боися нет, – говорил он. – Медведя кусай, гнедой морда лягай мало-мало. Медведь боися, беги быстро. Добрый конь, смелый.

Доброго и смелого коня дали Загорскому – как гостю. Великан Прокунин взгромоздился на мощного каурку, серый достался старому охотнику-гольду, а чалый – Семен Семенычу. Тот приторочил к седлу большой, влажный, одуряюще пахнущий мешок. Загорский принюхался и поморщился: это что, кровь?

Николай Павлович отвечал, что в мешке – большой кусок свиной туши. Она послужит им в качестве приманки для тигра. Такую стратегию Загорский одобрил, вот только непонятно было, куда именно класть приманку, чтобы тигрица ее учуяла.

– Тайга велика, за ночь она могла уйти на много верст, – заметил надворный советник.

Однако старый гольд замотал головой. Тигрица голодна, отвыкла от дикой охоты, едва ли она ушла слишком далеко. Скорее уж Альма будет держаться неподалеку от прииска, в надежде изловить и съесть человека, который и слабее, и медлительнее большинства лесных зверей или, на худой конец, собаку.

– Прекрасная, однако, рисуется перспектива, – заметил Нестор Васильевич.

– Какая есть, – хмуро отвечал Прокунин. – Эх, знать бы, кто выпустил Альму, я бы его своими руками придушил!

Загорский на это ничего не сказал, только слегка пришпорил своего гнедого. В самой Желтуге следы сбежавшей тигрицы присыпало свежевыпавшим снегом, однако Прокунин надеялся, что в лесу еще можно взять ее след. Кроме того, старый гольд очень рассчитывал на помощь своей Буськи, обладавшей, судя по всему, феноменальным нюхом и природным инстинктом охотницы.

– Буська – нюх, тигр ищи, тигр беги, кусай мало-мало, – так напутствовал он свою верную спутницу, которая все время перебегала от Орокона к Загорскому и обратно.

– Тигр кусай? – удивился Нестор Васильевич. – Да ведь тигр разорвет это несчастное чудище в один миг.

– Тигр Буська разорви нет, – отвечал довольный Орокон. – Буська ловкий, беги быстро, прыг-прыг, тигр кусай нет. Гнедой в лоб лягай, тигр убегай.

И хотя Загорскому трудно было поверить, что тигр, способный задрать быка, не сможет справиться с собакой и конем, он решил на эту тему пока не высказываться.

Вскоре они покинули пределы Миллионной улицы и выехали к реке, побелевшие от снега берега которой были усеяны чернеющими шурфами, где во множестве копались приискатели.

– Надо бы их предупредить, что тигрица сбежала, – озабоченно заметил Нестор Васильевич.

– Уже предупредили, – отвечал староста.

– И они все равно работают? – удивился Загорский.

Николай Павлович отвечал, что у старателя каждый час на счету. Что не выкопал ты, вполне может выкопать кто-то другой. Конечно, воровство тут запрещено, но после летнего разгрома Желтуги китайскими войсками нравственность здесь сильно пошатнулась, и люди живут одним днем.

– А кроме того, – добавил он, – их охраняют.

И указал рукой на несколько верховых фигур, которые маячили на горизонте – это люди из охранных отрядов, вооруженные ружьями и винтовками, объезжали прииск, чтобы отпугивать незваных гостей – как людей, так и хищников.

– Как думаете, переплыла ли ваша тигрица реку или искать ее надо на нашем берегу? – спросил Загорский.

Прокунин вопросительно поглядел на старого гольда. Тот отрицательно затряс головой и отвечал в том смысле, что, если бы тигрица чувствовала за собой погоню, то непременно переправилась бы на тот берег, чтобы сбить со следу охотников. Но за ней никто не гнался, чувствовала она себя спокойно и, скорее всего, не стала бы лезть в ледяную воду Желтуги, а просто пошла вдоль нее. Вот только куда именно вдоль – вверх или вниз, к истоку или устью?

– Тигр хоти прятать – иди вверх, хоти охота – иди вниз, – заявил старый охотник.

И действительно, вверху, на горном хребте, откуда истекала Желтуга, прятаться было удобнее, а в низменности, напротив, лучше было охотиться. Однако как определить настроение Альмы, столь загадочно сбежавшей из своей клетки посреди ночи? Как известно, непостижимо даже сердце простой женщины, что уж говорить о сердце тигрицы!

Прокунин и Загорский задумались, однако Орокон знал, что делать. Он спустил с поводка свою мохнатую Буську и указал ей пальцем в сторону реки.

– Альма, беги, ищи, однако…

Собака тявкнула, понюхала воздух и бодро затрусила вдоль реки к устью. Вся кавалькада не торопясь тронулась за ней, сопровождаемая внимательными взглядами приискателей, которые, похоже, знали, зачем они сейчас направляются в зимнюю тайгу.

– Тигров в лесу хватает, как она поймет, какого именно искать? – тихонько осведомился Загорский у Прокунина.

Тот переадресовал этот вопрос старому гольду. Если верить Орокону, Альма и Буська были подругами. Ну, то есть не то, чтобы подругами, просто Буська подолгу сидела возле клетки Альмы и наблюдала за ней, а Альма глядела на нее оттуда сонным прищуренным взглядом, не делая никаких попыток напугать собаку или даже просто зарычать. Когда старый Орокон кормил пса, он иногда бросал обглоданные кости и тигрице, вызывая этим сильное недовольство хозяина Альмы, старого китайца по имени Чжан, который считал, что сытый тигр – строптивый тигр.

– Твоя есе кто?! – кричал Чжан, в ярости тыкая указательным пальцем в сторону гольда. – Есе дулак, есе дикий. Тигл есе моя, хоцю – колми, не хоцю – убивай мало-мало!

Однако Орокон не обращал внимания на крики глупого, по его мнению, китайца, что только распаляло ярость Чжана. Он вопил и топал ногами до тех пор, пока Буська не начинала на него рычать. Тогда Альма принималась бить хвостом, слегка приподнималась и пристально глядела на хозяина желтыми своими глазами. Недовольный Чжан уходил в свое зимовье, хлопнув дверью, а Буська, вильнув хвостом, снова садилась и смотрела на тигрицу.

– Умилительная пара получилась, надо сказать, – как бы невзначай заметил Прокунин. – Кто бы мог подумать, что между домашней собакой и дикой тигрицей может возникнуть такое дружество?

Загорский хмыкнул. Выходит, они используют дружеские чувства Буськи, чтобы настигнуть и у нее же на глазах убить ее подругу?

Эти слова очень не понравились старосте. Он хмуро отвечал, что тигр – самый опасный хищник на земле, что Альма, которая к людям привыкла и людей не боится, представляет двойную опасность, что она может рыскать прямо по прииску среди бела дня, не говоря уже про темное время суток, и что, в конце концов, глядя на нее, могут расхрабриться и дикие тигры, и тогда жизнь приискателей, и без того нелегкая, превратится в кромешный ад.

– Но, может быть, не убивать ее, а попытаться изловить? – осторожно спросил надворный советник. – Я слышал, есть такие охотники, которые ловят тигров живьем, сеткой, не стреляя в них из ружья.

Но Николай Павлович только головой покачал. Здесь, в Приамурье, таких охотников нет. Он тоже про них слышал, но все они промышляют в Приморье. Собственно, ведь и Альму привезли из Приморья, где такие вот ловцы поймали ее, чтобы отправить в Санкт-Петербург, в зоологический сад. Однако по дороге тигрицу перекупил китаец Чжан. Он посулил ловцам денег больше, чем администрация зоосада: старый китаец понимал, что в Амурской Калифорнии на ней можно заработать больше денег, чем в любом другом месте.

– Кстати, почему сам Чжан не участвует в нашем походе? – полюбопытствовал надворный советник. – Все-таки тигрица – это его собственность.

– Чжан трусоват, – коротко отвечал староста.

– А будет ли он доволен, когда мы вместо живой тигрицы привезем ее хладный труп? – не унимался Загорский. – Кто, в таком случае, возместит ему ущерб?

Буська, которая до этого резво бежала впереди всех, словно поняв весь ужас заданного вопроса, остановилась и с визгом стала прыгать вокруг Нестора Васильевича, восседавшего на своем гнедом, словно римский легионер.

– Чжан будет очень доволен, если не получит двести палок за то, что содержал дикого зверя не должным образом, отчего тот сбежал и теперь представляет опасность для всей Желтуги, – сурово отвечал Прокунин и, выведенный из терпения, рявкнул на собаку. – А ну, пшла отсюда!

Буська, обиженная, отошла на некоторое расстояние и, похоже, потеряла всякий интерес к преследованию. Старому гольду пришлось некоторое время уговаривать ее, чтобы она снова побежала вперед. При этом, кажется, следа она никакого не брала, вел ее только инстинкт.

Очень скоро Буська забежала в лес и потрусила среди хвойных деревьев по еле заметной под свежевыпавшим снегом зверовой тропинке. Мокрый снег лег не только на землю, он засыпал и ветки деревьев и лежал теперь на зеленых лапах пихт тяжелым белым узором. Было пасмурно, холодное небо неподвижно смотрело вниз сквозь лесные вершины, как будто раздумывало, не опуститься ли ему еще ниже. Всадники следовали за собакой, внимательно глядя по сторонам, чтобы невзначай не застиг их какой-нибудь хищник.

– Это тайга, – проговорил староста, – тут из охотника очень легко стать добычей.

– И кто же тут охотится, кроме нас? – спросил надворный советник, зорко поглядывая вокруг.

– Тигры, барсы, волки, – отвечал Прокунин, слегка пришпоривая своего грузного каурку, который чувствовал себя неуверенно на мокрой заснеженной тропе и даже сделал уже пару попыток поскользнуться, но вовремя выровнялся. – Может и медведь-шатун попасться… В общем, друзей у человека в тайге много, только успевай по сторонам оглядываться.

Внезапно Буська, которая бойко бежала впереди всех, встала как вкопанная и негромко зарычала. Подъехавшие к ней всадники увидели ясный след тигриной лапы на снегу.

– Альма, – решительно проговорил старый гольд.

Загорский заинтересовался – почему охотник так уверен, что это именно Альма? Ну, то, что это тигрица, понятно по размеру следа, он меньше, чем у тигра-самца. Хотя, впрочем, небольшие лапы могут быть и у тигра-подростка. Ну, ладно, пусть это будет тигрица. Но почему именно Альма, а не какая-то другая?

Орокон отвечал, что у всех тигров лапы разные. Это видно, когда снег мокрый и след не осыпается. Клетку Альмы, где она сидела, засыпал уже снег, и он видел ее следы. Теперь тот же след был перед ними.

– Очень хорошо, – обрадовался Прокунин, – даст Бог, настигнем ее до темноты. Или хотя бы поймем, где она лежбище устроила. Неподалеку можно вырыть тигровую яму, положить туда свинью. Привлеченная запахом крови, Альма провалится в яму.

– Может быть, в таком случае даже не нужно будет ее убивать? – спросил Нестор Васильевич.

Но староста только головой покачал. Нет, на дне ямы придется установить острые колья. Они не смогут быстро вырыть достаточно глубокую яму, и если тигрица окажется невредимой, она выберется наружу, и станет в два раза осторожнее, и тогда уж настичь ее будет совсем трудно.

Старый гольд кивнул согласно, и они отправились дальше по тигриным следам, которые то исчезали, то снова появлялись. Впереди бежала Буська, за ней ехали всадники. Загорский хотел снять винчестер с плеча, чтобы быть готовым, если тигрица вдруг выскочит на них из зарослей, но старый гольд не велел. По его словам, тигр нападает на человека только в крайнем случае, когда ранен или загнан в ловушку, а до того изо всех сил будет уклоняться от встречи.

– Кроме того, у нас есть Буська, – добавил Николай Павлович, – если появится Альма, она нас предупредит.

Старый охотник с сомнением покачал головой. Тигр – коварный зверь, он может обмануть даже собаку и появиться как будто из-под земли. Однако сейчас опасности нет: они пока идут по старому следу тигрицы, оставленному еще ночью. Когда появится свежий след, вот тогда и надо будет держать ухо востро. А пока они в безопасности, если только…

– Что – если только? – спросил Нестор Васильевич.

Если только не появится другой тигр. Или барс. Или медведь-шатун… Вот тогда, действительно, случиться может что угодно. Буська, словно поняв сказанное, неожиданно тоскливо заскулила, поджав хвост.

– Тихо ты, дура, – сердито сказал Прокунин, – без тебя тошно.

Они отправились дальше. Ехали не меньше часа, то выходя на открытое место, то снова углубляясь в заросли, и вдруг наткнулись на свежую цепочку следов. Старый охотник осмотрел следы и кивнул значительно. Тигрица была совсем близко, следовало соблюдать сугубую осторожность. Еще минут через десять они вдруг услышали истошное карканье – над высоким кустарником скандалила целая стая ворон.

– Там может быть тигр, – негромко сказал староста, берясь за винчестер.

Но Орокон так не думал.

– Тигр кушай, однако, – сказал он. – Осталось, вороны лети, тоже кушай.

И действительно, в кустах обнаружилась наполовину обглоданная тушка дикой козы.

– В кои-то веки поела как следует, – заметил Загорский, но тут же умолк, заметив, что гольд поднес палец ко рту.

По мнению старого охотника, зверь был уже совсем недалеко. Дальше ехать верхом было опасно: тигр был слишком близко и мог напугать лошадей. К тому же места были неудобные, тайга стала труднопроходимой, земля, прикрытая снегом, таила ямы, в которых лошади могли сломать ногу. Всадники спешились и встали на лыжи. Однако надо было решить, что делать с лошадьми. Одних их оставлять было нельзя, они могли стать легкой добычей лесных хищников. Решили оставить с ними Семен Семеныча и пойти дальше уже втроем.

– С Богом, – негромко сказал Семен Семеныч, глядя им вслед темными запавшими глазами.

Очень скоро, двигаясь по следу, охотники обнаружили, что тигрица стала постепенно уходить в сторону и, сделав круг, привела их обратно к недоеденной козе. Это значило только одно: обнаружив преследование, Альма решила удостовериться, точно ли охотятся за ней. Поняв, что так оно и есть, тигрица устремилась прочь. По словам гольда, она, скорее всего, снова повторит свой маневр и опять появится возле козы, тем более, что ее спугнули как раз в тот момент, когда она ела. Здесь они оставят свинью, чтобы запах крови приманил Альму, и здесь устроят засаду. Однако все троим тут оставаться нельзя, кто-то должен продолжать идти по следу.

– Тигрица наверняка уже следит за нами, – сказал Прокунин. – Кто-то останется возле свиньи, а остальные будут идти за тигрицей по пятам. Убедившись, что мы идем по ее следу и у нее есть еще время для маневра, она, вероятно, снова сделает круг и вернется сюда. Поэтому мы поступим так: вы, Нестор Васильевич, отправитесь с Буськой вперед, а мы с Ороконом затаимся здесь. Крайне мало шансов, что вы окажетесь к тигрице так близко, что сможете произвести прицельный выстрел. А вот мы, скорее всего, столкнемся с ней нос к носу.

В лице надворного советника не дрогнул ни один мускул.

– Итак, – сказал он, – мы с Бусей гоним на вас тигрицу, а вы ждете ее в засаде. Правильно ли я понял ваш план?

Прокунин кивнул.

– И вот еще что, – сказал он. – Буська – сильная и хитрая собака, но перед тигром она – младенец. Даже на самых сильных и храбрых охотничьих собак запах тигра и взгляд его действует, как удав на кролика. Не рассчитывайте, что Буська сможет вас защитить – в лучшем случае она поднимет шум, который, впрочем, вряд ли напугает тигрицу. Но, повторюсь, вы почти ничем не рискуете. Девяносто девять шансов из ста за то, что битва с Альмой произойдет здесь. И только один шанс, что она вдруг по какой-то причине попытается напасть на вас.

– Прекрасно, – хладнокровно сказал Загорский и, оттолкнувшись, покатился на широких лыжах по цепочке тигриных следов. За ним, наученная старым гольдом, побежала Буська.

– Бояться нет, – с одобрением заметил Орокон, глядя вслед надворному советнику. – Храбрый человек.

– Да, – задумчиво сказал Прокунин, – он смельчак. – И, подумав секунду, добавил: – Или безумец…

Тем временем смельчак или, что, в сущности, то же самое, безумец Загорский размеренно шел на лыжах под сенью мрачного зимнего леса. Умная Буська, как бы признав его превосходство, бежала рядом и чуть позади, изредка обгоняя его и рыская в ближних зарослях – то ли в поисках затаившегося зайца, которого можно будет вволю потрепать, то ли чтобы не наткнуться случайно на тигра или барса, устроившего засаду прямо у них на пути. О собаке надворный советник не беспокоился, полагая, что нюх и звериный инстинкт убережет ее от внезапного нападения.

И все же, несмотря ни на что, их застали врасплох. По правой стороне от Загорского в плотном кустарнике образовалась небольшая прогалина. Он, не останавливаясь, скользнул по ней быстрым взглядом и заскользил мимо. Однако в следующий миг почувствовал, что совершил ошибку, что происходит что-то не то. Замедлился, останавливаясь, оглянулся назад. Буська стояла возле прогалины и напряженно глядела вглубь кустарника. В ее позе не было страха или злости, но Нестор Васильевич почувствовал неприятный липкий холодок, пробежавший по спине.

Он аккуратно снял с плеча винчестер, развернулся и мягко двинулся к тому месту, где стояла Буська. Та, казалось, превратилась в изваяние, даже налетевший ветерок не шевельнул на ее шерсти ни единого волоска. Медленно и бесшумно надворный советник поднял винчестер к плечу, так же медленно и бесшумно подъехал к прогалине. До последнего он надеялся, что Буська наткнулась на что-то другое: на зайца, барсука, пусть даже барса или черт бы с ним, медведя-шатуна. Но в глубине души он знал – Буська смотрит на тигра.

Так оно и вышло. Когда Загорский поравнялся с прогалиной, в двух саженях от себя он увидел Альму. В том, что это была именно она, не могло быть никаких сомнений – на груди тигрицы темнело клеймо, выжженное ее хозяином, китайцем Чжаном. Загорский замер, пораженный ее красотой. Когда Альма сидела в клетке старого Чжана, это было измученное, исхудавшее, потерявшее интерес к жизни существо, годное только на то, чтобы безропотно принимать насмешки и плевки пьяных приискателей. Не прошло и суток с той поры, как Альма оказалась на воле, но этого времени хватило, чтобы тигрица переменилась до неузнаваемости. Теперь это был не просто дикий зверь, это был каньга́ – воплощение лесного духа, покровителя всего живого, духа могущественного и мстительного, духа, не прощающего преступлений против своих детей и способного умертвить любое существо на земле.

Настороженные уши, тяжелый подбородок, усатая морда и суровый взгляд чуть исподлобья. Она смотрела на него, а он глядел прямо в ее желтые, неподвижные глаза…

* * *

Альма знала этот взгляд. На своем веку она повидала разных тварей, и все они делились по категориям. Одни, например, едят живую плоть, а другие питаются только растениями, одни маленькие, другие большие, одни могут быть опасны, а иные годятся только в пищу. Но главным отличием были все же не внешние признаки. Главным было то, боится ли ее существо, вставшее у нее на пути, или нет. И это не зависело от силы и размеров того, кто оказывался напротив. Бесстрашие могла проявить даже самая маленькая белка, а самый огромный медведь мог с позором бежать от противника, который уступал ему в размерах и силе.

Люди были из тех, кто боится. Они боялись не только тигров, но и медведей, и барсов, и волков, и даже лисиц. Правда, они обладали страшными ружьями, которые извергали громы и молнии, наносили зверям тяжелые раны, а иногда убивали их на месте. Но даже ружья не отменяли страха: двуногие могли убить тигра, но все равно трепетали перед ним.

Однако и среди людей попадались бесстрашные. Однажды вечером на лесной тропинке встретился Альме седой старик. Он видно, ходил куда-то по делам, но задержался и домой возвращался уже в сумерках. Ружья при нем почему-то не было – впрочем, люди не все и не всегда носят с собой ружье – только те, кого зовут охотниками. Но и охотники бывают разные. Одни убивают все живое, не глядя на вид и возраст, другие охотятся только по необходимости, чтобы добыть мяса или шкур. Первые – отвратительные твари, которых надо уничтожать при каждой встрече с ними, вторые – такие же звери, за которыми они охотятся, с них спрос небольшой.

Старик же, кажется, не принадлежал ни к первой, ни ко второй категории. Встречи с тигрицей он не искал и вышел на нее внезапно, причем не только для себя, но и для зверя тоже. Альма так изумилась, что, прежде, чем задать стрекача, замерла на месте. Одного мгновения, впрочем, хватило, чтобы понять, что старик безоружен. Несмотря на это, он не испугался. Он просто стоял и смотрел на нее. Он был высокий, костистый и, кажется, сильный. Но ей это было все равно, не существует человека, который бы вышел на бой против тигра и выиграл этот бой – так, во всяком случае, думала Альма. Удача, если кто-то вдруг спугнет хищника, тот не догрызет свою жертву, и человек будет валяться на земле в лохмотьях окровавленной кожи, с поломанными ребрами и чудовищными ранами на лице, угасающим голосом призывая избавительницу-смерть.

Старик, который оказался перед ней, не испугался, не закричал и не попытался убежать. Он просто стоял на тропинке и молча смотрел на тигрицу. Она забила хвостом в раздражении и оскалила клыки. Но и это на него никак не подействовало. Может быть, он был слишком старый и не боялся умереть? Но все же одно дело – умереть в своей постели, смертью покойной, легкой, и совсем другое – в когтях тигра, слыша, как хрустят на его зубах твои собственные кости. Нет, тут было что-то не то.

Она глядела на старика, пытаясь постичь его тайну, а он глядел на нее. В его взгляде не было угрозы, он был как будто пуст и прозрачен, но глядеть в эту пустоту почему-то было страшно. Тигрица не знала еще, что из всех живущих на земле только человек может выдержать взгляд тигра и одним только взглядом подчинить его и заставить убраться с дороги. Люди называли это силой духа. Может быть, так оно и было. Может быть, за родом человеческим стоял дух куда более сильный и опасный, чем таежный дух каньга, и звери чувствовали это, и отступали перед ним. Впрочем, случалось это нечасто, и если встречались безоружный человек и тигр, человек обычно бежал прочь со всех ног и делался легкой добычей зверя.

Если бы, однако, она знала, что случится дальше, она бы не отступила, она преодолела бы силу этого взгляда, преодолела свою робость и бросилась бы на старика, и разорвала его на части, на окровавленные куски, которые потом побрезговала бы взять в рот.

Все дело в том, что старик был не просто старик. Это был глава семейства потомственных тигроловов. Эти люди ловили тигров живьем, без оружия. Они не использовали ни ловушек, ни капканов, но только лишь руки и крепкие веревки. Вот только руки эти были чудовищной силы, впору в цирке ломать железные цепи, а веревки такие прочные, что их не разорвал бы и взрослый африканский слон. Пойманных тигров продавали в зверинцы, где посетители готовы были платить деньги только за то, чтобы увидеть ужасного хозяина тайги.

Старика звали Досифей Палыч, фамилия ему была Артамонов. Сам он был чужаком и явился в эти места с сыновьями, чтобы изловить очередного тигра. И надо же было случиться такому, что он вечером пересекся с тигрицей. Артамонов не испугался, он повидал на своем веку куда более крупных и страшных зверей, чем Альма. Но Альма его заинтересовала. Во-первых, тигрицу поймать легче, чем взрослого тигра-самца. Во-вторых, по некоторым признакам он понял, что у тигрицы есть тигрята-подростки, а это значит, что она привязана к месту, не сможет уйти далеко, и, следовательно, ее будет легко выследить и взять, что называется, голыми руками. Кроме нее, можно будет поймать и ее детенышей, что удваивает, а то и утраивает прибыль. Тигрят можно продать даже дороже, чем взрослую тигрицу, их можно отправить в цирк, где ими на потеху публике займутся дрессировщики.

Всего в бригаде было четыре человека – сам Артамонов и трое его сыновей – и пять собак. Все сыновья были огромного роста и могучего телосложения, казалось, что природа специально создала их, чтобы голыми руками сражаться с любыми хищниками.

На следующее утро вся бригада, возглавляемая Артамоновым-старшим, в сопровождении собачьей своры вышла на охоту. Довольно быстро собаки обнаружили след тигрицы и двух молодых тигров, и с этой минуты судьба Альмы была решена. Нужно было только не спешить, измотать зверя и подобраться к нему в тот момент, когда он потеряет самообладание от страха и ярости. Час за часом, день за днем тигроловы шли по пятам тигриного семейства, не давая зверям ни есть, ни пить, ни спать. Едва только Альма, оторвавшись от охотников, начинала скрадывать подсвинка или оленя, тут же являлись псы тигроловов и громким лаем гнали хищников вперед.

Пару раз разъяренный Большелобый, который дорос уже до размеров матери, пытался броситься на прилипчивых псов, но всякий раз Альма его удерживала. Она понимала, что стоит только ввязаться в драку, как тут же явятся охотники, и уничтожат их всех. Она не знала, что их собираются брать живьем, иначе, конечно, вела бы себя по-другому. Но тигрица думала, что нельзя подпускать людей ближе, чем на ружейный выстрел, и оттого все шла, и шла вперед, а за ней, изнемогая, шли тигрята.

Если бы кто-то смог с высоты птичьего полета охватить одним взглядом эту процессию, растянувшуюся на долгие версты, он, возможно, решил бы, что за тиграми охотятся не люди, а какие-то идолы – такими огромными и косматыми казались тигроловы в своих унтах и куртках из косули, вывернутой шерстью наружу.

Наконец тигрята окончательно выбились из сил. Они уже не могли идти дальше и забились в заросли дикого винограда. Солнышко хрипло дышала, лежа на земле, Большелобый грозно рычал, не отходя от матери ни на шаг. У Альмы было еще достаточно сил, чтобы попытаться убежать от погони, но она не хотела бросать своих тигрят – красавицу Солнышко и Большелобого. Теперь она стояла, устремив взгляд вперед и готовясь дать последний в своей жизни бой.

Тигроловы же тем временем держали совет: как быть дальше? Первым делом решили изловить тигрицу, поскольку она представляла наибольшую опасность, с тиграми-подростками справиться было проще. Пока собаки отвлекали тигрят, Артамонов с тремя сыновьями окружил Альму.

Увидев врагов совсем рядом, тигрица оскалилась и зарычала так свирепо, что тигроловы на миг замешкались. Смотреть на нее сейчас было страшно: казалось, перед ними не зверь, а какая-то демоница. Уши прижаты, в распахнутой пасти торчат острые клыки, желтые глаза горят, как у дьявола. Тигроловы топтались на месте, выжидая удобного случая. Попробовать подойти к ней впрямую сейчас было равносильно смерти – одним ударом могучей лапы тигрица сняла бы скальп с любого.

Наконец старик Артамонов резко поднял руку, как будто желая показать ей на тигрицу. На самом деле это была провокация, чтобы выведенная из себя Альма бросилась на него и открылась бы для нападения его сыновей.

Так оно и вышло. Тигрица рванулась к старику, одним ударом сбила его с ног и насела сверху, пытаясь быстрыми ударами лап оглушить врага, чтобы затем без помех его разорвать. Артамонов, однако, перешел в глухую оборону – он выставил перед собой руки, прикрывая голову, и тигрица никак не могла до него добраться. Страшные удары ее попадали по сыромятной коже стариковой куртки, полосуя и раздирая ее на части. Еще несколько секунд – и Альма добралась бы до беззащитного человеческого тела, но тут подскочивший со спины старший сын старика, Егор, с маху ударил ее по затылку тяжелой короткой дубинкой, которую держал в руках. Наверное, удар большим заточенным ножом произвел бы больший эффект, но нельзя было наносить вред тигрице и тем более – портить ее замечательную шкуру.

Тигрица вздрогнула от удара, прижала уши, но боевого задора не потеряла и, оставив в покое старика, с яростью ринулась на Егора. Поднявшись на дыбки, левой лапой, словно якорем, она впилась в плечо тигролову, а правой била его, норовя попасть по лицу. Однако изощренный в зверовых боях охотник ловко прикрывался локтем, не давая снести себе голову.

Воспользовавшись тем, что тигрицу отвлек Егор, оставшиеся два брата, подбежав с тыла, набросили на Альму сеть. Она пыталась извернуться, но теперь уже ее держал Егор, чья куртка вся покрылась кровавыми пятнами от когтистых лап тигрицы. Она все-таки выпростала застрявшую в руке тигролова левую лапу, кинулась на землю и стала кататься по ней, пытаясь порвать когтями и сбросить с себя сеть. Однако, чем больше она усердствовала, тем больше запутывалась, страшно рыча и разевая пасть с острейшими желтыми клыками, больше похожими на ятаганы, чем на звериные зубы. Тем не менее, она в любой момент могла вырваться из сетки, поэтому тигроловы не мешкая перешли к заключительной стадии охоты. Улучив момент, когда тигрица распласталась на земле полосатой спиной вверх, они почти одновременно бросились на нее. Средний брат Василий, схватив зверя за уши, прижал к земле голову, Егор и Андрей навалились на передние лапы, старик Артамонов держал задние. Едва ли, конечно, этот фокус удался бы им со взрослым сильным тигром, но тигрица-самка была все-таки намного меньше и слабее тигра-самца, да и противостояние с людьми подточило ее силы.

Василий придушил сетью тигрицу, а двое братьев, воспользовавшись моментом, накинули веревочную петлю ей на шею. Затянув ее, они проделали тот же фокус и с лапами. Тигрица глухо рычала, пасть ее обметало кровавой пеной.

Крепко удерживая Альму за веревки, ее подтащили к дереву и надежно прикрутили к нему. Затем вставили ей в рот деревянную чурку, и так ловко, что она не могла разинуть пасть шире и вытолкнуть ее языком. Таким образом, тигрица не могла воспользоваться не только когтями, но и зубами.

Теперь оставалась самая малость – отловить детенышей. Конечно, тут тоже требовалась осторожность: даже Солнышко случайным ударом когтистой лапы могла изувечить охотника, а уже подросший Большелобый был почти так же опасен, как его мать. Но Солнышко совершенно пала духом, забилась поближе к корням огромного кедра и обреченно глядела оттуда, и только Большелобый еще огрызался, не позволяя собакам подойти слишком близко.

Впрочем, тут случилось нечто неожиданное. Увидев, что мать поймана и надеяться больше не на что, Большелобый собрал все силы и рванувшись, пробил заслон из окруживших его и яростно лаявших собак. Один из псов, по кличке Чалый, исхитрился-таки вцепиться тигру в бок, и тот поволок его за собой по земле, пока остальные бежали следом и истошно лаяли.

Этим воспользовалась Солнышко и рванула из-под кедра в противоположную сторону. Тигроловы забранились, но сделать ничего не могли – не было в мире человека, способного на своих двоих догнать тигра, пусть и совсем молодого.

Большелобый же, по-прежнему таща на себе Чалого, нырнул в спасительные заросли аралий. Собачья свора не решилась последовать за ним и только попусту надсаживалась от дикого лая. Спустя несколько секунд из кустов раздался предсмертный визг – это Большелобый, оставшись один на один с Чалым, разделался, наконец, с врагом.

Тигроловы не погнались за Большелобым: они были слишком измотаны схваткой с его матерью. В конце концов, Альму они взяли, а, значит, главная задача была решена. Оставалось только дождаться, когда прибудет подвода, на которой можно увезти плененную тигрицу. Они отозвали собак и не видели, как на ближайшем утесе блеснули в сумерках два желтых огонька: Большелобый, оторвавшись от псов, не побежал прочь куда глаза глядят – он внимательно следил за людьми, взявшими в плен его мать. Ночь медленно и страшно сгущалась над головами тигроловов, ожидавших подводы, на которой собирались они везти свою свирепую добычу…

* * *

Тигроловы не боялись диких зверей, они даже не страшились выйти с голыми руками против хозяина тайги – тигра. Человек, который глядел сейчас на Альму, тоже не боялся ее. И он был гораздо хуже тигроловов, потому что в руках у него было ружье. Какими бы мерзкими существами не были те, кто разлучил Альму с ее тигрятами, лишил свободы и посадил в ту отвратительную клетку, они все-таки вели честный бой, они оставляли зверю шанс. Но винчестер в руках охотника означал одно: верную смерть. Ну, или тяжелую, мучительную рану, следствием которой все равно бы стала гибель.

Загорский, однако, не стрелял: он словно ждал чего-то, держа на мушке тигрицу. Она глядела прямо ему в глаза, но не было в ее желтом взгляде сейчас ни страха, ни ярости, только тоскливая обреченность. Стреляй, говорил ее взгляд, стреляй, что ж ты медлишь? Все равно обратно в клетку я не вернусь.

Сейчас, под прицелом винчестера, тигрица казалась маленькой и беззащитной, и в беззащитности этой было столько красоты и очарования, что Загорский никак не мог решиться и нажать на спусковой крючок.

Внезапно стоявшая чуть впереди Буська негромко тявкнула и подняла голову на Загорского. Не опуская винчестера, он скосил на нее глаза и увидел какое-то странное выражение на ее мохнатой морде. Он мог бы поклясться, что прочитал в ее глазах некое умиление и более того, просьбу…

– Вот черт, – сказал Загорский. – Ладно, уговорили.

И опустил винтовку. Теперь они с тигрицей смотрели друг на друга прямо, глаза в глаза. Их разделял один большой прыжок. Всего один прыжок, сокрушительный удар когтистой лапой, клыки, сомкнувшиеся на горле…

– Ну, что стоишь, – сказал он негромко, – беги.

Тигрица стояла все так же молча и неподвижно. Снова тявкнула Буська, но в этот раз она смотрела не на Загорского, а на тигрицу, и в тявканье ее совершенно отчетливо слышен был призыв. Однако Альма на этот призыв не откликнулась, она застыла, словно каменная.

– Беги, – повторил Загорский, – беги, как можно дальше. Неровен час, появится Прокунин с Ороконом. Тогда тебе несдобровать, даже я тебя защитить не смогу.

Но тигрица по-прежнему стояла неподвижно, только смотрела она теперь не на Загорского, а куда-то вдаль и ввысь, как будто увидела вдруг что-то такое, что недоступно человеческому взгляду, а только глазам дикого зверя, и даже больше – глазам подлинного хозяина тайги.

Тогда надворный советник медленно поднял ствол своего винчестера вверх и выстрелил в воздух. Тигрица вздрогнула и, не торопясь, рысью, побежала в лес. В последний раз мелькнул среди деревьев полосатый хвост и пропал в чаще.

Но тут произошло неожиданное. Буська, которая стояла неподвижно, тоже вдруг сорвалась с места и стремительно бросилась в чащу следом за Альмой. Секунду Загорский оторопело смотрел ей вслед, потом зычно крикнул:

– Буся! Буська… Фу! Нельзя! Назад!

Но собаки уже и след простыл. Секунду Нестор Васильевич колебался. Что делать? Бежать за Буськой прямо в лес? Но тут нет даже тропинки, на лесных буераках, коварно прикрытых свежим белым снегом, можно поломать и лыжи, и ноги. Кроме того, лес полон диких зверей, а он один.

Спустя секунду Загорский снова поднял винтовку и выстрелил в воздух два раза, подавая условленный сигнал Прокунину.

Глава седьмая. В гостях у китайского старосты

Узнав, что Буська побежала за тигрицей, старый Орокон очень расстроился.

– Беда, беда, – говорил он, заглядывая в прогалину, от которой тянулись вглубь леса две цепочки следов – тигриные и собачьи, – тигр ешь Буську, совсем убивай…

Надворный советник, чувствуя себя виноватым, пытался утешить гольда, говоря, что тигрица не проявляла враждебности к собаке, ему даже показалось это чем-то вроде игры. Но старый охотник был безутешен.

– Беда, беда, – бормотал он. – Тигр собака кушай, играй нет. Погибай Буська, совсем умирай.

Прокунин, который хмуро слушал причитания гольда, наконец повернулся к надворному советнику.

– Как же так вышло, – спросил он, – и как Альма сбежала от вас? Вы ведь стреляли в нее?

Загорский отвечал, что стрелял, но промахнулся. Тигрица бросилась в лес, собака – за ней. Больше он не видел ни ту, ни другую. Один он решил в чащу не соваться и вызвал на подмогу Прокунина с гольдом.

Надворный советник, разумеется, не стал рассказывать всех подробностей, потому что это вызвало бы по меньшей мере недоумение его товарищей. Да и сейчас, кажется, староста поглядывал на него с некоторым подозрением.

Орокон все рвался в чащу – искать Буську, он, как и Загорский, все-таки в глубине души надеялся, что собака жива. Впрочем, надежды было мало: даже если Буську не съела Альма, в тайге были другие тигры, волки, иные хищники. В конце концов, Буська могла просто заплутать в чаще и погибнуть от холода и голода.

Именно поэтому старый охотник рвался идти на поиски собаки, и Загорский вызвался ему помочь. Однако Прокунин строго-настрого запретил им рисковать.

– Ночь близко, – сказал он, строго оглядывая синеющий воздух, – в тайге ночью делать нечего. У нас ни палатки, ни запасов толковых – ничего. Сгинем – и все дела. Так что сейчас возвращаемся к Семен Семенычу и едем в Желтугу, а завтра с утра возьмем еще людей из охранных отрядов и организуем настоящую экспедицию. Тигрицу надо обязательно убить. Нынче она съела собаку, а завтра за людей примется.

Надворный советник пытался было сказать, что Альма не показалась ему такой уж злобной и непримиримой, что на собаку она вовсе не нападала, но Николай Павлович не желал ничего слушать.

– В Желтугу, – только и сказал он, развернулся на своих лыжах и покатил прочь – туда, где Семен Семеныч стерег их коней.

Домой они возвратились уже затемно. К удивлению Загорского, Ганцзалин все еще не вернулся из китайского поселения – его не было ни в управлении, ни дома у Еремея Курдюкова.

– Никак нет, – объявил старик, – не появлялся, и носу даже не казал. Вы как вчера ушли, так никто из вас и не возвращался. Это уж у вас надо спрашивать, куда и зачем вы запропали.

– Проклятье, – процедил себе под нос Загорский, – только этого мне не хватало для полного счастья.

Он сказал, что сейчас же пойдет в китайское поселение – разыскивать помощника, чем привел Еремея в непритворный ужас.

– Куда? – переспросил тот. – К китайцам? В темноте, среди ночи? Окститесь, ваша милость! Вы, гля, до китайцев-то и не дойдете, выйдет из лесу амба и сожрет вас со всем нашим удовольствием.

– Не сожрет, – отвечал Загорский, – я ружье возьму.

– Да хоть три ружья, – упрямился старик, – а все сожрет. Вы и не услышите, как он сзади подкрадется, да и уволочет в лес. А даже если и не сожрет, что вы там, у китаев, ночью делать будете, где искать? Там, может, у них тыща этих фанз – куда идти, к кому стучаться? Китайцы – народ робкий, отцу родному ночью не откроют, не то, что чужому человеку. Куда идти, кого спрашивать? Подождите до утра, там все и ясно станет.

Загорский сердито отвечал глупому старцу, что ждать до утра он не может, что помощник его, вероятно, попал в беду, и те несколько часов, которые отделяют их от утра, могут стоить Ганцзалину жизни.

– Да чего же это вдруг жизни-то? – не понимал Курдюков. – Газолин ваш днем ушел, днем тут дикие звери не шастают, значит, ни тигр, ни барс, ни другие какие волки на него напасть не могли. Скорее всего припозднился, да и решил на ночь не рисковать, переночевать у китаев. Это же его сродственники, так чего ему от добра добра искать?

Как ни странно, это была здравая мысль. Если, паче чаяний, помощника утащили дикие звери, то помочь ему все равно ничем нельзя. Если же он среди людей, то ничего с ним не случится.

С этой спасительной мыслью надворный советник и улегся спасть. Однако спал он плохо и еще до первых лучей зари был уже на ногах. Он поднял с кровати Курдюкова, тот, охая и стеная, стал одеваться.

– Вот, – говорил в горести Курдюков, – разве затем я пустил к себе жильцов, чтобы с утра пораньше вскакивать, как угорелый, и нестись невесть куда? Я затем пустил жильцов, чтобы как сыр в масле кататься и горя не знать. Еще даже и денег за фатеру не получил, а уже такие огорчения и для здоровья прямой урон…

– Ничего, старинушка, не ропщи, – отвечал ему надворный советник, – будет и на твоей улице праздник.

Спустя десять минут, только умывшись и одевшись и даже чаю не попив, вышли они из дома в сторону китайского поселения. Розовая заря медленно разгоралась в темных, только начинающих светлеть небесах. Ночью снова выпал снег, но был он мокрый, грязноватый, под стопой не хрустел, но лишь задумчиво чавкал.

Надворный советник был хмур и деловит, только железное самообладание удерживало его от того, чтобы не пуститься во весь опор к китайскому поселению или, как его тут звали, штату. Но он понимал, что для дальнейшего успешного разговора с китайцами необходимо степенное и солидное появление, которое внушило бы здешним китайцам должный пиетет.

Можно было бы, конечно, прибегнуть к помощи Прокунина или даже Фассе, однако надворный советник не без оснований опасался, что те начнут допытываться, с какой же целью отправился Ганцзалин в китайское поселение. Подобные вопросы могли поставить под удар все их тайное предприятие, поэтому местные власти Нестор Васильевич решил привлечь к делу только в самом крайнем случае.

Китайский штат выглядел несколько иначе, чем русские. Улицы здесь были у́же и утопали в грязи, а зимовья больше походили не на русские избы, а на традиционные китайские. Впрочем, основа и тут была та же самая – толстостенные деревянные срубы, должные защитить своих хозяев как от морозов, часто бывавших здесь весьма лютыми, так и от не менее лютых здешних хищников.

Несмотря на ранний час, по главной улице китайского поселения уже во множестве шли люди, направлявшиеся к своим шурфам. Некоторые льстиво улыбались русскому незнакомцу, другие окидывали Загорского и Курдюкова безразличными взглядами. Китайцы шли, вооруженные только традиционными ломами и лопатами, но несколько человек несли на плече старинные кремневые ружья, из чего Загорский понял, что здесь по-прежнему опасаются тигрицы Альмы, которую вчера он столь гуманно отпустил на все четыре стороны.

Его подозрения подтвердил дед Еремей. Каким-то образом за ночь стало известно, что тигрица так и не поймана, и китайцы, следуя русскому правилу «береженого Бог бережет», вооружились чем могли.

– Странно, что у них такое древнее вооружение, – заметил надворный советник, вышагивая по грязной дороге, – они бы еще каменные топоры с собой взяли.

Курдюков, однако, отвечал, что наверняка у них и топоры имеются, а, впрочем, ничего странного тут нет: их китайцы избегают иметь при себе огнестрельное оружие.

– Почему? – удивился Загорский.

Курдюков пожал плечами: история темная. Однако добрые люди говорят, что ружей не разрешают китайские старосты, боясь членовредительства между своими. Кроме того, они ведь китайские подданные на китайской же территории, а в Поднебесной простому человеку оружие иметь запрещено.

– Люди и по-другому объясняют, – Курдюков понизил голос и быстро оглянулся назад, не пристроился ли кто из китайцев за ними – подслушивать. Убедившись, что никого рядом нет, он, слегка успокоенный, продолжал: – Говорят, что хунхузы оружия не любят.

– В каком смысле? – удивился Нестор Васильевич.

В том, объяснил дед Еремей, что время от времени в китайской части появляются хунхузы и требуют с приискателей мзду. За это они не трогают и не грабят до исподнего китайских компатриотов, кроме особенно строптивых. Но более всего не любят они, если находят у приискателя огнестрельное оружие. Это они принимают на свой счет и, говорят, могут даже убить потенциального бунтовщика.

– Но людям же надо как-то защищаться от диких зверей, – озадаченно проговорил надворный советник.

Курдюков развел руками: на такой случай в Желтуге имеются охранные отряды. Да и как ни посмотри, хунхузы пострашнее будут тигров и барсов, вот народ и старается в вопросах самообороны обойтись ломами да лопатами. Тут он прервал сам себя и поглядел на Загорского вопросительно: как же дальше-то им действовать, неужто все зимовья начнут обходить?

– Разумеется, нет, – с досадой отвечал Нестор Васильевич, – пойдем сразу к старосте.

Первый же остановленный Загорским китаец несколько секунд глядел на него с открытым ртом, как бы не понимая, о чем идет речь. Но когда начальственного вида иностранец снова обратился к нему на чистом мандаринском наречии, по лицу его расплылась улыбка, и он быстро затараторил что-то, тыкая пальцем в конец улицы. После того, как Загорский, кивком поблагодарив его, двинулся дальше, китайский старатель еще долго с восхищением смотрел вслед ему и сопровождавшему его Курдюкову.

Подошедший к старателю другой китайский ходя спросил у приятеля, что нужно было заморскому черту-гу́йцзы?

– Дом старосты искал, – отвечал первый китаец.

– Как же вы говорили, ты же по-русски не умеешь? – удивился второй.

– Он по-китайски говорит.

Второй засмеялся.

– Знаю я, как они говорят – как собаки лают.

Первый только головой покачал.

– Нет, он хорошо говорит по-китайски. Гораздо лучше тебя.

Оскорбленный ходя окинул приятеля презрительным взглядом и молча пошел своей дорогой. Нет смысла спорить с сумасшедшим: где это видано, чтобы черти говорили по-китайски лучше самих китайцев?

Тем временем Загорский уже входил в фанзу китайского старосты Ван Юня. Любопытно что внешне дом русского президента Фассе почти не отличался от таких же домов простых приискателей. Что же касается дома китайского старосты, сразу видно было, что это жилище большого начальника.

Сам дом был в два этажа, то есть, очевидно, делан по особому заказу. Перед крепкой деревянной дверью висели дворцовые красные фонари, по обе стороны от двери располагались парные китайские надписи – дуйля́ни, где на красной материи золотыми иероглифами выведены были благие пожелания.

Старичок Курдюков покосился на иероглифы с легким страхом, он почему-то решил, что перед ним – заклинания, взятые из самых темных недр китайской магии. Загорский не стал его разубеждать, стукнул три раза бронзовой ручкой, вделанной в дверь – точь-в-точь такие устанавливались в Запретном городе, где жили китайские императоры – и, не дожидаясь ответа, вошел в дом.

В сенях его встретил крепенький китаец с угрюмым взглядом.

– Куда идёсы? – спросил он с сильным акцентом, загородив своей коренастой фигурой дальнейший путь.

– Господин Цза́госи́ к старосте Вану с визитом, – с необыкновенной важностью отвечал Загорский на чистом китайском языке.

Из-за спины охранника высунулся сам староста, или, по-китайски, да-е Ван Юнь. Разглядев Загорского, заморгал глазами, торопливо велел стражу пропустить визитеров.

Спустя секунду Загорский миновал сени и вошел в комнату. За его спиной робко жался дед Еремей. За несколько секунд Ван Юнь успел пробежать через всю фанзу и занять место на троне, сделанном из грушевого дерева, вроде того, на каких в Китае сидят императоры. Впрочем, при ближайшем рассмотрении это все-таки оказался не совсем трон, скорее высокий стул с резной спинкой.

Сам Ван Юнь уже не имел того робкого и приниженного вида, который показывал в управлении у Прокунина. Теперь перед Загорским сидел большой чиновник в красном шелковом халате с драконами. На полу лежал изукрашенный персидский ковер, справа от трона располагался теплый кан – китайская лежанка с вделанной в нее печью, слева – большой письменный стол, на котором разместились четыре драгоценности кабинета ученого: кисть, бумага, тушь и тушечница. Все это ясно давало знать, что вы имеете дело с человеком не только богатым и знатным, но и очень образованным.

После того, как Загорский и Ван Юнь обменялись положенными приветствиями, староста любезно пригласил гостей сесть на низенькие табуретки перед ним. Сидящий на таких табуретках неприкрыто умалялся перед хозяином дома, в чем, собственно, и состояла цель приглашения. Надворный советник поморщился, но противиться не стал: черт с ним, у него в этом доме цели поважнее, чем установление иерархии.

– Что привело почтенного Цзагоси в мою убогую хижину? – тонкие губы старосты тянулись в улыбке, но глядел он настороженно.

Нестор Васильевич не стал ходить вокруг да около, следуя китайским обыкновениям. Поскольку время было дорого, он сразу взял быка за рога.

– Пропал мой помощник, – сказал Загорский. – Вчера он отправился в китайский штат, но домой так и не вернулся. Я хотел бы отыскать его как можно скорее.

Ван Юнь значительно насупил брови, как будто выполнял Бог знает какую тяжелую умственную работу.

– Как выглядит ваш помощник, – спросил он, – и как его зовут?

– Его зовут Ганцзалин, и он китаец, – отвечал Загорский. – И выглядит он тоже как китаец.

Староста снова немного подумал, после чего объявил, что здесь все китайцы, и по таким приметам очень сложно будет найти помощника господина Цзагоси.

Загорский, обычно весьма выдержанный, в этот раз сдерживался с трудом. Будь на месте Ван Юня русский человек, он бы просто рявкнул на него и очень быстро добился бы своего. Но перед ним сидел китаец. Напугать китайца легко, но добиться того, чего хочешь, от напуганного китайца труднее. Он просто замкнется в своей скорлупе и будет смотреть так, как будто оглох и онемел.

– Ганцзалина, я полагаю, легко будет узнать, – отвечал Загорский. – Его здесь раньше никто не видел, он незнакомый китаец. И ведет себя иначе, чем здешние приискатели.

– А зачем он сюда пришел? – вдруг прищурился староста. – Что ему тут надо?

Нестор Васильевич подивился прямоте, с которой был задан этот вопрос. Видимо, на Ван Юня повлияла прямота самого Загорского – как известно, дурной пример заразителен. Уходить от ответа слишком явно было опасно: староста, и без того недоверчивый, наверняка сделался бы еще более подозрительным. Надо было выбрать более или менее правдоподобную версию, чтобы Ван Юнь понимал, что от него что-то скрывают, но едва ли что-то слишком важное. Как известно, Китай так устроен, что всякий китаец имеет право на свою маленькую тайну или даже мечту, обычно финансового характера. Пусть так же думают и про Ганцзалина.

– Поскольку Ганцзалин китаец, он не доверяет иностранным чертям-вайгу́йцзы[13], – отвечал Нестор Васильевич. – Он слышал, что китайцу нельзя рассчитывать на справедливость в русских штатах. А поскольку он давно мечтал зажить вольной и богатой жизнью, то решил не просто стать старателем, но поселиться среди соплеменников, зная, что те его не обманут.

Староста понимающе ухмыльнулся и даже покивал. Загорский затронул чувствительную струну китайской души: мечту о свободной и богатой жизни. Кроме того, он намекнул на лестную для сынов Поднебесной теорию, согласно которой китаец китайца не обманет. Теория эта не имела к жизни никакого отношения, но очень нравилась самим китайцам. Ну, и, наконец, Загорский попутно плюнул в сторону иностранцев, к которым, между нами говоря, и сам принадлежал. Обывателю это могло показаться абсурдом, но надворный советник отлично знал тонкости китайской психологии: вступая в разговор с китайцем по-китайски, ты налаживал с ним особые отношения, которые сами жители Поднебесной называют гуаньси́. Отношения эти изымают тебя из безымянной общности иностранцев и дают тебе некую отдельную физиономию, которая тем милее китайцу, чем лучше ты знаешь его культуру и обычаи.

Разговор, однако, только начинался. Староста вкрадчиво заметил, что если Ганцзалин решил жить в китайском селе, о чем же беспокоится господин Цзагоси? Вероятно, тот уже приискал себе подходящий дом.

Нестор Васильевич отвечал, что, приискав дом, Ганцзалин должен был вернуться в русскую часть Желтуги и сообщить об этом ему, Загорскому. Однако же он не сделал этого ни вчера, ни сегодня. Кроме того, еще вчера он должен был прийти к почтенному старосте Ван Юню и представиться ему, но, судя по тому, что Ван Юнь его не знает, этого не произошло. И потому он Загорский, беспокоится, не стал ли его помощник жертвой тигра или лихих людей?

– Это очень может быть, – с фальшивым вздохом сказал староста. – Но если его съел тигр, чем, в таком случае, могу помочь я?

В ходе дальнейшего разговора надворный советник проявил небывалое терпение и все же настоял на том, чтобы подручные старосты отправились по селу искать Ганцзалина. В противном случае этим займется он сам, точнее сказать, охранники русской Желтуги. Неужели Ван Юню понравится, если в его поселение ворвутся вооруженные люди и все тут перевернут вверх дном?

Староста завздыхал тяжело, покивал и сказал, что он сам очень ценит дружбу, и поэтому ему очень нравится забота, которую Цзагоси проявляет по отношению к своему помощнику. Именно поэтому, он лично пройдет по всему поселку вместе с господином Цзагоси и поможет найти его Ганцзалина.

– Это займет какое-то время, – проговорил Загорский, – не проще ли поручить это вашим помощникам?

Ван Юнь отвечал, что, во-первых, все его помощники сейчас на золотодобыче, ковыряют землю в шурфах, а, во-вторых, ради дорогого гостя не жалко никакого времени.

Глава восьмая. Краснобородые бандиты

Жэнь Уми́н, повесив голову, сидел на стуле в заброшенной фанзе и дремал.

Во сне ему привиделось, что он снова работает на рубке леса, каждый день вместе с товарищами поднимается чуть свет и, вооружившись топором или пилой, валит деревья.

Свалив дерево, надо было очистить его от сучьев, обвязать веревками, самому в эти веревки впрячься и через камни, пни и буераки волоком тащить к реке. Конечно, гораздо лучше людей это делали лошади, вот только в их бригаде лошадей не было – лошади стоили дорого, а человеческий труд был гораздо дешевле лошадиного. Летом валить и сплавлять лес было еще не так трудно, хуже было зимой, когда, разгорячившись на валке, легко можно было поймать ветер и захворать простудой или чем-то еще более неприятным.

Вот, скажем, товарищ Жэнь Умина, Лю Гомэй, жаловался, что от постоянных простуд у него вылезла прямая кишка, и он нестерпимо страдает от геморроя. Другие члены бригады поднимали его на смех, говоря, что кишка может вылезти от чрезмерной надсады, но никак не от холода. Лю Гомэй, знавший толк в традиционной медицине, бранился, звал их дураками и доказывал, что от болезней ветра может пострадать не только горло, нос и легкие, но и зад.

– Наверное, ты прав, – с важным видом отвечал бригадир, Лао Ку. – Если пускать ветры слишком часто, кишка от натуги может вылезти сама собой. Так оно, видно, с тобой и случилось.

Остальные работники покатывались со смеху от таких «ученых» разговоров. Нельзя было их винить: работа тяжелая, развлечений совсем немного, сам не устроишь – никто не устроит. А откуда брать развлечения, если не поднять на смех кого-то из своих же товарищей? Все бы хорошо, но одна беда: во всяком развлечении всегда есть один, который не смеется. Как правило, это тот, над кем смеются. Ну, как на похоронах – все плачут, один покойник даже слезинки не проронит.

Но, как выяснилось, хуже всего работать весной и поздней осенью – и холодно, и мокро, кругом слякоть, все время оскальзываешься и падаешь в грязь. К концу дня такой становишься чумазый, что похож на деревенскую чушку, только очень худую и жилистую – ни жира с такой, ни мяса.

Жэнь Умин был младше остальных и слабее – совсем еще юноша, почти мальчик. И если в первые недели сил работать ему еще хватало, то дальше становилось все хуже. Наконец он захворал так сильно, что слег и совсем не мог валить лес. Он лежал так один день, второй, третий – ничего не делал, только ел и пил. В конце концов это вызвало ропот среди остальных лесорубов, потому что ведь это только так говорится, что за человека никто его работу не сделает, а на самом деле выходило так, что вся его работа ложилась на плечи его товарищей. Больше всего недоволен был бригадир, Лао Ку. Он бранил Жэнь Умина за то, что тот не хочет работать, а только жрет, как свинья, а бригада из-за него не выполняет план и может остаться без премии.

Никто из лесорубов не защищал больного, и однажды бригадир так разошелся, что взял и пнул лежащего ногой по ребрам. Это было так больно, что Жэнь Умин даже не выдержал и закричал. Но это не остановило Лао Ку: распаляясь все больше, он снова и снова пинал больного, и, наконец, совершенно осатанев, даже лягнул его ногою в голову. Удар был такой тяжелый, что мир поплыл перед глазами Жэнь Умина, и он провалился в небытие.

В себя он пришел только ночью. Он по-прежнему лежал на своей подстилке возле шалаша, в котором спали лесорубы. Один глаз его ничего не видел – верно, повредился от пинка. Жэнь Умин испугался, что бригадир выбил ему глаз и дрожащей рукой стал ощупывать лицо. На месте правого глаза он нащупал большую мягкую шишку, веки не раскрывались.

Жэнь Умин решил, что если остаться здесь до завтра, осатаневший бригадир может даже убить его. Сил у него почти не было, и он просто пополз на четвереньках в темноту, подальше от лагеря лесорубов. Ползти было очень трудно, но его поддерживал страх и огонь оскорбленного чувства, который зажег в его сердце подлый удар бригадира. Кто же бьет человека по голове, да еще ногой? Такому мерзавцу не может быть прощения…

Утром его, лежавшего без чувств, нашли на опушке леса двое старых крестьян, муж и жена. Они приютили несчастного, выхаживали его: старуха собирала в лесу какие-то травы, варила из них настои, поила Жэнь Умина и в конце концов поставила на ноги. Глаз, однако, она ему вылечить не смогла, он окривел и стал носить черную повязку.

Встав на ноги, Жэнь Умин некоторое время из благодарности работал у приютивших его крестьян, помогал им по хозяйству. Однако успокоиться он не мог, в груди его клокотало ядовитое варево из огня незаслуженной обиды, ненависти и попранного чувства справедливости. О Лао Ку, черепаший ублюдок, ты еще ответишь за свои злодеяния! Так думал он, тяпкой разбивая куски земли на крестьянском огороде, задавая корм свиньям или выпалывая сорняки. Злоба, кипевшая в нем, не давала ему ни жить спокойно, ни работать. Подумайте только, ведь Лао Ку был такой же, как и он, простолюдин. Ладно бы он был знатный человек: люди низкого звания всегда терпели от богатых и высокородных, но ведь он был такой же, как и сам Жэнь Умин! Какое же право имел бригадир увечить работника, вся вина которого только в том и состояла, что он надорвался от непосильного труда и заболел?

Может быть, если бы его увезли подальше, со временем огонь ненависти поутих в его сердце, и он бы смог жить, как прежде. Ну, не как прежде, конечно, но хотя бы смиряя в душе праведный гнев. Но мысль о том, что обидчик его ест свой хлеб совсем рядом, в каких-нибудь четырех-пяти ли[14] – эта мысль отравляла мозг, как змеиный яд.

Однажды после полудня, когда старик хозяин отлучился из дома, Жэнь Умин не выдержал. Ничего не говоря хозяйке, он прошел на кухню, взял там широкий и острый нож-цайдао и отправился в лес. Поскольку он бежал из лагеря лесорубов ночью и не помня себя, он не сразу отыскал нужное место. Однако в конце концов его вывел к лесорубам звук топоров.

Жэнь Умин весь дрожал, но не от страха, а от возбуждения. Чтобы бывшие его товарищи не догадались о его планах, он спрятал свой нож за спину, а на лицо наклеил улыбку. Далась она ему с трудом, кончики губ все время дрожали от ненависти. Вместе с черной повязкой на правом глазу эти дрожащие губы составляли странное и даже пугающее зрелище, но Жэнь Умин не видел себя в этот миг и полагал, что он хорошо замаскировался фальшиво-приветливым выражением лица.

Когда он явился на делянку, усеянную поваленными кедрами и пихтами, лесорубы как раз устроили небольшой перерыв. Кто-то смолил самокрутки, бездумно глядя в сторону реки, кто-то безучастно жевал кусок зачерствевшей пампушки-маньто́у, кто-то просто развалился прямо на земле, прикрыв глаза.

Первым Жэнь Умина заметил Лю Гомэй, который с мучительной улыбкой сидел на краешке свежесрубленного пня, пытаясь устроиться так, чтобы его не беспокоила злосчастная кишка, доведенная болезнью до крайней степени чувствительности.

– А, – воскликнул он, махнув рукой, – малыш! Вернулся все-таки! А мы уж и не чаяли… Что у тебя с глазом?

Жэнь Умин не ответил на вопрос, только сам спросил, где бригадир. Больше всего он боялся услышать, что тот уехал по делам в город и что ждать его придется до завтрашнего дня. Но Лю Гомэй отвечал, что Лао Ку пошел к реке посмотреть, как идет сплав.

– Если решил вернуться, то имей в виду, что Лао Ку уже взял на твое место другого человека, – предупредил его Лю Гомэй.

– Ничего, – сказал Жэнь Умин и пошел к реке – туда, куда лесорубы таскали поваленные деревья.

Тут Лю Гомэй увидел, что за спиной молодой человек прячет широкий нож. Предчувствуя недоброе, он поднялся со своего пня и устремился следом за Жэнь Умином.

– Эй, ся́охо́[15], – крикнул он с тревогой, – что ты задумал? Остановись, давай поговорим!

Но Жэнь Умин не остановился. Месть в его сердце кипела так же сильно, как месяц назад, когда его только-только подобрали на опушке леса старики-крестьяне. Он шел вперед, все время ускоряя шаг, так что Лю Гомэй теперь почти бежал за ним.

– Прошу, дружище, не беги так быстро, – умолял его Лю Гомэй. – Зачем тебе нож, что ты хочешь делать?

Он даже пытался выдернуть цайдао из рук парня, но тот так сверкнул на него глазами, что испуганный Лю Гомэй отступил.

Лао Ку стоял на берегу реки и озирал ее берега, видно, прикидывая, сколько еще сегодня деревьев можно будет сплавить вниз по течению. Жэнь Умин подумал, какое странное у бригадира прозвище – Лао Ку. Ну, «Лао» – это понятно, это «старина» или даже «почтенный», так обычно обращаются в Китае к старшим или тем, кого больше ценит общество. Но «Ку», горечь? Кто себя так назовет, какой дурак пожелает себе горькой жизни? Вряд ли это было имя, которое дали ему при рождении родители, и уж подавно вряд ли он сам выбрал себе такое прозвище. Может, его дали ему приятели из-за отвратительного характера… Как бы там ни было, сейчас бригадир познает всю горечь бытия и по грехам своим попадет в один из десяти кругов китайского ада, чтобы потом переродиться вонючим навозным жуком – опять же, соответственно заслугам в прошлой жизни.

Лао Ку стоял очень удобно, чтобы с маху полоснуть его по шее, но Жэнь Умин не стал нападать на беззащитного со спины.

– Защищайся, – закричал он и, словно ястреб налетает на утку, налетел на бригадира.

Тот обернулся на крик, попятился назад.

– Защищайся! – снова крикнул Жэнь Умин и краешком своего широкого ножа очень ловко полоснул врага по глазу.

Лао Ку завизжал, как резаный поросенок, схватился за лицо и повалился ничком на землю. И хотя Жэнь Умин не видел сейчас, что происходит с его лицом, он знал, что вспоротый острейшим ножом белый, как яичный белок, глаз бригадира смешался с кровью и медленно и вязко вытекает ему в ладонь. Вот так-то, Лао Ку, теперь ты узнаешь, что такое ходить без глаза!

За его спиной отчаянно заголосил Лю Гомэй. Жэнь Умин повернулся на крик и увидел, что кроме Лю из леса вышли еще несколько лесорубов. Все они молча и с открытыми от удивления ртами пялились сейчас на него. Лю Гомэй что-то кричал и подпрыгивал на месте, не решаясь подойти поближе – Жэнь Умин никак не мог разобрать слов, наверное, потому что Лао Ку, хоть и перестал уже визжать поросенком, теперь глухо выл и царапал левой рукой землю, правой пытаясь втолкнуть обратно в глазницу вязкий бело-красный студень, в который обратился его глаз.

«Пора заканчивать это представление», – неожиданно спокойно подумал Жэнь Умин.

Он снова повернулся к Лао Ку, который уже даже не выл теперь, а только жалобно поскуливал. Жэнь Умин удивился, как удобно лежит бригадир: сейчас даже воротник не прикрывал его голую и худую шею. Вероятно, это милосердная Гуаньи́нь решила ему помочь и избавить от лишних страданий.

Жэнь Умин поднял свой большой острый нож и, как какой-нибудь Лю Бэй[16], с маху, могучим ударом отрубил бригадиру никчемный его котелок. Отрубленная голова покатилась в сторону реки, из шеи густой красной пылью брызнул фонтан крови, обезглавленное тело задергалось в судороге, впиваясь пальцами в землю…

Жэнь Умин повернулся к лесорубам. Лю Гомэй сел на землю, закрыл глаза руками и качался в тоске взад и вперед, как будто это его самого сейчас убили, а не бригадира Лао Ку. Остальные лесорубы все так же молча глядели на Жэнь Умина, в глазах их жила пустота.

Тот почувствовал, что настал особенный момент и нельзя просто так уйти, ничего не сказав. Думал он недолго, не больше нескольких секунд. Потом поднял нож острием к небу и грозным голосом возгласил:

– Возмездие! – и спустя несколько мгновений добавил еще более грозно. – Справедливость!

Потом обтер нож об одежду мертвеца, который уже лежал на земле, не двигаясь, и пошел прочь, в глубину леса. Никто из лесорубов даже не подумал его останавливать.

Так он и шел, углубляясь все дальше и дальше в чащу, пока не наткнулся на логово хунхузов. На самом деле, конечно, это было не так просто и не так случайно, и хунхузов он искал, понимая, что нет ему теперь места среди добропорядочных сынов Поднебесной. Поначалу его, конечно, приняли за полицейского шпиона и решили для простоты вздернуть на дереве, чтобы не мозолил лишний раз глаза. Но Жэнь Умин упал, катался по земле, как бешеный и кричал, что его нельзя убивать.

– Всех можно, а тебя нельзя? – прищурился на него главный хунхуз, несколько обескураженный его криками. – Почему?

Жэнь Умин, не вставая с земли, отвечал, что у него остался в деревне приятель, который знает, куда и зачем он пошел. И если его убьют, об этом узнают все, и простой народ больше не будет верить хунхузам. Может, именно эта выдумка спасла Жэнь Умина, может, то, что он показал свой нож, на котором еще оставались следы бригадировой крови, но его решили не трогать.

Больше того, хунхузы оставили его на испытательный срок – самым младшим братом, таким, которому даже оружия не положено. Здесь, в разбойничьей шайке, он поменял свое родовое имя на новое – Жэнь Умин. Прозвище это значило «Человек без имени», так захотел он сам. Он решил забыть свое мирное прошлое, забыть даже имя свое, отныне он – лихой разбойник, а, значит, никому нет дела, как его зовут в действительности. Новое прозвище пришлось разбойникам по душе, теперь его все так звали, или даже еще проще – Умин, то есть Безымянный.

Шайка у них была небольшая – двадцать пять человек, однако имела все признаки банды хунху́цзы, то есть краснобородых бандитов. Почему они звались именно так, никто толком сказать не мог. Первый старший брат, он же помощник главаря Пэн Гун считал, что это идет еще от средневекового романа «Речные заводи», где бандиты для вящего ужаса красили бороды красным, намекая на свое дьявольское происхождение.

Однако нынешние хунхузы не были настоящими дьяволами. Во-первых, у них не было красных бород, да и вообще никаких не было – бороды у ха́ньцев, как известно, растут неважно. Во-вторых, в отличие от прежних разбойников, нынешние не пили кровь и не ели плоть поверженных врагов. Хотя, справедливости ради, репутация сегодняшних хунхуцзы была немногим лучше старинных. Китайцы и чиновники чаще звали их хуфэ́й, северные разбойники, потому что те пошаливали на севере Поднебесной или ма́цзэй, конные разбойники, потому что грабили на лошадях. Сами же хунхузы называли себя «хаоха́нь», то есть храбрецы, лихие мóлодцы.

Несмотря на все ужасы и преступления, которые приписывала хунхузам народная молва, сами они очень гордились тем, что у них есть свои писаные законы, которые они не нарушат ни при каких обстоятельствах, например, не убивать слабых и беззащитных, и даже свой черный язык, хэйхуа́, которого не понимают обычные люди.

Но самым удивительным в их шайке было то, что руководил ей не мужчина, а женщина, носившая титул властительницы дома – данцзяфу́. На бандитские вылазки Жэнь Умина пока не брали, а сама данцзяфу в шайке без крайней необходимости не появлялась, так что новичок даже не знал ее в лицо.

Когда он думал о руководительнице их банды, мысленному взору молодого человека представлялась ужасная и величественная женщина вроде императрицы Цыси́. Однажды он спросил у одного из младших братьев, как выглядит данцзяфу, и тот неожиданно отвечал, что она красива, как властительница Запада Сиванму́.

Народные лубки и классические картины представляли Сиванму молодой и чарующе красивой женщиной. Но как такая женщина могла бы руководить шайкой озверевших бандитов? Самостоятельно ответа на этот вопрос Умин найти не мог, а спросить у кого-то боялся. Зачем, скажут, тебе знать про властительницу, и кто ты такой, что интересуешься ее делами?

Так или иначе, все мысленные картины, которые воображал себе Умин, теперь разрушились, и при мысли о данцзяфу к мыслям почтительным и трепетным примешивались совсем другие, почти непристойные. За такие мысли братья-разбойники запросто могли вздернуть его на дереве, поэтому он ни с кем ими не делился.

Работа у хунхузов, взявших под крыло Желтугинскую республику, была непростая, но прибыльная: всеми правдами и неправдами они выбивали из приискателей свой процент от доходов.

Первый старший брат Пэн Гун говорил, что действуют они очень гуманно. Во-первых, сразу никого не убивают. Во-вторых, стараются вообще никого не убивать.

– Как – не убивать? – спрашивал новичок. – Совсем?

Он никак не мог взять в толк, как это можно не убивать того, кого грабишь? Ведь человек же будет сопротивляться, а если людей таких много, они будут сопротивляться остервенело. Пэн Гун отвечал, что в древнем государстве Лóма[17] был мудрый правитель по имени Кайса́[18]. Этот Кайса придумал очень хитрый метод правления, которому следовали все китайские императоры: «Разделяй и властвуй». Если хочешь победить врага, надо воевать не сразу со всем его войском, а попытаться разбить его на небольшие части, а еще лучше – на отдельных воинов. Деньги требовать нужно не с Желтугинской республики – она велика и раздавит шайку хунхузов, как воробьев. Не стоит также требовать деньги с китайского штата – мзду надо брать с отдельного человека. В таком случае все вокруг будут думать, что их это не коснется, и каждый будет сражаться один. Тогда можно будет победить не всех вместе, а каждого по отдельности, и много маленьких побед сольются в одну большую.

Вот поэтому их мудрая правительница данцзяфу не стала нападать на китайское поселение, но послала каждому старателю отдельное письмо. Письмо было очень вежливым и гласило примерно следующее.

«Преждерожденный Ван (Чан, Ли и так далее)! Мы, храброе братство хаоханей, прознали, что ваши дела идут очень хорошо, и в день вы намываете не меньше пяти (семи, десяти и так далее) золотников. Мы рады, что Небеса вам благоволят и молимся о вашем процветании всемилостивому Будде. Однако мы знаем, что вокруг вашего прииска бродит немало плохих людей, которые могут ограбить вас или даже лишить вас вашей драгоценной жизни. Смиренно просим вас одолжить нам десять процентов от вашего месячного заработка, чтобы мы и дальше молились о вашем здравии и благополучии. Покуда вы будете отдавать нам по десять процентов вашего месячного заработка постоянно, вы можете быть совершенно спокойны: мы с братьями сделаем все, чтобы вас не обидел ни один дурной человек».

– Как видишь, деньги небольшие и надо быть совсем уже обезумевшим скрягой, чтобы не принять в расчет это вежливое письмо, – закончил свою речь Пэн Гун.

– А если кто-то все-таки заупрямится? – полюбопытствовал Жэнь Умин.

Пэн Гун со вздохом отвечал, что такого дурака всенепременно постигнет злой рок, его покарает сама всемилостивая Гуаньинь. Нет никаких сомнений, что в этом случае до него доберутся дурные люди: может, они выстрелят ему в голову откуда-нибудь из лесной чащи или подожгут его фанзу.

– Но ведь Желтуга охраняется, – возразил молодой хунхуз. – Тут днем и ночью ездят вооруженные люди.

– Во-первых, это русские охранники, – отвечал Пэн Гун. – Они интересуются только своим поселением, а к китайцам носа не суют. Во-вторых, охранников мало, к каждому старателю охрану не приставишь. Достаточно кому-нибудь выстрелить в ногу или сжечь пару домов, и даже самые строптивые и глупые берутся за ум.

Первый старший брат был прав, и хунхузы навели порядок в китайской части Желтуги очень быстро. Конечно, они не могли обеспечить китайцам охрану и защиту от всех лихих людей, которые в самом деле шастали по лесу, грабя и убивая ехавших через него старателей, но, во всяком случае, никакие другие хунхузы на китайское поселение не нападали.

– Полной безопасности вообще быть не может, – объяснял старший брат Жэнь Умину. – Ты можешь отравиться похлебкой, в тебя может ударить молния или напасть тигр-ла́оху́. Но когда знаешь, что за тобой не охотится хаохань, на душе гораздо легче, а ради душевного спокойствия стоит отдать немного денег.

Именно такой мудрой политикой и жили последние пару лет желтугинские хунхузы. Однако после того, как летом Желтугу чуть не уничтожили войска цицикарского амбаня, ситуация изменилась. Старателей в республике стало меньше, количество денег тоже сильно сократилось. Оставшиеся китайцы стали куда более несговорчивыми, ссылались на то, что порода сильно обеднела и заработков им и самим едва хватает на хлеб. Более того, китайский староста стакнулся с русским президентом и они, кажется, готовились изловить всех местных хаоханей и предать их жесточайшей смерти согласно законам Амурской Калифорнии.

Не желая сделаться внезапной жертвой подлого сговора русских и своих же братьев-китайцев, хунхузы стали вести себя гораздо осмотрительнее. Чтобы узнавать о планах врага заранее, нескольких человек внедрили в китайское поселение, а кое-кого отправили наблюдать за русскими штатами. Остатки банды ушли глубже в лес и организовали зимний лагерь, по-китайски – ди-ин-цзы. Это зимовье было глубоко скрыто в лесной чаще, и не только потому, что там жили хунхузы, но и потому, что там хранились все их запасы, начиная от оружия и кончая награбленным золотом.

Как уже говорилось, Жэнь Умин был новичок и в налетах хаоханей пока не участвовал. Однако наконец пришло и его время.

Накануне в китайском поселении появился шпион. Хунхузы, постоянно приглядывавшие за китайским штатом, вычислили его очень быстро. Лазутчик был китайцем, явился в поселок с утра пораньше и делал вид, что тоже хочет заняться добычей золота. Однако вместо того, чтобы отправиться искать себе участок, а потом явиться к старосте и подать заявку, он стал ходить по селу и расспрашивать старателей.

Звали пришельца Ганцзалин.

Хунхузы, дежурившие в китайской части Желтуги, почуяли, что запахло жареным. Они быстро связались со своими братьями, которые шпионили в русских штатах. Оказалось, что загадочный Ганцзалин явился сначала в управление приисками, да не один, а с каким-то русским, в котором чуткий нос хаоханя немедленно распознал военного человека, а, может быть, даже и чиновника. Зачем в Желтугу явился чиновник с помощником-китайцем, догадался бы и ребенок. Однако прятаться было поздно, и старший брат Пэн Гун принял решение обезвредить шпиона. Ганцзалина заманили в пустую фанзу, которых много образовалось с лета в китайском поселении, и под дулами нескольких винтовок связали наикрепчайшим образом.

И вот теперь Жэнь Умин сидел над связанным Ганцзалином и караулил его в ожидании, когда явится данцзяфу, допросит разведчика и решит его дальнейшую судьбу. Впрочем, судьба эта ясна была уже прямо сейчас: хотя их шайка не отличалась особенной кровожадностью, но шпиона следовало прикончить без всяких сожалений. В противном случае за ним, разумеется, явилась бы целая охранная команда и открыла бы охоту на хунхузов.

Чтобы пойманный не позвал на помощь, ему в рот вставили кляп. Придя в себя, тот поначалу мычал, но после того, как отважный Жэнь Умин пару раз пнул его ногой в ребра, умолк и только молча глядел на хунхуза черными глазами. В глазах эти было столько ярости, что Жэнь Умину сделалось не по себе. На всякий случай он попытался умаслить пленника.

– Извини, старина, – сказал он ему, – я просто выполняю наказ старших братьев. Я человек подневольный, сказали мне охранять, я охраняю, скажут убить – убью.

И подумав, добавил:

– Да пребудет с нами милосердная Гуаньинь!

Спроси его сейчас, при чем тут милосердная Гуаньинь, он бы знал, что ответить. Добрейшая из всех бодхисаттв, Гуаньинь часто ставилась не только в буддийских, но в даосских храмах, в которых, как известно, гнездится огромное количество разных бесов и самых ужасных демонов. Так вот, Гуаньинь ставилась, чтобы умилостивить этих демонов и защитить от них всех добрых китайцев.

По мнению молодого хунхуза, лежавший перед ним лазутчик был ничуть не лучше демона и, доведись ему освободиться от пут, не то, что убил бы бедного Умина, а просто сожрал бы его целиком, с одеждой и обувью. Именно поэтому призывал он сейчас бодхисаттву, в надежде, что та не даст демону-разведчику слишком уж разгуляться. На самый крайний случай был у него в рукаве припрятан тонкий и очень острый нож, этим ножом рассчитывал он отправить демона обратно в ад, если уж, паче чаяний, милосердная Гуаньинь не справится со своими обязанностями.

Нож этот Жэнь Умин выложил перед собой и все время поглядывал на него, словно прикидывал, в какой именно глаз он воткнет его врагу, чтобы пресечь его поганую и никчемную жизнь, и чтобы товарищи его, старшие братья-хаохани поняли, что ему можно доверять и приняли его, наконец, как равного.

Так и не решив этот сложный вопрос, он отложил нож в сторону и, откинувшись на спинку стула, слегка смежил веки. Бессонная ночь, которую провел он возле спеленутого шпиона, давала себя знать. Но он, конечно, не будет спать, он лишь подремлет полчасика…

Увидев, что стражник его закрыл глаза, Ганцзалин подождал пару минут и чуть заметно шевельнулся. Жэнь Умин ничего не услышал, он все так же сидел, привалившись к спинке и откинув голову на стену. Подождав еще несколько минут, Ганцзалин стал тихонько шевелить кистями и напрягать мышцы. Через недолгое время ему удалось немного ослабить веревку, опутавшую его левую руку, и он стал очень медленно и осторожно вытягивать запястье из пут.

Но тут, как назло, в дверь постучали. Жэнь Умин проснулся мгновенно, и первое, что он сделал – приставил острие ножа к левому глазу Ганцзалина.

– Тихо, – сказал он одними губами, – один звук – и проткну глаз!

То, что вместе с глазом он проткнет пленнику и мозги, хунхуз решил не уточнять, это разумелось само собой. Ганцзалин тоже понял это без слов и затих, слушая, что творится снаружи.

Стук повторился, а следом за ним донесся голос старосты:

– Эй! – крикнул он по-китайски. – Есть кто дома?

В доме царила мертвая тишина.

– Похоже, нет никого, – проговорил староста.

Тут раздался зычный голос надворного советника.

– Ганцзалин, ты тут? – спросил он.

Ганцзалин успел прикрыть веко до того, как острие ножа коснулось глазного яблока и тем, наверное, спас себе зрение. Сторож его не давил на нож, он только коснулся, но и этого довольно было, чтобы повредить глаз. Не было никаких сомнений, что, случись чего, он не остановится и воткнет клинок в глазницу по самую рукоятку.

Снаружи снова раздался голос старосты.

– Господин Цзагоси, дом, похоже, заброшен еще с лета. Ставни закрыты, на двери висячий замок. У нас тут теперь много таких. Пойдемте лучше поищем на той стороне улицы.

Жэнь Умин услышал, как под ногами людей снаружи зачавкал влажный свежий снежок. Он выдохнул и посмотрел на пленника.

– Они ищут тебя, – сказал он чуть слышно и повторил. – Они ищут тебя.

С этими словами он взял в руки тяжелую дубинку, стоявшую в углу прислоненной к стене. Глаза у Ганцзалина расширились.

– Извини, дружище, – сказал хунхуз, делая шаг к пленнику. – Они могут вернуться. А я не могу рисковать.

Глава девятая. Одна знакомая гимнастка

Прежде, чем отправиться на поиски помощника, Загорский отослал Курдюкова домой – толку от него тут было, как от козла молока.

– Пойдешь к Прокунину и скажешь, что я – в китайской Желтуге, – велел он старику. – Если до вечера не вернусь, пусть посылает вооруженных людей меня искать.

Сказал он это громко и при этом выразительно поглядел на китайского старосту.

Старик Курдюков кивнул понятливо и затрусил по улице в сторону русского поселения. Надворный советник же перевел взгляд на Ван Юня. Тот заморгал глазами с обидой: неужто русский гость думает, что ему тут грозит какая-то опасность?

– Думаю, – коротко отвечал Нестор Васильевич. – И буду так думать, пока не отыщу Ганцзалина живым и здоровым. В ваших интересах, господин Ван, чтобы это случилось как можно быстрее. Вы ведь не хотите, чтобы в эту историю вмешалась русская администрация Желтуги?

Ван Юнь не хотел и, не теряя понапрасну слов, повел его по поселку. Загорский, разумеется, не рассчитывал, что Ганцзалина прячут прямо в китайском поселении, однако надеялся на разговоры с простыми приискателями. Наверняка кто-то что-то слышал и может проговориться. Разумеется, ни один нормальный китаец ничего не скажет иностранному чужаку. Но, во-первых, иностранец, говорящий по-китайски, это уже не совсем иностранец. Во-вторых, Загорский неплохо разбирается в мимике жителей Поднебесной и, если уловит какое-то смущение в глазах собеседника, немедленно возьмет его в оборот и вытрясет из него все, что тот знает о пришлом китайце.

Однако в этот раз удача изменила Нестору Васильевичу. Все китайцы, которых они с Ван Юнем опрашивали, либо действительно ничего не видели, либо что-то знали, но очень ловко это скрывали. Дойдя почти до конца поселения, Загорский со старостой развернулись и возобновили обход домов на противоположной стороне улицы.

Они переходили от одной фанзы к другой; где-то жили люди, где-то никого не было. О Ганцзалине по-прежнему никто ничего не мог сказать, и это казалось очень странным. Может ли быть такое, что человек провел какое-то время в поселке, и его никто не видел и никто не запомнил? Он ведь даже одет был иначе, чем остальные поселяне и вел себя по-другому. Нет, тут явно было что-то не то. Но что же делать, как добиться истины: не хватать же, в самом деле, старателей за горло и не пытаться вытрясти из них сведения!

– Я же говорил, никого у нас нету, – бубнил староста, топая позади надворного советника. – Если бы кто явился, мне бы донесли.

Нестор Васильевич не слушал его: они стояли перед очередной брошенной фанзой. Загорский задумчиво озирал ее сверху донизу. Вдруг в глазах его мелькнул какой-то огонек. Все брошенные фанзы казались одинаковыми – слегка замшелыми, нежилыми, с закрытыми ставнями. Некоторые даже на висячий замок снаружи не были закрыты… Стоп! Замок. Все замки на брошенных домах, которые он видел, были покрыты ржавчиной, и только один был новенький, будто вчера купленный. Ах, какой же он дурак!

Нестор Васильевич повернулся и устремился вдоль по улице, к тому самому дому, где висел новый замок.

– Куда вы? – Ван Юнь изумленно глядел ему вслед. – Мы ведь еще не закончили.

Но Загорский уже почти бежал по улице. Спустя минуту он был на месте. Вытащил из кармана револьвер и, не обинуясь, выстрелил прямо в замок. Замок отскочил, Загорский распахнул дверь и нырнул внутрь.

Дом был почти пуст, если не считать теплого кана в углу, лежанки у соседней стены и стоявшего на треноге посреди фанзы медного котла для еды. В котле дотлевали угли.

Было совершенно очевидно, что дом вовсе не заброшен и, более того, совсем недавно тут были люди. Оставалось только понять, были ли эти люди как-то связаны с исчезновением Ганцзалина или нет?

В дом тихонько вошел напуганный староста. Загорский повернулся к нему, и, грозно сверкнув глазами, спросил:

– Чья это фанза? Кто здесь живет? Говори правду, или отправлю тебя прямо в ад к Янь-вану!

И как бы в доказательство своей решимости навел револьвер на Ван Юня. Тот задрожал и сбивчиво отвечал в том смысле, что китайский штат большой и не может он знать, кто именно тут живет, надо спросить у соседей.

Загорский, не дослушав, вышел из дома. Перед порогом на свежем снегу отпечатались только их следы. Следовательно, из дома никто не выходил. Но как же угли в котле, как же горячая вода? Не сквозь стены же вышли те, кто здесь был.

Он обошел дом по периметру и хмыкнул с некоторым облегчением. Действительно, те, кто был в доме, прошли не сквозь стены. Заднее окно фанзы был лишь прикрыто, а на снегу под ним красовались следы. Впрочем, следами это назвать было трудно – вместо привычной цепочки был один широкий след, как будто по снегу волокли что-то тяжелое, похожее на человеческое тело. На миг Загорский похолодел: мелькнула мысль, что тело, которое тащили волоком, скорее всего, было мертвым телом его верного помощника. Впрочем, от сердца тут же отлегло – кровавых следов на снегу тело не оставляло. Конечно, человека не обязательно было резать или расстреливать, его могли и удушить. Но даже если и так, кому нужно уволакивать мертвое тело, подвергая себя опасности быть застигнутым на месте преступления?

Загорский быстро двинулся по следам к лесу, надеясь, что похититель, кто бы он ни был, не успел еще уйти далеко. Однако шел он недолго – из чащи раздался выстрел. Пуля свистнула прямо над ухом надворного советника, он немедленно плюхнулся в снег. Похоже, враг настроен решительно. Может быть даже, он не один. Довольно неудобно волочь по снегу пленника и тащить еще и карабин, из которого время от времени нужно стрелять. Значит, у похитителя есть напарник. Или напарники.

Загорский был прав. Жэнь Умин решил бежать вместе с Ганцзалином и с трудом вывалил его из заднего окна фанзы, чтобы не оставлять слишком уж явных следов. Конечно, он едва бы смог уйти от быстроногого надворного советника, однако на помощь ему неожиданно пришел один из братьев-хунхузов по имени Цзи Фэйци́. Его послал первый старший брат – проведать Умина и помочь доставить пленника в зимний лагерь, который находился в лесу. Именно Цзи Фэйци выцеливал сейчас надворного советника из винтовки, пока Жэнь Умин все дальше и дальше уволакивал в чащу неподвижное тело Ганцзалина.

Загорский, не поднимаясь на ноги, выстрелил в сторону леса – туда, куда вел широкий след. В ответ из чащи снова раздался выстрел, и пуля взрыла снежный фонтанчик совсем рядом с Нестором Васильевичем. Надворный советник чуть слышно выругался – противник стрелял очень недурно, еще одна попытка – и он подстрелит Загорского, как куропатку. Такое развитие событий в планы Нестора Васильевича совершенно не входило, и он решил переждать, лежа в снегу. Едва ли враг будет караулить его тут слишком долго: пройдет пять-десять минут, и он сочтет за лучшее убраться, пока на шум не подоспела охранная команда Желтуги. А вот когда он уберется, надворный советник снова отправится по следу и рано или поздно доберется до тех, кто похитил Ганцзалина.

За помощника он теперь почти не волновался. Очевидно, что тот жив. Раз с ним так возятся, значит, он представляет для бандитов некоторую ценность. Поэтому есть все основания полагать, что его не убьют.

Однако в этом вопросе Загорский заблуждался, что, вообще говоря, случалось с ним не так часто. Хунхузы все-таки собирались убить Ганцзалина, но не раньше, чем подвергнут его полному и исчерпывающему допросу. Им надо было знать, кто открыл на них охоту и как этим охотникам противостоять. Вот поэтому Жэнь Умин волок за собой по снегу спеленутого Ганцзалина, а их отход с оружием в руках прикрывал Цзи Фэйци.

К зимнему лагерю хунхузов они подошли только через пару часов. Можно было бы, конечно, и быстрее, однако для такой медлительности имелись свои причины. Хаохани не хуже Загорского понимали, что тело Ганцзалина оставляет на снегу хорошо заметный след, по которому их очень легко можно выследить. Допустить этого было никак нельзя и потому Ганцзалину развязали ноги, чтобы он мог сам идти по лесу. Руки при этом ему оставили связанными, так что далеко убежать он не мог при всем желании. На всякий случай Цзи Фэйци шел за Ганцзалином, держа его на прицеле, а Жэнь Умин завершал процессию. К счастью для хунхузов, пошел сильный снег, который очень быстро скрыл их следы, и не позволил Загорскому их преследовать.

Дойдя до главной фанзы, Цзи Фэйци велел Жэнь Умину погодить, а сам вошел внутрь.

– Винтовку оставь, – попросил Умин, робко косясь на стоявшего в двух саженях от него пленника: лицо того было бледным и равнодушным, кажется, он порядком устал от долгого перехода.

Цзи Фэйци заколебался: правила хунхузов запрещали давать новичку оружие. Если бы тут сейчас оказался Загорский, он сразу понял бы, что его верный Ганцзалин, несмотря на видимое равнодушие, находится в страшном напряжении. Хунхузы, развязав ему ноги, совершили тяжелую ошибку. Даже со спутанными руками он легко мог управиться с безоружным врагом, но выходить в таком виде против винтовки было довольно рискованно. Вот потому сейчас с таким вниманием ждал он решения старшего хунхуза.

Цзи Фэйци все-таки решил винтовку младшему брату не давать. Даже если пленный – настоящий дьявол и сможет одолеть Жэнь Умина, пусть лучше в руках его окажется нож, а не винтовка.

– Не дам, – сказал Цзи Фэйци. – Если захочет сбежать, просто прирежешь его как свинью.

И пошел в дом.

– Слышал? – с дрожью в голосе спросил Жэнь Умин. – Прирежу, как свинью.

Однако Ганцзалину некогда было вести долгие беседы о животноводстве и кулинарии. Он сделал несколько быстрых шагов к стражнику и так ударил его железной ногой в бедро, что тот перекувырнулся в воздухе, словно тряпичная кукла и, потрясенный, со всего маху рухнул на снег. На миг ему показалось, что его ударили не ногой, а рельсой, что его сбил с ног паровоз, который вышиб из него душу, и потому пару секунд он просто лежал, уткнувшись лицом в снег. Потом в голову Жэнь Умину пришла спасительная мысль закричать во всю мочь, чтобы на помощь ему выбежали из фанзы братья-хаохани. Но воплотить эту мысль в жизнь он не успел – Ганцзалин снова ударил его ногой, на этот раз по затылку, хотя и значительно слабее. Однако этого оказалось достаточно, чтобы хунхуз провалился в благодетельную прохладную темноту и перестал что-либо ощущать.

Ганцзалин тем временем выпростал из веревок левую руку, выдернул из-под мышки у Жэнь Умина нож и перерезал путы. Действовал он стремительно, однако, как оказалось, все-таки недостаточно быстро. Распрямившись, он услышал за спиной щелканье ружейных затворов. Медленно повернулся, увидел пятерых китайцев в толстых ватных куртках и меховых треухах. Лица у них были туповатые и жестокие, каждый держал в руках винтовку и целился Ганцзалину прямо в голову.

В одно мгновение Ганцзалин прикинул свои шансы. Увы, они оказались совсем невелики. У него был отобранный у Жэнь Умина нож – опасное оружие в умелых руках, но только в рукопашной схватке. Он, конечно, мог метнуть его в глаз кому-то из хунхузов, но остался бы после этого с голыми руками и в следующую секунду его буквально нашпиговали бы свинцом. Попытаться сбежать? Но по снегу даже идти было трудно, не то что бежать – его тут же пристрелят.

Следовательно, выход оставался один. Правда, выходом его назвать было трудно, это была лишь попытка немного оттянуть неизбежную расправу. Впрочем, жизнь научила его не пренебрегать никаким, даже самым маленьким, самым смехотворным шансом. Главная книга китайской нации называется И цзин, «Канон перемен». Она учит, что все в мире подвержено непрерывным изменениям, текучим, как река. И если при гадании на черепашьих панцирях тебе выпала шестьдесят третья гексаграмма – цзи-цзи, «уже конец», не спеши оплакивать свою горькую судьбину, подожди несколько мгновений и снова брось жребий. И очень может быть, на этот раз выпадет шестьдесят четвертая гексаграмма – еще не конец. Главное – терпение и готовность меняться вместе с обстоятельствами.

– Ладно, – крикнул Ганцзалин, – не стреляйте! Я сдаюсь!

Он демонстративно бросил на снег нож и показал врагам пустые руки. Подошедший сзади хунхуз без лишних церемоний двинул ему прикладом по спине и обрушил в снег. Теперь они с Жэнь Умином лежали рядом и чувствовали себя одинаково неважно.

Очнулся он уже в фанзе. Это тоже было зимовье, но устроенное на китайский лад.

К счастью, топилось это зимовье не по-черному, когда дым идет прямо из-под печной заслонки и выходит в окна – в здешней печке все-таки имелась для дыма отдельная, выходящая наружу труба. Если бы это было настоящее северное китайское жилье, тут наверняка был бы и теплый кан, но, поскольку народу в фанзе жило много, непременно встал бы вопрос, кому спать на кане, а кому – на простых холодных лежанках. Вероятно, именно поэтому кан решили не заводить, обошлись только печкой.

Поскольку здешняя фанза строилась самими хунхузами, здесь не было даже потолка. Его роль исполняла плоская крыша, поставленная сразу на стены, как будто бы крышкой накрыли горшок.

Посреди фанзы на треноге высился медный котел для еды. В дальнем углу располагался длинный кухонный стол со скамейками, в противоположном углу была печка. На стене над столиком висели ложки, сита, коробочки с палочками-куа́йцзы и небольшие глиняные чашки…

Сам Ганцзалин валялся, связанный, на деревянной лежанке лицом вверх. Повернув голову, он увидел, что у противоположной стены на другой лежанке лежит стонущий Жэнь Умин. Похоже, Ганцзалин все-таки немного переборщил и ударил того чуть сильнее, чем хотелось бы. Или, может быть, чуть слабее – смотря по тому, чего он добивался.

Сначала Ганцзалин удивился, что он не на полу валяется, а на лежанке, но тут же понял – так удобнее допрашивать. Спустя несколько секунд над ним склонилась желтая раскосая физиономия. Это был первый старший брат Пэн Гун. Несколько секунд он буравил пленника прищуренным взглядом, потом как-то нехорошо ухмыльнулся.

– Как тебя звать? – спросил он по-китайски.

– Ганцзалин, – отвечал Ганцзалин.

– Зачем явился в Желтугу?

– Золото добывать.

Хунхуз нехорошо осклабился.

– Врешь, – сказал он. – Зачем ходил к Юй Лучаню?

Юй Лучань был китайским скупщиком золота. Несложно было догадаться, что основной денежный поток в Амурскую Калифорнию идет именно через скупщиков золота, и через них же, вероятно, поступают сюда фальшивые червонцы. Но скупщики золота были и в русских штатах, и в китайском поселении. Как понять, где искать?

– Сравни цены, – посоветовал Загорский, когда отправлял помощника в китайский штат. – И если в каком-то месте платят ощутимо больше, попробуй разобраться, почему.

Ганцзалин сравнил и установил, что больше всех платит именно Юй Лучань. Чтобы узнать, почему так происходит, он и отправился к нему в тот самый день, когда Загорский вместе с Прокуниным и Ороконом отправился в тайгу – искать сбежавшую тигрицу. Разумеется, он не ждал прямого ответа от менялы, тут нужно было применить дедукцию. После некоторых расспросов Ганцзалин понял, что Юй Лучань любит покупать партии золотого песка и самородки у русских и платит им больше, чем остальные скупщики в Желтуге. Из-за этого некоторые русские приискатели предпочитали не ездить в Игнашину, а сдавать все золото Юй Лучаню. При этом у китайцев Юй Лучань брал золото по той же цене, что и другие скупщики, но платил им китайскими юанями. Тут было над чем задуматься даже человеку менее подозрительному, чем Ганцзалин…

Видя, что пленник не отвечает, Пэн Гун дал ему тяжелую затрещину и повторил вопрос:

– Зачем ты приходил к Юй Лучаню?

От ярости лицо Ганцзалина перекосилось, но он все-таки овладел собой и отвечал спокойно:

– Хотел узнать, почем он скупает золото. Люди говорили, что господин Юй платит больше остальных.

– У тебя разве есть золото? – спросил Пэн Гун.

Ганцзалин отвечал, что золота у него пока нет, но оно у него будет, когда он выберет себе участок и начнет на нем работать.

Пэн Гун усмехнулся – Ганцзалин опять врал. Когда приискатель появляется в Желтуге, он в первую голову делает три вещи: ищет себе жилье, ищет себе участок, где будет работать и, наконец, идет к старосте, чтобы представиться и подать заявку на участок. Ничего этого Ганцзалин не сделал. Значит, он либо сумасшедший, либо шпион.

– Я не шпион, – быстро отвечал Ганцзалин.

– Значит, ты сумасшедший-фэ́нцзы?

Пленник молчал. Ему совсем не хотелось объявлять себя душевнобольным, к этой категории людей в Китае относились неважно. Считалось, что психическая болезнь возникает не на ровном месте, а когда нарушаются нормы морали – причем как самим больным, так и членами его семьи, например, родителями, которые неправильно его воспитали. Сумасшествие часто передавалось из поколение в поколение, и это уже означало, что в нем виноваты предки, а это могло стать источником неизбывного стыда для всего рода.

Именно поэтому появление сумасшедшего в семье старались скрывать – чтобы не вызвать осуждения знакомых и чтобы не возникло трудностей у его родных. Братьям и сестрам душевнобольного, например, трудно было жениться и выйти замуж, их с неохотой брали на службу, особенно государственную.

Даже врачей к сумасшедшим обычно не звали, а попросту изолировали их и сажали на цепь. Впрочем, и врачи традиционной медицины, если уж они добирались до такого больного, часто лечили его совершенно варварским способом – давали ему рвотное и слабительное, что сильно истощало организм, и ослабший больной уже не мог быть опасен для окружающих.

Так или иначе, но если бы Ганцзалин назвал себя сумасшедшим, на приличное обхождение рассчитывать ему не приходилось бы и щадить его никто бы не стал. Поэтому он и молчал сейчас, глядя в хитрые глаза хунхуза.

– Ты врешь, – снова сказал Пэн Гун, – ты не сумасшедший, ты шпион. Ты приехал в Желтугу вместе с иностранным дьяволом-гуйцзы. Кто он такой, и зачем вы здесь?

Ганцзалин аккуратно повторил легенду, которой потчевал надворный советник президента Амурской Калифорнии господина Фассе. Но то ли Пэн Гун был умнее Фассе, то ли просто был крайне недоверчивым человеком, но Ганцзалину он не поверил ни на грош.

– Ладно, – сказал он, – ладно. Не хочешь говорить? Хранишь верность хозяину? Тем хуже для тебя.

Он повернулся к Цзи Фэйци, который стоял у него за спиной.

– Раскалил? – спросил он.

Цзи Фэйци молча кивнул и протянул командиру шило. Пэн Гун взял шило за рукоятку, поднес к носу Ганцзалина. Кончик его, который он перед этим подержал в огне, раскалился докрасна и источал опасное тепло.

– Видишь? – сказал он. – По правилам надо бы тебе сначала иглу под ногти засадить, но времени нет возиться. Начнем сразу с глаз.

Ганцзалин судорожно дернулся, пытаясь ослабить путы. Но в этот раз он был опутан веревками на славу, как будто не человека вязали, а медведя. Увидев, что пленник хочет вырваться, Пэн Гун ухмыльнулся и ткнул его шилом в лицо. Ганцзалин зажмурился, но хунхуз остановил раскаленную иглу на расстоянии в каких-нибудь полвершка. Остальные хаохани с любопытством наблюдали, как проходит допрос.

– Ну, – спросил Пэн Гун, – будешь говорить?

Несколько секунд пленник молчал, потом открыл глаза.

– Так ты ничего не добьешься, – сказал он хмуро. – Ты выжжешь мне глаз, я умру от боли, и ничего уже сказать не смогу.

– А как надо? – неожиданно заинтересовался Пэн Гун. – Как заставить тебя говорить?

Ганцзалин отвечал, что, во-первых, надо его развязать, потому что руки и ноги у него затекли от веревок. Во-вторых, надо его накормить, потому что со вчерашнего утра он ничего не ел…

– А в-третьих – спать уложить, – закончил хунхуз под довольное гоготание братьев по разбойному ремеслу. – Нет у нас времени ни на обед, ни на сон. Но если ты расскажешь всю правду про себя и своего господина, обещаю, что дам тебе поесть и дам выспаться…

– Перед смертью? – спросил Ганцзалин угрюмо.

– Это зависит от того, что ты нам скажешь, – отвечал Пэн Гун. – Скажешь правду – может, еще и пощадим. А за ложь будем пытать, пока не явится за тобой из ада сам Янь-ван. Что выбираешь?

– Дай подумать, – попросил Ганцзалин.

– Думай, – согласился Пэн Гун, – только недолго. Даю тебе минуту.

И он умолк, не отводя, впрочем, взгляда от пленника.

Ганцзалин, однако, на него не смотрел – он думал. И подумать, действительно, было о чем. Если он будет молчать, хунхузы замучают его до смерти – в этом он ни секунды не сомневался. Смерти он, впрочем, не боялся – разве только его скинут с отвесной скалы в пропасть. Однако мысль о том, что прежде, чем убить, его будут пытать всеми возможными способами, была Ганцзалину неприятна.

Но если подумать здраво, что, в конце концов, случится, если он скажет правду? Что за дело хунхузам до следователя из Санкт-Петербурга, который охотится за желтугинскими фальшивомонетчиками? Он просто скажет правду – едва ли это можно считать предательством по отношению к господину. Тем более, что умирать совсем не хочется. Да и вряд ли его смерть доставит удовольствие надворному советнику. Одним словом, кажется, придется все рассказать. В любом случае, господину это не повредит, ничего с ним бандиты не сделают.

Впрочем, тут в голову Ганцзалину пришла мысль, от которой он похолодел. Конечно, хунхузам нет дела до желтугинских фальшивомонетчиков – но только если они сами с этими фальшивомонетчиками не связаны. А если нет, чего вдруг они пленили Ганцзалина, угрожают ему пытками и страшной смертью? Очень может быть, что у них во всей этой истории имеется свой интерес. И тогда, если он признается, хунхузы сначала прикончат его, а потом уже возьмутся и за господина. Значит, если Ганцзалин не признается, они убьют только его, а если признается, то еще и Загорского? В первом случае – один труп, во втором – два. Даже с чисто математической точки зрения выгоднее первое. Что ж, похоже, другого выхода и в самом деле нет.

Ганцзалин тяжело вздохнул.

– Ладно, – сказал он, – убивай.

Несколько секунд хунхуз внимательно смотрел ему в глаза, потом ядовито ухмыльнулся.

– Я не сказал, что убью тебя, – заметил он. – Я сказал, что буду пытать.

– Ничего, потерплю, – отвечал Ганцзалин равнодушно, хотя сердце его, испытанное сердце воина, все-таки дрогнуло. Он, выросший среди триад, лучше кого бы то ни было знал, на какие пытки способны его соотечественники. Господин, обучавшийся у даосских мастеров, владел многими тайными искусствами, среди которых было и временное обезболивание без лекарств. Кое-чему он научил и своего помощника. Нажимая на определенные точки, можно было существенно утишить почти любую боль. Одна только незадача – руки у него связаны, и, значит, никто не позволит ему жать ни на какие точки. Что ж, видимо, и в самом деле придется терпеть. Терпеть, пока не умрешь.

Пэн Гун, который внимательно наблюдал за пленником, очевидно, прочел на лице его решимость обреченности. Он посмотрел на шило, которое все еще держал в руке.

– Эй, – сказал он Цзи Фэйци, – игла остыла. Накали-ка мне ее снова.

И отдал шило подручному. Вот еще минута-другая передышки, подумал Ганцзалин. Или напротив, ужасного ожидания? Как было бы замечательно, если бы сейчас в фанзу ворвался Загорский и перестрелял бы всех этих негодяев из своего нагана. Исход, как ни странно, вполне натуральный, тем более, что-то подобное уже случалось с ними в обстоятельствах не столь ужасных. Так почему бы не случиться этому и сейчас, когда речь идет о жизни и смерти?

Цзи Фэйци вернул Пэн Гуну шило – раскаленное, оно светилось красным.

– Итак, начнем с глаз, – бодро заметил первый старший брат. – Главное сейчас – чтобы ты как можно дольше держался, а, значит, чтобы боль была как можно более продолжительной.

И он снова поднес раскаленное шило к лицу Ганцзалина. Тот чуть заметно поморщился и закрыл глаза. Хунхуз засмеялся.

– Думаешь, это тебя спасет? Игла легко пройдет сквозь кожу и сожжет ее. У тебя не будет не только глаз, но и век, чтобы прикрыть зияющие черные дыры в твоем черепе…

Ганцзалин не слушал его, он думал сейчас о господине. Загорский обнаружил след хунхузов, и, хотя его обстреляли, он наверняка уже идет по этому следу. Да, снег засыпал следы, но господин все равно не отступит. Он будет искать, и он найдет. Может быть, нужно продержаться еще каких-нибудь полчаса, и за это время надворный советник все-таки придет и спасет своего помощника? Вот только не было у Ганцзалина этого получаса, у него вообще не было никакого времени.

Раскаленное шило источало тепло прямо возле закрытых век… Интересно, потеряет ли он сознание от боли? Хотелось бы просто упасть без чувств, а не выть и кататься по полу перед злорадствующими хунхузами.

Внезапно скрипнула дверь, и в фанзу ворвался свежий ветер. Шило замерло, так и не коснувшись глаза Ганцзалина. Он тоже замер: неужели?

Из блуждающей серой тьмы раздался голос, который в этот миг показался Ганцзалину пением ангелов. Однако это не был голос господина, говорила женщина.

– Что тут у вас? – коротко спросила она по-китайски.

Цзи Фэйци с почтением отвечал женщине, которую звал данцзяфу, что они поймали шпиона, однако тот запирается и не хочет сознаваться. Приходится огнем и железом выбивать из него правду.

– Что ж, – сказала она равнодушно, – если так, продолжайте.

Сердце Ганцзалина упало. Он, наконец, преодолел страх перед раскаленным шилом и открыл глаза. Бросил быстрый взор на женщину – и вздрогнул. На пороге фанзы стояла невысокая изящная барышня в овчинном полушубке. Ганцзалин узнал ее – это была гимнастка, которую он спас от разъяренной толпы при первом их появлении в Желтуге.

Игла снова приблизилась к его лицу. Ганцзалин судорожно отвернул голову и воскликнул:

– Госпожа!

Барышня посмотрела на него и переменилась в лице. Похоже, она тоже узнала Ганцзалина.

– Стойте! – велела она. – Не трогайте его!

Пэн Гун убрал шило от ганцзалиновского лица. Барышня, которая по непонятной для Ганцзалина причине имела удивительную власть над хунхузами, подошла к лежанке и склонилась над пленником. Странная улыбка скользнула по ее лицу.

– Ах, – сказала она, – так это мой спаситель. Позвольте узнать, что вы тут делаете?

Ганцзалин отвечал, что он ничего не делает, он собирался добывать золото, но его почему-то захватили хунхузцы…

– Хаохани, – мягко поправила она его. – Мы не разбойники, мы свободные удальцы.

Ну да, его захватили хаохани, именно это он и хотел сказать. И вот, значит, свободные удальцы его захватили и, как положено удальцам, решили пытать.

– А вам это, конечно, не понравилось? – она смотрела на него с участием.

Конечно, это ему не понравилось, да и кому бы такое понравилось, сами посудите! Барышня вздохнула: что ж, она просит прощения у него за грубость своих людей и, конечно, сейчас его немедленно освободят.

И данцзяфу выразительно посмотрела на Пэн Гуна. Тот беспрекословно вытащил из-за пояса нож и взрезал веревки на ногах Ганцзалина. Тот вздохнул с облегчением: кажется, в этот раз костлявая прошла стороной.

– Благодарю, – сказал он, садясь на лежанке и протянул к Пэн Гуну связанные руки, чтобы тот и их освободил.

Но тут данцзяфу сделала незаметный жест, и заместитель ее замер на месте. Застыл и пленник, вытянув вперед руки, стянутые веревкой. Некоторое время барышня задумчиво рассматривала Ганцзалина, как будто пытаясь что-то вспомнить. От взгляда этого по спине у него почему-то побежали мурашки.

– Я совсем забыла, – сказала она. – Ведь вы лазутчик. Вы уже сознались в этом, вы рассказали о себе все честно и прямо?

– Я не лазутчик… – начал было Ганцзалин, но тут же осекся: перед глазами его плавал острый нож хунхуза.

– Я не смогу выпустить вас, пока вы не признаетесь, – с сожалением отвечала она. – Придется пытать вас снова и снова, пока вы не скажете все.

Ганцзалин решил не тратить времени на дискуссии. Из неудобного своего положения он нанес страшный удар ногой по нависшему над ним Пэн Гуну, но тот неожиданно ловко увернулся. В следующий миг на ноги его прыгнули два хунхуза, а Цзи Фэйци и Пэн Гун опрокинули его и придавили к лежанке.

– Шило! – рявкнул Пэн Гун, упершись локтем в горло Ганцзалину, пока Цзи Фэйци удерживал его связанные руки.

Пришедший в себя Жэнь Умин вскочил со своей лежанки, схватил шило и сунул его в огонь, который горел в железной печурка в дальнем углу комнаты. Через минуту он с поклоном подал раскаленное шило самой данцзяфу.

– Что ж, – сказал барышня, беря его маленькой крепкой рукой, – начнем все сначала. Итак, как вас зовут?

И раскаленная докрасна игла шустро, словно оса, порхнула к глазам пленника.

Глава десятая. Смертельное рандеву

Подождав несколько минут и убедившись, что из чащи больше никто не стреляет, Загорский продолжил преследование похитителей. Однако довольно скоро он убедился, что следы на снегу пропали. Надворный советник охоту не любил и при всех его необыкновенных качествах следопытом был неважным. Впрочем, и с этим делом он так или иначе бы справился, однако, на его беду, повалил сильный снег, который в считанные минут надежно укрыл все следы.

Впору был впасть в отчаяние, однако Нестор Васильевич знал, что из всех имеющихся состояний ума это – самое бесполезное, если, конечно, вы не пишете трагедию в шекспировском духе. Однако надворный советник трагедий не писал и даже стихотворством не увлекался. Поэтому он решил бросить оборвавшуюся ниточку и разматывать весь клубок заново.

Отправляя Ганцзалина в китайское поселение, он уже примерно представлял, с какого боку тот возьмется за расследование. Логика, как уже говорилось, была проста. Поняв, что главный денежный поток идет в Желтугу через скупщиков, надо было разобраться, какой из них выделяется среди прочих своей щедростью. Очевидно, Ганцзалин такого нашел, после чего и был похищен неизвестными злодеями – вероятно, теми самыми, которые и наводнили здешние места фальшивыми деньгами. Для того, чтобы найти помощника, требовалось пройти его путем. Скорее всего, его так же, как и Ганцзалина, попытаются захватить, но он, в отличие от помощника, будет готов ко всему.

Ганцзалин искал нужного скупщика целый день. У Загорского не было столько времени, зато у него под рукой был китайский староста Ван Юнь. Тот, правда, пытался под шумок сбежать от Загорского, но был очень быстро настигнут и возвращен на истинный путь. Не церемонясь, Нестор Васильевич так встряхнул китайца, что тот едва не отдал душу своему китайскому богу.

При дальнейшем разговоре со старостой надворный советник был краток.

– Назови местных скупщиков золота, – сказал он, – и кто из них сколько платит за золотник?

После быстрого перечисления стало ясно, что абсолютным чемпионом по щедрости является некий Юй Лучань.

– Показывай дорогу, – велел Нестор Васильевич, и китайский староста потрусил впереди него мелкой пугливой рысью.

Спустя пять минут они были на месте.

– Держись у меня за спиной, – велел надворный советник, прежде чем войти в лавку к меняле.

Пустыми церемониями вроде стука в дверь обременять он себя не стал и распахнул дверь ударом ноги.

В лавке был сам Юй Лучань и несколько русских приискателей. То что приискатели были именно русские, ясно говорило о том, что Загорский попал в нужное место. Увидев на пороге высокого человека с пистолетом в руке, даже бывалые желтугинские граждане замерли от неожиданности.

– Вон отсюда, – коротко сказал Нестор Васильевич по-русски, и опытная старательская публика сыпанула горохом в открытые двери, оставив скупщика один на один с Загорским и Ван Юнем.

Впрочем, приватность их оказалась мнимой. Откуда-то из-под прилавка, как черт из табакерки, выскочил невысокий, но крепкий китаец. Он перемахнул через стойку и перед лицом Загорского замелькали ножи-бабочки – грозное оружие в умелых руках, однако все же не выдерживающее конкуренции с огнестрельным. Очевидно, меняла, не надеясь на честность местных приискателей, обзавелся на всякий случай охраной.

– Брось ножи, – велел охраннику Загорский, – у меня пистолет.

Но то ли охранник был глубоким провинциалом и плохо понимал мандаринский, то ли слова надворного советника его не убедили, но он с протяжным криком бросился на Загорского, выставив вперед свои ножи.

Лицо у того дрогнуло, и Юй Лучань присел, поняв, что сейчас грянет выстрел. Однако выстрел так и не грянул. Вместо этого русский гость молча выбросил вперед ногу. Она впечаталась в живот нападавшему и отшвырнула его в стену. Китаец уронил ножи и сполз на пол. Однако экзекуция на этом не закончилась.

– Такой активный дурак может быть опасен, – заметил Нестор Васильевич, подошел к распростертому на полу охраннику и с маху ударил его рукояткой пистолета по голове. После этого бедолага закрыл глаза и окончательно потерял интерес к происходящему.

Надворный советник быстрым взглядом окинул помещение. Это была обычная китайская приисковая фанза, за тем только исключением, что в ней имелась стойка с аптекарскими весами. Впрочем, на взгляд Загорского, тут кое-чего не хватало, а именно – места, в котором можно было бы хранить деньги и золото.

Уставив наган в лицо обомлевшему хозяину, он велел вести его в тайник.

– Ка-какой тайник… – забормотал в ужасе Юй Лучань, – не понимаю, о каком тайнике речь?

Тут Нестор Васильевич, несколько выведенный из себя, позволил себе не вполне джентльменский жест – левой рукой дал скупщику такую затрещину, что тот мгновенно оказался на полу.

– Тайник, – повторил Загорский, лицо его было каменным.

Скуля и стеная, Юй Лучань потащился к неприметной двери в стене, которая вела в небольшую потайную комнату, которую почти полностью занимал огромный несгораемый шкаф. Загорский следовал за ним по пятам, не опуская револьвера.

– Открывай, – велел он.

Скупщик захныкал, говоря, что это его последние сбережения, что он не делал ничего плохого, чему свидетельница милосердная Гуаньинь.

– Открывай! – рявкнул надворный советник. Лицо его изменилось так страшно, что стало ясно – сейчас воспоследует еще одна затрещина, значительно сильнее первой.

– Хорошо, хорошо, – когда хозяин открывал несгораемый шкаф, у него так тряслись руки, что он даже не сумел взять оттуда пистолет, не говоря уже о том, чтобы выстрелить из него.

Загорский быстро и ловко обезоружил незадачливого менялу, пистолет его сунул себе в карман. Заглянув в хранилище, он обнаружил там пачки десятирублевых купюр.

– Ага, – сказал он, – вот и они.

Он вытащил из первой попавшейся пачки червонец, повертел в руках, поднес к глазам, разбирая мелкий текст.

– «Кредитным бидетам присвояется…» Опять бидетам! У вас тут просто залежи фальшивых купюр.

Он бросил червонцы обратно в шкаф и повернулся к Юй Лучаню.

– Отвечай, мерзавец, откуда ты взял эти деньги?!

Скупщик упал перед ним на колени.

– Умоляю, – проговорил он, складывая ладони перед собой, – умоляю! Я не виноват, я честный человек, меня заставили.

– Кто заставил? – спросил Нестор Васильевич. – Кто?

Физиономия менялы перекосилась от страха, губы его задрожали. Загорскому почудилось, что он смотрит куда-то ему за спину.

– Ах, черт, – сказал Загорский, но обернуться не успел.

Что-то тяжелое и твердое, как скала, обрушилось ему на голову. Надворный советник услышал противный хруст собственной шеи и бездыханным повалился на пол. Над ним высился Ван Юнь с кастетом в руке, в лице его сейчас не было ничего испуганного и заискивающего.

– Предатель, – сквозь зубы проговорил он, глядя сверху вниз на менялу, который все еще стоял на коленях.

– Я не предатель, – забормотал Юй Лучань, – не предатель. Он хотел в меня выстрелить, он целился в меня из пистолета.

– Хватит, – прервал его Ван Юнь, – хватит. Здесь надо прибраться.

Скупщик глядел на него со страхом.

– Вы убили его, – пробормотал он. – Убили русского…

– Не убил пока, – отвечал староста. – Его нельзя здесь убивать, русские знают, куда он пошел.

Меняла снова задрожал: неужели господин да-е отпустит русского? Ведь он донесет, он все расскажет.

– Никто никого не отпустит, – мрачно отвечал староста. – Его уже давно ждут в русском аду.

Если бы Нестор Загорский услышал этот разговор, он, вероятнее всего, был бы несколько обеспокоен. Однако он лежал на полу без чувств и при всем желании услышать ничего не мог.

* * *

Надворный советник очнулся от холода. Ледяной ветер дул ему прямо в грудь, на лицо падали мокрые снежинки, он не чуял ни рук ни ног.

Загорский с трудом разлепил веки и тут же закрыл их снова: глаза нестерпимо слепила снежная белизна, голова болела, кровь в ней бухала, словно кто-то бил в череп мягким молотом. Некоторое время надворный советник дышал животом, стараясь утихомирить боль и по возможности прийти в себя. Отчасти ему это удалось, и он попытался вновь открыть глаза.

То, что он увидел, ему крайне не понравилось. Вокруг стеной стояли деревья, засыпанные снегом. Редкие снежинки, опускаясь на лицо, теплели, таяли и превращались в мельчайшие капли. Нестор Васильевич неожиданно почувствовал жажду и слизнул несколько капелек прямо с губ… Легче ему не стало.

Рук и ног он по-прежнему не чувствовал – это могло быть следствием слишком сильного удара по голове. Кроме того, что-то давило ему на спину.

Когда Загорский только очнулся, ему показалось, что он лежит на земле. Однако открыв глаза, он понял, что каким-то непонятным образом сохраняет вертикальное положение. Скосив глаза вниз, а потом влево и вправо, надворный советник уяснил, что привязан к стволу какого-то дерева – какого именно, разглядеть он не мог. Веревки пережали руки и ноги, мешали нормальному кровотоку, потому-то он их и не чувствовал. Очевидно, китайский староста со своим подручным вывезли его в лес, привязали к дереву и оставили на произвол судьбы.

Если Ван Юнь хотел так разделаться со слишком любопытным русским, способ он выбрал чересчур трудоемкий. Гораздо проще было всадить Загорскому пулю в затылок и закопать в отработанном шурфе. Впрочем, нет. Проще – не значит лучше. В русской части Желтуги знают, куда он пошел, он сам велел Курдюкову сообщить об этом Фассе. Если он не вернется к вечеру – а он, очевидно, не вернется – его начнут разыскивать. Прокунин возьмет в оборот старосту, организует розыск и рано или поздно отыщет его труп с пулей в голове. После этого бедному Ван Юню придется несладко, простой расстрел ему покажется за счастье. Да, нет никаких сомнений, что вдохновителем всей истории с фальшивыми деньгами стал именно китайский староста. И Загорский был почти уверен, что это именно он нанес подлый удар со спины. Впрочем, терять Ван Юню было нечего, за фальшивую монету в Желтуге наверняка карали смертью.

Итак, китайскому старосте надо было убить Загорского, но сделать это так, чтобы не навлечь на себя подозрений. И, очевидно, труд по уничтожению надворного советника Ван Юнь решил возложить прямо на природу, проще говоря, бросить Загорского в лесу, чтобы его сожрали дикие звери. Скорее всего, когда Прокунин узнает об исчезновении надворного советника и возьмется его искать, китайский староста со своей стороны тоже организует поиски и совершено случайно обнаружит в лесу обглоданные останки русского гостя. Останется лишь аккуратно снять с покойника веревки, после чего выглядеть это будет так, как будто надворный советник заплутал в чаще, на него напал тигр, барс или стая волков и с большим удовольствием употребили его на ужин. С Ван Юня, таким образом, взятки будут гладки, а фальшивые денежные знаки и дальше будут наводнять Российскую империю.

Ход, надо сказать, остроумный и выигрышный. Если только он, Загорский, не выберется из этой смертельной ловушки, как это уже делал раньше в похожих обстоятельствах. Впрочем, обстоятельства обстоятельствам рознь – опасностей много, а жизнь одна, и нельзя рассчитывать, что фортуна всякий раз будет отбивать тебя у смерти.

Для начала Нестор Васильевич успокоил дыхание, затем стал напрягать мышцы рук и ног, стараясь привести их в боевую готовность. И хотя все тело его было закалено тренировками, словно сталь, но запас прочности у человека все-таки гораздо меньше, чем у стальных изделий. Тем не менее, надворный советник своих усилий не оставлял, потому что рассчитывать на помощь извне никак не приходилось. Сейчас от его стойкости зависела жизнь по меньшей мере двух человек – его самого и Ганцзалина. Потому что если он не освободится сам, то никто не спасет его помощника – в этом Нестор Васильевич почему-то был свято убежден.

И хотя веревки держали его вмертвую, но, вероятно, рано или поздно он все равно добился бы своего… Добился бы, если не одно неожиданное и страшное обстоятельство.

Обстоятельство это вышло из леса на могучих мягких лапах, которые почти не проваливались в наст и встало в десяти саженях от Загорского, раздраженно постукивая полосатым хвостом по белому снегу. На него желтыми, как преисподняя, глазами, глядела сама смерть – могучий князь тайги, свирепый и ужасный тигр-амба. Казалось, что в мглистом вихре падающих снежинок вдруг зажглось золотым огнем солнце, но солнце это было страшным, усатым, клыкастым, и черного в нем было больше, чем золотого.

Нестор Васильевич замер, дыхание его пресеклось. Надворный советник был храбрым человеком, долгие годы занятий китайским ушу выжгли слабость из его тела и страх из его сердца. Он не боялся никого из людей, и не боялся никаких обстоятельств. Пожалуй, он не боялся даже смерти – если под смертью разуметь прекращение жизни. Но перед ним сейчас воздвиглась сама погибель и притом в самом страшном облике из тех, которые может помыслить человек.

Ах, если бы только он был свободен! Да, если бы только он был свободен, он, пожалуй, вооружился бы суковатой палкой, каких много в лесу, он использовал бы всю силу свою, всю нечеловеческую ловкость и дал бы тигру бой. Вероятно, он все равно бы погиб, но погиб в бою, а не безответно и покорно, как какая-нибудь жалкая мышь.

Увы, он был связан по рукам и ногам, он был беспомощен…

Словно поняв это, тигр негромко и страшно зарычал и, мягко ступая по толстому снежному ковру, сделал несколько шагов к Загорскому.

– Ну-ну, – преодолевая страх, проговорил Нестор Васильевич, – спокойно, дружище! Мы с тобой благородные мужи, мы не станем пользоваться слабостью соперника. Хочешь честной битвы – перекуси веревку, клянусь, у меня нет никакого оружия.

Тигр оскалился и сделал еще пару шагов к Загорскому. Это был могучий крупный зверь, но при этом еще молодой и гибкий. Вероятно, он весил пудов двадцать или около того. Но несмотря на такую тяжесть, по снегу он ступал почти невесомо – и оттого казался еще более страшным.

Тигр медленно подходил все ближе, время от времени останавливаясь и внимательно приглядываясь к жертве. Наконец он оказался почти рядом с Загорским, в каких-нибудь паре саженей, но не спешил с последним броском. Очевидно, тигр не встречал еще человека, который бы вел себя так странно. Человек не был мертв, он смотрел и говорил, но при этом сохранял неподвижность. Это и пугало, и раздражало зверя, он никак не мог решиться, с какого боку подойти ему к жертве и как взяться за дело. Однако нерешительность его продлится недолго, охотничий инстинкт все равно рано или поздно возьмет верх.

«Скорее рано», – безнадежно подумал Загорский.

Если ему повезет, тигр одним ударом могучей лапы снесет ему голову и прекратит его мучения. Если нет, он будет грызть его и рвать на части живьем. Болевой порог у Загорского высокий, и, возможно, перед тем, как навеки закрыть глаза, он еще увидит, как хищник вырвет у него из развороченной груди горячее трепещущее сердце…

Тигр был уже так близко, что Загорский ощущал смрадный запах, идущий из его пасти. От запаха этого и от вида желтых, острых как ятаганы клыков подкатила тошнота, сознание начало мутиться.

Но даже перед лицом смерти мозг его работал и работал лихорадочно. Что делать? Позвать на помощь? Шансы на то, что здесь поблизости есть охотники, ничтожны, и еще меньше вероятность, что они успеют до того, как тигр разорвет его на части. А крик может раздразнить зверя, подстегнуть его к нападению. Нет, кричать нельзя, так будет только хуже. Пусть он выиграет всего несколько мгновений, но как знать, не изменится ли что-то в мире за эти мгновения, не появится ли что-то такое, что вдруг переменит весь ход событий и спасет его от смерти.

Он вспомнил легенду, согласно которой тигр не может выдержать прямой взгляд человека. В этом взгляде проявляется духовная сила существа более высокого, чем дикий зверь, и тигр неизбежно отступает. Хорошая легенда, интересно было бы рассказать ее сотням китайцев, растерзанных великим князем тайги, почтенным тигром-лаоху́. Впрочем, попробовать все равно стоит, что, в конце концов, он теряет?

И надворный советник вперил взгляд прямо в желтые глаза зверя. Но то ли легенда была выдумкой, то ли после удара кастетом по голове Загорский не мог сосредоточиться, но тигр не попятился под его взглядом, напротив, зарычал и шагнул вперед. С некоторым опозданием надворный советник вспомнил, что многие дикие животные принимают прямой взгляд в глаза как вызов на бой. Кажется, его тигр был из таких.

Теперь зверь почти уткнулся носом в живот Загорскому. Надворному советнику очень захотелось закрыть глаза, но он сделал над собой усилие и удержался. Благородный муж не должен слишком уж дорожить жизнью, иначе все остальное потеряет всякий смысл.

Очевидно, тех же примерно взглядов придерживался и его хвостатый оппонент. Он поднял лапу и с маху ударил Загорского по животу – и тут же отскочил назад, как будто ждал ответного удара. Дубленая кожа куртки частично смягчила удар, однако лишь частично. На ветру затрепетали рваные полосы, теплый свитер на животе надворного советника стал медленно пропитываться кровью.

– Э, друг, мы так не договаривались, – морщась от боли, проговорил Нестор Васильевич. – Ты, я смотрю, склонен поиграть. Вот только, воля твоя, мне такие игры совсем не по душе.

Тигр рыкнул в ответ и снова поднял лапу. Похоже, убедившись в полной беспомощности жертвы, он действительно намерен был поиграть с ней, прежде чем отправить на тот свет.

– Вот только попробуй, – угрожающе сказал Нестор Васильевич. – Освобожусь – шкуру с тебя спущу и дома в кабинете постелю вместо коврика.

Кажется, зверю не понравилась интонация человека – в глазах его мелькнули злые искры, и он снова зарычал. Загорский зажмурился и приготовился ко второму удару, еще более болезненному, чем первый. Что ж, как сказал бы Ганцзалин, сколько веревочке ни виться, а все конец будет.

Однако удара почему-то не последовало. Вместо него совсем рядом с Загорским раздался звонкий лай. Загорский открыл глаза и скосившись в сторону, увидел, что справа от него прыгает и осыпает тигра отборнейшим брехом мохнатое чудо-юдо.

– Буська, – Нестор Васильевич изумленно глядел на нежданную защитницу. – Бусенька!

Собака повернула в его сторону голову и, кажется, даже подмигнула, как будто желая сказать: «Ничего, господин надворный советник, не робейте! Сейчас мы эту полосатую обезьяну утрамбуем в лучшем виде».

И сделала в сторону тигра быстрый ложный выпад, как будто собиралась куснуть его за бок. Оторопевший от такой наглости хищник даже отступил на шаг. Собака заскакала вокруг него, заливаясь лаем и делая вид, что хочет броситься.

Сердце Загорского дрогнула. Глупая Буська, куда же она лезет?!

– Не смей, – крикнул он, – назад!

Что же она делает?! Стоит тигру изловчиться и сомкнуть страшные клыки на лохматом буськином загривке, и жизнь ее, веселая жизнь таежной собаки прервется самым страшным образом.

Так оно и вышло. Тигр обманул бдительность Буськи каменной неподвижностью, а сам, улучив момент, бросился на нее и ударил лапой. Собака взвизгнула от удара и кубарем покатилась прочь, потом, скуля, поползла в сторону.

Тигр, не спеша, отправился за ней следом. Кончено, пропала Буська! Она явилась защитить Загорского, а теперь сама падет жертвой чудовищных когтей и клыков.

– Стой, гад! – рявкнул вслед хищнику Загорский. – Стой, мерзавец!

Но брань не помогла – тигр только ударил нервно хвостом по снегу, как бы говоря: жди, человек, сейчас придет и твоя очередь… Однако за пару секунд до того мгновения, как шея Буськи хрустнула бы под лапой зверя, быстрая хвостатая тень метнулась к тигру и перегородила ему дорогу, не позволяя подойти к собаке близко.

Надворный советник не верил своим глазам: откуда-то из чащи явилась тигрица и теперь глухо рычала, готовая броситься на тигра. На груди ее Загорский разглядел знакомое треугольное клеймо – это была Альма, неожиданно для всех участников этой драмы вставшая на защиту своей подруги Буськи.

Перед глазами Загорского разворачивался новый раунд смертельной схватки. Конечно, тигрица была куда более серьезной противницей для тигра, чем любая собака. У нее, как и у него, были острые клыки и чудовищные когти, она была ловка и быстра, как молния. Однако Альма была намного меньше тигра и очевидно уступала ему в мощи. Что будет, когда тигр разделается с Альмой, которой так не вовремя овладели дружеские чувства?

Тигрица между тем грозно рычала, отпугивая врага. Тигр сделал навстречу ей быстрый шаг, она страшно взревела и подняла переднюю лапу, предупреждая – не подходи!

И тут случилось нечто удивительное, даже фантастическое. Вместо того, чтобы броситься и разорвать тигрицу, тигр опустился на снег, прижался нему и пополз к ней, всем видом демонстрируя миролюбие и покорность.

Шерсть на загривке у Альмы вздыбилась, она от неожиданности попятилась назад. Однако тигр все так же лежал, глядя на нее снизу вверх и не смел подняться. В желтых глазах тигрицы попеременно отображались страх, недоумение, изумление, а он все лежал и смотрел на нее…

И вдруг она как будто прозрела, как будто разглядела что-то – такое знакомое и милое ее тигриному сердцу. В этом большом мощном хищнике, одним ударом лапы способном свернуть голову лошади, она узнала своего детеныша, тигренка Большелобого, с которым их разлучили много месяцев назад.

И это действительно был он.

Когда тигроловы поймали мать в сети, Большелобый затаился неподалеку и ждал. Он сам не понимал, чего он ждет и на что надеется. Инстинкт подсказывал ему, что надо бежать, бежать как можно скорее и дальше, но любовь к матери и голос крови останавливали его. Если бы он мог передать свои чувства в словах, он бы, наверное, сказал, что мать жива, а раз так, ей можно помочь, и поможет ей не кто иной, как он, Большелобый.

Много дней и ночей он крался за телегой тигроловов, пока они не передали мать старому Чжану, который посадил ее в клетку и отвез в Желтугу. К счастью, подвода с тигрицей передвигалась медленно, так что Большелобый успевал и поохотиться, и отдохнуть, и снова догнать телегу. Иногда он терял ее из виду, и даже нос не мог подсказать ему, в какую сторону везут мать. И тогда он доверялся голосу крови, голосу сыновней любви, и тот всякий раз выводил его в нужном направлении. За долгие месяцы путешествия он вырос, повзрослел и из подростка превратился в сильного молодого тигра, который готов был дать бой кому угодно. Но не это было его целью, его целью было освободить мать, и снова быть с ней рядом, как это было совсем недавно, когда они с сестрой только-только родились.

Он знал, что мать его находится на прииске, однако было очень трудно к ней подобраться. По ночам по прииску ездили вооруженные всадники, лаяли собаки, а клетку с тигрицей старый Чжан обычно закрывал огромным куском парусины, так что разглядеть Альму было трудно. И когда Большелобый иногда все же пробирался к клетке, мать рычала на него из клетки, не узнавая его запах и не желая вступать в контакт.

Но вот позапрошлой ночью ему повезло. Он вышел из леса и тенью пробрался на Орлово поле мимо спящих собак и глупых всадников. Старый Чжан забыл накрыть клетку с Альмой защитной тканью, и она спала прямо под немеркнущим оком луны. Возле клетки Большелобый увидел двух человек, которые о чем-то переговаривались, глядя на тигрицу. Сначала тигр решил, что они хотят сделать что-то дурное его матери и приготовился броситься и, если понадобится, растерзать обоих. Однако они не тронули Альму и вскоре ушли – сначала один, а затем и второй.

Дождавшись, пока двуногие уйдут, Большелобый прокрался прямо к клетке. Тигрица к тому моменту уже заснула и не почувствовала, как он оказался рядом.

Большелобый, несмотря на молодость, был очень умный тигр. Много дней он шел по пятам за людьми, не обнаруживая себя, и хорошо изучил их повадку. Он знал, что клетку с Альмой запирают двумя способами. Первым способом был ключ, и тогда открыть клетку мог только тот, кто ее закрыл. Вторым способом был засов. В этом случае изнутри клетку открыть было нельзя, но можно было отодвинуть засов снаружи, и ключа при этом не требовалось.

Он много раз видел, как это делали люди и решил, что он и сам на такое способен. Теперь пришел час проверить его догадки. Стоя возле клетки, он поднял могучую лапу и стал толкать ей тугой засов. Он немного нервничал и все оглядывался назад – не явятся ли собаки или вооруженные винтовками всадники? – а оттого никак не мог попасть точно в задвижку огромной своей могучей лапой. Но в конце концов одна из попыток все-таки завершилась успешно, и засов был отодвинут. Большелобый взглянул внутрь и увидел горящие в темноте желтые глаза Альмы – тигрица проснулась и молча наблюдала за ним.

Большелобый издал негромкое нежное мурлыканье, приглашая мать выйти из заточения и бежать с ним в лес, на волю. Тигрица, однако, даже не пошевельнулась. Может быть, она не узнала подросшего сына, может быть, опасалась, что все это – очередная подлая каверза людей, которые поначалу разлучили ее с детьми, а потом заключили в клетку.

Видя, что тигрица не торопится выйти, сын решил ей помочь. Он наложил могучую лапу на прутья, зацепил их когтями и потянул дверь клетки на себя. Скрипнув негромко, та отворилась настежь.

И тут случилось нечто такое, чего никак не ждал Большелобый. В один прыжок Альма вырвалась из клетки, рявкнула на остолбеневшего тигра и огромными прыжками помчалась по Миллионной улице в сторону прииска. Преодолев оцепенение, тигр побежал следом за ней, однако тут проснулись приисковые собаки, выбежали на улицу и стали ужаснейшим образом брехать на Большелобого. Он не боялся собак – это были скандальные, прилипчивые и трусливые существа, – но на их лай могли явиться люди с ружьями.

Пришлось изменить направление и бежать в другую сторону. Следы матери он, конечно, потерял и потом целых два дня бродил по лесу, пытаясь отыскать ее. Время от времени он подавал голос, приводя в трепет приискателей – Большелобый надеялся, что мать услышит его зов, узнает и отзовется.

В какой-то миг ему даже показалось, что он вышел на след Альмы, однако рядом с тигриными увидел он собачьи следы. Это вполне могло быть, если, например, Альма охотилась на одичавшую собаку или, напротив, собака вместе с людьми шла по следам тигрицы. Однако возле собачьих не было человеческих или лошадиных следов, более того, собачьи и тигриные следы шли рядом, как будто тигр и собака вместе прогуливались по лесу. Это изумило и озадачило Большелобого: по его мнению, такого никак не могло быть, и он не пошел дальше по следу, а вместо этого взялся скрадывать стадо диких свиней.

Большелобый ошибался и понял это после того, как неожиданно для себя вышел к месту, где к старой пихте был привязан Загорский. Изумленный непривычным положением человека, Большелобый некоторое время размышлял, как ему поступить. Можно было просто пройти мимо, но инстинкт требовал от него уничтожить человека – тем более, что тот, кажется, был совершенно беспомощен.

И вот, когда он взялся за дело, неожиданно явилась косматая брехливая собачонка, которая прыгала вокруг него и вводила тигра в чрезвычайное раздражение. Улучив момент, он ударил ее лапой. Страшные его когти скользнули вдоль густой гладкой шерсти и, кажется, не принесли собаке заметного вреда. Однако сам удар был такой силы, что оглушил врага. Собака на время потеряла способность сопротивляться, и могла только ползти по снегу и жалобно скулить. И вот когда Большелобый двинулся к ней, чтобы разорвать на части, внезапно появилась тигрица и заслонила ее своей грудью.

И вот тут-то и случилось чудо. Большелобый вспомнил, как вел он себя, когда был еще тигренком и лег на снег, пополз к Альме и перевернувшись на спину, открыл ей беззащитный живот, как делает всякий котенок рядом с матерью, чтобы она вылизала его с ног до головы.

И она узнала его, и замурлыкала в ответ, и лизнула. И он поднялся со снега и стал с упоением ласкаться к ней, лизать ей голову, морду, уши и шею. И так они лизали друг друга некоторое время, а потом поднялись и, не обращая внимания на Загорского, двинулись прочь.

Надворный советник с некоторым изумлением смотрел на то, как развивались события. В каком-то смысле все это можно было назвать чудом, и, видимо, чудом это и было.

Впрочем, чудо это не спасло его, но лишь отсрочило гибель. Да, прямая опасность смерти от тигриных зубов миновала, однако возникла новая. Тигр, ударив его, не нанес ему сильных ран и не задел внутренних органов – его защитила дубленая куртка – однако сильно поцарапал. Теперь из глубоких царапин на животе обильно сочилась кровь. Его норвежский свитер плотной вязки в нижней части уже промок насквозь, а кровь все не думала останавливаться. Оставалось надеяться, что на холоде мокрый свитер быстро залубенеет, прилипнет к ранам и кровь рано или поздно свернется и остановится.

Впрочем, и это едва ли спасло бы его. Во-первых, кроме тигров в лесу хватает и других опасных хищников, во-вторых, вместе с кровью надворный советник стремительно терял запасы тепла. Мороз в лесу стоял не слишком сильный, но вполне достаточный, чтобы истекающий кровью человек замерз насмерть всего за какой-нибудь час.

Загорский, однако, не сдавался. Он пробовал выкручивать запястья из веревок, но они были затянуты вмертвую, а, кроме того, он потерял уже слишком много сил. Может быть, закричать в надежде, что кто-то услышит?

И он попробовал.

– Э-ге-гей! – хрипло крикнул надворный советник.

Однако голос его в зимнем лесу звучал так странно и страшно, что он умолк. Так едва ли дозовешься до людей, а вот хищников привлечь можно запросто.

Он умолк, прикрыл глаза и стал думать. Точнее сказать, он погрузился в медитацию. Но не в ту медитацию, о которой писали русские и западные поэты и которая была лишь синонимом уединенных размышлений. То, что он делал сейчас, в Индии называлось словом «дхья́на», а в Китае – «цзинцзо́». Это было своего рода погружение в молчание, пустоту, созерцание невидимого, а точнее, еще непроявленного, несуществующего. Смысл такого рода медитации состоял в том, чтобы дать проявиться подлинному сознанию, тому, которое существует независимо от воли и желания человека и настолько же превосходит его, насколько Джомолунгма превосходит лежащий у ее подножия камень. Это подлинное сознание не является частью человеческого мозга, но находится с ним в постоянной связи и способно решать такие вопросы, с которыми не справится обыденный мозг. Именно благодаря подлинному сознанию мозг какого-нибудь фельдфебеля может выиграть битву, которая не по зубам Наполеону и Александру Македонскому – нужно только дать ему свободу.

Поэтому сейчас надворный советник не думал и не подстегивал себя, пытаясь найти выход из безвыходной ситуации – пусть мозг работает сам, не будем ему мешать.

Но мозг почему-то отказывался работать. Возможно, сказывался холод, возможно, надворный советник потерял слишком много крови, и мозг теперь недостаточно снабжался кислородом. Нестор Васильевич отчетливо почувствовал, как коченеют его щеки, как смертный холод охватывает все его тело.

Какая жалость, однако… Стоило избегнуть тигриных когтей, чтобы банально замерзнуть в лесу!

Впрочем, смерть его не будет мучительной. Он просто тихо уснет, чтобы потом всю оставшуюся вечность смотреть бесконечные сны. Интересно, что будет ему сниться, когда земная жизнь его прекратится: детство, отрочество, первая любовь, первые расследования, что-то еще… Богоматерь ли ему приснится или милосердная Гуаньинь?

Когда спустя полчаса на поляну выбежала собака, человек, привязанный к дереву, уже не шевелился. Снег все еще шел, но снежинки, упавшие на его лицо, теперь не таяли.

Буся, чуть прихрамывая, подошла к человеку, поднялась на задние лапы и стала лизать его лицо. Она лизала его усердно, сильно, с такой страстью, словно не человек он был, а замерший щенок, и этот материнский порыв, кажется, совершил чудо. Спустя минуту запорошенные снегом ресницы дрогнули и обветренные бледные губы беззвучно зашевелились.

Собака залаяла, потом стала зубами дергать за веревки, которыми надворный советник был привязан к дереву. Но даже ее крепкие челюсти оказались бессильны перед крепкими путами. Человек больше не шевелился.

Буська перестала терзать зубами веревку, замерла и стала прислушиваться к чему-то. Потом повернулась в сторону леса и, сорвавшись с места, скрылась в чаще. Губы Загорского приоткрылись, он хотел что-то сказать, но сил у него уже не было. Он уронил голову на грудь и замер, словно ледяное изваяние.

Он уже не видел, как пять минут спустя из леса выехали несколько всадников на низкорослых мохнатых лошадках. Впереди процессии, указывая путь, бежала Буська, за ней ехала та самая барышня-гимнастка, которую Загорский с Ганцзалином защитили при первом появлении в Желтуге, следом – сам Ганцзалин и еще три человека, все с винтовками.

– Молодец, собака, – сказал Ганцзалин, соскакивая перед бездыханным телом надворного советника, – получишь от меня мозговую косточку.

Он озабоченно коснулся холодной щеки господина, потом повернулся к данцзяфу.

– Дайте нож, – сказал он, – его нужно освободить.

Разбойница нахмурилась.

– Его ударил тигр – видишь, сколько крови вытекло. Его не спасти, он умер.

Но Ганцзалин только упрямо покачал головой: его господин не умер. Он не мог просто взять и умереть, он никогда не оставил бы Ганцзалина одного.

– Дайте нож, – повторил он глухо, глядя перед собой невидящими глазами, – нужно разрезать веревки.

Помедлив пару секунд, барышня кивнула Цзи Фэйци, разбойник подъехал и молча протянул Ганцзалину нож. Тот рубанул по веревкам с такой яростью, словно это не веревки были, а змеи, опутавшие тело его господина…

Глава одиннадцатая. Волчья орхидея

Загорского погрузили на одну из лошадей и привезли прямо в зимовье хунхузов, где его осмотрел лекарь разбойников Лао Тай. Это был немолодой уже китаец с лицом заскорузлым и сумрачным, как старая коряга.

– Много крови потерял, – сказал лекарь, исследовав раны. – Сильно охладился. Другой бы умер, а этот очень крепкий. Надо лечиться, как следует лечиться. Лежать, отсыпаться, пить лекарства-я́о.

И влил в холодные уста надворного советника полстакана какой-то темной горячей бурды, которую сам же и приготовил, смешав в котелке разного цвета и консистенции порошки. Затем он зашил раны на животе и намазал их особой мазью, которую называл эликсиром Хуа́ То. Эликсир этот, если верить Лао Таю, должен был заживить раны так, что от них не осталось бы даже шрамов…

Ганцзалин дежурил у постели Загорского всю ночь, не смыкая глаз, и раз в два часа вливал ему в рот целебный отвар. К утру господину стало лучше, и он открыл глаза.

– А, – сказал он чуть слышно, – Ганцзалин. А я уж думал, мы с тобой только на том свете увидимся.

– Рано еще на тот свет, – ворчливо отвечал помощник, в отблесках танцующего в печке огня лицо его приобрело какой-то демонический красный оттенок. – У нас тут еще не все дела закончены.

– Да, – проговорил Нестор Васильевич, как будто что-то вспомнив, – дела.

И попытался сесть на своей лежанке. Однако безуспешно: ему сделалось нехорошо, и он был вынужден снова опустить голову на подушку.

– Куда?! – зашипел помощник. – Вас тигр порвал, у вас инфлюэнца, кровь вся вытекла, а вы опять за свое? Верно люди говорят: хоть кол на голове чеши!

– Ты не понимаешь, – отвечал господин с закрытыми глазами, недавний порыв забрал у него последние силы. – Я нашел того, кто распространяет фальшивые деньги в Желтуге.

Ганцзалин пожал плечами: не бином Ньютона, это китайский староста Ван Юнь. Загорский открыл глаза и посмотрел на помощника: откуда он знает?

– Хунхузы сказали, – коротко отвечал Ганцзалин.

Нестор Васильевич удивился: какие еще хунхузы?

– У которых мы в гостях, – помощник говорил совершенно спокойно, как будто знакомство с лесными разбойниками было делом вполне обычным.

Загорский скосил глаза и при слабом свете, который давали тлеющие в печи угли, разглядел в глубине фанзы несколько лежанок, на которых мирно спали какие-то люди.

– Ничего не помню, – пожаловался он. – Как мы оказались у хунхузов?

Помощник отвечал, что сначала у них оказался он, Ганцзалин. Когда он явился со своей разведывательной миссией в китайское поселение, соглядатаи донесли бандитам, что в поселении бродит внушающий опасение китаец, вероятно, шпион. Хунхузы заманили его в пустой дом, под прицелом нескольких ружей связали и оставили там до появления главной разбойницы, госпожи данцзяфу.

– Убить меня хотели, – наябедничал помощник, – но раньше собрались пытать, чтобы я им все про нас с вами рассказал.

– Как же ты спасся? – удивился Загорский.

Вид у Ганцзалина сделался важным.

– Как говорят французы, шуршите женщину[19]. Там, где бессильна сила, побеждает красота.

Загорский был совсем слаб, но самодовольный вид Ганцзалина его позабавил.

– Ну, и кого же ты нашуршал, позволь узнать?

Оказалось, помощник нашуршал не кого-нибудь, а саму госпожу данцзяфу, которая была главарем местной шайки хунхузов и одновременно – той самой девушкой-гимнасткой, которую они с господином вырвали из лап разъяренной толпы в день приезда в Желтугу. Явилась она очень вовремя – как раз, когда Ганцзалина начали пытать. Разумеется, они тут же узнали друг друга.

– Чудеса, – подивился Нестор Васильевич. – С другой стороны, если взглянуть с точки зрения мировой гармонии, все очень справедливо. Ты сделал доброе дело, а спасенная тобой барышня, в свою очередь, спасла тебя.

Ганцзалин в ответ проворчал, что вообще-то спас он себя сам. Госпожа данцзяфу была у него в долгу, но, тем не менее, велела пытать, пока он не скажет, зачем они с хозяином явились в Желтугу.

– Бедняга, – посочувствовал надворный советник, – могу себе представить, какие пытки придумали для тебя здешние разбойники.

Ганцзалин, однако совершенно не хотел этого представлять, а тем паче – испытывать на себе. Если бы его запытали до смерти, никому бы это пользы не принесло. И потому он сказал хунхузам всю правду.

– Всю правду? – изумился надворный советник. – И какую же, интересно, правду ты им сказал?

Ганцзалин признался, что они с его господином явились в Желтугу, чтобы поймать и покарать фальшивомонетчиков.

– И что же хунхузы?

– Сказали, что помогут нам…

Оказывается, сами хунхузы уже несколько раз становились жертвами желтугинских фальшивомонетчиков, когда грабили приискателей, которые покидали Желтугу. При этом выяснилась удивительная вещь: фальшивые деньги были только у русских приискателей.

– Любопытно, – оживился Нестор Васильевич. – Выходит, скупщик Юй Лучань не давал китайцам фальшивых червонцев? Только русским?

Ганцзалин отвечал, что это как раз не удивительно, потому что китайцев больше интересовали не русские червонцы, а китайские юани. А фальшивых юаней, судя по всему, Юй Лучань не имел.

– Интересно, почему? – задумался надворный советник, глядя в окно, где ночь понемногу начала сереть, приуготовляясь к наступлению утра. – Почему китаец стал распространять именно русские фальшивые деньги, а не китайские?

Ганцзалин пожал плечами. Вероятно, потому, что он – китайский подданный. Желтуга, хотя и провозгласила себя независимой республикой, находится на территории Поднебесной. Если бы менялу поймали с фальшивыми юанями, здешние власти вздернули бы его на первой же сосне. А до фальшивых русских денег китайцам нет никакого дела.

– Китайцам – да, – согласился Загорский. – А что, если бы подделку обнаружили русские граждане Желтуги? Боюсь, хитроумного Юй Лучаня даже вешать бы не стали, а просто четвертовали бы – и дело с концом.

Ганцзалин кивнул. Так-то оно так, вот только банков на территории Желтуги нет, а простые приискатели не отличат фальшивый червонец от настоящего. А когда червонцы эти доберутся до какого-нибудь банка, концов уже не сыщешь.

– Н-да, – сказал надворный советник задумчиво, – общая идея вполне ясна. Но мне почему-то кажется, что махинация эта чем-то перегружена. И я даже знаю, чем. Во всей истории совершенно лишним мне представляется староста Ван Юнь. Чтобы сбывать фальшивые деньги, довольно было бы одного китайского менялы. А он-то как раз в этой пьесе играет вспомогательную роль. Главный здесь – именно староста.

Ганцзалин удивился – из чего же следует такой вывод? Загорский отвечал, что, когда он разговаривал с менялой, тот был крайне испуган и твердил, что его заставили. А когда Нестор Васильевич попытался узнать, кто именно его заставил, староста нанес ему предательский удар со спины. Из чего можно со всей ясностью вывести, что именно Ван Юнь играет здесь первую скрипку, а вовсе не меняла.

– Однако староста – должность очень хорошая и выгодная, – продолжал Загорский. – Это, с одной стороны, власть, с другой – деньги. Почет, уважение, никакой тяжелой работы в шурфах. Вопрос, чего ради Ван Юнь решил так рисковать, причем рисковать дважды: сначала, когда затеял историю с фальшивыми деньгами, потом – когда решил меня убить?

Ганцзалин отвечал, что убить – это как раз понятно. Убить – и в воду концы. Надворный советник, однако, с ним не согласился. Убив его, концы в воду старосте спрятать будет весьма затруднительно. Во-первых, есть соучастник преступления – меняла Юй Лучань. Он человек трусливый, слабый и, если на него надавить, быстро во всем сознается. И уж тогда старосте не поздоровится. По закону Желтуги преступника должны будут казнить тем же способом, которым он убил жертву. А это значит, его живьем отдадут на съедение диким зверям.

– Староста может убить и Юй Лучаня, – заметил помощник. – Чтобы тот не проболтался.

Загорский отвечал, что кроме менялы есть и другие свидетели. Когда он с наганом в руке вошел к лавку Юй Лучаня, его видели несколько русских приискателей. Если дойдет до следствия, они, разумеется, расскажут обо всем Прокунину. Русский же староста – человек решительный, он доберется до Ван Юня и заставит его говорить. Все это не мог не понимать Ван Юнь, и все же пошел на преступление. Вопрос: почему?

– Об этом надо бы спросить самого старосту, – заметил Ганцзалин.

– Дельный совет, – иронически проговорил Загорский. – Особенно, если учесть, что я, как сказали бы британские спортсмены, несколько не в форме, проще говоря, лежу пластом.

– Ну, так подождем пару дней, когда вы придете в себя, – беспечно отвечал помощник.

Надворный советник нахмурился – нет, так долго ждать они не могут. За это время и Ван Юнь, и меняла убегут из Желтуги. Впрочем, скорее всего, они и так уже сбежали. Но дело даже не в этом. Его не оставляет мысль, что все последние события стали возможны только потому, что китайский староста доподлинно знал: Амурской Калифорнии очень скоро придет конец.

– Фассе не зря предлагал мне сделаться командующим желтугинской армией, а Прокунин – писать увещевательное письмо цицикарскому амбаню, – продолжал Загорский. – Они понимают, что китайцы не будут терпеть здешнюю вольницу, тем более, что она замешана на золоте, которое по праву должно принадлежать Срединной империи, а не какой-то там Амурской республике. Очень скоро на горизонте появится китайская армия, которая разнесет тут все вдребезги и перебьет всех, не глядя на подданство. В этот раз желтугинцы настроены дать китайцам отпор – и это крайне опасно. Я даже думать боюсь, сколько тут поляжет народу, когда начнется заваруха. Вопрос только в том, когда именно она начнется. Фассе полагает, что речь идет о месяцах, Прокунин – о неделях. В случае естественного хода событий, вероятно, так бы оно и случилось…

Тут Загорский умолк и молчал примерно с минуту. Потом посмотрел на помощника. Взгляд его был задумчив.

– Когда я писал письмо амбаню, я использовал все свое красноречие, весь дипломатический навык, – сказал он. – Я намекнул, что руководство Желтуги в лице Фассе и Прокунина намерено в ближайшее же время покинуть прииск, а следом за ним потянутся и простые старатели. Думаю, для китайцев это прозвучало бы правдоподобно, они бы поверили и подождали еще, тем более, воевать они не любят. Но это сработало бы только в том случае, если бы Ван Юнь отправил мое письмо амбаню. А он ведь мог его и не отправить. Более того, от имени руководства Желтуги он мог написать свое собственное письмо, которое не только не остановит китайцев, а, напротив, спровоцирует скорое нападение. Тут начнется такая бойня, что Троянская война покажется легкой прогулкой. Вероятно, именно поэтому китайский староста решил просто скормить меня тиграм. Получилось бы – хорошо, нет – ничего страшного: все равно Желтуге остались считанные дни.

– Что же делать? – спросил Ганцзалин с тревогой, видно было, что слова господина он принял всерьез.

– Отправляйся в китайское поселение, найди там старосту Ван Юня и допроси. Если его уже нет, допроси менялу. Если и он сбежал, иди к Прокунину, расскажи ему то, что слышал от меня: пусть немедля готовит вывоз людей из Желтуги.

– А что насчет фальшивых денег – искать или нет?

Загорский посмотрел на помощника с удивлением: какие там деньги – если они не успеют, погибнут сотни, тысячи людей. Ганцзалин кивнул и, поднявшись, двинулся к выходу из фанзы. Шел он тихо, чтобы не разбудить хунхузов, однако все было напрасно – с ближней к ним лежанки поднялся Цзи Фэйци, смотрел вроде приветливо, но с какой-то тайной угрозой.

– Куда идешь, друг? – спросил он, ласково улыбаясь.

Ганцзалин отвечал, что идет он проветриться.

– Проветрись прямо тут, вон в углу горшок стоит, – отвечал Цзи Фэйци. – На улице по такому ветру все хозяйство отморозишь, девушки любить не будут.

Ганцзалин подумал несколько секунд и сказал, что идет он по срочному делу, касающемуся тех самых фальшивомонетчиков, которых они собрались наказать вместе с хаоханями.

– Один ты не справишься, надо всем идти, – проговорил хунхуз. – Когда данцзяфу скажет, тогда и пойдем.

Ганцзалин в некотором раздражении отодвинул с дороги Цзи Фэйци и подошел к двери. Тут, однако, ждал его сюрприз. В слабом свете начинающегося утра он разглядел, что дверь заперта изнутри на висячий замок. Он повернулся к Цзи Фэйци и увидел как тот, улыбаясь показывает ему большой железный ключ.

В ярости Ганцзалин шагнул к хунхузу, но тут же и замер на месте. Разумеется, он легко мог сбить противника с ног и отобрать у него ключ. Но, во-первых, даже если бы он вышел наружу, в руках у разбойников оставался беспомощный господин. А во-вторых… Во-вторых, за спиной его раздался щелчок. Ганцзалин медленно повернул голову и краем глаза увидел, что за спиной его стоит первый старший брат Пэн Гун и целится из винтовки ему прямо в затылок.

Нет, положительно, сейчас не самый подходящий момент, чтобы ссориться с хаоханями. Он поглядел на Загорского. Надворный советник лежал, прикрыв глаза: кажется, он потратил на разговор слишком много сил и снова впал в беспамятство.

Ганцзалин отошел от двери и угрюмо уселся рядом с лежанкой Загорского.

– Спешить некуда, – примирительно проговорил Пэн Гун, опуская ружье. – Когда данцзяфу скажет, тогда и пойдем.

Глядя на неподвижного Загорского, Ганцзалин вдруг почувствовал, что ужасно хочет спать.

– Где тут у вас можно лечь? – спросил он мрачно.

– Ложись на мое место, – предложил Цзи Фэйци, – я уже выспался.

И показал на лежанку, самую близкую к двери. Ганцзалин кивнул и, сбросив охотничьи у́лы[20], полез на лежанку как был, в одежде. Впрочем, тут все так спали, хунхузы не пользовались постельным бельем, исключая, может быть, данцзяфу, но у той была своя фанза, спрятанная в лесной чаще еще лучше, чем общее зимовье хунхузов.

Сейчас в фанзе их было восемь – шесть хунхузов и они с господином. Но это, конечно, была далеко не вся банда. Четверо под видом цирковых гимнастов шпионили в русской части Желтуги, еще несколько сбывали товары китайским приискателям. Кроме того, человек десять растворились в окрестных деревнях, они должны были следить, не появится ли угроза со стороны китайских властей и цицикарского амбаня. Времена были тревожные, неустойчивые, и хунхузы больше времени тратили на шпионаж, чем на свои прямые обязанности грабителей и душегубов. Впрочем, банда данцзяфу по сравнению с другими была далеко не самой жестокой. Однако, несмотря на это, банде удавалось выигрывать соперничество с другими шайками – исключительно благодаря уму и ловкости самой данцзяфу. Как уже говорилось, данцзяфу было не имя, а название должности в шайке. Саму же предводительницу звали Лань Хуа́, Орхидея. Это имя дали ей сами разбойники – за ее красоту и благородство.

Лань Хуа была уже не так юна, как могло показаться на первый взгляд – прошлой весной ей исполнилось двадцать девять лет. Но жизненный опыт у нее был такой, какой иной не получит и за девяносто девять. Она была из обедневшей дворянской семьи, то есть принадлежала не к исконной китайской народности хань, а к маньчжурам, которые правили Китаем почти два с половиной столетия. Однако, как выяснил на своей шкуре отец Лань Хуа, не все решает хорошее происхождение, и бедный маньчжур живет почти так же плохо, как и бедный ханец.

Лань Хуа была красива, умна, хорошо образована, и в шестнадцать лет ее выдали за богатого человека, тоже маньчжура. Она была у него третьей женой. Старшие жены, не такие красивые и не такие юные, но гораздо более злые, невзлюбили ее с первого взгляда. Муж поначалу держал их в узде, но когда выяснилось, что Лань Хуа бесплодна, потерял к ней интерес, и она стала прислужницей у старших жен, который издевались над ней, как хотели.

Лань Хуа сбежала из дома мужа и, скрыв свое происхождение, прибилась к бродячим циркачам. Но она имела сильный и властный характер и не собиралась до старости увеселять публику на улицах. Пройдя долгий путь, благодаря своему уму и силе воле она в конце концов сделалась руководительницей шайки хунхузов в Приамурье. Помощником ее стал один из циркачей по имени Пэн Гун. Шайка звалась «Красные волки».

Создание банды хаоханей, как звали себя сами хунхузы, совпало по времени с началом приисковых работ в Желтуге. Это было большой удачей, поскольку разбойных банд по китайской стороне Амура было предостаточно, а вот хабару на всех не хватало. В голодный год шайки хунхузов тоже жили впроголодь и воевали друг с другом за лишний кусок.

С появлением Желтуги появился надежный и постоянный источник денег. «Красные волки» почти не трогали русских и прочих иностранцев, зато обложили данью китайских старателей – впрочем, не слишком обременительной. Да и старатели предпочитали иметь дело с «волками», а не с другими хунхузами, которые иной раз зверствовали совершенно бессмысленно, и убивали человека там, где достаточно было просто дать затрещину.

Так вот и вышло в конце концов, что банда Лань Хуа и Пэн Гуна незаметно для граждан Желтуги внедрилась в жизнь республики, и часть доходов приискателей текла к ним в руки тонким, но постоянным ручейком. Лань Хуа намеревалась увеличить свои доходы оригинальным и неожиданным для бандитов способом. Она хотела нанять много китайских старателей и создать что-то вроде золотодобывающей компании. Компания эта, по мысли хунхузской предводительницы, должна была получать прибыль не за счет ограбления работников, а за счет добросовестной работы последних и обновления производства. Она намеревалась предлагать приискателям условия лучшие, чем все остальные компании и артели, и в конце концов монополизировать китайскую часть Желтуги, чтобы многократно увеличить свои доходы.

Однако наполеоновские эти планы столкнулись с несчастливой действительностью. Летний военный поход цицикарского амбаня против Амурской Калифорнии ясно показал всю неустойчивость и уязвимость республики. Русские старатели надеялись на помощь со стороны российских властей и просили приамурского губернатора барона Корфа присоединить Желтугу к Российской империи. Разумеется, ничего подобного Корф не сделал, да и сделать не мог. Более того, отвечая на требования китайских властей, он создавал на русском берегу Амура кордоны, которые препятствовали русским старателям пробираться на китайскую сторону, в Желтугу, а на почтовых станциях не давали лошадей тем, кто ехал в ближайшие к Амурской Калифорнии поселения – Игнашину, Амазар, Покровку и Албазин. Казакам, живущим по Амуру, русские власти прямо запретили добывать золото на Желтуге. Более того, атаман станицы Игнашиной направлял своих казаков на прииски, чтобы те уговаривали российских поданных вернуться на русский берег Амура – во избежания неизбежного кровопролития со стороны китайских властей.

Но это все касалось русских, которые, хоть и жили в Желтуге незаконно, но все-таки чувствовали над собой сильную руку Российской империи. Китайские же приискатели не были защищены никем и ничем. Как показал летний поход цицикарского амбаня против Желтуги, китайское войско готово было давить китайских старателей беспощадно, как блох. В этих неустойчивых условиях вкладываться в создание золотопромышленной компании было бы по меньшей мере неразумно, поэтому Лань Хуа со своими «волками» затихла и все силы сосредоточила том, чтобы не быть застигнутой врасплох новым китайским походом против Желтуги.

Появление надворного советника с его помощником только усложняло и без того непростую картину. В сложившихся обстоятельствах они могли стать союзниками Лань Хуа, но еще скорее могли ей навредить. Поэтому решено было до поры до времени не давать им слишком большой воли, но вместо этого присматривать и, если возникнет такая необходимость, уничтожить. Именно по этой причине попытка Ганцзалина покинуть зимовье хунхузов была столь явно и решительно пресечена Пэн Гуном и подчиненными ему хаоханями. Прежде, чем решиться на дальнейшие действия, предводительница хунхузов должна была понять, чего ждать от китайских властей в ближайшее время.

Глава двенадцатая. Опять англосаксы

Следующие несколько дней Загорский лечился, а Ганцзалин сидел возле него, по часам вливая в господина целебное варево. Когда Нестор Васильевич окончательно пришел в себя, помощник объяснил ему, что они пленники, и без боя его из фанзы не выпустят. Загорский, как показалось Ганцзалину, отнесся к этому сообщению несколько легкомысленно.

– Чему быть, того не миновать, – сказал он. – Во всяком случае, есть время подумать над тем, откуда в Желтуге могли взяться фальшивомонетчики.

Помощник полюбопытствовал, есть ли у господина какие-то версии на сей счет?

– Вопрос, как ни странно, вполне своевременный, – сказал надворный советник, натягивая на себя теплое шерстяное одеяло: он не только потерял много крови, но и простыл, так что, несмотря на лечение, его все еще знобило. – Бывает такое, что версии нужно строить, еще не имея на руках всех фактов. Более того, чаще всего так оно и случается в нашем деле.

По словам Загорского, у обывателя сложилось неверное представление как о науке в целом, так и о сыскном деле, как одной из отраслей науки. Согласно воззрениям обывателей, ученый, а равно и детектив поначалу собирает все мыслимые и немыслимые факты, относящиеся к делу, и только потом начинает строить версии.

– Это ни что иное, как прискорбное и смехотворное заблуждение, – объяснил Нестор Васильевич. – Во-первых, всех фактов никогда не соберешь. Во-вторых, пока ты собираешь факты, время безнадежно уходит, и преступник может скрыться навсегда. Какой из этого вывод?

– Вообще не собирать никаких фактов, а делать как Бог на душу положит? – предположил помощник.

Надворный советник отвечал, что такую роскошь могут себе позволить только поистине выдающиеся детективы, чья интуиция развита необыкновенным образом. Но даже он сам использует подобный подход крайне редко. Обычно же он старается собрать некий необходимый минимум фактов и сопоставить их таким образом, чтобы во взаимосвязи они давали готовую концепцию, которую при необходимости можно будет править прямо по ходу следствия.

– Надеюсь, тебе понятен ход моих мыслей? – перебил сам себя Нестор Васильевич.

– Ход мыслей понятен, непонятно только, к чему весь этот разговор, – пробурчал помощник.

Загорский отвечал, что разговор был заведен к тому, чтобы не тратить времени на поиски дополнительных фактов и выдвинуть версию относительно того, зачем старосте китайского штата Ван Юню нужно было распространять фальшивые купюры, рискуя буквально всем?

– Меняла Юй Лучань сказал мне, что его заставили платить приискателям фальшивыми червонцами, – продолжал Загорский. – Может быть, и старосту тоже заставили?

Помощник только плечами пожал: кто мог его заставить?

– Давай подумаем, – сказал надворный советник. – Едва ли это было русское руководство Желтуги: и Фассе, и Прокунин никак не заинтересованы в том, чтобы на территории их республики нарушался закон и порядок. Это не могли быть наши друзья-хунхузы – они, как известно, сами пострадали, когда им в руки вместо подлинных червонцев попали фальшивые. Следовательно, силу, принудившую китайского старосту к преступлению, надо искать не внутри Желтуги, а вне ее.

Загорский умолк и надолго задумался…

Обычно днем хунхузы разбредались по своим делам, точнее, шли исполнять задания, которые давала им Лань Хуа. В фанзе кроме надворного советника и его помощника оставался только лекарь Лао Тай. Разумеется, Ганцзалин, если бы захотел, легко мог сломить его сопротивление и выйти наружу. Но, как уже говорилось, он не мог оставить слабого еще господина у хунхузов: несмотря на недурное, в общем, отношение к своим неожиданным гостям, хунхузы бы не потерпели непокорства, и вся тяжесть их гнева обрушилась бы на Загорского. Лао Тай, как и все почти хунхузы, русского языка не понимал совсем, поэтому говорить при нем господин и помощник могли совершенно свободно, не боясь, что их подслушают. Вот и сейчас Лао Тай сидел возле печурки, и вываривал очередную порцию лекарства для надворного советника, тихонечко напевая себе под нос старинную китайскую колыбельную, словно он сам был и матерью, и младенцем, и сам себя укачивал и усыплял.

– Сила, – задумчиво заговорил Загорский, – внешняя сила… Как мы знаем, иероглиф «Вай», то есть «внешний» присутствует в китайском определении иностранцев. Вайгожэ́нь[21], лаова́й[22], вайгу́йцзы. Отношение разное, но суть одна – пришедший извне. Иностранцев в Желтуге хватает, причем самых разных, начиная от собственно русских и заканчивая европейцами и американцами. Распространять здесь фальшивые деньги гораздо опаснее, чем в самой России. В России за это грозит в крайнем случае несколько лет каторги, а здесь – смертная казнь. За последний год желтугинские законы, конечно, смягчились, но они и до сих пор довольно суровы. Если фальшивомонетчика поймают прямо тут, ему могут прописать несколько сотен ударов терновником, то есть кнутом с гвоздями, а это – верная смерть. Однако, если предположить, что в поддельных червонцах есть иной смысл, кроме обогащения, мы воленс-ноленс[23] опять возвращаемся к иностранцам.

– Тем более, что качество подделок очень высокое, – вставил Ганцзалин. – Наверняка заграничный станок работает.

Надворный советник кивнул. Вопрос: представителям какой страны было бы выгодно запускать в Россию фальшивки? Очевидно, тем, с кем у нас существует конфликт. А с кем из крупных держав у нас сейчас наиболее сложные отношения?

– С кем и всегда – с Британией, – помощник скорчил рожу, ясно говорящую, что британцев давно бы пора угомонить, и этим даже занялся бы лично он, Ганцзалин, вот только все руки не доходят.

– Именно, – согласился Нестор Васильевич. – Так называемая «Большая игра» русских с англичанами длится не первое десятилетие. Однако битва на Кушке весной этого года едва не привела к серьезной войне России и Англии. В том столкновении мы взяли верх, и это сильно ударило по престижу Великобритании. Можем ли мы предположить, что британцы, не одолев нас на поле боя, решили ударить в спину, подорвав нашу финансовую систему? Почему бы и нет? Нечто подобное уже делал Наполеон: перед вторжением в Россию он выпустил массу фальшивых ассигнаций. Любопытно, что ошибки на этих ассигнациях были такие же, как и на червонцах в Нижнем: букву «л» путали с «д». И это понятно: ни в английском, ни во французском языках похожих знаков не существует.

Ганцзалин заявил, что он сразу почуял происки британцев.

– Хвалю за чувствительность, – сказал надворный советник, – но сейчас это не так важно. Важно, что в Желтуге работают и английские приискатели. Их немного, и наверняка всех их знает Фассе…

Тут Загорский осекся и хлопнул себя по лбу ладонью.

– Боже мой, – сказал он. – Фассе, как же я не подумал! Карл Иванович Фассе – это вполне может быть русифицированная версия английского имени. Карл – это Чарльз, Иван – это Джон, Фассе – Фос или Фэйс. Чарльз Джон Фос – такое вполне может быть.

– Выходит, во главе банды фальшивомонетчиков вполне может стоять президент Амурской Калифорнии? – Глаза у Ганцзалина округлились от изумления.

– Есть многое на свете, друг Гораций… – пробормотал надворный советник. – Можно предположить и кое-что похуже. Например, Фассе – штатный сотрудник британской разведки, внедренный в руководство Желтуги.

– Но Фассе стал президентом за полтора года до того, как мы обнаружили в Нижнем фальшивые червонцы, – возразил помощник.

Загорский отвечал, что это ничего не значит. Во-первых, Фассе мог начать свою подрывную деятельность не сразу, а ждать удобного момента. Этот момент настал нынешней весной, когда наши побили афганскую армию, возглавляемую британскими офицерами. Но, скорее всего, фальшивки распространяются тут давно, вот только наша доблестная полиция оказалась крайне неповоротлива. Впрочем, винить их трудно: вероятно, бóльшая часть фальшивых червонцев оседает на окраинах Российской империи и до центра добирается гораздо позже.

– Значит, надо добраться до Фассе, – резюмировал помощник.

Загорский покачал головой. Это не так просто. Начать с того, что он сам еще недостаточно окреп после тигриных тумаков и инфлюэнцы, а в одиночку Ганцзалин с британцем не справится. Это не русская земля, и у них тут нет никаких особенных полномочий. Нужно также учесть, что Фассе – президент Амурской Калифорнии, то есть вся власть тут принадлежит ему. Это как раз он может их арестовать, обвинить в чем угодно и бросить в темницу, а то и казнить. Все это необходимо учитывать прежде, чем предпринимать какие-то решительные шаги.

– Не говоря уже о том, что он может быть и не виноват, – заметил Ганцзалин. – А мы зря обвиним честного человека.

Загорский отвечал, что это как раз волнует его меньше всего. Если Фассе не виноват, они просто извинятся перед ним, да и дело с концом. Но интуиция подсказывает ему, что Фассе не зря явился на землю Желтуги и совершенно не случайно сделался президентом им же провозглашенной республики.

– Подумать только – президентом у русских! – как бы невзначай заметил Загорский. – Скорее уж у самих британцев появится президент, чем у нас. Да наше богоспасаемое отечество было, есть и будет монархией, как бы оно при этом ни называлось. Кто же станет слушаться временщика, которого через несколько лет все равно сменит какой-нибудь другой проходимец? В России не народ выбирает правителя, он дается небесами. И власть этому небесному избраннику делегируется вовсе не выборами, а через помазание.

Ганцзалин поглядел на Загорского подозрительно. Господин рассуждает всерьез или все-таки шутит?

– Я не шучу и даже не рассуждаю, я просто констатирую факт, – отвечал надворный советник. – Любой человек в России, продержавшийся у власти больше пяти лет, приобретает черты помазанника Божия – со всеми вытекающими отсюда последствиями. Причем это касается любой должности – от императора Всероссийского до какого-нибудь капитан-исправника.

– Так как же мы поступим? – нетерпеливо спросил Ганцзалин.

– Подождем до завтра, – отвечал Загорский, – а там видно будет. Благодаря отварам Лао Тая я с каждым днем чувствую себя все лучше.

Помощник понимающе кивнул. Как говорит русский народ – утро вечера мудренее.

* * *

Утром, впрочем, ждал их неожиданный сюрприз. Еще не разгорелась за окнами поздняя зимняя заря, а Ганцзалин уже будил надворного советника.

– Господин, – говорил он негромко, – господин, просыпайтесь.

Загорский открыл глаза и, не удержавшись, зевнул во весь рот.

– В чем дело? – спросил он сонно. – Что стряслось?

– Не знаю, – отвечал помощник, – но что-то точно стряслось. Все ушли.

Загорский довольно уверенно сел на лежанке и огляделся по сторонам. Фанза хунхузов, действительно, была пуста. Исчез даже Лао Тай, который обычно дежурил в зимовье и охранял его от хищников и лихих людей.

– Лихие люди, – хмыкнул Загорский, когда в первый раз услышал эту формулу от самого лекаря. – Неужели могут быть люди более лихие, чем хунхузы?

– Могут, – уверенно отвечал Лао Тай.

– И кто же они? Черти из ада?

– Нет, не черти. Хуже хунхузов могут быть только другие хунхузы. От них и охраняю.

Но, очевидно, этой ночью и впрямь случилось что-то непредвиденное, потому что в избушке сейчас не было никого, кроме Загорского с помощником, лишь медленно стыл на погасшей печке котелок с лекарством для надворного советника, оставленный заботливым лекарем.

– Вот тебе, бабушка, и курвин день[24], – бурчал недовольный Ганцзалин, совершенно немилосердно перевирая очередную поговорку. – Встали ночью, ушли и ничего не сказали. Не люди, а дикие звери. Зачем ушли, когда вернутся – один Бог знает. Но наверняка не скажет.

Загорский обвел быстрым взглядом избушку и покачал головой. Хаохани не вернутся, они ушли совсем.

– Почему вы так думаете? – удивился Ганцзалин.

– Они забрали все вещи. Не только ружья, но и все остальное.

Загорский был прав: исчез даже котел для приготовления пищи.

– Интересно, заперли они нас снаружи или нет? – полюбопытствовал помощник.

– Ты же слышал, они ушли совсем, – рассеянно отвечал Загорский, – зачем бы тогда им нас запирать?

Дверь в избушку, действительно, была только прикрыта, но не заперта. За ночь выпало много снега, он лег ровным белым ковром по всему лесу, а кое-где, наметенные ветром, бугрились голубоватые сугробы. Деревья, покрытые снегом, выглядели сказочно.

Однако сказка эта не радовала Ганцзалина.

– Хоть бы одну лошадь оставили, – сказал он угрюмо. – Как мы до Желтуги доберемся?

Господин беззаботно махнул рукой: как-нибудь да доберутся, тут, по его подсчетам, не больше трех-четырех верст. Но помощник все не унимался и брюзжал. По его мнению, хунхузы поступили подло, бросив своих новых знакомцев прямо в лесу, не предупредив об уходе и не подумав, смогут ли те сами добраться до Желтуги.

Загорский, однако, отвечал, что он не прав. Во-первых, Лао Тай сварил им целебный отвар, во-вторых, они оставили Загорскому новую куртку взамен той, которую разодрал тигр. Она была, конечно, немного маловата надворному советнику, но все лучше, чем ничего.

– Ты должен понимать, что даже лучшие из хунхузов – это все-таки разбойники, а не Армия спасения, – выговаривал Ганцзалину Нестор Васильевич, пока тот помогал надворному советнику одеться. – И если ты не входишь в их банду, у них нет в отношении тебя никаких обязательств. Или, точнее сказать, есть только те, которые они сами на себя наложили.

Загорский напоследок выпил еще отвару, после чего они собрались и покинули убежище лесных разбойников, окончательно опустевшее после их ухода.

Все лесные дорожки позанесло снегом, нога утопала в нем по щиколотку, так что идти было совсем нелегко. Кроме того, выбираться приходилось наугад, по приметам. Когда Ганцзалина тащили в зимовье хунхузов, он старался запомнить не дорогу – это было невозможно, но хотя бы общее направление.

– Шли на северо-восток, – сообщил он господину.

– Значит, возвращаться будем на юго-запад.

Это, впрочем было легче сказать, чем сделать. Все известные им способы ориентировки в лесу сейчас не годились.

– Если бы было лето, – сказал Ганцзалин, хмуро оглядывая засыпанные снегом деревья, – если бы было лето, мы могли бы ориентироваться по мхам и лишайникам.

Загорский кивнул: ну да, а если бы видно было солнце, они бы сориентировались по солнцу. Если бы была ночь, они бы сориентировались по звездам или луне.

– Так, может, дождаться ночи? – спросил помощник не слишком уверенно.

Надворный советник признал это предложение разумным. Однако кто даст гарантию, что к ночи тучи рассеются, и они увидят луну или звезды? Гарантии такой, разумеется, нет.

– Ну, так и что будем делать? – спросил Ганцзалин.

– Как обычно, немного подумаем, – отвечал Нестор Васильевич. – Мозг – это удивительный орган, он может спасти человека даже в совершенно безнадежном положении. Кроме того, пока мы думаем, положение может измениться в лучшую для нас сторону.

– Например? – сварливо поинтересовался китаец.

Надворный советник пожал плечами. Например, рассеются тучи и станет видно солнце. Однако аргументы Загорского не убедили помощника. Он отвечал, на погоду надежды мало, она может устроить им ловушку. Тучи рассеются на полчаса, они углубятся в чащу, ориентируясь по солнцу, а тучи тут же снова сгустятся – вот и застрянут они посреди дороги, не зная, куда идти дальше.

– Не болтай попусту, – прервал его Загорский, – лучше подумай немного.

Они умолкли. Легкий снежок, который засыпал их, когда они только вышли из дома, действительно, поутих, однако сизые зимние тучи по-прежнему висели над головой так низко, что, казалось, еще чуть-чуть – и их пропорют острые верхушки пихт и кедров.

Вдруг Ганцзалин навострил уши. Загорский, у которого было отменное зрение, но слух – несколько хуже, чем у помощника, вопросительно поглядел на него.

– В избушку, – шепотом скомандовал китаец. – Быстро-быстро, кто-то идет, какой-то зверь.

Однако спрятаться в избушке они не успели – из чащи на поляну выбежало волосатое облако и радостно залаяло, увидев Загорского.

– Буся, – воскликнул советник, распознав знакомые очертания мохнатого чудища, – Буська, ты!

Умилительно виляя коротким хвостом, Буська подскочила и, упершись лапами в грудь Нестора Васильевича, начала вылизывать ему лицо. Загорскому, чьи раны еще не зажили, было больно, он морщился, но терпел – так приятна была эта нежданная встреча.

– Ага, – сказал Ганцзалин, который тоже узнал Буську, – амурский сенбернар.

Вряд ли Буська действительно имела какое-то отношение к сенбернарам, ну, разве что размерами немного смахивала на них, но китаец имел в виду не внешнее сходство, а тот факт, что Буська уже спасала жизнь Загорскому: один раз, когда вместе с приятельницей Альмой защитила его от тигра, второй – когда привела к нему хунхузов и Ганцзалина.

Закончив вылизывать надворного советника, Буська повернулась к ним тылом и, помахивая хвостом, потрусила обратно в чащу. На полдороге она остановилась и повернула к ним морду, на которой был явственно написан нетерпеливый призыв.

– Тебе не кажется, что она зовет нас идти следом за ней? – спросил Нестор Васильевич.

– Не кажется, – отрезал Ганцзалин, который был гораздо хуже знаком с Буськой и потому меньше ей доверял.

Буська, как будто поняв их переговоры, громко залаяла и стала смотреть то в лес, то на людей.

– Она определенно нас куда-то зовет, – решил надворный советник. – Что ж, раз так, давай доверимся судьбе. Может быть, Буся выведет нас в нужном направлении. Наверняка она освоилась в лесу гораздо лучше нас и отведет если не прямо в Желтугу, то в какое-нибудь ближнее китайское село.

С этими словами он решительно, насколько позволяли ему не до конца зажившие раны, двинулся вперед. Помощник неохотно следовал за ним, бурча, что он знает эту историю, называется она «Жизнь за царя» и рассказывает про то, как известный бузотер Иван Сусанин завел в чащу и утопил в болоте целое польское войско.

Глава тринадцатая. Разговор по душам

Впрочем, все опасения Ганцзалина оказались напрасными, и уже через час Буська вывела их к Желтуге – к той ее части, где жили китайцы. Первым делом они направились к дому старосты Ван Юня, но, как и ожидал надворный советник, никого там не обнаружили.

– Сбежал, – сердито сказал Ганцзалин. – А жаль, я бы с ним побеседовал по-нашему, по-китайски.

– Мстительность не пристала благородному мужу, – заметил Нестор Васильевич.

– Благородному мужу не пристала девичья память, – возразил помощник. – Или вы забыли, что он вас чуть не убил?

Загорский кивнул: крыть нечем, чистая правда. И если, как уже говорилось, месть – это прерогатива низких людей, то против заслуженной кары для преступника не возражал даже сам Конфуций.

– Если, даст бог, мы все-таки отыщем Ван Юня, я дам тебе возможность объясниться с ним, как ты говоришь, по-вашему, по-китайски, – заключил он. – А сейчас давай-ка попробуем навестить здешнего менялу Юй Лучаня. Он, как ты знаешь, сообщник нашего почтенного старосты.

– Да он наверняка тоже удрал, – проворчал помощник.

Надворный советник загадочно улыбнулся. Может, так, а, может, и нет. Жадность – великая сила, которую часто недооценивают порядочные люди. Каждый лишний день в Желтуге сулит скупщику большой барыш. Был такой британский публицист, Томас Даннинг. Так вот он говорил, что нет такого преступления, на которое капитал не пошел бы ради трехсот процентов прибыли. А скупщик золота в Желтуге получает гораздо больше трехсот процентов, в этом можно не сомневаться.

Услышав такое, бежавшая рядом Буська неожиданно залаяла, как будто поняла, о чем идет речь.

– Видишь, и Буся со мной согласна, – заметил Загорский. – Так что давай заглянем к меняле, тем более, крюк невелик. Может, он расскажет нам что-то интересное.

Надворный советник как в воду глядел: Юй Лучань, действительно, был на месте. Однако войти в его лавку оказалось делом непростым – туда тянулась длинная очередь из приискателей. Притом в очереди этой русских не было никого, одни китайцы.

Правда, под суровыми взглядами Загорского и особенно Ганцзалина приискатели все же потеснились и дали им пройти внутрь без очереди. Буську они оставили во дворе – рычать на обомлевших китайцев.

– Насколько я помню, твои соплеменники любят собак только в виде готового блюда, – заметил Загорский, перешагивая порог лавки. – Наверное, сейчас им очень не по себе. Представляю, как удивились бы русские мужики, если бы на них зарычал завтрак или обед…

Увидев возникшего на пороге надворного советника, Юй Лучань побелел от ужаса, забился под прилавок и только стонал в ужасе: «не убивайте, не убивайте!» Любопытно, что ни один китаец даже не попытался вступиться за менялу, все с интересом ждали, что будет дальше. Никакой охраны в этот раз в лавке не оказалось: видно, после прошлого визита Загорского меняла разочаровался во всех и всяческих телохранителях.

Пока Ганцзалин выгонял из лавки праздных зевак, Нестор Васильевич выковырнул из-под прилавка Юй Лучаня и, поскольку тот от ужаса совершенно не мог стоять на ногах, усадил на табурет.

– Ну, друг мой, рассказывайте, – доброжелательно проговорил Загорский, обращаясь к меняле. – И прошу говорить подробно и правдиво, иначе я отдам вас на растерзание моему Ганцзалину, который давно точит на вас зуб.

Ганцзалин в подтверждение этих слов оскалился так страшно, что бедный меняла, придя в ужас, снова попытался уползти под прилавок. Однако эту попытку немедленно пресек надворный советник.

После этого совершенно упавший духом Юй Лучань рассказал все, что знал. Знал он, впрочем, немного, и знания его все почти совпадали с предположениями Загорского. Так, он заявил, что фальшивые деньги на самом деле выдавал ему староста Ван Юнь. При этом отдавать эти деньги за золото он должен был только русским приискателям.

– А откуда Ван Юнь брал фальшивки? – полюбопытствовал Загорский.

Этого меняла не знал. Тогда надворный советник решил задать наводящий вопрос: не состоял ли китайский староста в особых отношениях с руководством русской Желтуги? Юй Лучань отвечал, что, возможно, и состоял, но в чем заключались эти отношения, он знать не может.

– А почему так много людей стоит к тебе в лавку сегодня? – спросил Ганцзалин.

Меняла испугался, заморгал глазами и стал говорить, что в этом никакого нет преступления…

– Да уж знаю, что нет, – перебил Ганцзалин, – ты просто ответь, почему?

Оказалось, все приискатели явились к Юй Лучаню, чтобы купить золота.

– Купить? – удивился надворный советник. – Или все-таки продать?

Дело в том, что по-китайски «купить» и «продать» звучит одинаково – «май», различие только в тоне. «Купить» произносят нисходяще-восходящим тоном, а «продать» – нисходящим. Загорский подумал, что меняла, для которого мандаринский диалект не был родным, мог просто перепутать тоны. Однако выяснилось, что никакой путаницы нет, и что золото приходили именно покупать.

– И чем же вызван такой странный ажиотаж? – полюбопытствовал Нестор Васильевич.

Дело оказалось в том, что неподалеку от китайского разреза появился вооруженный отряд манегров – конных солдат-тунгусов, состоящих на службе у китайской империи. Манегры эти объявили китайцам-приискателям, что по повелению цицикарского амбаня те должны немедленно покинуть Желтугу, в противном случае их будут расстреливать, вешать и разрубать на части.

Напуганные китайцы немедленно выразили полную готовность бежать с насиженного места, но тут выяснилась одна деталь. Манегры соглашались пропустить старателей только при одном условии – с каждого китайца должна быть выплачена дань в четыре унции[25] золота. Оказалось, что такой запас есть далеко не у всех – некоторые еще не наработали столько, другие уже успели поменять золото на деньги. И вот теперь те, у кого золота не было, бросились к Юй Лучаню, чтобы тот продал им нужное количество.

– По какой же цене ты им его продаешь? – внезапно заинтересовался помощник Загорского. – По той же, по какой и покупал?

Лицо у менялы сделалось оскорбленным: кто же продает по той же цене, что и покупает – ведь так и разориться можно!

– Значит, решил нажиться на чужом горе… – вид у Ганцзалина сделался недобрым, но надворный советник его прервал.

– Нам некогда восстанавливать социальную справедливость, – сказал он помощнику и перевел глаза на менялу. – Итак, ты продаешь приискателям золото, они отдают его манеграм и…

– И они нас выпускают, – заискивающе закончил Юй Лучань.

– Выпускают, значит, – повторил надворный советник, однако лицо его почему-то сделалось мрачным. – Дай-то Бог. А много ли явилось сюда манегров?

Меняла отвечал, что всадников – пятьсот человек, и все хорошо вооружены.

Загорский помрачнел еще больше и сказал, что против такой массы солдат китайцам, разумеется, выступать не с руки. Если нет другого выхода, то, конечно, надо отдавать все, что есть, потому что жизнь дороже. Однако он на месте китайских приискателей всё-таки посоветовался бы сначала с русским руководством Желтуги.

– Одна голова – хорошо, а две – много, – заметил Ганцзалин, по привычке коверкая пословицу.

Загорский отвечал, что в данном случае речь идет не так о головах, как о людях, которые, объединившись, могут дать врагу отпор. Однако меняла замахал руками и сказал, что у них все уже оговорено с манеграми, а китайцы – такие хитрые переговорщики, которых никто и никогда не сможет обмануть. Если манегры не выполнят договор, на них падет гнев всемилостивого Будды и князя ада Янь-вана – этого вполне достаточно, чтобы усмирить любых клятвопреступников.

Нестор Васильевич снова повторил свой совет – прежде обратиться к Прокунину или Фассе, а уж потом иметь дело с манеграми, но, видя, что Юй Лучань его не слушает, махнул рукой и сменил тему.

– Не знаешь ли ты, – спросил он напоследок, – куда мог отправиться ваш староста Ван Юнь?

Меняла полагал, что староста отправился скорее уж на север, поближе к русским, чем на юг. Все дело в том, что правительство Поднебесной было крайне недовольно строптивостью китайских старателей, которые добывали золото в Желтуге и не раз угрожало им самыми страшными карами. Но если простой приискатель был лицом анонимным, то такая видная персона как китайский староста наверняка была у властей на особом счету. Именно поэтому Ван Юнь скорее уж переберется на русский берег Амура и спрячется там, чем будет ждать, пока его отловят и предадут свирепой казни китайские войска.

Загорский кивнул и поднялся со стула.

– Прощай, – сказал он Юй Лучаню, – удачи вам всем!

И направился к выходу. Ганцзалин молча последовал за ним. Меняла изумленно смотрел им вслед. Выходит, господин не собирается карать несчастного Юй Лучаня?

– Как-нибудь в другой раз, – невесело пошутил надворный советник, и они с помощником вышли вон.

Буська бешено крутилась во дворе, глухо рыча на обступивших ее китайских старателей. Физиономии у них были такие плотоядные, что даже Загорскому сделалось не по себе. Ганцзалин несколькими крепкими затрещинами разогнал соплеменников. После этого они в сопровождении верной Буськи двинулись к зимовью Курдюкова и очень скоро добрались до него.

– Прежде, чем отправляться к Фассе, надо бы немного передохнуть и взять оружие, – сказал Ганцзалину Загорский, который все еще не набрал полной силы и теперь слегка задыхался после тяжелой дороги.

Старичок, по счастью, оказался дома и был совершенно ошарашен видом своих же собственных постояльцев.

– Во как! – сказал он, подозрительно переводя глазки с Ганцзалина на Загорского и обратно. – Вон оно как! Не было ни гроша, да вдруг алтын. Где ж вы были, отцы родные, столько времени? Мы уж вас схоронить успели.

– Кто это – мы? – с подозрением спросил Ганцзалин.

– Да мы же, мы – опчество, – отвечал старичок. – Вся, можно сказать, Желтуга со всеми великия, и малыя, и белыя…

– Что – и Прокунин схоронил? – поинтересовался Загорский, окидывая взглядом знакомое жилище Курдюкова и не находя в нем никаких следов их с помощником вещей. – Даже не поинтересовался, куда пропали? А ведь я велел тебе, если не вернусь до вечера, сказать обо всем старосте. Велел или нет?

Глазки старика забегали еще быстрее.

– Велели, а к как же, – заговорил он с некоторой натугой, как будто мучился запором. – Велеть-то велели, а я все и забыл. Память-то у старичка дырявая, в одно ухо вошло – из другого вышло. Старость-то, она ведь не радость. Как говорится, волос бел, а ум темен. Да и, правду сказать, не до вас тут было. У Прокунина столько дел, что прямо невпроворот.

– Хорошо, а вещи наши где? – не слишком вежливо перебил его надворный советник.

Еремей в изумлении развел руками: какие-такие вещи, никаких вещей он не знает…

– Где вещи, старый пес?! – китаец грозно шагнул к старику, тот в ужасе попятился, редкие седые волосы его топорщились вокруг лысины, словно нимб у древних святых. – Давай сюда вещи, или дырку в тебе сделаю. Прямо в черепе – не заклеишь.

– Ганцзалин, перестань, – устало сказал Нестор Васильевич, присаживаясь на табурет, – ведешь себя, словно головорез. Нельзя начинать разговор с угроз, прежде всего – вежливость и ласка. А уж если не подействует, тогда и про дырку можно поговорить.

Ганцзалин насупился, но увещеваниям господина все-таки внял. Он взял старика за грудки, слегка встряхнул и сказал неприятным голосом:

– Я тебя, сукин ты сын, спрашиваю вежливо и ласково: где наши вещи?

Курдюков покосился на Загорского, но поняв, что с этой стороны спасения ждать не приходится, отвечал елейно, что, дескать, все их уже похоронили, может, тигр их съел, может другой какой зверь. А покойнику вещи зачем – покойнику они без надобности. Вот он и раздал вещи людям, чтобы вспоминали постояльцев его добрым словом. Они ведь, не к столу будь сказано, так ни копеечки ему и не заплатили. А он уже бригаду набрал, уже мало что шурф не начал копать. Кто же знал, что они помрут безвременно? Покойнику ведь не о вещичках думать надо, а лежать себе тихо в земельке, да истлевать понемногу…

– Сейчас ты у меня истлеешь, да не понемногу, а сразу! – рявкнул помощник, но снова был остановлен Загорским.

– Ты вот что, старинушка, ответь на один вопрос, – начал он деловито. – В вещах у нас был револьвер Ганцзалина. Вещь хорошая, дорогая. Не верю, что ты его отдал или, точнее сказать, продал кому-то. Наверняка дома припрятал, ведь так?

Старичок забормотал что-то неразборчивое, но, встретившись с огненным взором Ганцзалина, осекся и признал, что револьвер и документы жильцов запрятаны у него в надежном месте. После чего, повинуясь все тому же взгляду Ганцзалина, вытащил из сундука да вида на жительство и завернутый в серую шерстяную тряпицу «смит-вессон», и с легким расшаркиваньем протянул надворному советнику.

– Вот, сударь, пользуйтесь, а на старичка попусту не клепите, обидно старичку такое отношение.

– Старичку обидно будет, когда его живьем в землю закопают… – начал было Ганцзалин, но его снова остановил Загорский, который заметил, что совместное житье его помощника с хунхузами повлияло на того самым неблагоприятным образом. Впрочем, это неважно. Нынче же они с Ганцзалином отправляются по делам в управление приисками. Что касается Курдюкова, то он пойдет по добрым людям, которым, по его словам, отдал он чужие вещи, и истребует их назад. Все эти вещи должны вернуться к ним до вечера, в противном случае он, Загорский умывает все и всяческие руки и дальше с Курдюковым разговаривать будет его помощник, а человек он, как уже убедился Еремей, грубый и взыскательный. Злить Ганцзалина он бы никому не посоветовал, тем более, если жизнь ему дорога.

Сказавши так, Загорский сунул револьвер и бумаги в карман, поднялся с места и вышел из дома вон. Ошпарив напоследок старика-хозяина яростным взглядом, за ним двинулся и Ганцзалин.

На улице они ненадолго остановились, озирая окрестности реки и бесконечные ряды опушенных снегом грязных шурфов, в которых кое-где копошились люди.

– Странно, – сказал Загорский, – очень странно. Мне кажется, или приискателей на самом деле стало гораздо меньше?

Помощник в свою очередь обозрел берега реки и подтвердил догадку хозяина: прииск выглядел почти пустынным. Это было особенно удивительно, учитывая что зима была в самом разгаре, а зимой здесь старателей всегда было больше, чем в любое другое время.

– Очевидно, народ бежит с Желтуги, – проговорил Загорский. – Куда и почему, хотел бы я знать? Впрочем, куда – это не важно, как сказал бы знакомый нам штабс-ротмистр Николас Назаров, всяк ретируется в меру своих устремлений. Гораздо важнее – почему бегут. Неужели манегры и русским ультиматум объявили?

Ганцзалин отвечал, что узнать это несложно, достаточно вернуться и спросить Курдюкова. Надворный советник, однако, покачал головой: доверять старику нельзя, как они уже убедились, врет он безостановочно и вдохновенно. Возможно, он и вовсе не способен говорить правду; есть такая психическая болезнь, вроде той, когда человек беспрерывно ворует и никак не может себя сдержать.

– Знаю я эту болезнь, у нас ею каждый второй болеет… – начал было китаец, но господин только рукой махнул – не время сейчас бороться за правду, надо просто обратиться к кому-то из старателей.

Они двинулись к ближайшему шурфу, на дне его копался одинокий немолодой приискатель в обтерханной, видавшей виды ватной куртке и многажды залатанных штанах. Желтугинские граждане могли просаживать в игорном доме сотни и даже тысячи рублей, а по улицам при этом ходили в самом оборванном виде.

– Здравствуй, братец, – благодушно сказал надворный советник, глядя в яму с высоты своего роста, – Бог помочь. Как пшеничка – идет ли?

Старатель поднял голову вверх, безошибочным чутьем распознал в собеседнике важного господина, стащил с головы теплый треух, выкатил грудь.

– Спасибо, вашбродь, – отвечал он, повадка выдавала в нем отставного солдата. – Не жалуемся, на хлебушек, поди, заработать можно.

Загорский кивнул: это хорошо, что можно, у человека всегда должен быть хлеб, на этом и государство держится, и вся наша жизнь тоже. Бывший солдат слушал и кивал согласно – все так, вашбродь, все верно.

– Ну, а коли крупка есть, чего же народу так мало? – как бы невзначай спросил надворный советник.

Старатель хмыкнул невесело: был народец, да весь вышел.

– А что так? – нахмурил брови Нестор Васильевич.

– Да уж, видно, так, – коротко отвечал собеседник: заметно было, что тема эта ему неприятна и распространяться о ней он не хочет.

Однако совместными усилиями Загорского и Ганцзалина все же удалось его разговорить, и вот что выяснилось вследствие этого разговора. Накануне от китайских властей явились вестовые с требованием к гражданам Амурской Калифорнии, как русским, так и китайцам немедленно очистить Желтугу.

– Последнее, грят, китайское предупреждение, – угрюмо рассказывал старатель, которого, как выяснилось, звали Игнат Онучин. – Потом, грят, будут бить и вешать, не разбирая лица и подданства.

Тут Загорский позволил себе усомниться: не может быть, чтобы китайцы стали бить подданных русского царя, это чревато серьезными дипломатическими осложнениями.

– А чего же им не бить? – возразил Игнат. – Они на своей земле, супротив нас особую армию собрали. Возле Игнашиной и Амазара уже стоят китайцы, только приказа ждут, чтобы выступить и все тут разнести.

Надворный советник удивленно покачал головой. Он и сам ожидал чего-то подобного, но не думал, что за те несколько дней, что они с Ганцзалином провели у хунхузов, дело зашло так далеко.

– Велика ли китайская армия? – озабоченно просил Нестор Васильевич.

– Да кто же его знает, – отвечал старатель. – Люди грят – двадцать тысяч, а то ли все сто. Может и больше, это же Китай, их там тьма тьмущая.

Одним словом, узнав о китайском требовании, многие приискатели немедленно покинули Желтугу, но кое-кто, однако, и остался в надежде напоследок поживиться за счет бежавших. Среди оставшихся оказался и сам Игнат: после службы бес попутал – попал в каторгу. С каторги бежал, теперь в розыске, так что идти ему все равно некуда – разве что насильно поволокут.

– Ладно, братец, спасибо тебе, – кивнул Загорский. – Даст Бог, еще свидимся.

Развернувшись, они с Ганцзалином быстро пошли прочь, вылезший из шурфа Игнат провожал их угрюмым взглядом.

– Боюсь, вещей наших нам теперь не видать, – заметил помощник.

Загорский только отмахнулся: не до вещей теперь, быть бы живу. Впрочем, дело свое им надо закончить, потому что если торговцы фальшивыми червонцами ускользнут, они свое дело возобновят и на новом месте. Поэтому, несмотря ни на что, им нужно будет добраться до Фассе и, наконец, поговорить с ним по душам.

– Может, сначала к Прокунину зайти? – спросил Ганцзалин. – Все же он пока тут власть, а не мы.

– Тут власть одна – китайская императрица Цыси и ее амбани, – отвечал Нестор Васильевич. – Это во-первых. Во-вторых, если мы правы, где гарантия, что Прокунин не в сговоре с Фассе, что они на пару не организовали тут торговлю фальшивыми деньгами? Нет такой гарантии. Так что разговаривать с Фассе будем с глазу на глаз, только мы и он. Если, конечно, он еще не бежал из Желтуги, чему бы я совершенно не удивился. Во всяком случае, я бы на его месте именно так и поступил.

К их удивлению, Фассе оказался дома – они заметили его решительный силуэт в окне, когда подходили к президентскому зимовью. Очевидно, Карл Иванович действительно был всего только почетным президентом, потому что, по разумению надворного советника, в столь ответственный момент все представители власти должны были бы дневать и ночевать в управлении приисками.

Даже не постучавшись в дверь, которая оказалась незапертой, Загорский и Ганцзалин вошли в дом и, минуя сени, прошли сразу в горницу. Судя по царившему там беспорядку, экс-президент Амурской Калифорнии собирал вещи и готовился к бегству.

– А, господин ротмистр, – в голосе Фассе не было никакого удивления. – Стало быть, вернулись живым и здоровым?

Загорский поднял брови: что имеет в виду Карл Иванович? Откуда он, по его мнению, вернулся, и почему, собственно, он не должен был вернуться живым и здоровым?

– Ну, уж откуда вы вернулись, это вам вернее знать, – отвечал Фассе. – Ходили, впрочем, слухи, что вы зачем-то отправились в китайское поселение и там запропали вместе со своим помощником. Вас, господа, не было неделю, и мы, признаюсь, списали вас со счетов, решив, что либо вас съели дикие звери, либо вы попали в лапы хунхузов или другого лихого люда, которого много здесь в окрестностях.

Загорский и Ганцзалин молча переглянулись, потом надворный советник снова обратил взор на президента.

– Выходит, вы знали, что мы исчезли и не сделали никаких даже попыток нас разыскать? – спросил он ледяным тоном. – Это выглядит несколько странно.

Фассе неожиданно поморщился.

– Милостивый государь, – проговорил он слегка брезгливо, – я не знаю, кто вы такой на самом деле, однако мне кажется, что вы слишком уж высокого мнения о своей персоне. Не думайте, что ради вас вся Желтуга бросила бы свои дела и отправилась на розыски. Во-первых, у нас тут в разгар золотодобычи собирается по меньшей мере несколько тысяч человек, и мы не будем нянчиться с каждым. Во-вторых, у нас в эти дни и без того хватало хлопот. Вы что-нибудь знаете про ультиматум, который нам предъявили китайцы?

– Что за ультиматум? – спросил Загорский, не подавая вида, что требования китайские ему уже известны.

Фассе, колеблясь, посмотрел на раскиданные вещи, потом махнул рукой: некоторое время у него есть, и он готов его потратить, чтобы объяснить господину Загорскому текущие обстоятельства. Как знать, может быть, позже это им пригодится.

Вот что рассказал надворному советнику и его верному Ганцзалину президент Амурской республики Карл Иванович Фассе. После того, как летом Желтуга была разогнана китайскими войсками, амбани ближайших к ней провинций некоторое время полагали, что вопрос решен. Однако уже в ноябре стало совершенно ясно, что Желтуга не только не прекратила свое существование, а напротив, намерена расширяться и вооружаться.

– Кто-то донес китайцам о наших планах вооружить армию приискателей, готовую, в случае чего, оказать сопротивление, – вид у Фассе был невеселый. – Есть такой хэйлунцзянский военный инспектор Вэнь Сюй, по-китайски его должность называется цзя́ньцзю́нь. Я даже как-то имел с ним беседу еще в прежние времена. Человек он хитрый и проницательный, однако тогда, кажется, мне удалось его успокоить. Так вот, теперь этот самый Вэнь Сюй доложил в Пекин, что Желтуга возрождается.

После этого, уже ближе к декабрю, китайские власти стали формировать и отправлять в направлении Желтуги воинские части, основной задачей которых было окончательное изгнание вольных старателей с территории Маньчжурии. Кроме того, они получили приказ сжечь все желтугинские поселения, будь то русские или китайские.

– До последнего мы надеялись, что день расплаты удастся оттянуть или даже вовсе отложить на неопределенное время, – продолжал Фассе. – Как вам, наверное, рассказал Прокунин, мы состояли в переписке с цицикарским амбанем, передавая ему письма через китайского старосту Желтуги Ван Юня. Однако последнее наше письмо почему-то вызвало приступ гнева у амбаня, после чего нам было предписано немедленно покинуть Желтугу. Это был ультиматум, не предполагающий дальнейших переговоров. Мы с Прокуниным были огорошены: в письме не должно быть ничего, что вызвало бы такой гнев китайцев.

– Я знаю это, – вид у Загорского был озадаченный. – Знаю лучше кого бы то ни было, поскольку сам составлял это письмо.

Президент нахмурился. Возможно, староста неправильно перевел его на китайский? Нестор Васильевич покачал головой – это совершенно невозможно, он сам и писал письмо, и переводил его на китайский. Он лучше кого бы то ни было знает психологию китайских чиновников и принятый у них этикет. Письмо должно было умиротворить амбаня, но никак не привести в ярость. Скорее уж староста оказался предателем: он выбросил письмо Загорского, а взамен от имени правления Желтуги написал провокационную цидульку, которая так разозлила китайские власти, что они немедленно перешли в наступление.

– Вот, значит, в чем дело… – Фассе как-то странно глядел на надворного советника. – А вы откуда знаете про письмо старосты?

– Я не знаю, но предполагаю, – отвечал надворный советник.

– Что ж, все может быть. А Прокунин грешил на вас, думал, что это вы что-то не то написали. Очень он на вас зол, имейте в виду. Я бы в ближайшее время не советовал вам появляться рядом с ним.

Загорский на это ничего не ответил, только попросил рассказывать дальше. Итак, Пекин выдвинул Желтуге ультиматум. Что требуют китайцы и чем угрожают в случае неповиновения?

Власти требовали от русских и иных иноземцев в два дня покинуть прииски, обещая беспрепятственно пропустить их на территорию России. В противном случае они угрожали взять всех русских в плен, заковать в кандалы и в таком виде гнать через горы, чтобы потом передать чиновнику русского пограничного поста.

– Взять в плен и гнать через горы тысячи человек? – усомнился Загорский.

Карл Иванович пожал плечами. Во-первых, уже сейчас большинство приискателей покинуло Желтугу. Во-вторых, если они окажут сопротивление и будут биться с китайцами, неизвестно, сколько народу останется в живых. Едва ли речь пойдет о тысячах.

– Н-да, – невесело проговорил Нестор Васильевич. – И сколько же солдат в китайских войсках, присланных усмирять Желтугу?

– По самым скромным подсчетам, около двух тысяч, – отвечал президент. – Пожалуй, несмотря на повальное бегство приискателей, народу у нас все еще больше. Однако мы имеем дело с регулярной армией, вооруженной гораздо лучше, в том числе и пушками. Кроме того, у них есть конный отряд в шестьсот манегров, те, как известно, совершенно безжалостны. К тому же за спиной у нас в окрестностях остаются хунхузы и прочий сброд, который, если мы начнем бои с китайцами, конечно, воспользуется ситуацией и начнет мародерствовать. Одним словом, на мой взгляд, сопротивление бесполезно, надо уходить.

Загорский кивнул понимающе. Очевидно, по этой причине господин президент и собирается столь спешно?

Фассе посмотрел на него внимательно. Разумеется, раз уж они не в силах организовать сопротивление, надо действовать разумно.

– Ну да, – сказал Нестор Васильевич, саркастически улыбаясь. – В особенности же, когда есть опасность потерять все, нажитое непосильным трудом.

Карл Иванович нахмурился.

– Господин ротмистр, мне не нравится ваш тон. Я служил Амурской Калифорнии верой и правдой почти два года. То, что я тут заработал, платили мне граждане Желтуги за мою службу и за возможность спокойно работать на приисках. Если вы не понимаете, о чем я, то расспросите старожилов Желтуги, каково им было, пока я не ввел тут строжайшей законности и суровых наказаний. В конце концов, мои здешние доходы не так уж сильно отличаются от заработка обычного приискателя.

– Ваши законные доходы – возможно, – веско отвечал надворный советник, – но ведь были еще и другие? Что, например, находится в этом объемном саквояже, который вы с такой заботой отставили в сторону?

Фассе переводил взгляд с Загорского на Ганцзалина и обратно и явно не торопился отвечать.

– Не желаете говорить? Ну, так я сам скажу. Там деньги!

Карл Иванович неожиданно улыбнулся.

– Ну, разумеется, там деньги. Это все, что я заработал и скопил за время своего президентства.

Надворный советник кивнул: может, так, а может, и нет. Господин Фассе позволит им взглянуть на эти деньги?

– Да на что же там смотреть, – удивился президент, – деньги как деньги.

– И все же, – настаивал Нестор Васильевич.

Несколько секунд Карл Иванович молчал, потом вдруг криво улыбнулся.

– Ах, вот оно что, – сказал он наконец. – Вы, оказывается, обычные грабители. Очень жаль. Вы, господин ротмистр, поначалу произвели на меня впечатление человека благородного и талантливого…

– Перестаньте валять дурака, – прервал его Загорский, – немедленно откройте саквояж.

Секунду Фассе молчал, потом произвел молниеносное движение, и в руке у него оказался револьвер.

– Ни с места, господа, – пристрелю обоих, – заявил он, держа на прицеле надворного советника.

Нестор Васильевич поморщился. Со стороны президента крайне глупо из-за какой-то ерунды ставить себя вне закона. Ему ведь нечего скрывать, не так ли?

– Мне проще вас расстрелять, чем отвечать на дурацкие вопросы, – спокойно отвечал Фассе. – Если не хотите немедленно перейти в почтенное сословие мертвецов, отойдите в сторону и не заслоняйте выход.

С этими словами он левой рукой ухватил саквояж – судя по виду, довольно увесистый.

– Послушайте, – начал было Загорский, делая шаг к Фассе, – мы только хотим удостовериться в одной нашей догадке…

– Ни с места! – пистолет глядел прямо в лицо надворному советнику. – Люди вы опасные, так что миндальничать я не намерен. Сейчас вы по очереди вывернете свои карманы и выложите на пол все, что у вас есть.

– Увы, мы не добыли ни единого золотника, – улыбнулся Загорский.

– Оружие! – перебил его президент. – Все остальное можете оставить себе.

Нестор Васильевич переглянулся с Ганцзалином, медленно потянул из карман «смит-вессон» и положил его рядом с собой на пол. Президент хмыкнул.

– Я удивлен, – сказал он. – Я полагал, что вы все-таки попытаетесь выстрелить.

Надворный советник отвечал, что он бы, конечно, попытался, вот только одна беда – пистолет не заряжен. Хозяин дома, где они квартировали, оказался не в меру вороватым и вытащил из пистолета все патроны.

– Как это говорят в России: и на старуху бывает проруха? – ухмыльнулся Карл Иванович. – Ладно, теперь ваш китаец.

Загорский развел руками: у китайца нет оружия.

– Куда же оно делось?

– Его отобрали хунхузы, – не моргнув глазом, отвечал Нестор Васильевич.

Фассе удивился: хунхузы? Откуда они знакомы с хунхузами? Загорский отвечал, что лесные разбойники взяли их в плен.

– И оставили вас в живых? – засмеялся Карл Иванович. – Не лгите. Хунхузы не любят оставлять свидетелей, для них убить человека проще, чем перерезать голову куренку.

– Вы не правы, – сказал Загорский. – У лесных бандитов есть свой кодекс чести. Это во-первых. Во-вторых, хунхуз хунхузу рознь…

– Увольте меня от сказок о благородных разбойниках, – перебил его Фассе. – Мы и без того потратили много времени. Прошу простить, но нам пора расстаться.

– Хорошо, мы уйдем, – кивнул Загорский.

Президент засмеялся неприятным смехом. Нет, они никуда не уйдут. Уйдет он, а они останутся. Он перехватил саквояж поудобнее и поднял свой пистолет прямо на уровень глаз.

– Секунду, – быстро сказал Загорский, – одну только секунду. Прежде, чем вы совершите непоправимое, я хотел бы раскрыть все карты. Возможно, это переменит ваши планы. Итак, вам следует знать, что мы с моим помощником действуем не сами по себе, а по поручению главы жандармов генерала Оржевского.

Фассе поднял брови, однако револьвера не опустил.

– Ах, вот как, – сказал он. – Признаться, чего-то подобного я ожидал. Вы с первого раза показались мне… Ну, словом, вызвали некоторое подозрение. Впрочем, если вы думаете, что жандармская служба – это хорошая аттестация, то вы ошибаетесь. Это никак не изменит моего решения…

– Изменит, – вдруг сказал Загорский. – Изменит, если вы посмотрите в окно и увидите, кто направляется к вашему дому.

Президент Желтуги рефлекторно оглянулся – всего на миг, но и этого хватило. Загорский прыгнул вперед, кувыркнувшись через голову, подхватил с пола револьвер и, не вставая, с пола же выстрелил. Раздался грохот и негромкий вскрик. Фассе тряс ушибленной рукой, пистолет его, вышибленный выстрелом Загорского, валялся на полу.

– Руки, – морщась, проговорил надворный советник, не сводя своего пистолета с противника.

Тот послушно поднял руки вверх, правая, травмированная выстрелом, явственно дрожала.

– Ганцзалин, – проговорил Нестор Васильевич, левую, свободную руку он прижимал к животу.

Китаец мгновенно подхватил упавший на пол револьвер Фассе.

– Помоги мне, – внезапно севшим голосом сказал Загорский.

Ганцзалин наклонился над господином и, бережно поддерживая, усадил на стул. Надворный советник, морщась от боли, ощупал потемневшую влажную сорочку.

– Рана открылась? – озабоченно спросил китаец.

Загорский махнул рукой: ничего, не страшно. Перевел взгляд на Фассе, который по-прежнему стоял с поднятыми руками.

– За ваши фокусы следовало бы выстрелить вам прямо в руку и покалечить на всю оставшуюся жизнь, – сурово сказал надворный советник. – Однако я не уверен до конца, что вы виноваты в том преступлении, в котором я вас подозреваю.

– Да в каком же преступлении вы меня подозреваете?! – воскликнул Карл Иванович. – Скажите наконец, чтобы я мог оправдаться!

– Вы сможете оправдаться, – холодно отвечал Нестор Васильевич. – И для этого вам не придется ничего говорить. Сейчас Ганцзалин заглянет в ваш саквояж, который вы так упорно не хотели открывать перед нами, и мы сами все увидим…

Последним, что увидели Загорский и его верный помощник, была разлетающаяся на куски крыша зимовья. Последовавшего за этим грохота они так и не услышали, как будто угасающее сознание первым из пяти чувство отменило именно слух.

* * *

Надворный советник лежал в полной темноте. В темноте этой было так тихо, что звенело в ушах.

Из звенящей этой темноты в голову Загорскому пришла дурацкая, но чрезвычайно убедительная мысль, что он на том свете. Рассудок, впрочем, противился этому, говоря, что если он на том свете, где же апостол Петр, с огненным мечом стоящий у врат рая, или, по крайней мере, какой-нибудь демон, охраняющий адскую бездну от любопытных дипломатов, которые сунулись в нее раньше назначенного им времени? Тот же самый рассудок, однако, подсказал ему другую мысль, не менее неприятную – никакого того света нет, а лежит он в хладной черной могиле, похороненный раньше времени, и лежать так будет до тех пор, пока не задохнется или, если вентиляция здесь достаточная, пока не протянет ноги от голода – на сей раз окончательно.

Звон, впрочем, понемногу утих и к надворному советнику постепенно начали возвращаться привычные пять чувств. Первым пришло обоняние – он ощутил вокруг какой-то горелый дымный запах. Затем он почувствовал, что лица его коснулось что-то холодное и мокрое. Расплавившись, это мокрое потекло по щеке к подбородку, скользнуло по коже и стекло в ямку под кадыком. Во рту было солоно – кажется, он прикусил язык. Что-то посвистывало в ушах – похоже, это был ветер.

И, наконец, надеясь, что вернулось уже и зрение, он не без труда поднял веки.

Поначалу его ослепило так, что глаза заболели и пришлось их закрыть. Со второго раза, впрочем, вышло гораздо лучше. Он лежал на полу в развороченном зимовье Фассе и через проломленную крышу глядел вверх, в пасмурное маньчжурское небо. Сверху его придавило обломком бревна, упавшего с крыши.

– Господин, – услышал он слабый голос где-то рядом, – господин, вы живы?

Не без труда он повернул голову налево – туда, откуда раздавался голос. Там, привалившись спиной к стене и открыв рот, сидел легко контуженный Ганцзалин.

– Кажется, да, – отвечал Нестор Васильевич, – кажется, жив. Впрочем, точной уверенности у меня нет… А где Фассе?

– Не знаю, – с трудом отвечал Ганцзалин, держась за виски, поскольку у него смертельно болела голова. – Похоже, сбежал.

Загорский осторожно сдвинул остатки бревна, лежавшие у него на груди, поднялся на ноги, прижимая руку к животу, раны на котором, потревоженные его неуместными прыжками, противно ныли. Похоже, помощник прав – зимовье разворочено, мебель поломана и разбросана по всему дому, дверь сорвана с петель, а Фассе нигде не видать.

– Что же это было? – спросил Ганцзалин, которому тоже удалось встать на ноги, хоть и не без труда. – Молния, что ли, с неба ударила?

– На молнию не похоже, – отвечал Загорский. – Скорее уж, артиллерийский снаряд.

– Какой еще снаряд? – на лице Ганцзалина отражалось беспомощное удивление.

– Не знаю, – отвечал надворный советник. – Бомба или граната.

– Но как тогда мы выжили?

Загорский, нетвердо ступая, пошел в дальний угол и остановился, созерцая темный конический предмет, зарывшийся носом в деревянный пол.

– Как, ты спрашиваешь, мы выжили? – повторил он. – Чудом, не иначе. Снаряд не разорвался.

Он еще раз окинул взглядом разрушенный дом и покачал головой. Мерзавцу Фассе повезло, он, судя по всему, ушел невредим.

– Почему вы так думаете? – спросил Ганцзалин.

Нестор Васильевич отвечал, что, во-первых, нет следов крови, во-вторых, нигде не видно саквояжа. Очевидно, Фассе пришел в себя раньше них и просто унес саквояж со всеми деньгами. Заодно, кажется, забрал и все пистолеты.

– Почему же он нас не убил? – помощник глядел на него с удивлением.

Надворный советник пожал плечами: возможно, посчитал, что они уже мертвы. Или решил, что в этом нет необходимости. Без оружия они едва ли будут опасны для Фассе. Впрочем, сейчас это не слишком волнует Загорского: они живы – и это главное. Гораздо важнее понять, кто стреляет по Желтуге, и не прилетит ли в ближайшее время сюда еще одна бомба или граната.

– Нам надо в управление, – сказал Ганцзалин. – Фассе убежал, но Прокунин-то должен быть на месте.

– Прокунин – человек, и ничто человеческое ему не чуждо, – заметил Загорский. – Если кто что и знает о происходящем, то это должен быть именно староста. Впрочем, это не бином Ньютона. Я полагаю, что китайские войска просто перешли от угроз и ультиматумов к делу. А это значит, Желтуге остались считанные часы. Если, конечно, Прокунин не решил отстаивать республику с оружием в руках.

– Думаете, он сумасшедший? – спросил Ганцзалин: он все массировал виски, пытаясь утихомирить головную боль.

– Все приискатели немного сумасшедшие, – отвечал господин. – Такова плата за слишком близкое знакомство с золотом. Как верно поется в куплетах Мефистофеля: «Люди гибнут за металл». Гибнут не только в физическом смысле, но и, как видишь, в духовном. Впрочем, я не думаю, что Прокунин – это именно такой случай. Дело не в его сумасшествии, а, скорее, в его принципиальности, или, точнее, в упрямстве. Наш добрый староста втемяшил себе в голову, что, во-первых, Желтуга должна жить во что бы то ни стало, и, во-вторых, эта земля предназначена русской короне. Не удивлюсь, если он, как какой-нибудь былинный богатырь, врастет в нее обеими ногами и будет отбиваться до последнего.

– И что же нам теперь делать? – спросил Ганцзалин.

– Попробовать отговорить его, если еще не поздно, – коротко отвечал Загорский.

Глава четырнадцатая. Китайский ультиматум

Покинув разрушенный дом президента, надворный советник с помощником двинулись по Миллионной улице в сторону управления. Русское поселение казалось вымершим, не было ни одной живой души, даже собаки не лаяли.

– Чует мое сердце… – начал было Ганцзалин, но взглянув на хмурое, напряженное лицо господина, умолк.

Очень скоро они достигли Орлова поля, и тут стало ясно, почему опустела русская Желтуга. Почти все граждане Амурской Калифорнии, не покинувшие еще республику, собрались на сход возле управления. Сейчас тут было не менее тысячи человек. Все приискатели были вооружены винтовками и охотничьими ружьями, лица у всех были строгие и хмурые.

В центре площади на помосте высилась могучая фигура Николая Павловича Прокунина. Людское море волновалось, взгляды старателей были устремлены на русского старосту. Тот, очевидно, только что начал речь, в руках он держал какой-то желтоватый конверт.

– Вот что, ребята, – крикнул Прокунин, взмахивая письмом, – китайцы прислали ультиматум. Требуют, чтобы мы в один день вымелись с Желтуги. Что скажете?

Загремела Желтуга, взорвалась криками, по большей части бранными.

– Да пошли они к…

– Бабушкой своей покойной пусть командуют!

– Клён корейский им в глотку!

Эти и другие не весьма изящные пожелания выкрикивала сейчас толпа русских приискателей, оскорбленных не так требованием уйти с земли, которую они уже привыкли считать своей, как формой, в которой это требование было выражено.

– Так что ж, воевать будем? – крикнул Прокунин, перекрывая общий шум.

– Будем! – эхом откликнулась ему толпа. – Бей косопузых, братцы! Не отдадим матушку Желтугу чертям прищуренным!

Пока толпа кричала и бушевала, Загорский каким-то чудесным образом пробился к помосту и даже взошел на него, встав за спиной у старосты.

– Господин Прокунин, – сказал он негромко, – у меня есть для вас несколько слов.

Староста покосился на него через плечо, лицо его потемнело.

– А, – сказал он, – явились-таки, господин ротмистр. Мы уж, признаться, думали, что вы окончательно лыжи смазали…

Загорский отвечал, что никаких лыж он не смазывал, а не было его потому, что он вместе с помощником попал в плен к хунхузам. Прокунин, однако, не слушал его, отмахнулся – не до вас сейчас, – и снова обратился к толпе.

– Что ж, – сказал он, – раз решили, то, значит, и решили. Тогда поступим так. Сейчас все артели и вольные приискатели составят взводы и роты, назначим вам командиров из бывших военных, да и с Богом, на защиту родной Калифорнии!

Многоголосое «ура!» грянуло над Орловым полем.

– Милостивый государь, это самоубийство, – снова заговорил надворный советник, стоявший за спиной Прокунина. – Приискатели не смогут противостоять регулярной армии.

– За себя говорите, – отвечал Прокунин, хотя, кажется, слова Загорского несколько поколебали его уверенность. – Вы боитесь, так вас никто и не принуждает. Скатертью дорога, вот так-то, господин ротмистр!

Не глядя больше на Загорского, он простер руку вверх и крикнул в толпу:

– Которые в артелях – перейди направо, которые в компаниях и сами – налево!

Толпа зашевелилась, пытаясь прийти хоть к какому-то порядку.

Однако Загорский не унимался.

– Давайте-ка сойдем вниз, – сказал он, – чтобы не мозолить глаза народу. У меня есть для вас чрезвычайной важные сведения.

Прокунин не сразу, но все-таки последовал просьбе надворного советника. Теперь они стояли возле помоста, незаметные толпе.

– Против нас не просто пехота с винтовками, – говорил Загорский, – против нас – сотни конных манегров. Кроме того, у китайцев есть пушки, и они эти пушки приведут в действие, не задумываясь.

– Что ж, у нас тоже пушка есть, – отвечал Прокунин упрямо.

Надворный советник заметил, что в этой пушке птицы гнездо свили. Нет у них ни боеприпаса серьезного, ни даже канонира. Неужели желтугинцы пропустили момент, когда китайцы обстреляли Калифорнию из орудия? Неужели не слышали выстрела?

Прокунин смерил Загорского взглядом. Грохот они слышали, на той стороне Желтуги, вот только решили, что это гром ударил.

– Окститесь, Николай Палыч – какой гром посреди зимы? – проговорил надворный советник. – Стреляли из пушки, и не гранатой стреляли, а бомбой, добрых два пуда снаряд, мы с Ганцзалином свидетели. Прямо в зимовье Карла Иваныча попали.

Староста потемнел лицом. Про Фассе ему лучше не напоминать, он себя как трус повел. Где должен быть президент, когда республике грозит гибель? Здесь, на Орловом поле, командовать людьми. А где Фассе? А черт его знает, сбежал!

– Бог с ним, с Фассе, – сердито отмахнулся Загорский, – до Фассе очередь еще дойдет. Я вам про то говорю, что не может быть никакой войны с китайскими войсками, это чистое самоубийство.

– Что же вы предлагаете – поджать хвост и бежать? – неприятно ощерился Прокунин.

Нестор Васильевич отвечал, что он предлагает разумно взглянуть на положение дел и не губить людей попусту, а спокойно отступить, пока китайцы не взялись за них как следует. Никто им никаких препятствий чинить не будет, они – не китайцы, а граждане России. Собрали пожитки, нагрузили телеги, да в три часа и покинули Желтугу.

– Вам легко говорить, – сказал Прокунин, хмурясь. – Вы вчера приехали, да сегодня и уедете. А для нас это, считай, вторая родина. Кто же родину предает? За родину сражаются, за нее жизнь отдают.

– Не родина это будет для вас, а братская могила, – ровным голосом отвечал Загорский. Он увидел, что староста колеблется, что он и сам не хочет воевать, что, будь его воля, он, может быть, и сам бы ушел подобру-поздорову с прииска. Вот только характер его упрямый, да перевернутое чувство долга не позволяют отступить, поскольку с его точки зрения это будет поступок труса и подлеца.

– Ну, и как полагаете, я им это скажу? – спросил Прокунин. – Общий сход только что выразил свою волю и что же теперь – все назад? Это ведь не овцы на пастбище, это взрослые самостоятельные люди. Думаете, захотят они менять свое мнение каждые три минуты?

– Еще как поменяют, – отвечал Загорский, – сами увидите. Дайте только мне сказать им несколько слов, обещаю, что они меня послушают и глупости свои немедленно забудут.

Несколько секунд староста колебался, но потом все-таки кивнул.

– Ладно, – сказал он, – ладно. Будь по-вашему, говорите, пусть уж сами тогда решают. Не хочу брать греха на душу.

Они с Загорским снова поднялись на помост, и Прокунин поднял руку, призывая ко вниманию сход. Однако в дальнем конце поля началось какое-то волнение.

– Братцы, – кричал кто-то, – братцы! Китайцы уходят, манегры их за золото выпускают. Айда смотреть, как оно там будет!

Толпа, расслышав крик, поворотилась, как огромное животное и медленно, но с каждым мигом ускоряясь, потекла в сторону китайского поселения. Тщетны были все попытки Прокунина остановить толпу, он едва не сорвал голос, крича им вслед – никто не слушал, все двинулись к китайскому поселению в ожидании зрелища.

– И с этими людьми вы собирались воевать против китайцев? – саркастически осведомился Загорский. – Ни дисциплины, ни ответственности, ни понимания момента…

Прокунин ничего не ответил, только спустился с помоста и сам двинулся следом за толпой. Загорский поискал глазами помощника, увидел, что тот стоит отдельно ото всех желтугинцев, а рядом с ним – старый гольд Орокон. Тут же возле них, очень довольная и пушистая, как никогда, сидела Буся, похожая на меховой шар.

Загорский подошел к этой живописной группе, пожал руку старому охотнику.

– Куда иди, зачем? – спросил гольд, провожая глазами текущих мимо приискателей.

– Манегры забрали у китайских старателей золото, сейчас будут выпускать их с приисков, – объяснил надворный советник, думая, что Орокон не понимает происходящего.

Старый охотник с горечью покачал головой.

– Манегри знай, однако. Люди плохой. Золото бери, выпускай нет, убивай мало-мало.

Нестор Васильевич нахмурился. Гольд высказал те же самые сомнения, которые терзали и его. Однако Загорский надеялся, что манегры не решатся нарушить слово при таком количестве русских свидетелей, к тому же вооруженных.

Сейчас у них с Ганцзалином был выбор: тихой сапой покинуть Желтугу или пойти вместе со всеми в китайское поселение. Надворный советник выбрал второе. Неизвестно, как будут разворачиваться события. В случае неблагоприятного поворота пара опытных людей наверняка придутся к месту.

Орокон идти с ним не захотел, только печально кивал головой и повторял: «выпускай нет, убивай мало-мало».

Русская толпа собралась на возвышении, откуда отлично было видно долину: гарцующих на лошадях манегров и молчаливую толпу китайских приискателей, готовых по первому сигналу двинуться навстречу судьбе. Китайцев было не более трехсот человек, манегров – в два раза больше. Над китайцами развевалось знамя, призванное ясно указать на то, что это не бессмысленная толпа, а организованное сообщество, исполняющее все договоренности и того же ждущее от своих оппонентов.

Наконец, повинуясь, видимо, указанию командира манегров, вперед выступил главный от китайцев. Вероятно, это был новый старшина, избранный после бегства Ван Юня, а, может быть, у китайцев было два старшины – в этих деталях китайской жизни Загорский еще не разобрался. Следом за старшиной шли два помощника, в деревянном бочонке они несли золото, предназначенное как выкуп за жизни китайских старателей. Старшина и сопровождающие остановились саженях в пятидесяти от полка манегров и стали выжидать.

Командир манегров выехал вперед, рядом с ним ехали два его заместителя. Китайский староста и его помощники, кланяясь, передали золото главному манегру и застыли в подобострастных позах, ожидая, видимо, сигнала, который позволит старателям двинуться дальше.

И сигнал раздался.

Однако это был вовсе не тот сигнал, которого ждали легковерные китайцы. Начальник манегров издал гортанный громкий крик, и по крику этому сотни всадников с ревом и гиканьем, сметая китайскую делегацию, ринулись вперед, прямо на беззащитную толпу китайских старателей.

Онемелые китайцы, потрясенные до глубины души таким вероломством, стояли неподвижно. Между тем конная лава манегров накатывала на застывшую толпу, еще несколько мгновений – и кони начнут сшибать и затаптывать людей, и будут десятки, сотни жертв, калек и трупов, которые усеют землю.

– Бегите! – громовой голос надворного советника легко покрыл сотню саженей и достиг ушей китайцев. – Бегите!

Загорский знал психологию детей Поднебесной. Биологи давно заметили, что животные по-разному реагируют на опасность. Одни застывают на месте, другие притворяются мертвыми, третьи бросаются в атаку, четвертые обращаются в бегство. Примерно то же и с людьми. Особенность народности хань, которая является самой многочисленной среди племен Срединного царства, состоит в том, что ее представители, встречаясь с опасностью или просто с чем-то неожиданным, на некоторое время застывают, не в силах решиться на дальнейшее действие. И если в мирных обстоятельствах это не так уж и страшно, то во время войны – чистое самоубийство.

Надворный советник знал, как вывести китайцев из оцепенения, и потому гремел сейчас над окрестностями его крик, понятный любому сыну Поднебесной империи. Словно разбуженные посреди ночи, китайские старатели попятились, развернулись и бросились врассыпную от стремительно накатывавшихся на них конных всадников.

Похоже было, однако, что бегство не охладило преследователей, а напротив, раззадорило. Они принялись гоняться за убегающими, рубить их саблями, колоть пиками. Несколько секунд был слышен только вой манегров и крики убиваемых старателей.

Русская Желтуга смотрела на все это, онемев от возмущения.

– Гады! – закричал чей-то пронзительный тенор. – Что ж вы творите?!

Русские приискатели загудели, потрясая кулаками и посылая в сторону манегров проклятия. Но манегры не обращали на эти вопли никакого внимания, они, как ни в чем не бывало, вершили свое палаческое дело. Русские желтугинцы замерли – их терзала жалость и невозможность помочь несчастным жертвам.

И вдруг Ганцзалин выхватил из рук рядом стоявшего приискателя винтовку и, почти не целясь, выстрелил в скачущих по полю манегров. Один из негодяев опрокинулся и повис в седле. Ганцзалин, свирепо скалясь, выстрелил снова – и еще один манегр повалился с лошади прямо под копыта своих товарищей.

– Хороший выстрел, Ганцзалин, – одобрил Загорский, вынимая винчестер из рук рядом стоящего приискателя.

– Вперед, ребята! – крикнул опомнившийся Прокунин. – Зададим перцу косопузым!

– Ура-а-а! – закричали желтугинцы, бросаясь вперед и вниз по отлогому склону и открывая беспорядочную пальбу по мерзавцам манеграм. Судя по всему, приискателей совершенно не смущало, что косопузые в этом конфликте были с обеих сторон, и, более того, обе стороны были китайскими подданными, только одни нарушали китайские законы, а другие их защищали. Впрочем, в защите закона манегры зашли слишком далеко, да при этом еще не выполнили соглашения. Им надо было либо вовсе не заключать договор с китайскими старателями, либо, заключив, строго ему следовать.

– Ура! Ура! – кричали русские желтугинцы, дружно паля по манеграм, которые забыли о преследуемых ими китайцах-старателях и метались под огнем из стороны в сторону, пытаясь уйти от обстрела.

Манегры пытались, конечно, отвечать огнем на выстрелы врага, но они были в слишком неудобной позиции: русские располагались на возвышенности, и манегры оказались перед ними, как на ладони. Еще немного – и желтугинская армия обратила бы конников в бегство, но тут неожиданно явилась китайская пехота, вероятно, только и ждавшая возможности вступить в бой. Китайцев было много и, в отличие от манегров, стреляли они довольно метко.

Русские залегли в снег и теперь вели огонь лежа. Несмотря на то, что китайской пехоты было больше, чем желтугинцев, за последними благодаря хорошему расположению на господствующей высоте все еще оставалось стратегическое преимущество. Китайцы и манегры несли явный урон, а у русских потерь почти не было.

– Что скажете, ротмистр?! – крикнул Прокунин лежавшему рядом Загорскому, который метко бил из своего винчестера, стараясь при этом не убивать, но лишь ранить врагов. – Побьем мы китайцев?

– Это вряд ли, – сквозь зубы отвечал надворный советник, который внимательно наблюдал за тем, что происходит в тылу китайской армии.

– Не знал, что вы такой капитулянт! – весело прокричал староста.

– Я не капитулянт, – отвечал Загорский, – просто вооружение у них получше нашего будет.

И действительно, за спинами китайской пехоты медленно разворачивались пушки – одна, вторая, третья.

– Вот черт, – выругался Прокунин, – откуда они только взялись?

Нестор Васильевич заметил, что о пушках он старосту предупреждал, но тот, кажется, не очень-то ему поверил. Теперь вот действительность показала себя во всей красе.

– Если нас тут накроют, нам, пожалуй, придется туго, – вид у Прокунина сделался озабоченный. – Какой план предложите, господин Загорский?

Надворный советник отвечал, что наилучшим планом в этих обстоятельствах будет быстрое отступление в сторону русского прииска, а именно – Орлова поля. В этом случае они уйдут от прямого обстрела и избегнут опасности полного разгрома.

Пока они переговаривались, китайские пушки начали пальбу. Прилетавшие с той стороны гранаты падали на белый снег среди приискателей, крутились, шипя, и разрывались, раня и убивая желтугинцев. Одного из старателей убило прямо рядом с Ганцзалином – он почему-то решил подняться во весь рост, тут его и настиг осколок.

Не желая рисковать, Прокунин отозвал людей назад, к русскому прииску – как и советовал Загорский. Следом за ними бежали те китайские старатели, которым удалось спастись от манегров. Китайская армия не стала преследовать неприятеля: очевидно, в ее планы это пока не входило.

Достигнув Орлова поля, Прокунин разослал гонцов во все стороны поселения, чтобы те, кто не участвовал в бою, вооружились и явились к зданию управления приисками, где ждали бы дальнейших указаний. По домам пошли и те, кто принял бой – взять все припасенные патроны и тоже ждать возле Орлова поля развития событий.

В управлении за большим столом сейчас сидели только Прокунин, Загорский и Ганцзалин. Прокунин явно нервничал, ерошил пятерней жесткие русые волосы.

– Где же остальные старосты? – спросил Нестор Васильевич с некоторым удивлением.

– Видимо, пошли дорожкой, протоптанной господином Фассе, – зло отвечал Прокунин.

Надворный советник недоуменно поднял брови.

– Сбежали, – объяснил староста. – И я их, в общем, не виню: каждый спасает свою шкуру, как может. Меня другое удивляет, а именно то, что вы, господа, все еще с нами. Почему-то мне кажется, что вы в Желтугу вовсе не за золотом явились, не так ли?

И он испытующе уставился на Загорского и Ганцзалина. Те переглянулись, и надворный советник вздохнул. Да, Николай Павлович совершенно прав, они никакие не золотоискатели. Он, Загорский, детектив, а Ганцзалин ему помогает.

– Чего же вы собирались тут искать? – удивился Прокунин. – Напоминаю, что территория эта не подведомственна российской власти.

Нестор Васильевич отвечал, что территория, возможно и не подведомственна. Но как раз отсюда, из Амурской Калифорнии, в большом количестве поступают в Россию фальшивые червонцы. И он коротко пересказал старосте всю историю, начиная с убийства в Нижнем Новгороде революционера Забелина.

История эта показалась Прокунину чрезвычайно любопытной, однако предположение Загорского, что к распространению фальшивок имеет отношение Фассе он решительно отверг.

– Карл Иванович, конечно, далеко не бессребреник, у него свои недостатки, но человек он честный и рук марать не станет. Думаю, саквояж он вам не показал, потому что в самом деле решил, что вы – грабители. К тому же он вас и пальцем не тронул, когда в дом попала бомба, а вы лежали без сознания. Был бы он бандитом, прикончил бы вас, как цыплят. Нет-нет, президент тут не при чем. А вот китайский староста – фигура интересная. И я ведь, кажется, знаю, куда именно он мог отправиться.

– В Пекин? – неожиданно спросил Ганцзалин.

Прокунин покачал головой: в Пекине ему делать нечего, китайский староста Желтуги с точки зрения китайских властей – преступник, подлежащий казни. Скорее всего Ван Юнь отправился в Игнашину, там у него имеется русская жена.

– Жена? – удивился Загорский.

– Ну, не то, чтобы жена – вернее сказать, женщина, – поправился Прокунин. – Одним словом, баба. Едва ли они сочетались установленным порядком, но Ван Юнь, когда бывает в Игнашиной, всегда живет у нее.

Ганцзалин скорчил рожу: такие жены у любого китайца есть в каждом городе, где он останавливается. Приехав на новое место, китаец первым делом ищет себе жену и только потом – обедает.

– Любопытно, – сказал староста. – А что, китайские жены в других городах об этом знают? Им-то об этом говорят?

Ганцзалин отвечал, что много чести будет – каждой жене рассказывать про других. Жене этого не надо, ее дело – кормить и лелеять своего господина, когда он в городе, и терпеливо ждать, когда он снова осчастливит ее своим визитом.

– Удивительные у вас в Китае нравы, – Прокунин только и мог, что головой качать.

Надворный советник, однако, заметил, что не следует принимать все рассказы Ганцзалина за чистую монету, и на деле все не так дико, как может показаться. Впрочем, это сейчас неважно, важно, что Ван Юнь не изменил китайскому обычаю заводить походных жен, а значит, его можно будет поймать и прищучить.

– Но и это тоже дело не первостепенное, – продолжал Нестор Васильевич. – Важнее все-таки понять, как теперь быть желтугинцам?

Прокунин помрачнел. Он как раз хотел услышать мнение Загорского на этот счет. Надворный советник пожал плечами: какое же тут может быть мнение – пушкам они противостоять не могут, следовательно, надо уходить из Калифорнии, пока китайские власти еще позволяют. Не ровен час, разозлятся и с русскими устроят такую же катавасию, что и с китайскими старателями.

– Ну, с нами-то это будет потруднее сделать, – не очень уверенно отвечал Прокунин. – Мы – русские подданные, а Россия своих не выдает. Если за нас примутся, государь китайцам такое Мамаево побоище устроит, что тошно станет. На всю жизнь закаются на русских людей руку поднимать.

Нестор Васильевич лишь невесело улыбнулся. Государь далеко, и ему не до того, чтобы желтугинскими делами заниматься, в которых для русской короны никакого гешефта, а одни дипломатические неприятности. Это во-первых. Во-вторых, гораздо проще и разумнее не допустить гибели людей, чем потом мстить за убитых. Тем более, что противостоять пушкам и снарядам они не способны. Значит, разумнее всего отойти, а там видно будет. Может, выйдет, как нынешним летом, когда китайцы выгнали из Амурской Калифорнии всех приискателей и отошли, а желтугинцы осенью все равно вернулись назад.

На том и порешили. Однако в реализации этого разумного во всех отношениях плана возникли неожиданные трудности.

После того, как Прокунин на Орловом поле объявил о выходе всех желтугинцев с приисков, к нему неожиданно приблизилась делегация от китайских старателей. Перепуганные сыны Поднебесной, кланяясь и оглашая воздух горестными криками, стали на дикой смеси русских и китайских слов о чем-то слезно просить русского старосту. Грязные, избитые манеграми, они дрожали и плакали, смотреть на все это было ужасно.

Староста некоторое время пытался разобраться в их бессвязных речах, потом плюнул и повернулся к Ганцзалину.

– О чем они толкуют, не понимаю!

– Понять их несложно, – мрачно отвечал Ганцзалин. – Уйти из Желтуги они не могут, китайские войска их не выпустят. Если русские уйдут и оставят их здесь, всем им грозит мучительная смерть, как нарушителям китайских законов. Они умоляют не бросать их на произвол судьбы, а нет – так уж лучше взять и расстрелять сразу: это, по крайней мере, будет не так страшно.

Прокунин посмотрел на надворного советника – все действительно так ужасно? Тот отвечал, что жестокость китайцев вошла в поговорку, и он не секунды не сомневается, что китайцы предадут своих желтугинских соплеменников самым чудовищным казням, которые только можно измыслить.

– Но ведь это незаконно! – разъярился Прокунин.

Нестор Васильевич пожал плечами: с точки зрения властей, желтугинцы первыми нарушили закон, так что ответом со стороны войск вполне может быть такое же беззаконие, только гораздо более страшное.

– Они бы и нас порубали на соус тартар, если бы не опасались дипломатических осложнений с Россией, – продолжал он. – Ну, а со своим братом китайцем могут сделать все, что душе угодно.

Староста задумался. Китайцев жалко, да и, кроме того, они тоже граждане Амурской Калифорнии. Нехорошо было бы просто так взять и бросить своих товарищей.

– Надо потянуть время, – внезапно сказал Ганцзалин. – Попросить еще несколько дней, чтобы русские могли выйти из Желтуги. А пока суд да дело, что-нибудь придумаем.

Прокунин усомнился: едва ли китайцы согласятся, они, наверняка догадаются, что их водят за нос.

– Они согласятся, – промолвил Ганцзалин.

Надворный советник поддержал своего помощника. Тянуть время и выжидать – привычная тактика для китайцев. К тому же, как им еще поступить – начать в открытую воевать с Желтугой? Это и неприятно, и рискованно.

– Китайцы воевать не любят, китайцы любят обедать, – заключил Ганцзалин. – Пусть пока ждут, а мы подумаем, что делать.

* * *

В следующие несколько дней, которые все-таки удалось выторговать у китайских властей, Прокунин пытался организовать из старательской вольницы более или менее дисциплинированное войско. Получалось это у него не очень, к тому же, с точки зрения Загорского, это было делом совершенно зряшным.

В первую же ночь Желтугу начали тайно покидать русские приискатели, которые не хотели ждать до последнего, но надеялись проскочить мимо китайских войск незаметно. Однако, судя по всему, удавалось это немногим. По утрам на Миллионной находили по нескольку отрезанных голов, которые кто-то подбрасывал под покровом ночи.

Прокунин ярился, топал ногами, готов был плюнуть на все опасения и идти против китайцев в открытую. Однако надворный советник удерживал его.

– Вероятно, они только этого и хотят, – говорил он. – Это во-первых. Во-вторых, мы не уверены, что всех этих людей убили солдаты или манегры. В окрестных лесах полно уголовной и каторжной швали. Они и в мирные времена убивали приискателей, а теперь – и подавно. Выйти сейчас против китайских войск значит подписать себе смертный приговор. Терпение, Николай Павлович, и еще раз терпение. Бывают положения, в которых спасти может только оно.

Несколько дней, которые выиграли желтугинцы, хоть и лишили их части сотоварищей, зато прояснили их ум.

– Мы вот что сделаем, – сказал наконец Загорский на очередном совещании с Прокуниным. Он все это время ломал голову над тем, как бы и самим уйти живыми, и китайских старателей спасти от карающей руки манегров. Наконец он придумал, как ему казалось, надежный выход из положения и теперь готов был растолковать свой план. – Мы покинем Желтугу, но выйдем не одни, а вместе с китайцами.

– Манегры отобьют китайцев, разгонят их и перебьют как кур, – возразил Ганцзалин.

Надворный советник заметил ледяным тоном, что если Ганцзалин научится дослушивать чужие слова до конца, это сильно улучшит его умственные способности. Помощник скривился, но возражать не посмел.

– Итак, мы пойдем вместе с китайскими старателями, – продолжал Нестор Васильевич. – Однако мы смешаем их с русскими желтугинцами. Китайцы пойдут в центре русской толпы и манегры просто не смогут на них напасть. Если же они хотя бы попробуют, мы встретим их выстрелами.

– План хороший, – кивнул Прокунин. – Осталось только уговорить нашу русскую публику, чтобы они согласились прикрывать собой китайцев.

– Согласятся, – отвечал Загорский непререкаемым тоном. – Русский народ добросердечен и отзывчив к идеям товарищества и взаимопомощи. В их глазах китайцы – все равно что младшие братья, особенно если учесть, что это их же товарищи-приискатели.

Все вышло, как и предсказывал Загорский. Может быть, в Желтуге к тому моменту остались самые стойкие и самые добросердечные, а, может, желтугинцам стыдно было выдавать на смерть беззащитных китайцев, которых ждали страшные, поистине нечеловеческие казни. Так или иначе, но все было сделано по рецепту Загорского.

Предупредив китайскую армию, что они покидают Амурскую Калифорнию, желтугинцы погрузили свой нехитрый скарб и остатки добытого золота в подводы и двинулись по Миллионной улице. Впереди несли знамя с надписью «Мы, Александр III», следом шли три горниста, нестройно игравшие по очереди все известные им марши.

– Что за исход волхвов? – удивился Загорский, разглядев надпись на знамени. – С каких пор мы умиротворяем противника августейшим именем?

Прокунин только руками развел. По его словам, приискатели очень просили его разрешить нести такое знамя. Они искренне верили, что одно только имя государя способно оцепенить и обратить в бегство любого врага.

– Бог с ним, – махнул рукой Загорский, – сейчас не время вести просветительские беседы. Если это успокаивает людей – так тому и быть.

На выходе с прииска желтугинцев ожидали манегры и пешее китайское войско. Они с изумлением глядели на приискательскую толпу, в которой там и сям мелькали желтые узкоглазые физиономии. Китайцы тоже вымолили у Прокунина право нести свои знамена, хотя он надеялся в глубине души, что те затеряются среди русских и пройдут незаметно.

Загорский сказал, что, может быть, в несении знамен китайскими старателями есть свой резон. Во всяком случае, у манегров не будет той отговорки, что их пытались обмануть и вывести китайцев тишком.

Тем не менее, враг были явно недоволен, что русские пытаются спасти китайцев. Манегры и пешие войска не стали задерживать толпу, однако выстроились по обеим сторонам от нее, и, подняв винтовки, словно бы целились в проходящих. Видя это, желтугинцы тоже подняли свои ружья и винчестеры.

– Не стрелять! – зычно крикнул Загорский.

– Не стрелять, не стрелять, – понеслось по рядом.

Вот, наконец, последние телеги из обоза скрылись в лесу – желтугинцев никто так и не остановил.

Всюду раздались облегченные вздохи и радостные клики, народ крестился, опускал ружья.

– Слава те, Господи, – говорили приискатели, – кажется, спаслись.

Китайские старатели, которые уже несколько раз попрощались с жизнью, плакали от радости.

Однако лица желтугинских вождей – Загорского и Прокунина – были мрачны.

– Держать строй, – негромко проговорил Загорский и Прокунин, признававший его старшинство в вопросах военной стратегии, зычно повторил его приказание. – Это только начало.

Староста согласно кивнул: до станицы Игнашиной на том берегу Амура, где они могли почувствовать себя под защитой русской короны, оставалось еще по меньшей мере тридцать верст.

Однако первые неприятности начались, едва они отъехали от Желтуги верст на пять. Явился представитель китайских старателей, благодарил за спасение, и кланялся, и что-то горячо объяснял Загорскому. Загорский в ответ только качал отрицательно головой и произносил короткие решительные фразы. Представитель потрусил в конец обоза явно недовольный.

– Что он говорит? – спросил Прокунин.

– Он говорит, что дальше китайцы хотят идти сами. Он считает, что так им будет легче ускользнуть от манегров.

– А что вы им ответили?

– Я сказал, что мы их не отпускаем. Одни, без нас, они и пары часов не протянут. Их настигнут и перебьют манегры. Они, разумеется, этого не понимают и не верят в это. Они думают, что пока манегры будут отвлечены на русских приискателей, сами китайцы тихонечко скроются в здешних лесах. Китайцы, как всегда, пытаются обмануть сами себя.

Прокунин пожал плечами: Загорский волен поступать, как считает нужным. В конце концов, их совесть чиста, они вывели китайцев с прииска. А уж что они будут делать дальше, это, в конце концов, не их забота.

Надворный советник покачал головой. На его взгляд, в этом рассуждении был изъян. Ради китайских старателей русские желтугинцы подвергли себя безусловной опасности. Их задачей было не просто вывести китайцев, но спасти им жизнь. Если же сейчас до них доберутся манегры, окажется, что все их усилия – насмарку.

– Китайских старателей хорошо бы по крайней мере переправить на ту сторону Амура, на русскую землю. Там они будут хотя бы отчасти защищены от посягательств манегров, – закончил Загорский.

Однако, как верно заметил слушавший этот разговор Ганцзалин, человек предполагает, а Бог все равно все делает по-своему. Не прошло и получаса, как из конца процессии, где шли китайцы, явился гонцом старичок Еремей Курдюков. Вид у него был взволнованный и запыхавшийся.

– Винта дали косоглазые, – тяжело дыша, проговорил Курдюков в ответ на молчаливый вопрос Загорского.

Прокунин нахмурился и велел ему говорить по-человечески, а не на диком каторжном наречии. Но прежде, чем старичок перешел на человеческий язык, надворный советник уже все понял.

– Хочешь сказать, что китайцы пошли своей дорогой? – спросил он Курдюкова.

Тот кивнул. Именно так – дали винта, да и пошли своей дорогой. Загорский покачал головой. Жаль, очень жаль. Но, как говорится, насильно мил не будешь и, тем более, насильно никого не спасешь. Теперь у них частично оголился тыл, и это нехорошо. Ему кажется, что они с самого начала сделали ошибку, выведя вперед все руководство Желтуги. Нужно, чтобы кто-то из них находился в конце процессии, а кто-то оставался в авангарде.

Прокунин кивнул: верная мысль, нужно разделиться. Он отправится в хвост желтугинского обоза, а надворный советник с Ганцзалином пускай остаются на передовых позициях. По совету Загорского они решили сдвинуть большую часть подвод вперед: случись чего, им удобнее будет держать оборону.

На том и порешили. Обменявшись рукопожатиями с Загорским и Ганцзалином, Прокунин направился в хвост их обоза. Спустя минуту могучая фигура его затерялась под сводами засыпанного снегом угрюмого леса. Загорский и помощник задумчиво глядели ему вслед, пока мимо медленно текли подводы и люди.

– Мне одному кажется, что мы видим его в последний раз, или вам тоже? – спросил китаец.

Загорский слегка поморщился и посоветовал Ганцзалину упражнять свои пророческие таланты в другой раз и в другом месте. Сейчас перед ними ясная, хоть и не очень простая задача – живыми и невредимыми довести приискателей до станицы Игнашиной.

– Что же тут непростого? – удивился помощник.

Словно бы в ответ на его вопрос из чащи раздалось дикое гиканье, рев и стрельба. Среди приискателей немедленно началась паника.

– Манегры! – кричали люди. – Манегры! Спасайся, кто может!

Особенно страшным казалось то, что врага не видно за деревьями, стоявшими вдоль дороги – слышны были только дикие, почти звериные вопли и пальба. Прилетавшие невесть откуда пули язвили и убивали старателей, они с криками и бранью падали на взбаламученный снег, который покрывался грязью и кровью. Кто-то прятался за лошадьми и телегами, но и это не спасало – манегры стреляли и слева, и справа от дороги, и укрыться было негде. Уцелевшие бросались в лес, но из лесной чащи их настигали выстрелы, и они падали и умирали в муках на окровавленном снегу.

– Отставить бежать! – рявкнул Загорский, и голос его прогремел под сводами леса, как труба архангела. – Слушай мою команду! Всем перейти на правую сторону дороги. Лечь. Развернуться к лесу, к правой стороне. Целься в чащу. Заряжай! Товсь! Беглым огнем – пли!

Приискатели, повинуясь железной воле надворного советника, открыли беспорядочный, но беглый огонь по лесу, точнее, по правой его стороне. Теперь слева их прикрывали от пуль лошади и подводы, и им не было нужды сражаться сразу на два фронта. Это, пожалуй, был единственный способ остаться в живых. Загорский заметил, что с правой стороны огонь манегров был не такой сильный и решил, что лучше сражаться с более слабым отрядом врага. Благодаря мощному отпору, старателям довольно быстро удалось подавить огонь неприятеля, шедший с правой стороны, однако слева он только усиливался. Еще немного, манегры перегруппируются – и желтугинцам придется худо.

Положение усугублялось тем, что авангард желтугинской колонны, которым руководил Загорский, оказался отрезан конниками-манеграми от основного отряда желтугинцев, поэтому уповать на помощь им не приходилось. Выстрелы слева на время затихли – очевидно, манегры перегруппировывались перед новой атакой

– Надо очистить правую сторону, – Загорский смотрел на Ганцзалина.

Тот кивнул, подхватил винчестер, исчез в чаще. Он знал, что делать. Сейчас он зайдет в тыл манеграм, которые еще оставались с правой стороны и отвлечет их внимание на себя. Те же, кто остался от авангарда желтугинцев, проберутся в лес, и станут так же невидимы для врага, как враг сейчас невидим для них.

Очень скоро с той стороны, куда ушел Ганцзалин, раздались отдельные выстрелы. Загорский хорошо знал, что сейчас там происходит. Один за другим, пораженные ударами какого-то невидимого и беспощадного демона, манегры падают со своих лошадей. Вот с правой стороны сухо и беспорядочно защелкали винтовки манегров, треск этот перемежался одиночными гулкими выстрелами ганцзалиновского винчестера. Вот все замолкло.

– В лес, – скомандовал Загорский, и уцелевшие после перестрелки старатели послушно поползли с дороги в чащу, оставляя на произвол судьбы и лошадей, и телеги, и все взятое с собою добро.

Спустя несколько секунд опомнившиеся манегры, прятавшиеся с левой стороны дороги, открыли ураганный огонь, но было уже поздно – желтугинцы попрятались в чаще и разглядеть их за деревьями было трудно.

Из чащи бесшумной тенью явился Ганцзалин и сообщил, что в тылу все чисто.

Это была хорошая новость. Но была и плохая. Во время перестрелки желтугинцы израсходовали почти весь свой боеприпас. Немало патронов осталось в подводах, но они теперь были для желтугинцев недоступны.

Это очень скоро поняли и манегры. Постреливая в сторону врага, они быстро перемещались на своих лошадках среди деревьев, и постепенно надвигались на противника, залегшего в снегу и огрызавшегося отдельными неуверенными выстрелами.

Загорский по цепочке передал старателям приказ ползти дальше в лесную чащу. Это дало возможность выиграть немного времени, но и не более того. Биться с манеграми они не могли, патронов у них почти не осталось. Что было делать? Сдаваться на милость победителя? Но неизвестно, захотят ли манегры брать пленных. Может быть, поступят так же, как с китайскими старателями – сделают вид, что договорились, а сами начнут расстреливать и топтать конями. Нет, это слишком рискованно.

Значит, оставался один путь – бросить бесполезное оружие и попытаться рассеяться в лесу, в надежде на то, что манегры не полезут за ними в чащу.

– Они полезут, – сказал Ганцзалин. – Полезут и всех перебьют. Они на конях, мы пешком, убежать не сможем.

– И что в таком случае прикажешь делать? – хмуро осведомился надворный советник.

– Стоять до последнего, – решительно отвечал помощник. – Не отступать. Не сдаваться. Рвать глотки зубами. Утащить за собой на тот свет как можно больше врагов.

Надворный советник только поморщился. Утащить на тот свет как можно больше врагов – идея понятная, но малоутешительная. Ему пока еще хочется на этом свете побыть.

– А как? – резонно спросил Ганцзалин.

Надворный советник знал, как. Для этого достаточно им с Ганцзалином бросить желтугинцев и уйти в лес. Пока манегры будут истреблять приискателей, они уйдут далеко, заметут следы, их никто не догонит. Да и не станут манегры ради двух человек организовывать карательную экспедицию.

– Отличный план, – скривился помощник. – Я бы тоже такой придумал. Но ведь вы же сами первый ему не последуете.

Нестор Васильевич вздохнул: разумеется, нет. Что бы там ни было, нельзя бросать товарищей на погибель.

– Тогда предлагаю так, – деловито молвил китаец. – Сражаемся до последнего патрона, а там уже разбегаемся во все стороны, как тараканы. Если поймают, сделаем вид, что хотели сдаться в плен. Умирать, так с музыкой. Как вам такая мысль?

Загорский ничего не ответил, он внимательно вглядывался вперед, в сторону врага. Манегры медленно, но неуклонно продвигались вглубь леса и были уже в каких-нибудь двадцати саженях от них. Как ни медленно, однако, двигался враг, но перемещался он гораздо быстрее старателей, которые как раки, просто ползли задом на животах, стараясь не попасть в прицел какого-нибудь конника.

Но надворный советник, как ни странно, смотрел вовсе не на врага и даже не на желтугинцев, оказавшихся под его началом. Зорким своим, почти орлиным оком он выцеливал странный силуэт, трусивший по невидимой линии, разграничившей сейчас манегров и желтугинцев.

– Не может быть, – сказал он изумленно. – Буська!

Загорский не ошибся. Силуэт, наконец, выбежал из-за деревьев, которые скрывали его от человеческих глаз и оказался пушистым задиристым шаром, который немедленно и чрезвычайно сварливо облаял манегров.

– Ну, слава Богу, – с облегчением сказал Загорский. – Мы спасены.

Ганцзалин поглядел на хозяина с величайшим изумлением. Спасены? Он шутит? Как одна глупая собаченция может спасти всю их компанию?!

– Во-первых, Буся вовсе не глупая, она очень умна, – заметил Нестор Васильевич.

– А во-вторых?

Загорский не успел ответить, потому что один из манегров, раздраженный собачьим лаем, поднял винтовку к плечу и прицелился.

– Буся… – негромко сказал Загорский, как будто не голосом хотел передать собаке свой приказ, а телепатируя. – Буся, назад…

Но Буська не обратила внимания на телепатию и продолжала брехать чрезвычайно противно и даже вызывающе. Манегр нажал на спусковой крючок. Оглушительно грянул выстрел, и собака умолкла. Загорский и Ганцзалин увидели, как манегр свалился с лошади, а Буська сломя голову ринулась в чащу.

– Дурак собака стреляй, сам умирай, – раздался совсем рядом чей-то ворчливый голос

Они оглянулись. За спиной у них стоял старый Орокон, в руках у него было ружье.

– Ты спрашивал, что во-вторых? – отнесся Загорский к помощнику. – Во-вторых то, что Буська никогда не приходит одна… Здравствуй, Орокон.

– Мало-мало виделись, – отвечал старый охотник, зорко поглядывая вперед, где озлобленные манегры снова открыли стрельбу в сторону невидимого врага. Напуганные приискатели, которым уже совсем нечем было отвечать манеграм, только глубже зарылись в снег.

Ганцзалин покачал головой. Это все очень мило, конечно. Вот только как один старый охотник спасет их от отряда разъяренных манегров?

Он как в воду смотрел. Уже не сторожась, конники с криками и пальбой поскакали вперед, в лес, прямо на беззащитных желтугинцев.

– Дураки, однако, – с презрением заметил старый гольд. – Сначала голова думай, потом ружье стреляй. Голова нет, стреляй тоже нет.

– Беги, – перебил Загорский. – Беги, прячься, нам тут не уцелеть.

– Ничего, пуля есть, – самоуверенно отвечал Орокон.

Надворный советник даже рассердился на глупого гольда.

– Пули не помогут, – сказал он. – Их слишком много.

– Нас тоже мало-мало много, – загадочно отвечал старый охотник.

Что означают эти слова, Загорский и Ганцзалин поняли буквально через секунду. Из лесной чащи наперерез манеграм молча, как привидения, ринулись неведомые всадники. Их было раза в два меньше, чем манегров, однако те были явно не готовы к такой встрече, и в одну минуту таинственный отряд прицельной стрельбой уничтожил почти всех китайских конников. Оставшиеся в живых манегры в панике рванулись прочь и скрылись в чаще. Старатели лежали тихо, не зная, чего ждать от загадочных спасителей.

– Это кто такие? – ошеломленно спросил Ганцзалин у Орокона.

Вместо старика ответил Загорский, который успел разглядеть среди крепких мужских фигур маленькую и изящную женскую.

– Хаохани, – только и сказал он. – Данцзяфу.

И действительно, спустя минуту на крепких монгольских лошадках к ним подъехали Лань Хуа и Пэн Гун.

– Позвольте поблагодарить вас… – церемонно начал было надворный советник, но предводительница хунхузов прервала его.

– Как говорят у вас, русских, долг платежом красен, – сказала она, глядя с лошади на Загорского. – Вы спасли мою жизнь, я спасла вашу. Теперь мы квиты, мой долг исполнен.

– В таком случае, не знаете ли вы, что случилось с нашими товарищами, которые шли в конце колонны? – спросил Нестор Васильевич.

– Манегры всех перебили, – отвечала она. – Помочь им уже нельзя.

Загорский обхватил правой рукой левый кулак, поднял на уровень лица и, глядя на Лань Хуа, слегка наклонил голову. Благородная разбойница молча обхватила ладонью свой кулак и подняла на уровень груди. Потом она подхватила повод и, ударив пятками в бока свою лошадь, поскакала прочь – туда, где ждали ее братья-хунхузы. Ганцзалин провожал ее восхищенным взором. Пэн Гун, видя это, слегка ухмыльнулся.

– Ну, прощай, братец, – сказал он Ганцзалину. – И мой тебе совет: не пялься на чужих жен, заведи лучше собственную.

С этими словами он дал шпоры своему коню и поскакал следом за Лань Хуа.

Глава пятнадцатая. Человек с золотыми глазами

Благополучно перебравшись через Амур, Загорский и Ганцзалин вместе с остатками желтугинцев оказались в станице Игнашиной. И хоть для русских на этом главные злоключения закончились, оставшимся в живых китайским приискателям радоваться было рано.

Конные манегры и китайские солдаты начали бесчеловечную охоту за своими соотечественниками-старателями, бежавшими из Амурской Калифорнии. Хуже всего было тем, кто случайно попадался на дороге – их даже не задерживали, а попросту убивали, причем часто – самым варварским образом. Прежде, чем убить, людей нарочно подвергали жестоким мучениям: топтали лошадьми, кололи тупыми пиками, рубили тупыми саблями. Если у палачей было желание повеселиться, они привязывали человека к лошади, хлестнув плетью, пускали в галоп, и она бегала, таская за собой несчастного по земле, пока тот не погибал от мучений.

Пытаясь спастись от верной смерти, китайские желтугинцы перебирались через замерзший Амур на русскую сторону и прятались в русских станицах. Но и здесь их настигали китайские солдаты. Под предлогом поимки преступников они переходили границу и гонялись за несчастными по улицам русских станиц. Они выхватывали компатриотов из русской толпы, врывались в русские избы, где пытались прятаться приискатели, и выволакивали тех на улицу, где жесточайшим образом избивали, чаще всего – до смерти.

Манегры лазали по чердакам и сараям, обыскивали клети и везде находили несчастных, которых из человеколюбия и жалости прятали русские люди. После чудовищных пыток им обычно отрубали головы, а тела бросали где придется. Очень скоро оба берега Амура – китайский и русский – оказались усеяны обезображенными трупами. Не было никаких сомнений, что манегры не успокоятся прежде, чем не уничтожат последнего китайского старателя.

Тут, впрочем, коса нашла на камень. Традиционную китайскую психологию вполне отражала известная пословица: «моя хата с краю, я ничего не знаю». Если дело не касается китайца напрямую, он обычно не вмешивается и спокойно наблюдает за мучениями ближних и дальних, обращая это в разновидность развлечения. На этот же подход рассчитывали и китайские вояки, когда избивали и убивали китайцев на русской стороне. Но у подданных Российской империи на этот счет имелось свое мнение.

Возмущенные до глубины души, русские с отвращением и яростью глядели на происходящее и близки были к тому, чтобы восстать против наглых палачей. Однако, как это часто бывает, чтобы лавина обрушилась, нужен был всего только один камень, который бы привел ее в движением.

И таким камнем стал Ганцзалин. Выйдя из избы, в которой они с господином поселились после того, как перешли Амур, он увидел, как отделение китайских солдат тут же во дворе смертным боем бьет двух ни в чем не повинных старателей. Те, окровавленные, не сопротивляющиеся, лежали уже на земле и готовились отдать Богу душу, но их все равно избивали с каким-то особенно жестоким удовольствием.

Ганцзалин, и вообще не отличавшийся большим терпением, немедленно преисполнился праведного гнева и, схватив стоявшие тут же вилы, с такой яростью бросился на солдат, что те немедленно обратились в бегство и улепетывали так быстро, что очень скоро исчезли из виду.

Слух об этой славной виктории быстро разошелся по Игнашиной и стал тем самым камешком, который обрушил лавину народного гнева. Жители русских станиц и примкнувшие к ним русские приискатели поняли вдруг, что они на своей земле, где они хозяева, а вовсе не китайские манегры, пусть даже и вооруженные винтовками. Вследствие этого наглое китайское войско немедленно почувствовало на себе тяжелую длань русского мужика.

В день, когда состоялся бой Ганцзалина с китайскими солдатами, в той же Игнашиной манегры поймали трех китайских желтугинцев и по своему обыкновению начали их избивать и пытать. Но находившиеся поблизости казаки, похватавши колья, обратили в бегство вражеское воинство, а несчастных приискателей приняли под свою опеку и спрятали.

– Все это прекрасно, конечно, – заметил Загорский, выслушав Ганцзалина, – одно плохо: китайского старосту мы так и не нашли. А пока мы не нашли его, дело наше не может считаться законченным.

Найти Ван Юня, действительно, оказалось мудрено. За несколько дней они обошли всю немаленькую станицу и искали его в каждом доме, но никто не мог им указать верного места, где прячется староста.

– Соврал Прокунин, – угрюмо подытожил Ганцзалин. – Врет, как вшивый мерин.

– Во-первых, не вшивый, а сивый, – поправил его господин. – Во-вторых, не думаю, что Прокунин соврал. Скорее, перепутал, и Ван Юнь прячется не в Игнашиной, а в какой-нибудь другой русской станице.

Такое предположение помощнику совсем не понравилось. Выходит, им теперь придется обходить все окрестные станицы? Все не все, отвечал надворный советник, но ближайшие – наверняка. На очереди у них Амазар, Покровка и Албазин.

Начать решили с Амазара. За сравнительно небольшие по желтугинским меркам деньги наняли сани с возницей и не торопясь двинулись в избранном направлении.

– Я почему-то думаю, что Ван Юнь прячется именно там, – говорил Загорский, глядя в коричневую спину сидящего на козлах возницы и кутаясь в теплую желтую доху, которая выдал ему возница.

– Почему? – спросил Ганцзалин. – Игнашина ведь крупнее, богаче, основной товар в Желтугу шел именно оттуда.

Надворный советник отвечал, что именно поэтому. Игнашина звалась королевой Амурской Калифорнии, и первым делом именно туда направлялись многие приискатели. А вот Ван Юню, вероятно, удобнее было ездить в Амазар – дальше от Желтуги, зато спокойнее.

Судя по всему, до Амазара революционные веяния станицы Игнашиной еще не дошли, потому что, когда до станицы добрались Загорский с Ганцзалином, манегры и китайские солдаты чувствовали себя здесь вполне вольготно. Другое дело, что здесь они вели себя потише и напрямую в дома не врывались, а больше поглядывали по сторонам да пытались разговаривать с местными жителями – все больше при помощи жестов и исковерканной русской брани. Местные, впрочем, не изъявляли никакой охоты вступать в беседу с пришлыми, их не привлекала даже брань, и они упорно воротили нос.

Манегры, однако, не теряли боевого настроя и как ни в чем ни бывало продолжали свои рекогносцировки.

Оказавшись в Амазаре, Загорский рассчитался с возницей. Ганцзалин пытался забрать доху, говоря, что за те деньги, которые он заплатили, им должны бы отдать и сани вместе с лошадью, или требовал вернуть половину денег назад, но Загорский ему не позволил слишком уж разойтись.

– Перестань, – сказал он озабоченно, – дело слишком серьезное, чтобы крохоборствовать.

Помощник с большим сожалением выпустил из рук доху, назвал возницу хитрой мордой, которую черти непременно будут жарить на самых страшных сковородах и стал озираться по сторонам. Вокруг расстилались просторные улицы, за высокими заборами видны были крепкие деревянные и даже кирпичные дома в шесть, а то и восемь окон в ряд – ясно было, что станица живет зажиточно или, точнее сказать, богато. На горизонте, ближе к краю села, высилась колокольня.

– Как же мы его тут найдем? – озадачился Ганцзалин. – Манегры ищут желтугинцев, Ван Юнь наверняка забился, как таракан, в какую-нибудь щель. Даже если кто и знает, где его искать, ни за что не скажет.

– Напоминаю, что мы с тобой детективы, – отвечал Загорский. – А детективы отличаются тем, что для поиска используют в равной степени и глаза, и мозги. Если Ван Юнь давно здесь живет – пусть даже и с русской женщиной, дом он наверняка обустроил по китайскому типу. Это значит мы увидим некоторые приметы того, что тут живет китаец, даже если самого китайца не видать.

– Но тогда его могли найти манегры или китайские солдаты, – возразил помощник. – По тем же приметам.

Нестор Васильевич кивнул. Могли найти, а могли и нет. Для китайцев приметы китайской жизни привычны, так что они могут и не обратить на них внимания. А, кроме того, наверняка все видимые приметы Ван Юнь убрал с глаз долой. Едва ли при входе в дом он повесил благопожелательные надписи на китайском, а в доме на стене – китайский календарь. Нет, разумеется, ни на что подобное они рассчитывать не могут.

– Тогда как искать? – не понимал помощник.

– Скоро увидим, – загадочно отвечал Загорский. – Идем.

Но помощник почему-то помотал головой и остался стоять на месте.

– Можно без толку ходить по селу и зря топтать ноги, – сказал он. – А можно пошевелить мозгами и использовать их.

Надворный советник улыбнулся в ответ на столь неожиданное заявление: интересно было бы посмотреть, как Ганцзалин будет шевелить мозгами.

– Вы были у Ван Юня дома в Желтуге, – не смущаясь, сказал Ганцзалин. – Можно ли сказать, что это дом традиционного китайца?

– Вполне, – отвечал Нестор Васильевич, – там много всякой дешевой роскоши.

Помощник кивнул, очень довольный. Видел ли господин в доме китайского старосты разные амулеты и талисманы? Нестор Васильевич подтвердил догадку помощника – были там и талисманы: колокольчики ветра, зеркала с триграммами, компасы-чаши и другое в том же роде.

– А что это значит? – спросил Ганцзалин. И, не дожидаясь реакции надворного советника, сам же себе и ответил. – Это значит, что он верит в фэншуй. А раз он верит в фэншуй, он не поселится абы где, он найдет себе дом, самый правильный с точки зрения геомантии. Осталось только вычислить этот дом, исходя из правил фэншуя – и дело сделано.

Загорский выслушал помощника с явным интересом, однако покачал головой.

– Не хочу тебя расстраивать, дружище, но в русской станице китаец поселится там, где ему позволят, а не там, где он захочет. Так что дом придется искать, так сказать, вручную, без дедукции или даже индукции.

Ганцзалин был очень недоволен, что его блестящий план оказался с ходу отринут хозяином, но крыть ему оказалось нечем: Загорский, безусловно, был прав. И хотя Прокунин сказал им, что Ван Юнь живет у русской женщины, однако имя этой женщины было им неизвестно.

После этого начались трудные и продолжительные поиски. Они заходили в дома под тем или иным предлогом, надворный советник быстро оглядывал обстановку, затем косвенными вопросами пытался натолкнуть хозяев на нужный разговор. Очень осторожно Нестор Васильевич расспрашивал, нет ли тут китайских менял: он, дескать, хочет продать золото, и слышал, что китайцы дают более выгодную цену.

Однако жители станицы, напуганные приходом манегров и китайских солдат, в разговоры входили с трудом и норовили поскорее сплавить случайных гостей с глаз долой.

Возле очередного дома они увидели, как несколько манегров взяли в оборот молодого китайца – видимо, как раз из числа желтугинских старателей. Один из манегров, бросив старателя лицом в снег, наступил коленом ему на спину, двое других вязали ему руки. Китаец не сопротивлялся, только негромко ныл на одной ноте, охваченный смертным страхом.

Ганцзалин по привычке хотел было вмешаться, но Загорский остановил его.

– Местные жители не настроены биться с манеграми – и это очевидно, – шепнул он. – Ты хочешь, чтобы мы с тобой в одиночку сражались со всеми собравшимися здесь манеграми? У них винтовки, а у нас нет даже пистолетов. Если нам очень повезет, мы сможем удрать отсюда, но дела своего мы не выполним.

– Они убьют его! – в голосе помощника послышалась ярость.

Нестор Васильевич отвечал, что, если бы манегры хотели убить, они бы уже это сделали. Однако они почему-то решили взять несчастного живьем, а это значит, у него есть шансы спастись. А вот у них таких шансов не очень много. Не говоря уже о том, что Ганцзалин и сам китаец, а в оборот его не взяли только потому, что ни манерами, ни одеждой он не похож на приискателей, а еще потому, что с ним рядом он, Загорский – во-первых, человек явно русский, во-вторых, производящий впечатление значительного лица.

Сказавши так, надворный советник увлек помощника за собой в ближайший же дом. Никого не встретив в сенях, они прошли в горницу. И тут, наконец, им улыбнулась удача. В горнице им навстречу поднялась со стула дородная русская баба лет сорока с тревожным лицом.

– Он здесь, – сказал Нестор Васильевич, глядя прямо перед собой.

Ганцзалин с изумлением поглядел на господина: как это он по одному виду женщины понял, что Ван Юнь живет именно здесь? Однако Загорский смотрел не на хозяйку, он смотрел вперед – туда, где возле дальней стены стоял теплый кан.

Хозяйка, которую звали Мария Александровна, рассмотрев пришельцев, перешла в наступление.

– Чего надобно? – сказала она с нарочитой суровостью. – Ходят тут всякие! Ходят и ходят, а чего ходят, сами не знают.

– Исполать, хозяюшка, – неожиданно елейным тоном заговорил Загорский. – Мы к вам по делу.

– Какому-такому делу? Не знаю никакого дела! – отрезала женщина. – Вот, как говорится, Бог, а вот порог!

– Мы с золотом пришли, – как ни в чем ни бывало продолжал надворный советник, не выказывая видимого желания покинуть дом. – Золото Ивану продать хотим. Знаем, что дает справедливую цену.

– Какое еще золото, не знаю никакого Ивана, – Мария Александровна нахмурилась: видно было, что разговор, которого она изо всех старалась избежать, с каждой секундой становится для нее все неприятнее.

Загорский любезно отвечал, что Иван – это китайский староста Ван Юнь, им известно, что он скупает золото и живет прямо здесь, в доме у доброй хозяюшки. Секунду Мария Александровна, прищурясь, разглядывала надворного советника, потом вдруг зычно крикнула.

– Андрей, подь сюды! Андрей Георгиевич, подь, говорю!

На зов из соседней комнаты выглянул мужчина. Только это оказался почему-то не Ван Юнь, которого ждали Загорский и Ганцзалин, а русопятый компатриот надворного советника. Это был человек выше среднего роста, мосластый, когда-то, вероятно, могучий, а ныне подточенный неведомой болезнью. Кудрявые светлые волосы, синюшное лицо, мешки под глазами, сами глаза мутно-желтые, как бывает при запущенной желтухе.

– Чего тут? – сказал он, окидывая незваных гостей быстрым недоброжелательным взглядом.

– Вот, Андрюшенька, явились, – кивнул в их сторону женщина. – Ивана ищут, золота им какого-то подавай.

– Никакого золота тут нету, проваливайте, – велел тот без всяких околичностей и для убедительности добавил еще пару матерных слов.

– Нехорошо вы гостей встречаете, неприветливо, – укоризненно заметил ему надворный советник.

– Как хотим, так и встречаем, – грубо проговорил Андрей Георгиевич, подходя вплотную к Загорскому и вызывающе глядя ему в лицо своими желтыми глазами. От ярости глаза эти сверкали и казались теперь не просто желтыми, а золотыми, словно отразились в них все соблазны Амурской Калифорнии.

Загорский с сожалением развел руками – хозяин, как говорится, барин. И если их не хотят тут видеть, и разговаривать с ними не хотят, им ничего другого не остается, как остаться в доме без разрешения хозяев.

В золотых глазах Андрея Георгиевича мелькнула злоба пополам с изумлением. Не тратя больше времени на пустые препирательства, он молча поднял над головой надворного советника могучий костистый кулак, однако опустить его не успел. Загорский произвел очень быстрое, едва заметное движение, вследствие чего строптивый Андрей Георгиевич беззвучно осел и мешком опустился прямо на руки подоспевшего Ганцзалина.

– Ох… – негромко охнула хозяйка, отступая, и глаза ее сделались совершенно круглыми. – Ой, люди добрые, что же это? Убивают?

Последнее слово она произнесла с вопросительной интонацией, как будто сама еще не была уверена в том, что же это такое на самом деле вокруг творится.

– Убиваем, – злорадно осклабился Ганцзалин, но надворный советник бросил на него укоризненный взгляд: никого они не убивают, им просто нужно поговорить с Ван Юнем.

– Кричать буду, – отступая назад, предупредила Мария Александровна.

Загорский отвечал, что кричать она может, сколько угодно, вот только на крик ее в дом ворвутся манегры, которые перевернут тут все вверх дном, и найдут Ван Юня. И уж они с ним церемониться не станут: отвернут ему голову, а за компанию и самой хозяюшке, и знакомому ее, Андрею Георгиевичу. Они же с помощником – вполне мирные люди и никого не тронут. Им нужно просто поговорить с Ван Юнем – и, может быть, разговор этот спасет ему жизнь.

Но хозяйка, видимо, получила строгие указания и решила стоять насмерть. Немного ободренная мягким голосом Нестора Васильевича, она подбоченилась и в очередной раз заявила, что никакого Ван Юня она знать не знает, а за избиение человека придется им отвечать по закону.

– Ответим, если случится, – не возражал надворный советник и, решительно отодвинув с дороги хозяйку, перешел в соседнюю комнату, пока Ганцзалин вязал бесчувственного Андрея Георгиевича и затыкал рот ему кляпом – разумеется, из самых лучших побуждений.

Оказавшись во второй комнате, Загорский сначала просто обвел ее взглядом, а уж потом приступил к быстрому, но тщательному осмотру. Он заглянул под кровать, обревизовал стоявший в углу шкаф, и осмотрел даже шторы на окнах. Не найдя тут ничего для себя интересного, надворный советник приступил к большому сундуку, который располагался в дальнем углу и был накрыт красным домотканым покрывалом.

– Думаете, он внутри? – спросил помощник.

– Уверен, – отвечал Нестор Васильевич.

Ганцзалин решительно сдернул покрывало с сундука, хозяйка ойкнула, но препятствовать не решилась. Сундук оказался заперт на висячий замок.

– Замок, – раздумчиво проговорил Ганцзалин. – Если внутри человек, зачем запирать сундук на замок?

– Чтобы остальные не догадались, что внутри – человек, – пожал плечами надворный советник. – Ей же Богу, Ганцзалин, ты меня удивляешь, это же так очевидно.

– Но как же он дышит?

– Если бы ты мог увидеть заднюю стенку сундука – ту, которая ближе к стене, ты бы заметил там небольшие отверстия для поступления воздуха, и лишний раз убедился бы в правоте нашей догадки…

Но Ганцзалин не стал ворочать сундук и косвенным образом убеждаться в правоте их отгадки. Он просто протянул руку к хозяйке ладонью вверх.

– Ключ, – сказал он.

Та по обыкновению пыталась было противиться, но, когда Загорский в двух словах объяснил ей, что, если они начнут ломать сундук топором, тому, кто находится внутри, придется очень несладко, быстро выдала Ганцзалину ключ.

Ганцзалин открыл сундук, а надворный советник немедленно заглянул внутрь. На дне сундука, слегка прикрытый одеждой, скрючившись в три погибели, лежал китайский да-е Ван Юнь.

– Добрый день, Ван-ся́ньшэн, – по-китайски проговорил Загорский с самым любезным видом. – Давненько мы с вами не виделись, не так ли? Вылезайте, побеседуем.

Видя, что прятаться дальше бессмысленно, Ван Юнь с робкой и приниженной улыбкой полез наружу. Выбравшись, он с упреком поглядел на хозяйку. Надворный советник, однако, заметил, что Мария Александровна тут не при чем, она держалась до последнего. Поняв очень скоро, что ни бить, ни убивать его, кажется, не собираются, китайский староста немного приободрился.

– Я ни в чем не виноват, – заговорил Ван Юнь, и в голосе его даже послышалась некоторая претензия.

Надворный советник осведомился, зачем же, в таком случае, он залез в сундук, что бы там делать ни в чем не повинному человеку? Ван Юнь отвечал, что он прятался от манегров, которые по всему Амуру вылавливают китайских старателей, бежавших из Желтуги.

Пока он переговаривались, за стеной послышался легкий шум. Услышав его, хозяйка дома попыталась выйти в соседнюю комнату. Однако попытка эта была немедленно пресечена Ганцзалином.

– Куда? – сказал он, как обычно без особенных церемоний заступая дорогу женщине.

– Мне до ветру, – отвечала та с легким возмущением.

Китаец только ухмыльнулся в ответ, однако Загорский заметил, что нельзя заставлять женщину терпеть физические неудобства.

– Пропусти ее, – велел надворный советник. – А заодно перетащи-ка сюда этого драчливого господина. И помните, сударыня, если вы поднимите шум, сюда явятся манегры, а они уж точно никого не пощадят.

Ганцзалин, не переставая ухмыляться, исчез, но спустя несколько секунд снова появился, волоча за собой, как куль с картошкой, злополучного Андрея Георгиевича. Тот уже пришел в себя и яростно мычал и вращал глазами в тщетных попытках освободиться.

– Вытащить кляп? – спросил помощник.

Господин, однако, покачал головой. Судя по всему, пленник их – человек не в меру словоохотливый и своими въедливыми замечаниями может испортить всю их доверительную беседу. Так что пусть пока лежит, как есть. А если будет пытаться сбежать или начнет слишком уж шуметь, пусть Ганцзалин слегка пристукнет его по голове – не до смерти, конечно, но так, чтобы восчувствовал.

Довольный помощник весело оскалился и занес над головой пленника кулак. Тот немедленно прекратил вертеться и угрюмо замолк.

– Итак, как говорят французы, вернемся к нашим баранам, – и надворный советник обратил благожелательный взгляд на Ван Юня, который ерзал перед ним на табуретке. – Что вы можете нам рассказать относительно фальшивых червонцев, которые вы распространяли в Желтуге?

Китаец отчаянно закрутил головой.

– Ничего не знаю, никаких червонцев не видел, – решительно отвечал он.

– А я вот видел, – заметил Загорский. – Видел целый склад в лавке менялы Юй Лучаня.

Ван Юнь отвечал, что это червонцы менялы, он к ним никакого отношения не имеет.

– А Юй Лучань утверждал, что фальшивками снабдили его вы, и вы же заставили ими расплачиваться с русскими приискателями.

– Он врет! – яростно закричал Ван Юнь. – Он все врет, я тут не при чем!

Загорский кивнул. Что ж, если все так, зачем же господин Ван пытался убить его, Загорского, и скормить лесным зверям? Староста отвечал, что он просто испугался. Он решил, что господин Загорский – обычный грабитель и сейчас заберет у менялы все его золото. А поскольку он, Ван Юнь, староста и отвечает за порядок в китайском поселении, он не мог просто так взять и попустить свершиться такому ужасному преступлению. Что же касается съедения дикими зверями, то это идея менялы, сам староста о ней ничего не знал.

– Понятно, – сказал надворный советник, – понятно. Значит, о фальшивых червонцах ничего не знаете и в глаза их не видели? А что вы скажете на это?

И он, подойдя к сундуку, опустил в него руку, немного порылся в его недрах и вытащил оттуда пачку десятирублевых купюр. Онемевший староста глядел на него со страхом.

– И таких пачек там, в сундуке, довольно много, – продолжал Загорский.

Ганцзалин взглянул на господина с интересом: как же он узнал, что в сундуке деньги?

– Простая хитрость, известная любому контрабандисту, – отвечал надворный советник. – Сундук показался мне мелковатым, такое случается, когда у него имеется двойное дно. Господин Ван устлал дно сундука фальшивыми деньгами, прикрыл их, а сам поместился сверху. И это тоже было ошибкой.

– Как гласит народная мудрость: не клади все яйца в одни штаны, – очень довольный, заключил помощник.

Тут, однако, в себя пришел Ван Юнь и завопил, что он не при чем, это не его дом, он здесь просто прятался, а откуда в сундуке взялись деньги, надо спрашивать не его, а хозяйку дома. Несколько секунд надворный советник с некоторым изумлением разглядывал старосту, потом покачал головой. Судя по всему, достопочтенный Ван ни в чем не признается, даже если его пытать раскаленным железом. Что ж, в таком случае он сам расскажет, как было дело. Так сказать, продемонстрирует следственную логику в действии.

– Как ты помнишь, друг Ганцзалин, когда мы установили, что фальшивые червонцы распространяет староста, который при этом сильно рискует, я предположил, что речь тут идет не только о выгоде, но и о некоем далеко рассчитанном плане, – начал Нестор Васильевич. – Подозрения мои укрепились тем фактом, что фальшивки распространялись только среди русских приискателей – как правило, тех, которые покидали Желтугу…

После небольшого размышления Загорскому стало ясно, что староста – лишь звено в цепи, он и сам сбывает фальшивые червонцы под давлением. Однако кто мог заставить его заниматься таким неблаговидным и опасным делом? Очевидно, только человек, имеющий большую власть, чем он сам. Поначалу подозрение надворного советника пало на Фассе, но последующие события показали, что он ошибался, и президент Амурской Калифорнии тут не при чем. Впрочем, Загорский и сам бы отказался от этой версии ввиду явных логических противоречий.

Когда он думал о ней, у него почти сразу возникли вопросы. Если фальшивые деньги распространял Фассе, то зачем он привлек к этому делу китайцев? Откуда он брал эти самые фальшивые деньги? И, наконец, почему он распространял эти деньги только среди русских? Таким образом, эта версия не выдерживала критики.

И тогда мысль надворного советника повернулась в другую сторону. Он по-прежнему держался того мнения, что Ван Юнь влез в это дело потому, что ему кто-то приказал. Но если это не был президент Желтуги, то кто еще это мог быть? Ответ очевиден – официальные китайские власти.

При этих словах Ван Юнь вздрогнул и глаза его наполнились ужасом. Загорский, который внимательно следил за выражением его лица, кивнул удовлетворенно: он угадал. Итак, в это сомнительное предприятие вовлекли старосту китайские власти. Как известно, все китайцы, работавшие в Желтуге, были объявлены императрицей Цыси вне закона, и их в перспективе ждала мучительная казнь. Правда, Ван Юню пообещали прощение, но для этого он должен был исполнить хитрый план цицикарского амбаня. План этот родился совершенно неожиданно, однако не на пустом месте.

В течение многих месяцев Желтугинская республика существовала на территории императорского Китая, причем существовала совершенно незаконно. Населявшие ее старатели добывали золото самым хищническим образом, тем самым фактически грабя Поднебесную. Все попытки китайской администрации прекратить существование Амурской Калифорнии проваливались. Уговоры и даже запугивание руководства Желтуги не давали эффекта. Попытки договориться с русскими властями, чтобы те подействовали на русских приискателей, тоже ни к чему не привели: приамурский генерал-губернатор умыл руки, заявив, что не полномочен распоряжаться на китайской земле.

При этом правительство Цыси постоянно давило на местного амбаня, требуя не мытьем, так катаньем уничтожить Амурскую Калифорнию. В первый раз амбань послал войска против Желтуги еще два года назад. Однако в последний момент убоялся начинать военные действия, увидев, что в республике живет больше десяти тысяч человек и почти каждый – вооружен.

Тем не менее, вопрос надо было как-то решать. И вот тогда китайский амбань вместе со своими советниками придумал дьявольский план. Они решили наводнить русский рынок фальшивыми червонцами – и тем погубить Желтугу.

– Но какая связь между уничтожением Желтуги и фальшивыми деньгами? – удивился Ганцзалин.

– Связь простая, – отвечал Нестор Васильевич, лукаво поглядывая на китайского старосту, который, слушая Загорского, открыл рот и, кажется, закаменел в такой позе. – Китайцы решили источником распространения фальшивок сделать Амурскую Калифорнию. Китайский меняла Юй Лучань, подстрекаемый нашим другом Ван Юнем, по выгодной цене скупал золото у русских приискателей. Он расплачивался с ними фальшивыми червонцами, которые, очевидно, типографским способом производил китайский амбань. Эти червонцы пересекали Амур и расходились по всей России.

Расчет у амбаня был простой. Русская полиция обнаружит фальшивки, начнет расследование и шаг за шагом доберется до Амурской Калифорнии. Поняв, что непризнанная республика стала источником фальшивых денег, русское правительство сотрет эту самую Калифорнию в порошок, совершенно не смущаясь тем, что расположена она на китайской территории.

– Несмотря на всю оригинальность замысла, затея оказалась вовсе не такой глупой, как можно подумать, – заметил надворный советник. – Однако китайские власти не учли одной вещи – сугубой неповоротливости наших блюстителей закона. Фальшивые червонцы вбрасывались на русскую землю партия за партией, но реакции на это не было никакой. Нет, когда-нибудь, конечно, наши бравые полицейские добрались бы и до Желтуги. Но когда бы это случилось? Спустя десять лет, двадцать, может быть, сто?

– Улита едет – никогда не приедет, – как всегда, пословицей высказался Ганцзалин.

– Что-то в этом роде, – согласился Загорский. – Поняв это, китайский амбань решил плюнуть на свой хитроумный план с червонцами и просто снести Желтугу силой. Первая удачная попытка разогнать республику случилась летом 1885 года, вторая – уже сейчас. Разумеется, амбань потерял к истории с фальшивыми деньгами всякий интерес, однако Ван Юнь с менялой продолжали обменивать фальшивые червонцы – не пропадать же, в самом деле, добру. Ван Юнь так был охвачен жадностью, что даже поволок червонцы с собой через границу, прямо в Россию. Здесь он надеялся обменять их на золото и только потом вернуться в Китай, где ему за его труды было обещано помилование. Именно жадность почтенного да-е позволила нам взять с поличным сначала менялу, а потом и самого старосту. И поскольку преступление он совершил против Российской империи, судить его будут не по китайским, а по нашим, российским законам. Как, кстати, и лежащего перед нами загадочного Андрея Георгиевича, который не только фальшивки распространял, но и убил революционера Забелина, дело которого расследует наш друг Николас. Но, впрочем, всеми этими деталями будем заниматься уже не мы, а те, кому положено по службе. Однако скажу прямо: ничего хорошего господина Ван Юня тут не не ждет. Пожизненная каторга в лучшем случае. А поскольку каторга в России – дело очень тяжелое, то и жизнь у него будет совсем короткая.

И он вперил тяжелый взор в китайского старосту. Тот некоторое время открывал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыба, и вдруг сказал:

– Нет!

– Что – нет? – нахмурился Загорский.

– Ничего нет, – отвечал Ван Юнь. – То, что вы говорили, ничего не так.

Надворный советник крякнул от неожиданности и перевел взгляд на Ганцзалина. У того, однако, у самого был озадаченный вид.

– Ничего не так, – повторил Нестор Васильевич. – То есть фальшивки сбывались не только русским?

– Только русским, – кивнул староста.

– Может быть, все дело организовал не амбань?

– Амбань, амбань, – закивал Ван Юнь.

– Что же, в таком случае, не так в моей версии?

Староста заморгал глазами и как-то хитро улыбнулся. Он готов сказать господину, что не так в его предположениях, если тот обещает не отдавать его русским властям. Он, Ван Юнь, очень не любит каторгу, он от каторги может даже умереть. Поэтому он все скажет, но только если не будет каторги.

Загорский посмотрел на Ганцзалина.

– Что скажешь? – спросил он, переходя на английский язык, так, чтобы их точно никто не понял – ни Ван Юнь, ни хозяйка, ни злосчастный Андрей Георгиевич. – Говорит он правду или просто пытается извернуться?

– Черт его знает, – помощник пожал плечами. – Мы, конечно, можем оставить дело, пусть дальше полиция с ними разбирается.

Надворный советник покачал головой: нет, так не годится. Если они не узнают правду, вся история может повториться, только вместо Ван Юня будет какой-то другой фальшивомонетчик. Если же Ван Юнь им все объяснит, тогда Россия будет застрахована от подобных неприятностей в будущем.

– Предлагаете его отпустить? – спросил Ганцзалин.

– Ну не совсем отпустить, – отвечал Нестор Васильевич. – Человек он ушлый, ловкий и вполне может сбежать, не спрашивая нашего разрешения. Нам сейчас гораздо важнее узнать всю правду об этом деле, чем загнать этого жулика на каторгу.

Помощник только руками развел: хозяин – барин. Надворный советник кивнул головой и повернулся к Ван Юню.

– Ну, – сказал он, снова переходя на китайский, – рассказывайте.

Из дальнейшего рассказа китайского старосты выяснилось, что Загорский переоценил политическую ловкость цицикарского амбаня. Тот, действительно, с самого начала существования Желтуги испытывал сильное давление со стороны Пекина. Императрица требовала, чтобы существование незаконных приисков было прекращено, а сами прииски вместе с золотом перешли бы в полное и окончательное ведение китайской короны.

Вопрос: почему амбань никак не мог выполнить повеление императрицы? Ответ – он не мог, он не хотел. В существовании Желтуги был у амбаня свой шкурный интерес. Хитроумный чиновник решил нажиться на Амурской Калифорнии и стал скупать золото, которое намывали там приискатели, чтобы потом продавать его по более высокой цене. Однако по-настоящему развернуться он не мог, поскольку денег у него было недостаточно. И тогда он решил печатать фальшивые русские червонцы и уже их отдавать за золото. В укромном уголке подвластной ему провинции он обустроил типографскую фабрику – и дело пошло.

– А почему русские, почему не китайские юани? – спросил Загорский.

Потому, отвечал староста, что за фальшивые русские деньги китайскому амбаню ничего не будет, а за фальшивые юани с него бы сняли голову, если бы это стало известно. Вот поэтому печатались исключительно русские деньги. И именно поэтому амбань так долго не мог справиться с Желтугой – потому что, как только он бы ее разогнал, золотой ручей, текущий ему в карман практически бесплатно, немедленно бы иссяк.

Впрочем, этим летом давление на амбаня со стороны центральной китайской власти достигло предела, и он вынужден был изобразить разгон Желтуги. Однако, разогнав республику и сообщив об этом в Пекин, он проявил хитрость: не взял прииск под охрану, вследствие чего приискатели очень скоро вернулись обратно. Но ближе к зиме выведенная из себя императрица объявила, что если Желтуга не будет уничтожена, амбаня снимут с должности и отдадут под суд. Так что пришлось ему взяться за дело всерьез, и тут уже никакие письма ничего не могли изменить.

– Замечательно, – сказал Загорский, который с большим интересом слушал рассказ старосты. – Вот видишь, мы с самого начала двинулись в правильном направлении, но время уточнило некоторые детали.

– Что будем делать со всей этой публикой? – осведомился Ганцзалин по-английски, неприязненно оглядывая лежавшего на полу Андрея Георгиевича и Ван Юня, который, пока рассказывал, кажется, немного успокоился и перестал, наконец, дрожать.

– Я полагаю, мы доставим этих двоих к уряднику, – отвечал Загорский.

– Только двоих? – осведомился помощник. – А как же баба?

Надворный советник заметил, что задерживать Марию Александровну у них нет оснований, если полиция пожелает, она позже сделает это сама. Итак, они поведут этих двоих в полицию.

Ганцзалин нахмурился: они же обещали Ван Юню не сдавать его властям.

– У нас нет никакой законной возможности исполнить это обещание, – развел руками Нестор Васильевич. – Однако не все тут зависит от нас. Вероятно, манегры, которые здесь повсюду, увидят, что мы ведем китайца. Наверняка они на нас нападут и отобьют у нас господина старосту. Противостоять им мы не сможем, потому что оружия у нас нет. Но уж этого золотоглазого господина мы наверняка доставим к уряднику, я дам ему подробные указания, как поступить дальше – и дело будет закрыто.

Помощник кивнул. Однако видно было, что его все еще что-то волнует.

– А манегры не убьют Ван Юня? – спросил он озабоченно. – Они многих приискателей поубивали.

– Уверен, что нет, – отвечал Загорский. – Ван Юнь – не просто приискатель, он староста. Его наверняка доставят в ямынь и будут судить показательным судом. Остается только надеяться, что китайский суд будет достаточно гуманным и сохранит ему жизнь…

* * *

Вечерело. Загорский и Ганцзалин стояли на окраине станицы, разглядывая живописные приамурские горизонты.

– Неплохо бы нам обзавестись пистолетами, – заметил надворный советник. – Места здесь дикие, много лихих людей, особенно сейчас.

Помощник немедленно вытащил из кармана револьвер и показал его господину.

– Где ты его взял? – удивился тот.

– Пока вы беседовали со старостой, немного осмотрелся в доме, – отвечал очень довольный Ганцзалин.

– Значит, ты его попросту стащил? – укоризненно спросил надворный советник.

– Не стащил, а изъял, – уточнил помощник. – На каторге нашему золотоглазому пистолет все равно не понадобится, да и не пустят его туда с пистолетом. Кстати, о каторге. Как вы поняли, что Ван Юнь прячется именно здесь?

Нестор Васильевич отвечал, что это было совсем несложно. Китаец может прожить без дуйляней при входе, без талисманов фэншуй, даже без алтаря с табличками предков. Но без теплого кана, особенно на севере, прожить он не способен. На севере кан – это отец и мать китайца.

– Русская изба, – продолжал Загорский, – была приспособлена под надобности Ван Юня. К печке, к которой китайцы непривычны, он добавил еще и кан. Мне сразу стало ясно, что тут живет китаец. Я, конечно, не мог быть уверен, что это именно наш староста. Однако, когда ко мне вышел Андрей Георгиевич, все сомнения мои отпали.

– Почему? – изумился помощник.

– Потому что он – убийца Забелина. Тот самый, которого мы искали в Нижнем.

– Но как вы это поняли?

– По приметам, которые сам и вычислил.

Некоторое время они молчали, каждый думал о чем-то своем.

– Знаете, чего мне больше всего жалко во всей этой истории? – спросил вдруг китаец.

Надворный советник посмотрел на него с интересом: чего же?

– Амурскую Калифорнию, – отвечал Ганцзалин. – Было в этой республике что-то особенное, чего я раньше не встречал. Или мне это только показалось?

Нестор Васильевич улыбнулся. Ну, разумеется, было. В ней были свобода и самоуправление, то есть то, чего не встречали они ни в Европе, ни в России, ни, подавно, в Китае.

– Вы правы, – кивнул помощник. – Свобода и самостоятельность. Именно этого ощущения мне жалко. Как думаете, может быть, Амурская Калифорния еще возродится?

Загорский пожал плечами: может, и возродится. Но только не здесь.

– Почему? – в голосе Ганцзалина слышалось искреннее огорчение.

– Потому что Россия – не Америка, а Китай – тем более, – отвечал надворный советник. И подумав, добавил. – Впрочем, может быть, оно и к лучшему.

Солнце опустилось за горизонт и станицу охватили синие сумерки.

– Ну, и куда теперь? – наконец спросил Ганцзалин. – Домой, в Петербург?

Загорский не торопился отвечать. Помощник поглядел на господина внимательно, и лицо его сделалось озабоченным.

– Знаешь, о чем я думаю? – внезапно спросил Загорский.

– Догадываюсь, – сердито сказал Ганцзалин. – Вы думаете, что если сесть сейчас на какой-нибудь пароходик да поплыть вниз по Амуру, то довольно скоро окажешься в Благовещенске, там уже недалеко до Харбина, а уж оттуда и до Пекина рукой подать… Каких-нибудь две с половиной тысячи верст, гораздо ближе, чем до Петербурга.

Загорский засмеялся.

– Осуждаешь меня?

– Конечно, осуждаю. Это же чистое ребячество, – помощник был явно недоволен.

Загорский покачал головой, глаза его затуманились.

– Я так давно не был в Пекине, не видел учителя, братьев по школе. Когда еще выдастся такой случай? Ведь ты совершенно прав, две с половиной тысячи верст – это же на самом деле очень близко. Гораздо ближе, чем до Санкт-Петербурга. Буквально рукой подать.

– У нас даже паспортов при себе нет, – Ганцзалин все еще надеялся, что господин передумает.

– В Благовещенске выправим, все-таки я – дипломат, а ты – мой помощник. Телеграфируем его превосходительству, он все устроит.

Ганцзалин решил прибегнуть к последнему аргументу.

– У нас даже ехать не на что, у нас кончились все деньги.

– А ты разве не прихватил с собой немного червонцев из сундука Ван Юня? – удивился Загорский.

– Ничего я не прихватывал, они же фальшивые, – проворчал помощник.

– Не узнаю тебя, дружище, ты, кажется, теряешь хватку, – покачал головой надворный советник. – Впрочем, не беспокойся, меня, как обычно, любит Фортуна. Перед тем, как мы расстались с Прокуниным, он подарил мне мешочек с золотом, добытым в Желтуге.

– С чего вдруг такие подарки? – подозрительно осведомился Ганцзалин.

– На память о Желтуге. Все-таки мы не так мало сделали для ее граждан, особенно в последние дни.

Сказав это, надворный советник решительно двинулся вперед, туда, где они оставили сани, когда днем въезжали в станицу.

– А велик ли мешочек? – неожиданно заинтересовался помощник.

– На дорогу до Пекина и обратно как раз должно хватить…

И Нестор Васильевич прибавил шагу, как будто увидел уже на горизонте знакомые очертания китайской столицы, дом учителя и даже сам Запретный город, где плела свои сети хитроумная императрица Цыси.

Примечания

1

То есть в Александровском губернском дворянском банке.

2

Хунхузы (кит. хунхуцзы, краснобородые) – члены организованных банд, действовавших в Северо-Восточном Китае, также на прилегающих к Китаю территориях российского Дальнего Востока, Кореи и Монголии во второй половине XIX – первой половине XX веков.

3

Скрадывать – подстерегать, подкрадываясь.

4

Плюсквамперфект – в грамматике это так называемое «давно прошедшее время».

5

Русский фунт в те времена составлял примерно 400 грамм.

6

Синекура – здесь имеется в виду хорошо оплачиваемая должность, не требующая особенных усилий.

7

Амбань – титул высших чиновников династии Цин. В данном случае речь идет о наместниках высшей власти, губернаторах и градоначальниках.

8

2,1 метра в высоту.

9

Беленькая – то есть ассигнация в 25 рублей.

10

То есть 8,5 метра на 8,5.

11

2,1 метра в высоту.

12

Ходя, от китайского «хоцзя», молодой человек – в то время в России общее название для любого почти китайца.

13

Вайгуйцзы (кит.) – иностранный черт, враждебное прозвище иностранцев в Китае.

14

Ли – китайская мера длины, в те годы составлявшая чуть больше полукилометра.

15

Сяохо (кит. разг.) – парень, молодой человек.

16

Лю Бэй – героический полководец эпохи Троецарствия.

17

罗马 (Luóma) – Рим.

18

凯撒 (Kaisa) – Цезарь. В данном случае – Гай Юлий Цезарь.

19

Ганцзалин, как обычно, коверкает поговорки, очевидно, имея в виду «Шерше ля фам» – «Ищите женщину».

20

Улы – обувь.

21

Вайгожэнь (кит.) – официальное слово для обозначения иностранца в Китае.

22

Лаовай (кит.) – что-то вроде «старина иноземец», несколько пренебрежительное именование иностранца в Китае.

23

Воленс-ноленс (лат.) – волей-неволей.

24

Ганцзалин тут перевирает поговорку «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день».

25

Вес одной унции золота в разное время в разных странах колебался около 30 граммов.

Content

Анонимус
Калифорния на Амуре

Глава первая. Жандарм и дипломат

Глава вторая. Революционные червонцы

Глава третья. На мушке у президента

Глава четвертая. Соблазнительное предложение

Глава пятая. Закон Моисея на приисках

Глава шестая. Тигроловы

Глава седьмая. В гостях у китайского старосты

Глава восьмая. Краснобородые бандиты

Глава девятая. Одна знакомая гимнастка

Глава десятая. Смертельное рандеву

Глава одиннадцатая. Волчья орхидея

Глава двенадцатая. Опять англосаксы

Глава тринадцатая. Разговор по душам

Глава четырнадцатая. Китайский ультиматум

Глава пятнадцатая. Человек с золотыми глазами

Примечания