Джилли Макмиллан

Няня

Gilly Macmillan

The Nanny

* * *

Copyright © Gilly Macmillan 2019

First published in Great Britain by Century in 2019

© Тулаев В. Н., перевод на русский язык, 2022

© Оформление. Т8 Издательские технологии, 2023

© Издание на русском языке. ООО «Издательство „Омега-Л“», 2023

* * *

Посвящается Хелен Хеллер, выдающемуся агенту, непререкаемому авторитету в мире моды, наставнику по семейным отношениям и просто другу.

Эта книга – для тебя.

Темные воды смыкаются над упавшим за борт телом, и лодка, слегка качнувшись, вновь застывает на гладкой поверхности. Женщина, сидящая в лодке, выжидает еще пару минут, пока озеро не успокоится. Гробовую тишину нарушает лишь ее тяжелое дыхание. Наконец она берет весла и решительно гребет к берегу. Боже, как болят руки…

Не верится, что пришлось на такое пойти. Ненавижу себя…

Вот и лодочный ангар. Она тихо заплывает внутрь, вылезает на подмостки и, внимательно смотря под ноги, идет в Лейк-Холл. Устала…

Господи, какая холодная нынче вода. Жаль, что вот так заканчивается человеческая жизнь. Что делать, другого выхода не было.

Она тихонько проскальзывает в дом, а поднявшийся над озером ветерок покачивает ветви плакучих ив, заставляя их танцевать над черной гладью ночного озера.

Завороженно смотрюсь в зеркало, отражающее гротескную раскрашенную маску. Кто я? Вот эта размалеванная кукла или женщина, чья суть скрыта под толстым слоем грима?

Чему теперь верить? Кому доверять?

Дверь тихо открывается, и в зеркале за моим плечом всплывает круглое личико дочери с яркими васильковыми глазами. Милая, невинная девочка…

Не хочу, чтобы она меня сейчас видела. Не желаю, чтобы дочь стала такой же, как я.

– Оставь меня!

I

1987

Джослин просыпается в полной растерянности. Во рту гадко и сухо. На улице светло. Заспалась… Стрелки на настенных часах показывают двадцать шесть минут девятого. Странно, обычно няня будит ее в семь утра.

Она зевает и хлопает заспанными глазами, рассматривая обои с грациозными парочками танцующих жирафов и свою заваленную мягкими игрушками кровать. На дверце большого шкафа висят пустые плечики, оставленные няней Ханной. Вешалка предназначена для парадного платья, в котором Джослин полагалось встречать гостей. Вот только платье погибло, платья больше нет… Печально. Джослин чувствует свою вину и в то же время находится в некотором смятении: то, что произошло вчера, – очень плохо, однако помнит она немного, да и те воспоминания старается запрятать подальше. Слишком стыдно.

Спальня – одно из ее любимейших мест в доме, но сегодня это ощущение пропало. Какая гнетущая тишина… Дверца шкафа приоткрыта. Не прячется ли там жуткое чудовище с когтистыми длинными лапами? Сейчас дверца качнется, и оно выползет наружу, схватит Джослин…

– Ханна! – кричит она.

Под дверью в комнату няни видна полоска света. Если ее порой заслоняет тень – значит, няня встала. Сейчас никаких теней нет.

– Ха-а-нна! – делает еще попытку Джослин.

Тишина…

Джослин выскакивает из кровати и подбегает к двери в смежную спальню. По пути захлопывает дверцу шкафа, и вешалка падает на пол, нарушая тишину жутким стуком. Обычно Джослин стучится и выжидает, пока Ханна не откликнется, а уж потом заходит. Сейчас не до того. Она с ходу распахивает дверь.

Конечно, няня должна, как и каждое утро, сидеть в кресле в бордовом халатике и пушистых тапках, в крайнем случае – лежать в кровати, однако комната пуста.

А где же ее обычный стакан с водой, где толстая книга с загнутой страничкой на прикроватном столике? Где щетка для волос, где косметический набор? А два фарфоровых котенка? В спальне не осталось ни следа от Ханны и ее вещей. Кровать аккуратно заправлена, на покрывале с узором из горящих свечек – ни морщинки. Уголок откинут, как в больнице, подушки взбиты, портьеры распахнуты. Полки девственно чисты.

– Ханна!

Пустая спальня – полбеды. Гораздо хуже, что Джослин вдруг посещает ужасное чувство утраты, и она кричит во весь голос, срываясь на визг.

Экономка Мэрион Харрис обыскивает комнату няни: вытаскивает ящики комода, открывает шкаф. В комоде сложено постельное белье, в гардеробе позвякивают друг о друга пустые вешалки. Мэрион приподнимает покрывало и заглядывает под кровать, затем шарит в прикроватной тумбочке. Девочка права: и не скажешь, что Ханна вообще занимала эту спальню.

– И чемоданов нет… Даже не верится.

На полу пляшет падающий из окна солнечный луч.

– Я же говорила… – шепчет Джослин дрожащими губами.

Так надеялась, что Мэрион объяснит, что к чему, или вернет все, как было вчера. Однако экономка лишь фыркает:

– Совсем не похоже на Ханну! Случись что – наверняка сказала бы хоть словечко или записку оставила. Бросить все просто так? Нет, это не в ее стиле.

На улице звонят церковные колокола, и Мэрион выглядывает в окно. Шпили храма хорошо видны над верхушками деревьев окружающего Лейк-Холл густого дубового леса.

– Посиди пока у себя, поиграй во что-нибудь, – предлагает экономка. – А я принесу тебе завтрак – вот только поговорю с твоими родителями.

Джослин остается в своей комнате. Рисует Ханну, кропотливо подбирая цвета, и аккуратно раскрашивает получившийся портрет. Наконец ее зовет Мэрион, и девочка бежит вниз, сгорая от желания узнать, что произошло с няней. Экономка поджимает губы:

– Ничего нового выяснить не удалось. Порасспроси-ка родителей.

Мама с папой сидят в голубом зале с двумя друзьями – те оставались в Лейк-Холле на ночь. По диванам и кофейным столикам разбросаны газеты с цветными вкладышами. Пылает камин, и в зале витают ароматы горящего дерева, к которым примешивается сигаретный дым.

Джослин пытается привлечь внимание папы, но тот, утонув в кресле, скрестил длинные ноги и спрятал лицо за розоватым газетным листом. Мама лежит с полузакрытыми глазами на одном из диванов, откинув голову на груду подушечек. Тушит сигарету в стоящей на животе большой мраморной пепельнице. Джослин собирается с духом, чтобы задать крутящийся на языке вопрос. Не слишком хочется лишний раз попадаться на глаза маме.

Ночевавшая у них леди отворачивается от окна и замечает застывшую в дверях девочку.

– О, привет! – восклицает эта дама с пышно начесанными каштановыми волосами.

Милла… Вроде бы ее зовут Милла.

– Здравствуйте, – отвечает Джослин и пытается улыбнуться, но тут же густо краснеет.

Вчера вечером она вела себя недостойно.

Заслышав голос дочери, Вирджиния Холт поднимает голову.

– Что тебе здесь нужно?

Джослин вздрагивает и переводит взгляд на папу. Тот все еще скрывается за газетой.

– С тобой говорю я, а не папа! – окликает ее мать.

– Не знаешь, где Ханна? – тяжело сглотнув, спрашивает Джослин.

– Она уехала.

Всего-то два слова, а девочке кажется, что из-под ее ног выбили опору. Ханна для нее – свет в окошке. Ханна заботится. Ханна ее всегда внимательно слушает, всегда находит время для объяснений. Няня куда лучше, чем мама, – она любит Джослин.

– Нет!

– Не смей топать на меня ножкой, юная леди! Кто тебя этому научил?

– Ханна никуда не уехала! Где она?

– Александер!

Лорд Холт с усталым видом опускает газету.

– Мамочка права, дорогая, и мне очень жаль. Ничего, постараемся как можно быстрее подыскать тебе новую няню. Сейчас выходные, а в понедельник мамочка кое-куда позвонит.

Джослин визжит так, что закладывает уши, и мать вскакивает с дивана. Роняет пепельницу, содержимое которой вываливается на ковер, и хватает девочку за руки. Нагибается, глядя в упор на дочь. Глаза у нее страшные, налитые кровью, волосы упали на лицо. Джослин делает шаг назад, но Вирджиния держит крепко.

– Больше ни слова об этом! Ханны нет, и ты не хуже меня знаешь, что ушла она из-за тебя. Ты плохая девочка, Джослин. Очень плохая. Ничего удивительного, что Ханна совсем выбилась из сил!

– Я буду хорошо себя вести, обещаю! Буду самой лучшей девочкой на свете, если вернешь мне Ханну…

– Слишком поздно.

Джо

Чайная комната в отеле симпатичная – высокие потолки, однотонные пастельные стены, вот только в дальнем углу слегка осыпалась лепнина. Дождь хлещет с такой силой, что удивительно, как оконные рамы выдерживают его напор. Народу набилось довольно много, все разговаривают, и в помещении стоит ровный гул; стучат столовые приборы, звенит посуда. Звучит легкая живая фортепианная музыка, порой раздается смех – словом, обстановка довольно жизнерадостная. Здесь тепло, но не слишком уютно: уж слишком большая комната. Слишком официально выглядит. Знаю, что свет большой люстры красиво отражается от моих карих глаз, а вот в душе творится ад. Помните знаменитую картину Мунка «Крик»? Больше и сравнить не с чем.

И все же беру себя в руки – как-никак сегодня день рождения Руби.

– Джослин, лосося с огурчиками? – перебивает мои мысли мать.

Не знаю, есть ли смысл ей напоминать, что я теперь предпочитаю короткое «Джо»? Сто раз говорила с тех пор, как мы с Руби переехали в Лейк-Холл, а мать все никак не смирится. С румянами она сегодня переборщила: щеки розовые, словно у поросенка из детской книжки. Седые волосы стального оттенка гладко зачесаны назад и прихвачены бархатным ободком.

Мать всякий раз заказывает в этой чайной комнате угловой столик, когда ей случается бывать в городе. Обзор отсюда и правда хороший. Рассказывает, что с тех пор, как я была ребенком, кухня здесь испортилась. Позор, говорит она, и все же исправно продолжает сюда ходить. Похоже, ей доставляет удовольствие поболтать с местными служащими. Я эту чайную ненавижу с детства, и через тридцать лет ничего не изменилось.

– Да, спасибо.

Беру вялый белый ломтик и аккуратно кладу его на середину тарелки.

– Руби, а тебе, дорогая?

Мать включает обаяние на полную мощь. Ее цель – моя десятилетняя дочь Руби. Познакомились они всего месяц назад. Если честно, я сперва боялась, что коса найдет на камень.

Моя мать – семидесятилетняя представительница вымирающей английской аристократии: холодная, консервативная, жадная эгоистка. Настоящий сноб с безукоризненным литературным языком.

Руби родилась и выросла в Калифорнии. Моя дочь – добрая умненькая девочка. Увлекается играми в интернете. Настоящий сорванец – даже играла какое-то время в девчачьей футбольной команде.

Оказалось, что насчет их совместимости я ошиблась. С тех пор, как умер мой муж, я стала для Руби центром вселенной. А вот теперь у меня появилась достойная конкурентка. Их связь крепнет буквально на глазах. Похоже, мать пытается тихой сапой занять в наших с Руби душах место, которое всегда принадлежало Крису, и мне от этого очень не по себе.

– Спасибо, бабушка!

Руби награждает ее ослепительной улыбкой и снимает с четырехъярусной, самой высокой в чайной комнате подставки кусок торта. Наш заказ в местном меню называется «Послеобеденный декаданс с чаем». Мать выбрала его с видимым наслаждением, хотя цена просто сногсшибательна. Наверняка хотела меня уязвить: что ты, дескать, за мамаша, если не удосужилась испечь торт к дню рождения дочери? Нет, тортик я купила – в супермаркете. Довольно бюджетный. Традиции есть традиции, что делать.

Руби так и светится от возбуждения, взволнованно запуская зубы в краешек торта. Мне все это не по душе. Моя дочь – немного другой породы. Суп за обедом обычно глотает залпом, и быстрее на улицу. Во всяком случае, такой она была в Калифорнии. Удивительно, как быстро Руби начала приспосабливаться к типичной английской жизни. Похоже, пытается заполнить новыми впечатлениями оставшуюся после смерти папы пустоту в сердце. Интересно, насколько их хватит, этих впечатлений.

Пока, во всяком, случае, инстаграм дочери пестрит фотографиями Лейк-Холла и окружающих его природных красот, разных занятных штучек, которые Руби находит в доме, и людей, которые здесь работают. Из чайной комнаты дочь выложила несколько сторис с тортом. Помечает фотографии, словно запечатлела музейную редкость или экспонаты природно-исторического парка.

Наверное, мне не стоит беспокоиться – хобби вполне безобидное. Наоборот, надо благодарить бога, что Руби находит способы справиться с горем. Сегодня вообще особый случай: первый день рождения, который моя малышка празднует без отца, а ведь это еще и маленький юбилей.

– Ну, и как чувствует себя девочка, которой стукнуло десять? – интересуется мать.

– Примерно так же, как и в девять, – с набитым ртом отвечает Руби, и я невольно встряхиваюсь, готовая встать на защиту дочери, если мать надумает ее отчитать.

– Какая ты хорошенькая в этом кардигане! – улыбается она, и я расслабляюсь.

В отель мы заехали после длительной прогулки по магазинам, где мать накупила Руби два пакета одежды. Тут же настояла, чтобы девочка сняла свою любимую толстовку и взамен накинула новый красный кардиган, в котором и приехала отметить день рождения.

– Мне нравится, – говорит Руби. – Такое ретро!

– Что-что? – переспрашивает мать.

Не туговата ли она стала на ухо?

За эти годы мать довольно заметно постарела, хотя единственным очевидным признаком возраста стал артрит – суставы пальцев на обеих руках опухли. Иных симптомов физической слабости или деградации я в ней не вижу, и все же, признаюсь, словно одержала маленькую победу. Если над тобой всю жизнь кто-то издевался, довел до того, что ты уехала за океан в попытке забыть о своей юности, – как не позлорадствовать, вернувшись? Грешна…

Руби не отвечает. Увлеклась ситечком, которое нам подали к чаю. Чай «Ассам», листовой. Мать и Руби взяли его на двоих.

– Ты уже настоящая маленькая леди, – вещает мать.

Пальцы у нее больные, однако ловкости пока хватает: миндально-фисташковое пирожное из верхнего яруса подставки для торта она извлекает без проблем.

– Кру-тиз-на, – напевает Руби и, манерно отставив в сторону мизинчик, отхлебывает чай.

Воображает себя аристократкой.

Я вновь напрягаюсь – сейчас моей дочери достанется на орехи. Во всяком случае, мне бы в свое время досталось, но нет: мать смеется, обнажая десны и длинные зубы, между которых застряли крошки печенья.

– Кру-тиз-на, – повторяет она. – Какая же ты забавная маленькая штучка!

Ничего себе, высшая форма похвалы.

– На минутку вас оставлю, – извиняюсь я.

Оказавшись в прохладной дамской комнате, обтянутой навевающими мысли о клаустрофобии ситцевыми обоями, достаю из сумочки телефон. Последними сообщениями мы с Крисом обменялись два с половиной месяца назад.

Было чудесное калифорнийское утро. Крис сидел у себя в офисе, а я застыла у окна нашей светлой кухни, завороженно наблюдая за мельканием изумрудных крылышек колибри у кормушки.

Купил тебе подарок!

Спасибо, как здорово! Что за подарок?

Потерпи, увидишь. Вернусь к семи.

Купил он японскую керамическую вазочку, покрытую красивой темной глазурью с благородной паутиной трещин. Сто лет мечтала приобрести такую для своей скромной коллекции. Вазочке удалось пережить удар, отнявший у меня Криса. Муж ехал домой, когда фургон службы доставки проскочил на красный свет и на перекрестке врезался в водительскую дверцу нашей машины. Шофер фургона был пьян.

На следующий день мне принесли вазочку и отдали сумку Криса.

– Ваза лежала на полу под пассажирским сиденьем, – пояснил инспектор полиции.

Керамика все еще была в подарочной упаковке.

Листаю многочисленные сообщения, которыми мы с Крисом обменивались каждый день. Не могу удержаться от искушения, хотя, кроме боли, это ничего не принесет. Наверное, постороннему человеку переписка показалась бы банальной, а вот я только гляну – и сразу живо представляю себе события нашей совместной жизни. Воображаю, что Крис жив. Насладившись, выполняю ставший привычным ритуал. Пишу мужу:

Я так тебя люблю…

Через несколько секунд получаю автоответ:

Сообщение не доставлено.

Порой горе захлестывает настолько, что я словно мысленно истекаю кровью. В подобных случаях всегда испытываю приступ страха: как я могу быть мамой, в которой так нуждается Руби, если у меня психика не в порядке? А если не могу, не займет ли мать мое место? Думать об этом невыносимо.

– Прикажете разобрать ваши вещи?

Антеа, экономка Лейк-Холла, задает мне этот вопрос каждую неделю с тех пор, как мы с Руби переехали из Калифорнии. Я так и живу на чемоданах, и мое упорство ее смущает. Одежда лежит неопрятными кучами – часть в чемодане, часть – рядом, на коврике. Наверное, Антеа считает меня ленивой барыней. Раньше всегда распаковывала чемоданы сразу после приезда, но теперь, после смерти Криса, меня одолела жуткая апатия.

Описывала одной из подружек, что со мной творится. Это горе, ответила она по электронной почте. Не суди себя строго. Горе надо пережить…

Она права, конечно, и я понимаю, что нахожусь на стадии отрицания. Разберешь чемодан – считай, что приняла новую реальность, признала: мы с Руби останемся здесь на долгое-долгое время. Вот эту мысль я от себя гоню изо всех сил.

– Нет, благодарю, – отвечаю я. – Потом сама займусь.

– Может быть, разложить вещи Руби?

– Нет-нет. Я сама, попозже.

У Антеа потрясающе бесстрастное лицо, и все же я вижу, как в ней борются неодобрение и жалость. Мне бередит душу и то, и другое.

Как только я набралась решимости покинуть Лейк-Холл – сделала это немедленно. Уехав, сознательно отдалилась от родителей. Сменила имя на Джо и отказывалась от любой материальной помощи. Потому-то мне так неприятно вновь находиться под родительским кровом, где приходится зависеть от материнской щедрости.

Спускаюсь вниз, лишь бы избавиться от общества Антеа. Уже забыла, каково это – иметь экономку. В детстве я воспринимала прислугу вполне нормально, а вот теперь чувствую себя очень неловко.

На кухне стоит пустая бутылка из-под шерри. Надо бы выбросить ее в мусорный ящик. Вчера вечером мы хорошо к ней приложились. Не могу сказать, что люблю шерри, однако пришлось сделать над собой усилие: нас неожиданно навестил местный священник. Решил дать несколько банальных советов, как лучше справиться с горем. Тоже мне, жемчужины мудрости.

Мы теперь обе вдовы. Отец умер от сердечного приступа за пару месяцев до того, как погиб Крис. Несчастье случилось как гром среди ясного неба. Папе было всего шестьдесят девять. На похороны я не поехала. Думала об этом, но так и не решилась. Отца не видела десять лет, и его смерть меня ошеломила. Любила его ужасно… А не приехала потому, что не хотела чувствовать себя статисткой. Разумеется, мать была бы в центре всеобщего внимания. Как же, разве можно сравнить горе дочери с ее болью…

Так вот, пока священник бубнил себе под нос, мать раз за разом наполняла наши бокалы, а я послушно пила – пыталась развеять скуку. К тому времени, как викарий ушел, липкую вечернюю духоту разогнал ворвавшийся в открытые окна ветерок с озера, и у меня от выпитого развязался язык.

– Никогда не чувствуешь себя неуютно оттого, что в доме есть прислуга? – поинтересовалась я.

Боудикка, отцовский Лабрадор, шевельнулась на коврике и посмотрела мне в лицо. Всегда беспокоится, когда ей кажется, что кто-то говорит слишком резко.

– Холты всю жизнь нанимали слуг в местной деревне. Для аристократов это естественно. Дочь, ты вещаешь, словно завзятый коммунист.

Насмешка бьет в цель, как мать и планировала. В чем суть ее реплики? Мать по-прежнему живет в своеобразном пузыре, по другую сторону которого мельтешат простолюдины. Во всяком случае, в ее уме этот пузырь точно существует. Я смотрю на нее недоверчиво и разочарованно. Чувствую, как меня охватывает клаустрофобия.

Понимаю, что долго нам здесь с Руби находиться нельзя: если мы не изменим Лейк-Холл (а это не в наших силах), значит, он изменит нас.

Прошло десять лет, а здесь и вправду все осталось по-прежнему. Руби исследует дом, я ее время от времени сопровождаю, хотя в основном даю полную свободу. Правда, предупредила, что не стоит лазить по крутой лестнице в мезонин, где находятся детские комнаты, а все остальное в ее распоряжении. Дочь носится как заведенная; редкие китайские вазы и элегантные стулья в стиле Хепплуайта трепещут, словно живые, когда малышка пробегает мимо.

Если честно, меня пробирает дрожь, когда Руби касается пальчиками выщербленных каменных стен или панелей из потемневшего дерева. Мне страшно, когда она рассматривает предметы старины, разбросанные там и сям по всему дому, словно забытые музейные экспонаты. Лейк-Холл будто застыл в прошлых веках, особенно теперь, когда нет отца. Стены источают холодную недоброжелательность, которая, подобно плесени, проникает в самую душу. Порой по спине у меня непроизвольно бегут мурашки. Не хочу, чтобы дочь изучила старый дом во всех его подробностях, не хочу, чтобы она выросла в этом месте. Не зря ведь я уехала за океан – пыталась оградить ее от влияния Лейк-Холла.

Единственные мои друзья здесь – картины. Ребенком я не слишком засматривалась на собранные здесь коллекции, зато в университете решила заняться историей искусств – и тут же попалась на крючок. С годами мой интерес рос, и я постепенно начала понимать, какие сокровища хранятся в нашем доме. Училась я усердно, надеясь стать настоящим знатоком, какие попадались в предыдущих поколениях семьи Холтов. Конечно, я унаследовала некоторые фамильные черты, и увлечение искусством – единственная из них, которой не стыжусь.

Брожу по дому вместе с дочерью, и порой тоска уступает место счастливым воспоминаниям. Для меня это своеобразная отдушина. Вспоминаю Ханну, что была для меня светом в окошке. Тогда Лейк-Холл казался мне идеальным уютным гнездышком. Впрочем, ностальгические всплески быстро проходят. Я мрачнею, думая о том, что именно мое поведение заставило няню сорваться с насиженного места. В итоге мои отношения с матерью все больше и больше ухудшались; из этого пике мы так на самом деле и не вышли.

Я избегала матери еще до того, как исчезла Ханна. Родители обычно появлялись в Лейк-Холле по выходным, и тогда жизнь вроде бы обретала новые краски. Как же мне хотелось проводить эти дни с отцом! Но… приходилось держаться подальше от матери, так что я старалась не показываться в тех комнатах, что занимали родители. С бьющимся сердцем кралась по коридорам, тихо пробегала по лестнице из детской в кухню и дальше, в сад: там были уединенные местечки, где нас с Ханной никто не тревожил.

Руби почти ничего не знает о моей тогдашней жизни. Надеюсь, что и не узнает.

Наконец медовый месяц бурного романа дочери со старой Англией подошел к концу. Мысли о смерти отца заставляют ее все больше и больше уходить в себя, и Руби все чаще проводит время онлайн.

Мне тоже приходится несладко. Боюсь, что с каждым днем Крис от меня все дальше. Нет, я все прекрасно помню, но, похоже, начинаю забывать его лицо.

Невозможно…

Мы познакомились в Лондоне. Влюбилась я в будущего мужа, когда мне было двадцать два, а ему – двадцать четыре. Он сразил меня наповал. Мы почти сразу стали жить вместе. Наверное, уход к Крису – лучшее в моей жизни решение. Мы стали единомышленниками и друзьями; разлучить нас было невозможно, и вот…

Порой я испытываю настоящую панику, когда не могу точно восстановить его черты. В таких случаях хватаюсь за смартфон, судорожно ищу и рассматриваю снимки Криса.

Моя память не идеальна, тут никакого секрета нет. И все же некоторые воспоминания должны оставаться с тобой навсегда. Молюсь, чтобы таковым стал образ Криса. Не хочу полагаться на воображение, не желаю каждый раз заново раскрашивать подзабытые картинки прошлого.

Любимую свою фотографию, где мы запечатлены втроем, я распечатала и заключила в рамочку. Одну копию повесила в своей комнате, вторую – у Руби. Это немного помогает.

Пытаюсь отвлечь дочь от планшета. Как-то вечером она настолько ушла в виртуальную реальность, что не могла ответить на самые простые вопросы. Я попросила ее отложить гаджет в сторону и посмотреть мне в глаза.

– Что с тобой, солнышко?

– Просто хочу поиграть.

– А поболтать не хочешь?

Нетерпеливо качает головой.

– Тебе грустно?

– Немного, но игры помогают.

– Точно?

Руби кивает, и у меня не хватает духу отобрать у нее планшет. Дочь постепенно замыкается в себе – этим она никогда не отличалась. Боюсь, что она от меня отдаляется.

После нашего короткого разговора посылаю ей эмодзи – пингвинчика, хотя мы сидим почти бок о бок. Это старая шутка, которую знали только мы с Крисом да наша дочь. Проявил себя молодцом – получай пингвинчика. Планшет тренькает, и на экране появляется эмодзи. Руби улыбается, а через несколько секунд и ко мне прилетает пингвин.

Да, порой дочь меня отталкивает, но чаще всего отчаянно во мне нуждается. С тех пор, как не стало Криса, мы почти каждую ночь спим вместе. То есть засыпает Руби в основном в своей постели, однако потом перебирается ко мне. Утром я обычно просыпаюсь первая, и при виде прекрасного невинного личика на соседней подушке мое сердце разрывается на части. Господи, как я ее люблю! Не выдержу, если кто-то причинит ей боль. Мне тяжело от того, что Руби живет в этом доме.

Внимательно слежу за ее времяпрепровождением в планшете и в смартфоне и делаю вывод, что вымышленные виртуальные миры моей дочери не способны причинить ей вреда. Совместные игры, в которых она участвует, – хоть какая-то форма общения с ровесниками. Мать тоже замечает, что Руби все больше зависает в интернете, и периодически нас отчитывает. Полагает, что гаджеты «разрушат ее разум».

Если мы не реагируем на замечания, мать изо всех сил пытается отвлечь Руби. Например, предлагает показать, как правильно подрезать розы в нашем огороженном саду. Дочь довольно резко отказывается. Ее тоска растет и явно сказывается на манерах. Я не пытаюсь ее поправить. Пусть мать испробует на ней свое собственное лекарство от скуки.

Еще предложение: не желает ли Руби научиться играть в бридж? Начало игры внушает оптимизм, однако затем дочь быстро теряет интерес.

– Она слишком мала для бриджа, – вздыхаю я.

– Во всяком случае, я попыталась, – пожимает плечами мать.

За ланчем Руби спрашивает:

– А можно покататься на лодке по озеру, бабушка?

– Отличная идея! – поддерживаю я, в восторге, что дочь хотя бы что-то еще может заинтересовать.

– Нет, боюсь, это не самая удачная мысль, – возражает мать. – Наши лодки никуда не годятся, все прогнили. Плавать на них опасно. Считай, что спускаешь на воду решето. Помнишь очаровательный стишок на эту тему, Джослин?

– В решете мы вышли в море, вышли в море в решете… – прилежно продекламировала я.

Строки вспомнились тотчас. Не только слова, а все интонации Ханны, которая читала мне вслух.

– Ты в детстве очень любила эту поэму, – замечает мать.

– Откуда тебе знать? Ты мне ни одной книжки в детстве не прочитала.

Я невольно повысила голос. Руби бросает на меня удивленный взгляд, а мать, моргнув, бормочет:

– Да, наверное, не читала. Видимо, кто-то рассказывал…

– А починить лодку нельзя? – настаивает дочь.

– Кстати, да. Может, попросим Джеффа открыть лодочный ангар?

Ангар закрыт, сколько я себя помню – еще с тех пор, как меня отдали в частную школу.

– Не стоит его беспокоить. Никто по озеру кататься не будет, – бросает мать. – Таково правило.

Уголки рта Руби опускаются от разочарования. Отбросив в сторону стул, дочь выскакивает из комнаты.

– Не бегай по лестнице! – кричу вслед я.

Аппетит пропал, и я отодвигаю тарелку. Злюсь на мать: зарубила на корню шикарную идею. Она же, поджав губы, отрезает ломтик чеддерского сыра от огромного, заветренного по краям куска. Я задумываюсь: а может, и правда удастся отремонтировать лодку или, допустим, купить подержанную?

С тех пор, как погиб Крис, я на мели. Всё до последнего пенни инвестировано в бизнес покойного мужа, и сразу деньги не выведешь. Замечательный маленький домик в Калифорнии мы арендовали, страховку жизни Крис не оформлял, и на текущем счете у меня пусто. Беда не приходит одна: в США я жила на птичьих правах, и после смерти мужа в дальнейшем пребывании мне власти отказали.

Так что мы с Руби лишились не только мужа и отца, но и привычной реальности.

– Пойду посмотрю, как она, – бормочу я и кладу столовые приборы на тарелку.

– Излишнее внимание вредит детям.

Мои руки невольно сжимаются в кулаки.

– Только не учи меня, как воспитывать ребенка!

– Я в своем доме, и буду делать и говорить то, что считаю нужным.

Переехав в Великобританию, я решила, что сразу определять дочь в школу нет смысла – до конца четверти оставалась всего пара недель. Пусть за это время переживет утрату и освоится на новом месте. Впрочем, я приняла меры, чтобы первого сентября новая школа не стала для Руби шоком. Договорилась с директором, что дочь проведет в школе денек в последнюю неделю учебного года. Надеюсь, она найдет себе там подружку по душе и летом будет с ней встречаться. Руби нужны друзья, нужны развлечения. В конце концов, она не может вечно вращаться в нашем с матерью обществе.

Учительница поджидает нас прямо у ворот. Теплый ветерок треплет ее волосы и надувает парусом объемную блузку. С ужасом слышу в голове голос матери: бесформенную блузку… Ладно, учительница – вполне симпатичная женщина.

– Ты, должно быть, Руби? Я – миссис Армстронг. Добро пожаловать в начальную школу Даунсли. Мы так рады, что ты придешь к нам в следующем году!

Руби отвечает тусклой улыбкой. Разумеется, малышка нервничает, и я горжусь ее выдержкой.

Возвращаюсь в Лейк-Холл. Право, странно находиться здесь без дочери. Словно потеряла часть себя или лишилась защитной брони. После известных событий Руби постоянно при мне, так что у меня даже не было времени предаться эмоциям наедине с собой.

Точно знаю, чем сейчас займусь, хотя думать об этом страшновато. Ничего с собой поделать не могу. Напоминаю себе человека, который не может отвести глаз от жуткого зрелища дорожной аварии. Бывает, что слышишь зов, сопротивляться которому невозможно.

Поднимаюсь по главной лестнице на второй этаж. Малиновая ковровая дорожка струей крови стекает со ступеней на лестничную площадку с витражным окном. В мезонин ведет черная лестница – раньше ею пользовались только слуги. В принципе, по ней можно подняться и с первого этажа, а можно и отсюда – узкие каменные ступеньки, вытертые до блеска за несколько столетий, виднеются в дальнем конце широкой лестничной площадки. Вместо перил – провисшая веревка, небрежно закрепленная вдоль стены. Осторожно иду наверх, придерживаясь за шнур. Никогда не любила этот путь.

Оказавшись на третьем этаже, включаю свет. Загораются три подслеповатые лампочки из четырех. Передо мной – длинный коридор с низко нависшим потолком. Пыльные абажуры над лампочками давно потеряли форму. Примерно в середине коридора – дверь в детскую, где у нас с Ханной были смежные спальни. Кладу ладонь на знакомую ручку в свою старую комнату. Мебель – моя кровать и платяной шкаф – затянута чехлами, а вот и танцующие жирафы на стене. Почти не выцвели за эти годы. Странно, но мне они запомнились немного другими.

После того, как Ханна пропала, я съехала из своей спальни. Не хотела жить наверху одна, да и мать настояла, что мне следует занять комнату на втором этаже. Редкий случай, когда мы с ней были единодушны.

Открываю дверь в спальню Ханны. И здесь мебель в чехлах. Кресла покрыты изъеденными молью одеялами, шторы задернуты. Я пересекаю комнату, осторожно ступая по скрипящим половицам, и раздвигаю занавеси. В воздухе немедленно повисает пыль, заставляя меня закашляться. Дневной свет озаряет унылое запустение: смотреть здесь не на что, по сравнению с тем утром, когда Ханна меня покинула, ничего не изменилось.

Меня словно обокрали. Не следовало приходить сюда. Слишком много всплывает воспоминаний, только радостных среди них маловато. Я-то надеялась вновь испытать то восхитительное тепло, что каждый раз охватывало меня при виде Ханны, рассчитывала восстановить в памяти счастливые мгновения: как чудесно мы с ней проводили время, какой любовью и заботой она меня окружала, как я была предана своей няне… Нет, в душе пусто, лишь вернулись ослепляющая боль и смятение, которые я пережила в то утро, когда вошла в покинутую спальню.

Надо уходить. Протягиваю руку к шторе и вдруг кое-что замечаю: окно выходит прямо на кабинет отца, расположенный в другом крыле дома. Никогда прежде не обращала на это внимания. Наверное, в детстве мне мешал высокий подоконник, за которым я видела лишь небо. Интересно, знал ли папа, что он на самом виду в своем святилище? Мне отчего-то становится не по себе.

За Руби приезжаю в школу слишком поздно – неправильно поняла сообщение от учительницы. Будущих одноклассников уже забрали, и дочь ждет меня в компании учительницы на игровой площадке. Сидит на скамеечке, опустив голову, и мрачно шаркает подошвами по мягкому покрытию. У меня сжимается сердце, и все же стараюсь говорить бодро:

– Ну, как прошел день?

– Руби была великолепна, – рассказывает миссис Армстронг. – А какой у нее прекрасный почерк!

Сев в машину, дочь вздыхает:

– Они сказали, что я выгляжу полной дурой из-за дурацкого акцента, а еще обозвали заносчивой, потому что я живу в Лейк-Холле… Они меня ненавидят!

Честное слово, убила бы этих жестоких детишек. Надо подбодрить дочь, убедить ее, что все наладится. Идея хорошая, но вместо того, чтобы утешить Руби, я вдруг начинаю плакать навзрыд, и моя малышка пугается. Теперь уже она меня успокаивает, лепечет, что на самом деле все было не так плохо, что учительница очень милая… Рассказывает, что у них в классе есть хомяк в клетке и ребята такие молодцы – ухаживают за ним, берут по очереди домой. В общем, Руби надеется, что все будет хорошо. Я беру себя в руки, извиняюсь и повторяю за учительницей и за дочерью: ты великолепна, все будет хорошо… Чувствую себя худшей матерью на свете.

– Только не говори бабушке, что тебе не понравилось в школе, – прошу я, паркуясь у дома.

Боюсь, мать немедленно поставит крест на этой затее и определит Руби в частное заведение, которое посещала я и которое от души ненавидела. Там гордятся, что готовят детей к поступлению в закрытые элитные интернаты. Жутко не хочется, чтобы мать попыталась вылепить из Руби человека по своему разумению, как делала со мной. Дай ей волю – приучит она мою дочь к жизни, полной снобизма и аристократических привилегий. Она сломает Руби, лишит ее душевной свободы и заставит подавлять здоровые эмоции.

Не позволю!

И все же Руби необходимо завести друзей. Я залезаю в свою почти иссякшую кубышку, чтобы записать ее в теннисную секцию. Отвожу дочь на занятия и иду за помощью к Джеффу.

Обнаруживаю его в оранжерее, где он ухаживает за источающей тяжелые ароматы бархатистой геранью.

– А что думает по этому поводу ваша матушка? – интересуется Джефф в ответ на мою просьбу открыть лодочный ангар.

– Ну, она отдаст все, чтобы внучка была счастлива, а катание на лодке – такой чудесный сюрприз.

– Ни разу не видел, чтобы ваша дочь улыбалась.

– Вот именно.

Конечно, старик чувствует, что я стараюсь не слишком вдаваться в подробности насчет желаний матери, и все же соглашается помочь.

– Сильно не обнадеживайтесь. Не факт, что я разыщу ключ, – ворчит он.

Джефф как в воду смотрел – замок приходится ломать. Мы с ним проворачиваем нашу маленькую авантюру, дождавшись, когда мать уедет в гости играть в бридж.

Внутри темно, углы заплетены паутиной, но настил на полу по-прежнему крепок. Мы находим маленькую гребную лодку. Увы, суденышко прогнило и погрузилось в воду почти по край борта. На носу грубо, от руки выведено: «Вирджиния». Память подсказывает – надпись сделал папа в один из жарких летних дней.

– Похоже, ее лучшие дни позади, – бормочет Джефф.

– Неужели ничего нельзя сделать?

– Нельзя. Впрочем, если вы так хотите покатать Руби, могу предложить вам каяк моего брата. Уж и не помню, сколько он пролежал в гараже.

Я задыхаюсь от волнения, вспоминая, как мы с Крисом и дочерью катались на каяке в Калифорнии. Один из лучших наших выходных…

Следующие два дня мы с Джеффом плетем заговор за спиной матери. Наконец все готово. Я с торжествующей улыбкой забираю Руби с тенниса. У входа в Лейк-Холл вылезаем из машины, и я маню дочь за дом.

– Что ты задумала? – удивляется она.

– Сюрприз!

Беру ее за руку и веду к лодочному ангару.

– Помогай, – шепчу я, и дочь, трепеща от возбуждения, налегает всем телом на створку двери.

Гнилую лодку мы с Джеффом из ангара вытащили, а вместо нее поставили накачанный до звона каяк. На деревянном настиле лежит все, что нам потребуется: весла, спасательные жилеты и прочая мелочь.

– Ого! – восклицает Руби. – Прямо сейчас поплывем?

Мы надеваем экипировку и отчаливаем. Поверхность озера – словно зеркало, лодка скользит как по маслу.

– Хочу доплыть до острова! – кричит примостившаяся на носу каяка дочь.

Гребет она умело – папа научил, и я позволяю ей прокладывать маршрут. Похоже, сегодня впервые после смерти Криса мы с Руби что-то делаем сообща, причем с неподдельным наслаждением. Нас не мучают мысли о том, что мы потеряли и чем все это закончится. Весла легко режут воду, и мы быстро приближаемся к островку – маленькому круглому клочку земли с одиноким деревом.

– Можно я выйду? – кричит дочь, как только нос каяка утыкается в песок.

Не дожидаясь разрешения, вылезает, а я пытаюсь прижать каяк к берегу. Корни единственного дерева уходят в воду прямо напротив лодки, переплетаясь с какими-то корягами и другим растительным мусором.

– Осторожно, – предупреждаю я, однако дочь слишком спешит, и ее нога соскальзывает в воду.

Я тут же бросаюсь к ней и хватаюсь за лямку спасательного жилета, не давая Руби упасть. Наш каяк раскачивается. Слава богу, не перевернулся.

– Я застряла, – хнычет дочь, указывая на запутавшуюся в корнях ногу.

– Держись! Цепляйся за мое плечо!

Она послушно хватается за меня, и я выбираюсь на слегка топкий берег.

– Теперь потихоньку вытаскивай ногу, – командую я.

Руби шевелит ступней, однако та прочно засела под водой, и подбородок моего ребенка начинает дрожать.

– Ничего страшного, не паникуй. Стой спокойно.

Озеро не слишком прозрачное – не видно, за что именно зацепилась дочь, и я запускаю руку в воду. Провожу по ноге, добираюсь до ступни. Ага, вот она, ловушка. Корни дерева переплелись, словно спагеттины, и все же мне удается на ощупь вытащить несколько палок и еще какой-то предмет, заклинивший лодыжку Руби у самого дна.

– Оп! – кричу я, и дочь выдергивает ногу. Помогаю ей выбраться на сухое место. – Отлично сработано! Мы с тобой настоящие храбрецы.

Руби горячо меня обнимает – насколько это вообще возможно в спасательных жилетах, и мы усаживаемся рядышком на берегу, рассматривая далекий Лейк-Холл.

– По-моему, за сотни лет этот вид ни капли не изменился, – говорю я.

– Погоди-ка, а это что?

Дочь поднимается и внимательно разглядывает отброшенный мной предмет, который снова прибило к берегу. Ну да, он самый – овальная штука правильной формы. Руби вылавливает его из воды, поворачивается ко мне, и я замираю от ужаса.

– Какая странная штуковина, – бормочет она, еще не разобравшись, что именно держит в руках.

Я-то сразу поняла, что это такое.

– Руби, брось! Немедленно!

Дочь, напуганная звучащим в моем голосе страхом, тут же роняет находку, словно та обожгла ей руки, и человеческий череп с мягким стуком приземляется у ее ног. Глубокие отверстия на месте глаз мрачно пялятся мне в лицо, и, несмотря на слой грязи, я отчетливо вижу анатомические борозды, пересекающие купол черепа, словно древние тропы.

Руби всматривается в ужасную находку.

– Это череп? – Она задыхается от восторга. – О господи, как круто! Жаль, что нет телефона – я бы его пофоткала! Смотри-ка, а он поломан на макушке, – добавляет она, присев на корточки перед зловещим предметом.

– Не трогай!

– Я и не трогаю. Видишь дырку?

Что ж, пусть Руби считает, что череп просто поломан, но, кем бы ни был его владелец, вряд ли он умер своей смертью.

– Как думаешь – он доисторический?

– Не знаю, Руби. Скорее всего. Отойди от него, пожалуйста.

– Почему?

– Нам следует сообщить о находке в полицию.

– Нет, не надо!

– Надо, – киваю я. – Это ведь человеческие останки. Так положено. Все, отойди в сторонку, и поплыли обратно. Череп останется здесь.

– Разве мы не можем взять его с собой?

– Ни в коем случае!

Не могу на него смотреть. Пробитый череп – ужасное свидетельство давних событий, от которых тянется ниточка в наше время, и мне в сердце вонзается ледяная игла страха. Прочь, прочь отсюда, и чем быстрее, тем лучше.

На обратном пути Руби садится сзади. Ей уже не до весел – дочь то и дело оглядывается на остров, хотя мы отплыли так далеко, что черепа не разглядеть. Прошу ее грести – так хочется, чтобы остров наконец исчез из вида. Мы причаливаем, и Руби тут же выпрыгивает на берег, сдирает с себя спасательный жилет и бежит, пересекая лужайку перед домом.

– Эй! – окликаю ее я. – Не хочешь помочь матери убрать каяк на место?

Она оборачивается с горящим от возбуждения лицом.

– Сейчас расскажу бабушке, что мы нашли!

1976

Чрезвычайно занятой семье требуется помощница по хозяйству.

График – четыре часа в день:

уборка, глажка и прочее по необходимости.

Объявление не слишком выделялось среди ему подобных, пришпиленных к доске в газетной лавке. Другое дело, что Линда видела человека, который его оставил. Мужчина лет тридцати с хвостиком – в возрасте, однако не слишком стар. Красивый костюм, начищенные дорогие туфли, аккуратная прическа. В профиль – просто симпатяга.

Линда разглядывала его, притаившись за гудящим холодильником. На всякий случай сделала вид, что листает последний номер «Джеки», хотя журнал ей точно не по карману. Видела, как мужчина достал объявление из внутреннего кармана пиджака – боже, как это интимно! – развернул его и окинул взглядом доску, выискивая выгодное местечко. Наконец пришпилил за все четыре уголка и убедился, что бумажка висит ровно. Линда сразу почувствовала легкую влюбленность в этого человека.

Мужчина поднял с тротуара свой портфель, заплатил за пачку сигарет («Бенсон и Хеджес», выбор настоящего джентльмена, решила Линда) и, звякнув колокольчиком на двери, вышел из магазина. Она подкралась к доске и прочла объявление. Именно та работа, что ей требуется! Воспользовавшись тем, что продавец отвернулся, Линда отцепила бумажку и опустила ее в карман.

Уже через неделю она вышла на работу. Получив аванс, смогла на пару еще с одной девушкой – экономии ради – арендовать крохотную комнату в многоэтажном доме из красного кирпича в Лидсе.

Соседка, Джин, тоже сбежала из дома. Работала она в «Вулвортсе» и порой приносила оттуда краденую косметику и журналы. Девушки сошлись сразу.

На работу Линда спокойно могла добираться пешком. Проходила через свой район, где зелени не было от слова «совсем» – разве что одуванчики, пробивающиеся сквозь трещины в тротуарах, и попадала в более благополучные кварталы, где ее взгляд ласкали ухоженные живые изгороди и ровно подстриженный газон перед частными домиками. Дальше шел район ее работодателя – широкие улицы, прекрасные деревья в цвету, свежие ароматы и набухающие зеленые почки.

Мужчина владел симпатичным большим особняком, и дом ему очень шел. Именно в таком дворце он и должен жить, считала Линда. В углу веранды – детская коляска «Сильвер кросс», под навесом припаркован черный «форд-гранада». Интересно, каково толкать перед собой такую чудесную коляску или сидеть в салоне подобного автомобиля?

Каждое утро, нажимая звонок, Линда вспоминала о своем происхождении: крошечный коттедж на вересковых пустошах, под ногами путаются чумазые братья и сестры. Покойная мать нередко ходила в синяках после того, как отец появлялся дома, спустив получку в ближайшем пабе. Свой выводок почтовых голубей папаша любил куда больше, чем родных отпрысков. Выпускал птиц из клетки с таким благоговением, словно те были сделаны из драгоценного камня, холил их, поглаживал изящные головки грязным пальцем и издавал чмокающие звуки, от которых голуби, похоже, впадали в транс.

Убегая из дома, Линда свернула голову его любимой птице и швырнула тельце на пол голубятни. Посмотрим, понравишься ли ты ему в таком виде…

Работа ей досталась несложная. Если не боишься грязи под ногтями – ничего особенного. Линда не боялась. Собственно, в ее жизни больше ничего и не было – бесцельное сидение в переполненных школьных классах да грязная работа. В доме своего избранника она драила ванные комнаты и полы, протирала пыль и наносила полироль на мебель и перила. Во всем следовала советам жены хозяина. Линда была девушкой неглупой и училась быстро. Иногда жена заставляла ее потрудиться сверхурочно.

Он, к сожалению, дома почти не появлялся, и Линда была разочарована. Она разглядывала его фотографии и осторожно трогала разные предметы на письменном столе. Второй раз после найма Линда увидела его только летом. Хозяин был в шортах и простой футболке; волосы его выгорели на солнце. Он вышел во двор, вывел «форд» из-под навеса и, включив радио, принялся его намывать. Передавали репортаж с отборочного матча по крикету, и Линда тут же решила выучить правила.

Она никогда не ревновала хозяина к его жене: та была неумехой, женщиной слабохарактерной и староватой для такого красавца. Одежда на ней всегда сидела не лучшим образом. Однажды она решила приготовить шварцвальдский вишневый торт, но его ярусы в итоге поехали, и торт превратился в бесформенную массу из крема с вишневыми прожилками. Жена плакала. Своим детям – а у них были близнецы – она уделяла не слишком много внимания, а вот хозяин, похоже, в них души не чаял.

Как-то раз тем летом он лежал на ковре, играя с малышами. Щекотал ребят, издавал ртом влажные хлюпающие звуки, подражая рыбе из известного мультика, и хохотал, когда удавалось их рассмешить. Дети прижимались к нему, изображали из себя рыбок, цепляясь мизинцами рук за пальчики ног, а отец веселился, нажимая на их животики и издавая неприличные звуки. Так продолжалось, пока няня, которую домашние звали «няня Хьюз», откашлявшись, не объявила, что деткам пора спать. Линда старалась не слишком пялиться на мирную сценку, однако зрелище было чудесным. Любящий отец с детьми… Линда трепетала.

Джин она рассказывала про хозяина дома едва ли не каждый вечер.

– Не староват ли он для тебя? – сомневалась та.

Они с Линдой были хорошими подружками: менялись одеждой, рассказывали друг другу маленькие секреты, а по субботам вместе гуляли. Джин встречалась с кассиром из одного кинотеатра. Тот много курил и от этого постоянно кашлял.

– В самый раз, – возражала Линда.

– Что касается его денег – вопросов нет. Но что делать с его ужасным немолодым телом? – смеялась Джин.

Хозяйка их квартирки часто говорила, что у Джин совершенно неприличный смех, и заявляла: надо учиться его сдерживать.

Линда пристально наблюдала за няней Хьюз и никак не могла отделаться от зависти. Няня носила униформу, к которой прилагалась шляпа и белые перчатки. Хьюз была няней из Норланда. Три года обучалась в престижном Норланд-колледже, окончила его в прошлом году и с удовольствием рассказывала, что одна из выпускниц колледжа работает няней в королевской семье. Она, Хьюз, тоже не прочь подняться на несколько ступеней выше, вот только наберется опыта. Няня никогда не повышала голоса и обладала великолепной осанкой.

Линда внимательно к ней прислушивалась и запоминала разные штучки. Особенно ее интересовало, как няня общается с детьми. Малыши глазели на нее с восторгом и даже, бывало, цеплялись за ее рукав, когда родная мать пыталась взять их на руки. Линда, выливая за углом дома грязную воду в сток канализации, порой задерживалась на улице: хотелось посмотреть, как няня Хьюз толкает вперед большую детскую коляску. Плечи расправлены, уверенный шаг… Линду всегда интересовало влияние, а в этой семье няня Хьюз имела его в изобилии: хозяин дома любил своих детей, а дети любили няню. Линда пыталась ей всячески подражать, и вскоре дети полюбили новую работницу.

Вирджиния

Скамья в первом ряду, перед кафедрой проповедника, дает определенные преимущества: никто не видит, что ты плачешь.

А как же викарий, спросите вы. Ведь он окидывает взглядом свою паству во время проповеди и, подобно своим предшественникам сотни лет назад, заботится о том, как воспринимаются его слова на фамильной скамье Холтов. Крыша над часовней сама собой ведь не починится…

Разумеется, вы будете правы. Викарий частенько на меня поглядывает, однако мне известно, что местный представитель Господа Бога чрезвычайно близорук. Носить контактные линзы ему не позволяет трусость, а очки – тщеславие. Вырасти у меня вместо носа морковка – наш священнослужитель, сжав мои руки между своих ладошек, все равно скажет, что я – образец элегантности. Так что случайную слезинку он не заметит, потому и нет смысла ее вытирать. Зачем привлекать внимание тех, кто сидит сзади?

Сегодня намечался бридж, однако настроения не было, поэтому я решила посетить церковь. Раз в месяц по вечерам здесь проходит божественная литургия, и я спешу укрыться под кровом храма. Иногда нужно отдохнуть от домашних забот. Теперь всегда сижу в одиночестве: пустующее место рядом принадлежало покойному мужу, а до него – предыдущим лордам Холтам. Александер не слишком часто посещал церковь. Во время службы скучал и куда больше любил гулять с собаками. Так или иначе, это место – его. Никто из деревни не наберется наглости сесть на нашу скамью.

Скатившаяся по щеке слеза оставляет вязкий след – словно улитка проползла. Все тело ноет, однако я стараюсь держать осанку. Вдове моего положения следует соблюдать себя, иначе утратишь авторитет. Отвлекаюсь от церемонии и смотрю на свои чинно сложенные на коленях руки. Алые перчатки сделаны из мягчайшей телячьей кожи. Подарок Александера… Надевать их с моим артритом чертовски сложно. Но уж больно они хороши – как не надеть? Мечтаю стянуть одну и коснуться пальцев мужа, как делала раньше. До сих пор ощущаю контуры его ладони и узор на коже пальцев.

Вдовство – синоним одиночества, а ответственность тяжела. Все же остаешься единственным представителем династии. Дочь думает, что я бесчувственна, и, конечно, ошибается.

Народ за моей спиной не слишком теснится, хотя прихожан больше, чем вы могли бы ожидать. Традиции впитались в плоть и кровь людей, живущих в нашем районе, и посещение службы в маленькой церквушке, построенной сотни лет назад семьей Холтов, – одна из них. Холты и другие местные семьи веками жили бок о бок и друг друга хорошо знают. Все мы зависим один от другого, все вращаемся в одном и том же круге – работодателей и наемных работников. Отношение к аристократам разное: среди прихожан и прочих жителей деревни есть подхалимы, есть и ненавистники.

Многие считают семью Холтов неотъемлемой частью наших мест. Холты для местных представляют собой нечто незыблемое и важное, как древняя роща у подножия Даунсли-Хилл. Кое-кто уверен, что потерять Холтов – то же самое, что лишиться духа этих земель. Другие придерживаются мнения, что наше право на эксплуатацию населения несправедливо, что мы не заслуживаем подобного статуса и богатства. Некоторые с удовольствием опустили бы нас на пару ступеней в иерархии. Есть и откровенные отбросы, которые во время охоты на лис выстраиваются с плакатиками вдоль лесных аллей. «Фашисты, убийцы животных!» Бывают надписи и похуже.

– Так помолимся же, – предлагает викарий.

Прихожане опускаются на колени. Скрипят старые суставы, по церкви несутся приглушенные стоны. Я склоняю голову. Если встану на колени, самостоятельно подняться не смогу. Одна женщина из деревни выткала гобелен с гербом Холтов, и теперь доска для коленопреклонения у моей скамейки обита мягкой материей. Гобелен вышел не слишком удачно, и все же я ценю усилия доброй прихожанки.

Уронив еще одну слезу, закрываю глаза. Заметь кто-нибудь с задних рядов, что я плачу, решил бы, что тоскую по Александеру, однако сегодня у меня другой повод для слез: моя родная дочь.

Согласившись на переезд Джослин и Руби, я вынашивала глупую мечту, что мы с дочерью впервые в жизни поладим и уж как минимум станем друг другу опорой и утешением в период вдовства. Мечты так и остались мечтами. Джослин не упускала возможности намекнуть, что в Лейк-Холл вернулась лишь потому, что ехать было больше некуда. На безрыбье и рак рыба – так говорят в народе. Сознавать это печально, однако я не подаю вида, иначе ничего, кроме презрения, в ответ не получу.

Последняя молитва длится нескончаемо долго. Похоже, викарий решил упомянуть все несчастья на свете, все физические недуги, уснащая свою проповедь мучительными подробностями. А что насчет душевных травм, уважаемый викарий? Сколько людей страдает от них прямо сейчас, в этой церкви? Например – я.

Мое любимое дитя никогда в жизни не отвечало мне взаимностью – вот в чем источник сильнейшей неумолимой боли. Джослин не любила меня даже в младенчестве. Наверное, подобное отношение следует считать фатальным провалом матери, однако мне так и не удалось понять, что именно я делала неправильно.

Нет худа без добра. У меня есть Руби, и это очень важно.

Руби – чистый, незамутненный бриллиант, до невозможности милая девчушка. Капризна, как любой ребенок, однако уверена в себе, и я вижу в ней большие возможности. Когда Джослин соблаговолила сообщить, что у нас родилась внучка, я возненавидела имя «Руби». Считала его плебейским, однако совершенно переменила свое мнение, стоило только познакомиться с этим ребенком. Сегодня мне кажется, что имя ей очень подходит. У меня множество надежд и планов в отношении внучки. Если бы только Джослин не препятствовала нашему с ней сближению…

Молитва завершается. Бормочу «аминь», открываю глаза и вращаю головой, разминая позвоночник. Слезы высохли, так что я могу безбоязненно ответить на взгляд самого зоркого из прихожан. Боудикка, Лабрадор мужа, дремлет на своей подстилке на заднем сиденье «лендровера». Изредка посещая храм, Александер всегда брал собаку с собой, и я не нарушаю традицию. Боудикка тоже по нему тоскует.

Окна машины я оставляла открытыми, не закрываю их и на обратном пути. Люблю дуновение теплого вечернего воздуха. «Лендровер» привычно поскрипывает передачами, когда я сворачиваю в ворота. Далеко в конце дорожки возвышается Лейк-Холл. Ярко-зеленая листва буков, играющая на солнце даже поздно вечером, образует над головой пышный навес. Летом буйная зелень поднимает настроение, хотя зимой те же самые ветви напоминают мне иссохшие кости левиафана.

Боудикка ерзает на заднем сиденье, и я пытаюсь объезжать выбоины на подъездной дорожке. Лишняя тряска нам ни к чему. Похоже, нас с собакой волнует одна и та же мысль: что Антеа приготовила на ужин?

Однако об ужине на время приходится забыть. У дома стоит полицейская машина.

Детектив Энди Уилтон

Энди наблюдает за своими людьми, спускающими лодку на воду.

– Ваш садовник сказал, что в центре озера большая глубина, – замечает он.

Дочь хозяйки дома стоит рядом. Представилась как Джо, и Энди не может сдержать улыбку, поскольку заранее ознакомился с документами: полное имя женщины – Джослин Лючия Венеция Холт.

– Возможно, – отвечает она. – Мне в детстве не позволяли здесь купаться, так что наверняка не знаю.

Говорит она на правильном, литературном языке, хотя и с легким акцентом. В ответ на невысказанный вопрос детектива поясняет, что больше десяти лет жила в Штатах.

Местные аристократы заставляют Энди чувствовать себя немного неловко – ведь его говор далеко не так безупречен. Родился он всего в двадцати милях отсюда, хотя это совершенно другой мир. В деревушке Суиндон при железнодорожной станции живет уже третье поколение его семьи. И дед, и отец работали на машиностроительном заводе. Энди – выходец из рабочего класса, чем чрезвычайно гордится. Не дай бог кто-нибудь посмотрит на него свысока из-за происхождения!

– Черт возьми! – вырвалось у него, когда они только подъезжали к Лейк-Холлу. – Да в этом дворце печных труб побольше, чем на той улице, где я вырос!

– Не преувеличивай, – откликнулась Максин. – До аббатства Даунтон этому дому далеко.

Бросив на Лейк-Холл первый взгляд, Энди решил, что это строение куда более древнее, чем Букингемский дворец. Разумеется, Максин права: аббатству Даунтон старый дом уступает, и все же впечатление производит грандиозное.

Джо стоит, зябко обхватив себя руками. Привлекательная женщина. Набрать бы ей еще немного веса…

– Почему вам не разрешали плавать в озере?

– Мать настаивала, что это небезопасно. Пару раз, в глубоком детстве, меня брали на борт гребной лодки, а потом как отрезало. Когда была подростком – не припомню, чтобы хоть кто-то спустил лодку на воду. Лодочный ангар всегда на замке. Не знаю, что здесь происходило в последнее время.

Если вам интересно, то можно поговорить с моей матерью, экономкой или садовником.

Ага, значит, у них имеется прислуга… Ну разумеется. Энди бросает многозначительный взгляд на Максин, и та закатывает глаза.

Джо познабливает, хотя на улице довольно тепло; окна верхнего этажа так и сверкают на солнце.

– Наверняка это старые останки? – на всякий случай спрашивает она, отдавая себе отчет, что ответа у детектива пока нет.

– А это кто? – перебивает ее Энди.

От дома через лужайку быстрым шагом приближается немолодая женщина. Здорово напоминает старую директрису школы, в которой учился Энди. Та точно так же выскакивала на игровую площадку, чтобы разнять драчунов.

– Это моя мать, – говорит Джо. – Ну, желаю удачи.

Леди Холт, не дав детективу возможности представиться, подвергает его допросу:

– Вы можете мне объяснить, что здесь происходит? Кто эти люди на озере? Кто распорядился?..

На Энди ее суровость не производит ни малейшего впечатления. Он не собирается сносить упреки от этой дамы. Уставившись на нее сверху вниз, Энди молча протягивает руку. Леди Холт делает паузу и вяло отвечает на пожатие.

– Констебль криминальной полиции Энди Уилтон, – внушительно произносит он, – а это – моя коллега, констебль Максин Флинт.

Девушка также пытается обменяться рукопожатиями с хозяйкой дома, однако ее рука повисает в воздухе.

– Ваша дочь здесь кое-что обнаружила, – объясняет Энди.

Джо боязливо делает шаг назад. Хм, интересно… Он-то ожидал, что молодая женщина сгорает от желания поделиться новостями.

– И что же она обнаружила? – слегка вздрогнув, спрашивает леди Холт.

Хм, странная реакция…

– Человеческий череп в озере, около островка.

Удивленно моргнув, хозяйка дома прикрывает рот ладошкой. А камни-то в ее кольцах – огромные, словно булыжники…

– На берегу?

– Нет, в воде между корней.

– Что ж, теперь все ясно. Не смею мешать. Джослин подскажет, где меня найти, если понадоблюсь.

Она гордо выпрямляет спину, показывая, что держит себя в руках, но Энди в ее спокойствие не верит ни на грамм. Леди Холт разворачивается и, не сказав дочери ни слова, уходит в дом.

– Похоже, в местном раю некоторые проблемы? – тихо, чтобы не услышала Джо, бормочет Максин.

– Пожалуй, – откликается Энди, невольно испытывая удовольствие при мысли, что обитатели большого благополучного дома испытали серьезную встряску.

Джо

День подходит к концу, когда полиция заканчивает дела на озере, забирает свою надувную лодку и отправляется по домам. Машу им на прощание. Уже темнеет, и летучие мыши, срываясь со своего насеста над конюшней, одна за другой исчезают в кромешной тьме дубового леса.

Страшную находку ныряльщики забрали с собой, но я успела бросить на нее последний взгляд сквозь заляпанный илом пакет для улик. Череп выглядит каким-то гротескным: весь пожелтевший и похоже, что древний. Нашли и другие кости скелета. Завтра приедут снова.

Поверхность озера затихла, отражая в спокойной воде среди камыша последние лучи уходящего за горизонт солнца. Уже и не скажешь, что сегодня здесь происходили бурные события, а все же на душе у меня тревожно. Странное чувство – будто что-то неотвратимо надвигается. Ни с того ни с сего в голову закрадывается неприятная мысль. А что, если череп принадлежит моей бывшей няне?

Черт, просто сердце уходит в пятки. Странное ощущение: как будто наш стабильный мир вдруг накренился на несколько градусов.

Пока работали ныряльщики, я не уходила с берега, стояла вместе с детективами и, в принципе, была совершенно спокойна. Детектив Уилтон, человек худощавого телосложения, с легкой щетиной на лице, к светской болтовне особо не расположен, говорит короткими рублеными фразами. Вероятно, мы с ним ровесники. При первой встрече я заметила, что Уилтон, не скрывая презрения, рассматривает дом и прилегающие к нему территории.

Не судите по первому впечатлению… Мой дом – это еще не я, и между мной с матерью ничего общего нет.

Я промолчала, а Уилтон рассказал, что кости отошлют на судебно-медицинскую экспертизу. Мне четко дали понять: что бы ни выяснили полицейские, мне сообщат об этом лишь в случае необходимости.

Мне и хочется узнать о происхождении останков, и в то же время страшно: вдруг я права и кости действительно принадлежат Ханне? А если она была убита? Ведь череп явно проломлен…

Бреду к дому, а в голове мелькают безумные мысли. Все, надо взять себя в руки и забрать Руби у Антеа – я отправила дочь в домик экономки. Не стоит ей присутствовать при следственных действиях. Дочь отчаянно сопротивлялась, когда ее попросили уйти – как же, такие впечатления! – однако я настояла на своем.

Еще с лужайки вижу, что свет горит в голубом зале, на кухне и в маленькой гостиной, где наверняка сидит мать. Мы с ней о находке еще не говорили. Она подходит к окну и, приложив бледную ладонь к стеклу, смотрит в темноту. Я машу ей рукой. Нет, не видит. У меня по шее бегут мурашки, и я невольно вздрагиваю.

Мрачное очарование таинственной находки не дает Руби покоя. Она одержима этой историей, а я никак не могу собраться с мыслями. Дочь сыплет вопросами, на многие из которых у меня нет ответа. Чей это скелет? Он старый или свежий? Почему череп не сгнил? От чего умер этот человек? Утонул, скончался от старости? Может, его убили? Как думаешь – он был хороший или плохой?

– Можно Стэн придет ко мне поиграть?

– Конечно! А кто это?

– Познакомились на теннисе.

– У тебя есть его домашний номер?

Руби смотрит на меня, как на ископаемого ящера.

– Мы переписываемся в мессенджере.

В конце концов я связываюсь с мамой Стэна, и мы согласовываем время визита. Я взволнована – у дочери появился друг! Чуть позже его привозят на машине, и мальчик восторженно глазеет на дом.

– Хочешь, мы здесь все исследуем? – говорит Руби. – Покажу, где нашли череп!

– Руби! – одергиваю ее я. – Вряд ли Стэну это интересно.

Совсем забыла предупредить дочь, чтобы та не болтала о последних событиях. Вдруг мальчик испугается? Не лучшее начало для знакомства с его мамой…

– Не переживайте, – ухмыляется Стэн, – я уже все знаю и ничего не боюсь.

– Он любит истории о привидениях, – вклинивается дочь.

– И о разложении трупов слышал, – кивает мальчик. – Знаете, что в седьмом классе на биологии препарируют глазное яблоко? Старший брат рассказывал.

– Хм… Ну что же. В любом случае, держитесь подальше от озера. Гуляем до края лужайки – и не дальше. И в доме осторожнее. По черной лестнице не бегайте, не суйтесь в те места, куда вам нельзя, и не путайтесь у Антеа под ногами.

Дети уходят, улыбаясь и заговорщически поглядывая друг на друга. Конечно, Руби нужно проводить время со сверстниками. Давно не видела, чтобы ее личико так светилось.

Антеа начищает на кухне столовое серебро. Тихонько бормочет радио, однако, завидев меня, экономка убавляет звук почти полностью.

– Пожалуйста, Антеа, не обращайте на меня внимания.

– Как скажете…

– Я могу вам чем-то помочь?

– Нет-нет, спасибо.

Пока закипает чайник, наблюдаю, как она драит подсвечник. Экономка работает кропотливо, методично, видно, что у нее большой опыт.

– Хотите чашечку чая? – предлагаю я.

– Нет, благодарю вас.

– Давно вы здесь служите?

Понимаю, что Антеа не собирается становиться моей подружкой, и все же хотелось бы с ней хоть иногда дружелюбно общаться.

– Уже пятнадцать лет. Заступила на место матери.

– Так Мэрион – ваша мама?

Как же я не сообразила раньше… Ведь и правда сходство есть.

– Она много рассказывала о вас и о вашей няне.

– Ну да, я с ними проводила почти все свое время.

– Так она и говорила.

– Мэрион учила меня готовить оладьи по ее фирменному рецепту. Как она сейчас?

– В целом неплохо, хотя не могу сказать, что очень хорошо.

Хм, похоже, не следует совать нос в их семейные дела.

– Передавайте ей привет. – Антеа кивает, и я пытаюсь перевести разговор на другую тему: – Руби рассказала своему новому другу о черепе. Надеюсь, эта находка его не отпугнет.

Антеа отрывается от работы.

– Люди точно начнут чесать языками. Посещения полиции просто так не проходят. Насколько я знаю наш Даунсли – испорченный телефон уже заработал.

Интересно, что рассказала соседкам сама Антеа…

Кто-то требовательно стучит в окошко, выходящее на задний двор. Я полагала, что ныряльщики уже уехали, иначе не выпустила бы детей во двор. Тем не менее снаружи маячит мужчина в гидрокостюме, а с ним – Руби и Стэн.

– Вот, поймал маленьких шпионов у самого озера, – объясняет ныряльщик. – Не лучшее сейчас там место для малышей.

На лицах друзей – ни капли раскаяния.

– Просто хотели взглянуть одним глазком, – пожимает плечами дочь.

Мать упорно отказывается говорить о нашей находке. С тех пор как нагрянула полиция, она непривычно тиха, даже с Руби не шутит.

– Не вижу, что тут обсуждать, – обрывает она меня, когда я пытаюсь перевести разговор на сегодняшние события.

– Неужели тебе не любопытно?

Мать подрезает стебель розы и опускает цветок в воду. Задумчиво смотрит на него, затем берет следующий.

– Ты – как собака с костью. Выплюнь ее – и дело с концом, – наконец роняет она.

– Что ты говоришь? Я своими глазами видела череп. Пробитый череп, понимаешь? Этот человек умер насильственной смертью. Неужели тебе все равно?

– Чего ты от меня ждешь? Сама знаешь, что люди жили здесь тысячу лет. Должно быть, череп принадлежит какому-нибудь несчастному конюху, свалившемуся с лошади лет триста назад. Ударился головой о камень, да и все. Или пьянчуге, убитому в драке. Мы можем вообще никогда не узнать, кем был покойник, так с чего же мне переживать?

– А если этот человек погиб совсем недавно?

Мать игнорирует меня, перебирая пальцами цветочную композицию.

– А вдруг это Ханна? – Она поджимает губы. – Ты ведь о ней ничего не слышала с тех пор, как она исчезла? Тебе не кажется, что это ее кости?

– Разумеется, это не она, – качает головой мать.

– Откуда ты знаешь?

Она снова не обращает внимания на мой вопрос – впрочем, как и всякий раз, когда я пытаюсь заговорить о Ханне. Уже через несколько часов после исчезновения моей няни ее имя стало в семье запретным. Мать подрезает последнюю розу и неторопливо пристраивает ее в центр композиции.

Боже, какой ужасный приторный запах…

– Ну вот, – вздыхает она и крутит вазу в разные стороны, присматриваясь к цветам. – Отлично получилось, правда?

Да чтоб они засохли, эти розы…

Вирджиния

Наш покой окончательно нарушен. Наблюдаю через окно, как ныряльщики извлекают из проросшего спутанными корнями ила все новые и новые кости. Останки тщательно упаковывают, словно нашли в озере драгоценный фарфор, и увозят в лабораторию. Катавасия продолжается несколько дней подряд. Как же навязчиво это беспрерывное мельтешение на берегу… А тут еще нескончаемые вопросы Джослин о проклятом черепе.

В последний день подводных работ в нашу дверь стучится детектив. Пройти не приглашаю – навес над дверью прекрасно защитит его от дождя.

– Итак? – говорю я.

– Мы пока здесь закончили.

– Понятно.

– В случае необходимости буду сообщать о развитии событий.

– Должно быть, косточки очень древние. Уж не знаю, стоило ли вам натягивать на моей территории эту ужасную желтую ленту. Не понимаю, зачем столько суеты…

– Есть определенные процедуры, которым мы обязаны следовать при обнаружении человеческих останков.

– Довольно занудные процедуры, вам так не кажется?

У этого человека дурацкая привычка – когда думает, проводит языком по верхним зубам. Губа при этом оттопыривается. Очень непривлекательное зрелище.

– Я бы выразился иначе. Это необходимые процедуры, миссис Холт.

– Леди Холт.

– Итак, будем на связи.

– Благодарю, – отвечаю я, стараясь не показывать охвативший меня страх.

С отцом Джослин я познакомилась в семьдесят пятом. В тот год родной брат пригласил меня покататься на лыжах с друзьями. Александер присоединился к нам в середине поездки, за ланчем. Надо сказать, что в ресторане я на него никакого внимания не обратила, заметила уже после, когда надевали лыжи. Кто-то предложил устроить забег до подножия горы, и мы сделали ставки на победителя.

– Вы с нами? – поинтересовался Александер.

Много позднее он утверждал, что сразу увидел во мне хорошую лыжницу. Клянусь, все было с точностью до наоборот. Будущий муж ожидал, что я захлопаю ресницами и решу понаблюдать за ребятами со стороны. Не тут-то было: я встала на старт.

Снежные шапки гор плыли в ярко-синем небе; мы с Александером подходили к финишу плечом к плечу, на добрых полсотни ярдов опережая остальных, когда прямо перед нашим носом лыжню неторопливо пересекла неизвестно откуда взявшаяся пышная француженка. Мне удалось свернуть в последний момент, а будущий муж не успел. Оглянувшись через плечо, я увидела кучу-малу: Александер, валяющаяся в снегу большая меховая шапка и изрыгающая громкие проклятия француженка.

– Еще никто не побеждал меня в лыжной гонке, – признался он позднее. – Особенно девушка. Матч-реванш?

Смахнув снег с его головы, я ответила:

– Я бы предпочла что-нибудь выпить.

Александер был лучшим из мужчин, которых я когда-либо знала.

– Бабушка!

– О, дорогая, ты просто загляденье. Чем занимаешься?

– Ты знаешь хорошие истории про привидения?

– Нет, зато помню одну хорошую книжку, которая напугает тебя ничуть не меньше. Называется «Ночь охотника».

– Покажешь?

Беру книгу с полки и отдаю внучке. Та бросает быстрый взгляд на обложку. Ага, кажется, впечатлена.

– Стэн приглашает меня на вечер с костром. Говорит, на таких вечерах надо рассказывать про привидения.

– Что ж, хорошая идея. Мы с сестрой частенько это делали.

Все-таки Руби похожа на меня, и наше сходство согревает мне душу.

Руби ищет моего общества. Вопросы она задает порой не менее безжалостные, чем Джослин, однако ответить на них проще.

– Сколько лет твоему дому, бабушка?

– Дом на этом месте стоит как минимум с одиннадцатого века. Представляешь, какая древность? Тысяча лет… Именно в одиннадцатом столетии над дверями был высечен наш девиз. Видела его?

Руби в полном восторге. Как обрадовался бы Александер, поглядев на внучку… Покойный муж любил Лейк-Холл, и возбуждение Руби согрело бы его сердце. Как жаль, что он ее так и не увидел…

– Тысяча лет… – вздыхает Руби.

– Самый первый дом был меньше нынешнего. Постепенно его достраивали, однако потом случился пожар, уничтоживший некоторые комнаты, и твоему прапрапрадедушке пришлось их восстанавливать заново.

– Антеа рассказывала, что здесь как-то останавливался король.

– Есть такая легенда, хотя и не факт, что это правда.

– Интересно, в какой спальне он ночевал?

– Наверняка в самой лучшей, а как же? Это же король. Знаешь, дорогая, ты сказала «твой дом», но на самом деле это не так. Я всего лишь присматриваю за ним, берегу его для нашей семьи. В один прекрасный день хозяйкой станешь ты и будешь делать то же самое.

– Правда, бабушка?

– Я надеюсь, Руби.

– Тогда я избавлюсь от всех привидений!

Мое сердце сбивается с ритма.

– О чем ты?

– Стэн сказал, что человек в озере погиб от чего-то нехорошего и теперь, когда останки обнаружили, его призрак будет бродить по дому. Наверное, это будет полтергейст, а полтергейсты – самые злые привидения.

– Какие глупости, Руби!

Дай бог, чтобы внучка не услышала, как дрожит мой голос.

– Если вдруг увижу полтергейста – применю удар из карате или… – Она задумывается. – Бабушка, а ты знаешь викария?

– Конечно.

– Стэн говорит, что викарий может провести церемонию изгнания призраков. Давай его попросим?

Я разражаюсь смехом, представив себе лицо достопочтенного Уитарда, когда попрошу его изгнать дьявола, и Руби хмурится.

– Бабушка, я не шучу.

Она берет меня за руку и серьезно смотрит в лицо.

– Призраки могут тебе навредить. Особенно полтергейсты.

В ее взгляде есть что-то странное, и я невольно отдергиваю руку. Точно так же смотрела на меня Джослин после того, как пропала Ханна, и я не выдерживала, отводила глаза. Их взгляд словно проникает в душу в поисках правды. Я воображала, что после исчезновения Ханны наши отношения с дочерью наладятся, – и сильно ошибалась. В ту ночь я утратила доверие Джослин, и пропасть между нами стала непреодолимой.

Мне вдруг захотелось остаться одной.

– Дорогая, можешь сделать доброе дело? Спроси Антеа, не сварит ли она мне чашечку кофе.

Внучка выходит из комнаты, и я тяжело оседаю в кресле. Кончились батарейки… Всю жизнь доверяла только Александеру, а теперь довериться некому. Будь покойный муж здесь, я бы наверняка с ним поделилась.

Этот череп может принадлежать одному-единственному человеку…

1977

Линда счастлива. Работа ей нравится, с Джин они постепенно становятся близкими подружками, вместе шутят и смеются. Есть лишь один не самый приятный день на неделе – понедельник, когда у няни Хьюз выходной. Сегодня как раз такой день, и он не сулит ничего хорошего. Девочка с самого утра беспокоится, покрикивает. Линда занимается своей работой и все же не может не поглядывать на мать. Та безуспешно пытается успокоить ребенка. Наверное, зубки режутся, отвечает она на очередной взгляд Линды. Похоже, мать ошибается. В подобных случаях дети ведут себя совершенно иначе: плачут, капризничают, а у малышки, судя по всему, лихорадка – вот она и не унимается. Линда не осмеливается лезть с советами. Не ее это дело.

Проходит несколько часов. Мать нервничает все больше, ребенок отказывается от груди и по-прежнему беспокоится. Линда набирается мужества.

– Хотите, позвоню няне Хьюз?

– Нет! – резко отказывается мать, только что испортившая очередной подгузник. – Я и сама прекрасно могу присмотреть за своими детьми.

Мальчик заходится криком в своей кроватке, в детской царит жуткий беспорядок. Няня Хьюз такого никогда не допустила бы.

– Разве вам нечем заняться? – добавляет мать.

– Конечно, миссис Берджесс, – покорно отвечает Линда и вдруг замечает на бедре малышки красное пятно.

Мать следит за ее взглядом.

– Это просто потница. Сейчас успокою дочку и немного подремлю, так что попрошу не хлопать дверью, когда будешь уходить.

Она кладет девочку в кроватку рядом с братом.

– А теперь – тишина, – обращается женщина к детям, словно к сознательным школьникам. – Мамочке тоже требуется отдых.

Дети кричат не переставая, однако мать уже не обращает на них никакого внимания. Линда задумывается: не позвонить ли хозяину дома или семейному доктору? Еще бы знать их номера… В итоге она берет трубку в коридоре, набирает няню Хьюз и слушает бесконечные гудки. Никто не отвечает, и Линда бежит наверх. Ей не хочется уходить, пока дети плачут.

Мальчик наконец затихает, и Линда берет на руки капризничающую девочку. Ребенок тяжело опускает горячую головку ей на плечо и быстро успокаивается. Линда горда собой. Неплохо бы проверить, что там за пятно у малышки на ноге, однако мать надела на нее пижамку. Снимать рискованно – разбудишь… Линда кладет ребенка в кроватку, осторожно расстегивает три верхние пуговки и приоткрывает окно. Свежий воздух девочке не повредит.

Помня о просьбе хозяйки дома, она тихо затворяет за собой входную дверь и направляется домой. На душе тревожно. Что будет с девочкой? Впрочем, Линда сделала все, что могла. Проявишь инициативу – лишишься работы.

Она уже поворачивает ключ в дверном замке своей комнаты, когда ее хватают за шиворот. Отец! Он дергает ее на себя, затем швыряет внутрь. Линда растягивается на полу и тянется рукой к свалившейся со стола сковороде. От папаши пахнет спиртным.

– Как ты меня нашел?

– Тоже мне сложность!

Сложность, да еще какая! Кто для него Линда? Голодный рот, который вечно просит кушать? Должно быть, зачем-то она папаше потребовалась.

– Ты должна сидеть дома и присматривать за малышами! Забыла, где живешь?

– Я не вернусь!

Мужчина бьет ее в лицо, и у Линды от боли перехватывает дыхание. Он заносит кулак еще раз, но из соседней комнаты выскакивает мистер Пебворт. Сосед выталкивает пьяницу за дверь.

– Я еще приду! – кричит тот с лестницы. – Еще заставлю тебя вернуться!

– Пошел ты! – вопит в ответ Линда и захлебывается накопившейся во рту кровью.

Сплевывает, и вместе с алой жидкостью на пол падает выбитый зуб.

Как бы там ни было, на следующий день она возвращается на работу. Если не улыбаться, дырку на месте зуба никто не заметит. Заинтересуются синяками на лице? У Линды готов ответ, научилась у покойной мамы. Джин ничего не выспрашивала, просто аккуратно вытерла ей кровь с лица.

– Ничего, все наладится, – успокоила она подругу, и Линда увидела в ее глазах неподдельное сочувствие.

Добравшись до работы, она заходит в дом, словно ничего не случилось – совсем запамятовала, как худо было несчастной малышке. Впрочем, стоит ей войти на кухню, и воспоминания о вчерашнем дне оживают. Хозяин сидит у стола в одних пижамных брюках, и Линда не знает, куда девать глаза. Ее синяков мужчина не замечает, лишь смотрит пустыми глазами и произносит:

– Малышка Ханна умерла…

Он плачет навзрыд, и Линду охватывает страх.

Она продолжает выходить на работу – и завтра, и на следующий день. Ведь ее никто не увольнял. Няня Хьюз тоже на месте.

– Кто-то ведь должен заботиться об Оливере, – объясняет она.

Интересно, кого няня имеет в виду – хозяин дома дал сыну свое имя. Мальчика назвали в честь отца, а девочку – в честь покойной тети.

– Уже не первая трагедия в семье, – со слезами на глазах бормочет няня Хьюз, покачивая малыша, и показывает Линде фотографию Оливера-старшего с сестрой. Ханна выглядит значительно моложе брата. – Представляешь, подряд потерять сестру и дочь…

Линда ведет домашнее хозяйство, однако в доме все переменилось. Мать целыми днями лежит, запершись в спальне, а муж теперь сам не свой. На службу не ходит, сидит за письменным столом и рисует в блокноте ужасные вещи. Проводит долгие часы в шезлонге на лужайке, уставившись на поливочную машину.

Словно в морге работаешь, честное слово…

Вновь возвращается отец Линды – первый раз она замечает его на одной из улиц и вовремя вжимается спиной в ближайший дверной проем, избегая встречи. Второй раз папаша появляется у самого дома, когда она возвращается с работы, и выкрикивает в ее окно грязные оскорбления. Линда успевает спрятаться, потом несколько часов бродит по городу и подходит к дому уже затемно. Отца нет, однако она сильно напугана.

Вдруг он выяснит, где работает дочь, и устроит там сцену? Ее наверняка уволят без рекомендаций. Может быть и хуже: не дай бог, папаша причинит вред кому-то из домочадцев… Он на это способен.

Надо отсюда уезжать, но сперва следует придумать, как сделать, чтобы отец ее не разыскал.

Детектив Энди Уилтон

Энди покупает себе ланч. Он завел девушку, а это значит, что теперь приходится соблюдать дневную норму калорий. И все равно подружке не нравится его «пузико». Он слегка оскорблен подобными замечаниями, однако что делать? Постоянной подруги у него не было со школы, так что выбирать не приходится. Энди необходимо сбросить лишний вес, поэтому он берет фалафель и хумус в прозрачной пластиковой коробочке. В качестве гарнира в маленьком гнезде – тертая морковь и еще какая-то мелкая, но полезная гадость. Энди смотрит на еду и мрачнеет на глазах.

Ковыряясь в контейнере за своим рабочим столом, думает о скелете в озере. Пришло сообщение от судмедэкспертов, правда, пока это лишь предварительные выводы. Череп принадлежит женщине. В зубах обнаружены пломбы из амальгамы, которые в Великобритании появились в середине шестидесятых; стало быть, погибшей на момент смерти исполнилось минимум двадцать шесть лет. Рост – порядка пяти футов четырех дюймов.

Исследования продолжаются, так что окончательных результатов придется подождать. Впрочем, кое-какая пища для размышлений уже есть. Леди Холт в разговоре с Энди вела себя довольно странно. Довольно большая вероятность, что погибший на озере человек ей известен. Что ж, тем интереснее.

Лейк-Холл очаровал Энди. Видя подобный дворец, словно перемещаешься в давно минувшие века. Разумеется, ему знакомо выражение «сытый голодного не разумеет», однако в мир богатых людей скромному детективу попадать еще не доводилось.

– Просто отвратительно, что некоторым достается все, а другим – ничего, – делится он с Максин.

– Вы о вашем загородном доме, месье Пуаро? – острит та.

– Очень смешно…

Коллеги прозвали Энди «Пуаро» в тот день, когда ему досталось дельце в Лейк-Холле, и просто замучили его своими шуточками.

– Отвратительно, как ни крути. – Энди жаждет поделиться своим возмущением. – Обрати внимание, они ведь обращаются с людьми, словно те – низший сорт.

– Не забивай себе голову. Аристократы себя не переделают, вот и все.

– Я и не забиваю. Так, к слову пришлось.

Энди заканчивает ланч, швыряет контейнер в мусорную корзину и направляется в столовую, где подают пищу, которую ему действительно хочется съесть. По пути делает крюк. Надо бы повидать детектива-сержанта Ричарда Прайса, который работает в их участке целую вечность. Прайс – ходячая энциклопедия во всем, что касается старых дел.

– Лейк-Холл, – говорит ему Энди. – Это недалеко от Даунсли, в долине Пьюси. Владельцы – лорд и леди Холт. Не припомнишь старые дела, где фигурировал бы сам дом или семья Холтов или, допустим, деревня?

– Помню, как мы туда ездили полюбоваться на нарциссы. Раз в год Холты открывают свой сад для общего доступа.

– Вряд ли мне поможет эта информация.

– По-моему, давным-давно Роб расследовал там какое-то дело. Вроде бы трагический случай на охоте.

– Роб?

– Роб Мостин, он сейчас в отставке, а само дело еще должно храниться в архивах. По-моему, несчастный случай произошел в начале восьмидесятых.

По первому требованию Энди получить дело не удается.

– Я должен запросить документы из хранилища, – говорит ему работник архива.

Энди задержка раздражает. Пока конкретных результатов криминалистической экспертизы нет, следует копать во всех направлениях. Он пытается найти Роба Мостина через интернет, никакой полезной информации не обнаруживает и решает посетить местную библиотеку. Путь окольный, однако Энди не сомневается: леди Холт находкой в озере потрясена, и он желает знать – почему.

Библиотеку в центре Суиндона реконструировали десять лет назад, и Энди до сих пор испытывает ностальгию по старому зданию, построенному еще в шестидесятых. Его снесли, поскольку городские власти полагали, что библиотека не отвечает своему назначению. Энди, который ходил туда еще ребенком, согласиться со сносом никак не мог.

– О-ля-ля, пришла беда, отворяй ворота, – бормочет Лиззи, завидев детектива. – Здравствуйте, констебль.

Лиззи знает детектива Уилтона всю жизнь – еще с тех пор, как он получил первую библиотечную карточку. Она строго смотрит сквозь свои очки в виде половинки луны и наконец, расплывшись в улыбке, поднимает стойку. Старая библиотекарша обнимает и целует Энди, оставляя на его щеке след губной помады.

– Могу ведь я чмокнуть тебя при исполнении? Или тебя выперли?

Энди важно показывает ей свой жетон – жест, который ему никогда не надоедает.

Лиззи устраивает его за сканером микрофильмов, и Энди начинает листать старые номера «Суиндон ивнинг адвертайзер». Начинает он с восьмидесятого года, не слишком представляя, что именно хочет найти. Действует по наитию, считая, что любое связанное с Холтами событие наверняка заслуживает попадания в газеты.

При беглом просмотре он находит всего лишь пару заметок, посвященных ежегодному летнему празднику в Лейк-Холле. Изучает зернистые черно-белые фотографии. На каждой из них – лорд и леди Холт, везде выглядят чертовыми особами королевской крови. Энди качает головой.

Листая более поздние выпуски газеты, он натыкается еще на один снимок Холтов. Все тот же летний праздник, только через несколько лет. Дочке здесь года три-четыре, и на фотографиях она появляется первый раз. Стоит рядом с родителями, держа за руку незнакомую Энди женщину. Не просто держит за руку – прижимается всем телом. Лорд и леди Холт, как и на предыдущих снимках, выглядят на все сто. У Вирджинии прическа в стиле принцессы Дианы, платье с цветочным орнаментом, лорд Холт – в вельветовых брюках, жилете и клетчатой рубашке. Весьма симпатичная пара, признает Энди. А вот с дочерью что-то не так. На фото она угрюма и раздражена.

Женщина рядом с ней одета не слишком торжественно: обычная блузка, заправленная в брюки с поясом. Должно быть, няня. Наверняка ведь у Холтов имелась няня? Привлекательная большеглазая брюнетка выглядит куда менее официально, чем чета Холтов.

Энди продолжает исследование и, дойдя до выпуска от второго февраля восемьдесят четвертого года, чувствует себя вознагражденным за упорство.

– Бинго! – восклицает он, прочитав статью.

На него шикает чопорная женщина из-за соседнего столика, и Энди показывает ей средний палец. Сегодня он без формы, а от старых привычек, что ни говори, избавиться ой как тяжело. Как там недавно говорила одна актриса на телевизионном шоу? Затрудняюсь соответствовать? У Энди подобное ощущение бывает нередко.

Джо

Итак, первое мое собеседование в Англии. Я подала резюме на вакансию в местном детском саду еще до того, как мы нашли череп. За всеми волнениями совсем об этом забыла и вспомнила, только получив по электронной почте письмо с приглашением. Работа не самая чистая: полив, стрижка живых изгородей, а еще помощь по любым хозяйственным вопросам. И все же я ее хочу: следует понемногу возвращаться к жизни, и это идеальный вариант.

Пока я беседую с работодателем, мать и Руби собирают клубнику в местном саду. Собиралась поехать без них, однако мать настояла, что они будут меня сопровождать.

– Мы не станем путаться у тебя под ногами, дорогая. Давайте проведем хороший день вместе. За нас не беспокойся.

Сперва я была против: боялась, что они меня сглазят, но Руби проявила столько энтузиазма, что я не стала разочаровывать ребенка.

– Боюсь, что у вас слишком высокая квалификация для подобной должности, – начинает разговор менеджер, просмотрев на планшете мое резюме.

Лицо у него обветренное от работы на улице, под ногтями грязь, на документах – пятна от испачканных в земле пальцев. Менеджер слегка приподнимает уголки губ, – видимо, сдерживает улыбку.

– Я очень трудолюбива.

– Какой у вас опыт в качестве садовника?

– Опыт у меня любительский, но я не самый плохой садовник на свете. Испачкать руки точно не боюсь и обучаюсь очень быстро.

– Вы ведь живете в Лейк-Холле?

Собственно, мой адрес он и так знает – я указывала его в заявлении.

– Я хороший работник. Если дадите мне шанс – могла бы продемонстрировать свои навыки.

– Вы дочь леди Холт, не так ли? Очень напоминаете мать.

– Совершенно верно.

Я падаю духом. Похоже, что шансы на работу совсем малы.

– Хорошо, – говорит менеджер. – Видите ли, мы не можем себе позволить платить зарплату выше минимальной, так что эта работа больше подходит для выпускника школы, например.

Для женщины из рода Холтов она точно не подходит – вот что он имеет в виду.

– Слышал, у вас в озере нашли череп? – бросает менеджер мне вдогонку.

– Так и есть.

Мужчина явно не прочь услышать подробности, только не пошел бы он… Мне не нравится, как он на меня смотрит.

– Похоже, ваши предки были довольно кровожадны, а? – то ли насмешливо, то ли язвительно спрашивает менеджер.

– Во всяком случае, я об этом не слышала.

Закрываю за собой дверь, пока он не ляпнул что-нибудь еще.

Выхожу в сад. Мать сидит на складном табурете, а Руби, ползая по расположенным уступами грядкам, сосредоточенно собирает клубнику – заглядывает под каждый листочек.

– Как успехи, милая? – интересуется мать.

Не вижу выражения ее лица – широкие свисающие поля шляпы прячут его в глубокой тени. У ее ног стоит полная корзина клубники. Я сокрушенно качаю головой.

– Ну что же, – заявляет она, – я говорила Джанет, что тебе следует подобрать службу поприличнее. Например, в Лондоне или на худой конец в Суиндоне, если ты так уж рвешься работать.

Джанет – женщина, которая ухаживает за цветами в церкви. Кстати, она – свояченица сегодняшнего менеджера, так что мнение моей матери о том, что садовник – работа неподходящая, дошло до менеджера в мгновение ока.

– Когда ты беседовала об этом с Джанет?

– Точно и не вспомню. Возможно, что даже вчера.

Я раздражена донельзя. Еще немного – и опрокину корзину с клубникой матери на голову. Пусть раздавленные ягоды перепачкают ее красивую прическу! К сожалению, приходится держать себя в руках.

– Позволь спросить: кто будет присматривать за Руби, если я найду работу в Лондоне? Здесь ведь ехать час с четвертью только в один конец.

Об этом затруднении мать явно не подумала. Такие мелочи, как уход за детьми, – не ее конек. Привыкла, что подобными вопросами занимаются другие люди. Ушла няня, замену найти не получилось? Ну и что? Отправим морально убитого ребенка в закрытый интернат. Что с того, что дочери всего восемь?

– Если так получится, попрошу Антеа забирать Руби из школы, а потом готовить ей что-нибудь к чаю, – предлагает мать. – На занятия я смогу возить ее сама – при условии, что ты будешь работать не больше пары дней в неделю.

– Это нереально, сама же понимаешь. Ты никогда в жизни не присматривала за ребенком.

– А за тобой?

– Неужели?

– Джослин, почему ты все время злишься?

Не успеваю ответить – к нам вприпрыжку бежит Руби. Дочь улыбается. Редкий случай после первого визита в местную школу. В руках у нее корзина, до краев наполненная спелыми красными ягодами. Футболка, лицо и руки перепачканы клубничным соком.

– Смотри, сколько я набрала! – кричит она, и мы хвалим ее в один голос:

– Дорогая, ты просто молодчина!

Мы с Руби прячемся в голубом зале – к матери пришли гости на партию в бридж. Я слышала, как они болтают на подъездной дорожке, вылезая из автомобиля.

– Не забудь, ни слова при Джинни о визите полиции.

– Я слышал, что эта история ее чрезвычайно нервирует…

– Занервничаешь тут, еще бы…

Гости исходят ядом, словно гарпии, однако я к матери не испытываю ни малейшего сочувствия. Что посеешь, то и пожнешь.

Мы с дочерью уговорили ее подписаться на «Нетфликс». Задумка оказалась удачной. Втроем посмотрели сериал «Корона», хотя мать постоянно бубнила, что, дескать, встречала некоторых персонажей фильма в реальной жизни. Я не стала ее одергивать: Руби просто упивается историями, которые рассказывает бабушка.

Свернувшись клубочком на диване, пересматриваем «Губку Боба». Руби хихикает, а мне грустно: вспоминаю, как мы крутили этот мультик втроем, с Крисом. Переехав сюда, мы лишили себя этих маленьких приятных занятий, когда никто никого не достает и каждый точно знает, что остальные двое его любят.

– Мам? – подает голос Руби.

– Что, дочь?

– Почему ты никогда не называешь бабушку мамой или мамочкой?

– Даже не знаю. Так повелось с самого начала, но не могу вспомнить почему.

– Как-то странно…

– Наверное. Но теперь уже ничего не изменишь.

На самом деле мне нравится, что между мной и матерью есть дистанция. «Мама» предполагает близость, которой между нами никогда не было.

Однажды я случайно назвала «мамочкой» Ханну в присутствии родителей. Помню, как все замерли. Первым заговорил папа:

– Ты ведь просто ошиблась, не так ли, Джослин?

Мать едва не прожгла Ханну взглядом, а меня охватил жуткий стыд. Няня потупилась. Сказать ей в мою защиту было нечего, и я, заикаясь, пробормотала:

– Я правда ошиблась. Извини.

– К кому ты обращаешься? Ко мне или к ней? – бросила мать.

– К тебе.

Я не тронулась с места; не подбежала к матери, не обняла ее, как наверняка поступила бы с Ханной.

– Ну и хорошо, – подытожил папа. – Будем считать, что все разъяснилось.

Он кивнул няне, и та повела меня прочь. Уже из коридора я услышала, как мать с отцом тихо, но раздраженно обменялись несколькими фразами, а затем мать крикнула:

– Родная дочь меня ни капли не любит!

Ханна лишь крепче сжала мою руку.

Толкаю дверь папиного кабинета, и та неслышно отворяется. Комната совсем небольшая: два потертых кресла с изогнутыми спинками у камина, книжные стеллажи от пола до потолка, письменный стол – вот и вся обстановка. На полках много знакомых книг по рыбной ловле и собрание первых изданий Киплинга, которым отец особенно дорожил.

На одной из полок, там, где должен стоять каталог Холтов, зияет пустое место. Как жаль! Сейчас бы с ним поработать, изучить записи о коллекции произведений искусства, находящихся в распоряжении моего семейства… Каталог представляет собой толстый, бережно хранившийся и веками дополнявшийся фолиант, бесценный источник знаний для историков искусства. Каждому шедевру соответствовала определенная запись, где указывались его параметры, происхождение и цена. Как же у меня не дошли руки полистать его в юности…

Я нечасто общалась с папой за последние десять лет, но один разговор запомнила особенно. Мы тогда оба были страшно взволнованы, и обычной чопорности как не бывало. Дело в том, что каталог погиб при наводнении, и отец был совершенно опустошен.

Присаживаюсь за стол и открываю один из ящиков. Знакомый запах вновь напоминает мне о папе – я словно получаю удар под дых. Ящик завален всякой всячиной, и все эти мелочи мне знакомы, даже скрученная в рулон, испачканная чернилами бумага для склеивания поврежденных корешков. Вытаскиваю старую жестяную коробку из-под мятных пряников «Кендал». Помню, как папа угощал меня по выходным. «Смотри не проговорись маме с Ханной», – шептал он, и я отправляла сладости в рот, а потом долго их рассасывала, смакуя каждую нотку божественного вкуса.

В уголке лежит странно теплая на ощупь зажигалка. Красивая вещица – чистое золото, и на ней выбиты папины инициалы. Откидываю крышку. Наружу выбрасывается и тут же гаснет высокий язычок пламени. Кладу драгоценность на место. В самой глубине нижнего ящика нахожу папин портсигар, завернутый в старую, пожелтевшую тряпицу. На некоторое время задумываюсь, затем разворачиваю его. Папы больше нет, однако меня посещает чувство, что я вторгаюсь в его личное пространство, ведь это одна из самых дорогих его сердцу вещей.

– Это подарок, – рассказал он, впервые показав мне портсигар.

Папа положил его на ладонь и позволил мне провести пальчиками по гладкой поверхности.

– Его вручили моему деду – твоему прадеду – за службу во время Второй мировой. Вручил очень важный человек. Знаешь, что эта штуковина уникальна? По-моему, второго такого больше нет.

– Он дорого стоит? – спросила я.

– Это ценная вещь, но ценность ее измеряется не только деньгами, ведь портсигар занимает в нашей семье особое место. Это славная часть нашей истории. Наверное, можно сказать, что он бесценен.

Красивый, приятный на ощупь футляр сделан из золота со вставками из эмали благородного темного цвета. Глядишь на них – и словно проникаешь взглядом в глубину озера. На оборотной стороне – фирменный логотип «Фаберже». Я открываю портсигар. Внутри еще сохранился слабый запах сигарет, вызывающий у меня ностальгические воспоминания. Снова заворачиваю драгоценность в тряпочку и убираю в тот же угол, где она лежала.

Всю жизнь у меня такое тоскливое ощущение, что мы с отцом всегда тянулись друг к другу, но так и не дотянулись.

Вечно на нашем пути вставала мать.

Для отца она была на первом месте. Отец был ей предан. Помню, как они входили в столовую; всегда вместе, всегда он держал руку на ее талии. Прикуривал для матери сигареты, изысканно благодарил за потрясающее ведение домашнего хозяйства. Отец не отрывал от нее любящего взгляда.

Интересно… не будь матери, стала бы я для него единственной в мире принцессой?

Детектив Энди Уилтон

Максин, прищурившись, смотрит на газетную вырезку, что принес Энди, и читает вслух:

– «Полиция просит содействия у населения в поиске свидетелей происшествия, случившегося во время охоты на территории Лейк-Холла, Даунcли, Уилтшир. Пятнадцатилетний Барри Тугуд из Даунсли, получивший пулевое ранение в голову, в настоящее время проходит лечение в госпитале принцессы Маргарет в Суиндоне. Медики оценивают состояние подростка как критическое. Имеется потенциальная свидетельница. По сообщениям очевидцев – женщина в возрасте около тридцати лет, длинные каштановые волосы, карие глаза. Одета была в охотничий костюм. Имя свидетельницы неизвестно, однако есть основания полагать, что она являлась одной из участниц охоты. Полиция просит отозваться каждого, кто видел описанную женщину или синий „фольксваген-гольф“, припаркованный в районе Даунсли утром 29 января».

– Ни женщину, ни машину так и не нашли, – рассказывает Энди. – Семья Холт не может утверждать, что женщина участвовала в охоте. Один из загонщиков сообщил, что женщина вроде бы разговаривала на повышенных тонах с каким-то охотником, но с кем – точно сказать не мог. С его слов, парочка держалась поодаль от основной группы и в то же время очень близко к тому месту, где подстрелили Барри.

– Полагаешь, что Холты разделались со свидетельницей и утопили ее в озере, чтобы не попасть в беду? По-моему, это притянуто за уши.

– Вероятно, ее убил один из гостей, а может – и сами Холты, и никакой натяжки я здесь не вижу. Именно так и решают проблемы люди подобного сорта. Обычное дело. Они считают, что закон не для них.

Сельская местность внушает Энди недоверие. Укрытия от непогоды здесь не найдешь; один неверный шаг – и угодишь в лужу грязи. Все же он предпочитает чистые городские улицы. В городе, если к тебе приближается злоумышленник, ты всегда услышишь его шаги, но здесь…

Коттедж, который они сегодня решили посетить, находится в самом центре деревни. Старый дом обычного работяги – здесь таких стоит шесть штук в ряд. Красный кирпич, соломенная крыша.

Навестить они решили старого джентльмена по имени Фред Тугуд. Фред – дядя пострадавшего на охоте парнишки. Кстати, в день происшествия он был одним из загонщиков.

Сморщенный и сухой Фред, проводив их с Максин в заднюю комнату, со стоном опускается в кресло. Видимо, в нем старик и проводит большую часть времени. Пульт от телевизора, рядом – графин с апельсиновым соком. Что еще нужно? На спинке кресла виднеется сальное пятно там, где обычно покоится голова Фреда.

Внутри эти типовые домики крошечные, на задах – небольшой участок земли. Дворы отделены один от другого невысокими каменными заборчиками. В садике у соседнего дома прыгает на батуте крупный ребенок, и Энди изнемогает от его постоянного визга.

Они расспрашивают Фреда о давней охоте.

– Со мной тогда была моя любимая собака – сука по кличке Джесси. Помню, на улице стоял ужасный холод. Крепкий мороз держался целый день. Этих охотников я видел только за ланчем, и то издали. Ели-то мы отдельно от них, а все остальное время выгоняли зверя. За ланчем они здорово выпили – да так всегда бывает. Когда время обеда – будь начеку.

– Вы вообще помните ту женщину, которую считали свидетельницей?

Фред качает головой.

– Уж кто-кто, а леди Вирджиния ее точно знает. Она была в курсе всех подробностей, и Мэрион ее за эту дотошность очень уважала. Простите, что не могу вспомнить ничего дельного.

– Кто такая Мэрион?

– Это экономка Лейк-Холла. До сих пор живет здесь, в деревне. Ее сменила дочь, Антеа, а Мэрион-то работала там всю жизнь. Правда, говорят, сейчас у нее шарики заезжают за ролики.

– А как дела у Барри? – осведомляется Энди.

Как ни странно, им до сих пор не удалось ничего узнать о судьбе подстреленного на охоте подростка.

– Ну, он и до несчастного случая не блистал, а сейчас вообще ни на что не годен. Стыдобище… Неплохой был мальчишка, с мягким сердцем. Слыхал, что он подался в Уэльс вместе со своей мамашей.

– Ну что ж, простите, что побеспокоили, – вздыхает Энди.

Мальчишка на батуте пытается исполнять элементы художественной акробатики, и его конечности во время прыжков перекрещиваются под невероятными углами, словно у деревенского пугала. Силуэт ребенка четко вырисовывается на фоне свинцового неба. За оградами задних дворов до самого горизонта простираются глубокие борозды вспаханных полей.

– Что можете сказать о Холтах как о работодателях? – напоследок спрашивает Фреда Энди.

– Врать не буду. Ничего плохого от них не видел. Кто-то со мной поспорит, ну – тогда с ними и поговорите. Хотя вряд ли кто остался в живых.

Он задыхается от смеха и, отдышавшись, называет несколько имен слуг, работавших в те времена в имении Холтов. Сев в машину, Энди изучает список.

– Хотя бы один из этого десятка должен знать секреты хозяйской семьи…

Вирджиния

Полиция молчит. Нет ничего хуже неизвестности. Все время думаю: чем они сейчас занимаются?

Каждое утро просыпаюсь с вопросом: неужели это случится сегодня? Стараюсь не выпускать из виду Джослин. Хочу знать, что она делает, когда находится дома. Вдруг ей что-то удастся вызнать, а я не в курсе?

Звонит телефон, и я подпрыгиваю от неожиданности. Нервничаю. Ожидание изматывает, так что нахожу любые предлоги, чтобы куда-нибудь выйти. К удивлению участников, посетила на этой неделе заседания церковного цветочного комитета и приходского совета. Впрочем, не могу сказать, что особо отвлеклась от своих терзаний.

– Что там с вашим трупом в озере? – интересуется Марджори Истлейк, когда мы вместе заполняем бак для воды.

Марджори та еще нахалка, однако таких – тьма тьмущая.

– Полиция разбирается.

– Никаких новостей?

– Пока нет. Извини, если разочаровала.

Марджори корчит гримасу, которая точно не улучшает ее выражение лица, на котором уже сто лет как написано сдержанное неодобрение.

– Наверное, это довольно странное ощущение – сознавать, что у тебя в озере столько лет плавал труп, – картинно передергивается она.

– Вовсе нет.

– Ну, ты сделана из более прочного материала, чем я.

Кто-то из участников комитета делает несколько шагов в нашу сторону, явно пытаясь уловить смысл разговора. Неужели нечем больше заняться? Отворачиваюсь от Марджори и расставляю чашки с блюдцами. Больше сюда ни ногой…

Дома продолжаю внимательно наблюдать за Джослин. От вопросов уклоняюсь. Очевидно, найденный в озере череп занимает все ее мысли. Мои, впрочем, тоже. Дочь вполне способна устроить драму из подобного события, поэтому следует сделать все, чтобы у нее не возникло подозрений, которые могут многое испортить.

Уже начинаю думать: не стоило мне вмешиваться в это дело с ее заявлением на вакансию в детсаду. Наверное, чем больше времени Джослин будет проводить вне дома, тем лучше. Если старые воепоминания не подталкивать, возможно, они и не всплывут.

Предлагаю дочери свою помощь в присмотре за Руби – пусть посвятит себя поискам работы. Разумеется, она разыгрывает удивление. Моя поддержка ее злит, словно Джослин считает, что у меня есть какой-то тайный план, однако мы обе отдаем себе отчет, что выбирать в ее ситуации не приходится.

Джослин и Антеа разошлись по делам. На улице дождливо и грязно, так что мы с внучкой составляем план, как развлечься не выходя из дома. Руби предлагает устроить показ мод и самозабвенно роется в моих шкафах.

Спальня моя после смерти Александера стала совершенно стерильной. Что сказать – комната вдовы, тихая и опрятная. Уж и не вспомню, когда последний раз на моей кровати в беспорядке лежали платья и завернутые в папиросную бумагу туфли в раскрытых коробках. Внучка добирается даже до моих шелковых шарфов, и теперь они, словно опавшие знамена, висят на спинке кровати и на трюмо.

Руби внимательно изучает мои наряды. Рассказываю ей о принципах кроя и материалах, из которых пошиты платья. Внучка очарована; восторгается великолепными, обтянутыми тканью пуговицами и изысканными украшениями из бисера. Мы обе испытываем неземное блаженство. Сколько бы я ни рассказывала Джослин о красивой одежде, сколько бы ни приучала ее носить, модой дочь так и не заинтересовалась.

Руби меряет мои платья, а я сижу на кровати посреди полного хаоса и наблюдаю, как она крутится перед зеркалами. Разумеется, наряды ей велики – платья падают с плеч и волочатся по коврам, талия съезжает до коленок, а задники туфель хлопают по лодыжкам. Зато как весело!

– Вот это мне нравится больше всего! – заявляет внучка.

– Одно из моих любимых платьев. Когда-то была в нем на сказочном вечере у Аннабель. А знаешь, что я с ним надевала?

– Что, бабушка?

– Тайны хранить умеешь?

Она быстро кивает.

– Тогда иди ко мне.

Руби ковыляет ко мне в огромных для нее туфлях, и я открываю ящик прикроватной тумбочки.

– Смотри сюда…

Вытаскиваю ящик полностью, ставлю его себе на колени и нажимаю на нижнюю часть сочленения передней и боковой стенок. Внутри открывается тайничок, и Руби ахает, бросив взгляд на спрятанный в маленьком отсеке браслет.

– Бриллианты! – говорю я.

– Настоящие?

– Разумеется. Мне подарил их твой дедушка.

Надеваю на Руби ожерелье, и драгоценность подчеркивает цвет ее глаз.

– Хочешь, нанесу тебе макияж?

Если внучка откажется, как обычно делала Джослин, постараюсь сильно не обижаться. Однако Руби, не колеблясь, усаживается перед зеркалом.

– Подкрашу тебя совсем чуть-чуть, ты и без того красотка, – приговариваю я и замираю с тушью в руке.

На подъездной дорожке раздается скрип шин. Знаю, как среагирует Джослин, если увидит, чем мы тут занимаемся. Бегу к окну. Нет, не успела. Кто же приехал?

– Это мама? – спрашивает Руби. – Можно ей показаться?

– Ни в коем случае, – возражаю я. – Оставайся здесь, пока я с ней не переговорю. Быстренько переоденься, умойся и спускайся к нам. Боюсь, твоя мама этот карнавал не оценит.

– Почему?

– Просто предчувствие. Пожалуйста, дорогая, сделай это для бабушки.

Не успеваю спуститься, как брякает дверной звонок. Джослин забыла ключ? Да нет, вряд ли – он ведь на одной связке с ключами от гаража. А если забыла – почему бы не войти с черного хода? Я открываю дверь. На пороге стоят детективы.

– Снова здравствуйте, – начинает женщина. – Сможете сейчас уделить нам несколько минут?

Вряд ли я могу отказаться, поэтому веду полицейских в гостиную, чувствуя, как ноги наливаются свинцом. На лестничной площадке появляется Руби.

Так и не переоделась! Более того, закончила макияж самостоятельно: на ресницах тонна туши, да еще и красная помада вдобавок. Моя внучка напоминает маленькую куртизанку.

– Привет! – здоровается она с детективами.

Мужчина не обращает на девочку никакого внимания, а женщина улыбается:

– Красивое платье!

В другое время обязательно скомандовала бы внучке немедленно переодеться и умыться, но сейчас вынуждена промолчать: уж очень нервничаю, боюсь, что дрожащий голос выдаст мой страх перед предстоящим разговором.

Детектив Энди Уилтон

Дверь открывает леди Холт. Энди удивлен: спустилась сама? Странно, почему не попросила слуг?..

– Прошу, входите, – предлагает она.

С лестничной площадки на них смотрит девочка. Господи, на кого она похожа… Словно вышла прямо из фильма Дэвида Линча.

Леди Холт проводит их по длинному коридору, и Энди бесцеремонно осматривается. Потолок выгнут в виде купола и украшен лепниной. На стенах – панели из темного дерева. Портреты предков с мертвыми глазами, много живописи. Энди никогда не видел столько произведений искусства в одном месте, разве что в музеях.

Хозяйка ведет их в комнату – говорит, что здесь ее личная маленькая гостиная. Окна в гостиной высотой не меньше восьми футов, мебель выцветшая, не новая. Устилающий полы бежевый ковер так стар, что в некоторых местах вытерся до розоватого оттенка. Абажуры на потолке со следами потеков от воды, света лампочек едва хватает на всю комнату.

Энди не отказался бы от кофе, однако леди Холт не слишком гостеприимна. Приходится с ходу приступить к разговору о давнем происшествии на охоте.

– Ради всего святого, при чем тут эта охота? – недоумевает хозяйка. – Сто лет прошло, я уж почти ничего и не помню.

– В тот день тяжело ранили одного подростка…

– Ах да. Очень печально, но это был несчастный случай. Спорта без риска не бывает.

– Потенциальную свидетельницу полиция так и не нашла, и многие считали ее исчезновение весьма странным.

– «Предположительное исчезновение» – так ведь тогда говорили? По-моему, не было ни одного доказательства, что она действительно видела происшествие. Кроме того, кто сказал, что эта женщина вообще участвовала в охоте? Всего лишь одна из гипотез ваших коллег, вот и все.

Чушь собачья… В соответствии с имеющимися в деле свидетельствами, по крайней мере один человек заявил, что видел женщину неподалеку от раненого мальчика. Она наверняка что-то видела.

– Меня интересует, как вышло, что эту женщину пригласили на охоту, угощали завтраками и обедами, а между тем вы ее якобы знать не знаете.

Леди Холт выгибает бровь.

– В те дни в наших мероприятиях участвовало много народу. Приглашали близких друзей, каждый из которых мог привести с собой еще одного человека. Не мне судить людей, бравших с собой подруг, с которыми познакомились буквально накануне. Возможно, даже имя узнали лишь за завтраком. Наши друзья были не прочь поразвлечься, детектив. Разве у вас в жизни не случалось подобного? Наверняка такой молодой и темпераментный человек может похвастать парочкой приключений.

Ее снисходительная улыбка приводит Энди в бешенство.

– Впрочем, я припоминаю, что видела эту даму на завтраке перед охотой, – добавляет хозяйка дома. – Возможно, меня ей даже представили, но наверняка сказать не могу. Да, мальчика случайно подстрелили. Увы, так случается. У нас была весьма опытная команда, все работало как часы, однако людям свойственно совершать глупые поступки. Мальчик, получивший пулю, зашел туда, куда заходить не следовало. Происшествие прискорбное, и все же мне по этому поводу добавить нечего. Так что, если вопросов больше нет, я хотела бы заняться своими делами. Честно говоря, мне кажется, что это доисторический череп. Вокруг деревни до сих пор находят безымянные чумные могилы.

Максин переворачивает несколько страниц в записной книжке.

– Мы как раз хотели поделиться с вами кое-какими выводами. Итак, череп принадлежит женщине. Полагаем, что ростом она была пять футов четыре дюйма и на момент смерти ей исполнилось минимум двадцать шесть лет. В ее зубах обнаружены пломбы, появившиеся в Великобритании только в шестидесятых годах, следовательно, эта дама – примерно ваша ровесница.

– Возможно, эти факты помогут освежить вашу память? – говорит Энди.

Он напряженно наблюдает за леди Холт, однако ее лицо совершенно бесстрастно. Из нее получился бы неплохой игрок в покер, и все же детективу сдается, что отвечает она после тщательного обдумывания.

– И это все, что вам удалось выяснить? – язвит хозяйка Лейк-Холла. – Я-то считала, что современная наука дает огромные возможности.

Неплохая попытка… Нет, Энди на показную браваду не купишь. Леди Холт явно поняла, кому принадлежат останки.

– Не беспокойтесь, – отвечает он, – экспертиза еще не окончена.

Сев в машину, Максин бурчит:

– Сытый голодного не разумеет…

– Невероятно. Если эта леди полагает, что ей закон не писан, то вскоре она поймет, что это не так.

– Ты не можешь понять ход ее мыслей, потому что она тебе не нравится. Леди Холт вовсе не считает себя выше закона. Она не высокомерна, Энди. Она напугана до смерти.

– На самом деле тут и то, и другое.

Джо

Мать сводит меня с ума – вьется вокруг нас с Руби, словно надоедливая муха, и я не могу сообразить почему. Впервые в жизни она пытается совместно со мной решать какие-то вопросы по дому.

– Подумываю закрыть мезонин наглухо, – говорит она. – Отопление обходится слишком дорого.

– Как скажешь.

Я не собираюсь ввязываться в ее прожекты, потому что надолго в этом доме не задержусь.

Мать то и дело мучит меня подобными вопросами, однако об останках в озере упорно молчит. Не понимаю ее. Чем больше она отгораживается стеной молчания, тем больше у меня азарта.

Как-то утром я раздраженно заявляю:

– Честное слово, когда ты упрямо обходишь эту тему, может показаться, что ты имеешь к ней какое-то отношение.

Ее мрачный взгляд меня несколько пугает.

– Ужасно, что приходится такое слышать от родной дочери… – бормочет она, выходя из комнаты.

– Ты расстроила бабушку, – замечает Руби.

– Она слишком остро на все реагирует. Я пошутила, а бабушка поняла эту шутку по-своему.

А ведь действительно – странная реакция. У меня бегут мурашки по коже. Мне становится все более и более любопытно.

Однажды утром мать появляется в столовой и заявляет, что отныне ее распорядок меняется, и Антеа просто теряет дар речи. С того дня мать завтракает в нашей компании, хотя раньше ела у себя в спальне.

– Пятнадцать лет подряд я приходила по утрам в ее комнату, – бормочет Антеа, складывая в мойку грязную посуду. – Приносила еду, включала электрический камин, леди Холт завтракала. Одевалась потом, когда спальня прогреется. Все это время я прекрасно знала, где она и чем занимается. Самое главное, что по утрам она мне не мешала.

Интересно, размышляю я. Вероятно, Антеа считает, что и мы с Руби ей мешаем?

Сегодня мать пригласила на ланч одну семейную пару. Готовясь к приему, показывает внучке, как правильно накрывать на стол.

– Это очень важно, – настаивает она.

Я сижу на подоконнике, продевая льняные салфетки в серебряные кольца.

– Снова приходили детективы, – вздыхает мать.

– Неужели? И когда же?

– Вчера.

– Ты мне ничего не говорила…

– Ну, ничего существенного они не сказали.

– Сомневаюсь. Зачем бы им проделывать такой путь?

– Так, расспрашивали о давнем несчастном случае на охоте.

– Это было еще при мне?

– Да, но ты тогда была совсем маленькая, так что могла об этом происшествии и не знать.

– Не хочешь рассказать сейчас, раз уж полиция заинтересовалась?

– Заинтересовалась, не заинтересовалась – какая разница? Так или иначе, похоже, детективы вознамерились копать под меня. Похоже, я чем-то обидела констебля Уилтона… Руби, дорогая, ты отлично потрудилась. Не возражаешь подняться ко мне? Выберем, что бабушке надеть на ланч.

– Об останках больше ничего не говорили?

– Нет, ничего.

– Можно я на ланч нанесу макияж? – подает голос Руби.

– Ни в коем случае! Ты еще слишком мала, – возмущаюсь я.

Дочь набирает воздух для ответа, однако мать быстро ее перебивает:

– Пойдем, милая.

Они выходят из столовой, держась за руки, а я проверяю электронную почту. В ящике лежат два отказа на мое резюме.

За холодными закусками мать с гостями ядовито перемывают косточки общим знакомым. Я не знакома ни с хирургом Рори, ни с его худой как щепка женой Джулией. Знаю лишь, что в Даунсли они переехали сравнительно недавно и в Лейк-Холл приглашены впервые. Рори перед матерью явно заискивает, а Джулия тем временем, не скрываясь, изучает наш дом.

Помимо семейной пары, на ланч приехала Элизабет. Ее я знаю хорошо. Мать рассказывала, что за прошедшие годы наша гостья добилась серьезного успеха как художник. Ее картины даже представлены в престижной лондонской галерее. Потрясающие новости! Помню, как в моем детстве Элизабет делала небольшие зарисовки с наших домашних животных, однако тогда рисование было для нее всего лишь хобби.

Элизабет – пышная дама, и все же бюстгальтер под мешковатый сарафан не надевает. Взъерошенные волосы собраны в колючий пучок на макушке, руки измазаны краской. Прическу она пыталась наладить заколками, однако те торчат во все стороны. По внешнему виду художницы не скажешь, что она может считаться подходящей подругой для моей чопорной матери, и все же они уже много лет очень близки.

– Вирджиния, хотите, порежу мясо? – предлагает Рори.

Антеа приготовила еду, но подаем мы на стол сами, поскольку экономка отлучилась – ей еще надо покормить своих домашних.

– О, дорогой, это было бы чудесно. Обычно такими делами занимался Александер, а я даже не знаю, с какого края подступить.

Мать, поблескивая кольцами, пожимает Рори руку, и жена хирурга поправляет бровь кончиком пальца. Со способностью матери доминировать над другими женщинами ничто не сравнится. Впрочем, Джулии беспокоиться не о чем. Мать в жизни не стала бы связываться с ее мужем, да и мясо резать она прекрасно умеет. В глубине одного из кухонных ящиков лежит набор ножей «Сабатье», который ей вручили по окончании курсов кулинарного мастерства от «Гордон блю». Мать посещала их еще до замужества.

– Хочешь брюссельской капусты, Руби? – спрашивает она.

– Нет, спасибо. Эта гадость на вкус – как яйца дьявола, – цитирует Криса дочь, и я подавляю смешок.

Рори хмурится, Джулия бросает на Руби ошеломленный взгляд, а мать с Элизабет хрюкают от смеха.

– Ну и живчик у тебя тут поселился, Вирджиния, – веселится Элизабет.

– Милый ребенок, правда? – воркует мать.

Собственная дочь у нее милым ребенком не считалась никогда. Вздумай я выдать что-нибудь в этаком духе, мне немедленно сделали бы замечание.

– Я слышала, ты ищешь работу, Джослин? – интересуется Элизабет.

– Да, но, скорее всего, не раньше сентября, когда у Руби наладятся дела.

Хотела сказать «в школе», однако смолчала: дочь еще не оправилась от первого катастрофического визита. Не стоит ей лишний раз напоминать.

– Какие-то ответы тебе поступают? – спрашивает мать.

– Отказы. Говорят – не та квалификация.

– Тебе надо быть детективом, мам, – встревает Руби. – Ты вполне можешь разгадать тайну черепа. Ну, или спиртом на худой конец. Кстати, у нас есть доска для спиритических сеансов, можно вызвать дух утопленника!

– Ты хотела сказать – спиритом? Нет уж, спасибо. Мне это не по душе.

– В гольф-клубе ходят слухи о вашей находке, – перебивает Рори. – Таинственная история! Расскажите нам подробнее, Вирджиния.

– Рассказывать-то особо нечего. По-моему, полиция придает этому случаю слишком большое значение. Похоже, у них других дел нет. Ни минуты не сомневаюсь – череп средневековый, – покраснев, резко говорит мать, и после ее слов наступает неловкое молчание.

– Мне кажется, Лейк-Холл полон исторических загадок, – подает голос Джулия. – Замечательное место, национальная сокровищница! Представляете, что видели эти стены? Об этом можно написать целую книгу. А может, она уже существует?

Джулия смеется над своей же шуткой.

Мать фальшиво улыбается и подносит к губам салфетку – наверняка хочет скрыть презрительную гримасу. Подхалимов она терпеть не может.

Напряженную атмосферу разряжает Элизабет.

– А как насчет сферы искусства, Джо? – Художница с уважением относится к моему желанию сократить имя. – Не рассматриваешь работу в художественной галерее? Полагаю, там ты в два счета сможешь освежить свои знания.

Хм, а правда. И почему мне это раньше не приходило в голову? Переехав с Крисом в Штаты, я оставила хорошее место в коммерческой художественной галерее. В Калифорнии легально работать мне запрещалось, поэтому о профессиональных амбициях пришлось забыть. Впрочем, я подрабатывала гидом-волонтером в маленьком местном музее, чтобы не терять навыка, и нередко таскала мужа и дочь на выставки выходного дня. Идея Элизабет неплоха, однако есть один нюанс…

– Это было бы потрясающе, вот только нужно найти галерею как можно ближе к Лейк-Холлу. Я не могу себе позволить мотаться в Лондон. Кто будет присматривать за Руби?

– Неужели нельзя обойтись без пафоса, Джослин? – бросает мать.

– При чем тут пафос? Просто я хочу сама воспитывать своего ребенка.

Рори с женой глазеют на нас, с трудом скрывая волнение: похоже, назревает семейный конфликт.

И вновь положение спасает Элизабет.

– На следующей неделе открывается выставка моих картин, – объявляет она. – Надеюсь, я получу кучу премий. Не желаете поднять за меня тост?

Мы пьем за ее успех, и Элизабет продолжает:

– Джо, дорогая, почему бы тебе не приехать в Лондон на открытие? Мне было бы очень приятно.

– Я с удовольствием, но как оставить Руби?

– Ну что за чепуха, – вклинивается мать. – Я за ней присмотрю. Кстати, дорогая, мы с тобой сможем заняться компьютерной игрой, о которой ты говорила.

– Собираюсь научить бабушку играть в «Minecraft», – объясняет дочь.

– Ого, какие мы современные! – восклицает Джулия.

– Приезжай, Джо, – повторяет Элизабет. – Мы с тобой отлично развлечемся.

Художница призывно улыбается, ее глаза блестят от возбуждения, и я сдаюсь:

– Да, я и правда не против.

Развлечемся… Звучит неплохо. Развлечений у меня не было давным-давно. Уж не знаю, что конкретно имеет в виду Элизабет, но это повод хоть ненадолго сбежать из проклятого дома. Другое дело, что мать и за несколько часов моего отсутствия способна причинить непоправимый вред Руби.

Поиски работы продвигаются не слишком успешно. Я разослала резюме куда только могла, несколько раз проходила собеседование, однако ничего подходящего пока не подвернулось. Да и приглашений от будущих работодателей не поступает. Похоже, я зашла в тупик.

Периодически звонит партнер Криса по бизнесу. Обнадеживающих новостей нет, по поводу денег он явно мнется. Видимо, не может выделить мою долю без ущерба для компании и отчаянно ищет другие источники финансирования. С каждым нашим разговором его ответы становятся все более уклончивыми, хотя он уверяет меня, что это лишь плод моего воображения.

Мы с дочерью совершаем ежедневные прогулки по территории имения точно так же, как гуляли в свое время с Ханной. Руби вечно бежит впереди, перескакивает через упавшие ветви деревьев, носится по склонам – словом, резвится, как горная козочка. Запрещаю ей взбираться на высокие деревья и стены. Дочь забывает обо всем, когда перед ней появляется какая-то цель. Бесшабашная девчонка – вся в отца.

Во время прогулок, где бы мы ни находились, наши взгляды то и дело падают на дом: каменные стены, древняя, поросшая мхом и кое-где сползшая с места черепица, далеко выдвинутые мезонины… Под крышей засели шелушащиеся от времени гаргульи, маленькие окна верхних этажей сидят в глубоких нишах. На первом этаже окна большие, оттуда открывается прекрасный вид на озеро и окружающую его местность.

Крис как-то заметил, что мне следует больше интересоваться Лейк-Холлом, потому что в один прекрасный день я стану его единоличной владелицей. Сидя в нашей маленькой, залитой солнцем кухне за утренним кофе, я твердо сказала ему, куда он может засунуть идею о том, что когда-нибудь мы с ним превратимся в новых лорда и леди обширного поместья. Крис криво ухмыльнулся и заявил: как здорово, что он любит меня независимо от богатого наследства.

– Так или иначе, – объяснила я, – скорее всего, Лейк-Холл придется продать, поскольку пошлины на вступление в наследство чрезмерно высоки.

– Ведь это можно уточнить заранее?

– Ничего я уточнять до смерти родителей не буду, и точка, – отрезала я.

Руби то и дело пристает с вопросами насчет черепа. Похоже, она одержима этой историей не меньше меня. Я сочиняю разные небылицы, лишь бы не будить в себе подозрения о том, кому принадлежат останки. Например – Ханне…

– Это череп древнего мудреца, который жил в этих местах и заботился о живущих в озере созданиях, – рассказываю я. – Он так любил своих подопечных, что пожелал после смерти быть захороненным в озере. Рассчитывал продолжать присматривать за рыбками.

– Фи, как мерзко!

– Почему же?

– Стэн говорит, что тела в воде разлагаются и рыбки их пожирают, так что остаются только косточки. – Дочь морщит носик. – Очень мерзко.

Не могу придумать, как раскрутить свою версию. Ладно, честность – не порок.

– Ну, если так ставить вопрос, то и вправду мерзко.

– А я все равно не боюсь.

Зато боюсь я…

– Что ж, рада за тебя, дочь.

– Когда мы снова сможем покататься на каяке?

– Пока не знаю, дорогая. Ждем, что скажет полиция.

– Бабушка так испугалась, когда пришли детективы…

– Испугалась? С чего бы?

Мое сердце внезапно сбивается с ритма, словно дочь подтвердила мои опасения.

– Ну, она думала, что это ты вернулась. Боялась, что ты нас отчитаешь – я ведь мерила ее одежду, а она еще помогала мне накраситься.

Руби улыбается, припускает вперед по тропинке, и полуденное солнце создает вокруг ее фигурки огненный ореол. Наш разговор снова заставляет меня задуматься: когда же наконец детективы определят возраст утопленницы? Вдруг это и в самом деле Ханна? А если так – что с ней произошло?

К сожалению, прошлое – скользкая субстанция. Пытаешься цепляться за образы, а они неумолимо уплывают вдаль. Странно… Постепенно тускнеют воспоминания о муже, зато поднимаются на поверхность памяти дни моего раннего детства – прекрасное время, которое я провела с Ханной. С тех пор, как мы переехали, думаю о тех днях почти постоянно и все же не могу восстановить их полностью. Никак не получается найти хоть какую-то зацепку, подтверждающую, что в ту ночь, когда исчезла моя няня, случилось нечто зловещее. На этом месте – провал.

– Погляди-ка, – зовет меня Руби и поворачивает ко мне планшет.

На экране появляется газетная статья, и у меня екает сердце. Заметка посвящена нам.

ЗАГАДОЧНАЯ НАХОДКА:

В ОЗЕРЕ БЛИЗ ЗАГОРОДНОГО ПОМЕСТЬЯ

ОБНАРУЖЕН ТРУП

– Как ты это нашла?

– Стэн прислал! Задал в поисковике обновление новостей по теме «Лейк-Холл», так что теперь мы сможем следить за событиями. Круто, правда? Мы стали знаменитыми!

Пробегаю глазами по тексту. Пока речь только об обнаружении останков, ничего нового, однако статья в газете означает, что известие о нашей находке вышло за пределы нашего дома и даже за пределы Даунели. При мысли о том, что тысячи людей прочитают о событиях в Лейк-Холле, меня пробивает дрожь.

Вирджиния

Зацвели китайские фонарики, растущие в горшочке за окном моей личной гостиной. Осенью, когда стручки станут темно-оранжевыми, срежу несколько штук, высушу и покажу Руби, как покрыть их лаком. Ей наверняка понравится.

Понимаю, что я не идеальная бабушка, и все же, пока есть время, стараюсь передать внучке все, что во мне есть хорошего. Надо это сделать до того, как произойдут события, которые заставят ее изменить мнение обо мне. Если полиция компетентна, то это случится довольно скоро, и тогда Руби будет не просто во мне разочарована: она станет меня бояться.

Я и без детективов знала: череп принадлежит женщине. Помню ее рост, а уж о том, сколько ей лет было на момент смерти, знаю немного больше, чем полиция. Разумеется, с Джослин я старой историей не делюсь, хотя вскоре она перестанет быть тайной. Буду защищать дочь столько, сколько даст Бог.

На мне лежит часть ответственности за то, что произошло с Ханной. Она проникла в самое сердце нашей семьи, дальше некуда, и мне следовало быть начеку. Увы, я ослабила бдительность, потому что мы с Александером хотели для нашей дочери самого лучшего. Джослин должна была чувствовать себя самым любимым ребенком в мире.

Не могла себе представить, что Ханна вынашивала иные замыслы, и, если даже были свидетельства обратному, я их не замечала. Жила в розовых очках.

Пока я упивалась ролью молодой светской львицы, успешной жены и матери, Ханна ловко двигала свои фигуры, пока не вывела их в позицию для шаха и последующего мата. Я была слишком самоуверенна и слишком глупа, чтобы заметить, как потихоньку идут вперед ее пешки.

Она раз за разом обращалась ко мне с банальными, совершенно безобидными вопросами, однако от их количества хотелось лезть на стену. Ханна пыталась создать у меня иллюзию, что она вполне благонамеренна и заслуживает всяческого доверия. Умница Ханна…

– Джослин хочет на день рождения сифон для газировки. Может, я куплю, когда поеду в Суиндон, а вы ей вручите?

– Джослин нужны новые балетки. Она хочет с розовыми ленточками, но, возможно, вы предпочитаете белые?

– Мы с Джослин сшили чехольчики для лаванды. Она хочет повесить один из них в шкаф между рубашек лорда Холта, но, может быть, вы желаете, чтобы я положила его в шкаф с бельем?

Черт возьми! Для чего я тебя наняла? Для того, чтобы ты решала за меня все эти вопросы! С другой стороны, я слышала много жалоб на нянь, и по сравнению с ними мои претензии выглядели совершенно ерундовыми. Друзья завидовали нам, что у нас есть Ханна. Умелая, надежная помощница… Я не могла отрицать, что дочь, которая с младенчества представлялась мне трудным ребенком, под опекой Ханны процветала. Джослин была предана своей няне. Куда более предана, чем я допускала.

Я сыграла на руку Ханне, когда надумала провести с ней решительный разговор.

– Ханна, я предпочла бы видеть больше самостоятельности в ваших действиях. Что касается Джослин, не нужно советоваться со мной по сущим мелочам. Буду только рада, если вы станете подходить ко мне исключительно с важными вопросами.

– Я вас поняла, – ответила она.

Покорный, словно у коровы, взгляд обезоруживал. Словом, я ее отпустила и, сосредоточившись на домашних делах, больше об этом разговоре не вспоминала.

Какой же я была недалекой…

Не сознавала, что тупая покорность была маской, которую Ханна надевала только для меня. Когда она общалась с остальными, ее предательские глаза сверкали огнем, соблазняли и принуждали – до того самого дня, когда жизнь в них погасла навсегда.

Джо

Пока сижу в поезде, направляясь в Лондон на выставку Элизабет, Руби строчит мне одно сообщение за другим. Рассказывает, как они с бабушкой осваивают «Minecraft».

Охохо, говорю бабушке жать левую клавишу, а она все время жмет правую

Бабушка по сто лет ищет на клавиатуре нужную кнопку

Каждый раз, когда говорю бабушке, что нужно крутить головой на все четыре стороны, она крутит своей головой

Наверное, лучше пойдем готовить брауни

Сообщения Руби заставляют меня хохотать. За окном вагона мелькает размытой полосой то зелень, то насыщенное золото. Мы едем по сельской местности. Выезжаем из Уилтшира, и в моей душе поднимается волнение: скоро большой город, скоро Лондон! Мой пульс частит.

Выйдя из подземки, медленно иду по широким, запруженным людьми бульварам Пиккадилли. То и дело замираю перед витринами магазинов в пассаже «Берлингтон», разглядывая башни миндальных печений, сумочки всех цветов радуги и драгоценные украшения – не хуже, чем у матери.

Выныриваю из пассажа. Совсем рядом – район, где расположены лучшие художественные галереи Лондона. Нервничаю: все же после смерти Криса я превратилась в затворницу. Заставляю себя ускорить шаг, рассчитывая, что быстрый темп не позволит мне развернуться и убежать.

Гости, приглашенные на выставку, толпятся на улице. Элизабет – в самом центре событий.

– Ты все-таки пришла! – восклицает она. – Уж и не надеялась! Эй, друзья, знакомьтесь!

Беру с подноса фужер шампанского, делаю глубокий вдох и изображаю лучшую улыбку из своего арсенала.

Мероприятие проходит отлично. У произведений Элизабет очень насыщенная цветовая гамма. В основном на выставке представлены компактные картины маслом в массивных черных рамах, некоторые из которых также расписаны. Ошеломляюще яркие абстракции отражают индивидуальность художницы, и, кстати, к моему приходу около половины уже продано. Элизабет приглядывает за мной, играя роль гостеприимной хозяйки, и через некоторое время до меня доходит, что я в самом деле развлекаюсь, как она и обещала.

– Хочу пригласить тебя на ужин, – говорит она, когда расходятся последние гости. – Не волнуйся, свой поезд не пропустишь.

Мы берем друг друга под руку и направляемся в ресторан.

– Приятно видеть, как ты улыбаешься, – замечает художница. – Знаешь, мне кажется, что тебе не повредит работать в городе – хотя бы несколько дней в неделю. Уверена, у тебя это прекрасно получится.

Начинаю перечислять причины, по которым не могу себе позволить регулярно выезжать в Лондон, однако Элизабет прикладывает пальчик к губам.

– Прошу, не надо сегодня занудствовать. Неужели ты не можешь помечтать? Будь смелее, мысли масштабно! Никакого вреда в этом нет. Кстати, на ужине будет один интересный человек, с которым мне хотелось бы тебя познакомить. Он хорошо знал твоего отца, так что посажу вас рядом.

Интересного человека зовут Джейкоб Фавершем, однако собравшиеся обращаются к нему исключительно по фамилии. У него хриплый голос, очки в толстой оправе, а из нагрудного кармана высовывается кончик шелкового платка.

Мы непринужденно болтаем о творчестве Элизабет и его личной коллекции. Фавершем вежлив, эрудирован и довольно симпатичен. На удивление хорошо сохранился для своего возраста. После нескольких фужеров тон его становится заговорщическим. Мы уже приступаем к крем-брюле, когда собеседник упоминает моего отца.

– Многие из нас смотрели на Александера снизу вверх. Ваш отец обладал неотразимым обаянием. Тоскуете по нему?

– Конечно…

Ни к чему рассказывать, что я сознательно отдалилась от родителей. Интересно, насколько хорошо он знает нашу семью?

– И я. Александер был настоящим джентльменом старой закалки. Таких больше не делают. Кстати, он вами гордился.

– Неужели?

Я слегка напрягаюсь.

– Надеялся, что вы вернетесь и в один прекрасный день станете хозяйкой Лейк-Холла. Рассчитывал, что семейная коллекция притянет вас назад, словно магнитом, если уж они с Вирджинией на это не способны.

– Кстати, хотелось бы посмотреть на картины, – вздыхаю я. – Лучшие из них хранятся под замком.

– Да, обязательно посмотрите! Я слышал, что в коллекции Холтов сплошные шедевры. Наверняка вы получите огромное наслаждение. А пока пардон – мне надо бы перекурить. Надеюсь, вы меня не осудите.

– Разумеется, нет.

– Знаете, вы очень похожи на отца. Наверняка многие говорят, что вы – копия Вирджинии, и это в какой-то степени правда, однако я вижу в ваших чертах и Александера.

Фавершем, слегка прихрамывая, выходит на улицу и останавливается у выхода из ресторана. Похоже, ему в голову вдруг приходит неожиданная мысль, и он возвращается.

– Не хотите ли поработать в моей галерее, дорогая? Если есть интерес, я полагаю, что вы прекрасно впишетесь.

Не дав мне времени для ответа, он вновь выходит из зала. Перекурив, присаживается за столик, однако больше разговора о работе не заводит. Лишь в конце ужина, прощаясь, втискивает мне в руку свою визитку.

– Предложение в силе. Можете попробовать и что-то решить. По-моему, мы сработаемся. Звоните!

На обратном пути в душе у меня все звенит: сегодняшний вечер внушил мне оптимизм и сполна зарядил энергией. Схожу на перрон Даунсли в толпе других пассажиров. Многие сразу направляются на стоянку личных автомобилей, а я жду под табличкой «Такси». Машину в местном сервисе я заказала заранее, однако пока ее нет.

На платформе маячит одинокая немолодая женщина. Поставив чемоданчик, внимательно смотрит в телефон, и мне чудится в ее чертах нечто знакомое. Интересно, она из деревни или хочет сделать здесь пересадку? Хотя, по-моему, наш поезд был на сегодня последним.

Наконец в зону стоянки такси въезжает машина, и ее фары освещают здание вокзала.

– Простите за задержку, мэм, – окликает меня водитель. – Вам ведь до Лейк-Холла?

– Да, благодарю вас.

Надо бы спросить женщину – не нужна ли ей помощь? Может, предложить место в такси или попросить водителя вернуться за ней? Я оборачиваюсь, однако незнакомка уже исчезла.

1977

Линда пишет заявление об увольнении и на следующее утро вручает его хозяину дома, от которого осталась лишь бледная тень. Приходится трижды переписывать – чтобы красиво и без помарок! Пусть хозяин не думает о ней плохо. Бумага самая лучшая – «Бэзилдон бонд», красивый конверт.

Он даже не достает заявление, просто бросает конверт на стол, словно тот предназначен не для него. Линда сообщает ему о содержании, однако мужчина лишь смотрит на нее пустыми глазами.

– Хорошо, – вяло бормочет он.

Линда тяжело вздыхает. Куда девался его лоск, думает она, натирая паркет в холле. Совсем сломался… Ей казалось, что уходить от такого человека будет тяжело, однако на поверку все вышло иначе. И что она вообще в нем нашла?

Два аккуратно лежащих на столе листа бумаги бросаются Линде в глаза в последний день работы.

Свидетельства о смерти… Она быстро пробегает глазами по тексту. Первое свидетельство – на девочку.

Имя: Ханна Джулия Берджесс

Даты рождения и смерти: 11 декабря 1976 г. —

3 сентября 1977 г.

Причина смерти: менингококковый менингит.

Второе – наверняка на сестру.

Имя: Ханна Мария Берджесс

Даты рождения и смерти: 7 ноября 1957 г. —

1 февраля 1973 г.

Причина смерти: самоудушение.

Итак, сестра всего лишь на полгода старше Линды. Интересно, напоминала ли она хозяину дома Ханну Марию? Впрочем, какая разница? Бывший работодатель – человек конченый. Ей-то что? У нее вдруг всплывает в памяти: если хочешь себе новую личность, ее можно создать без всяких проблем. Просто надо знать имя умершего человека, родившегося примерно в то же время, что и ты. А новая личность сейчас Линде очень не помешает. И пусть папаша ищет ветра в поле, ведь никакой Линды больше нет!

Ханна Мария Берджесс. Ханна Берджесс. По пути домой она не устает повторять эти три слова. Прекрасно! Куда более изысканно, чем Линда Тэйлор. У Линды даже второго имени нет. И надежды на будущее нет. На следующий день она просит у квартирной хозяйки телефонную книгу, опускает десять пенсов в платный телефон в холле и запрашивает свидетельство о рождении на Ханну Марию Берджесс, пятьдесят седьмого года рождения.

– Да-да, – говорит Линда. – Потеряла оригинал.

Диктует свой текущий адрес, и дело в шляпе. Проще не бывает.

Через несколько дней по почте приходит копия свидетельства. Линда упаковывает свои немудреные пожитки в сумку и запихивает ее под кровать. Кое-какие вещички оставляет на виду – ни к чему Джин знать о ее планах. Подругу она любит, однако одной бежать сподручнее.

Собравшись, она идет по магазинам: нужно приобрести кое-что в поездку и купить билет на утренний автобус в Бристоль.

Вернувшись домой, Линда обнаруживает сидящую на ее кровати Джин. Та крутит в руках новое свидетельство о рождении; открытая сумка лежит у ног подруги.

– Значит, уезжаешь, а мне ни полслова? – возмущается Джин. – Я-то думала, что мы подружки.

– Я собиралась попрощаться.

– А это чье? – показывает девушка на фальшивый документ.

Джин далеко не глупа, к тому же ей удалось подсмотреть новое имя в свидетельстве. Раз так, придется все выложить начистоту. Линда рассказывает о своем плане.

– Черт, ты просто гений! – восхищается Джин. – Но без меня ты никуда не поедешь. Надоело мне здесь до чертиков. Помоги собраться.

Они дожидаются полуночи и, удостоверившись, что хозяйка квартиры спит, выскальзывают из квартиры через парадную дверь. Ключ бросают в окошко.

Напуганные своим решительным поступком, подруги быстрым шагом, не говоря ни слова, удаляются от дома. Свернув за угол, припускают бегом. Не так-то легко смеяться во всю глотку, бежать да еще волочить тяжеленные сумки. Они добираются до центра города и остаток ночи проводят, прижавшись друг к другу на лавочке у автобусной станции, а ранним утром прыгают в первый же автобус, отходящий в Бристоль.

Джо

Просыпаясь утром, обнаруживаю в своей кровати Руби. Дочь проснулась раньше меня и нежится в постели, читая книжку.

– А ты во сне разговаривала! – заявляет она.

– Да? И что я говорила?

– Ханна, Ханна…

– Правда?

– Я хорошо слышала.

– А еще что?

– Еще много разного, только я ничего не поняла.

– Что читаешь?

Смотрю на обложку. «Ночь охотника». Какая жуткая иллюстрация! Долговязый мужчина тянет руки к маленькой девочке с куклой; на заднем фоне – испуганное лицо мальчика.

– Бабушка дала. Очень страшная история!

Я быстро листаю книгу. В тексте то и дело появляется слово «палач». Написано очень живо, настоящий саспенс.

– Бабушка просто позволила тебе взять эту книгу или посоветовала ее почитать?

– Сказала, что это ее любимый роман и мне обязательно надо его прочесть. Я уже на середине.

– Прости, дочь, но это неподходящая для тебя книжка, – вздыхаю я, садясь в постели.

Теперь я точно проснулась.

– Но она мне нравится!

– Нет, ты слишком маленькая для подобных романов. Бабушке не следовало тебе его давать.

Руби мрачнеет.

– Я хочу его дочитать!

– Мы не всегда делаем то, что нам нравится.

– Бабушка говорит, что иногда ты просто ужасна, и она права!

– Все, довольно, Руби.

– А еще бабушка вчера вечером меня спасла, так что ты должна ее поблагодарить.

– О чем ты? От чего она могла тебя спасти?

Дочь замолкает, словно понимая, что наговорила лишнего.

– От чего она тебя спасла, Руби?

– Я застряла.

– Где?

– В амбаре, – объясняет она, кусая губы.

– Что ты там делала?

– Джефф сказал, что в амбаре окотилась наша кошка, Салли. Я вошла, прикрыла за собой дверь, а задвижка снаружи упала.

– Где была бабушка?

– Она меня разыскала и выпустила.

– Сколько ты сидела в амбаре? Как получилось, что бабушка позволила тебе гулять без сопровождения?

– Она ни в чем не виновата! Я ее не спрашивала.

– В любом случае она должна знать, где ты находишься. Она ведь за тобой присматривала… В этом сарае куча всяких опасностей. Я не шучу, Руби!

Дочь пулей выскакивает из спальни, и я остаюсь в одиночестве с книжкой в руках и тупой головной болью. Ложусь, мучаясь назойливым вопросом: почему я не могу ни на йоту доверять собственной матери?

За завтраком рассказываю, что мне предложили работу. О происшествии в амбаре речь при Руби заводить не хочу.

– О, чудесно! – говорит мать.

– Чудесно-то чудесно, но… Подробностями я пока не располагаю: предложение мне сделали буквально на бегу. Не знаю, как насчет ежедневных поездок в Лондон. Вот если удалось бы сговориться на неполную занятость…

– Дареному коню в зубы не смотрят.

– Не в этом дело. На мне большая ответственность.

– Это она обо мне, – догадывается Руби. – Твоя ответственность – это я, правда? Мама, соглашайся! Бабушка за мной присмотрит.

Мать сияет, однако, посмотрев на меня, сдерживает свой восторг.

– Я бы с удовольствием. Вижу, что ты хочешь сказать: я, дескать, на это совершенно не гожусь. Но есть Антеа – она мне поможет.

– Бабушка, разрешишь Стэну приходить к нам в гости?

– Конечно, милая. Попрошу Джеффа специально для вас расчистить теннисный корт.

Их несет.

– Если это и в самом деле серьезное предложение, я не приму его, пока не буду уверена, что организовала должный уход за Руби. Вчера моя дочь была с тобой всего шесть часов, и я не слишком довольна тем, как вы провели это время.

– О чем это ты?

– Руби заперлась в старом амбаре, о чем же еще! – вспыхнув, выпаливаю я.

– С твоей дочерью все в порядке! Ты ведь нисколько не расстроилась, правда, дорогая? Когда я вошла, она забавлялась с котятами. Ничего страшного с Руби не случилось.

– Неужели? А ты не подумала, чем это могло закончиться? – вскипаю я. В перепалку вступать нельзя, и я перевожу дух. – Не хочу сейчас вдаваться в подробности. Потом все обсудим.

– Когда меня здесь не будет, да? – вставляет Руби.

– Вот именно. Сейчас мне надо сделать звонок Фавершему, убедиться, что его предложение серьезно. Кто знает – вдруг он вчера просто выпил лишнего?

– Фавершем?

Мать замирает, не донеся до рта ложку с мармеладом.

– Да, Джейкоб Фавершем. Он хотел бы видеть меня в своей галерее.

Мать, постукивая ложечкой по краю блюдца, стряхивает мармелад и пытается намазать на тост твердое, только из холодильника, масло.

– У Фавершема замечательная галерея, но очень чопорная. Ты уверена, что тебе там будет комфортно? Не лучше ли выбрать одну из новых светлых галерей современного искусства?

– Это всего лишь потенциальное предложение. Только секунду назад ты была за меня рада. Что не так с заведением Фавершема?

– Да нет, ничего. Ты права. Просто я несколько потрясена тем, что вдруг всплыло его имя. Они ведь были близкими друзьями с твоим отцом. – Она отодвигает тарелку. – Похоже, аппетит меня сегодня подвел. Дай мне знать, что скажет Джейкоб, хорошо? У меня в десять встреча в Мальборо, так что я сейчас уеду. По пути загляну к мяснику, закажу окорок на воскресенье.

Я киваю в ответ. Чувствую себя опустошенной, будто поездка в Лондон мне просто приснилась. Не позволю матери меня подвести! Все равно своего добьюсь. Позвоню Фавершему, только не сейчас, а через пару часиков. Не следует создавать у него впечатления, что я нуждаюсь.

Пытаюсь найти в интернете примерный размер зарплаты в коммерческих художественных галереях. Оклад не поражает воображение, однако можно неплохо заработать на комиссионных. Захожу на сайт Фавершема. Хм, богатое оформление.

Просматриваю внушительный список произведений искусства, когда раздается звонок в дверь.

– Бегу! – кричу я.

За мной, цокая когтями по каменному полу, следует собака. Открываю дверь, и меня на секунду ослепляет ворвавшийся внутрь солнечный свет. Прикладываю руку к глазам.

– Привет, – здороваюсь я с гостьей.

Она улыбается. Приятная улыбка – вокруг добрых карих глаз незнакомки, немолодой женщины в темно-синем платье с пояском на талии, собираются мелкие морщинки. Отмечаю светло-зеленый кардиган и поношенные красные мокасины. Каштановые волосы умело подкрашены и аккуратно подстрижены.

– Джослин? – спрашивает она. – Джослин, это ты?

Не могу признать таинственную гостью и отступаю на шаг назад, чтобы не мешало солнце. Женщина с чувством пожимает мне руку – видимо, ожидает от меня ответной реакции.

– Господи! – восклицает она, прикрыв ладошкой рот. Неужели в ее глазах слезы? – Не знала, что ты здесь. Какой приятный сюрприз!

– Извините, но я…

– Не узнаешь?

Я качаю головой.

– Я Ханна, твоя бывшая няня.

Встреть я ее на улице – прошла бы мимо. Я потрясена. Как же так? Думаешь о человеке едва ли не ежедневно на протяжении последних тридцати лет, а в итоге не можешь его признать. А ведь мы были так близки… Ханна имеет отношение практически ко всем счастливым воспоминаниям моего детства.

Мое сердце сжимается. Неужели она? Почему нет, и все же… Внимательно вглядываюсь в ее лицо, пытаясь найти знакомые черты, которые подскажут без ошибки: да, несомненно, это Ханна.

– Оставлю тебе карточку? – Она вытаскивает из сумки кусочек картона и вручает его мне. – Сможешь передать матери?

Читаю:

ИЗМЕНЕНИЕ АДРЕСА

ХАННА БЕРДЖЕСС

переехала

НОВЫЙ АДРЕС:

Уилтшир, SN9 4NZ, Даунсли, коттедж «Хиллсайд»

Даже не верится… У меня мелькает воспоминание о вчерашнем вечере.

– Я не могла видеть тебя вчера на вокзале?

– Нет, дорогая. Я вчера точно была дома. Прости, что я тебя так огорошила. Вот, вернулась в наш район, и, наверное, навсегда. Подчинилась зову души, ну и пришла без предупреждения. Надо было позвонить…

Я молчу, пытаясь осознать происходящее. Ханна не просто стоит передо мной. Ханна переехала в Даунсли! Она дарит мне еще одну радушную улыбку и готовится уйти, однако во мне вдруг все переворачивается.

– Нет, останься! Пожалуйста…

Судорожно ищу слова, и в этот миг из дома выскакивает Руби.

– Привет! – говорит она, протягивая гостье руку.

Учтиво пожав ее, Ханна отвечает:

– Привет! Я – Ханна. Как мне называть вас, маленькая леди?

– Руби Блэк.

– Изысканное имя! Не питаешь ли ты, случайно, пристрастия к сладостям?

Лишь после этих слов я понимаю: это и в самом деле Ханна. Моя Ханна! Только она умела так выражаться, это ее улыбка. Словно и не было этих трех десятилетий…

– Питаю, еще как! – говорит Руби, поглаживая животик. Она все еще в пижамке с узором в виде маленьких кексов. – Особенно к шоколадным!

– Что ж, у тебя хороший вкус. Шоколадные – самые лучшие. Приятно познакомиться, Руби. Джослин, счастлива тебя снова увидеть. Прекрасно выглядишь! Не буду вас сейчас задерживать, хотя с удовольствием загляну в другой раз, когда тебе и твоей матушке будет удобно.

– Было бы здорово, – машинально отвечаю я и сама не понимаю, как себя чувствую.

Сердце говорит, что наконец состоялось воссоединение, которого я ждала тридцать лет; рассудок напоминает, что Ханне пришлось уйти из-за моего отвратительного поведения. Так или иначе, я счастлива: череп, обнаруженный в озере, принадлежит не моей бывшей няне, поскольку та, живая и здоровая, стоит прямо передо мной. Одним словом, я сейчас испытываю и восторг, и стыд, и облегчение.

– Кто это был? – интересуется дочь, наблюдая за уходящей Ханной.

– Моя старая няня.

– Та самая няня, которая присматривала за тобой в детстве? Которую ты так любила?

– Именно.

– Я думала – она исчезла?

– Так и было, и у меня тогда случился ужасный шок.

– Ты счастлива, что она вернулась?

– До сих пор не могу в это поверить!

Вирджиния

Заехав в Мальборо, пару раз набираю Фавершема, но тот не отвечает. Джейкоб невероятно хитер, и все же ему не удастся избегать меня вечно. Не пойму, в какую игру он играет, предлагая работу моей дочери, однако некоторые догадки у меня имеются.

Я устала от постоянных стычек с Джослин. Да, я более резка с дочерью, чем мне самой хотелось бы. С другой стороны, сколько можно надо мной издеваться по каждому пустяку? Терпение у меня не железное.

Мой косметолог знает, что я не склонна к пустой болтовне, поэтому работает над моим лицом молча: удаляет случайные волоски и творит прочее волшебство, позволяющее вернуть коже хотя бы подобие прежнего блеска. Положение обязывает, и внешность, безусловно, имеет значение. Когда выйду отсюда, на лице у меня не будет ни единого пятнышка.

Странно, но лишь сейчас, растянувшись на кушетке и закрыв глаза, я нахожу в себе мужество обдумать вопрос, которого избегала всеми силами.

Допустим, полиция идентифицирует останки как принадлежащие Ханне Берджесс. Рано или поздно это произойдет. Что я тогда буду делать?

Взвешиваю разные варианты.

Могу написать письменное признание. Разумеется, грянет скандал, но Джослин, вероятно, его переживет. Дочь сильнее, чем ей кажется. Все в нашем районе помнят, что она фактически порвала с родителями, как только представилась такая возможность. Сделала это тогда – сделает и сейчас. Продаст дом и начнет жизнь с чистого листа. Лейк-Холл в любом случае отойдет ей, поскольку вместе с признанием я отпишу дочери все поместье. Я исчезну. Пока не знаю, как именно, но это уже детали, последние штрихи.

Снова обдумываю свой план. Неплохо, и все же не идеально.

Проблема заключается в Руби. Ах, Руби, Руби… Я слишком люблю внучку и не смогу ее покинуть.

Опять же Джослин. Что она вспомнит, когда меня не станет? Это тоже не следует пускать на самотек. Исчезать мне нельзя; надо свести возможный ущерб к минимуму.

Пусть полиция делает свое дело. Допросы, возможно – арест… Буду отрицать все, что мне известно, и понадеюсь на авось. В прошлом мы с Александером через такое уже проходили.

Косметолог принимается за плечи.

– Вы сегодня сильно напряжены, леди Холт, – замечает она. – Посмотрим, что с этим можно сделать.

Знала бы она, в чем причина моего напряжения… Ловкие пальцы разминают мои мышцы.

Александер, мой красавец игрок, любитель риска, однажды сказал: «Ты всегда должна чувствовать, когда стоит играть с дальним прицелом. Если решилась на большую игру – наберись терпения. Жди своего часа, не паникуй. Если паникуешь – делай вид, что совершенно спокойна. Держи себя в руках: рано или поздно ты поймешь, какой ход следует сделать».

Правильные слова… Боже, если бы эта стратегия еще приносила ему успех. Но нет – муж частенько и помногу проигрывал за карточным столом. И все же в моей ситуации его совет полезен. Будет нужно – придется пожертвовать собой ради семьи. Это лишь вопрос времени.

Дома никого, и я прохожу в свою гостиную. Снова набираю номер Фавершема, снова бесполезно. Я вешаю трубку и некоторое время сижу наедине со своими мыслями. Над камином громко тикают бронзовые часы, отсчитывают время до прихода полиции. Господи, что за глупые мысли… Пройдут дни, а может – и недели, пока детективы получат данные экспертиз, после чего смогут вновь сосредоточиться на расследовании. И все же мерное тиканье меня бесит. Вставляю ключ в заводной механизм и кручу его в обратную сторону, пытаясь остановить стрелки. А если приложить силу? Да что я делаю? Это редкие, очень ценные часы… Мне все равно. Рука дрожит…

Из-за спины вдруг раздается голос Антеа:

– Могу вам помочь?

– О господи! Я думала, тебя нет дома!

– Что-то случилось с часами?

– Да, то есть нет.

Я швыряю ключ на каминную полку.

– В холле для вас лежит какая-то визитка.

– Спасибо, Антеа.

Слава богу, хоть какой-то повод избежать ее пристального взгляда. Порой вижу, что Антеа меня осуждает. Александер как-то говорил ей, что подобные взгляды экономке не к лицу, но ничего с тех пор не изменилось.

Карточка о смене адреса, как и говорила Антеа, лежит на столике в холле. Вчитываюсь в нее, не сразу понимая, о чем речь, и у меня по спине бегут мурашки. Похоже, кто-то устроил отвратительный розыгрыш.

– Антеа! – кричу я.

Надо срочно присесть…

– Что случилось? Вам нехорошо?

У меня страшно дрожат руки – так, что я едва удерживаю карточку. Грудь словно стянули стальным обручем.

– Ради всего святого, откуда она взялась?

II

Ханна наклоняется над кроваткой. Малышка Джослин совсем крошечная. Сморщенное личико, слегка деформированная головка – видимо, последствия родовой травмы от щипцов акушерки. На обеих щечках – красные царапины. Словом, ребенок не с обложки журнала.

– Можно? – спрашивает Ханна.

– Да-да, разумеется.

Она поднимает запеленутого младенца из кроватки, и леди Холт с обожанием смотрит на свое дитя. Ханне уже приходилось такое наблюдать: любящая мамаша не замечает, насколько уродлив ее ребенок. Одна из загадок природы…

– Как она красива, – фальшиво вздыхает новая няня, и лицо матери освещает радостная улыбка.

Кое-какую информацию Ханна получила от увольняющейся ночной няни: Джослин – младенец беспокойный, часто мучается коликами, а мамаша неспособна наладить с ней связь, да и распорядок дня никак не устоится. Трехнедельная малышка обязательно должна получать лекарство от вздутия животика, а кормить ее следует каждые три часа, ни на минуту не отклоняясь от графика. Нельзя позволять леди Холт спать в одной кровати с ребенком, а пытаться она, безусловно, будет. Ханне не слишком понравилась ночная няня, однако с предложенным распорядком дня она согласна. Позволишь матери вмешиваться в воспитание ребенка – пиши пропало. Чем раньше няня сломает намечающуюся неверную модель их взаимодействия, тем лучше.

О работе в Лейк-Холле она и мечтать не смела. Дом – фантастическая декорация для художественного фильма. Ханна никогда в жизни не была в таком потрясающем месте. У нее здесь будет своя собственная комната, она станет сотрудником штата в этаких хоромах! С ума можно сойти… Люди в деревне, да и в городе будут смотреть на Ханну снизу вверх, когда услышат, за чьим ребенком она ухаживает. Здесь каждый слышал и о Лейк-Холле, и о великолепных Холтах. Честное слово, просто золотая жила.

– Что ж, оставлю вас наедине. Знакомьтесь друг с другом, – говорит леди Холт, хотя заметно нервничает.

– Да, было бы отлично, – откликается Ханна.

Она устраивается в кресле-качалке у окна и начинает ворковать с девочкой. Та открывает глазенки и щурится на свет. Взгляд ей пока сосредоточить не удается, однако голос новой няни вводит ее в сонный транс.

– Настоящая куколка! – восторгается Ханна.

Пусть мать расслабится, а то стоит в дверном проеме, теребя свисающую с шеи нитку жемчуга. Перебирает жемчужины, словно четки.

Наконец шаги леди Холт затихают в коридоре. Ханна поднимает младенца вертикально, так, что между их лицами остается не больше дюйма.

– Привет, – говорит она. – Ну, вот мы и остались вдвоем. Мама ушла. Что за дурацкую суету она с тобой затеяла! Все у нас будет хорошо, правда? Не сомневаюсь, что мы с тобой станем лучшими друзьями.

Она тихонько трется кончиком носа о носик Джослин и слегка покачивает ее на руках. Надо глянуть на ноготки. Так и есть – отросли. Ханна точно знает, что ножницами ногти младенцам не стригут: слишком плотно прилегают они к тоненькой кожице. Она сует пальчик ребенка себе в рот и аккуратно отгрызает ноготь. Вот и отлично: длинных острых краешков как не бывало. Ханна справляется с остальными пальцами. И никаких теперь дурацких красных царапин на личике. Девочка будет настоящей красоткой.

Ханна улыбается. Ухаживать за младенцем она будет так, словно это не ребенок, а усеянная алмазами королевская корона. За окном простираются земли Лейк-Холла, и Ханна, откинув голову, осматривает территорию, продолжая потихоньку покачиваться в кресле. Она задает спокойный медленный ритм и шепотом напевает колыбельную.

Вирджиния

Антеа утверждает, что не видела женщину, оставившую карточку о смене адреса, а потому и описать ее не может.

– В любом случае я с ней не знакома, – замечает она, – но Джо выглядела так, словно вот-вот упадет в обморок.

Могу себе представить. Дочь всегда воспринимала Ханну как некое божество.

Едва Джослин приходит домой, набрасываюсь на нее с расспросами.

– Да, это действительно Ханна. Она переехала в наши края.

Дочь рассказывает, с трудом скрывая волнение, глаза отводит в сторону – вроде как не испытывает большого желания поделиться новостями. Привычная картина. Ханну в свое время наняла я, однако Джослин сразу и безоговорочно заявила на нее свои права, а я каждый раз оказывалась на задворках их отношений. Но… Ханна умерла. Ханна не могла прийти в мой дом.

– Ты точно ее узнала? – с деланой небрежностью спрашиваю я.

– Да. Ну, разумеется, она прилично изменилась. Но я знаю – это моя няня.

– Как же ты это поняла?

– По поведению, по разговору. Это она.

– Она не сказала, зачем переехала?

– Нет, Ханна была здесь всего несколько минут, и я не стала ее допрашивать. А что?

– Просто любопытно.

– Странно, что тебя волнует какая-то няня.

Я не попадаюсь на ее уловку. Если Джослин поймет, что у меня действительно есть повод для беспокойства, ей это может серьезно навредить.

Сдвигаю в сторону корреспонденцию и кладу карточку в центр стола. Звоню Элизабет – та считает своим долгом знать обо всем, что происходит в деревне, и спрашиваю ее насчет коттеджа «Хиллсайд». Подруга подтверждает, что коттедж и в самом деле арендовала пожилая женщина, однако она понятия не имела, что это и есть Ханна.

– Надо же, имела наглость явиться в Лейк-Холл! – возмущается Элизабет. – Она хотя бы извинилась за то, что ушла тогда без предупреждения?

– Они общались с Джослин.

– Ханна не сообщила, зачем переехала в Даунели?

– Во всяком случае, Джослин ничего об этом не говорила.

– Чудеса в решете, да и только…

Подруга рассказывает, что владельцы коттеджа – семейная пара из Лондона – планировали отремонтировать дом и сделать к нему пристрой, однако, до получения всех необходимых разрешений, решили коттедж сдать. Новая информация заставляет меня задуматься. Зачем печатать в типографии карточки о смене адреса, если ты – временный жилец? Практичная рассудительная Ханна так не поступила бы.

С другой стороны, не могу не признать, что наша бывшая няня мелочей не упускала. Наверняка она помнит, как я ценю изящную каллиграфию, рельефную печать и золотой обрез. Нет, невозможно! И все же я продолжаю размышлять: вдруг высокое качество карточки – это намек на начало диалога?

Интересно, где она отпечатана? В нашем районе подобные визитки делают лишь в одной типографии.

Прихватив с собой карточку, еду в Мальборо и осведомляюсь в «Квикист копи», не их ли это работа.

– Очень красивая, – сочиняю я. – Хотела бы заказать себе нечто в этом роде.

Юноша с жирной челкой, непрерывно работая челюстями, сообщает, что карточка делалась не у них.

– Я бы запомнил, – отвечает парнишка, когда я переспрашиваю, уверен ли он.

Вернувшись домой, незаметно проскальзываю в свою гостиную и кладу карточку на стол. Мне сейчас нужна ясная голова – надо все обдумать.

Карточка не может принадлежать Ханне, ведь Ханна мертва, ее пробитый череп только-только выловили из нашего озера. Травмы находятся именно в тех местах, в которых и должны.

Разрываю карточку в клочья и выбрасываю в корзину, но вспышка ярости не помогает. Факт имеет место, и игнорировать его нельзя. Достаю обрывки из мусорной корзины и снова складываю на столе.

На улице начинают сгущаться сумерки, и в гостиной темнеет, однако лампу я не включаю. Хочу насладиться поглощающей озеро темнотой. Хочу в ней раствориться без остатка, отрешиться от своей физической сущности. Пусть со мной останется лишь чистый разум. Я должна предельно сосредоточиться и очистить голову, чтобы ответить на странный вопрос: каким образом может вернуться к жизни мертвая женщина?

Детектив Энди Уилтон

Максин улыбается, откинувшись в кресле, и наблюдает за вошедшим в кабинет Энди.

– Ну и как ты с утра? – усмехается она.

Расстались они вчера в пабе, вот только рассудительная Максин ушла вовремя, а Энди – нет.

– Не спрашивай.

У Энди жесточайшее похмелье, которого он не испытывал уже много лет. Впрочем, и такой бурной ссоры с подружкой, предшествовавшей походу в паб, он тоже припомнить не может.

– Сможешь сделать мне кофе?

– Сам сделаешь. Кстати, у нас хорошие новости, хочешь, расскажу?

Энди слабо кивает.

– Эксперты подвергли эмаль на зубах обнаруженного в Лейк-Холле черепа радиоуглеродной обработке и установили дату рождения. Ну, разумеется, примерно, однако диапазон не слишком широкий. Получается, что родилась она в пятьдесят восьмом году, плюс-минус восемнадцать месяцев.

– То есть это может быть и пятьдесят седьмой, и пятьдесят восьмой, и пятьдесят девятый?

– Именно так.

– Совпадает с возрастом свидетельницы несчастного случая на охоте?

– Нашей неизвестной в восемьдесят четвертом было приблизительно двадцать семь или двадцать восемь лет.

– Молодая женщина…

– Ну да.

Дверь в коттедж открывает подруга Мэрион Харрис.

– Мэрион – чудесная женщина, – рассказывает она детективам, – только сразу предупреждаю: она склонна к излишней прямоте, а порой даже может выразиться нецензурно. Это не значит, что Мэрион хочет вас обидеть. Проходите, мне через несколько минут нужно будет подать ей обед.

Прямота – это совсем неплохо. Уж по сравнению с собеседниками, из которых слова не вытянешь, – точно. Энди не терпится поговорить с Мэрион. Наверняка бывшая экономка Лейк-Холла знает о его хозяевах больше, чем кто-либо.

Миссис Харрис передвигается в инвалидной коляске. Старушка слаба, но вполне жизнерадостна. Ее колени заботливо прикрыты клетчатым пледом, на ногах – велюровые тапочки с помпонами. Сидя у стола, Мэрион складывает головоломку.

– Это дом моей дочери, – сообщает она. – Живу здесь с Антеа и ее мужем. Детей у них нет – Алан стреляет холостыми.

– Мы хотели бы поговорить с вами о Лейк-Холле, – начинает Энди. – О лорде и леди Холт.

– Ну, я не так уж и много знаю. Да и дело давнее, я ведь давно у них не служу. Лучше порасспрашивайте Антеа.

– Нас как раз интересует начало восьмидесятых, а если конкретнее – та охота в восемьдесят четвертом, когда подстрелили мальчика из деревни.

– Я вообще не в курсе. Как раз тогда легла на операцию. Женские проблемы, знаете ли.

Энди разочарованно вздыхает.

– Зато я видела там такое, от чего волосы дыбом встанут, – добавляет старушка. – Эти их вечеринки… Нет, меня, конечно, не приглашали, но убираться-то потом убиралась и могла сделать кое-какие выводы.

– Мы с удовольствием вас послушаем, – подбадривает ее Максин.

– Холты – они на нас совсем не похожи. Лорд жену любил, был ей предан, но искушений у него было пруд пруди. И в Лейк-Холле, а в Лондоне – еще того пуще. Мужчины его типа запросто заводят интрижки. В их кругах тебя даже не поймут, если не подберешь девушку, которая сама идет тебе в руки.

– О ком вы говорите? – оживляется Энди. – О той девушке с охоты?

Максин качает головой.

– Наверняка вы просто рассказываете о привычках лорда Холта, ведь так, Мэрион?

Старушка не реагирует на их вопросы, похоже, погрузилась в свой собственный мир.

– Никогда не слыхала, чтобы лорд Холт изменял супруге, а ведь изменить было проще простого. Мужчина вроде него для женщины – что валерьянка для кошки. Уж такой красавец, что не задумываясь бросишь ради него собственного мужа. Няня Ханна смотрела на лорда так, словно из его задницы светило солнце.

– Леди Холт об этом знала? – спрашивает Энди.

– Леди Холт – потрясающая женщина, но есть в ней что-то такое… вроде как она и рядом с тобой, а все же где-то далеко. Может, и замечала, что Ханна Берджесс строит глазки ее мужу, но виду не подавала. Не в ее это стиле. Ежели что и предпринимала, – то так, чтобы никто не ведал.

– Никто из людей, занятых на той охоте, не рассказывал вам о ранении Барри?

– У каждого была своя история, как и о бегстве Ханны.

– А когда ушла Ханна?

– По-моему, через год или два после того несчастного случая. Малышке Джослин тогда исполнилось семь, а теперь она снова вернулась. Знаете, Антеа приходится тяжко – ведь у нее нет столько помощников по дому, как было у меня. Работает на износ, но, благослови ее господь, еще и за нами с Аланом присматривает. Детей-то у них нет. Алан стреляет холостыми.

Энди бросает взгляд на Максин, и та закрывает блокнот.

– Спасибо, что уделили нам время, – говорит она. – Кажется, мы услышали все, что хотели.

– Вы что же, смываетесь, жулики? Значит, время обедать?

– Да-да, – невольно улыбается Энди. – Было приятно познакомиться с вами, Мэрион.

– Кстати, даже ты сняла бы трусики перед Александером Холтом! – провожает их бывшая экономка и подмигивает Максин.

– Мэрион! – ворчит подруга старухи, ставя на стол поднос с едой. – Ну-ка прекрати!

Джо

Еду в галерею Джейкоба Фавершема. Сегодня мой пробный день. Скорее всего, работу я получу – главное, чтобы она мне самой понравилась. Как ни странно, я не слишком нервничаю.

Всю дорогу в поезде у меня из головы не идет Ханна. Не могу отделаться от мыслей о бывшей няне с тех пор, как она появилась у нашего порога. Я стояла с ней лицом к лицу – просто невероятно… Интересно, как она ко мне теперь относится? Наладится ли между нами прежняя связь? И с чего нам начать теперь, после долгих лет разлуки, после ее внезапного ухода из-за моего паршивого поведения? За окном мелькают сельские пейзажи, а я пытаюсь совладать с чувствами и, к сожалению, ни на один из вопросов ответа не нахожу.

Я на месте. Джейкоб представляет мне менеджера галереи – женщину по имени Клеменси. О, какая у нее выдержка, какой стиль… Клеменси подстрижена в стиле пикси. Зеленоглазая брюнетка, вызывающая алая помада… Вся в черном, однако выглядит просто шикарно. Жаль, что я не оделась подобающим образом, хотя рабочий гардероб как таковой у меня отсутствует уже много лет.

Клеменси вежлива и очень сдержанна. Впечатление она производит прелюбопытное. Вроде бы улыбается, однако глаза остаются холодными.

Я провожу долгий утомительный день в галерее. Научиться предстоит многому, и я почти не вспоминаю о доме, лишь отправляю несколько коротких сообщений.

– Не возражаете, если мы с вами и с Клеменси немного прогуляемся? – предлагает после обеда Фавершем. – Хочу сводить вас в одно место, там есть на что посмотреть.

Мы берем такси до клуба «Берлингтон», находящегося в самом центре района Сент-Джеймс, который облюбовали иностранные посольства. Почти каждый фасад украшен колоннами, над входом висят фонари тонкой изысканной ковки. Почти у каждой двери стоит привратник.

– Обычно женщин в этот клуб не пускают, – замечает Фавершем, когда мы начинаем подниматься по ступенькам. – Пришлось воспользоваться некоторыми связями, поэтому ведите себя так, словно вы – маститые эксперты.

– Не сомневаюсь, что женщины сюда все же допускаются. В качестве обслуги… – бормочет Клеменси, и мы, держась за спиной Фавершема, проходим в здание.

Обстановка и декор здесь даже элегантнее, чем в Лейк-Холле. Дорого-богато. Тут царит атмосфера спокойствия и уверенности – атмосфера власти. Хочешь – отдыхай, наслаждайся гостеприимством клуба, хочешь – плети заговоры в укромных его уголках.

Фавершем кивает портье и вдруг, поднимаясь по внутренней лестнице, берет меня под руку и на секунду останавливает. Мы смотрим с лестничной площадки на первый этаж.

– Отсюда отличный вид, стоит полюбоваться, – говорит он.

Лестничный пролет под нами, элегантно изгибаясь, уходит вниз, встречаясь со сложным узором мозаичных полов нижнего холла.

– Ваш отец был членом этого клуба. И его отец, и все ваши прапра.

– Я и не знала…

Вот, значит, как он провел сюда нас с Клеменси. Имя Холтов легко открывает двери в определенных кругах.

Картина, которую мы должны оценить, находится в уединенной гостиной. Высокие окна, длинные, до самого пола, шторы. Свет настенных бра тускло играет на полированной столешнице. Холст сняли со стены и предусмотрительно пристроили на мольберте. Яркая, сложная, таинственная работа.

– Что думаете? – оборачивается к нам Фавершем и пристально смотрит на меня.

– Эта картина – настоящая сенсация. Продав ее, клуб многое потеряет.

– Им нужны деньги, дорогая. Вопрос всегда в деньгах. Полагаю, что взамен закажут репродукцию.

– Вряд ли кто-то из членов клуба заметит подмену, – бормочет Клеменси.

– Да, вы правы.

Я изучаю холст. Картины такого типа обычно относят к жанру ванитас. Сюжет довольно типичен: натюрморт, центром которого является человеческий череп. Глаз натыкается на ползающих по фруктам насекомых, на увядшие цветы и другие символы смерти.

– Тень, ожидающая луча солнца, – говорит Фавершем. – Прекрасно и в то же время пугающе.

– Кто автор?

Он указывает на незаметную подпись.

– Рашель Рёйш, – читаю я.

– Рёйш – художница восемнадцатого века, и кроме натюрмортов мало что писала. В этом смысле картина, на которую мы с вами смотрим, – выдающаяся.

– Что с происхождением? – интересуюсь я.

Фавершем бросает на меня лукавый взгляд.

– Неужели вы ее не помните? Картина когда-то висела в столовой вашего лондонского дома на Честер-сквер.

Разумеется, таких подробностей я не помню, однако отрицать не могу: картина меня зацепила. Сперва думала, что за счет ее странной прелести, но, стало быть, и элемент узнавания тоже присутствовал.

Клеменси выходит из комнаты, и Фавершем снова обращается ко мне:

– Помогите мне ее продать, Джослин. Я ведь вижу, что картина вам понравилась.

– Как она сюда попала?

– Ваш отец отдал ее в счет погашения долга, насколько я помню.

– Но ведь она стоит целое состояние.

– Александер не разменивался на мелочи, играл по-крупному. Вы же об этом знали?

Я в замешательстве. Похоже, что знала я о своей семье далеко не все.

– Давайте условимся так, – предлагает Фавершем. – Я не могу вернуть вам картину, разве что вы решите выкупить ее у клуба. Но, если вы ее продадите, ваша семья станет частью истории этого шедевра, а вы лично получите внушительные комиссионные.

– Насколько внушительные?

Фавершем шепчет мне на ухо, какой процент готов выплатить, и это очень щедрое предложение.

– Могу ли я работать четыре дня в неделю?

– Это довольно жесткие условия.

– У меня дочь, и она во мне нуждается.

– Договорились, – протягивает мне руку Фавершем.

Даже не ожидала, что все сложится так просто.

На обратном пути размышляю об отце. Так странно услышать неизвестные подробности о нем от старого друга, ведь я привыкла вспоминать папу исключительно сквозь призму семейных отношений. Никогда раньше не задавалась вопросом, что о нем думают в его кругу и кто, кроме матери, мог знать отца по-настоящему.

Как бы преподнести домашним, что я согласилась на работу у Фавершема? Мать наверняка будет довольна. Нам следует обсудить, кто будет присматривать за Руби. Антеа и мать – не более чем временное решение. Если я соглашаюсь на работу в галерее, в вопросе ухода за дочерью мне впервые в жизни придется положиться на кого-то другого. Я нервничаю и все же раз за разом напоминаю себе, что меня примерно в таком возрасте опекала няня и подобный присмотр был наилучшим вариантом из всех возможных.

Поезд подходит к Даунсли, и я начинаю зевать, а ведь сейчас еще только ранний вечер. Вернулась раньше, чем планировала. У меня вдруг появляется блестящая идея, и я с забившимся сердцем достаю телефон. Пишу сообщение дочери.

Буду дома через полчасика

Круто!  Бабушка сейчас показывает мне свои любимые картины, а потом хочет научить меня ходить с книжкой на голове  Говорит, если научусь – заполучу самого хорошего мужа

Адрес, отпечатанный на карточке Ханны, я помню наизусть.

В Даунсли захожу в супермаркет, покупаю кое-какие угощения для дочери и жду очереди перед кассой. Самый лучший кассир здесь – Эйлин. Ценю ее за молчаливость. Очередь подходит, и кассирша, выбивая чек, изображает улыбку.

– Говорят, в Лейк-Холле была полиция… – то ли утверждает, то ли спрашивает она.

На всякий случай оглядываюсь. За мной стоит еще один покупатель – бармен из местного паба.

– Что искали? – интересуется он, даже не пытаясь сделать вид, что не прислушивается к чужому разговору.

– В озере нашли череп, – пожимаю плечами я, – и полиция искала другие части скелета.

В Даунсли наверняка давно все знают, так что притворяться смысла нет.

Оба – и Эйлин, и бармен – довольны, что я подтвердила слухи.

– Они считают, что останки свежие? – любопытствует бармен.

– Пока неизвестно.

– Скорее всего, археологическая находка, – развивает тему Эйлин. – Почему бы им не пригласить того парня с телевидения, из «Команды времени»? Он с удовольствием занялся бы раскопками, а я каждый день заваривала бы ему свежий чаек. Симпатичный человек, правда?

– В озере наверняка еще куча костей, – подхватывает другая кассирша.

– Надеюсь, это косточки какого-нибудь пижона с шикарной вечеринки в поместье. Видать, напился и упал в озеро, – добавляет еще один покупатель. – Туда ему и дорога! Впрочем, в семье Холтов наверняка был убийца. Кто скажет, что это не так?

Я замираю перед кассой. Интересно, знает ли этот человек, кто я? Наверное, лучше быстренько собраться и выйти из магазина. Начнешь отвечать – только подбросишь дровишек в огонь, а спорить с местными – себе дороже.

– Спасибо, – бормочу я, и Эйлин вручает мне чек.

Видно, что она за меня расстроена.

Следом за мной выходит парень из паба, и я спрашиваю, не знает ли он, где находится коттедж «Хиллсайд».

– Доедете до паба, повернете направо, а у крикетного клуба – налево. Там узкий переулок, не пропусти́те.

Я действительно проезжаю эту узкую улочку. Приходится разворачиваться и возвращаться обратно. Живая изгородь здесь не подстрижена, и ветки хлещут по боковым стеклам. Здесь всего одна полоса, и движения, видимо, почти не бывает – сквозь асфальт пробивается трава, и машину покачивает на ухабах.

Коттедж находится в четверти мили от перекрестка. Не могу сказать, что дом – картинка. Обычное современное бунгало, явно нуждающееся в хозяйской руке. Впрочем, я понимаю, почему Ханна выбрала это место. За коттеджем начинается поросший лесом холм, а во дворе цветет роскошный фруктовый сад. Здесь и яблони, и груши, и сливы.

На многих деревьях ветви сгибаются под тяжестью несобранных фруктов, и земля усеяна опавшими плодами.

Ханне всегда нравилось наводить порядок, и она совершенно точно любила наш фруктовый сад. «Попробуй, – говорила она, срывая плод прямо с дерева, – и скажи, что это не райский вкус».

Наверняка она собирается привести в порядок и сад, и дом. Бьюсь о заклад, через некоторое время бывшая няня наведет здесь красоту.

Паркуюсь в начале подъездной дорожки к коттеджу, на которой стоит маленькая скромная машина Ханны. Пока ехала, составила план: зайду на огонек, мы поболтаем… А теперь занервничала. Какой может быть разговор с человеком, ближе которого у тебя в детстве не было? Ведь все закончилось так печально, и причиной тому – мое мерзкое поведение. Сижу в страшных сомнениях. Что я здесь делаю? А если Ханна решит, что я за ней шпионю? Что она подумает?

Ставлю ногу на педаль газа и еду дальше. Признаков жизни во дворе нет, так что вряд ли Ханна видела мою машину. Дорожка сужается. Тут и не развернешься. Так недолго застрять или вообще заблудиться. Доезжаю до ворот, выходящих в поле, и неуклюже, в шесть приемов, разворачиваюсь, едва не заехав колесом в канаву. Мне становится жарко, и я с досадой думаю: почему сразу не поехала домой?

На обратном пути миную «Хиллсайд». Ханна стоит у ворот, и я жму на газ, делая вид, что ее не заметила. Нелепый поступок, но… вдруг она меня не узнала? Стиснув зубы, добираюсь до изгиба дороги, откуда коттеджа Ханны уже не будет видно, и лишь тогда осмеливаюсь посмотреть в салонное зеркало.

Бывшая няня машет мне рукой…

Вирджиния

Ну и дура же я! Совсем вылетело из головы, как плохи тропинки в этой части леса. Весной они выглядят мягкими ковровыми дорожками, поросшими до самого горизонта синими колокольчиками, а вот сейчас я пробираюсь по колено в папоротниках и крапиве. Земли под ногами не видно.

Забираюсь на крутой лесистый склон позади коттеджа «Хиллсайд», где якобы живет женщина, называющая себя Ханной Берджесс. Я должна глянуть на нее своими глазами.

Иду, нащупывая дорогу тросточкой, шагаю осторожно. Боудикка обследует кроличьи норы. Надеюсь, она не залает… Дыхание совсем сбилось. Хорошо бы сейчас вернуться к машине, но цель уже близка.

Слава богу, на вершине холма лежит толстая сломанная ветка, и я с облегчением присаживаюсь. Мой наблюдательный пункт хорошо защищен листвой, и я разглядываю задний двор коттеджа.

Дворик маленький и убогий. Никогда не смогла бы жить в подобном месте. Сбоку припаркован автомобиль – стало быть, хозяйка дома.

Сидеть приходится долго, у меня даже начинает сводить ноги. Наконец во двор выходит женщина. Ее машина издает электронный писк – хозяйка нажала на кнопку сигнализации. Лица не видно: стоит она повернувшись к автомобилю. И снова Господь помог, иначе и не скажешь: по полю перед коттеджем пробегает кролик, и Боудикка, до того тяжело дышавшая у моих ног, вскакивает с громким лаем и пускается в погоню.

Женщина удивленно крутит головой и наконец смотрит в мою сторону. Я замираю. В листве играет солнце, так что, надеюсь, в игре света и тени меня не разглядеть. Хозяйка коттеджа щурится, обводя взглядом лес, но меня явно не замечает.

Завороженно слежу за ней. Рост и телосложение примерно такие же, как у Ханны, и стои́т она очень похоже. Прикладывает руку козырьком ко лбу, и у меня вспышкой мелькает воспоминание: Ханна, встав на лужайке Лейк-Холла в точно такой же позе, зовет Джослин. С такого расстояния черты лица толком не рассмотришь. Я знаю – это не она, и все же внутренний голос громко и настойчиво говорит: почему бы и нет? У меня возникает непреодолимое желание сбежать отсюда подальше.

Я встаю, и женщина замечает движение между деревьев. Теперь она смотрит прямо на меня. Пытаюсь перешагнуть через ветку, на которой сидела, но та слишком толстая. Я забираюсь на нее и теряю равновесие. Все, мне не спастись… Перед глазами мелькают кроны деревьев, и я, оступившись, падаю на спину. В голове взрывается боль.

Первое, что я вижу, – ее лицо.

– Вы очнулись! – восклицает она. – Вы были без сознания всего несколько секунд. Не шевелитесь, у вас ужасная рана на виске.

Говорит она точно так же, как Ханна в свое время наставляла Джослин: мама знает лучше. Сидит она на той же самой ветке, с которой упала я, и смотрит на меня вполне доброжелательно и встревоженно, словно я ребенок, только что разбивший коленку. Разглядываю ее лицо, пытаясь найти знакомые черты, однако столько лет прошло, к тому же зрение после удара никак не наладится. Все же различаю большие карие глаза – такие же, как у Ханны. Осторожно поворачиваю голову, но шею словно сжали в тисках, и я сразу обессилеваю от жуткой боли.

– Помогите… Позвоните Джослин…

Она смеется.

Я отключаюсь.

Снова прихожу в себя. Лежу все там же, однако кто-то укрыл меня одеялом. Слышу женский голос:

– Мы здесь!

Ханна? Говорила эта женщина благожелательно, пока я не потеряла сознание, но что это значит? Все-таки Ханна? Или нет?

Два фельдшера колдуют надо мной, а я лежу, словно кусок мяса.

– Возможно, она не та, за кого себя выдает, – шепчу я, когда один из них склоняется надо мной.

Едва слышу собственный голос. Фельдшер отвечает:

– Не волнуйтесь, дорогая, все будет хорошо. Не пытайтесь разговаривать, дышите глубже, вот так.

На меня надевают кислородную маску, но не могу сказать, что боль стихает. Наконец медики кладут меня на носилки и спускаются с холма.

– Ее родственники пока не подъехали, – говорит хозяйка коттеджа, когда меня устраивают в машине скорой. – Разрешите мне ее сопровождать?

– Нет! – пытаюсь крикнуть я, но кислородная маска заглушает мой голос.

Фельдшер гладит меня по руке и громко увещевает, словно я глухая:

– Вам следует соблюдать спокойствие, миссис Холт. Постарайтесь расслабиться. Мы хотим поставить вам капельницу – обезболивающее лучше ввести внутривенно. Хорошо? Приготовьтесь, сейчас укусит комарик.

Я снова пытаюсь подать голос.

– Она немного возбуждена, – замечает фельдшер. – Подержите больную за другую руку, возможно, это ее успокоит.

– Да-да, конечно, – отзывается Ханна или кто там она на самом деле.

Ее пальцы обхватывают мое запястье. Никогда не пытались отпрянуть, если тело вам не подчиняется? Ужасное чувство, полная беспомощность. Она жмется ко мне всю дорогу до больницы, словно приклеенная. Меня укладывают в кровать, и она, придвинув стул, садится рядом. У меня кружится голова, тошнит, и ее лицо смотрит на меня из дымки, будто сквозь витражное стекло.

– Почему ты жива? – шепчу я. – Кто ты?

Она лишь улыбается и, похлопывая меня по руке, отвечает:

– Постарайтесь помолчать. Отдыхайте.

Мои веки смыкаются – видимо, врачи вкололи сильное обезболивающее.

Просыпаюсь от крупной дрожи. Меня поднимают и перевязывают.

– Александер… – шепчу я.

Сверху наплывает чье-то лицо.

– Не волнуйтесь, миссис Холт. Температура у вас упала – даже ниже, чем мы ожидали, но мы вас согреем, укроем теплым одеялом. Вы хотите, чтобы мы позвонили Александеру? Кстати, ваша дочь здесь, ждет снаружи, в коридоре. Давайте подниму вам изголовье – будет легче.

Джослин и женщина, называющая себя Ханной, стоят в коридоре. Разговаривают, но я не слышу ни слова. Обнимаются, и мне хочется закричать: Не касайся ее! Наконец женщины расстаются, и Джослин провожает самозванку долгим взглядом.

Дочь и внучка входят в палату, и я начинаю рыдать. Ничего не могу с собой поделать.

Хорошо хоть, Руби здесь… В отличие от своей матери, которая нерешительно останавливается на пороге, ребенок бросается ко мне с объятиями, обвивает мою шею загорелыми ручками, и ко мне снова возвращается жизнь.

Только что это теперь за жизнь…

Мое сознание затуманено наркотиками, и все же я понимаю, что совершила сегодня серьезную ошибку, подвергла себя глупому риску. Кем бы ни была эта женщина, ей от меня что-то нужно, и я не должна попасть от нее в зависимость.

Еще хуже, если жилица «Хиллсайда» и в самом деле Ханна Берджесс. Не исключено, что это она и есть, хотя не знаю, как это возможно. Если так, мы с дочерью и внучкой в опасности.

Не собирается ли она отомстить?..

Джо

В детстве я нередко мечтала, что Ханна меня удочерит. В моих фантазиях мы оставались с ней вместе на всю жизнь. Нет, я никогда не представляла ее родной мамой – все же у меня было достаточно черт, унаследованных от родителей. Утверждать обратное сродни отрицанию, и все же я хотела бы новую маму – такую, как Ханна.

В этом идеальном сценарии было одно узкое место: с папой Ханна не сочеталась при всем желании. Тогда я нашла простое решение: мы с ней будем жить в другом доме, а к настоящим родителям – скорее, даже только к папе – иногда станем забегать в гости. Вот такой план.

Сегодня утром мне поступили плохие новости: пришло электронное письмо от адвоката, занимающегося вопросами завещания Криса.

Партнер вашего супруга предоставил документы, подтверждающие заявления, которые он делал устно. Доля Криса в бизнесе в настоящее время является обеспечением по ссуде, полученной их совместной фирмой в банке. Таким образом, средства нельзя вывести до тех пор, пока не будет предоставлен иной залог. Меня заверили, что все необходимые усилия в этом направлении предпринимаются, однако пока востребовать инвестиции Криса невозможно.

Не представляя себе сложившуюся ситуацию, я рассчитывала на более оптимистические известия, полагала, что можно сделать какие-то шаги с нашей стороны. В этом смысле предложение о работе стало для меня настоящим спасением.

Я сглупила, пожаловавшись матери на отсутствие подходящего гардероба для новой службы, и она немедленно предложила мне свои вещи. Обиделась, когда я отказалась, сославшись на то, что в качестве ее клона буду выглядеть нелепо. Руби тоже расстроилась. Они вместе залегли на материну кровать. Странная парочка: мать в белой ночной рубашке с кружевами и с повязкой на голове, а дочь в спортивных штанишках и футболке, зато с великолепным тюрбаном, который мать соорудила из своего шелкового шарфика.

– Не хочешь съездить со мной в Мальборо, Рубс?

– Спасибо, не хочу.

Руби увлеченно читает матери вслух «Гарри Поттера», и я, постаравшись не обидеться, просматриваю стопку триллеров на ночном столике.

– Неподходящее чтиво для маленькой девочки…

– Отличные книги! – протестует мать. – Не ограничивай ребенка, ей, в конце концов, нужно развивать воображение. Как раз этим я и занимаюсь!

Отдаю матери книгу, к которой она тянет руки, а остальные забираю.

– Прочитает, когда станет старше.

Как они похожи, когда хмурятся…

В коридоре сталкиваюсь с вытирающей пыль Антеа.

– Не возражаете, если я уйду? – спрашиваю я. – У них там вроде бы все в порядке.

– Вы хозяйка, вам виднее.

Антеа права, однако мне не нравится ее тон – я-то стараюсь быть с ней обходительной. Мне важно, чтобы экономка спокойно воспринимала наше с дочерью присутствие в доме.

– Антеа…

– Я вас слушаю.

– Вас точно не затруднит присматривать за Руби вместе с матерью, когда я начну работать? Надеюсь, это будет не слишком сложно, а за дополнительное время и обязанности мы вам доплатим.

– Если леди Холт это необходимо, я все сделаю.

– Но…

– Работы мне хватает, но думаю, что мы справимся.

– Вы уверены?

– Если не поспешите, магазины закроются.

Намек понятен, и я выхожу из дома.

Приехав в Мальборо, заглядываю в один бутик, где началась распродажа. Костюм я себе позволить не могу, зато натыкаюсь на блузку именно моего размера. Какое искушение…

– Не хотите примерить? – подает голос из-за кассы продавец-консультант.

– Если можно.

– Сейчас в примерочной одна леди. Как только она выйдет – милости просим.

Занавеска примерочной кабинки раздвигается, и в зале появляется женщина в длинном вечернем платье. Поворачивается в профиль, смотрит на себя в огромное, на всю стену, зеркало. Платье великолепное и в меру смелое: облегает тело, как перчатка, и струится мягкими складками. Женщина чуть поддергивает платье; она босиком. Я медленно поднимаю глаза от подола вверх, смотрю ей в лицо, и мы обе вздрагиваем. Это снова Ханна, но в таком образе я ее не видела никогда, даже представить не могла. В пору моего детства принцессой была я, а Ханна – моей придворной, но ни в коем случае не королевой.

– Ой! – вскрикивает она от неожиданности, а я, не зная, что еще сказать, бормочу:

– Красивое платье…

– Спасибо. Приглашают на свадьбу – нужно подобрать подходящий наряд. Но это, наверное, немного слишком.

– Ничего подобного! Выглядит просто ошеломляюще. Не помнишь, было ли у матери похожее?

Платье и вправду кажется смутно знакомым.

– Вряд ли. Во всяком случае, я не припоминаю. Как она?

– Вроде бы неплохо, спасибо. Изо всех сил изображает из себя тяжело больную пациентку. Руби обнаружила, что старые звонки для слуг все еще работают, и мать приспособилась пользоваться тем, что в ее спальне.

– Рада слышать, что она идет на поправку. Ужасное происшествие, тем более для человека в ее возрасте.

Ханна весьма любезна. Другая на ее месте немедленно начала бы меня допрашивать, что там мать вынюхивала возле ее дома. Ее доброта придает мне решимости.

– Могу я пригласить тебя на чай? Так благодарна тебе за то, что ты помогла матери. Я как раз сегодня свободна, а ты? Хотела купить тебе какой-нибудь подарок, но так будет даже лучше. Если не возражаешь, разумеется.

– С удовольствием, – отвечает бывшая няня.

Я невольно расплываюсь в улыбке, и Ханна снова проходит в примерочную кабинку.

– Платье возьмете? – спрашивает продавщица.

– Я подумаю, – отвечает Ханна.

– Будете мерить блузку? – обращается девушка уже ко мне, и я прошу совета у Ханны:

– Тебе нравится?

– По-моему, она чудесна, дорогая.

Разыскиваю в складках блузки ценник. Мне пока не по карману покупать такие дорогие вещи, пусть они и со скидкой.

– Примерю в следующий раз.

– Не могу обещать, что ее не купят до вашего прихода, – предупреждает продавщица. – Вещи со скидкой мы для покупателей не придерживаем.

– Ничего, в любом случае она для меня дороговата.

Мы с Ханной идем по тропинке вдоль берега. У воды резвится малыш, за ним следит мать, а может – няня, и они вместе кормят уточек. Ужасно хочу расспросить Ханну о той ночи, когда она от нас ушла, но не могу: нервничаю так, что во рту пересыхает, а сердце ухает, словно колокол – точь-в-точь как в тот раз, когда сидела в машине у ее коттеджа. Откашливаюсь. Надеюсь, Ханна не заметит, как дрожит мой голос.

– Когда-то я тоже любила кормить уток.

– Да-да, – подтверждает Ханна. – А лебедей опасалась.

– Серьезно? Всегда ими восхищалась, что в них страшного?

– Ты боялась, и правильно делала. Мне это было на руку, ведь ты не подходила к ним близко. Взрослый лебедь запросто может сломать руку мужчине.

Хм, надо же, а я думала, что о лебедях мне рассказывала мать. Значит, ошибалась.

– Не хочешь сходить в чайную комнату «Полли»? Помнишь, мы часто там бывали, – предлагаю я.

– Почему бы и нет?

С тех пор, как мы последний раз сидели в «Полли», здесь почти ничего не изменилось. С балок в передней части зала все так же свисают грозди декоративных корзин. Потолки здесь низкие, причудливо выгнутые, а персонал, как и тридцать лет назад, носит черно-белую униформу и фартучки с оборками.

– Смотри, наш старый столик не занят! – улыбаюсь я. – Присядем там?

– Конечно. После тебя.

Наш привычный стол находится у окна. Отсюда отличный вид на оживленную главную улицу. Мы располагаемся лицом друг к другу, и годы, разделившие нас, вдруг тают, а затем снова ложатся на плечи тяжелым грузом. У меня продолжает трепыхаться сердце, и все же никак не соберусь с духом спросить Ханну: что же тогда произошло?

– Помнишь, как мы сочиняли разные истории о людях за окном?

– Было дело! Всегда замечала, что у тебя богатое, даже необузданное воображение. Ты упивалась своими историями. Если не сочиняла сама – значит, читала. До сих пор вспоминаю твою коллекцию книжек о лошадках и детях.

– Что будем заказывать? – спрашивает нависшая над столом официантка.

– Как обычно? – предлагаю я.

В детстве мы каждый раз брали одно и то же.

– Было бы замечательно!

– Тогда нам два чая «Эрл Грей», кусочек торта с лимонной глазурью, а еще топленые сливки и джем.

Самой странно: словно в зале прозвучало эхо из далеких времен.

Ханна разворачивает на коленях накрахмаленную салфетку. Незаданный вопрос обжигает мне кончик языка, однако, похоже, всю свою храбрость я оставила в бутике с распродажей.

– Ханна, не представляешь, как я признательна за то, что ты помогла матери.

Пустые, банальные слова. Трусость, иначе и не скажешь. Господи, почему так сложно возвращаться в прошлое? Разве может ответ Ханны на главный вопрос ранить меня больнее, чем ее уход тридцать лет назад?

– Любой на моем месте поступил бы точно так же.

– Ну, не знаю. Ты ведь поехала с ней в больницу – это очень много значит.

– Как можно было ее оставить, если рядом нет никого из родственников…

Я слышу ее ответ, но не вдумываюсь в смысл. Делаю глубокий вдох. Ну же, будь взрослой девочкой, соберись! Задай вопрос сейчас – иначе никогда не узнаешь правды…

– Ханна…

– Да, милая?

У нее все те же глубокие влажные глаза, излучающие сочувствие и поддержку. С матерью не сравнить – у той взгляд зеленых глаз острый, колючий.

– Можешь не отвечать, если тебе неудобно, но…

Я делаю длинную паузу и резко выдыхаю, словно перед прыжком в воду. Да что со мной такое? Берешь и спрашиваешь…

– Что ты хотела узнать, дорогая?

– Почему ты так внезапно исчезла из Лейк-Холла, когда я была маленькой? Из-за меня? Что я сделала не так?

– О господи! Да что ты такое говоришь?

– Мать уверяла меня, что ты ушла из-за моего мерзкого поведения.

– Ничего подобного! Это неправда. В тот вечер мы с ней поспорили. Ты испортила свое платьице, и леди Холт была с тобой очень резка. Помнишь то платье? Она привезла его из Лондона. Чудесная вещь.

– Да, голубое платье, – вспоминаю я. – Ты еще повесила его на дверцу моего шкафа. Такого красивого у меня никогда не было.

– Точно. Леди Холт гордилась своим выбором. К сожалению, платье в тот вечер серьезно пострадало. Так бывает, когда одеваешь маленьких детишек в дорогие вещи, но леди Холт словно сошла с ума. Она была в ярости. Обычно в таких случаях я предпочитала помалкивать – няня не тот человек, который может перечить хозяевам. Но в тот раз не сдержалась. Уж слишком злобно она тебя отчитывала. Мне показалось, что леди Холт пересекла черту – так я ей и сказала, и совершила ужасную ошибку. Твоя мать приняла мои слова в штыки. Заявила, что я должна собрать вещи и немедленно уйти из дома. Даже попрощаться с тобой не дала. Я пыталась обратиться к твоему отцу. Хотела извиниться, сказать, что очень хочу остаться, однако он поддержал леди Холт. Я ничего не могла поделать. Было очень тяжело с тобой расставаться, тем более что мне запретили тебе писать и звонить. Угрожали судом.

Меня словно ударили под дых.

– Значит, они меня все это время обманывали…

– Мне очень жаль.

– Как жестоко с тобой обошлись, Ханна!

– Не сердись на них, милая. Я долго расстраивалась и даже злилась, но что было, то прошло. Самое главное, что мы встретились. Мы снова вместе. Представляешь, сколько нам нужно наверстать? Если выскажешь все своей матери, она запретит мне появляться в Лейк-Холле. Мы не сможем видеться, а ведь у нас сейчас такая прекрасная возможность заново узнать друг друга…

– А ты хочешь?

Она сжимает мои руки в своих ладонях. Какая мягкая у нее кожа…

– Пожалуй, хватит с нас огорчений. Настрадались мы немало. Пусть прошлое так и останется в прошлом. Надеюсь, что мне удастся восстановить контакт с твоей мамой.

Наверное, это самое меньшее, что я могу сделать для Ханны. Учитывая, как поступили с ней мои родители, я испытываю огромное желание хорошенько потрясти мать. Вот бы заставить ее понять, что произошло на самом деле! Пусть извинится перед бывшей няней. Унизительно для леди Лейк-Холла? Может быть, зато справедливо.

– Ты уверена?

– Вполне. Мне сегодня будет куда покойней спаться, если все останется между нами.

– Тогда молчок!

– Спасибо. Знала, что на тебя можно положиться. Чайку налить? Чаю остывать негоже. Заодно попробуем сладкое, но больше всего мне сейчас хочется с тобой поболтать. Расскажи о себе, о Руби.

Она наполняет чашки, намазывает на булочку тонкий слой клубничного джема, а поверх кладет сливки. У меня в голове царит полный хаос – пытаюсь обдумать услышанное. Бедная Ханна! Беру себя в руки. Надо сказать что-нибудь легкое, жизнеутверждающее.

– А разве не ты меня учила, что сперва надо накладывать сливки, а уж потом джем?

– М-м-м… Надо же, совсем забыла. Интересно, как ты это помнишь…

Я смеюсь.

– Не представляешь, как мне приятно снова видеть твою замечательную улыбку! – говорит она.

После мы прогуливаемся по главной улице, и Ханна замечает:

– Кстати, о платье, которое было на тебе в тот вечер. Оно ведь было не голубое, а зеленое.

– Ты уверена?

Еще раз погружаюсь в воспоминания. Да нет же, точно голубое…

– Я еще подбирала к нему нитки, когда распустился подол. Остановилась тогда на светло-зеленых. Удивительно, как некоторые вещи западают в голову!

– Хм, стало быть, я ошибаюсь.

– Память – странная штука.

– Да, ты права.

Наконец мы расстаемся. Есть о чем подумать, однако меня почему-то тревожит цвет платья. Могу поклясться, что оно было голубое! С другой стороны, какая разница?

Вирджиния

Я все еще прикована к постели. Рана на виске заживает неплохо, однако стали мучить головные боли, а стоит пошевелиться – появляются мышечные спазмы в районе спины. До туалета добираюсь с трудом и с болью, однако никому не позволяю себя сопровождать. Слишком унизительно.

На прикроватной тумбочке лежат коробочки с обезболивающим. Принимаю их по часам, как велели в больнице. Джослин примеряет на себя роль властной надзирательницы, заходит ко мне по нескольку раз на дню: контролирует, чтобы я пила чертовы таблетки. У меня от них кружится голова. Это пугает, потому что я физически не в состоянии следить за тем, что происходит в доме.

Еще до злополучного падения видела, что Джослин на меня часто злится, но то были еще цветочки. Теперь она раздражена постоянно: негодует, что я сделала вылазку к дому Ханны, бесится, что мое недомогание создает ей лишнюю работу. Дочь хмуро шныряет по моей спальне и разговаривает со мной, словно с ребенком. То и дело выдает какие-то обрывки интересующей меня информации, да и то, похоже, для того, чтобы лишний раз помучить.

– Фавершем продает картину, которая когда-то висела в нашем доме, но я ее совсем не помню. Очень красивая. Даже не верится, что мы от нее избавились.

Интересно, что Фавершем ей рассказал? Я притворяюсь спящей, а сама напряженно думаю, что скажу мерзавцу, когда доберусь до телефона. Вот он у меня получит на орехи…

Другой раз дочь сообщает:

– Я не говорила, что на днях виделась с Ханной в Мальборо? Слышишь меня?

– И что? – небрежно спрашиваю я.

– Мы с ней посидели в чайной. Поблагодарила ее за то, что она присмотрела за тобой после падения. Кстати, ты так и не сказала, что тебе понадобилось у ее дома.

– Только не говори, что тебя саму не разбирает любопытство!

Нападение – лучшая защита. Джослин заливается краской.

– Ханна передает тебе привет и наилучшие пожелания, – буркает она.

Могу себе представить, какие сложные чувства дочь испытывает к женщине, которую считает Ханной.

– Когда поправишься, нам следует пригласить ее на ланч. Ты ведь наверняка тоже хочешь сказать ей спасибо.

Ноги этой женщины в моем доме не будет! Не позволю ей снова плести тут интриги. Закрываю глаза и делаю вид, что задремала, – жду, когда дочь наконец уйдет. Пальцы у меня дрожат от досады. Надо же было так сглупить! К раздражению примешивается страх. Поворачиваюсь на бок, хотя движение причиняет мне резкую боль, и засовываю руки между коленок. Не стоит Джослин видеть, что я нервничаю.

– Пришел доктор Говард. Может он к тебе войти?

Джослин отдергивает шторы. На улице мрачно; ветер яростно качает верхушки дубов, стекла в оконных рамах дребезжат. Дочь включает свет, взбивает у изголовья подушки – на мой взгляд, слишком грубо, – и я осторожно принимаю сидячее положение.

– Можешь передать мне зеркальце и помаду? Вон ту, розовую.

Как быстро мы начинаем зависеть от других… Стоит только заболеть.

– Оставь нас наедине, пожалуйста, – прошу я Джослин.

Чем меньше она знает, тем лучше. Я должна восстановить свою власть в доме.

Входит Эрик Говард, ставит на пол свой саквояж, на него аккуратно кладет пиджак. Привычная процедура – уже сколько лет он повторяет этот ритуал. Говард стал нашим семейным врачом еще с тех пор, как мы с Александером поженились и переехали в Лейк-Холл. Доктор – щеголеватый мужчина, на несколько лет младше нас с мужем, – внимательно на меня смотрит.

– За вами есть какой-то уход после больницы? К сожалению, я ничего не знал, иначе пришел бы раньше.

– Нет-нет, все хорошо, благодарю. Вот только… мне выписали эти дурацкие пилюли, а я от них себя ужасно чувствую. Все время клонит в сон.

Доктор осматривает меня и бросает взгляд на назначения.

– Напроксен и амитриптилин… Тяжелая артиллерия. Могут быть побочные эффекты: депрессия, спутанность сознания, усталость и постоянное ощущение пребывания в медикаментозном сне. Есть подобные явления?

– Все до единого.

– Насколько сильны боли?

– Терпеть могу, но едва-едва. Нельзя ли чем-то заменить эти препараты? Хорошо бы что-нибудь без побочного действия.

– Можно перейти на обычные безрецептурные обезболивающие. Сейчас это будет вполне логично, хотя, возможно, и рановато. Рана на голове заживает нормально, и все же у вас довольно большие синяки и отеки в местах ушибов.

– Лучше боль, чем постоянный бред.

– Переход на другие лекарства нужно совершать постепенно, не враз.

– Понимаю, доктор.

– И все же пока рано отказываться от сильнодействующих препаратов, Джинни. Я бы оставил их еще на несколько дней.

Говард медлит, но я предпочитаю промолчать. По-моему, он всегда был в меня немножечко влюблен. Нет, наверняка я этого не знаю – всего лишь догадка. Кстати, и Александер подозревал то же самое.

– Приятно вновь увидеть Джослин, – прерывает молчание доктор. – По-моему, у нее все неплохо? Помню, ее частенько беспокоили приступы тонзиллита.

Дочь никогда в жизни не подпускала меня к себе, если ей случалось заболеть. Максимум, что я могла, – стоять в дверях и наблюдать, как Ханна держит ее за руку, а Эрик осматривает маленькую пациентку. Интересно, помнит ли он такие подробности?

– Переросла уже, – пожимаю плечами я.

– Да, так оно обычно и бывает.

Эрик уходит, и в спальню проскальзывает Руби.

– Мамочка говорит, что тебе нужно принимать пилюли, – сообщает она.

– Можешь сделать мне одолжение? Доктор говорит, что мне надо перейти на другие лекарства. Сходи в ванную, вытащи из аптечки коробку с надписью «Ибупрофен» и еще достань парацетамол. Принесешь все мне, хорошо?

Внучка оборачивается мигом.

– Отлично, теперь достань две пилюли ибупрофена.

Руби по одной опускает их в мою ладонь.

– Раз, два, – считает она, а я вспоминаю считалочку, которую Ханна бормотала моей дочери.

Раз-два, не болит голова, три-четыре, ротик шире.

Разных песенок и присказок она знала немереное количество. В последние годы ее пребывания в доме я начала подозревать, что каждой из них Ханна гипнотически заставляла Джослин все больше и больше от меня отдаляться. Мне страстно хотелось самой поучить дочь счету и грамоте, однако ближе к школьному возрасту моя компания ее уже совсем не устраивала. Я читаю – она зажимает уши, показываю картинки в книгах – закрывает глаза… Ей нужна была только Ханна.

– Спасибо, милая моя, – благодарю я внучку за стакан воды и глотаю таблетки.

Рука сама тянется к сильным обезболивающим, однако мне сейчас требуется полная ясность ума. Откуда мне знать, что предпринимает так называемая Ханна, пока я валяюсь в койке? Надеюсь, боль я перетерпеть смогу.

– Только не рассказывай маме, что я пью другие пилюли, договорились? Доктор сказал, что это наш с ним секрет.

– Почему?

– Потому что лекарства – дело личное, – объясняю я. – Твоей маме не обязательно знать все на свете.

– Договорились!

Руби слегка сомневается, но в целом обман ее не слишком тревожит. Она быстро отвлекается, открыв ящик туалетного столика. Остатки моей былой славы тянут ее, словно мотылька на пламя свечи.

– У мамы тоже есть от тебя один секрет! – Тон у Руби самый обычный, не заговорщический, но у меня сердце сбивается с ритма. – Ханна прислала ей новую блузку. Мама нашла ее в магазине, но у нее денег не хватило, вот Ханна ее и купила. Это маме для работы. Красивая, но у тебя вещи куда красивее.

Внучка оборачивается, держа в руках один из украшенных бриллиантами ободков для волос.

– Хочешь поменяться? – предлагаю я.

– На что?

Сделки она обожает, точь-в-точь как ее дед.

– Я скажу маме, что мы с тобой решали задачки по математике, а ты на полчасика дашь мне свой планшет.

– Хорошо, бабушка!

Она бежит за айпадом, затем снова усаживается у туалетного столика и примеряет ободок. Насмотревшись в зеркало, совершает налет на шкатулку с кольцами. Надевает сразу три штуки и восторгается переливающимся в зеркале отражением драгоценных камней.

Я открываю браузер и захожу на поисковый сервер.

Меня чрезвычайно тревожит подаренная дочери блузка. Ход совершенно в стиле Ханны, и я невольно чувствую близкую опасность, хотя какие формы она примет – неизвестно.

Превозмогая боль и медикаментозный туман, пытаюсь сосредоточиться. Уже несколько дней подозреваю, что Ханна могла выжить, несмотря на пробитую голову. Выглядела рана устрашающе, однако вдруг она тогда просто потеряла сознание? А мы в том хаосе решили, что она мертва… Другое дело, что травма головы была не единственной ее проблемой. Пишу в строке поисковика:

Может ли ожить утопленник?

Джо

– Хочу домой, – бормочет Руби.

Время – три утра. Через четыре часа мне на поезд до Лондона. Первый день на новой работе! А дочь пойдет в школу – завтра первое сентября. Для выхода на службу день я выбрала не самый удачный, однако мама Стэна обещала отвезти Руби к началу уроков.

Дочь стоит у моей кровати в пижамных штанишках и белой футболке, на которой расписались все ее одноклассники из Калифорнии. Знаю, что значит «домой». Дом – это не Лейк-Холл. Ее дом – на другом континенте, откуда нас обеих выдернула судьба.

– Иди сюда, милая.

Я откидываю одеяло, и Руби, нырнув ко мне в постель, устраивается удобнее. Ее ноги холодны как лед. Интересно, сколько она бродила по коридорам? Касаюсь ее виска. В младенчестве кожица у нее здесь была мягкой и нежной, словно зефир, – все вены видно – и такой тонкой, что мне становилось страшно. Ощущаю под пальцами влагу.

– Расскажи, что случилось?

– Скучаю по своим друзьям…

– Мне очень жаль, дочь.

– Скучаю по нашему дому в Америке.

– Знаю. Я тоже.

– И еще по папе.

– Ох, милая…

Пусть поплачет. Говорят, нельзя мешать; не следует говорить ребенку, что у него ненужные, неправильные эмоции. Мать, видимо, об этом никогда не слышала. Когда умрет – прикажу выбить на ее памятнике такую эпитафию, и последнее слово останется за мной.

Руби плачет, и слезы струятся по ее лицу обильным потоком. Это выходит печаль, огромная печаль, которую не должен испытывать ребенок. Мне больно за нее, но Криса я вернуть не в силах.

Дочь засыпает, когда старомодный электронный будильник показывает начало пятого. Ее тельце горячее, подушка мокрая от слез. До утра уже не усну – буду вертеться, беспокоиться за нее, за нас обеих, за мать…

Мы пообщались с доктором Говардом, когда тот вышел от матери. Доктор – худощавый, чисто выбритый мужчина с копной седых волос. Пахнет от него несовременно: лосьоном для бритья и антисептиком.

– Как она? – спросила я.

– Учитывая случившееся, неплохо. Попрошу вас за ней следить: леди Холт не следует включаться в обычный ритм слишком рано и слишком интенсивно. Пусть даст себе возможность полностью восстановиться.

– Последствий не будет?

– Не должно. Для своего возраста она достаточно бодрая женщина. И все же не спускайте с нее глаз.

Он открыл дверь. На улице по-прежнему со свистом задувал ветер, раскачивая кроны буковых деревьев.

– Знаете, я очень хорошо отношусь к вашей маме, – сказал Говард. – За прошедшие годы у нее было немало проблем, и сейчас ей нужна ваша поддержка.

Кивнув мне на прощание, он надвинул шляпу и вышел на улицу.

– Ого, – пробормотала я.

Еще в детстве чувствовала, что между ними есть душевная связь; Говард был одним из самых частых гостей в нашем доме. Чаще него, пожалуй, к нам заглядывала лишь Элизабет.

Все с ней будет нормально. Мать несокрушима.

Поднимаюсь с постели в пять утра, стараясь не потревожить сон Руби. Дочь переворачивается на спину, и я замираю, затаив дыхание. Пусть спит… Стою не шевелясь и выхожу в коридор, когда ее дыхание вновь становится мерным.

У двери ванной меня останавливает голос матери:

– Кто там?

– Это я.

– Зайди ко мне.

– Я собираюсь на работу.

– На минуточку, Джослин.

Вхожу в комнату. Шторы распахнуты, мать стоит у окна, наблюдая за рождающейся зарей.

– Слышишь? – говорит она, и я качаю головой. – Это рыжая сова. Ужасный крик – как в бочку. Так и не смогла из-за нее заснуть.

– У меня поезд в…

– Знаю я, когда у тебя поезд. Хотела пожелать удачи. Скажи Фавершему, пусть меня наберет. Не забудь, хорошо? Он мне так и не перезвонил.

– Иди ложись, а то простудишься.

Касаюсь ее плеча, но мать сбрасывает мою руку Нетерпеливо жду, когда она вернется в кровать.

– Антеа придет к семи готовить завтрак, заодно поднимет Руби. А ты до тех пор постарайся поспать. Без четверти девять приедет мама Стэна, мы договорились, что она завезет Руби в школу. Помнишь?

– Разумеется.

Под натянутым по шею одеялом мать выглядит совсем маленькой и хрупкой.

– Откуда у тебя эта блузка? – интересуется она.

Мне не хочется говорить, что это подарок от Ханны. Только не сейчас – мать обязательно скажет какую-нибудь гадость.

– Привезла из Калифорнии. Она у меня давно.

– Ты вроде бы говорила, что у тебя нет ничего подходящего для работы…

– Мне пора.

– Выглядишь замечательно, – добавляет мать.

Комплимент обескураживает меня куда больше, чем ее обычные колкости.

– Ладно, до встречи.

Уже закрываю дверь, когда мать вновь подает голос:

– У меня просьба. Можешь кое-что спросить у Ханны?

– Что именно?

– Спроси, помнит ли она, как мы с ней познакомились.

– Зачем?

– Любопытно, отложилось ли у нее в памяти, в чем я была в тот день.

– Вот возьми и спроси сама! Все, с меня хватит!

Решительно захлопываю дверь. Не могу ее видеть в таком жалком состоянии.

По дороге на работу мне никак не удается расслабиться. Беспокоюсь, как справится Руби, и пишу ей сообщение прямо из поезда.

Как дела с утра? Целую, обнимаю, желаю удачи в школе.

Поступает лаконичный ответ:

Все в порядке.

Немного приободряюсь, когда через несколько минут поступает еще одно сообщение:

Стэн приглашает меня к себе после школы посмотреть на его новую морскую свинку.

Не возражаю, если его мама не против. Я ей напишу.

Та чуть позже подтверждает, что сможет забрать детей после уроков. Матери об изменении плана не пишу – в любом случае она не совсем в себе. Лучше скажу Антеа. У той есть мобильник, правда такой динозавр, в котором периодически заканчивается память. Лучше будет позвонить ей прямо в Лейк-Холл. Так и делаю, выходя из подземки, однако трубку берет мать.

– Можешь позвать к телефону Антеа?

– Она вышла на улицу.

– Когда вернется?

– А что ты хочешь?

– Я лучше поговорю с ней.

– Неужели ты считаешь, что я не сумею передать сообщение? Думаешь, роль секретаря мне не под силу?

– Скажи ей, что Руби после школы поедет к Стэну, так что школьный автобус ждать не нужно. Я сама заберу ее из гостей по дороге с работы.

– Хорошо, передам.

– Запиши, а то забудешь.

– Хочешь сказать, что у меня теперь ни рассудка, ни памяти?

– Делай что хочешь, но Антеа должна быть в курсе.

На всякий случай пишу экономке сообщение, хотя понятия не имею, дойдет ли оно до адресата, и мысленно делаю заметку: попозже перезвонить еще раз. Только с моей матерью самая простая задача превращается в невыполнимую миссию.

Детектив Энди Уилтон

Энди и Максин выбираются из машины.

– Готов? – осведомляется она.

– Всегда готов, – морщится Энди, поглядывая на Лейк-Холл.

Они дергают шнур дверного звонка и прислушиваются к мелодичной трели в глубинах дома, однако к двери никто не подходит.

– Наверное, сначала следовало договориться по телефону, – вздыхает Максин.

Энди молчит, хотя напарница права. Другое дело, что ему не хотелось заранее предупреждать леди Холт о визите. С какой стати, если она ведет себя так, словно все остальные ей не ровня? Они звонят еще раз и уже разворачиваются к машине, когда дверь наконец открывают.

– Чем могу вам помочь? – спрашивает запыхавшаяся женщина средних лет.

Энди отмечает ее наряд: домашний халат, черные брюки, практичные туфли.

Детективы предъявляют свои жетоны.

– Мы хотели бы переговорить с леди Холт, если она дома.

– К сожалению, это невозможно. Она недавно сильно упала, так что пока прикована к постели.

– Говорила же, надо было позвонить… – бормочет Максин.

Женщина дергает носом и поправляет очки.

– На этом все?

– Вы здесь работаете? – интересуется Энди.

– Я экономка. – Она гордо выпрямляется и протягивает каждому из детективов руку в резиновой перчатке. – Антеа Маршалл.

– Мы на днях общались с вашей матерью. Не смогли бы и вы с нами поговорить?

– По поводу черепа? – вздыхает женщина.

– Нет, беседа будет общего характера. Мы хотели бы получить больше информации о доме, об озере и о людях, которые здесь жили и работали. Наверняка вы многое знаете. Ну и, честно говоря, я готов продать душу за чашку чая, – улыбается Энди.

Антеа распахивает дверь.

– Возможно, я найду вам еще и кусочек фруктового торта.

– Да вы просто ангел!

Фруктовый торт успел немного зачерстветь, а чай настолько крепок, что в него можно ставить ложку, зато Антеа заливается соловьем, словно только и ждала момента, когда ее кто-то выслушает.

– Когда-то Лейк-Холл был замечательным местом для работы. Много персонала, у каждого – свои обязанности, а теперь остались только мы с Джеффом. Я занимаюсь домом, Джефф – садом. Работы слишком много, а времени не хватает. Одни только рамы для картин протереть – чуть не целый день уходит. До меня экономкой здесь служила моя мама. Вот кому повезло! Работы было и вполовину не так много, как сейчас. Вечеринки и прочие развлечения здесь случались едва ли не каждый день, а теперь, особенно после смерти лорда Холта, упокой Господь его душу, от той жизни осталась лишь тень. Дочь на похороны не приехала, но как только оказалась в нужде – появилась тотчас. Еще и маленького ребенка с собой привезла. Если хотите мое мнение – нет ничего хорошего в том, что малышка будет расти в таком огромном доме. Здесь ведь совсем пусто: только ее мать, бабушка да я. Девочка просто сойдет здесь с ума или превратится в такую же спесивую особу, как и ее светлость. Уж не знаю, что хуже! Мало мне забот, так теперь заставляют присматривать за Руби, а тут еще сама леди лежит в постели и кличет меня наверх каждые пять минут.

Антеа кивает на ряд закрепленных на стене колокольчиков, каждый из которых соединен с соответствующим бархатным шнуром наверху старинной системой веревок и шкивов. Под каждым написано название комнаты. Экономка делает глоток чая, и Энди тут же пользуется возникшей паузой:

– Не слышали ли вы об охоте, которая состоялась здесь в восемьдесят четвертом, в самом начале года? Случай известный – тогда кто-то подстрелил подростка из деревни.

– Ах да. Но в то время здесь служила мама. Разговоров-то было немало.

– Что вы знаете о том происшествии?

– Не так уж много. Я тогда училась на курсах подготовки секретарей, в Лондоне. Воображала, что стану городской девушкой. К сожалению, подобная судьба не для меня. Я затосковала по дому, но приехала позже и тот случай не застала. Мамы тоже тогда не было в Лейк-Холле – наверняка она вам говорила, если находилась в своем уме. Она незадолго до того как раз легла на операцию. А шума в газетах хватало. Мама рассказывала, что журналисты приезжали в Даунсли, только с ними никто не стал говорить. Все хранили верность местному сообществу.

– В том числе и Холтам, правда?

– На них тогда работало много людей из деревни, так что между местными и семейством Холтов была неразрывная связь.

– А о чем народ говорил между собой?

– Ну, например, я слышала сплетню о том, что один из охотников здорово напился и сделал какую-то глупость, но это ведь все болтовня. Вы не поверите, что иногда вытворяли Холты, однако, что касается охоты, – здесь всегда все было аккуратно.

– Вы верили этим слухам?

– Обычно не обращаю на них внимания, особенно если начинают шушукаться после пары кружек эля. Сплетни всегда были и будут, детектив, вы не хуже меня это знаете.

– Да, конечно.

На стене резко звонит один из колокольчиков.

– Слыхали? – кивает в его сторону Антеа. – Опять чего-то хочет. Ну, если вы не возражаете, то мне пора. Леди Холт вряд ли хотела, чтобы я с вами беседовала, так что у меня просьба: не рассказывайте ей о нашем разговоре.

– Последний вопрос, – просит Максин. – Нам известно, что в доме раньше работала няня по имени Ханна. Насколько я знаю, она внезапно исчезла?

– Не нужно быть детективом, чтобы сообразить, что череп в озере принадлежит вовсе не Ханне Берджесс! – неожиданно хохочет Антеа. – Признаюсь, мне тоже в голову сперва пришла такая мысль, ведь Ханна – единственный человек, который в наших краях исчез без следа. Только недолго я строила догадки, потому как бывшая няня вновь объявилась в Даунсли. Она даже сюда приходила, правда, сама я ее не видела. Знаете, тут не все рады ее приезду. Поговаривают, что она всегда была очень манерная, считала, что местным не чета. Какое совпадение, что Ханна появилась именно сейчас, правда? Интересно, видела ли она в газетах заметки о найденном черепе? В деревенском магазинчике все экземпляры расхватали за день.

Колокольчик на стене раздраженно звенит.

– Все, больше не надоедаем, – вздыхает Энди. – Спасибо вам за восхитительный торт.

Сев в машину, Максин заявляет:

– В следующий раз, когда нам захочется пообщаться с леди Холт, сперва связываемся по телефону.

– Да, да… – щелкает пальцами Энди. – И все же у нас была интересная встреча. Не скажешь, что у Антеа тут легкая жизнь. В принципе, я не удивлен. Кстати, у нас отпала необходимость разрабатывать версию няни.

Он припоминает фотографию в одной из газет: судя по всему, Ханна Берджесс здорово отличалась от Холтов.

– А вот встретиться с ней надо, коли уж она вернулась, – предлагает Максин.

– Согласен. Бьюсь об заклад, бывшая няня точно может сообщить нам кое-что неблаговидное по поводу Холтов, особенно если была влюблена в лорда Александера.

– Ну, может, эта история к ним никакого отношения и не имеет. Вдруг это чертов садовник утопил кого-то в озере?

– Нет, Максин. Это их рук дело, потому что обтяпано все чертовски нагло.

– Поэтому у меня и есть серьезные сомнения. Как можно каждый день смотреть на озеро, зная, что там плавает труп?

– Они не такие, как мы.

Энди заводит двигатель и срывается с места. Из-под колес летит гравий, и машина выезжает за ворота.

Джо

Помогаю Клеменси распаковать «Ванитас» в находящейся в задней части галереи студии для частного показа. Мы долго возимся в поисках освещения, при котором картина произведет наилучший эффект. Пока работаем, пытаюсь раскрутить Клеменси на откровенный разговор, однако та вежливо пресекает все попытки, пока у меня не начинает складываться впечатление, что ей неприятно мое общество.

Наконец картина пристроена, и мы на миг застываем, восхищаясь шедевром.

– Carpe diem, – говорю я.

– Что?

– Лови момент. Тут ведь четко выраженное послание к зрителю, вам не кажется?

– Мне за это не платят, – отрезает Клеменси, и я начинаю жалеть, что не умею держать язык за зубами.

Фавершем настаивает на обеде в приличном месте, считая, что первый день работы следует отметить.

Нас тепло приветствует явно хорошо ему знакомый метрдотель. Залы здесь выдержаны в довольно-таки напыщенных тонах: ковры с богатым узором, по углам отсвечивают бархатные банкетки в золотой и малиновой гамме… Сразу всплывают в памяти папские мантии периода декаданса со средневековых портретов. Столы накрыты накрахмаленными белоснежными скатертями, свисающими длинными изысканными складками.

Фавершем заказывает нам устриц, затем рябчиков.

– Сейчас как раз сезон, – замечает он.

Ужасно хочу его кое о чем спросить.

– Насколько хорошо вы знали моего отца?

– Очень хорошо. Вместе прошли Итон, вместе поступили в Оксфорд. Александер учился в Куинз-колледже, я – в Баллиоле, однако мы состояли в одних и тех же студенческих обществах, так что всегда были близки. Да и в городе после выпуска виделись часто.

Под «городом» Джейкоб, очевидно, имеет в виду Лондон. Если вращаться в тех кругах, что Фавершем с отцом, наверняка столица и вправду сводится до границ небольшого городка. Вероятно, за пределы Мейфэр они выходили нечасто.

– Нет-нет, просто налейте, – останавливает Джейкоб официанта, предлагающего нам продегустировать заказанное вино. – После того как Александер женился, мы стали встречаться реже, и все же Джинни время от времени спускала его с поводка.

– Чем он занимался?

– Разве вы не знаете?

– Слышала, что папа работал в Сити, был секретарем по протокольным вопросам в «Берлингтоне», а вот что это конкретно значило – понятия не имею.

Разыскав в свое время папин некролог в интернете, я с удивлением поняла, что знала о нем далеко не все – это касалось и должности в клубе. Расспрашивала мать, но та отказалась обсуждать со мной его жизнь. «Он много трудился и много играл» – вот и все, что мне было сказано.

Фавершем элегантно вскидывает брови, чешет подбородок и наконец разворачивает на коленях накрахмаленную салфетку.

– Понравилась вам «Ванитас»?

– Восхитительная картина.

– Помните, что находится в правом нижнем углу холста?

Пытаюсь представить себе полотно. Череп с зубами, напоминающими осколки каменной кладки, покрытая плесенью гроздь винограда… Ниже – опавшие, закрученные на кончиках лепестки и – разумеется! – разбросанная колода карт. В самом верху – пятерка червей.

– Он играл в карты?

Если Фавершем намекает, что отец имел высокооплачиваемую работу в Сити, то в этом есть смысл: Александер Холт, с его-то имиджем героя, ни за что на свете не согласился бы на скучную службу. В обществе его обожали. Могла ли его служба не соответствовать высокому личному статусу? «Твой отец у меня на первом месте», – как-то обронила мать, и я ее понимала, хотя сознавать это было больно. Ее слова укрепили во мне преклонение перед папой.

Фавершем, вздохнув, вытирает рот салфеткой. Обычный иронический огонек уходит из его глаз. Теперь в них светится сочувствие, и мне становится неприятно.

– Дорогая, ваш отец был профессиональным игроком.

– Что?

– Он еще в Оксфорде обнаружил, что у него здорово получается.

– Я знаю, что он играл, – к нам часто приходили перекинуться в карты его друзья, но никогда не думала, что папа делает это профессионально.

Представляю себе покрытый сукном квадратный стол в углу голубого зала. После ужина к нему придвигали стулья, и отец с изысканно одетыми друзьями рассаживались вокруг. На сукно ложились колоды карт, появлялись тяжелые пепельницы и граненые бокалы. Мать к ним никогда не присоединялась – обычно устраивалась на тахте у камина, курила и наблюдала за игроками.

Много ли денег проигрывалось в такие вечера? Мне никогда не приходило в голову об этом задумываться, потому что банкнот на столе я не видела. Помню, как один из друзей отца уехал ночью после бурной ссоры, однако я тогда не связала его гнев с проигрышем. В детстве предполагала, что взрослые садятся за карты по тем же причинам, что и мы с Ханной порой играли в «Счастливую семейку» или в «Снап», то есть ради развлечения.

– Вот что я вам скажу, – заговорил Фавершем. – Ваш отец работал по контракту в элитном игровом клубе в Мейфэре – привлекал туда определенную клиентуру. Клубы, подобные «Берлингтону», в середине семидесятых начали остро нуждаться в деньгах. К тому времени они уже не были закрытыми аристократическими заведениями, поскольку многие из их членов оказались на мели, хотя этого и не признавали. Клубам потребовались богатые арабы и нефтяные деньги, которые те приносили в Сити не меньше, чем закачивало туда правительство. Вашего отца наняли, чтобы он принимал новых клиентов, заманивал их, если угодно. Александер не единственный из нашего поколения, кто пошел по подобному пути, но он был лучшим. Такие люди – настоящие лорды – создавали впечатление, что старый мир до сих пор жив.

Меня охватило сокрушительное разочарование.

– То есть мой отец был кем-то вроде манекена в витрине?

– Нет, куда там манекенам… Я уже сказал, что в своем деле он был исключительно хорош. Господи, по-моему, я вас расстроил, Джослин. Простите бога ради. Я и не думал принижать Александера в ваших глазах, полагал, что вы имеете представление о его деятельности.

– Нет-нет, я не расстроена, ничего подобного.

Разумеется, я лгу. Мой мозг напряженно трудится, пытаясь переосмыслить все, что мне известно о родителях. У меня к Фавершему еще множество вопросов, однако задавать их сейчас не следует.

– Мне безразлично, чем именно он занимался. На самом деле я сожалею, что была так далека от папы в конце его жизни.

– Ему тоже от этого было не по себе, дорогая.

Наконец приносят наши блюда, и я пользуюсь возможностью изменить тему разговора.

– Почему «Берлингтон» не продаст «Ванитас» на аукционе? Почему поручили это дело нам?

– Я дал им знать, что у меня есть интерес со стороны потенциального и очень небедного покупателя.

Не могу сказать, что ответ Фавершема меня удовлетворил. Если клуб выйдет на аукцион, наверняка там будет немало покупателей с не менее глубокими карманами. Заметив, что я нахмурилась, Джейкоб пускается в объяснения:

– Думаю, вы понимаете, что частная неафишируемая продажа имеет и другие преимущества. Клуб не желает создавать впечатление, что он нуждается в деньгах и поэтому реализует свои активы. Это не очень хорошая реклама.

Фавершем явно не терял времени, искал контакты среди покупателей. Нет, я не жалуюсь, с чего бы? Чем скорее уйдет картина, тем скорее я получу свои комиссионные. Поднимаю бокал.

– За успешную продажу. Не терпится встретиться с покупателем.

– А он жаждет увидеть вас, – отвечает Фавершем. – Ну, ваше здоровье.

Я улыбаюсь и поддерживаю легкую беседу, однако после нашего разговора чувствую себя запачканной, да еще и обстановка давит. Яркие латунные светильники, тщательно развешанные зеркала, отражающие посетителей с разных сторон, и настенная роспись, создающая оптические иллюзии, – все эти атрибуты словно специально продуманы, чтобы исказить реальность.

За стол мы сели довольно поздно, да еще и Фавершем предложил отведать три смены блюд, так что сообщения в телефоне я проверяю только на выходе из ресторана, когда пробило четыре.

Господи, похоже, случилась катастрофа: экран пестрит уведомлениями о пропущенных вызовах. Куча лихорадочных сообщений от матери Стэна. Читаю первое:

Детей в школе не было, когда я за ними приехала. Телефоны не берут. Срочно позвоните мне.

Отправлено в семь минут четвертого.

Мне становится страшно. Бешено листаю сообщения, выискивая то, где будет сказано, что все в порядке.

1978–1979

Линда быстро привыкает к своему новому имени, и Джин ей в этом помогает. Ханна Берджесс… Линде нравится, и звучит куда интереснее, чем «Линда Тэйлор». В школе у них ни одной Ханны не было, зато Линды – целых три.

Они с Джин снимают комнату в обшарпанном хостеле в районе Монпелье, в Бристоле. Подруга находит работу уборщицы в парикмахерской на улочке, где здания раскрашены во все цвета радуги. Как-то в субботу она идет в «Вулвортс» и тайком кладет в карман два медных колечка от занавесок. Такие продают незамужним матерям.

– Если будем куда-то выходить, притворимся, что обе замужем, – предлагает Джин.

Они идут в паб, и Ханне приходится по душе их новая игра. Она крутит на пальце кольцо под жадными мужскими взглядами, а вот Джин притворство быстро надоедает.

Изучая объявления о работе, Ханна обдумывает, как бы сойти за квалифицированную няню из Норланда. Нет, слишком рискованно. Тогда она сама размещает объявление в местной газетенке:

Опытная няня, недавно переехавшая в Бристоль, ищет работу на полный день. Рекомендации по запросу.

В один из вечеров в коридоре хостела раздается телефонный звонок.

– Видел ваше объявление, – говорит мужской голос. – Мы с женой – художники, и у нас два сына-дикаря, так что нам требуется помощь.

Ханна находит их дом. Ого, большой особняк с витражными окнами в самом конце Клифтон-Даун! Оба мальчика – длинноволосые недисциплинированные спорщики, зато предложенная ей для проживания комната чудесна, да и оплата достойная. В любом случае Ханне уже надоело делить жилье с Джин.

Подруга то и дело ноет, как она нуждается, и Ханна презирает ее за отсутствие желания двигаться дальше и мелочную зависть. Комнатка у них маленькая. Дружба дружбой, а клаустрофобию никто не отменял. Ханне становится все сложнее себя сдерживать: так и хочется иной раз прикрикнуть на Джин, однако следует проявлять осторожность. Джин – единственный человек, знающий о ее подлинной личности, а эти подробности Ханна афишировать не намерена.

Новая работа даст ей отличный выход.

Имеется и еще один плюс: родители мальчиков – люди суматошные, запросить рекомендации им и в голову не приходит. Подробности биографии новой няни их нисколько не интересуют. У Ханны есть поддельная рекомендация, и, по всей видимости, этой бумажки хватит за глаза.

– С удовольствием приму ваше предложение, – объявляет она.

– Слава богу! – восклицает мать ребятишек и выдыхает с преувеличенным облегчением.

Кончики ее шелкового шарфа сметают с кухонного стола крошки индийской закусочной смеси.

– Ну, раз так, тогда к черту чаепитие! – улыбается отец семейства.

Он сдвигает в сторону чашки, достает бутылку и тянется за фужерами. Ну что ж, потрясающе, думает Ханна. Очень пикантно… Рубашка мужчины высоко задирается. Плоский живот, дорожка черных волос, начинаясь от пупка, уходит вниз под брюки. Ханна старательно отводит глаза, а хозяин дома наконец щедро наливает всем троим вина.

Его жена весьма разговорчива и дружелюбна, однако Ханна с неодобрением смотрит на ее фривольно расстегнутую блузку, под которой не наблюдается бюстгальтера. А ведь в доме мальчики…

– Я вам в течение дня докучать своим присутствием практически не буду, – обещает женщина. – Студия у меня в саду, и я ее обожаю. Очень важно иметь место вне дома, где можно отбросить в сторону повседневные заботы и сосредоточиться на работе.

Ага, самое лучшее для тебя место… Чтоб ты сгнила там вместе с компостом!

– Зато я буду путаться у вас под ногами, – заявляет мужчина. – Моя студия на втором этаже. Мне так больше нравится – по-моему, можно сойти с ума, если просидеть весь день в одиночестве. К тому же я люблю слышать голоса мальчишек. Ведь так, мои обезьянки?

Он делает шутливый выпад в сторону сыновей, заставляя тех обратиться в бегство.

– Итак, добро пожаловать в нашу семью! – подытоживает женщина и поднимает фужер.

Ханна тянется чокнуться, однако мать семейства не замечает ее движения и залпом опрокидывает в себя вино.

– Отлично! – восклицает она и снова наполняет фужер под самый ободок. – Ну, пора за работу. Завтра увидимся!

Ханна остается одна. Вина ей пробовать раньше не доводилось, и она чувствует себя слегка захмелевшей. На пороге появляется младший из мальчиков.

– Моя мама знаменита! – заявляет он.

– Серьезно? – переспрашивает Ханна. – Наверное, она очень занятой человек?

Мальчик кивает.

Ребенок явно устал. Ему давно пора в постель, размышляет Ханна. Что за родители… Няня Хьюз была бы в ужасе.

– Хочешь, прочитаю тебе маленький рассказик? – предлагает она.

Он устраивается рядом на диване и засовывает палец в рот. Ноги грязные, ногти давно следует подстричь. Завтра вечером Ханна первым делом заставит его принять ванну перед тем, как лечь в постель. Они читают книжку, а сверху доносится запах травки. Никого из родителей не видно. До последней страницы им дойти не удается – мальчик засыпает.

Через год после того, как Ханна устраивается на новую работу, их с Джин дороги расходятся – в основном из-за мужчины. Джин влюбляется по уши в одного парня, Артура Вейгонера. Артур – неглупый и довольно стеснительный человек, работает на заводе «Роллс-ройс» в Филтоне. Говорит, что делает хорошую карьеру. Джин рассказывает, что мечтает жить в новеньком доме в Сток-Бишоп, где обитает ее возлюбленный. Артуром она увлечена серьезно, однако при личном знакомстве Ханну смущает, что молодой человек заставляет подругу заплатить за себя в пабе. Джентльмены себя так не ведут…

Ханна присутствует в качестве гостьи на их бракосочетании. Джин выглядит совсем худенькой в свадебном платье, сшитом под «Сhlое». Потом они встречаются еще раз, и Ханне приходится заплатить за чай подруги: у той закончились деньги, которые муж оставил на хозяйство. Джин без умолку рассказывает, что они с Артуром пытаются завести ребенка, а Ханна замечает у нее под глазом желтоватую тень синяка, замазанного тональным кремом. Встреча оказывается не самой радостной.

Вскоре от подруги приходит письмо: Артур получил новую работу, и молодая семья переезжает в Суррей, где надеется начать новую жизнь. Ну и отлично. Никакой тоски по подружке Ханна не испытывает.

На работе у нее есть некоторые проблемы. К мальчикам требуется совершенно разный подход.

Младшему пять лет, и никаких сложностей присмотр за ним не представляет. Ему нужна ласка, и только. Ханна проработала в семье уже год и потеряла счет, сколько раз нежно запускала пальцы в его взъерошенные волосы. Мальчик любит держать свою няню за руку, совсем как ее маленький братишка в большом семействе Тэйлоров. Податливый ребенок, и Ханна питает к нему слабость. Старший брат, Хью, всегда насторожен и далеко не так прямодушен, как младший.

Ханну он невзлюбил с самого начала и довольно серьезно осложняет ее жизнь. Она испробовала все стратегии няни Хьюз, пытаясь завоевать парнишку, однако ни один прием не сработал. С другой стороны, ей не приходилось видеть, как Хьюз обращается с детьми постарше. Следует разработать собственные подходы. Клин вышибают клином, решает Ханна, и раз за разом рассказывает родителям о мнимых проступках Хью. Иногда сочиняет, что в очередной раз поймала мальчика на лжи. Ей верят – ведь она незаменима – и позволяют самой определять наказания для старшего сына. По первости неплохо работает заключение в детской без права выхода, однако в дальнейшем подобная мера лишь делает его все более угрюмым. Нужно изобрести нечто новое. Ханна прячет от него любимые вещи и запрещает смотреть телевизор.

Все тщетно – какие бы меры она ни принимала, Хью не сдается, и в один прекрасный день Ханна делает то, чего желала уже давно: хорошенько щиплет мальчика. Точно так же она наказывала своих младших братьев и сестер, и умеет рассчитывать силы, чтобы не оставлять больших синяков. В доме, где она выросла, в цене была бесчувственность, и те старые уроки пригодились. Ханна в восторге от шока, который испытывает Хью.

Разумеется, мальчишка бежит жаловаться родителям. Отец сидит в пабе, так что Хью направляется в студию в саду. Ханна наблюдает из дома, как сверкают белые подошвы его кроссовок. Хью толкает дверь. Обычно мать семейства требует, чтобы входящие предварительно стучались, да и то лишь в случае крайней необходимости. Ханна усмехается: мальчик наверняка в ярости. Раскраснелся, выкладывает мамаше, как его ущипнула няня. Этот ребенок точно знает, что такое хорошо и что такое плохо, и несправедливость его страшно возмущает. А мамаша, должно быть, сидит с затуманенными вином и созерцанием своих уродских картин глазами. Вот она поднимается с кушетки и говорит: «Отвали, дорогой. Твоя няня никогда так не поступит».

Ханна стоит на кухне, у мойки, когда Хью вползает в дом. Выглядит он словно побитый щенок.

– Подойди ко мне, пожалуйста, – требует она.

Мальчик медленно приближается, опустив глаза в пол.

– Посмотри на меня.

Ханна цепляет его пальцем за подбородок и приподнимает его голову. Ого, как натянулись сухожилия на шее… Хью упорно отводит взгляд.

– Смотри на меня! – приказывает Ханна.

Свободной рукой она находит нежную кожу у него в подмышке и вновь щиплет. Их взгляды скрещиваются. Надо же, сколько ненависти…

– Все очень просто, Хью, – говорит она. – Непослушные дети всегда получают то, что заслужили. Будешь вести себя хорошо – и я не причиню тебе вреда. Тебе следует понять: мать не желает о вас заботиться как положено, а вот меня вам слушаться придется. А теперь марш в свою комнату. Пора спать.

Глава семьи приходит поздно вечером, когда Ханна поднимается по лестнице с чашкой чая. Она уже переоделась на ночь, и на ней лишь длинная мужская рубашка. Стащила ее у мистера Берджесса перед уходом с предыдущей работы. Взяла на память. Еще прихватила двух фарфоровых котят из детской – они теперь стоят в ее спальне.

Взгляд у мужчины голодный. Волчий взгляд. Он останавливается на ногах Ханны и медленно скользит все выше. Хозяин дома явно наслаждается, в деталях представляя, что у нее под рубашкой, и Ханна испытывает сильный внутренний толчок.

– Я не показывал тебе, над чем сейчас работаю? – бормочет мужчина.

Он пытается выдержать шутливый тон, однако хриплый голос и интонации выдают его с головой. Ханна молча поднимается на лестничную площадку. Он идет следом. Проигнорировать его предложение, дойти до своей спальни? Она наверняка успеет запереться до того, как мужчина ее догонит.

Остановившись у двери в художественную мастерскую, Ханна поворачивает испачканную краской ручку. Внутри темно. Через мансардное окно видна студия жены – та валяется на кушетке. Напилась в хлам. Не включая свет, мужчина стоит сзади, в шаге от нее. Засомневался? Она оборачивается и, взволнованно дыша, целует его, слегка касаясь губами.

– Боже, как давно я собирался это сделать… – вздыхает хозяин дома.

Между ними словно проскакивает разряд электрического тока.

Надеюсь, он достаточно набрался и не заметит, что я девственница…

Джо

Текстовые сообщения от мамы Стэна – это сорокапятиминутная хронология жуткой паники и отчаянных поисков Руби и Стэна. Я пробегаю текст с оглушительно бьющимся сердцем, хотя уже успела заглянуть в конец:

Нашлись. Все в порядке.

За этим сообщением следует еще одно:

Позвоните мне.

И еще:

Вам следует знать, что Стэн и Руби после занятий сели на школьный автобус и вместе доехали до Лейк-Холла. Не знаю, каким образом они убедили водителя, но, когда вдруг появились у вас дома, – МНЕ НИКТО НЕ ПОЗВОНИЛ. Когда я наконец выяснила, где они могут быть, и приехала забрать Стэна, за ними никто не присматривал. ДЕТИ ВЫТАЩИЛИ КАЯК ИЗ ВАШЕГО ЛОДОЧНОГО АНГАРА И НАХОДИЛИСЬ У ОЗЕРА, ОТКУДА НЕДАВНО ВЫЛОВИЛИ ТРУП.

Последнее сообщение совсем короткое:

Неужели вашей семье на все наплевать?

Сгорая от стыда, звоню матери Стэна. Вроде бы она немного успокоилась. Не разводя прелюдий, говорю, что я в пути, что невероятно сожалею о случившемся. Обещаю, что обязательно поговорю со всеми, кто допустил инцидент, и перезвоню ей, как только выясню, в чем там дело. Отвечает она холодно.

Добравшись до вестибюля Паддингтонского вокзала, пытаюсь связаться с Руби, Антеа и матерью. Под звуки объявления об отправке поезда слушаю, как плачет и пытается объяснить произошедшее моя дочь.

– Мы не собирались выводить каяк в озеро! Хотели просто посидеть в нем на берегу… Я ведь не совсем глупая!

Прошу ее передать трубку Антеа. Та в гневе рассказывает о запутанной череде событий, приведших к печальному финалу, и возлагает всю вину на мою мать, которая берет трубку последней.

– Обычное недоразумение, – заявляет она. – Мамаша Стэнли слишком остро реагирует. Кстати, очень грубая особа. Кричала на бедную Антеа, а при чем тут она? Я просто не передала ей твое сообщение, но никакой опасности дети не подверглись.

По вокзалу объявляют номер платформы, и народ бежит к поезду.

– Разберусь с этой историей, как только вернусь домой, – обещаю я. – Будь добра, постарайся, чтобы дочь до моего приезда была в безопасности.

Приехав домой, натыкаюсь в холле на Антеа. Экономка сидит в пальто, у ее ног стоит тяжелая сумка.

– Вам не следовало меня дожидаться.

– Я должна была рассказать, что произошло на самом деле. Не хочу, чтобы меня за это винили.

– Вас никто и не винит. – Антеа смахивает слезу. – Ладно, я слушаю, рассказывайте.

– Мне никто не сообщил, что Руби сразу из школы должна пойти в гости, и я встретила детей со школьного автобуса, как вы просили. Стэна я не ждала, однако Руби заявила, что написала его маме и та не возражала. Мальчик стоял рядом и кивал, так что я им поверила. Разумеется, знай я, что они нарушили ваш план, – немедленно позвонила бы, только ваша мать даже не обмолвилась, что они после уроков пойдут к Стэну. Как могла Руби мне солгать? Зачем тогда просить меня брать на себя такую ответственность? Мне и так достается в деревне – только и делаю, что защищаю вашу семью! Знаете, что там говорят о черепе в озере? Меня каждый день об этом расспрашивают. С меня хватит! Разгребать это все за вами – не моя работа.

– Вы правы, Антеа. Мне очень неловко.

Я совсем падаю духом: экономка говорит правду, а в произошедшем есть и доля моей вины. Забыла ведь перезвонить Антеа сегодня утром, не удостоверилась, что мать передала ей сообщение? Забыла.

– Присмотр за вашей матерью, да еще и за детьми – слишком большая ответственность. Еще и полиция здесь шляется. У меня просто нет времени на ту работу, за которую мне платят.

– Мне и в самом деле очень жаль. Уверяю вас, такое больше не повторится.

Поднимаю голову. С лестничной площадки второго этажа осторожно выглядывает Руби.

– Спустись к нам, – прошу я.

Она бежит ко мне, обнимает своими ручонками и утыкается в меня лбом.

– Что сегодня случилось, Руби? Почему вы не поехали к Стэну? Как вообще водитель пустил вас в школьный автобус, ведь вас не было в списках?

Объяснения льются из нее потоком, так что я за ней не поспеваю.

– Моя фамилия была в списках у водителя автобуса, а Стэна не было. Он сказал, что едет со мной, а шофер новенький, поэтому и решил, что все в порядке. Просто проверил, чтобы мы сошли вместе, и все. Нас встретила Антеа, а мама Стэна все равно опоздала к концу уроков, и он ей написал, объяснил, что мы задумали, только она почему-то сообщения не получила.

Еще одна оплошность с моей стороны… Следовало позвонить в школу, сказать, что у Руби изменились планы, и ее фамилию тоже вычеркнули бы из списков водителя.

– А что с каяком? Только говори правду.

– Хотели просто в нем посидеть, клянусь! А мама Стэна на меня жутко рассердилась, даже кричала…

Дочь плачет, экономка тоже хлюпает носом.

– Антеа… Я вас прекрасно понимаю. Мне очень жаль, что вас пытались обвинить, это несправедливо. Давайте вы сейчас отдохнете, а завтра, когда все успокоятся, мы еще раз переговорим.

– Нет, так больше продолжаться не может! С меня довольно. Вашей матери требуется постоянная помощь по дому, а теперь она еще больна, и я уже не в силах…

– Все понимаю. Может, обсудим все в пятницу? У меня как раз выходной. Прошу вас… Съездим куда-нибудь, пообедаем. Ваша помощь для нас очень много значит. Мне очень хочется, чтобы вы были здесь счастливы.

– Больше не могу. Мне еще нужно присматривать за своей мамой. Все это нелегко. Наверное, мне лучше с вами попрощаться.

– Понимаю вас, – повторяю я. – Но прошу, не принимайте поспешных решений. Утро вечера мудренее.

Антеа не отвечает – слишком расстроена. Я открываю дверь, провожая ее, и она кивает со слезами на глазах. Похоже, ставит в наших отношениях точку.

– Я напишу леди Холт, – говорит она. – Не хочу оставлять ее в затруднительном положении, но сил уже нет.

– Руби, сегодня у нас почти все пошло наперекосяк, – обращаюсь я к дочери. – Тут никто не виноват, и в то же время мы виноваты все вместе. Запомни, тебе не следует менять планы, не обсудив это со мной. И ни в коем случае нельзя лгать. Никогда. Обещаешь?

– Клянусь! Знаешь, мама Стэна сказала, что запрещает ему к нам ходить.

– Она просто рассердилась. Успокоится – и наверняка передумает.

– Не передумает! Она так кричала…

– Вот посмотришь, дочь.

– В школе меня обзывали зомби, вышедшим из озера, говорили, что мы убиваем людей и сбрасываем их в воду.

– Ох, милая… Знаю, тебе обидно, но ведь все это глупости, сама понимаешь. Вряд ли завтра это повторится. Побудь внизу, пока я поговорю с бабушкой, включи какую-нибудь программу по телевизору.

Открываю дверь в спальню матери. Внутри темно. Спит или притворяется? Тихонько выхожу обратно и вздрагиваю от испуга, наткнувшись на Руби.

– Ненавижу здесь жить, – всхлипывает дочь, и я заключаю ее в объятия.

– Утром все предстанет в другом свете, вот увидишь, – обещаю я. – Мы уедем отсюда, как только появится возможность, клянусь тебе. А пока мы с тобой должны быть храбрыми и отважными. Будем думать только о хорошем.

– Если мы отсюда переедем, надо взять с собой бабушку. Одной ей будет совсем одиноко.

Еще крепче прижимаю к себе дочь. Надеюсь, она чувствует, как мама ее любит. Мою же грудь словно охватывает удушающим стальным обручем.

Уснуть не могу – события сегодняшнего дня не отпускают. Открываю в «Facebook» страничку, где общаются мамочки нашего класса, и у меня екает сердце.

Мама Стэна недавно разместила пост:

СРОЧНО. Необходимо пересмотреть договоренности о встречах наших детей после уроков. Нам нужно наладить систему информирования школы, чтобы не сходить с ума, если кто-то из родителей и / или шофер школьного автобуса проявит безответственность.

Да, могло быть и хуже. Во всяком случае, мое имя не прозвучало, но… Кто знает, сколько матери Стэна поступило личных сообщений? Наверняка ее спрашивали, что случилось.

Одно я знаю точно: мне нужно что-то делать в плане присмотра за дочерью. Единственная причина, по которой я не впадаю в отчаяние, – Ханна. Возможно, я наберусь смелости и попрошу ее о помощи.

Вирджиния

Открываю глаза, как только Джослин выходит из комнаты. Вряд ли я стерпела бы ее обвинения – а куда без них…

Никто сегодня не пострадал, в конце-то концов. Руби точно не поплыла бы по озеру в каяке. Она для этого слишком умна и сознательна. Без ума от своего друга – этого Стэна. Неприятная история со школьным автобусом – самое обычное недоразумение. Нынешние родители уж очень волнуются за своих детей.

Голова продолжает болеть, и боль словно костяными пальцами охватывает шею, а затем спускается вниз по спине, стоит лишь шевельнуться. Должно быть, и вправду рановато я отказалась от сильнодействующих таблеток, но решила – значит, решила. С туалетного столика на меня смотрит черно-белое фото Александера. Как же мне хочется, чтобы он сегодня был со мной… Каждая клеточка моего страдающего тела жаждет его возвращения.

Тяжело в одиночку хранить столько тайн. Тяжело и больно.

Лежу в полусне, а перед глазами крутятся сцены из прошлого: вечеринки, праздники, отдых, минуты нашей с Александером близости… Милые маленькие мгновения, за которыми неизбежно следуют мрачные и пугающие воспоминания.

Ребенком наша дочь принадлежала не мне, а другой женщине, и эта мысль не давала мне покоя, тянула к земле, словно на шею повесили огромный жернов. Это меня в итоге и сломало.

Субботняя ночь… На ужин мы пригласили шестерых друзей. Прибыли все уже после обеда – каждый желал заодно посмотреть трансляцию национальных охотничьих скачек, так что выпивать начали рано, а кокаин появился еще до ужина. Я в этом не участвовала. Никогда не любила чувствовать себя пьяной, боялась утратить над собой контроль. Сказывалась многолетняя привычка – ведь мне часто приходилось наблюдать за Александером, когда тот вел игру. Одному из нас следовало постоянно быть начеку, хотя что нам в итоге дала эта осторожность… Муж находил множество способов сыграть и за моей спиной.

Итак, в те выходные я оставалась трезвой и настаивала, чтобы наркотики употребляли за закрытыми дверями. В конце концов, в доме был ребенок. Дневную прислугу я отпустила еще до обеда. Никогда не возражала накрыть на стол сама, если приватность того требовала. И у стен есть уши – об этом я не забывала.

Разумеется, Ханна осталась. Она присутствовала в доме всегда, даже выходные брала крайне редко. Джослин не должна скучать – в этом состояла основная задача няни. Ближе к вечеру, когда наши гости уже были изрядно навеселе, я попросила ее одеть и привести дочь вниз несколько раньше, чем планировалось; хотела, чтобы малышка поздоровалась с гостями, пока вечеринка не набрала ход.

Ханна выбрала ей подходящее к случаю платье.

– Не стоит оставлять Джослин внизу надолго, – распорядилась я. – Скажет всем «привет» – и достаточно. Потом можете вести ее в детскую.

– Хорошо, леди Холт.

Мне хотелось, чтобы дочь получила удовольствие. Сама я девчонкой очень любила знакомиться с друзьями родителей. Такой торжественный момент… Спускаешься вниз в красивом наряде, кружишься по комнате, а иногда тебе даже позволяют сделать маленький глоточек шампанского.

Я выбивалась из сил, пытаясь завоевать расположение дочери, и видит бог – в тот вечер случилась одна из последних отчаянных попыток.

Сегодня меня занимает вопрос: отвечала-то она всегда доброжелательно, но что на самом деле было у нее на душе? Если даже Ханна пребывала в крайнем раздражении, то внешне никак этого не показывала. До того вечера – точно.

Звонит мобильный телефон Джослин. Слышу, как дочь тихо отвечает – видимо, стоит на лестничной площадке. Пытаюсь сесть. Половина одиннадцатого вечера… Кто может беспокоить в такое время? Возможно, кто-то из Калифорнии.

– Ханна! Спасибо, что перезвонила. Прости, что так поздно, но я в большом затруднении – похоже, Антеа нас покидает, и я не знаю, кого бы…

Конец фразы разобрать не получается – Джослин уходит в свою спальню.

Меня словно ударили под дых. Антеа уходит, Джослин приглашает в наш дом Ханну… А что же еще она хотела сказать? К кому бы еще она обратилась по поводу присмотра за Руби?

Бросаю взгляд на пакеты с лекарствами на прикроватном столике. Александер смотрит на меня с фотографии. Я вполне могла бы выпить сразу пригоршню таблеток и присоединиться к мужу, где бы он сейчас ни был. Искушение велико, но я не должна сейчас покинуть дочь, которую всю жизнь старалась защищать.

В тот вечер мы дали ей одну из моих разноцветных пилюль – больше ничего придумать не удалось. Подсунули наркотик и решили, что будем надеяться на лучшее.

– Она спит, – сказал Александер, выйдя из детской.

Вид у него был такой, словно он балансировал на грани безумия.

– Что она видела?

Муж промолчал. Его била крупная дрожь, – так трясется собака на приеме у ветеринара. Я сжала голову любимого в ладонях, пытаясь успокоить и найти его взгляд, однако он прятал от меня глаза.

– Что она видела? – повторила я, дав ему пощечину.

Сорвалась на крик, хотя следовало держать себя в руках. Сегодняшнее происшествие вполне могло нас погубить. Александер мягко прикрыл мне рот.

– Тс-с. Все хорошо, она спит.

Его зрачки превратились в точки, по вискам струился пот. Стены мезонина словно сжались вокруг нас.

Все это время тело Ханны с неестественно выгнутыми конечностями лежало на ступеньках черной лестницы. Под ее головой собралась лужица крови, запачкав блестящие волосы. Слава богу, хоть глаза закрыты…

– Принеси одеяло, – сказала я.

Мы завернули Ханну и связали, воспользовавшись веревкой, которую она сорвала со стены во время падения. Я взялась за ноги, и мы понесли тюк вниз. Одна туфелька сорвалась с ее ноги и с грохотом полетела вниз по лестнице, а голова, как в страшном сне, упала Александеру на грудь. Спрятать тело решили на заднем дворе, в бункере для угля.

– Мы не можем ее здесь оставить, – пробормотал Александер, заперев дверцу.

– Нам следует повременить. С трупом разберемся позже. Иди в дом, переодень рубашку – ты весь в угольной пыли и… – Я не стала говорить о кровавых пятнах, просто продолжила: – И выйди к гостям. Скажешь, что Джослин стало нехорошо и ее вытошнило прямо на тебя. Мы с няней за ней присматриваем. Скажи, что я скоро спущусь.

– Надо вытереть кровь…

– Именно этим я и собираюсь заняться.

Снова поднявшись в мезонин, я осмотрела свою одежду. Слава богу, ни пятнышка. Сняв платье с чулками, сбегала в ванную за полотенцами и шампунем. Запачканное платье дочери валялось на полу. Воняло от него жутко. Лестницу я отскребала в одном нижнем белье, согнувшись в три погибели. Работать пыталась быстро и по возможности бесшумно. Наконец добралась до верха и бросила взгляд на дверь спальни Джослин. Мне никак нельзя ее разбудить. Окровавленные полотенца и детское платьице сгребла в кучу и сунула в пакет, а сама встала под душ. Ахнула, когда потекла холодная вода, и тут же примолкла. Буду считать это наказанием. Душ помог избавиться от паники и напомнил: нервы надо держать в узде.

Постепенно успокоившись, я надела белье и чулки, натянула платье. Посмотрелась в треснутое зеркало и глубоко вздохнула. План у нас с Александером есть, а случившегося уже не изменишь.

Выйдя из ванной, я бросила взгляд на комнату дочери и тихонько приоткрыла дверь. Дочь скорчилась в постели – такая маленькая и беззащитная. Невинная душа… Что сейчас происходит в ее головенке? Что она видела? Что навсегда отложилось у нее в памяти?

Я медленно и осторожно спустилась по лестнице. Здесь все чисто. Веревку заменим. Пакет с полотенцами и платьем пришлось пока втиснуть в темный угол рядом с бункером для угля. Открыть его и посмотреть на труп я не осмелилась.

Ночь была необычно теплой, однако с озера задувал прохладный ветерок, свет из окон первого этажа заливал лужайку. Надо возвращаться к гостям…

– Джинни! Ну как наша маленькая больная? – окликнула меня Милла, выскочив в холл, где я подкрашивала губы.

Подруга, сжимая в пальцах сигарету, потянулась меня обнять.

– Уже лучше. Наверное, съела что-то не то. Мы с Ханной считаем, что ей просто нужно хорошенько выспаться.

– Слушай-ка, а мне действительно нравится Джайлс. Какая ты умница! Как догадалась?

– Ну как… Мужчина в хорошей форме, денег куры не клюют, недавно развелся. Как раз тот тип, что тебя привлекает.

– По-моему, я его уже люблю.

Мы двинулись к голубому залу, причем Миллу мне пришлось буквально волочить на себе, и, честно говоря, я даже испытала облегчение. Во всяком случае, колени дрожать перестали.

Александер, поглядывая в окно, сидел в кресле с откидной спинкой. Надеюсь, ему удалось взять себя в руки.

– Ну что, ужин? – предложила я. – Простите, что он немного припоздал.

– Господи, я уж боялась, что ты забыла, – усмехнулась Джорджи. – Столько выпить на голодный желудок – не шутка.

Ну и отлично. Чем они пьянее, тем лучше.

Александер поднялся из своего кресла, и Милла, наконец отцепившись от меня, тут же ухватила за руку Джайлса.

Я молча наблюдала, как муж идет ко мне через весь зал. Все куда-то исчезло, и мы словно остались вдвоем. Глаза у него страшные, хорошо, что никто пока не обратил внимания. Ну же, соберись… Все позади, ничего не изменишь.

Александер заметил, что я небрежно положила руку на свисающий с шеи медальон – всегда так делала, когда муж зарывался за карточным столом. Впрочем, бывало, что он игнорировал наш тайный знак. Я кивнула, пытаясь незаметно для гостей его ободрить.

– Дорогая, – пробормотал он, и нерешительная улыбка вдруг осветила его черты. – Окажешь мне честь?

Слава богу…

– С удовольствием, – сказала я, взяв мужа под руку, и он сжал вспотевшими пальцами мой локоть.

Главное – держать себя в руках, и тогда мы переживем эту ночь…

Я содрогаюсь и невольно испускаю стон. Господи, как больно… Наконец ужасные воспоминания отступают, и я задумываюсь.

Когда Джослин была еще совсем малышкой, Ханна промыла ей мозги так, что дочь не видела вокруг никого, кроме любимой няни – милой, пушистой и заботливой. Что случится, если дочь сейчас снова попытается встроить ее в нашу жизнь? Ответа на этот вопрос нет. Ответ зависит от того, действительно ли эта женщина – Ханна. Я до сих пор в этом не уверена. Зато наверняка знаю, что мне страшно.

Детектив Энди Уилтон

Они едут в машине, когда начинает трезвонить телефон. Максин берет трубку и сообщает:

– Это лаборатория.

– Можешь вывести их на громкую связь?

Она нажимает кнопку, и Энди спрашивает:

– Есть что-нибудь новое? Или ты просто по мне соскучился?

– Кое-что есть, но, боюсь, тебе это не понравится.

Максин корчит рожицу.

– Что ты хочешь сказать? – переспрашивает Энди.

– Нам удалось извлечь ДНК нашей утопленницы, однако совпадений в системе не обнаружено.

Энди падает духом.

– Что с причиной смерти?

– Могу предположить, что удара по голове было вполне достаточно, чтобы убить нашу неизвестную, однако он ли послужил причиной смерти – утверждать не берусь. Ситуация пограничная.

– Есть у нас план «Б»? – интересуется Максин, дождавшись, пока на том конце положат трубку.

– Есть. Реконструкция лица. Эксперты могут восстановить внешность по костям черепа.

– Возьмешься убедить босса выделить средства?

Энди разворачивает перед ней местную газету, лежавшую в кармане дверцы.

– Смотри четвертую страницу. Еще одна заметка о нашем черепе. Если уж давление общественности не убедит босса, тогда я не я.

Максин быстро пробегает статью глазами.

– Хм, неплохо. Дошло до колумнистов. Что ж, это может сработать.

– Эта история еще разрастется, если мы разместим в газете более подробную информацию об останках.

– И, учитывая, что у нас уже есть кое-какая информация от криминалистов…

– Вот именно. Попытка не пытка. В конце концов, я не могу убрать это дело в «глухари».

Джо

Антеа так и не вернулась, однако Ханна соглашается нас выручить. Похоже, ее возвращение – первый проблеск в моей теперешней беспросветной жизни. Я осмелилась рассказать ей о нашей катастрофе и попросить ее о помощи на сравнительно короткий срок. Ханна сразу заявила, что вообще-то планировала уйти на покой. С другой стороны, оговорилась она, ее начинает одолевать скука, так что, наверное, возражать она не станет. Уговорились так: моей дочерью она будет заниматься четыре дня в неделю – до и после школы. Несложный график позволит Ханне развеять тоску и оставит достаточно свободного времени. Звучит заманчиво, согласилась моя бывшая няня, но только при условии, что она придется Руби по душе. Кроме того, заниматься ребенком ей будет удобнее в Лейк-Холле.

– Это намного лучше и для самой Руби.

Ханна назвала цену. Высокую цену, однако я немедленно согласилась. Выбора у меня нет, а оскорблять бывшую няню торгом не слишком хотелось. Придется продумать, из каких средств я стану платить ей за услуги.

Первый день после ухода Антеа дается нам с трудом. Слава богу, что Джефф соглашается отвести Руби на школьный автобус и потом ее встретить. Уже на следующий день вахту принимает Ханна.

Сходя на перрон, получаю от нее сообщение.

В автобус сели нормально. Не могу сказать, что Руби счастлива, но вполне спокойна. Подписала ее отчет о домашнем чтении – видимо, ты об этом забыла. Надеюсь, не возражаешь. На некоторое время останусь в Холле – дождусь, пока проснется леди Холт. Если хочешь, набросаю объявление, что требуется экономка. Можно разместить его в магазинчике Даунсли.

Меня переполняют облегчение и благодарность. Вроде бы все непоправимо развалилось, однако Ханна быстро наводит порядок.

Спасибо тебе огромное! Было бы замечательно. Желаю удачи

Я перевожу дух. Кажется, начинаю верить, что все удастся наладить.

Фавершем планирует сегодня чаепитие с потенциальным покупателем и просит меня к ним присоединиться.

– Он хочет бросить взгляд и на мою личную коллекцию, – говорит Джейкоб. – Похоже, у нас с ним сходятся вкусы.

После обеда идем в квартиру Фавершема. Живет он в величественном здании в десяти минутах хода от Корк-стрит, где занимает просторные апартаменты на втором этаже. Попав внутрь, я словно оказываюсь в прошлом. Пахнет здесь сигаретным дымом и старомодным лосьоном после бритья.

Три высоких, в изящных переплетах окна гостиной выходят на улицу. В торце комнаты возвышается внушительный камин из черного мрамора. Больше всего, однако, меня поражает коллекция хозяина квартиры. Каждая стена от пола до потолка увешана картинами. Между изысканными рамами едва ли остается дюйм свободного пространства. На всех до единого холстах изображены обнаженные или полуобнаженные женщины, едва задрапированные роскошными тканями. Смотрят они прямо в глаза – кто кокетливо, кто вызывающе. Я несколько смущаюсь.

Фавершем приглашает меня присесть и сам, скрестив длинные ноги, устраивается напротив. Кстати, носки у него красные.

– Вашему отцу мое собрание не нравилось, – замечает он, обводя рукой гостиную.

– Коллекция довольно необычная.

– Соглашусь с вами, а вот Александер предпочитал батальные сцены. Знаете, битва на рассвете, пушки и воинская доблесть…

– Да, вроде бы так. Еще он любил портреты своих собак.

– Верно. Интересы у него в плане искусства были своеобразные. Боюсь, что в смысле живописи он не унаследовал гены Холтов, а вот у вас, очевидно, они имеются.

– Спасибо.

Я польщена.

– Хотел предварительно с вами пообщаться, потому что наш клиент довольно сильно нервничает.

– Почему же?

– Его беспокоит происхождение картины. Требует доказательств принадлежности холста предыдущим владельцам.

– Но… если картина была в нашем собрании, значит, на ней есть соответствующий штамп. Где-то на нижней части рамы вытравлена литера «X».

– Штамп имеется, – говорит Фавершем, – и все же клиент переживает. Его интересует период нахождения картины в вашей коллекции. Еще ему хочется знать, у кого ваш дед ее приобрел.

Дребезжит дверной звонок, и хозяин квартиры поднимается.

– Однако рановато…

Он торжественно приветствует покупателя и проводит его в гостиную. Клиента зовут Поль Мерсье. Небедный человек: очки без оправы, рубашка с распахнутым воротом и логотипом дорогого дизайнера, черные джинсы и летние туфли. Мы обмениваемся рукопожатиями, и Поль задерживает мою руку в своей ладони на секунду дольше, чем, на мой взгляд, позволяют приличия. Наконец его внимание привлекают картины.

– Хм, это нечто исключительное, – вздыхает он.

Фавершем расплывается в улыбке, словно ребенок в магазине сладостей. Я остаюсь в кресле за их спинами и наблюдаю, как Поль внимательно рассматривает полотна. Стараюсь выглядеть профессионалом высокого класса, однако чувствую себя несколько неловко.

– Могу поинтересоваться, чем вас так привлекла «Ванитас»? – любопытствую я. – Насколько понимаю, эта картина сильно отличается по стилю от основной части вашей коллекции.

Его пронзительный взгляд словно пришпиливает меня к спинке кресла. Такое впечатление, будто меня раздели.

– Знаете основные константы нашей жизни? – отвечает он вопросом на вопрос.

– Обычно говорят – смерть и налоги.

– Налоги – тема постылая, а вот насчет смерти вы правы. Странно, что не упомянули любовь.

– Любовь – не константа.

– Мы можем ее искать, но так и не найти, и все же любовь – константа в том смысле, что ее ищут все, не так ли?

– Согласна с вами.

– В моем собрании довольно много картин, посвященных теме любви. Примерно таких, как у нашего друга Фавершема. Вот я и задумался: интересно было бы зайти с другого конца и начать коллекционировать смерть.

Здесь лишь чувственность, а это еще не любовь. К тому же любовь мужчины к женщине – далеко не единственная ее разновидность.

Разумеется, эти слова я произношу про себя. В конце концов, моя задача – продать картину, поэтому вслух я восторгаюсь:

– Замечательное решение! Стало быть, наша «Ванитас» в этом ряду будет первой?

– Нет, второй. Несколько месяцев назад я приобрел Эверта Кольера.

– Фантастический выбор! – восклицаю я.

Должно быть, у этого человека и вправду глубокие карманы.

– Насколько я понимаю, эта «Ванитас» когда-то принадлежала вашей семье?

– Совершенно верно. Мы ее очень любили.

Точно я этого не знаю, но почему бы и нет. Пусть слушает – вреда от подобного утверждения не будет.

– Я слышал, каждая картина коллекции Холтов зарегистрирована в семейном каталоге?

– Ах, – вздыхает Фавершем. – Боюсь, что каталога Холтов больше не существует.

– Что вы хотите сказать?

– Несколько лет назад отец на время ремонта в кабинете сдал его в хранилище, – объясняю я, – и как раз в то время случилось наводнение. Каталог безвозвратно утрачен. Жаль, что вы об этом не знали.

– Я очень разочарован.

– Простите. Для нашей семьи это серьезная потеря.

– Но фотографию вы найти сможете?

Не совсем понимаю, о чем говорит клиент, и тут Фавершем откашливается.

– Я рассказывал Полю, что ваш отец как-то упоминал снимок, на котором вы стоите перед «Ванитас». Фотография детская, но, возможно, вы о ней помните? Если получится ее найти, у нас будет доказательство, что хотя бы в тот конкретный год картина составляла часть коллекции Холтов.

– Боюсь, что не припоминаю такого снимка.

– Сможете уточнить у матери?

– Разумеется. Если он и в самом деле существует, мы его обязательно отыщем.

По пути домой читаю сообщения от Ханны. Не сравнить с теми, что я получала от матери Стэна.

Руби благополучно вернулась из школы. На прогулке снова попыталась вскарабкаться на стену вокруг сада, упала и поцарапала обе коленки, но ничего страшного. Сейчас делает домашние задания, потом будем печь брауни.

Говорят, Лотти Робертc из коттеджа «Милл» ищет работу. Может, попробовать ее в качестве экономки? По крайней мере, такой ход позволит продержаться на плаву, пока не найдем постоянную кандидатуру, которая нас устраивала бы.

На это нужно время, потому что далеко не все в деревне горят желанием работать в Лейк-Холле, пока там рыщет полиция. Мы поужинали. Твоя мама хотела спать, поэтому я остаюсь до твоего возвращения. Руби не следует оставлять без присмотра.

Отвечаю, что все предложения Ханны мне по душе, затем пишу Руби:

Как ты, милая? Как дела в школе?

Все хорошо.

Я слышала, что ты поцарапала коленки?

Немножко. Ханна подняла такой шум! Говорит, что я еще слишком мала, чтобы лазить по стенам.

Видимо, она права, раз ты свалилась. Береги себя!

Споткнулась, когда уже слезала на землю. А так я могу подняться наверх и спокойно идти по стене. Сто раз так делала.

Тебе не следует подвергать себя риску! Стена у нас высокая. Держись от нее подальше, пожалуйста.

Жду ответа, однако дочь молчит. Отчетливо представляю себе ее упрямое лицо, так что настаивать не стоит, и я перевожу разговор на другую тему:

Чем занималась в школе?

Ничего интересного. Правда, получила звездочку на уроке английского.

Молодчина! Пингвинчика хочешь?

Конечно!

Я уже в поезде, так что скоро увидимся.

Откидываюсь на спинку сиденья и закрываю глаза. Передо мной висит большой знак вопроса: как долго я смогу оплачивать услуги Ханны, если вскоре не получу комиссионные от продажи картины? Наша няня стоит недешево, и это понятно, но мне нужно срочно найти решение. Уже не представляю, как нам без нее справиться.

Вирджиния

Наша совместная жизнь с Александером началась с того дня, когда он сделал мне предложение. Романтики, правда, не было никакой. Будущий муж просто сказал:

– Джинни, как насчет этого… ну, ты знаешь чего?

– Насчет чего?

Решающий момент случился в его лондонской квартире – мы как раз собирали вещи для первой моей поездки в Лейк-Холл. Сумка моя была набита доверху самой разнообразной одеждой – я жаждала произвести благоприятное впечатление.

Александер запрыгнул на свою сторону кровати. Встречались мы уже несколько месяцев, и не было такого дня, чтобы я от него устала. Любили мы друг друга безумно.

– Выйдешь за меня? – расшифровал он.

– С какой это стати? – довольно легкомысленно откликнулась я.

Кто его знает – вдруг шутит?

Он прополз на коленях через всю кровать, отпихнув по пути мою сумку, и тщательно сложенная одежда выпала на пол. Будущий муж улыбался во весь рот. Он никогда и ничего не делал вполсилы. Точно шутит… Я вздохнула с облегчением, хотя в глубине души ощутила жестокое разочарование.

Александер запустил руку в задний карман, и на свет появилась маленькая коробочка. Положив ее между нами, он откинул крышку. Внутри, уютно устроившись на подкладке из темно-зеленого шелка, лежало платиновое колечко с большим бриллиантом.

– Кольцо бабушки, – пояснил будущий муж. – Она взяла с меня клятву преподнести его только той девушке, которую я полюблю всем сердцем.

Даже не могу сказать, насколько глубоко я пережила тот миг – смотрела на кольцо и боялась его коснуться. Наконец Александер извлек его из коробочки и надел на мой дрожащий палец. Подошло оно идеально.

– Выйдешь за меня? – повторил он, и на этот раз сомневаться не приходилось: Александер был предельно серьезен.

– Да… – выдохнула я.

Только не причиняй мне боли… Я ведь знаю – ты на это способен…

Он долго смотрел мне в глаза.

– Знаешь, почему я выбрал именно тебя? Ты – далеко не легкая добыча.

Лишь на полпути к Уилтширу Александер обрел свою обычную легкость.

– Надеюсь, маменька не разведет нас по разным комнатам. Все же мы обручены.

– Так вот почему ты сделал предложение?..

– Разумеется, Джинни.

Так и получилось, что впервые я посетила Лейк-Холл, будучи обручена с лордом Александером Холтом. Только приехав, осознала, что когда-нибудь этот дом станет моим.

Дождь лил во всю мочь, дворники на ветровом стекле не справлялись с потоками воды. Что я почувствовала, подъезжая к фамильному дворцу Холтов? Никакого сравнения с тем домом, в котором я выросла. Мое детство прошло под Дартмуром, в небольшом симпатичном коттедже с любовно выбеленными хозяйственными постройками. Пурпурный вереск, необъятный горизонт, книги и милый беспорядок в каждой комнате. Лейк-Холл заставил меня оробеть, внушив: положение обязывает. Я быстро поняла, что с былой свободой придется попрощаться, и засомневалась, под силу ли мне стать будущей леди Холт.

Александер меня успокаивал:

– Не переживай. Приспособишься – даже заметить не успеешь.

Наверное, так оно и вышло. Пока жива, никто этот дом у меня не отнимет.

Женщина, называющая себя Ханной, осваивается в моем доме. Разговаривает точь-в-точь как наша бывшая няня. Суетится, помогая Руби облачиться в школьную форму, кормит ее завтраком, проверяет ранец. Знакомые до боли интонации… Отличия тоже есть: дочь смотрела на Ханну, словно на божество, а вот внучка ведет себя иначе.

Например, Ханна спрашивает: «Что желаем на завтрак – яйца или мюсли?» Руби отвечает: «Кашу». Внучка обходится без «спасибо» и «пожалуйста», говорит угрюмо. Все время, пока Ханна в доме, Руби не выходит из этого образа. Насколько я слышу их разговоры – а с лестницы слышно очень хорошо, в Лейк-Холле весьма необычная акустика, – в голосе внучки напрочь отсутствуют веселые нотки.

По утрам каждый раз стою у окна комнаты Джослин, когда они направляются в школу. Руби мрачно волочит ранец по гравию подъездной дорожки, пока Ханна не потребует закинуть его на спину. Как только няня садится в машину, моя внучка бросает ранец и опрометью несется к каменному забору вокруг сада. Забирается наверх, словно горная козочка, и, раскинув руки, идет по гребню. Ханна выбирается из машины; ее лицо – мрачнее тучи. Отчитывает малышку. Та бросает на нее презрительный взгляд и доходит до места, где стена, прогибаясь вниз, дает возможность спрыгнуть. Там Руби ставит ногу на удобный выступ и соскакивает вниз. Благополучно приземляется, отряхивает руки, затем поднимает ранец и с торжествующим видом залезает на заднее сиденье машины.

Девочка моя… Не дай им себя сломать.

Вряд ли Руби нравится эта женщина. А вдруг она, в отличие от своей матери, чувствует беду? У некоторых детей очень развита интуиция.

Проходит час после их отъезда, и я слышу шум колес приближающегося к дому автомобиля. Открывается и захлопывается дверца. Я спешу к окну: кто приехал? Во дворе стоит маленькая машинка Ханны. Ее не должно быть в доме, пока нет Руби! Такой договоренности у них с Джослин не было. Спускаюсь вниз, хотя мне все еще не очень-то легко передвигаться: то и дело кружится голова.

Застаю Ханну в кабинете Александера и с удовольствием думаю, что мое внезапное появление ее напугало.

– О, леди Холт! – ахает она. – Разве вам не следует соблюдать постельный режим? По-моему, у вас озноб.

У меня первый раз есть возможность рассмотреть ее поближе. Ее глаза, ее форма лица. Точно ли это Ханна? Трудно судить. Прошло тридцать лет, и все мы изменились до неузнаваемости.

– Что вы здесь делаете? Что у вас в руке, покажите!

– Что показать? А, это валялось на полу.

Она разжимает ладонь, в которой лежит серебряный нож для вскрытия конвертов. Кстати, мой подарок Александеру.

– Это вещь моего мужа. Положите ее на место.

– Эта вещь принадлежала Александеру десять лет назад, – огрызается Ханна. – Прекрасно ее помню. Кто-то бросил ножик на пол и забыл убрать. Наверняка Руби, вам не кажется? Вижу, ваша внучка – беспечный ребенок. Представляете, если бы на этой штуке кто-нибудь оступился?

Она с преувеличенной осторожностью кладет инструмент на стол.

– Вам запрещено заходить в эту комнату без особого разрешения! Вас вообще не должно быть в доме, пока Руби в школе.

– А вам не следует разговаривать со мной в подобном тоне.

– Прошу прощения?

– Вы меня прекрасно слышали.

Она специально толкает меня, выходя из комнаты, и я, пытаясь удержать равновесие, хватаюсь рукой за притолоку. Стараюсь сохранять спокойствие, хотя пульс от возмущения зашкаливает. Придерживаясь за мебель, осторожно возвращаюсь к креслу Александера и падаю в него без сил.

Итак, игра началась. События развиваются быстрее, чем я предполагала, и преимущества перед противником у меня нет. Она в моем доме; дает понять, что представляет для меня опасность, а я все еще не могу определиться, точно ли это наша бывшая няня…

Задумываюсь о результатах своих вчерашних поисков в интернете. Оказывается, человек, брошенный в воду в бессознательном состоянии, может прийти в себя от холода, хотя шансы на выживание исчезающе малы. И все же ты можешь стать одним счастливчиком из сотни. Собственно, в рулетку и в карты примерно подобные шансы и ловят.

Вроде бы я проверила ее пульс, когда она лежала на лестнице… Неужели в горячке ошиблась? Неужели няня была жива, когда я сбросила ее тело в воду?

В ту ночь, когда погибла Ханна (или мне казалось, что она погибла?), я вернулась в мезонин сразу после того, как наши гости разошлись по домам, а кое-кто – по нашим комнатам. Тщательно собрала ее личные вещи, пока в спальне не осталось и намека на то, что здесь кто-то жил. Заправила ее постель, отогнув, как в больнице, уголок одеяла – в стиле покойной няни. Александер выпал в осадок – дрожал и плакал, дочь спала рядом в наркотическом забытье, а Милла и Джайлс в пьяном самозабвении занимались любовью в отведенной им гостевой спальне на первом этаже. До сна мне еще далеко.

Через некоторое время, когда все успокоилось, мы с мужем перетащили труп из угольного бункера в лодочный ангар, причем Александер едва не уронил тело в воду.

– Осторожнее! – прошипела я.

– Мне показалось, что она шевельнулась.

– Кто шевельнулся? Как она могла шевельнуться?

Возможно, муж был прав. Возможно…

Что, если она все-таки была жива? Значит, выкрутилась под водой из одеяла и доплыла до островка? Ведь он не так уж далеко от того места, где я ее сбросила. С другой стороны, связали мы ее крепко, да и сбросили у острова, потому что там глубже всего. Неужели Ханна выплыла и затаилась между кривых корней единственного дерева на острове? Ждала там, дрожа от холода, пока мы не доберемся до берега… Если все было именно так – значит, Ханна сделана из куда более прочного материала, чем мне представлялось.

Если, конечно, это она…

Продолжаю сидеть в кресле покойного мужа, пока не хлопнет входная дверь. Ушла… Интересно, чем она занималась, пока я не могла заставить себя выйти из кабинета?

Поднимаюсь наверх. Господи, какая жуткая у нас лестница… Падаю в спасительную кровать и принимаю две таблетки парацетамола, едва сдерживаясь, чтобы не проглотить что-нибудь более эффективное – ведь рецептурные препараты так и лежат на моем ночном столике.

Возможно, мне будет на руку, если Джослин и Ханна (или кто она там на самом деле) решат, что я постоянно пребываю в полусне от сильнодействующих лекарств. Достаю из коробочки несколько пилюль. Если им вздумается проверить – пусть думают, что я все еще глушу себя обезболивающими. Пытаюсь растереть пилюли в пыль, чтобы никто ничего не заподозрил. Ничего не получается. Чертов артрит… Мне даже из упаковки выковырнуть их было непросто. Ладно. Придвигаю к себе коробку с салфетками и прячу лекарства на самое дно.

Пусть не верят, что я способна сопротивляться. А сопротивляться я должна.

К вечеру более или менее прихожу в себя и звоню Антеа, пытаясь убедить ее вернуться. Если получится, экономка станет своеобразным буфером между мной и Ханной, а еще свидетелем того, что может случиться в моем доме.

– Антеа, если вам еще нужна работа – место экономки мы никому пока не предлагаем. Очень вас ценим. Я прекрасно к вам отношусь, надеюсь, вы об этом знаете.

– Спасибо, леди Холт, но я уже приняла решение. Наверное, что ни делается, все к лучшему, особенно когда подумаешь, что происходит в Холле. Скорее всего, я все равно ушла бы через пару-тройку лет. Сожалею, что поставила вас в затруднительное положение.

– Надеюсь, вас заставили уволиться не эти глупые сплетни о найденном в озере трупе. Сплетни – они и есть сплетни.

– Нет-нет, что вы.

– Неужели мне нечем вас соблазнить?

– Мне очень жаль.

– Ну что же… Передавайте мои наилучшие пожелания вашему супругу и матери. Если когда-нибудь захотите вернуться – мои двери открыты.

С тяжелым сердцем кладу трубку. Найти хорошую помощницу – задача непростая, а Антеа в этом смысле была идеальна. Обреченно думаю, что все-таки череп в озере наверняка повлиял на ее решение. А ведь дело исключительно семейное, и очень неприятно, что оно подрывает нашу репутацию в деревне.

– Джослин! – кричу я.

В ответ ни звука. С тех пор как ушла Антеа, никого не дозовешься. Звони, не звони – никто не придет. А если я упаду с лестницы? Услышат ли в доме звук падения тела? Придет ли на помощь Ханна, даже если услышит? Сильно сомневаюсь.

Медленно и осторожно спускаюсь на первый этаж. Дочь сидит в голубом зале со своим ноутбуком.

– Не хмурься, когда смотришь в экран, – заработаешь морщины, – предупреждаю я.

Она даже не поднимает глаз. Остаюсь на ногах: если присяду, то без посторонней помощи уже не встану. Не хочу подобных унижений.

– Не могла бы ты кое-что для меня сделать? Хочу вручить Антеа на память подарочную корзинку от «Фортнум». Тебе не сложно будет заказать ее на сайте? Выбери поинтереснее. Мне сдается, что ее супруг любит пироги с дичью, посмотри что-нибудь в этом роде, только чтобы среди набора лакомств было не слишком много джема – Антеа прекрасно готовит его сама.

– По-моему, слишком поздно ее задабривать, да еще такими мелкими подачками.

Джослин закрывает ноутбук и зевает. Какие у нее мешки под глазами…

– Отлично, тогда попробую сама. Просто решила, что ты захочешь сделать совместный подарок.

– Хорошо, займусь, – вздыхает дочь, – только мне нужен номер твоей банковской карты. На моей денег на корзинку от «Фортнум» не хватит.

– Ты знаешь, где она лежит.

Не могу долго стоять – начинает болеть спина.

– Как сегодня Руби?

– У нее все в порядке. Ханна – просто подарок небес.

– Она нравится Руби?

– Разумеется. У тебя какие-то сомнения?

– Ханна сегодня вернулась в Лейк-Холл после того, как отвела ребенка в школу.

– Я в курсе. Она решила приготовить что-нибудь вкусненькое малышке к чаю.

– Я бы предпочла, чтобы меня в этих случаях предупреждали. Не хочу, чтобы она болталась здесь, пока Руби на уроках, к тому же далеко не уверена, что Ханна ей нравится.

– Руби прекрасно с ней ладит, и вообще это не твоя забота. Кстати, на всякий случай: Ханна договорилась об испытательном сроке с одной претенденткой на место экономки. Приведет ее в мой выходной, так что я смогу оценить ее способности.

– Ханне не следует вмешиваться в наши дела! Не она нанимает персонал. Возмутительно, как много она себе позволяет!

– Она предложила, я согласилась. А кто еще этим займется? У тебя пока по большей части постельный режим. Собственно, считай, что нам повезло: хоть кто-то изъявил желание у нас работать в подобной ситуации.

– Почему никто из вас даже не подумал посоветоваться со мной? В конце концов, это мой дом.

– Ты плохо себя чувствовала.

– Уж на решения о найме я как-нибудь сподоблюсь.

– Ты даже в «Фортнум» сама позвонить не в состоянии!

– Не ехидничай.

– Что есть, то и говорю.

– Если меня считают настолько бесполезной в собственном доме – и вправду, пойду и лягу в постель. Похоже, недалек тот день, когда ты станешь воспринимать меня как обузу…

– Не говори глупости.

– Это не глупости, Джослин. Ханна не имеет права нанимать персонал в мой дом. Я этого не допущу.

– Я уже не могу пойти на попятный, однако на будущее запрещу ей принимать подобные решения без твоего совета. Договорились?

Я киваю. Уже что-то. Не медля больше ни минуты, выхожу из комнаты. Общество Джослин мне сегодня радостных эмоций не доставляет. Все возвращается: снова они с Ханной против меня.

– Подожди! Помнишь старый снимок, где я стою в нашем доме в Белгравии на фоне «Ванитас»?

– Не припоминаю.

– Где у нас фотоальбомы?

Мне бы не хотелось, чтобы дочь рылась в семейных фотографиях. В памяти у Джослин есть кое-какие пробелы, и нельзя допустить, чтобы она их заполнила. Как только они с Руби переехали из Калифорнии, я убрала альбомы на самую верхнюю полку. Следовало вообще от них избавиться после того, как в озере обнаружили останки. Проще всего было солгать, что фотографии погибли в том же «наводнении», что и каталог, однако у меня не хватило бы сил вытащить всю эту кипу из голубого зала, а затем еще и припрятать.

– Я не помню.

– Ты не знаешь, где лежат наши семейные фотоальбомы?

Любые мои слова дочь немедленно воспринимает как лишнее доказательство того, что мне нет до нее никакого дела, да и не было никогда.

– Нет, не знаю.

Джослин трет уставшие глаза.

– Могу я тебя попросить об одолжении? – вздыхает она.

– Я хотела бы тотчас лечь в постель.

– Это важно, иначе я не спрашивала бы. Мне нужна помощь Ханны, однако я не могу позволить себе долго оплачивать ее услуги. Не могла бы ты дать мне взаймы немного денег, чтобы покрыть эти расходы? Я все верну после того, как начну зарабатывать.

– Я вполне могу сама присматривать за Руби.

– Нет, не можешь. Не будем возвращаться к этому разговору.

– Через несколько дней я приду в себя, и мы сможем отказаться от услуг Ханны. Я приняла решение полностью взять на себя уход за внучкой.

– Этого не будет.

– Почему же?

– По многим причинам. Неужели я должна напоминать о том, что случилось на днях? Знаешь, что дети в школе дразнят Руби по поводу черепа, знаешь, что они обзывают ее «спесивой аристократкой»?

– Ничего подобного не случилось бы, отправь ты ее в школу, которую я предлагала. С удовольствием оплатила бы ее учебу в элитном заведении.

– Не хочу снова это выслушивать!

– Джослин, мне надо срочно прилечь.

– Ну почему ты каждый раз отказываешь мне в помощи?

Иногда она прижимает меня к стене, однако я не сдамся. Пусть лучше злится на мать – я не желаю, чтобы Джослин узнала правду. Вот так и развиваются наши отношения с той самой вечеринки, случившейся больше тридцати лет назад.

– На Ханну я не дам ни пенса, и больше не собираюсь обсуждать этот вопрос, тем более что ты позволяешь себе повышать голос. У меня ужасно разболелась голова. Пойду лягу, и не надо мне помогать. Доберусь сама.

Втайне надеюсь, что дочь не послушается и все же меня проводит, проследит, как я взбираюсь по лестнице, но та даже не делает попытки встать из кресла.

На следующий день боль немного отступает. Спускаюсь на первый этаж ближе к обеду, однако от Ханны нигде не скроешься. Руби возвращается из школы, и я прошу ее немного со мной посидеть, почитать вместе. Ханна против, и лицо внучки становится мрачнее тучи.

Перемещаюсь в кабинет Александера, где нажимаю дрожащим пальцем кнопку на плеере. Не трогала его с тех пор, как не стало мужа, так что сейчас наверняка заиграет музыка, которую он слушал незадолго до смерти. Погружаюсь в кресло и замираю, ощутив продавленное его телом мягкое углубление.

Скрипки и духовые инструменты создают ощущение плеска волны, набегающей на каменистый берег в сиянии солнечного дня. Звук мягко поднимается ввысь и обрушивается на слушателя пронзительной, полной жизни мелодией. Знаю, что дальше вступит голос, по поводу которого мы не раз перешучивались. «Голос ангела», – говорил Александер. «И кто из нас ангел – я или твоя пассия?» – спрашивала я, имея в виду певицу.

Муж собрал все ее записи. Не счесть, сколько раз я его заставала сидящим в этом кресле с включенным плеером. Чем старше мы становились, тем больше он слушал свою любимую исполнительницу. Для Александера погружение в музыку стало маленьким и очень личным удовольствием, впрочем – далеко не единственным. Надо сказать, что за пару месяцев до смерти он пригласил меня составить ему компанию. Дождавшись, когда стихнут последние такты арии, он нарушил тишину неожиданным вопросом:

– Ее тело было тяжелым?

У меня тогда сбилось дыхание, затряслись руки, и Александер сжал их так, что из глаз брызнули слезы. Не от боли, нет. От его доброты.

– Конечно, да ты и сам знаешь, – ответила я.

О, с какой ненавистью я вспоминала, как ее голова интимно упала на грудь моего мужа, пока мы волочили тело с третьего этажа… Почему бы нам было не протащить его по лестнице за ноги, чтобы голова колотилась о каждую ступеньку?

– Я хотел спросить – как тебе удалось выбросить ее труп из лодки?

Значит, каждый раз, когда ты сидишь в кабинете, у тебя возникает этот ужасный вопрос? Черт возьми, надеюсь, что это не так…

– Было непросто.

Я была не готова к этому разговору. Рассказать, как тянула, тащила, переваливала через борт, потея и ругаясь сквозь стиснутые зубы? Столько лет держала все в себе и до сих пор не могла об этом говорить. Старалась все сделать так, чтобы избежать даже малейшего всплеска. Мне удалось, ведь я была молода и сильна. Сегодня наверняка потерпела бы неудачу. Я сидела, ломая пальцы в старческих пятнах – такие ловкие и гибкие три десятка лет назад… Увы, те времена прошли.

– Я должен был тебе помочь, – пробормотал муж, отводя глаза в сторону.

Когда-то его взгляд стал одним из серьезных аргументов, заставивших меня жить его жизнью, однако с годами он утратил силу. Каждый раз, когда я брала на себя роль спасителя, его притяжение ослабевало. Не по моей вине, мысленно добавляла я.

Раз за разом я вытаскивала нас из трясины, в которую мы погружались, потому что сам Александер выплыть был не в состоянии. Могу себе представить, как страдала его мужская гордость, гордость Холтов, которую он впитал с молоком матери. Лорд не должен полагаться на женщину… Холтов поколениями учили верить в собственные силы. Именно эти семейные ценности заставляли мужа забывать обо мне, искать более легкую и покорную добычу – мягких покладистых самок, невинно хлопающих ресницами. Некоторым мужчинам требуется женщина, в которой, словно в зеркале, будут отражаться его достоинства. Если же оно преуменьшает величие хозяина, он будет искать другое, ведь зеркало с дефектом не способно льстить.

Прекрасно понимаю, почему Александер так любил эту певицу. Ее голос – неземная субстанция, предлагающая чистоту отражения без всяких усилий с его стороны. Ее голос очищал разум мужа, унося его в дальние дали.

Я глубоко вздыхаю. За окном поднимается ветер, и по поверхности озера пробегает рябь.

Музыка неожиданно стихает, словно на горло любимой певицы Александера набросили удавку именно в тот миг, когда она взяла высокую ноту. Кто заставил ее замолчать?

Открываю глаза: напротив меня сидит Ханна. Я принимаю безмятежный вид: пусть не думает, что я нервничала или просчитывала какие-то варианты. Бросаю взгляд на пожарный щит. Будь я сильна, как прежде, будь уверена, что сидящая передо мной женщина – и вправду Ханна, не устояла бы перед искушением дотянуться до топорика и положить конец глупому фарсу.

– Итак, ситуация довольно проста, – начинает она. – Александер выплачивал мне каждые полгода определенную сумму с тех пор, как я, если так можно выразиться, покинула ваш дом.

Сижу с бесстрастным лицом: мое удивление лишь сыграет ей на руку. Александер знал, что Ханна выжила, и не проронил ни слова? Не верю… Почему он хранил это в тайне? Не сказал ни мне, ни Джослин. Возможно, муж был куда более хладнокровным игроком, чем я считала. Стало быть, в могилу он унес гораздо больше боли, чем мне представлялось…

Ханна говорит небрежно, словно мы обсуждаем погоду.

– Мне будет приятно, если наше соглашение не прервется, однако вам следует понимать, что мое молчание станет дороже. Разумеется, плата за него не ограничится вознаграждением за услуги няни, которое предложила мне ваша дочь. Также за вами остается долг за те месяцы, что Александера нет в живых.

Она называет две цифры: сумму долга и платеж, который намерена получать ежемесячно. Это баснословные деньги, но глупо было ожидать иного.

Я подавляю желание схватить ее за руку, убедиться в том, что передо мной действительно живая Ханна. Сидит она достаточно близко от меня, так что без проблем можно вонзить ногти в ее запястье.

С трудом сдержавшись, складываю руки на коленях, словно позируя для портрета, и киваю. Пусть считает, что я ее внимательно слушаю и, возможно, даже соглашаюсь с нереальными запросами. Сейчас лучше не спорить, а что делать дальше – решу потом.

– Не уверена, что слышала ваш ответ, – раздраженно кривит губы Ханна и наклоняется ко мне.

– Да-да, хорошо, – с опаской отвечаю я.

– Ну и прекрасно.

Она вновь откидывается на спинку кресла.

– Однако не кажется ли вам, что ваше молчание уже оплачено с лихвой?

Попытка не пытка.

– И в какую же именно сумму вы его цените? – улыбается Ханна.

– Полагаю, что вы уйдете из нашего дома, получив обещанный платеж?

Бросаю взгляд в окно. Скворцы, сорвавшись с кроны дуба, рассыпаются черными точками по серовато-голубому небу. Стайка вытворяет в воздухе свои обычные трюки: то изгибается парусом, взмывая ввысь, то вновь меняет форму. Капризная у них геометрия. В небе словно парит восставший из могилы злобный дух. Дух Ханны… Интересно, почему она помалкивает?

Наконец няня встает и разглаживает брючки – между прочим, недешевая ткань и весьма изящный покрой. Похоже, гардероб приобретался на деньги Холтов?

– Пока я с увольнением торопиться не буду, – наконец отвечает она. – Работа мне нравится, и даже очень. Приятно вновь воссоединиться с Джослин, ведь нас так грубо разлучили много лет назад. Придется наверстывать то, что мы потеряли за прошедшие годы.

– Увеличу сумму вдвое, лишь бы избавиться от вашего присутствия.

Я и впрямь готова на все.

– Буду иметь в виду. Вот реквизиты моего счета. У Александера они были, и все же, во избежание путаницы.

Положив листочек на стол, она нажимает кнопку воспроизведения и выходит из комнаты, однако былого успокоения музыка уже не приносит.

Что ж, как минимум теперь я знаю, какие карты у нее в рукаве. Во всяком случае – некоторые из них, и это уже немало. Можно что-то планировать.

Снова перевожу взгляд на пожарные инструменты. Если эта женщина – действительно наша бывшая няня, если она не согласна уйти, получив деньги, значит… значит, Ханна планирует нам отомстить.

Мне следует подготовиться к подобному исходу.

1979

Рассматривая свое тело, Ханна обнаруживает краску в самых неожиданных местах. Она принимает ванну, наблюдая, как разноцветные пятна сходят с внутренней стороны ее бедер, окрашивая воду в цвета радуги. Мужские руки не оставили без внимания самые потаенные уголки ее тела, и хозяин дома явно не планирует ограничиться единственным разом.

– Господи, – бормочет он, натыкаясь на нее в гостиной. – Как можно перед тобой устоять?

Шумно выдыхает через нос, словно выпуская струю пара.

Ханне льстит его внимание, однако сам секс ее разочаровывает. Она читала пикантные романы, которые стоят на полках в гостиной, и плотская любовь представлялась ей куда более нежной и романтической. Ожидания не оправдались: после их свиданий Ханна нередко испытывает болезненные ощущения. Ей кажется, что ее вывернули наизнанку, а потом забыли привести в порядок. Она прекрасно понимает, что любовник справляет исключительно свое удовольствие, и все же овчинка стоит выделки: Ханна им обладает, а вот жена – нет.

С мальчиками все без особых изменений. Младший к ней привязывается все больше. Милый щеночек. Старший все так же мрачен, смотрит угрюмо, с угрозой. Догадывается ли он об отношениях Ханны с его отцом? Парнишка умен, однако тем хуже для него. Ханне нравится делать ему мелкие гадости. Порой, когда домашние отходят ко сну, она достает из его портфеля тетрадки с домашним заданием и аккуратно исправляет ответы в некоторых примерах на неверные. Мальчишка привык учиться на отлично и иных оценок не признает. Плачет от досады, зубрила. Наконец додумался – уносит портфель к себе в спальню. Ханна выходит из себя, однако для нее это всего лишь новая задачка на сообразительность.

Посмотрим, кто из нас умнее…

Хозяйка дома начала принимать психотропные, «таблетки счастья», как она весело выражается. Закидывается голубыми пилюлями прямо на глазах у детей. Ее студию Ханна посещает нечасто, но, когда случается зайти, отмечает, что картины женщина пишет все более неряшливо. Неоконченные работы стоят у стен в несколько рядов. Пилюли приносят художнице долгожданное расслабление. Ханна задумывается: что, если подсыпать порошок из капсулы (хотя бы половинку) в еду старшему сыну? Ему будет полезно, а иначе постоянная враждебность может нанести непоправимый вред его психическому здоровью.

– Как ты ее терпишь? – спрашивает она однажды вечером хозяина дома.

С тех пор, как ей пришла в голову мысль о пилюльках для старшего мальчика, прошло уже несколько недель, и еще пара дней после того, как она исполнила свой замысел. Они с этим мужчиной любовники уже едва ли не полгода, и Ханна чувствует себя настолько уверенно, что не стесняется обсуждать с ним законную супругу.

– Все довольно просто, – отвечает художник. – Имущество принадлежит ей. Если я хочу пользоваться домом и машиной, а также счетом в банке, деваться мне некуда. Хочешь достатка – будешь жить даже с зомби.

Он обводит рукой гостиную, и Ханна окидывает комнату новым взглядом. Высокие потолки, изысканная лепнина, недавно повешенная итальянская люстра, ковры и покрывала, картины и шкаф, заполненный разнообразными напитками…

Пепел с сигареты падает ему на колено, и художник втирает его в штанину. Предлагает Ханне затянуться, однако та лишь качает головой. Новости довольно неожиданные, и слова любовника многое меняют.

– Давай, попробуй, – уговаривает ее мужчина. – Вреда не будет, зато почувствуешь желание.

– Надо проверить, как там мальчики, – уклоняется Ханна.

Сегодня вечером жена художника коротает время в своей студии, так что парочка, не стесняясь, занималась любовью прямо в гостиной. Детскую спальню они предусмотрительно заперли снаружи. Спят дети хорошо. Ханне удалось приучить их к режиму, и все же неплохо бы к ним заглянуть – младшего часто мучают кошмары. Старшему Ханна сегодня добавила в еду три четверти пилюли. Обычная его доза – половина, очень помогает. Мальчишка заметно смягчился, побочных эффектов вроде бы никаких, так почему бы не увеличить дозу? Тем более что парнишка последнее время бурно растет.

Она проворно взбегает на второй этаж. Сегодня любовник был с ней нежнее обычного. Собственно, в последнее время грубости в нем поубавилось. Остановившись на полпути, Ханна бросает взгляд в окно, на студию жены. Ни одно из окошек не светится. Странно… А вдруг однажды хозяйка дома не проснется? Не пересечет двор, не откроет дверь на кухню, не войдет в облаке ароматов благовоний и скипидара? А если ее тело уже сейчас лежит в студии холодное и окоченевшее? Кому достанутся дом и деньги после ее смерти? Кому достанется ее муж?

Вирджиния

Прислушиваюсь к звукам за дверью спальни и осторожно выхожу. Чисто ли на горизонте? Ханна появляется и исчезает совершенно непредсказуемо, и я каждый раз в неведении – в доме она или нет. Ненавижу это ощущение. Вроде бы пока все тихо, и я уверенно делаю первый шаг. Даже если няня где-то здесь, пусть не думает, что я от нее прячусь. Задумавшись, наступаю на какой-то предмет, и нога едет в сторону. Падая навзничь, я врезаюсь плечом в косяк двери. Сползаю спиной по дверной раме, сумев не удариться о пол затылком – слава богу, удалось ухватиться за столик-сороконожку у входа. Несколько секунд сижу, приходя в себя. Все, можно двигаться дальше.

Осторожно наклоняюсь, помня о том, что в любой миг может закружиться голова, и поднимаю с пола предмет, о который запнулась. «Ночь охотника»… Книга должна быть у Руби в комнате. Может, случайно обронила? Или… Ужасная мысль жалит меня, словно пчела: что, если ее оставила здесь Ханна в расчете на то, что я через нее упаду? Могла ли она вынашивать подобный замысел?

Кладу книжку на столик и, спускаясь по лестнице, внимательно смотрю себе под ноги. От завтрака отказываюсь и ухожу в свою личную гостиную. Здесь безопаснее. Во всяком случае, отсюда слышно, как хлопает входная дверь.

Смотрю из окошка на озеро.

До тех пор, пока у меня не родился ребенок, я была победительницей во всем.

С тех пор, как забеременела, перспектива материнства превратилась для меня в мучительное и радостное ожидание, а в итоге все обернулось грандиозным провалом. Не завидую женщине, ребенок которой смотрит на нее глазами, полными ненависти. Ужасное ощущение – словно из тебя по кусочкам выскребают душу. Сколько любви было в моем сердце, но Джослин отвергала ее напрочь.

Александер советовал обратиться к психологу и проговорить эту ситуацию, однако я отказалась. Жизнь складывалась ужасно, и все же я не могла унизиться, рассказав о своей беде первому встречному. Еще муж предлагал избавиться от Ханны. «Получается, что она встала между тобой и Джослин?» – спрашивал он. Я и сама об этом размышляла и даже испытывала искушение выставить няню вон, но в конце концов испугалась, что без нее все будет еще хуже – ведь дочь была так к ней привязана…

Теперь остается лишь жалеть, что я не набралась тогда решимости. Все мы умны задним числом.

Необходимо раздобыть деньги для Ханны. Пытаюсь получить доступ к счету Александера через его ноутбук, но тщетно. Пока попадешь в личный кабинет, надо пройти через какие-то буквально кафкианские дебри. Я сдаюсь. Звоню в местный филиал нашего банка. Та же история – я окончательно запутываюсь в паутине автоматических подсказок. Ничего не поделаешь, придется явиться в банк лично. До Мальборо меня подбрасывает Элизабет.

– Леди Холт…

– Да-да?

– Вы находитесь в Мальборо, в офисе банка.

– Ну да, разумеется.

– Просто вы сейчас говорили…

Смотрю на молодую женщину в обтягивающей униформе. Неужели я думала вслух?

– Хм. Что я такого говорила?

– Что вам нужно лично попасть в банк и сделать перевод…

– Именно поэтому я здесь. Рассказала, зачем приехала.

Девушка облегченно улыбается. Или ухмыляется?

– Я сказала что-то смешное?

– Мистер Пафри уже вас ждет.

Пафри – человек достойный. Мы знаем его много лет. Антеа как-то говорила, что он сделал пересадку волос, и я с любопытством поглядываю на его склонившуюся к экрану компьютера голову. Похоже, так оно и есть.

– Не могу обнаружить ни одного перевода в пользу Ханны Берджесс со счета, который лорд Холт держал в нашем филиале, – говорит менеджер. – Все операции самые обычные. Впрочем, я рад, что вы к нам заглянули: с вашего позволения, я хотел бы обсудить один деликатный вопрос. Не хотел его поднимать, учитывая вашу ситуацию, и все же, боюсь, ему следует уделить внимание.

– О чем вы?

– Незадолго до смерти Александера мы с ним разговаривали по поводу необходимости пополнить счет на довольно серьезную сумму. К сожалению, на нем гораздо дольше обычного висит дебетовое сальдо.

– Насколько существенное?

Пафри поворачивает ко мне свой монитор, и я вижу шестизначную цифру в красном поле. Долг шокирует. У нас нередко случались финансовые затруднения. Я нашла способ, как из них выпутаться, и все же оставила ежедневное управление счетом за Александером. Муж был слишком горд, и я не смела перехватить у него контроль. Теперь вижу, как сильно ошиблась.

– Мне не совсем удобно обращаться к вам с подобными вопросами, – продолжает менеджер. – У нас с лордом Холтом было полное взаимопонимание, но, к сожалению, банковский бизнес сейчас меняется. У меня уже нет былого права на самостоятельные решения по управлению личными счетами клиентов. Головной офис пристально интересуется нашими делами.

Пафри смущенно смотрит на меня, однако я его ни в чем не виню.

– Да-да, я вас прекрасно понимаю.

– Ну что? – спрашивает Элизабет, сгибаясь под тяжестью сумки, набитой покупками из художественной лавки.

– Мне нужно будет съездить в Лондон.

Джо

Сегодня у меня выходной. Сверху доносится пронзительный, полный жалости к себе голос матери. Странные у меня ассоциации: словно усик сорняка вторгается туда, где его не ждут.

– Что? – кричу я, задрав голову вверх.

– Новая девушка не должна заходить в мою комнату!

– Значит, у себя ты будешь убираться сама?

– Ко мне может войти только тот человек, которому я полностью доверяю.

Она появляется на лестничной площадке. Твидовая юбка, небесно-голубые туфли, жемчужное ожерелье и черный бархатный ободок для волос. Мать сильно нарумянила щеки, однако бледность скрыть все равно не сумела. Выглядит совершенно изможденной и все же настаивает на поездке в Лондон.

– Уверена, что тебе хватит сил? – спрашиваю я.

– Вполне, спасибо за заботу. Если потребуется – Элизабет выручит, – отвечает она, спускаясь по лестнице с большой коробкой.

– Что это у тебя?

– Шляпа. Нужно поменять украшение из перьев. По пути заброшу ее в «Лок».

– Зачем? Куда ты собираешься ее надевать?

– Тебя это должно заботить в последнюю очередь.

– Посмотри, тебя покачивает на ходу. Какая необходимость тащить с собой этот короб?

– Ничего, Элизабет поможет.

Мать встает перед зеркалом, подкручивает кончики волос и приглаживает челку. Натягивая красные кожаные перчатки, тихонько шепчет:

– Руби, Руби, как же я ее люблю…

Я так удивлена, что сомневаюсь: не ослышалась ли? Никогда не слыхала, чтобы мать признавалась кому-то в любви – разве что отцу. Имущество, произведения искусства, театр и дорогая одежда – вот что она действительно любит. Обожает. К людям эти возвышенные чувства не относятся. Мне мать таких слов не говорила ни разу в жизни, поэтому я и не знаю, что ответить.

Она кладет мне на предплечье руку в алой перчатке и проникновенно говорит:

– Прислушайся ко мне, Джослин. Хочу тебя предупредить: Ханну не следует допускать до Руби.

– Бабушка, ты что-то сказала про меня? – перебивает нас дочь.

Одета она сегодня – словно собралась в оперу, а не в школу.

– Сказала-сказала.

Мать обнимает малышку, и Руби прижимается к ней точно так же, как ко мне.

– Рубс, – одергиваю ее я. – Сама знаешь – нужно переодеться. И пожалуйста, сними бабушкины кольца.

– Будь хорошей девочкой, дорогая, – шепчет мать, целуя ее в макушку. – Береги себя.

– Руби, за дело! – командую я.

По дороге в школу пытаюсь поговорить с дочерью.

– У тебя с Ханной хорошие отношения?

Руби молчит, и я меняю тему:

– Успела завести в школе новых друзей?

– Кроме Стэна – никого, – качает головой она.

– А что же девочки?

– Я им не нравлюсь.

– Что? Почему же?

– Потому что я люблю играть в футбол с мальчишками.

Футбол… Еще несколько месяцев назад она наверняка сказала бы «соккер». Дочь становится настоящей маленькой англичанкой. Разумеется, я рада, что она адаптируется, и все же для меня это очередной знак: наша жизнь в Калифорнии уходит от нас все дальше.

– Ничего, пройдет время, и они перестанут тебя шпынять, – утешаю я Руби.

Она лишь пожимает плечами.

– Да нет. Никто меня не шпыняет.

– В чем же тогда дело?

– Ни в чем. У меня все хорошо! Когда ты меня спрашиваешь, кажется, что плохо, а на самом деле – нет.

Больше мне ни слова из нее вытянуть не удается. Паркуемся у школы, и дочь твердо заявляет, что дальше ворот спортивной площадки ее провожать не надо, так что я остаюсь у проведенной ею черты. Она оборачивается и машет мне рукой. Уходи…

По дороге к школьной парковке нагоняю группу женщин. Среди них и мама Стэна.

– О, Клер, привет! – окликаю ее я.

Она останавливается, а за ней и вся группа. Клер не делает попытки представить меня своей компании и даже не улыбается, так что я протягиваю каждой из женщин руку и представляюсь сама. Всё это мамы наших одноклассников.

– Руби очень хочет, чтобы Стэн снова пришел к нам в гости, – говорю я. – Сейчас за ней присматривает няня, наверняка вы с ней знакомы или встречались в деревне. Хочу сказать, что больше у нас никаких инцидентов не будет.

Мамочки обмениваются многозначительными взглядами.

– Что-то не так? – спрашиваю я.

– Да нет, – отвечает мама Стэна. – Просто мы заметили, что эта женщина довольно старомодна. Надеюсь, вы понимаете, о чем я.

Ее слова звучат как оскорбление, к тому же Клер выразительно закатывает глаза. Одна из мамочек тихо хихикает. Не знаю, как реагировать, поэтому просто продолжаю:

– Не сможет ли Стэн посетить нас в пятницу? Я бы сама забрала их из школы, у меня как раз выходной.

– Знаете, мне не слишком по душе, когда Стэн появляется в Лейк-Холле. Уж прошу меня извинить. Обстановка там не самая безопасная, а если за детьми должным образом не следят, то…

Похоже, она не ощущает никакой неловкости от собственного бесцеремонного тона, да и мамаши нисколько не смущены. Страшно подумать, что они говорят о нас за моей спиной.

– Что ж, понятно. Может, тогда вы не станете возражать, если наши ребята вместе покупаются после школы или в выходные?

– Да, пожалуй, – уже немного теплее отвечает Клер.

– Я вам напишу.

Она кивает, и вся группа трогается с места. Не факт, что они горят желанием принять меня в свою компанию, так что я продвигаюсь к парковке, отстав от них на несколько шагов.

Неплохо бы заглянуть в их чат в «Facebook». Что там говорят в сети? Впрочем, вряд ли я испытаю положительные эмоции.

Вернувшись в Лейк-Холл, неожиданно для себя застаю дома Ханну с этой девушкой, Лотти, претендующей на вакансию экономки. У нее сегодня испытательный день. Почему-то думала, что она придет одна.

– Тебе вовсе не обязательно здесь находиться, когда Руби в школе, – обращаюсь я к Ханне.

– Ничего страшного. Я ведь обещала организовать новую экономку, и обещание сдержу. Тебе и без того достается.

Я не спорю. Передать кому-то ответственность хотя бы на время – что может быть лучше?

– Тогда ты должна будешь взять отгул.

– Можешь просто прибавить это время к моим обычным часам, наверное, так будет удобнее.

Чувствую себя крайне неловко, когда дело доходит до материальной части нашей сделки. Разумеется, Ханне платили в тот период, когда она была моей няней, однако тогда меня это совершенно не смущало. Впрочем, к ее чести, она никогда и не давала понять, что у нее с моими родителями имеется финансовое соглашение.

– Ханна, я должна тебе признаться, что с деньгами сейчас довольно туго, и я не смогу тебе платить за дополнительные часы.

– Да-да, я все понимаю. Полагала, что твоя мать внесет свой вклад. Конечно, это не мое дело, и все же ее поведение достойно осуждения – ведь тебе явно нужна поддержка, пока ты не встала на ноги.

– Зато твоя помощь для меня просто на вес золота.

– Для меня это в удовольствие. Кто бы мог подумать, что мы снова встретимся в Лейк-Холле… Твоя Руби – такая душка!

– Спасибо, Ханна.

– Вам обеим так много пришлось пережить…

Ее ласковый взгляд открывает шлюзы моей души, тогда как слова матери, наоборот, заставляют меня замыкаться в себе. К стыду своему, чувствую, что мои глаза вдруг увлажнились, и меняю тему разговора:

– А ты, Ханна? Чем ты занималась все это время? Все ли у тебя было благополучно?

Мне отчего-то сдается, что у моей бывшей няни было немало жизненных сложностей: во всяком случае, она ни разу не упомянула, есть ли у нее дети. Ничего не слышно и о муже. С другой стороны, не исключено, что одиночество – ее осознанный выбор.

– Работала в разных семьях, удалось скопить денег. Потом пришлось несколько лет ухаживать за больной мамой. Собственно, я вела довольно тихую, спокойную жизнь. Долго переживала о том, что ушла, считала, что мое место – рядом с тобой.

У меня на глаза снова набегают слезы, и Ханна вздыхает:

– Ах, дорогая, не хотела тебя расстраивать… Или это слезы счастья, ведь ты рада, что мы снова здесь, все вместе?

Я киваю, и Ханна мягко притягивает меня к себе.

– Так, вижу проблему, – переключается она, разомкнув объятия.

В дальнем конце коридора, уткнувшись в смартфон, маячит Лотти, хотя предполагалось, что наша кандидатка должна усердно драить полы.

– Эй, юная леди! – окликает ее няня.

С тех пор как умер Крис, я ни в ком уже не ощущала надежного плеча, однако теперь все может измениться. У нас с Ханной налаживается взаимопонимание. Какое облегчение! Словно первая капля дождя после жестокой засухи…

Вирджиния

Нашими счетами в лондонском банке по-прежнему занимается Виктор Эллисон. Постарел… Должно быть, не сегодня завтра ему выходить на пенсию. Печально – человек он очень хороший. Одет наш менеджер всегда скромно, но прилично, всегда сверкает белозубой улыбкой. В основном конфиденциальные переговоры вел Александер, однако я тоже пару раз за прошедшие годы встречалась с Виктором.

Он наливает мне чашку чая и угощает сладким, однако я отказываюсь – печенье просто невероятных размеров. В наши дни повсюду какая-то гигантомания, вот и наш банк, один из старейших в Британии, туда же.

– Мне хотелось бы изучить ежемесячные платежи Александера, – напоминаю я.

– Я взял на себя смелость сделать для вас распечатку.

Роюсь в сумке в поисках очков, затем вспоминаю, что с утра повесила их на шею на золотой цепочке. Виктор исключительно тактичен: безмятежно улыбается своим мыслям, пока я ищу вчерашний день. Не хотелось бы выглядеть перед ним выжившей из ума старухой. Все же у нас деловой разговор.

Просматриваю список платежей и нахожу несколько переводов в пользу Ханны. Платил Александер ежемесячно весьма приличные суммы, и я испытываю потрясение, воочию увидев доказательство заявлениям бывшей няни.

– С какого года он совершал эти переводы?

– С того момента, как мы перешли на электронный учет, – сверившись с компьютером, отвечает Виктор. – Можно заглянуть и в более давнюю историю, однако придется поднять бумажные архивы.

– Нет-нет, этого достаточно. Мне необходимо увеличить сумму этого постоянного платежа. И еще. Могу я сейчас получить доступ к банковской ячейке?

– Разумеется, леди Холт. Не возражаете обсудить еще один вопрос, пока мы не спустились в хранилище? Необходимо пополнить ваш счет. Лимит овердрафта был превышен уже несколько месяцев назад, так что, если вы собираетесь регулярно проводить по счету столь существенные платежи, дебетовый остаток нужно погасить.

– В ближайшее время, как обычно, на счет поступят значительные средства.

– Не затруднит ли вас сориентировать меня по срокам?

– Приблизительно в течение месяца, возможно – двух.

– Точнее сказать не сможете?

– Боюсь, что нет. Надеюсь, моего слова достаточно.

Улыбка у Виктора – как у Чеширского кота. Не удивляюсь, если она растает на фоне лондонского неба, заглядывающего в панорамное окно.

– Разумеется, – подтверждает он. – Не затруднит ли вас сообщить, если ситуация изменится?

Интересно, осмелился ли бы менеджер бросить подобные слова в лицо Александеру? Ответом я его не удостаиваю.

– Итак, я хотела бы посетить хранилище.

Виктор постукивает ручкой по столу, словно обдумывает ответ.

– Да, мы можем сделать это тотчас.

В маленьком уединенном кабинете Виктор выкладывает на стол металлические ящички из моей ячейки, вручает мне ключи и удаляется.

Открываю первый. Вынув из сумочки хлопковые перчатки, натягиваю их на руки, прежде чем достать сложенные в боксе ценности. Последовав советам знатоков, я в свое время приобрела специальную бумагу для хранения картин. В ней не содержатся кислоты, способные повредить холст, а перчатки позволят предохранить полотна от моих собственных жировых выделений.

Снимаю последний слой бумаги, и мое сердце начинает биться чаще. Без этого не обходится никогда. Миллион раз видела каждый из шедевров и все же не могу не восхищаться, достав блестящие, выдающиеся произведения искусства. Это не просто старые картины; каждая из них заставит трепетать любого аукциониста или арт-дилера.

Всего в хранилище находится более сорока полотен. Среди них Мантенья и Леонардо да Винчи, Тициан и Рембрандт, а также несколько менее известных мастеров. Картины – гарантия нашего финансового благополучия. Теперь уже не нашего – моего, ведь Александера больше нет.

Никто, кроме нашей семьи, не знает, какие работы содержатся в коллекции Холтов. Выбираю одного из итальянцев, которого относят к школе Леонардо. Подобная картина не потянет на целое состояние, и все же ее стоимость нельзя недооценивать. Извлекаю холст из бокса и укладываю его в шляпную коробку. На лондонских улицах у немолодой леди вполне могут выхватить из рук сумочку, а вот картонка для шляп вряд ли кого-то заинтересует. Полотно прекрасно умещается на ее дне, между слоями специальной бумаги, которую я выстелила заранее. Сверху ложится шляпа.

Смотрю на часы: мне еще нужно встретить Элизабет. Подруга решила сходить в Национальную галерею, на выставку Мантеньи и Беллини, после чего договорилась покопаться в архивах. Наверное, уже сидит за столиком в кафе на углу, попивает кофе с пирожным.

Открываю второй бокс и заглядываю внутрь. Здесь лежат некоторые драгоценности и большой гроссбух – тот самый каталог Холтов, содержащий вносимые столетиями записи с подробностями, посвященными каждой картине из коллекции. Каталог тоже забираю с собой – Элизабет нужно будет с ним свериться. Приподнимаю холст на дне коробки и укладываю гроссбух под него.

Заперев боксы, я перевожу дух. Во всяком случае, теперь есть чем расплатиться с Ханной. Полагаю, что материальный стимул позволит мне до некоторой степени держать ее на крючке. Подхватываю сумочку. Я готова.

Выходя из хранилища, оборачиваюсь: за мной бежит молоденькая служащая.

– Леди Холт! Это ваше?

В руках у нее шляпная коробка…

– Благодарю вас, милая. Не знаю, что я без нее делала бы.

Детектив Энди Уилтон

Художник-криминалист приглашает детективов в свою мастерскую, где по черепам воссоздаются лица давно умерших людей. На широком рабочем столе через равные промежутки расставлены три свежих слепка. Все они находятся в разных стадиях процесса реконструкции. Энди и Максин внимательно рассматривают каждый, гадая, который из них вылеплен из черепа их незнакомки.

Из ближнего к ним слепка торчат многочисленные пронумерованные колышки.

– Так мы помечаем толщину ткани, – объясняет художник, и они идут вдоль стола. – В первую очередь воссоздаем лицевые мышцы, – продолжает он, остановившись у головы, где нанесенная на костную основу белая глина уже создает подобие живого лица.

На последний в ряду череп наложен напоминающий кожу слой блестящей красновато-коричневатой глины. В глазницы вставлены твердые пластиковые глаза.

– Такое впечатление, что человек сильно обгорел на солнце, – замечает Энди.

– Это как раз и есть ваша неизвестная, – говорит хозяин мастерской. – Почти готова, только нанесем еще немного текстуры. – Он берет маленький кусочек настоящей кожи, вдавливает его в глиняную щеку и тут же снимает. – Оленья кожа. Она придаст нужный эффект, поскольку не будет туго обтягивать кости. Видите? Пощупайте. Это последняя стадия, на которой наш слепок оживает.

Максин трогает материал. Энди брезгует, зато внимательно рассматривает паутину тонких линий и неровностей, которые выведены на глиняной основе. Их неизвестная выглядит суровой и в то же время уязвимой. У нее уже намечены брови, а вот голова пока абсолютно лысая.

– У нее симпатичные широкие глаза и довольно тонкие черты лица, но особых примет не имеется, – рассказывает художник. – Результат мне нравится. Знаете, в процессе работы к ним привыкаешь…

– Не могли бы вы выяснить у нашей героини, что, черт возьми, с ней стряслось?

– Ха! Это уж было бы совсем шикарно! Мне еще нужно наложить поверхностный слой, а уж потом я смогу отсканировать готовый продукт. Вот посмотрите на один из последних образцов – получите представление, в каком виде я вам ее отправлю.

На экране появляется объемное изображение головы, и художник, нажав кнопку, заставляет его вращаться.

– Волосы можно добавить одним движением.

Он еще несколько раз кликает мышкой, и лицо на мониторе приобретает темные волосы до плеч. Затем делает женщину длинноволосой блондинкой. Еще одним кликом укорачивает прическу.

Энди просит его сделать снимки интересующего их лица в фас и в профиль, с разными прическами и разным цветом волос.

– Разумеется, мы позаботимся о том, чтобы вы получили разные варианты. Пришлю вам ее уже в начале следующей недели, – обещает хозяин мастерской.

– Спасибо вам огромное. Наконец мы сможем вывести ее в свет и вновь представить старым друзьям, – говорит Максин.

– Или врагам, – добавляет Энди.

Вирджиния

На Стрэнде, как всегда, множество народу. Мы с Элизабет идем под руку. Не идем, а практически стоим на месте – туристы со смартфонами и палками для селфи заполонили бульвар, словно саранча.

– Мне не хотелось бы тащиться до галереи Курто в подобной толчее, – вздыхаю я. – Давай-ка я подожду тебя в «Савое». – Вдруг вспомнив о Фавершеме, добавляю: – Не смогла бы ты набрать Джейкоба? Пригласи его посидеть с тобой в американском баре, только не говори, что я тоже там буду.

– Но почему?

– Он не отвечает на мои звонки и не перезванивает.

– Вряд ли ты убедишь его отпустить Джослин.

– Попытаться-то я могу?

Все-таки «Савой» – настоящее святилище. К сожалению, персонал меня не узнаёт, однако этого следовало ожидать.

Мы провели здесь множество памятных вечеров, однако лучший из них – праздничный ужин на мой день рождения. Я тогда была в красном платье в пол от Осси Кларк. Длинные рукава, глубокий вырез, божественный, подчеркивающий фигуру москреп. Грудь пришлось зафиксировать скотчем, чтобы довести образ до совершенства, однако кто об этом знал?

– Ты в этом платье настоящая дьяволица, – ахнул Александер, когда я к нему вышла. – Самая настоящая…

– От дьявола слышу, – отозвалась я.

Он провел пальцем по кромке декольте.

– Я восхищен, дорогая.

Муж предложил мне руку, и мы, спустившись по лестнице, вошли в бар. Клянусь, все до одного посетители обернулись в нашу сторону. Вечер вышел сказочным, чему я была очень рада, поскольку не каждый многообещающий выход в свет заканчивался пристойно.

Я погружаюсь в удобное кресло и заказываю свой любимый коктейль – «Белую леди». Почему бы и нет? Лавируя между столиков, ко мне подходит официантка с напитком на подносе. Красивая девушка: узкое черное платье, сверкающая отделка декольте, фигура на зависть. Божественное создание с кошачьей грацией…

– Работает ли еще Джек Бреббидж? – интересуюсь я, наблюдая, как девушка разыгрывает целое представление, разворачивая салфетку и устанавливая фужер в единственно верную точку на столе.

– Боюсь, что уже нет.

– Вы его знали?

Она качает элегантной головой.

– Джек сам по себе стоил того, чтобы здесь отужинать, – вздыхаю я.

Джек, милый Джек… Сколько раз он помогал мне тащить Александера вверх по лестнице, когда тот перебирал…

Потребуется ли комната отдыха, леди Холт? Мы всё сделаем. Хотите, чтобы я проводил лорда Холта? Не следует ли отдать его брюки в прачечную? Утром они будут как новые. Если желаете, позвоните администратору, как только ваш супруг переоденется, и я моментально их заберу.

Пьяный до потери пульса Александер падал на кровать прямо в брюках, на ширинке которых расплывалось пятно мочи. Господи, сколько такта проявлял Джек и прочий персонал отеля… Их помощь позволяла мне не падать духом, к тому же услуги отеля мы могли оплатить позже.

Так, вот и Элизабет.

– Что случилось, почему так рано?

– Чертов архив в «Курто» оказался закрыт.

– Ты объяснила, что зарезервировала посещение загодя?

– Ну, я же не могла устраивать там сцены.

– Да, конечно.

– Что пьешь? Я бы тоже такое взяла.

Я делаю заказ, и подруга, постепенно расслабляясь, начинает посматривать по сторонам.

– Похоже, я не совсем соответствую здешнему дресс-коду…

– Не говори глупости.

К сожалению, Элизабет совершенно права, да с ее стилем иначе и не бывает.

– Завтра архив откроют?

– По всей видимости.

– Тогда мы могли бы остаться на ночь в Лондоне.

После продажи квартиры в Белгравии членство в женском клубе я предпочла сохранить – местечко было словно создано для меня. К тому времени я уже устала играть в Бонни и Клайда. Не появлялась я там уже несколько лет, однако предполагаю, что Элизабет никакого ажиотажа не вызовет. Кого там только нет: и синие чулки, и члены Королевской академии наук…

– Значит, можно позволить себе еще один коктейль.

Подруга поднимает бокал, и мы чокаемся.

– Aгa, a потом ужин в каком-нибудь нескучном местечке?

– Отлично, решено, – хихикает Элизабет. – Прямо-таки целое приключение!

Как по заказу, на пороге появляется Фавершем в элегантном длинном пальто и фетровой шляпе. От него пахнет застарелым табачным дымом, его щеки еще холодны после улицы. Мы целуемся.

– О, Вирджиния! – восклицает он. – Какой приятный сюрприз!

– Вряд ли тебе удалось бы долго меня избегать.

– Да, похоже, ты права. Хочешь меня хорошенько отчитать?

– Разве ты этого не заслужил?

– Поверь, Джослин будет прекрасным специалистом. Она ведет себя совершенно естественно, как и Александер.

– Я запрещаю тебе втягивать ее в продажу наших картин. Отпусти ее и не проговорись, что мы с тобой общались.

– Джослин не в курсе, что «Ванитас» – подделка, – наклонившись ко мне, шепчет Фавершем.

– Без тебя знаю. Будь Джослин в курсе – бежала бы от тебя со всех ног. Она бы со стыда сгорела. Еще раз повторю: я не хочу, чтобы моя дочь имела к этому делу хоть какое-то отношение, и неважно, сознает она, что участвует в незаконном предприятии, или нет. Джослин не должна быть замешана.

– Раньше противозаконность тебя не слишком смущала.

– До тех пор, пока ты не завербовал мою дочь!

– Я не могу ее отпустить, пока мы не продадим «Ванитас». Она уже встречалась с клиентом, прекрасно с ним общалась. Джослин расстроится, если я заявлю, что больше не нуждаюсь в ее услугах. Кроме того, она может заподозрить неладное. – Он кивком поблагодарил принесшую заказ официантку и выждал, пока та не удалится. – И все же хорошенько подумай, Джинни: твоя дочь могла бы стать для нас ценным приобретением.

– Согласна с Джейкобом, – поддержала Элизабет. – Посмотри на это с точки зрения бизнеса.

– Джослин – это никакой не бизнес! Джослин – моя дочь! Какое право ты имел пригласить ее в галерею, не посоветовавшись со мной? Элизабет, вряд ли я смогу испытывать к тебе благодарность за то, что ты подготовила почву.

Бокал для коктейля выскальзывает из моих пальцев и падает на ковер. Под ногами образуется лужица, брызги летят во все стороны. Элизабет проворно выдергивает из-под стола шляпную коробку, пока та не намокла, и мы обе облегченно вздыхаем.

– Джослин – взрослая женщина, – заявляет Фавершем. – Стоит ли скрывать от нее все на свете? Вполне возможно, что ей придется по душе наша идея. Об этом ты не думала?

– Прекрати, Джейкоб! Если я ее во что-то не посвящаю, тебя это никоим образом не касается. Факт остается фактом: ты действовал за моей спиной и обманом вовлек мою дочь в авантюру. Джослин – невинный агнец, а ты ведешь ее на заклание!

– Ну, для этого нас еще нужно поймать.

– А поймать нас невозможно, – самодовольно добавляет Элизабет.

Подруга твердо верит, что ее подделки не отличить от оригинала. Понимаю, что в ней говорит высокомерие творца, однако от ошибок никто не застрахован.

Элизабет подождет – я еще не разделалась с Фавершемом.

– Ты отлично знаешь, что поступил неправильно, поэтому и не отвечал на мои звонки. Александер был бы в ярости, узнай он о твоей проделке. Нет, я не так выразилась: муж был бы просто потрясен.

– Ладно, – бормочет Фавершем. – Успокойся. Как только сплавим картину, я отпущу твою дочь.

– Спасибо и на этом.

Подходит официантка, и мы снова замолкаем.

В клубе остался единственный свободный номер. Гостевая комната рассчитана на двоих, но нам с Элизабет все равно. Расставшись с Фавершемом, мы перестали дуться друг на друга. Подруга настаивает, что понятия не имела о планах Джейкоба на мою дочь, и я ей верю.

Пройдя в номер, мы усаживаемся на кровати.

– Если сейчас лягу, то уже не встану, – вздыхает Элизабет. – Куда пойдем ужинать?

– Даже не представляю, я ведь давно не была в Лондоне.

Еще десять лет назад я бы точно знала, где хочу заказать столик, и получила бы его в любом случае, однако теперь совершенно выпала из светской жизни.

– Покажешь, что выбрала в хранилище? – интересуется подруга.

Шляпная картонка стоит у меня на кровати. Откидываю крышку, вытаскиваю шляпу и оберточную бумагу. Элизабет тут же надевает белые хлопковые перчатки и осторожно извлекает холст.

– Грандиозно… – шепчет она, и это хороший знак.

– Сможешь сделать?

– Конечно смогу, только сначала спроси у Фавершема, не рискованно ли выставлять на продажу эту картину сразу вслед за «Ванитас»?

– Никуда он не денется. Фавершем передо мной в долгу. – На самом деле все мы зависим друг от друга, все трое… – Каталог тоже взяла. Если хочешь, посмотри.

Подруга достает гроссбух и аккуратно листает страницы.

– Ага, вот она. Чудесная штука этот каталог, всегда позволяет увидеть полную картину, извини за каламбур.

Я ложусь, скрипя от усталости.

– Дорогая, не возражаешь, если мы закажем ужин в номер и ляжем спать пораньше? Никуда не пойдем, поедим в постели, посмотрим телевизор…

– Тебя что-то беспокоит? – тревожится Элизабет.

Едва сдерживаюсь, чтобы не рассказать ей нашу грустную историю. Никого и никогда нельзя посвящать во все свои секреты, даже лучшую подругу.

– Все в порядке, просто устала. Прости, наверное, тебе со мной скучно. Не сердишься?

– Вовсе нет. День и вправду был долгий. – Элизабет со стоном наклоняется и снимает туфли. – Мы уже не те, что раньше, верно?

Заказываем гратен из макарон, бисквитное пирожное с ягодами и бутылку хорошего вина.

– Помнишь, как сиживали в школе? – улыбается подруга, когда мы, опершись о подушки, располагаемся в кроватях.

Подносы пристраиваем на коленях, босые ноги прячем под пуховые одеяла.

– Да, похоже.

Шевелю пальцами ног. Боже, какое блаженство! Наконец-то выдалось несколько часов, когда можно ослабить бдительность. Минуты, когда я могу позволить себе перестать быть леди Холт, настолько редки, что их нельзя не ценить на вес золота.

С вечером в «Савое» наш ужин не сравнить, да и не нужно сравнивать. Настали такие времена, когда жизненная энергия уходит и надо гораздо тщательнее следить за собой. Кроме того, на мне лежит тяжелая обязанность защищать дочь и внучку. Стоит вспомнить о подводных течениях в Лейк-Холле, и пища для меня теряет всякий вкус. Ночью мне снятся тревожные сны.

Джо

Забираю Руби из школы. Дочь к концу недели едва волочит ноги от усталости и все же счастлива: учительница доверила ей на выходные присматривать за хомяком. Клетку мы пристегиваем ремешком к заднему сиденью, а еду и прочие хомячьи принадлежности кладем в багажник.

Прибыв домой, заселяем питомца на второй этаж. Пусть живет в спальне у дочери, все равно Боудикку мы наверх не пускаем, и матери в комнате Руби делать в принципе тоже нечего. «Животных нельзя содержать в клетке», – твердила она, когда я была еще девчонкой.

Ханна снова в Лейк-Холле.

– Спасибо, что ты сегодня здесь. Как справляется Лотти?

– Боюсь, от нее больше проблем, чем помощи. Ну да ничего. Поищем другую кандидатуру. Можно дать объявление в «Ивнинг адвертайзер».

– Даже не знаю… Там ведь публикуют всякие россказни о скелете в озере. По-моему, у нас не будет отбоя от желающих просто полюбопытствовать.

– Не исключено, что ты права. Надо будет обдумать этот вопрос.

Ханна поднимает сумку, однако я не хочу, чтобы она уходила.

– Может, подождешь? Я бы угостила тебя ужином – знаешь, в знак благодарности за все, что ты делаешь. Если никуда не торопишься, конечно. Мать сегодня заночует в Лондоне.

– Что ж, с удовольствием, – широко улыбается Ханна.

– Думала, мы сегодня будем втроем – я, ты и бабушка, – фыркает появившаяся в дверях дочь и уныло возит носком туфельки по полу.

– Руби, как ты невежлива! Прости, Ханна. Боюсь, мой ребенок устал.

Бросаю на дочь неодобрительный взгляд, однако та демонстративно выходит из комнаты.

– Прости, – снова повторяю я.

– Ничего страшного. Дети – они и есть дети.

– И тем не менее…

– Руби до сих пор переживает. У нее сейчас тяжелое время. Фактически только познакомилась с бабушкой, а тут еще новый для нее дом… Естественно, она не в своей тарелке. Кроме того, ей приходится привыкать ко мне – представляешь, какие перемены в жизни? На ее долю и так выпало жуткое потрясение. Что ты хочешь? Маленькая девочка в незнакомом месте… Руби нужна стабильность, а о какой стабильности может идти речь, если твоя мать тебя то и дело унижает на глазах у ребенка?

А ведь она права. Я как-то о подобных вещах не задумывалась. Все-таки Ханна знает нашу семью вдоль и поперек.

– Спасибо тебе за понимание, – вздыхаю я.

– Не за что благодарить. Я считаю своим долгом стать твоей правой рукой, так что Руби в итоге поймет, что на меня можно положиться. Она успокоится, если мы будем вести себя правильно.

– Ну да, наверняка…

Ханна то и дело предлагает мне разумные варианты, позволяющие найти простой и надежный выход из той трясины, в которую мы угодили.

– Кстати, по поводу Руби. Не возражаешь, если я тебя кое о чем попрошу?

– Нет, конечно нет.

– Не пойми меня неправильно, но в курсе ли ты, чем твоя дочь занимается в интернете?

– Надеюсь… А что?

– Ее увлечение – часть более широкой проблемы. Заметила, что Руби – довольно скрытная девочка? Она частенько тайком шныряет по дому и по территории. Мы с ней уже не раз обсуждали поджидающие ее опасности. Я внушаю, что нельзя лазить по деревьям, во всяком случае – забираться слишком высоко, не следует ходить по гребню стены. Слышала, что они со Стэном пытались воспользоваться каяком… Так вот, смартфон – опасность не менее грозная. В интернете есть свои вредные для детей соблазны. Я ее за руку не ловила и не выговаривала. Решила сперва обсудить с тобой.

– Ну, я ничего такого не замечала.

С другой стороны, а как мне заметить? Не слишком хочется признаваться, как я порой благодарна, что дочь проводит время в интернете, – у меня появляются редкие минутки, когда не надо ее контролировать. Разумеется, я не всегда знаю, чем Руби там занимается, да это и невозможно.

– Полагаешь, Руби что-то скрывает?

– Мне не хотелось бы строить догадки. Может, все это яйца выеденного не стоит. Просто хотела обратить твое внимание, чтобы мы сообща держали руку на пульсе.

– Спасибо, Ханна.

Она зевает.

– Ой, извини. Не очень хорошо сегодня спала.

– У тебя все в порядке?

– Есть кое-какие маленькие тревоги, но к вам они никакого отношения не имеют.

– Присядь, давай налью тебе чая. Расслабься, – предлагаю я.

– Успею, дорогая.

Ханна лезет в холодильник и достает пакетик с листьями салата.

– Отнесу Руби. Хомячки любят зелень.

Пробка с приятным хлопком выходит из горлышка бутылки. Красное вино я раздобыла в погребе, который держал отец. Как хорошо, когда дома нет матери! Без нее сразу другая атмосфера. Вроде как делаешь глоток свежего воздуха, выйдя из душной комнаты.

– Мне много не наливай, – просит Ханна, – я все-таки за рулем.

Наполняю маленький фужер для нее и большой – для себя. Напиток цветом напоминает ежевику. Бутылка старая, пыльная. Руби я уже покормила, так что ужинаем мы с Ханной вдвоем.

– Надеюсь, мы с тобой пьем не эксклюзивный сорт? – робко спрашивает Ханна.

– А я как раз надеюсь, что очень даже эксклюзивный! Почему бы и нет?

– Ну, тогда твое здоровье, – поднимает фужер Ханна. – Расскажи, как у тебя дела на работе?

– Совсем неплохо. Мне там нравится. Кстати, не помнишь ли ты фотографию, на которой меня запечатлели в нашей гостиной в Белгравии? Я тогда была еще совсем маленькая.

– Господи, откуда? Столько лет прошло… Хотя помню, однажды был большой скандал, когда тебе пришлось пропустить поход в зоопарк, потому что леди Холт приспичило сделать твой фотопортрет. Тебе тогда было лет пять или шесть.

– Ага, она еще заставила меня надеть ненавистное платье с оборками.

– Нет, дорогая. Боюсь, ты ошибаешься. То платьице ты как раз любила. Говорила, что оборочки превращают тебя в настоящую испанскую танцовщицу. А ненавидела ты ободок для волос – он оставлял у тебя за ушами красные ссадины.

– Да, наверное, так оно и было, – не слишком уверенно говорю я.

Воспоминания о детских годах у меня частенько довольно расплывчатые. Припоминаю, как маялась в комнате среди взрослых, маленькая и несчастная. Помню белые вспышки магния и тихое электронное жужжание, когда мне приказывали сидеть спокойно и делали очередной кадр. «С-с-сиди с-с-спокойно»… Словно шипение змеи, которая оборачивает вокруг тебя свои кольца и не дает двинуться.

– Наверняка этот снимок найдется в одном из семейных альбомов, – продолжает Ханна. – Не знаю, где они сейчас, но твой отец хранил фотографии у себя в кабинете. Могу помочь тебе с поисками.

– Если не сложно…

– Через пару минут я к тебе присоединюсь.

В итоге альбомы мы находим на одной из верхних полок в голубом зале. Здесь горит камин – наверняка Ханна позаботилась. Как предусмотрительно с ее стороны!

– Рубс! – кричу я. – Хочешь глянуть на старые фото, где мы с Ханной?

Дочь появляется на лестничной площадке.

– Можно я посижу с айпадом? Стэн говорит, что ему разрешили выходить в скайп.

Я не настаиваю. Все-таки Стэн… Так хочется, чтобы у них восстановились отношения!

– Конечно, милая. Передавай ему привет. Альбомы покажу в другой раз.

– Еще винца? – предлагаю я Ханне. – Я бы с удовольствием еще выпила. Составишь компанию? Кстати, ты можешь остаться в Лейк-Холле. Все, что тебе нужно, я одолжу.

– О, мне бы не хотелось…

– Пожалуйста, Ханна! Я была бы тебе очень признательна…

– Хорошо, спасибо. Раз так – я с удовольствием.

– Отлично! Принесу еще вина. Нет-нет, сиди, я все сделаю.

Вернувшись, обнаруживаю, что Ханна сидит подле камина, листая один из альбомов.

– Словно вернулась в прошлое, – вздыхает она. – Посмотри-ка на своего отца.

На фотографии запечатлен папа во дворе дома. В белой тенниске он выглядит очень моложаво. Покуривает сигарету, беседуя с друзьями через сетку на корте. Рядом мать в великолепном теннисном платьице.

– Это же наш фамильный портсигар? – спрашиваю я, указывая на карман отцовской рубашки.

Несмотря на то что снимок черно-белый, на нем отчетливо видна инкрустация на крышке портсигара.

– Александер без него никуда не выходил, правда? – кивает Ханна.

– Никуда и никогда. Все-таки в те времена все было куда гламурнее, чем сейчас, даже теннис.

– Твои родители жили в собственном роскошном мире.

Мы молча просматриваем фотографии. Среди них есть знакомые, но попадаются и такие, которых я раньше не видела. Мы с няней, как правило, появляемся на снимках с праздничных чаепитий по случаю дня рождения или на школьных фото, сделанных в начале учебного года. Ханна обращает мое внимание на один снимок, где мы с ней сидим на коврике для пикников. Перед нами стоит торт с двумя зажженными свечками, и я полностью поглощена созерцанием пламени. Рядом с нами устроился еще один малыш с женщиной. Для матери старовата. В кадр попали еще чьи-то пухлые ножки.

– Малыша звали Саймон. А это его няня. Запамятовала ее имя, – рассказывает Ханна.

В нескольких футах от нашего коврика расставлены садовые стульчики; на одном из них сидит мать, болтающая с двумя подругами. Каждая держит в руках обязательный напиток и сигарету. Они точно находятся в своем собственном мире, на детей, сидящих на коврике, даже не смотрят.

– А кто фотографировал? Не папа?

– О, нет. Он практически не появлялся на таких вечеринках. Скорее всего, снимала Мэрион. Торт точно пекла я, и экономке мое творчество радости не доставило – кухня все же была ее вотчиной. С трудом ее уговорила.

– Как мило…

В альбоме множество фотографий, на которых позировали родители. Отец с матерью не молодели и все же везде выглядели блистательно. Кинозвезды, ни дать ни взять. Мне невольно вспоминаются слова Фавершема о моем папе. Всплывает перед глазами квартира Джейкоба. Все в ней говорит о нравственной распущенности, которая не только впиталась в стены и мебель, но еще и пылью витала в воздухе, оседая на моей коже. Боюсь, в свое время лорд и леди Холт также вели жизнь, не слишком отягощенную моральными устоями.

Более поздние снимки, на которых я уже фигурировала подростком, приехавшим на каникулы из закрытой школы, еще больше укрепляют меня в этой мысли, заставляя вспомнить не самые приятные вещи. Папины друзья, бросающие на меня непозволительно долгие и пристальные взгляды; валяющийся на ломберном столике валет червей на утро после вечеринки. Карта помятая и еще влажная – видимо, на нее насыпали дорожку кокаина. Мать, которая редко пробуждалась до обеда; отец с темными тенями в подглазьях. Помню, как у него вдруг появилась привычка снова и снова откидывать волосы назад – невольное движение сродни нервному тику.

– Джослин, по-моему, твои мысли где-то далеко.

– Извини, я и вправду задумалась.

Я не готова делиться нахлынувшими на меня образами из прошлого, более того – мне все больше хочется как можно скорее вытащить Руби из Лейк-Холла. Та жизнь осталась далеко позади, однако ее не отменишь: я все еще вижу ее отголоски в поведении своей матери, в ее высокомерии и безапелляционных суждениях об окружающих ее людях.

Фотографию, на которой я стою на фоне «Ванитас», найти удается далеко не сразу. Лежит она совсем не там, где должна бы, если следовать хронологии. Мы с Ханной практически опустили руки, когда принялись листать последний альбом. Здесь в основном запечатлены события девяностых, и все же мы находим требующийся нам снимок, незакрепленный, небрежно воткнутый за обложку альбома.

На фотографии я сижу на строгом стуле с обтянутой темно-зеленым бархатом спинкой. За спиной у меня зажженный камин. Наш дом в Белгравии… На мне то самое платье с оборочками и ободок для волос, о котором упоминала Ханна. Я безучастно смотрю в объектив фотоаппарата. Странное у меня там выражение лица, туповатое, и я с легким удивлением изучаю снимок.

– Миссис Грамп[1], ни дать ни взять, – улыбается Ханна.

– Да уж, иначе и не скажешь. Помнишь картину на этом снимке?

Ванитас висит над камином, у меня за спиной, в точности как рассказывал Фавершем.

– Ну да. Не скажу, что она была среди моих фаворитов. Слишком уж мрачная.

– Она сейчас выставлена на продажу, висит в нашей галерее.

– Как печально…

– По всей видимости, папа продал «Ванитас» много лет назад, а человек, который сейчас желает ее приобрести, просит доказательств, что картина действительно когда-то была в нашей семейной коллекции.

– Да зачем ему это нужно?

– Покупатель хочет удостовериться, что берет подлинник.

– О, понимаю.

Мы переводим взгляд на фото.

– Ну что, – прерывает тишину Ханна, – пожалуй, пора спать.

– Не представляешь, как приятно мне было погрузиться с тобой в прошлое.

– Счастливое было время, правда? Я ни капли не завидовала твоим родителям, хоть они и вели шикарный светский образ жизни. У нас с тобой и в Лейк-Холле было все, что нам требовалось.

– Согласна с тобой. Насколько нам было лучше, когда родители отсутствовали…

– А все же ты любила, когда приезжал отец. Ты была к нему очень привязана, помнишь?

– Ну да, я всегда ждала его с нетерпением.

– Ты еще втискивалась между ним и леди Холт, когда они обнимались, и отталкивала мать в сторону.

– Серьезно? У меня почему-то не отложилось в памяти.

Мы собираем грязную посуду. Интересно, как все смешалось в голове от старых фотографий… Увидела сейчас многое, что не слишком хорошо – или даже неправильно – помнила, а кое-что так вообще забыла. Странное это чувство: семейные альбомы помогают восстановить некоторые обстоятельства, о которых иначе никогда бы и не вспомнила.

– Я всегда была забывчивой?

– Мало кто помнит свое раннее детство, но, боюсь, у тебя действительно имелись некоторые проблемы с памятью. В основном они выражались в том, что ты частенько теряла свои вещи. Помнишь, как не смогла найти подписанный бланк разрешения на поход с одноклассниками на балет? Тогда тебе было уже лет шесть. Ты позвонила мне из школы. Рыдала так, что я долго не могла понять, в чем дело, а как только до меня дошло, я тут же подписала новое, и тебя в итоге посадили в автобус. Я тогда еще шутила: будь ты собачкой, наверняка забыла бы где-нибудь свой хвост.

Мы смеемся, хотя в глубине души я чувствую себя неловко. Наверное, слишком много сегодня выпила. Бутылка почти пуста, и я точно наливала себе больше, чем Ханне.

Возбуждение от вина и от нашего разговора смешивается с усталостью от первой рабочей недели, и у меня на ходу закрываются глаза. Пожалуй, и вправду пора в постель.

Перед сном захожу в интернет. Интересно, есть ли упоминания о Ханне в Сети? По большому счету, она так и не рассказала, чем занималась после ухода из нашего дома, а меня очень интересует ее личная жизнь.

К сожалению, ни единой ссылки в выдаче поисковика я не нахожу. У Ханны нет профиля ни в одной социальной сети. Настоящая невидимка…

Я погружаюсь в глубокий сон.

Вирджиния

Выходные на этой неделе выдаются спокойными. Слава богу, Ханна два дня не казала к нам носа. Поездка в Лондон меня здорово утомила, и я решила отдохнуть. Поиграли с Руби в настольные игры. Внимательно наблюдала за внучкой, однако она вроде бы в хорошем настроении, так что о Ханне я ее решила не расспрашивать. Не хочу, чтобы Джослин меня обвиняла: дескать, бабушка настраивает внучку против няни. Руби хотела рассмотреть гаргулий, так что мы с ней совершили экскурсию вокруг дома, и она наделала фотографий. Получается у нее очень неплохо. Пока гуляли, внучка научила меня делать селфи.

Малышка прошлась по стене вокруг сада, а я ее подбадривала снизу:

– Молодец, милая! Нет, здесь спрыгивать не надо. Пройди чуть дальше – посмотрим, сможешь ли ты перелезть с забора на грушу. Бьюсь об заклад, что у тебя получится!

Прекрасно знаю, что Джослин и Ханна каждый раз устраивают истерику, когда Руби проворачивает подобные трюки, но в девочке живет дух искательницы приключений. Не следует его подавлять, а вот развивать как раз надо. Храбрость еще никому не мешала.

Утром в понедельник Ханна, проводив Руби в школу, вновь появляется в моем доме. Господи, словно черная туча наползла на солнце…

– Что ты тут делаешь? Я ведь говорила, что тебе не следует здесь появляться, когда Руби на уроках!

– Девушка, которую мы рассматривали на должность экономки, не оправдала ожиданий, и я по-прежнему в поисках подходящей кандидатуры. Необходимо дать объявление, а беспроводной связи у меня дома нет.

Ну и тон… Все та же непоколебимая уверенность в собственных деловых качествах. За тридцать лет ничего не изменилось, дерзости хоть отбавляй.

У меня возникает сильнейшее искушение потребовать, чтобы Ханна немедленно покинула дом, однако следует подождать, прежде чем вступать в последнюю битву. Как только самозванка получит свои деньги, ни малейшей причины оставаться в нашем доме она уже не выдумает. Пусть пока делает вид, что она тут занимается хозяйственными вопросами. Если кого-то и подберет на нашу вакансию, я всегда смогу отвергнуть предложенную ею кандидатуру.

– Деньги на твоем счете появятся к концу недели, – бросаю я. – Перевод уже оформлен.

– Очень хорошо, – отвечает она. – Я скажу, когда придет платеж.

– Пусть это будет на твоей совести.

– А что насчет вашей совести? Даже не представляю, что вы почувствовали, когда Джослин нашла череп. Я прочла об этом в газетах и решила, что леди Холт, должно быть, жутко нервничает. Наверняка вы успокоились, когда я вернулась? А как же! Поняли ведь, что косточки в озере – не мои. Впрочем, для вас это открытие явно стало сюрпризом. Немного смутились, а?

Все сложнее становится себя убеждать, что эта женщина – вовсе не Ханна. Слишком часто я думаю, что она жива. Слишком часто разговариваю с ней так, словно она и в самом деле наша бывшая няня.

– Не стоит надо мной глумиться. Ты не хуже меня знаешь, что нет ни единого доказательства случившегося.

– Неужели?

– Твое слово против моего.

– Ничего подобного. Против вас буду свидетельствовать не только я, но и Александер.

– Что ты пытаешься сказать?

– Когда я дала вашему мужу знать, что выжила, – позаботилась записать наш с ним разговор. Александер совершенно четко рассказал, что произошло в тот вечер, так что доказательства у меня на пленке. Он все помнил, словно грязная история случилась только вчера и будто стремился сбросить груз с плеч.

– Ты лжешь!

Однако откуда в ней такое спокойствие, такая уверенность? Я продолжаю сомневаться, Ханна ли это. Если нет, откуда бы ей знать подробности? В глубине души начинаю верить в правдивость ее слов. Если передо мной все же самозванка, то, должно быть, она очень близко знала нашу бывшую няню. Слишком многое ей известно. Я в полном замешательстве.

– Ты уйдешь, как только получишь деньги! – дрожащим голосом заявляю я.

– Поживем – увидим.

– Я требую, чтобы к концу недели ты оставила мой дом. Терплю тебя ровно до той минуты, как перевод поступит на твой счет, и ни секундой больше.

На ее лице играет горькая жестокая улыбка. Гадкий утенок, который так и не превратился в лебедя. Самый опасный тип противника…

– У меня еще много дел, – говорит она. – Не возражаете, если я ими займусь?

Не могу находиться с ней в одном доме, поэтому выхожу на улицу. Джефф мульчирует розы, и я присоединяюсь к нему, хотя силенок для подобной работы у меня маловато.

Садовник набрасывает компост в клумбы, а я распределяю его маленькими холмиками у каждого стебля.

– Вы промокнете, – через некоторое время предупреждает меня Джефф.

И правда, с неба сыплется холодная мелкая морось. Садовник предлагает мне руку, и мы, взобравшись на скользкий берег, встаем под идеально круглой кроной дуба.

– Божественное дерево, – говорю я, окидывая взглядом могучие переплетенные ветви.

– Ага. Покурить хотите?

Много лет назад, во время беременности, я частенько убегала в сад и выкуривала с Джеффом сигаретку. Разговариваю с ним и вспоминаю своего отца. Старик любил землю, трудолюбиво ее возделывал и тем жил. Курить я бросила больше тридцати пяти лет назад, но теперь, пожалуй, начну снова.

– Почему бы и нет…

Джефф сворачивает нам сигаретки, тщательно укладывая слой табака в трубочки из тонкой папиросной бумаги, и, пригнувшись, защищает их своим телом от моросящего дождя.

Пока мы курим, Ханна выходит в заднюю дверь и энергично вытряхивает ковер.

– Никогда в жизни она не убиралась, – бормочет Джефф. – Всегда была, видите ли, выше этого.

– А ты прав. Я и запамятовала.

Помню, как однажды попросила няню подменить домработницу, так та закатила истерику. Настаивала, что уборка в ее обязанности не входит, поскольку не имеет отношения к уходу за ребенком.

Ханна на минуту застывает с ковриком в руках, рассматривая озеро, затем возвращается в дом. Нас с Джеффом она не замечает.

– Могу я тебя кое о чем попросить, Джефф?

– Да, я слушаю.

– Как ты считаешь, Ханна изменилась? Я имею в виду не возраст.

Он стряхивает с губы крошку табака.

– Ничего существенного я не заметил, но мы ведь с ней особо и не общались. Она меня и тогда недолюбливала, и сейчас вряд ли ко мне воспылает. Может, это и не мое дело, но, по-моему, она неровно дышала к лорду Холту.

Садовник прав, однако я не говорю ни «да», ни «нет». Ни с кем не готова обсуждать эту тему. Интересно, что еще бросилось Джеффу в глаза?

– Руби хотела бы посадить одну розочку своими руками.

– Что ж, сейчас время для посадок самое подходящее. Роза примется, даже если ее просто воткнуть в песок.

– Как думаешь, какой сорт ей понравится?

– На вашем месте я позволил бы ей выбрать самой.

– Да, пожалуй.

С непривычки у меня начинает кружиться голова. Бросив окурок, затаптываю его носком туфельки, и Джефф подбирает его раньше, чем я успеваю нагнуться. Возвращаемся обратно; садовник снова держит меня под руку. Ноги уже промокли – обязательно нужно переодеть колготки, и я поворачиваю к дому. Серые еще час назад парапеты и печные трубы почернели от дождя, словно их облили смолой.

– Леди Холт… – подает голос садовник.

– Да, Джефф?

– В деревне всякое болтают о черепе.

– Кто бы сомневался…

– Сначала шептались, что это якобы кости Ханны, а теперь ходят и разные другие слухи. Я думаю – все вскоре успокоится. Не все прислушиваются к сплетням. Так, на всякий случай, чтобы для вас это не было сюрпризом.

– Спасибо, Джефф.

Забавно, но я и вправду благодарна старому садовнику. Даже не задумывалась, насколько нуждаюсь в верном союзнике.

Джефф вновь принимается за свои грядки, а я направляюсь во внутренний двор. Толкаю дверь черного хода, однако та заперта, и сквозь окошко никого не видно. Обхожу дом вокруг, пробую парадную дверь, однако и она на замке. Машины Ханны во дворе нет; вероятно, уже уехала. Озноб уже начинает пробирать меня до костей, и я, дрожа, нажимаю кнопку звонка. Тишина… Снова бегу в сад, но и Джеффа след простыл. Наверняка садовник ушел домой.

Выбора у меня нет – приходится ждать под навесом крыльца. Ей-богу, чувствую себя бездомной собачонкой.

Детектив Энди Уилтон

Энди пригибается, поднырнув под стебель глицинии, и стучится в дверь коттеджа. Дом большой и весьма живописный, с густым и довольно диким садом. Осенние цветы изо всех сил бьются за место с отцветающими летними.

– Элизабет Фуллер? – осведомляется Энди у открывшей дверь женщины.

Хозяйка коттеджа – давняя подруга леди Холт, так что он ожидал увидеть не менее чопорную и сложную в общении даму. Произношение у Элизабет такое же изысканное, как и у Вирджинии, однако на этом сходство заканчивается. Перед детективами предстает доброжелательная жизнерадостная женщина в объемном свитере и брючках с цветным узором. Горло ее обмотано шарфиком веселой расцветки, еще один придерживает забранные назад волосы. Стиль весьма свободный.

Хозяйка проводит детективов по узкому коридору в уютную, наполненную светом гостиную в задней части дома; комната также выполняет роль кухни. На стенах – множество ярких акварелей и картин маслом.

Энди выглядывает в окно. Во внутреннем дворе, среди деревьев, виднеется еще одна постройка.

– Это моя студия, – объясняет Элизабет. – Изредка балуюсь там живописью. Присаживайтесь, и извините за беспорядок.

На столе у нее чего только нет: корзина с овощами, явно только что собранными в саду, журналы по искусству, остатки завтрака и деревянная модель руки на шарнирах, которую Энди с любопытством поднимает.

– Специальное пособие для художника, – рассказывает хозяйка. – С него удобно рисовать. Называю эту ручонку перчаткой Макса Клингера[2]. Можете ее покрутить, не стесняйтесь.

– Макса Клингера? – с недоумением переспрашивает Энди и заставляет руку поднять большой палец.

– Не берите в голову. Это специфическая шутка, возможно, только я и способна над ней посмеяться.

Элизабет сдвигает в сторону гору хлама, освобождая на столе место для чайника и чашечек.

– Не могли бы вы рассказать о вашей дружбе с леди Холт?

– Ну, Вирджинию я знаю сто лет, еще с тех пор, как она стала встречаться с Александером. Я выросла с ним по соседству, еще детишками бегали по местным полям. А с Джинни мы сошлись моментально. Родственная душа.

– Вы продолжали близко общаться с Холтами и после их свадьбы?

– Да-да, еще как!

Энди достает смартфон.

– Сможете бросить взгляд на реконструкцию по найденному в озере черепу? К сожалению, снимками хорошего качества мы пока не располагаем.

Элизабет изучает изображение на экране, двигая его то вправо, то влево.

– Сложно сказать. Отличная работа, но даже при большом увеличении… Боюсь, мне это лицо незнакомо, хотя… Нет, ничего не могу сказать.

Однако быстро Элизабет развеяла мелькнувший было у Энди проблеск надежды…

– Еще мы хотели бы расспросить вас о происшествии, случившемся на охоте во владениях Холтов зимой восемьдесят четвертого, – перехватывает инициативу Максин.

– Можете даже не начинать, – качает головой Элизабет. – Я не охотник, слишком люблю зверей.

Она бросает взгляд на потертый диван, где в выемке между подушек нежится на солнышке черная кошка. Как по заказу, животное сладко потягивается, выпуская когти, и Максин гладит его по спинке.

– Не стала бы на вашем месте так рисковать, – предостерегает ее Элизабет. – Эта девочка только выглядит милой, а на деле жуткая зверюга.

Надев очки, она еще раз изучает фотографию.

– Знаете, если это лицо кого и напоминает, то разве что няню Ханну, но вы наверняка знаете, что она жива и снова работает на Холтов.

– Что думаешь? – спрашивает Максин, усевшись в машину.

– Потрясающе. Как можно за счет «баловства» позволить себе такой замечательный коттедж?

– Право рождения, Энди.

Джо

Поль Мерсье сегодня наведывается в нашу галерею. Похоже, он удовлетворен той фотографией, что я разыскала в семейном альбоме, и просит сделать с нее копию. Встав в нескольких шагах от картины, клиент долго ее изучает. Ближе не подходит, хотя некоторые подробности так и просят рассмотреть их внимательнее. Поль молчит, пока Клеменси тихонько, словно библиотекарь, не спрашивает:

– Как она вам?

– Изысканная работа. Я очень доволен – она отлично впишется в мою коллекцию.

К моему удивлению, клиент накидывает пальто. Странно… Не ожидала, что его визит будет столь поверхностным.

– Все в порядке? – беспокоится Фавершем.

– Да-да, абсолютно. К сожалению, у меня назначена деловая встреча. Не возражаете, если я перезвоню позже, и мы договоримся, когда можно будет уладить формальности?

Я слегка напрягаюсь. Неужели окончательные переговоры пройдут без моего участия? Я по собственному почину провела небольшое исследование: в последние годы работы Рашель Рёйш уходили за шестизначные суммы, а ведь моя доля – пятнадцать процентов. Мне эти деньги очень пригодились бы.

– Разумеется, – отвечает Фавершем. – Договорились, старина. Звоните, когда будет удобно.

Вижу, что они с Клеменси не меньше моего поражены внезапным уходом Мерсье. Мы дружно полагали, что покупатель надолго зависнет у своего планируемого приобретения. Тем не менее Фавершем любезно провожает его к выходу.

Мы с Клеменси наблюдаем из окна, как Поль садится в машину.

– Как считаете, все прошло нормально? – спрашивает она.

– По-моему, вполне. Вот только… точно ли ему нравится картина? Вроде бы Поль на несколько секунд едва ли не впал в транс, и все же у меня не сложилось впечатления, что он полюбил «Ванитас». Даже не улыбнулся…

– Не исключено, что картина для него – всего лишь инвестиция.

– Я так поняла, что его коллекция подобрана из чистой любви к искусству. Фавершем говорит, что Поль рассказывает о ней с огоньком в глазах.

А по поводу «Ванитас» он и полслова не проронил. Удивительно…

– Не нам обсуждать, почему он вдруг решил купить это полотно, – слегка раздраженно возражает Клеменси. – Полагаю, вы не намерены на этом зацикливаться?

– Разумеется, нет.

– Ну и прекрасно. Не следует ожидать от клиентов тех же чувств, что испытываем мы. Бизнес есть бизнес.

Клеменси резко разворачивается и выходит из зала, а я стою, словно наказанная девочка. Да, я новичок и, возможно, идеалист. Не исключено, что поведение покупателя я интерпретирую неправильно, а все же меня несколько коробит эта ситуация.

Сегодня Фавершем отпускает меня домой пораньше.

– Вы можете расслабиться, дорогая. Нам нет смысла торчать здесь втроем до самого вечера.

Дорогу до Лейк-Холла я провожу в своих обычных мечтах. Ах, если бы… Если бы я смогла отмотать жизнь назад и вновь оказаться дома, в Калифорнии, в нашем с Крисом доме. Как я соскучилась по его милым шуткам, по нашим крепким объятиям, когда между нами втискивается Руби!

Подъехав к Лейк-Холлу, обнаруживаю мать перед входной дверью. Стоит съежившись, дрожа, в насквозь промокшей одежде.

– Не могу попасть в дом, – жалуется она.

– И сколько ты уже здесь торчишь?

– Года полтора, не меньше.

– Да что случилось?

– Эта женщина… Эта твоя драгоценная Ханна… Она уехала и заперла все двери. И ведь точно знала, что я в саду!

– Наверняка она даже не подозревала, что ты на улице. Ты ведь не считаешь нужным сообщать нам о своих планах, вот Ханна и решила, что ты у себя. А где же был Джефф?

– Я побежала его искать, но опоздала – он тоже ушел. Руби и Ханна уже должны были вернуться. Где они? Куда Ханна ее повезла? Колокола уже давным-давно пробили пять.

– Успокойся! Давай-ка я тебя впущу. Ведь прекрасно знаешь, что Руби по понедельникам плавает в бассейне. Ты курила?

– Только не надо допрашивать меня, как ребенка!

– Тогда не веди себя, как ребенок!

С одежды матери капает, и все же она поднимается по лестнице, выпрямив спину и задрав подбородок. Демонстрирует железное самообладание, вот только выглядит жалко: влажная юбка облепила ее сзади, подчеркнув зад, а сквозь белую блузку просвечивает обвисшая грудь в мокром бюстгальтере.

Ханна, вернувшись домой, ахает:

– Мне так неловко! Я ведь думала, что Вирджиния у себя в комнате. Она говорила, что вроде бы собирается подремать, вот я и заперла все двери. Не хотела оставлять дом открытым, когда хозяйка спит.

– Она сама виновата, что не считает нужным общаться, – возражаю я. – Тебе не следует чувствовать себя виноватой.

– Твоя мать – немолодой человек, а тут промокла насквозь… – вздыхает Ханна. – Не хватало ей подхватить простуду! – Она быстро разогревает матери суп и делает бутерброды с маслом. – Сейчас отнесу ей еду, проверю, горит ли камин, а заодно извинюсь.

Как только няня выходит из комнаты, Руби шепчет:

– Она мне не нравится…

– Кто именно?

– Ханна.

– Но почему?

– Разве бабушка не смогла бы за мной присматривать?

– Да что не так с Ханной?

Дочь на секунду замолкает, словно не знает, с чего начать, и наконец вздыхает:

– Она не разрешает мне сидеть в айпаде…

– То есть она устанавливает правила и требует, чтобы ты их соблюдала? – улыбаюсь я. – Хочешь верь, хочешь нет, но тебе это на пользу. Скоро ты приспособишься к ее методам, дорогая. Если хотя бы попытаешься, для меня это будет много значить.

Руби устало смотрит на меня и все же кивает.

– Сегодня у меня в школе болел живот.

– И что? Сейчас лучше?

Она снова кивает и закидывает удочку:

– Поедим попозже мороженое?

– Стало быть, живот не так уж и болел, а? – шучу я, однако дочери, похоже, не до смеха. – Ладно, Руби. Ближе к вечеру.

– Здорово… А она твердит, что мне нельзя.

– А у меня есть предложение: давай-ка включим перед сном «Губку Боба», а заодно и полакомимся. Как тебе мой план?

Не могу сказать, что дочь бьется в восторге. Она достает тетрадки с домашним заданием и устраивается за столом, а я присаживаюсь рядом. Мы крепко прижимаемся друг к другу и сидим, пока на кухне не появляется Ханна.

– Какое чудесное зрелище! – говорит она. – Благослови вас обеих Господь. С твоей матерью все в порядке, Джослин. Она греется у камина в своей гостиной.

– Спасибо тебе огромное!

Не представляю, что я без нее делала бы. Ханна – не только практическое решение вопроса по уходу за ребенком. Она знает меня, знает нашу семью, и я благодарна судьбе, что рядом есть человек, которому можно доверять.

– Я согласна с тобой: жаль, что твоя мать не желает со мной общаться, иначе подобной неприятности не случилось бы, – отвечает Ханна. – Разве сложно было меня предупредить, что ты выходишь в сад? Гели станем сплоченной командой, всё в доме заработает как часы, и все будут в безопасности.

Накинув пальто, Ханна поднимает с пола сумку Мне бы следовало проводить ее до дверей, но уж очень не хочется отходить от Руби. Целую дочь в макушку, пока у нее есть желание посидеть с мамой. Надо сказать, что в последние дни она далеко не всегда в настроении.

– Спокойной ночи, – прощается Ханна.

– Спокойной ночи, – откликаюсь я, однако ветер с силой захлопывает заднюю дверь, заглушая мои слова.

На коврике оседают капли дождя; сквозняк шевелит залетевший внутрь жухлый лист. Уж не обидела ли мать нашу няню?

Ручка дочери спокойно скользит по тетрадному листу.

А если бы матери здесь не было? Как бы мы без нее жили? Я смогла бы организовать хозяйство на свое собственное усмотрение, плюс Ханна под боком… Захотела бы я остаться с дочерью в Лейк-Холле при подобном раскладе и начать новую жизнь?

Руби откладывает ручку и смотрит в потолок, словно ей пришла в голову неожиданная мысль.

– Это ведь бабушкин дом, – бормочет она, спуская меня с небес на землю. – Она хозяйка и может здесь делать, что захочет. Ханна не должна ей указывать.

– И все же нам лучше действовать сообща. Разве ты не согласна?

– Мы должны делать то, что скажет бабушка, а не Ханна.

– Лично тебе следует прислушиваться к своей няне, – возражаю я, и дочь упрямо замолкает.

Снова склонилась над домашней работой, и несколько минут проходят в тишине, пока Руби не осеняет еще раз.

– Мы забыли сегодня отвезти хомячка в школу.

– То есть он остался в твоей спальне?

– Ты ведь не сказала Ханне, что его надо вернуть.

– Почему же ты сама ей не напомнила? Рубс, тебе пора иногда брать на себя ответственность, иначе хомяка тебе больше не доверят.

Дочь надувает губки, и я прекращаю нотацию. Не стоит портить вечер.

– Пойду снесу клетку вниз, – предлагаю я. – Тогда уж мы его завтра точно не забудем.

Ступеньки лестницы и ковролин покрыты каплями и лужицами, которые доходят до спальни матери. Оттуда, как ни странно, следы ведут дальше по коридору, к комнате Руби, и останавливаются у хомячьей клетки. Ее дверца распахнута. Прутика нигде не видно. Я устраиваю отчаянные поиски и наконец нахожу его съежившимся под старинным комодом на лестничной площадке. Из узкой щели на меня смотрит маслянистый черный глаз. Рука под комод не пролезает, сдвинуть его тоже не получается – слишком тяжело.

Мы с Руби пытаемся выманить зверька. Ставим рядом тарелочку с едой и ждем, однако хомяк из укрытия не выходит. Дочь бежит вниз за веником, а я тем временем стерегу Прутика. Тихонько просовываем веник под комод, и Прутик делает бешеный рывок. Поймать его не удается – хомяк слишком быстр. Он добегает до конца коридора, но там его уже стережет Боудикка, которую привлекли шум и суета на втором этаже. Собака мгновенно бросается к хомячку и хватает его клыками за голову.

– Боудикка! – взвизгиваю я, и собака бежит вниз, несмотря на свой артрит, а Прутик болтается в ее пасти.

Мы с дочерью мчимся за ней. У подножия лестницы стоит мать.

– Ради бога, что тут происходит?

– Боудикка поймала Прутика! – кричит Руби.

Мать прищуривается, разглядывая появившуюся на последнем пролете лестницы собаку, и на удивление ловко хватает ее за ошейник.

– Боудикка, ну-ка плюнь! – командует она.

Обмякший хомяк падает ей в ладонь. Мать бросает на Прутика короткий взгляд и качает головой.

– Прости, Руби, дорогая.

Отвернувшись от внучки, она одним движением ломает зверьку шею.

– Это все, что мы можем для него сделать, – поясняет мать.

Руби забирает у нее вялое тельце. Я жду, пока дочь гладит головку погибшего зверька. Боудикка в нескольких местах прокусила его шею, и из прокусов все еще сочится кровь.

– Рубс, мне придется его забрать, уж прости…

– Забрать? Зачем? Подожди минутку.

– Нет, давай его сюда.

Господи, кровь хомяка запятнала блузку моей дочери…

– Куда ты его денешь? – спрашивает меня Руби, заливаясь слезами.

– Не отбирай, Джослин. Ничего страшного в дохлом хомяке нет, – подает голос мать.

Я рявкаю на нее, и дальше начинается жуткий скандал. Мать категорически отрицает, что приближалась к клетке, хотя ее с головой выдают влажные следы на ковролине. Подталкиваю ее вверх по лестнице – пусть убедится.

– Попробуй, скажи, что это не твоих рук дело! – кричу я. – Доказательства налицо!

– Это сделала Ханна, – протестует мать, и меня охватывает слепая ярость.

– Ханна, которая учила меня в детстве, как обращаться с домашними животными? Ханна, которая только что принесла тебе горячего супа, потому что ты по своей глупости промокла под дождем? Ханна, которая стала для меня палочкой-выручалочкой? Спустись хотя бы раз в жизни со своего пьедестала и признай, что ты не идеальна, что ты ничем не лучше других!

– Ты не представляешь…

– Конечно, нет! Потому что я никогда не жила напоказ, никогда не была такой эгоисткой, как ты!

Руби сидит на нижней ступеньке лестницы, баюкая тельце Прутика, а Боудикка бросает на трупик жадные взгляды. Как же я это допустила…

Хомячка мы хороним в саду, среди роз. Уже темно, и мне приходится включить фонарик на телефоне, да из окна на втором этаже падает немного света. Дочь устанавливает на холмике самодельную табличку.

– Рубс, – говорю я, встав у могилки, – давай не будем в школе упоминать о Боудикке.

– Не говорить о том, что она убила Прутика?

– Не думаю, что учительнице обязательно знать, что именно случилось. Можно просто сказать, что мы нашли хомячка мертвым в его клетке.

– Почему?

Я обнимаю ее за плечи и притягиваю к себе.

– Иногда людям лучше не знать жестокой правды.

– Это бабушка выпустила Прутика?

– Я не знаю, дорогая. Если ты права, то она сделала это по ошибке, а потом забыла о своем поступке. Она ведь сейчас не своей тарелке. Нам с тобой и Ханной следует за ней присматривать.

– Доктор сможет ее вылечить?

– Наверное. Позвоню ему, посмотрим, что он скажет.

– Я хочу, чтобы бабушка окончательно поправилась.

Того же самого хочется и мне. Во всяком случае, я так думаю.

1979

Ханна пишет письмо Джин, рассказывая о романе, который у нее завязался с работодателем, и с восторгом подчеркивает, что теперь они с мужчиной не только занимаются любовью. Бывает, что выпьют по фужеру вина или побалуются кофейком в течение дня. Как-то вместе посетили спектакль в школе младшего сына, и их там даже приняли за семейную пару. Забавно, правда? На обратном пути заскочили в закусочную, поели карри. Жены дома не было, мальчики ушли в гости к другу. Похоже, они с любовником все лучше узнают друг друга.

Отправленное подруге письмо возвращается обратно; к нему приложена короткая записка от Артура Вейгонера, который сообщает, что Джин его бросила. Артур не знает, куда она делась. Джин – настоящее чудовище, никчемная лгунья, совершившая обреченную на провал попытку стать хорошей женой. Артур не желает слышать ее имени и просит Ханну ему больше не писать. С одной стороны, Ханна в шоке, с другой – рада, что подруга ушла от этого парня. Обаяния в Артуре не больше, чем в хорьке. Она надеется, что Джин как-нибудь ей напишет – не хотелось бы совсем уж терять с ней связь.

Наступает день, когда хозяин дома сообщает Ханне: его супруга считает, что старшего сына следует отдать в закрытую школу.

– Мальчик расстроен, – огорченно вздыхает любовник.

– Элитный интернат – то, что нужно твоему Хью, – успокаивает его Ханна, ловя себя на мысли: скатертью дорожка…

– Закрытая школа – не самое приятное место, – говорит мужчина. – Во всяком случае, та, в которой учился я, была ужасна.

– Не думаю, что все подобные заведения плохи.

Начинается учебный год, и Ханна ликует: Хью уезжает! Ему собрали огромный чемодан, купили дорогущую школьную форму. Пусть валит, строптивый выродок! Ну и физиономия… Словно его отцовским ремнем выпороли. Ханна, встав между матерью и младшим сыном, радостно машет ему вслед. Хью мрачно смотрит через заднее окно машины, и его лицо напоминает маленькую тусклую луну.

Младший мальчик все так же очарователен и предан Ханне, словно щенок; хозяйка дома едва ли не круглые сутки проводит в своей студии. Безумные приступы работоспособности перемежаются у нее тяжелыми депрессиями, так что любовников она почти не беспокоит.

Ханна идет на все, чтобы угодить ее мужу: печет торты, перекладывает его сложенную в комоде одежду пакетиками с лавандой, подает ему чинзано, нарядившись в костюм французской горничной. Пикантно, облизывается он, делает глоток вина и с вожделением на нее набрасывается.

Жене она тоже преподносит маленькие подарки: то соберет для нее маленький букет цветов в заросшем саду, то приготовит чайку с бисквитами. Чай со сладким хозяйка дома обожает, и аппетит у нее хороший.

– Господи, когда-нибудь меня разнесет с этих бисквитов! – смеется она каждый раз, когда Ханна появляется с подносом на пороге студии, однако уминает сладости за обе щеки.

Разумеется, она не замечает, что в ее еду подмешан порошок из «пилюль счастья», так как Ханна очень осторожна. Сперва она подсыпает совсем небольшие дозы, экспериментирует. С Хью получилось неплохо, почему с его матерью должно выйти иначе? Посмотрим, что будет. Ханна не знает, сколько пилюль ежедневно принимает в своей студии художница, и знать не хочет. Это не ее забота.

Как-то раз женщина не возвращается в дом, хотя на дворе уже ночь. Ханна бросает взгляд на студию из окошка кухни. Свет не горит… Странно, ведь художница точно внутри. Ханна немного паникует, однако старается взять себя в руки.

Время позднее. Любовника пока нет, однако он приедет с минуты на минуту. Младший мальчик спит крепким сном.

Наконец в двери поворачивается ключ, и Ханна вскакивает, готовясь бежать навстречу. Сейчас она скажет, как обеспокоена отсутствием хозяйки дома. Неожиданно для нее снизу раздается женский голос.

– Какой огромный у тебя дом!

Ханна останавливается на полушаге.

– Тс-с, – шипит художник, и девушка хихикает.

Какой игривый смешок…

– Если хочешь, можем немного выпить у меня в студии, – бормочет художник. – Заодно покажу тебе, над чем сейчас работаю.

– Звучит заманчиво!

Скрипят ступеньки – парочка поднимается наверх. Ханна отходит в глубь коридора и прячется в тени. Девушка откровенно виляет бедрами. Волосы у нее длинные, до самых ягодиц. Мужчина, отстав от нее на шаг, как завороженный, пялится на ее задницу. Грязный ублюдок… Ханна прикрывает рот рукой и молча провожает их взглядом. Дверь студии закрывается, и Ханна неслышно крадется вперед.

Она долго стоит на лестничной площадке. Ритмичный скрип дивана доносится из студии даже раньше, чем она ожидала. Пружины взвизгивают все быстрее и быстрее, из-за двери несутся приглушенные охи и вскрики. Ханна ждет до тех пор, пока темп страстного сношения не ускорится еще. Вот сейчас у него на висках набухают толстые вены… Она распахивает дверь студии.

– Себ, – говорит она, лихорадочно блестя глазами. – Боюсь, с твоей женой что-то неладное…

Пока художник со своей супругой находится в больнице, Ханна собирает чемодан. Младший сын так и не проснулся, и она тихонько целует его в лоб.

– Ты чудесный мальчик. Я буду по тебе скучать…

Она крадучись спускается по лестнице, волоча за собой тяжелую сумку. Родители художницы сидят на кухне. Старики белы как мел, у них шок. Ханна приготовила им чай, однако он так и остался нетронутым.

Из дома она уходит не прощаясь.

Сидя в следующем в Лондон автобусе, Ханна зачарованно смотрит на свое отражение в темном окне: сквозь вспышки фар и светофоров все же видно, что на ее щеках блестят слезы.

На коленях у нее лежит блокнотик, в который она обычно кое-что записывает для памяти. Открыв чистую страничку, Ханна пишет, приноравливаясь к тряске: Он должен быть мне верен. Я должна стать для него самой важной женщиной в жизни. Каждое предложение она подчеркивает двойной линией, а между ними рисует маленькое сердечко. Ее успокаивает ровный шум мотора; разочарование постепенно уходит, и Ханна начинает задумываться о будущем. Кто станет моим единственным?

Одно ей известно точно: ее избранник будет богат. Но кто он? В ее голове мелькает множество мужчин, которых она знала, за которыми наблюдала на экране телевизора, которыми восхищалась в кино. Их образы выстраиваются в своеобразный коллаж. Любой из них подойдет. Ханна засыпает с улыбкой на губах. На следующий день она снимает жилье в городе и только тогда с тоской вспоминает о Джин. Похоже, теперь они потеряли друг друга навсегда.

Джо

Со временем начинаю узнавать некоторых людей на вокзале. В двенадцать минут восьмого утра наше маленькое сообщество исправно садится в поезд до Лондона. Одеты все по-городскому и выглядят несколько неуместно на нашем простеньком деревенском вокзальчике. Собственно, это всего лишь маленький зал ожидания между двумя открытыми платформами. Воздух здесь затхлый.

Параллельно железнодорожным путям протекает канал, который приковывает к себе взгляды сонных пассажиров. Речка тихая и живописная. Однажды наблюдала из окошка ужасную сценку: водяная курочка жестоко клевала в голову самого слабенького из своих птенцов, а остальной выводок возбужденно прыгал вокруг.

Подъезжаем к Паддингтонскому вокзалу, когда приходит текстовое сообщение от Ханны.

Забыла спросить: ты ведь говорила с Руби по поводу интернета?

О-ля-ля… Время от времени я просматриваю ленту дочери в «Инстаграме», иногда спрашиваю, о чем они разговаривают со сверстниками в чате, однако на этом мой контроль обычно заканчивается. Совсем вылетело из головы.

Планировала поговорить в эти выходные.

Не забудь!

Ни в коем случае.

Если хочешь – я напомню.

Вряд ли в этом есть необходимость. На меня накатывает легкое раздражение, и все же элементарная вежливость требует ответить.

Да, если можно.

Голова у тебя – что решето. Но не волнуйся, я от тебя не отстану!

– Бодро выглядите сегодня, – замечает Фавершем.

Он сидит в кабинете на месте Клеменси, едва уместившись за ее столиком.

– Я и чувствую себя соответственно.

– Вот и отлично!

– А где Клеменси?

– У нее мигрень, пришлось ее отпустить.

Я снимаю пальто, однако Фавершем меня останавливает:

– Не раздевайтесь. Наш уважаемый покупатель, претендующий на «Ванитас», желает еще кое-что выяснить о картине. Конечно, для нас это лишняя головная боль, но не смогли бы вы сделать мне одолжение? Не возражаете посетить библиотеку в галерее Курто? Вдруг удастся там что-то накопать…

– Неужели ему недостаточно фотографии из семейного альбома? Я считала, что мы уже на финальной стадии.

– И да и нет, – вздыхает Джейкоб. – Клиент хочет знать, кто был собственником картины до того, как ее приобрел ваш дед. В принципе, я пока готов терпеть капризы Поля, потому что он особо не торгуется. Если же придирки будут продолжаться, скажу, что у нас есть еще один покупатель, который спит и видит, как бы заполучить «Ванитас».

– Сто лет не рылась в архивах, – говорю я.

– Что ж, желаю получить удовольствие, дорогая. Сегодня вы сполна насладитесь затхлым пыльным величием библиотеки «Уитт».

Конечно, Фавершем – тот еще пошляк, и все же чувства юмора у него не отнять.

Библиотека «Уитт» находится в подвале галереи Курто. Дорогу к ней я помню наизусть и даже испытываю приступ ностальгии.

– Какая область вас интересует? – спрашивает меня библиотекарша, оформляя читательский билет.

– Голландия, восемнадцатый век, натюрморты.

– Хм, на этой неделе такая тематика пользуется спросом.

Вероятно, библиотекарша шутит. Она поглядывает на меня поверх очков в кричащей оправе.

– Третий стеллаж, в конце ряда с левой стороны. Мы закрываемся в четыре.

Стеллажи забиты до отказа зелеными папками, одинаковыми по размеру, однако отличающимися по оттенку. В разделе, посвященном Рашель Рёйш, содержится около сорока репродукций, в основном – черно-белых, и я начинаю их листать. Подобраны они в хронологическом порядке, так что «Ванитас» я нахожу примерно в середине стопки. У меня екает сердце. Репродукция представлена в виде небольшой вырезки из журнала по изобразительному искусству. Имеется статья, посвященная выставке шестьдесят четвертого года в Национальной галерее. Есть там упоминание и о нашей картине:

Выдающаяся «Ванитас» от Рёйш любезно представлена Паулем Кёнигом.

Фотографирую вырезку и укладываю ее обратно в папку. Итак, дальше мой путь лежит в Национальную галерею. Пересекая Трафальгарскую площадь, задаю в поисковике «Пауль Кёниг». Информация в «Википедии» довольно лаконичная: Пауль Кёниг положил начало своей коллекции после покупки собрания картин у своего друга, еврейского арт-дилера Михаэля Рота, который сразу после этого покинул Германию. О Роте больше никто не слышал, а для Кёнига, похоже, сделка оказалась весьма выгодной.

В архивах Национальной галереи меня вежливо, но твердо разворачивают: я не успела согласовать свой визит. В итоге меня записывают на понедельник.

– Ничего страшного, – успокаивает меня Фавершем. – Найденная вами фотография – уже замечательное открытие. Мы немного позже встречаемся с клиентом в ресторане. Не возражаете рассказать ему лично о своей находке?

– С удовольствием, – соглашаюсь я.

Все-таки без Клеменси мне намного проще. Можно не скрывать, насколько я заинтересована в продаже картины.

– Уже потираете руки, Джослин? – изящно выгнув бровь, усмехается Фавершем. – Мне приятен ваш энтузиазм по поводу предстоящего получения комиссионных.

– Ничего подобного!

– Вы маленькая лгунья.

– Как вы смеете! Я никогда не лгу! – в шутку возмущаюсь я. – Просто иногда кое о чем забываю.

По пути домой останавливаюсь у супермаркета в Пьюси. Ханна просила меня о короткой встрече в местном пабе. Вроде бы хочет о чем-то сообщить. Супермаркет закрыт, и на парковке машин почти нет. Уже темно, а освещение здесь совсем тусклое. Отблески света падают на стебли длинной травы, пробивающейся между крошащимися бетонными плитами.

Выхожу на главную улицу. Ага, вот и Ханна, стоит у банкомата на другой стороне дороги.

Открываю рот, чтобы ее окликнуть, однако не издаю ни звука: Ханна со странным выражением лица изучает распечатанный чек. Я делаю несколько шагов назад, а она вынимает карту, вновь вставляет ее в приемник и нажимает несколько клавиш. Наконец няня отходит, а я, минуя банкомат, не могу сдержать любопытство. Новый чек Ханна не забрала, и я вытягиваю его из прорези.

Доступные для списания средства отсутствуют.

Повременив несколько минут, нагоняю ее уже у паба.

– Могу тебя угостить? – спрашивает Ханна.

– Нет, угощение с меня. Я настаиваю.

Денег у меня почти нет, однако у няни-то на балансе ноль…

– Как дела? – усаживаясь за столик, спрашиваю я.

– Хотела обсудить происшествие с хомяком. Знаю, вы с Руби считаете, что дверцу клетки не закрыла леди Холт, поэтому не буду скрывать: за день до того Руби сама оставила ее открытой. Обычная оплошность, и ничего страшного не случилось. Прутик не сбежал, но я объяснила твоей дочери, как важно быть внимательной. Не хочу сказать, что она не заперла клетку второй раз подряд, и уж тем более, что Руби лжет. Просто тебе следует знать, что она уже проявляла подобную небрежность.

– Руби клялась, что она тут ни при чем, к тому же в спальне были влажные следы. Наверняка зверька выпустила мать.

– Разумеется, я не могу сказать, как именно это вышло, но твоя дочь иногда обманывает старших. В принципе, для ребенка ее возраста это обычное явление, и все же нам с тобой нельзя допускать, чтобы это вошло в привычку. Дело в том, что она склонна к излишнему риску: например, раз за разом забирается на стену вокруг сада. Сама помнишь – однажды она уже оттуда свалилась, и слава богу, что все обошлось небольшими царапинами. Стена для нее – словно горящая свечка для мотылька. Руби не может сдержаться, хоть я не раз ее предупреждала об опасности. Детям свойственно считать, что они неуязвимы, однако оступиться может каждый, и Руби не исключение.

– Ты права. Крис поощрял склонность дочери к приключениям, и меня ее отвага порой заставляет нервничать.

– Вот именно. Один раз соскользнет нога – и этого достаточно.

Мне становится не по себе, и Ханна кладет руку мне на плечо.

– Не переживай так сильно, дорогая. Мы с тобой сделаем все, чтобы жизнь Руби была стабильна. Хочешь не хочешь – придется установить для нее определенные ограничения. Мы справимся. Поможем девочке совладать и с горем, и с излишней импульсивностью. Кстати, я уверена, что эти явления связаны. Пройдет какое-то время, и Руби полностью придет в себя. А теперь прошу извинить, мне нужно посетить комнату для девочек.

Сижу, грея в ладонях бокал пива. Думаю о Руби, когда кто-то касается сзади моего плеча.

– Антеа! Как у вас дела?

Выглядит она отлично, давно не видела ее такой спокойной.

– Это Алан, – представляет она своего супруга, добродушного мужчину, и мы обмениваемся рукопожатиями.

Антеа роется в сумочке.

– Вот, хотела вернуть. – Она протягивает мне большую связку ключей. – Это запасные ключи, подходят ко всем комнатам. Простите, что не отдала раньше.

– Ничего страшного, спасибо.

– Полиция еще не выяснила, кому принадлежали останки из озера?

– Мне об этом ничего не известно.

– Озеро испорчено, – вздыхает Алан. – Теперь в нем не только купаться не хочется, но и рядом находиться страшновато. Ни за какие коврижки даже ноги там не намочу.

– Наверняка это не первый и не последний труп в тамошних водах, – замечает сидящий у стойки бара посетитель. – Холты всегда были не самой приятной семейкой. Тут каждый знает, что поэтому ты и уволилась, Антеа. Наверняка ведь опасалась за свою жизнь? Новую экономку в Лейк-Холл в наших краях найти точно не получится.

Антеа лишь качает головой. Ханна, возвращаясь из дамской комнаты, останавливается и прислушивается к разговору.

– Прошу прощения, – перебивает она. – На что это вы тут намекаете? Имейте хоть каплю уважения к этой чудесной молодой женщине и к ее семье, ведь Холты немало сделали для местных. Полагаю, не следует оскорблять и память несчастного утопленника. Стыдно сидеть тут и распускать слухи. Сами-то вы что такого сделали в жизни, есть ли чем гордиться?

Антеа с мужем явно смущены, а человек за стойкой, отвернувшись, утыкается в свою кружку. Наконец наша бывшая экономка выходит из паба, обменявшись с Ханной легким кивком.

– Спасибо тебе, – откашлявшись, бормочу я.

– Да не за что. Сплетни приводят меня в ярость. Ни один человек не заслуживает, чтобы о нем судачили.

– Конечно, – вздыхаю я. – Все никак не привыкну. Как у тебя дела дома?

– Мне так понравился коттедж, но сегодня меня огорчили хозяева. Впрочем, не буду взваливать на тебя мои проблемы.

– Ничего страшного, Ханна. Расскажи, что случилось?

– Владельцы решили начать реконструкцию коттеджа раньше, чем планировали, так что просят его освободить. Сомневаюсь, что удастся найти жилье близко к Лейк-Холлу. К тому же тяжеловато содержать машину – она и так уже обошлась мне в целое состояние.

– Ты хочешь сказать, что не сможешь больше у нас работать?

– В этом-то и вся соль. Не слишком представляю себе, куда придется переехать.

И тут меня осеняет. Волнуюсь, стоит ли рассказывать Ханне о моей грандиозной идее. Пожалуй, она слишком смелая, к тому же рановато об этом говорить. С другой стороны, что я теряю?

– Как смотришь на то, чтобы переехать в Лейк-Холл? Можешь жить у нас бесплатно, платить тебе буду точно так же, как и сейчас. Единственная разница в том, что у тебя прибавится несколько дополнительных часов, но они компенсируются бесплатным проживанием. И для меня присутствие дееспособного взрослого человека станет огромным подспорьем.

– Убираться в доме я не буду, Джослин.

– Я на этом и не настаиваю. Мать продолжает рассматривать вариант с новой экономкой. Просто твоя занятость в качестве няни возрастет, зато ты сможешь в любое время пользоваться свободной машиной из нашего гаража. Что скажешь? Я буду рада, если ты поразмыслишь над моим предложением. Твоя старая комната в мезонине тебя ждет. Если не хочешь на третий этаж, можно выбрать свободную спальню на первом.

– Очень щедрое предложение… Честно говоря, я даже думаю, что, наоборот, должна внести какой-то вклад в финансы Лейк-Холла, только не уверена, что смогу это сделать.

Идея с каждой минутой захватывает меня все больше. Ханна на мели, я тоже в стесненных обстоятельствах. Похоже, мне удалось найти прекрасное решение проблемы.

– Даже не думай! Ты помогаешь мне воспитывать дочь, ты – идеальная няня. Это и есть твой самый большой вклад.

– Осмелюсь спросить: что скажет твоя мать?

– Ну, она пока не в курсе – меня ведь только что осенило. А куда ей деваться?

– Я не хотела бы стать яблоком раздора.

– По-моему, только ты способна остановить меня, когда я собираюсь ударить ее чем-нибудь тяжелым. Так что все наоборот: жизнь в Лейк-Холле станет гораздо проще.

По лицу Ханны пробегает слабая улыбка. Надеюсь, она склоняется к тому, чтобы ответить согласием.

– Ты в буквальном смысле слова спасешь мне жизнь! Ты ведь никогда меня не подводила, Ханна…

– Ну, так или иначе, ничего более дельного я все равно придумать не могу. Вернуться в семью Холтов, получить возможность воспитать новое поколение – это нечто особенное.

– Вот и отлично! Буду тебе благодарна, если пока воздержишься от разговоров на эту тему с матерью. Хочу дождаться подходящего момента и сама с ней все обсудить.

Вирджиния

Элизабет рассказывает по телефону, что к ней наведывалась полиция.

– У меня сердце ушло в пятки, когда открыла дверь, – тараторит она. – Выяснилось, что хотели поговорить о вашем черепе. Естественно, сказать мне им было нечего. Только я как раз в этот день делала наброски для нашего маленького проекта, так что пришлось прятать их под овощами с грядки. Один из детективов заинтересовался моделью руки, представляешь? Пришлось сочинять на ходу. Почувствовала себя Роальдом Далем[3], честное слово! А, вот еще что: они показали мне фотографию реконструкции лица по черепу. Ты ее еще не видела?

– Нет.

– Лицом этот персонаж немного напоминает Ханну – во всяком случае, насколько я ее помню. Потрясающая работа!

– Ты… уверена?

– Не на сто процентов. Наверное, даже не на шестьдесят. Какое-то сходство есть. Может, просто форма головы, не знаю. Глупости, конечно, – ведь это невозможно.

– Невозможно… – повторяю я.

Элизабет вполне могла ошибиться. А если нет? Мне очень хотелось бы самой взглянуть на реконструкцию, однако не могу же я позвонить полицейским с такой просьбой… Наверняка подобный звонок выглядел бы подозрительно. Что ж, подождем, пока детективы сами не придут с фотографиями вероятной жертвы.

Чувствую себя настолько подавленной, что разговор со старой подругой не помогает. До сих пор переживаю унижение из-за этой истории со школьным хомяком. Как смела Джослин утверждать, что именно я не закрыла дверцу клетки, если я к ней даже не приближалась?

Скорее всего, гибель хомячка – дело рук Ханны. Пока она в доме, стараюсь как можно больше времени проводить в своей спальне или в личной гостиной. Я в замешательстве: точно ли эта женщина Ханна или все же нет? Так или иначе, ей не место в нашей жизни. Звоню в банк, уточняю, ушел ли перевод на ее счет, и меня заверяют, что операция произведена. А шантажистка помалкивает. Приходит и уходит, избегая показываться мне на глаза.

Часто думаю о прошлом.

Наутро после смерти (или мнимой смерти?) Ханны мы с Александером спорили: следует ли разбудить Джослин или дать ей проснуться самой. Я стояла за первый вариант – очень хотелось убедиться, что дочь ничего не помнит. Пусть спит, настаивал муж. Будет куда лучше, если она проснется сама, говорил он. Разбудишь – решит, что происходит нечто странное, а потом еще поймет, что няни в доме нет. Да и Мэрион заметит, что мы ведем себя необычно. Пусть все идет как всегда, и будем надеяться на лучшее, рассуждал Александер.

Я согласилась и с трепетом ждала, когда дочь выйдет из своей спальни. Гости еще не ушли, но, к счастью, дрожащие руки и неудачные попытки поддержать разговор легко объяснялись жестоким похмельем. Впрочем, наши друзья и сами были не в форме.

В конце концов Александер оказался прав. Его тактика сработала на все сто. Проснувшись в одиночестве и не обнаружив няни, Джослин испытала настоящий шок. Вполне естественная реакция для ребенка, который не помнит, что произошло вчерашним вечером. Сперва она приставала с расспросами к Мэрион, затем пришла к нам. Произошло чудо – жуткие события полностью стерлись из ее памяти.

По сей день сожалею о том, как грубо я обрушила на голову дочери новости об исчезновении Ханны. Сказала, что няня нас покинула из-за ее безобразного поведения. Пришлось импровизировать, и решение вышло далеко не самым лучшим. С одной стороны, у Джослин в душе осталась незаживающая рана, хотя с другой – с няней в тот день она попрощалась навсегда.

Увы, в то утро из глаз дочери пропал свет. Есть вещи, о которых помнишь всю жизнь, которые мечтаешь изменить, но…

Как только гости разъехались, мы отправились в лондонский дом. Джослин забрали с собой. Я опасалась, что пребывание в Лейк-Холле рано или поздно пробудит в ней ненужные воспоминания.

Она ужасно скучала по Ханне и раз за разом закатывала невероятные истерики. Я настолько изнемогла под градом ее бесчисленных вопросов, что, удалившись в свою спальню, захлопнула дверь, задернула шторы и, отключив телефон, забилась в кровать.

Меня одолевало множество мыслей.

Я не могла позволить смерти Ханны разрушить мою душу и внести разлад в нашу семью. Лежа в постели, я думала. Спрашивала себя, как и почему это вышло, анализировала собственные чувства. Ни отрицать, ни преуменьшать случившееся не пыталась, была достаточно сильна духом, чтобы полностью осознавать катастрофу. Я переносила испытание стоически, молча – следовало превозмочь себя и жить дальше. Поступок мы совершили ужасный – а был ли у нас иной выбор?

На что только не пойдешь, чтобы защитить свою семью…

В постели я провела несколько дней кряду. Александер, вконец отчаявшись, объявил, что, раз я не собираюсь помогать ему с дочерью, он ляжет рядом и не поднимется, пока не встану я. Так он и сделал. Двое суток лежал, обняв меня, и лишь иногда выходил из комнаты, чтобы проведать Джослин. Затем снова нырял под одеяло.

Дочь время от времени появлялась на пороге спальни и смотрела на нас странным немигающим взглядом. Александер перенес ее кукольный домик в коридор и поставил у входа в нашу комнату. Джослин играла с ним с утра до ночи, а я прислушивалась. В кукольном домике у нее был ребенок, за которым присматривала любимая няня. Мать тоже была, однако к ней игрушечное дитя относилось с опаской. За два дня я не услышала от дочери ни единого слова о том, что случилось на черной лестнице в Лейк-Холле.

Телефон на первом этаже звонил не переставая, порой кто-то стучал в дверь, но муж не обращал внимания ни на то, ни на другое, лишь бы не выпускать меня из своих объятий. На третьи сутки я перестала дрожать, а мысли пошли по второму кругу. Пока я валялась в кровати, новых идей в голову не приходило, да и не могло прийти… Что случилось, то случилось. Пора было двигаться вперед, тем более что мне следовало заботиться о дочери.

Я поднялась и распахнула шторы. За окном ничего не переменилось – Лондон как Лондон. Город кипел жизнью, городу не было дела до наших терзаний. Пора брать себя в руки.

– Почему бы нам не позавтракать… – пробормотала я.

В спальне пахло какой-то кислятиной. У меня от слабости подкосились ноги – несколько дней я ела как птичка. Александер помог мне спуститься на первый этаж, приготовил тосты с маслом и чай. Выглянув во внутренний двор, я окинула взглядом беленые стены с ползущими по ним побегами зеленого плюща и разрыдалась. После завтрака Александер отвел меня в ванную, включил душ и потер мне спинку. За все это время мы едва ли обменялись хоть парой слов.

На следующей неделе мы старались по возможности прийти в себя, предпринимали осторожные попытки возобновить светскую жизнь и общение с друзьями. Получалось неплохо. Помогало то, что беда у нас с Александером была совместная. Джослин наблюдала за нами издалека и общество свое не навязывала. Защищая дочь, мы в то же время невольно рвали с ней душевные связи. Первое время у меня появилась надежда, что в отсутствие Ханны мне удастся завоевать расположение своей малышки, однако фантазии так и остались фантазиями. Джослин отдалялась все дальше, и я была не в состоянии остановить этот процесс. Приходилось утешать себя тем, что, оберегая своего ребенка, платишь за это дорогую цену.

Мы с Руби затеяли печь бисквиты. Так или иначе, мне все еще дозволялось проводить часок-другой наедине с внучкой, хотя, скорее всего, Ханна и Джослин подвергали сомнению мои способности по уходу за девочкой и уж наверняка обменивались по этому поводу язвительными сообщениями. Ума не приложу, как вышло, что я вынуждена просить разрешения на какие-то действия в своем собственном доме…

Руби в стряпне соображает неплохо. Бисквиты она, разумеется, называет печеньями – на экзотический для меня североамериканский манер, но мне это даже нравится. Шоколадной стружки раздобыть не удалось, так что мы использовали сахарный сироп, и он подошел как нельзя лучше.

Внучка мило щебечет, а я наблюдаю, как она месит тесто. Просто удивительно, насколько сердечные у нас с ней складываются отношения. С глубокого детства такого не испытывала.

– Полагаю, что назавтра ты уже не появишься, – бросила я сегодня вслед Ханне, когда та уходила из дома.

Я вышла за ней на подъездную дорожку. Последнее время Ханна меня упорно избегала, но теперь у нее был до странности самодовольный вид, словно ей известно что-то, чего я до сих пор не знаю.

– Я подумаю над вашим предложением, – ответила она с насмешливой улыбкой.

С этими словами шантажистка раскрыла зонтик, и я вынуждена была отступить с дорожки. Зонт ей вовсе не требовался – машина стояла всего в нескольких метрах, а вот я едва не упала.

– Даже не верится, что вы до сих пор не поменяли этот древний «лендровер», – хмыкнула она, кивнув на припаркованный у дома автомобиль. – Держите его в память об Александере? Что Ж, Hадеюсь, вы водите машину менее рискованно, чем ваш покойный муж.

– Что ты пытаешься сказать?

– Чуть ли не каждый житель деревни жаловался на то, как он гонял по переулкам. Про вас то же самое говорят? Ведь Холты владеют здесь всем, в том числе и дорогами, верно?

– Не понимаю, о чем ты.

Все я прекрасно понимала. Александер и вправду лихачил.

– Вам следует быть осторожнее, знаете ли. Старые «лендроверы» небезопасны, если за ними не ухаживать должным образом. Не самые надежные машины в мире. Вдруг вы не справитесь с управлением поблизости от дома? С этим динозавром такое легко может приключиться. Подведут тормоза, например. Интересно, будет ли кто-то по вас тосковать, если…

Что это было, если не прямая угроза? Мне тут же вспомнилась книга, словно нарочно оказавшаяся у меня под ногами.

При первой же возможности я попросила Джеффа осмотреть машину. Он заверил меня, что все системы в полном порядке, и все же я была настолько потрясена, что слова Ханны долго не шли из головы.

В конце концов я успокоилась. Было по-прежнему боязно, однако следовало мыслить рационально и придерживаться разработанного мною плана. Все равно другого выбора не оставалось.

Деньги – лучшее средство убеждения, так что я верю: лучшая тактика – просто откупиться от Ханны, пусть даже подобная уступка доведет меня до банкротства. Лучше потерять все, нежели терпеть эту особу в своей жизни. Платеж я сделала, так что теперь ее черед. Постоянно задаю себе вопрос: чего еще она может от нас добиваться, если не денег? Больше для нее в Лейк-Холле ничего интересного нет, особенно теперь, когда не стало Александера.

Руби аккуратно скатывает тесто в маленькие колобки и под моим наблюдением кладет их в духовку. На столе остается миска и две ложки, которыми мы позднее соскребем остатки теста.

– Бабушка! – окликает меня она.

– Да, дорогая?

– Научишь меня играть в «Морячок уходит в море»? Надо мной в школе все смеялись, что я никогда не слышала об этой игре.

Забава, о которой говорит внучка, – детская, совсем простенькая. Надо всего лишь хлопать напарника по ладошкам, используя несколько разных комбинаций. Главное – попадать в ритм песни. Ничего сложного. Руби осваивает ее за несколько минут, и мы играем, все ускоряя темп, пока меня не одолевает смех. Я перестаю успевать за девочкой, и тут у нее задирается рукав. Боже, что это?

– Руби, откуда у тебя эти ужасные синяки?

Она складывает руки на груди и закусывает губу Думает, как половчее соврать. Я жду, не хочу давить на ребенка. Ее доверие ко мне – лишь маленькая искорка, которую я пытаюсь раздуть. Ответить она не успевает – в холле раздается громкое «Привет!». Пришла Джослин. Руби быстро прикладывает пальчик к губам и натягивает рукав, чтобы мать ничего не заметила.

Джослин врывается в комнату. Сердита, словно Посейдон: я не уложила Руби спать в положенное время. На лбу у нее залегает глубокая складка, лицо на глазах мрачнеет. С такой миной только молнии метать или заставлять океаны катить яростные валы.

– С чего это вы вдруг делаете печенье на ночь глядя? Разве Руби не должна быть в постели? Ты выполнила домашние задания, дочь?

Что за тон, сколько вопросов… Теплая атмосфера, окутывавшая нас с внучкой, мигом рассеивается, а тесто в миске, которое вот-вот должно было превратиться в аппетитные сладости, будто скисает. У Руби опускаются уголки губ. Точно так же в свое время стихал звонкий смех Джослин, стоило мне войти в комнату. Просто сердце разрывается…

– Это моя кухня, – холодно отвечаю я. – Не собираюсь ни у кого спрашивать разрешения, когда мне хочется здесь что-то сделать.

Руби сдвигается на самый краешек стула, так что ее нога касается моей.

– Это я попросила бабушку помочь с печеньями. Мы ведь с тобой раньше пекли их вместе.

– Тебе не следует утомлять бабушку, и не нужно утомляться самой.

– Побуду у себя в гостиной, – вздыхаю я. Господи, какой же мрачной иногда умеет быть моя дочь… – Руби?

– Что, бабушка?

Малышка расстроена, но делать нечего: пусть они разберутся между собой.

– Поцелуешь меня перед сном, хорошо?

В моей гостиной сегодня не топили; приходится включить электрический камин и накинуть плед на колени. Теперь я точно выгляжу самой настоящей пенсионеркой. Александер наверняка поднял бы меня на смех. Через некоторое время в комнату проскальзывает внучка, чмокает меня в щеку и втискивает мне в руку свою ладошку.

– Это бриллиант? – спрашивает она, показывая на мое кольцо.

– Бриллиант, – отвечаю я. – Видишь, как переливается? Это потому, что его вырезал настоящий мастер. Посмотри, какой у него желтый оттенок. Значит, камешек очень редкий. Раньше он принадлежал маме твоего дедушки, а когда-нибудь станет твоим.

Малышка устало улыбается и проводит пальчиком по граням драгоценного камня.

– Руби! Умываться! – гавкает из коридора Джослин.

– Пора чистить зубки, дорогая, – говорю я. – Ты ведь не хочешь заработать парочку-другую пломб?

– Я всегда чищу зубы на ночь.

Лгунишка… Я-то знаю, что не всегда. Ее зубная щетка частенько остается сухой – значит, ее даже не касались. Мне не терпится задать внучке вопрос, пока она не убежала. Потому-то я и приглашала ее зайти перед сном.

– Руби… И все же откуда у тебя эти синяки? Она бросает опасливый взгляд в сторону коридора. Слава богу, Джослин куда-то отошла.

– Давай это будет наш с тобой секрет, – уговариваю я внучку.

– Это сделала Ханна.

– Руби, ты должна рассказать об этом маме.

– Не хочу.

– Почему же?

– Обещай, что и ты ничего не скажешь!

– Но ей следует знать, милая.

– Ладно, это была не Ханна. Просто несчастный случай – несколько дней назад я свалилась со стены.

– Со стены? Когда именно?

– Ну, когда Ханна за мной присматривала. Мама все знает. Ханна ей написала.

В коридоре снова раздается голос Джослин, и Руби, оглянувшись с порога, выбегает из комнаты. Пытается определить, поверила ли я в версию с падением.

Не поверила.

Джо

Сегодня с утра мне на работу не надо, и я сама везу Руби в школу. Дочь непривычно тиха. Впрочем, мы с ней уже успели немного поспорить из-за того, что она затолкала в сумку футболку с длинными рукавами.

– Не упаришься в ней на физкультуре?

– В спортзале холодно.

Ладно, не будем ссориться по пустякам.

– Хорошо. Могу я тебя кое о чем спросить?

Мне давно – еще с разговора с Ханной – хочется задать ей один вопрос.

– О чем?

– Ты случайно не оставляла открытой дверцу хомячьей клетки? Не в тот вечер, когда Прутик сбежал, а за день до того?

– Нет.

– Уверена?

– Я ее не открывала! Я не вру!

– Хорошо-хорошо, только не волнуйся. Если вдруг забыла – ничего страшного, это просто несчастный случай, так что можешь смело признаться.

– Не было никакого несчастного случая, потому что я не трогала дверцу! Это ты обманула учительницу, когда сказала, что Прутик умер в клетке! Мне никто в классе не верит – все спрашивают, не убила ли я хомячка! Еще шутят, что потом я скинула его тельце в озеро!

Сворачиваю на школьную парковку и останавливаю машину.

– Просто ужас! Хочешь, я поговорю с учителем?

– Не надо. Это было только в первый день.

– Как скажешь. Мне очень жаль, Руби. Прости, что я вообще заговорила о клетке. Я тебе верю. Давай переждем несколько минут, ты успокоишься, а потом пойдешь в класс.

Дочь все еще взволнованно дышит, и я добавляю:

– Кстати, если что, у меня есть хорошие новости.

– Какие?

– Я попросила Ханну переехать к нам. Надеюсь, нам всем станет и легче, и спокойнее.

– Не хочу, чтобы она у нас жила!

– Почему, Руби?

– Она мне не нравится!

– По-моему, ее переезд нам здорово поможет: за тобой будет постоянный присмотр.

– Я люблю бабушку! Мне больше никого не надо!

– Бабушка сейчас слишком слаба и не сможет за тобой нормально ухаживать. Понимаю, что она так не считает, да и выглядит уже совсем неплохо, но ведь всего несколько дней назад ей было сложно подняться с постели. Если с тобой что-то случится и бабушка не сумеет тебе помочь, никогда в жизни себе этого не прощу! Я попросила Ханну пожить с нами, потому что мне нужна уверенность: за тобой будет такой же отличный присмотр, как и за мной, когда я была ребенком.

Руби съеживается в кресле.

– Ты все время на работе…

– У меня нет выбора, и ты это прекрасно знаешь. Нам нужны деньги, дочь.

Малышка упрямо скрещивает руки. Похоже, она скорее сердита, чем расстроена. И зачем я завела этот разговор… Следовало выбрать более подходящий момент, но я рассчитывала, что Руби обрадуется. Не понимаю, почему она встречает в штыки такую замечательную идею.

– Мне нехорошо, – вздыхает дочь.

– Что случилось?

– Я устала, правда устала.

– Руби! Думаешь, я не устала? А бабушка? Это не самое лучшее оправдание для того, чтобы прогулять уроки.

Ну вот, заставила ребенка заплакать… Мерзкое чувство! Отстегиваю ремень и открываю заднюю дверцу.

– Ну, пора, – говорю я, забираюсь в машину и обнимаю дочь.

Руби отшатывается, однако я делаю вид, что ничего не заметила.

– Жаль, что мы с тобой не можем договориться. Ну как, есть силенки идти на урок? Если по-прежнему будешь чувствовать себя неважно, обратись в медпункт, а я приеду и заберу тебя из школы.

Она кивает, не поднимая глаз, и я целую ее в макушку.

– Ну, тогда вперед. Люблю тебя!

Дочь уходит, не оборачиваясь, и я провожаю ее взглядом.

Вчера поздно вечером я переписывалась с подружками – мамочками наших одноклассников из Калифорнии. Все в один голос рассказывают, что у их девочек сейчас тоже непростой период, и мы приходим к выводу, что наши дети взрослеют. Начинаются гормональные изменения. Это время опасно тем, что между матерью и дочерью может возникнуть настоящая пропасть. Вспоминаю совет Ханны: не следует забывать, что Руби все еще горюет по отцу. Я знаю, что так оно и есть, и все же не всегда могу совладать со своим темпераментом.

Все утро размышляю о Руби. Надо бы придумать какое-то совместное занятие. Куда-нибудь выехать, например. Мы ведь последнее время даже эсэмэсками с ней почти не обменивались. Пишу:

Приветик! Люблю тебя больше всего на свете! И пингвинчик тебя любит. Вот и все, что хочу сказать.

Дочь не отвечает, хотя, по моим расчетам, у нее переменка. Остается надеяться, что в школе строго следят, чтобы ученики не баловались с телефонами.

Заглядываю в ее инстаграм. Что она там пишет? Все время держу в уме, что Ханна настаивает: надо внимательно относиться к тому, что твой ребенок делает в интернете. Последний пост – фото с гаргульями Лейк-Холла. Отличный ракурс! Я улыбаюсь и тут же мрачнею, прочитав комментарий:

Когда твоя няня выглядит таким страшилищем, а ведет себя еще хуже.

За комментарием следует хештег «#злаяняня».

Детектив Энди Уилтон

Энди листает фотографии. Леди Холт с дочерью внимательно разглядывают каждый снимок, но никакого эмоционального отклика в их глазах не просматривается. Похоже, нервы у них просто стальные. Что у них там течет в венах – голубая кровь или антифриз?

Леди Холт берет одну из фотографий и, надев очки, пристально ее изучает, а Энди наблюдает за ее лицом.

– Кто бы это ни был – физиономия довольно банальная, – отмечает она.

– Простите мою мать, она не страдает излишней тактичностью, – извиняется дочь.

– Ничего страшного, – отвечает Энди. – У меня такой же грех. Вам знакома эта женщина?

Дочь присматривается к снимку и качает головой.

– Боюсь, что нет. Если я когда-то ее и встречала, то никаких воспоминаний у меня о ней не осталось.

Вирджиния

Лицо на снимке, восстановленное полицейским художником, принадлежало кому угодно, только не Ханне Берджесс.

В чертах прослеживалось некоторое сходство, и все же на фото была другая женщина. Не настолько выдающийся вперед подбородок, иная расстановка глаз, да и нос поизящнее, чем у нашей бывшей няни.

Стало быть, особа, присматривающая за моей внучкой, – и в самом деле Ханна. Никаких сомнений.

Ханна – завзятая интриганка, причем ее интересовали не только деньги. Ей нужен был мой муж. Деньги ей, разумеется, тоже нужны, но чего еще она хочет? Наверняка у нее есть иная цель, иначе зачем она причиняет боль Руби?

Око за око, зуб за зуб?

Джослин она потеряла, зато теперь в ее власти новая жертва…

Неужели Ханна желает, чтобы в воды озера погрузилось еще одно тело?

Похоже, мой план рассыпается, словно карточный домик.

1979

Найти работу в Лондоне далеко не так просто, как представлялось Ханне. Масштабы и темп жизни большого города сбивают с толку; она довольно быстро выясняет, что модные агентства по найму нянь ее в свою обойму не возьмут: квалификацию ей подтвердить нечем. Рекомендаций и опыта работы недостаточно. Можно подумать, что к ним выстраивается очередь из дам наподобие Мэри Поппинс – настолько выразительно качают головой кадровики, изучив ее резюме.

У Ханны имеются некоторые сбережения, накопленные на последней работе в Бристоле, и она снимает комнату в Воксхолле, затем находит почасовую подработку на цветочном рынке в Ковент-Гарден. Ее день теперь начинается в три утра. Лондон еще спит, а продавцы уже сортируют цветы. Ханну подобный режим устраивает. Она даже получает удовольствие от жизни цветочного рынка: добродушная перепалка торговцев, обжигающий жидкий кофе и бутерброды с жирным беконом. Впрочем, честно говоря, влиться в компанию ей удается не сразу: коллеги кажутся ей грубоватыми, и Ханна невольно вспоминает свою неотесанную семью. Она знакомится с несколькими флористами – постоянными клиентами и учится хитростям ремесла, внимательно наблюдая за их мимикой и жестикуляцией во время торга.

Женихи и невесты – самый лакомый кусочек. Модные флористы приводят брачующихся на рынок за свадебными букетами. Счастливые парочки бродят между рядов с заспанными глазами; так рано вставать они не привыкли, но любовь заставляет их мириться с неудобствами. Молодые люди идут рука об руку, то и дело склоняясь друг к другу за очередным поцелуем, и пар из их открытых ртов смешивается в воздухе в туманные облачка. Ханна наслаждается этим зрелищем. Ей нравится видеть, как будущие супруги предаются мечтам, как они стремятся идеально устроить главный день своей жизни, и в то же время ее переполняет зависть и тоска. Ханна раз за разом представляет собственный свадебный букет и точно знает, какие цветы для него выберет.

Порой ей достается бесплатный букетик – не все цветы за день продаются, а до завтра хранить их нельзя. Она ставит свою добычу в вазочке на подоконник перед узким щелястым окошком своей спальни, выходящим на оживленную улицу, и тоскует по виду из окна в Бристоле, где ее взгляд падал на Клифтон-Даунз под бездонным приморским небом.

Ханна держится за свою работу: какие-никакие, а деньги, да и занятие не самое плохое. Ее смена завершается в одиннадцать утра – отличный график; почти весь день можно посвятить поискам работы в качестве няни.

В свободное время Ханна предпочитает бродить по улицам, присматриваясь к Лондону пристальным кошачьим взглядом. Потихоньку изучает близлежащие кварталы, обращая внимание на живущих там людей, и не только: ей важно, как именно они живут. Ее все больше тянет в модные районы, где она гуляет между красивых белых домов, восхищаясь блестящими черными заборчиками, безупречными оконными рамами и лавровыми деревьями у парадных входов. Ей кажется, что их кроны напоминают леденцы. Какие же солидные дома, какие они основательные и в то же время изящные!

В погожие дни Ханна уходит в Гайд-парк или Холланд-парк, где смотрит на лучших нянь – выпускниц Норланда. Те гуляют по дорожкам со своими подопечными. Ханна порой присаживается на качели рядом с детишками и, раскачиваясь все выше, ощущает, как в ее волосы забирается ветер. Иногда удается подслушать разговоры нянь. В основном те судачат о своих хозяевах да о вверенных им детях. Одна из этих дам – постарше своих товарок – заставляет Ханну вспомнить няню Хьюз: та точно так же не скупилась на советы. «Век живи – век учись», – роняет она однажды, и Ханна ощущает легкое волнение: да ведь она этим и занимается, прислушиваясь к чужой болтовне! Пусть она пока и не работает няней, но постоянно учится.

К тому дню, когда поступает первое достойное предложение, руки Ханны уже огрубели от долгой работы на цветочном рынке. Вакансия временная: необходимо заменить няню, которой предстоит хирургическая операция. «Хорошая возможность зацепиться», – убеждает ее Петра из кадрового агентства. Обстановка в офисе выдержана под ретро, да и сама Петра выглядит в стиле середины века, хотя на дворе начало восьмидесятых.

Агентство расположилось над угловым магазинчиком на богом забытой улочке в Пимлико, где дома красуются немытыми окнами, а со стен облезает штукатурка. Ханна в итоге остановилась на этой конторе, поскольку здесь единственное приличное место, где согласились принять ее резюме. Присмотревшись к царящему в агентстве бардаку, она решила, что его сотрудники будут не слишком требовательны к рекомендациям. Разумеется, таковые у нее имелись: например, от бывшего работодателя из Бристоля («наш младший сын был жутко расстроен, узнав, что его няня уходит; Ханна – настоящая опора… Ханна исключительно эффективно организовала быт нашего дома…»). И все же с подобной подделкой следовало быть осторожной.

Поступив на новое место, она сразу понимает, что новый подопечный, Каспар, ей совсем не нравится. Мальчишка плаксив и истеричен, и от его пронзительного визга у Ханны буквально сводит челюсти. Попытки изменить его характер обречены, так как надолго в этом доме остаться все равно не получится. Придется терпеть; кое-что все-таки подправить можно, хотя времени у Ханны и не слишком много.

Мамаша Каспара – домохозяйка, так что в течение дня им приходится делить крохотную квартирку на троих. Отца мальчика увидеть не удалось ни разу. Работает за границей, сообщила ей мамаша. Каждый раз, когда Ханна пытается установить в доме подобие дисциплины, хозяйка настаивает, что Каспара не следует ограничивать, так как мальчик должен свободно выражать свои эмоции. Еще мамаша заявляет, что слово «нет» для нее – табу. Да, миссис Дикон, покорно говорит Ханна, хотя у нее так и чешутся руки залепить хорошую затрещину и мальчишке, и его матери.

За два дня до завершения контракта ее терпению приходит конец. Мать в этот день отлучается из дома, и Ханна, сидя на крышке унитаза в обшарпанной ванной, наблюдает, как купается Каспар. В другом доме, с другим ребенком, она опустилась бы на колени на коврике у ванны, забавляя своего подопечного: играла бы с ним в немудреные игры, заставила бы его хихикать от восторга. Именно так она вела себя на прежней работе, в Бристоле. Здесь же Ханна сидит, тупо глядя на тощую спину мальчишки, и ничего, кроме опустошения, не ощущает. Считает минуты, оставшиеся до окончания временной работы.

Каспар выуживает из мыльной пены водяной пистолет и наполняет его до отказа. Сопит, что-то задумал… Наконец, направив ствол на няню, жмет на курок, и струя воды выводит узор на ее блузке. Как мерзко – словно поганый пес поднял над ней лапку…

– Каспар! Не смей! – окликает она мальчишку, но тот стреляет еще раз. – Довольно, говорю тебе!

На этот раз он поливает ей лицо. Ханна в гневе открывает рот, собираясь отчитать маленького негодяя, однако новый выстрел попадает ей точно в горло. Захлебнувшись, она кашляет, а Каспар стреляет еще. Ханна встает. Мальчишка вновь целится, но из дула стекает лишь несколько жалких капель. Она улыбается, кладет ладонь щенку на макушку и заталкивает его с головой под воду. Каспар на удивление силен, он сопротивляется, и Ханна давит второй рукой ему на плечо. Досчитав до пяти, отпускает.

– О, прости, прости, милый, – воркует она, дождавшись, когда мальчик перестанет визжать и его дыхание восстановится. – Шампунь в глазки не попал? Может, еще разок помоем голову?

Ханна снова тянется к нему, и Каспар воет:

– Нет! Не-е-е-ет!

Ну вот и прекрасно… Похоже, «нет» теперь станет его любимым словом.

– Не рассказывай маме, как ты поскользнулся и ушел под воду, хорошо? – говорит она. – Если расскажешь, приедет полиция. Скажут, что у тебя плохая мамочка, заберут ее в тюрьму, и ты больше не увидишь ни ее, ни папу. Договорились, Каспар? Каспар! Невежливо молчать, когда к тебе обращаются старшие.

Каспар кивает, затем трясет головой, отчаянно пытаясь ответить правильно. Слава богу, что мальчишка туповат. Будь у него побольше ума, наверняка вступил бы в конфликт. На всякий случай Ханна поздно вечером заходит в его спальню. Мальчишка все еще выглядит потрясенным, хотя и крепко спит.

В течение следующих двух суток Каспар – не ребенок, а золото, и Ханна счастлива, что контракт завершается без происшествий. Она немного напугана столь неожиданной потерей самообладания. Хорошо, не переступила грань: продержи она мальчишку под водой еще немного, и из его рта всплыл бы последний серебристый пузырь воздуха. Пару ночей Ханна не находит себе места. Надо быть осмотрительнее. Больше подобных вспышек она не допустит.

После длительных размышлений она приходит к выводу, что общение с Каспаром стало для нее неплохим уроком. Опыт пригодится на будущее. Пожалуй, это самое ценное, что Ханна вынесла из пребывания в этой семье. Во-первых, служба принесет удовольствие, если любишь ребенка или хотя бы одного из родителей. Во-вторых, в подобной халупе она жить более не желает и не будет работать на хозяйку, которая сует нос не в свое дело.

Под кроватью у Ханны лежит стопка журналов, которые удалось стащить из приемной медицинского кабинета. Когда не спится, она листает «Татлер», один из самых любимых трофеев. Ей нравится читать сплетни об аристократах и рассматривать фотографии. Попадаются и снимки из их особняков.

Вот что ей требуется, заключает Ханна, тысячный раз перечитывая журнал. Необходимо найти семью с положением в светских кругах, людей, которые знают, как себя вести и что такое достойная жизнь. Она испытывает едва ли не физическое возбуждение при виде изысканно одетых мужчин и женщин на фоне красивой мебели. Двойные имена, титулы…

Ей бы одного из подобных джентльменов…

Джо

Работа стала для меня передышкой от дома. Жду не дождусь, когда к нам переедет Ханна. Мать среагировала на мой замысел точно так же, как и Руби.

– Только через мой труп! – заявила она.

– Это несправедливо. Мне необходима поддержка.

– Я предлагала тебе свою помощь.

Руки матери трясутся, однако я не испытываю к ней ни капли сочувствия, лишь гнев: сама виновата!

– Ты не в состоянии делать то, что мне нужно. Это ведь не пара-тройка часов в день! Руби нуждается в постоянном присмотре, и нам требуется надежный человек. Разве ты возражала, когда Ханна занималась моим воспитанием?

– Я запрещаю тебе приглашать эту особу!

– Как ты можешь? Все уже договорено. Надеюсь, это ненадолго: мы с Руби уедем отсюда при первой же возможности.

– За девочкой должен присматривать кто-то из членов семьи.

– Значит, то, что было хорошо для меня, неприемлемо для моей дочери? Просто невероятно…

Похоже, сейчас будет скандал. Готовлюсь защищаться изо всех сил, однако мать тяжело вздыхает и смотрит мне прямо в глаза.

– Джослин, отнесись серьезно к тому, что я сейчас скажу, – говорит она, и меня пробирает страх.

– К чему ты клонишь?

– Руби мне недавно кое-что рассказала: Ханна занимается телесными наказаниями.

– Хочешь сказать, что она бьет мою дочь? – Что за отвратительная ложь! Не ожидала, что мать опустится до подобной низости, чтобы добиться своего… – Не думала, что ты способна на такие измышления! Ханна и мухи не обидит. Она меня в детстве пальцем не тронула. Да и Руби наверняка мне пожаловалась бы.

– Милая, клянусь: я тебя не обманываю. Жизнью клянусь! Это действительно было…

– По-моему, ты что-то путаешь.

– Джослин, ты должна принять меры. Если будешь бездействовать, за дело возьмусь я.

– Прекрати! Твои обвинения просто возмутительны! Я была о тебе лучшего мнения. Я ухожу на работу, вечером переговорим. А тебе пока следует смириться с мыслью, что Ханна будет жить в нашем доме.

В поезде обдумываю услышанное. Ни на минуту не верю, что мать говорит правду, и все же ее слова не проходят бесследно. Кто в детстве обращался со мной хуже – Ханна или мать? Конечно, мать. А теперь она пытается очернить мою бывшую няню. Черт знает что! Разумеется, позволь Ханна себе лишнее, Руби немедленно мне все рассказала бы.

Добравшись до Лондона, вновь погружаюсь в свое расследование происхождения картины. Чувствую себя то ли детективом, то ли кладоискателем. Невероятные ощущения! Интересно, сколько домов и гостиных сменила за несколько десятилетий «Ванитас»? Скольким человеческим трагедиям она стала свидетельницей? Я просто очарована возможностью погрузиться в подобные подробности, и все же следует сосредоточиться на главном. Архивы Национальной галереи позволят мне узнать историю картины в самые кратчайшие сроки.

Я нахожу важные сведения в каталоге одной из выставок, где побывала «Ванитас». Собственно, это тоненький буклет с перечнем произведений искусства. Напротив каждого названия – маленькое черно-белое фото. В скромном буклетике содержится самая что ни на есть полная информация о происхождении нашей картины. Итак, до Холтов и Пауля Кёнига «Ванитас» принадлежала фонду Йоханнеса Хофкеса. Важнейшее дополнение к тем документальным следам, что я уже обнаружила! Фотографирую нужную страницу и с торжествующей улыбкой покидаю архив. День получения комиссионных приближается.

А кстати… Почему бы мне не продолжить изыскания? Разве нельзя проследить более раннюю историю картины? На ходу задаю поиск в интернете. Итак, фонд Хофкеса до сих пор существует. Наверняка у них сохранились некоторые свидетельства.

Направляюсь к нашей галерее. На улице свежий солнечный денек, и Лондон выглядит чудесно. На Пиккадилли танцуют тени. Деревья у церкви Святого Джеймса уже сбросили листву, и бледные солнечные лучи пробиваются сквозь переплетение ветвей, заливая мягким светом прилавки уличных торговцев. Скоро магазинчики украсят свои витрины к рождественским праздникам. Неплохо бы вывезти Руби на несколько дней в столицу – правда, сперва надо получить причитающуюся мне комиссию. Не исключено, что Ханна захочет поехать с нами. Здорово было бы провести время втроем! Стараюсь не думать ни о рассказе матери, ни о том, что мне делать с этой информацией.

В галерее обнаруживаю протирающую застекленные картины Клеменси.

– Мне удалось найти каталог с выставки! – с порога кричу я.

Клеменси, не прерываясь и даже не обернувшись, отвечает:

– Отлично!

– Фавершем у себя?

– Нет.

– Ах…

Ее равнодушие вводит меня в легкий ступор. Да еще и Фавершема нет на месте. Стараюсь не расстраиваться.

– Решила, что неплохо бы связаться с фондом, который был собственником «Ванитас» до Пауля Кёнига. Чем больше мы узнаем, тем лучше, правда?

Клеменси наконец оборачивается. Ее руки черны от типографской краски: стекла она полировала старой газетой.

– Думаю, в этом нет необходимости. Посмотрим – возможно, клиента удовлетворит и та информация, которую вы уже нашли.

– Что-то случилось?

– Нет-нет, ничего.

Она принимается за следующую картину. Брызгает на тряпку стеклоочистителем и аккуратно протирает стекло. А я не могу заставить себя остановиться: идея представляется мне крайне важной.

– Спрошу все же мнения Фавершема. По-моему, клиенту следует предоставить все, что только можно раздобыть. Это ведь все-таки история. Если у меня получится собрать максимум доказательств происхождения картины, они останутся в качестве приложения к ней, станут частью ее истории.

Клеменси уныло опускает плечи.

– Вы хоть представляете, как пафосно все это звучит? – Видимо, мне не удается скрыть обиду, потому что коллега смягчается: – Послушайте, давайте присядем на минутку. Полагаю, вам кое-что следует знать.

Она настолько серьезна, что я задаюсь вопросом: не сообщат ли мне сейчас о предстоящем увольнении?

– Простите, если я несколько перегибаю палку, но мне хочется сделать все возможное.

Клеменси садится напротив.

– Мне очень неприятно об этом говорить, – начинает она, – но некоторые картины в нашей галерее – вовсе не подлинники. Фавершем замешан в афере с подделками шедевров. Он занимается подобной деятельностью уже лет десять.

– Что? – Я ожидала от Клеменси чего угодно, только не таких откровений. – Но как?..

– У них разные методы. Комбинация сложная, и я могу раскрыть вам ее от и до, но в первую очередь вам следует знать, что Фавершем работал в связке с вашими родителями и Элизабет Фуллер, подругой леди Холт. Элизабет как раз и создает подделки, основой для которых служит коллекция вашей семьи. Фавершем пользуется репутацией настоящего знатока, поэтому имеет возможность спокойно выбрасывать на рынок подделки наряду с подлинными произведениями искусства. Излюбленная тема – итальянский ренессанс, а мнимое происхождение картины из коллекции Холтов создает иллюзию гарантии подлинности.

Я на миг лишаюсь дара речи, но вопросов у меня столько, что я быстро прихожу в себя.

– А вы? Вы в доле?

– Разумеется, иначе я ничего вам рассказать и не смогла бы. Они вовлекли меня в мошенническую схему против воли. Сделали преступницу из меня, а теперь пытаются впутать и вас. Говорите, обнаружили в архивах важные документы? Их подбросила Элизабет. Она ведь умеет подделывать не только шедевры. Элизабет не знает себе равных в этом деле. Как минимум она точно одна из лучших.

Моя действительность рушится на глазах. Похоже, я даже о Клеменси составила себе ложное представление.

– Мне казалось, что я вам не нравлюсь.

– Дело не в вас, – качает головой она, – а в том, что с вами пытаются сделать.

– А как насчет моей детской фотографии на фоне «Ванитас»? Она хотя бы настоящая или тоже обман?

Неужели во мне пытались пробудить ложную память? Я встревожена донельзя. Похоже, мои надежды изначально были неосуществимы.

– О фотографии ничего сказать не могу. Простите, что мне пришлось ввести вас в курс дела. Наверняка вы испытали шок, но вы имеете право знать, чем здесь занимаются, во что вас втягивают.

– Я-то считала, что сделала открытие, обнаружив удивительные документы…

– Да-да, это мощный стимул. Я это тоже проходила. Тошно становится, как только вспомню свое возбуждение.

– Почему же вы до сих пор работаете у Фавершема?

– Когда я поняла, что к чему, и выяснила, что меня превратили в послушную марионетку, оставалось три выхода. Можно было уйти и обо всем забыть. Уйти и сдать мошенников полиции? Меня обвинили бы наравне с ними. Оставался третий вариант: работать дальше и получать свою долю. Денег у меня не было. Я по уши залезла в долги, поэтому и выбрала последний вариант, но вам-то это без надобности. Решилась рассказать обо всем, потому что хочу дать вам шанс выйти из этого дела, пока вы не увязли. Мне такая возможность не светила.

– Почему вы уверены, что я не сдам вас полиции?

– Ну, это ведь ваша семья.

Клеменси и вправду настолько уверена в своей безопасности, что позволяет себе улыбнуться. Плохо она меня знает. Так или иначе, мне требуется некоторое время на раздумья.

– Сможете сказать Фавершему, что мне пришлось уйти домой?

– Разумеется. Позвоните мне, если вдруг потребуется поговорить.

– Спасибо, – говорю я. – Даже не верится, что вы набрались смелости признаться.

– Мне жаль, что вам пришлось выслушать эту неприятную историю, причем именно от меня. Впрочем, думаю, что я все сделала правильно.

– Вы правы.

Выхожу из галереи и быстрым шагом двигаюсь вниз по Корк-стрит. Останавливаюсь только в глубине Грин-парка. Мне не хватает воздуха, я чувствую себя запачканной с головы до ног и оттого злюсь.

Злюсь на Фавершема, но еще больше – на мать и Элизабет. Как они посмели мной манипулировать? Мне пришлось вернуться в Лейк-Холл после смерти мужа, потому что требовалось какое-то убежище. Контакты с матерью я хотела свести к минимуму и все же терпела, когда та пыталась завладеть сердцем моей девочки. Сделала над собой усилие ради них, хотя горе буквально съедало меня заживо. Подумать только, родная мать втянула меня в незаконное предприятие! Задержи нас полиция, суд мог бы лишить меня родительских прав. Немыслимое предательство!

Бреду на Паддингтонский вокзал в самом что ни на есть ужасном расположении духа.

1980

Ханна решает, что может позволить себе экскурсию по Букингемскому дворцу – денег у нее достаточно. Ее переполняет волнение. Она выходит из подземки на Пиккадилли и с удовольствием прогуливается пешком, заглядывая в магазины. К сожалению, в каждом из них стоят за прилавками неулыбчивые мужчины и женщины, снисходительно посматривающие на бедную няню. И чем они, спрашивается, лучше… Подумаешь, продавцы! И все же Ханна чувствует себя униженной.

Сколько бы она ни пыталась, пока ей не удается развернуть свою жизнь в ту сторону, о которой она мечтает. Работает Ханна снова на цветочном рынке, поскольку возможностей устроиться няней практически нет. Она начинает ненавидеть столицу, выставляющую напоказ свое богатство и успех – ведь ни того, ни другого ей добиться так и не удалось. Пора сесть и взвесить свои шансы.

По пути к Пэлл-Мэлл ей бросается в глаза вывеска на противоположной стороне улицы. Ханна останавливается как вкопанная.

Дженннфер Миррен: ретроспектива.

Стало быть, здесь проходит выставка жены ее бристольского работодателя. Не веря своим глазам, Ханна пересекает улицу и заглядывает в галерею. Над дверью звенит колокольчик, однако в зал никто не выходит. Часть полотен висит на стенах, но в основном картины стоят на полу в пузырчатой полиэтиленовой пленке. Те, что вывешены, крайне плохи (как и отложилось у Ханны в памяти). Ужасная мазня – словно кто-то выдавил на холст тюбик шампуня.

– Есть кто-нибудь? – спрашивает Ханна, однако в галерее по-прежнему царит тишина.

Она приближается к столу, на котором аккуратными стопками разложены конверты и открытки, и берет ту, что сверху. Приглашение на частный просмотр… Выставка откроется через десять дней. «Вас ждут шампанское и канапе», – обещает открытка, адресованная лорду и леди Александер Холт. Ханну охватывает желание сунуть приглашение в карман, однако лучше выбрать другое: кажется, Холты слишком известны в обществе. Она роется в стопке и наконец натыкается на подходящий вариант, который планируют направить некой Шарлотте Филлипсон. Во всяком случае, не светская львица. В глубине галереи раздаются шаги, и Ханна, быстро сунув открытку в сумочку, выскальзывает на улицу.

Десять дней подряд частный показ не идет у нее из головы. Ханна невольно ловит себя на мысли, что вновь увидит своего бристольского художника. Она снова и снова перелистывает свой потрепанный «Татлер», внимательно изучая фотографии господ из высшего общества. Особое внимание уделяет тем, что сделаны на открытиях различных выставок. Что надевают на такой случай женщины? В итоге Ханна находит подходящее платье на прилавках Камден-маркет. Шелковый шарфик в тон удается стащить в «Либерти». Она еще помнит, как уверенно и вальяжно выглядела в парадном наряде ее хозяйка из Бристоля, и долго тренируется перед зеркалом, добиваясь такой же естественности.

В вечер открытия выставки Ханна приближается к галерее с ухающим в груди сердцем. Переживала она напрасно – женщина, встречающая гостей у входа, вытанцовывает перед великолепной парой, так что приглашение Ханны забирает не глядя и жестом приглашает ее пройти.

Художник из Бристоля уже сильно навеселе, однако бывшую няню признает тотчас.

– Господи, Ханна! Сколько лет! – восклицает он, отнимая руки от талии одной из посетительниц и фривольно обнимает старую знакомую. – Чудесно выглядишь, так и съел бы тебя! Тебе прислали приглашение? Здорово, что ты здесь!

Он стоит едва ли не вплотную к Ханне и делится новостями: младший сын тяжело пережил смерть матери, у него психологические проблемы. Старший тоже опустошен, но справляется лучше. Сейчас он дома. У них новая няня. Картины самого художника теперь пользуются большим успехом.

– А как ты?

– Сейчас в поисках новой работы, – пожимает плечами Ханна.

– Надо же, какое совпадение! Моя кузина как раз подыскивает надежного человека. У нее дом в Лондоне, и имение в Уилтшире. Вирджиния!

Одна из женщин оборачивается на его зов. Она в положении, причем на приличном сроке, и выглядит просто восхитительно в своем полупрозрачном платье с шелковыми вставками. Наряд подчеркивает ее животик и в то же время придает женщине некоторую целомудренность. Не сравнить с теми бесформенными халатами, что Ханна часто видела на беременных. Вирджиния высока и исключительно элегантна, хотя ее красоту нельзя назвать классической. Слишком сильное лицо, что, впрочем, делает ее вдвойне неотразимой. Сердце Ханны изнывает от зависти.

– Эта соблазнительная красотка – моя кузина, – шепчет ей на ухо художник. – Черт, если бы мы с ней не были родственниками…

Вирджиния мила, несмотря на обманчиво суровую внешность.

– Не могла определиться, требуется ли мне няня, – рассказывает она, поглаживая живот. Похоже, на нее смотрят все мужчины в зале. – Сопротивлялась этой идее, потому что хочу воспитывать девочку сама, и все же Александер меня убедил. Помощь и вправду нужна, но мы никак не найдем хорошую кандидатуру.

– Откуда вы знаете, что родится девочка? – любопытствует Ханна.

– Ну, точно я этого не знаю, однако всей душой желаю иметь дочь.

Ханну поражает уверенность Вирджинии в том, что достаточно сильного желания, чтобы мечта обязательно сбылась. Далеко не каждый в этом убежден.

– Я освободилась с предыдущего места несколько раньше, чем ожидала, – говорит она. – Семья, в которой я служила, выехала за границу.

Если у обмана и будут последствия, Ханна разберется с ними позже, а сейчас ей очень нужна эта работа. Перед ней люди самого высокого разбора, у них имеется загородный дом… На подобное она и рассчитывать не смела.

– Не исключено, что это счастливое стечение обстоятельств, – с умным видом добавляет Ханна.

Возможно, Вирджиния тоже решит, что сегодня звезды сошлись правильно. Ханна мысленно благодарит няню Хьюз за то, что та научила ее столь заковыристым выражениям.

– Не исключено! – смеется ее собеседница. – Будет ли у вас время на этой неделе к нам заглянуть? Побеседуем подробнее. Мы живем недалеко отсюда.

– Конечно! – торопится Ханна. – Очень важно понять, нравимся ли мы друг другу, сможем ли работать сообща.

И снова спасибо няне Хьюз за мудрые наставления.

– Вот и чудесно! Впрочем, мне уже кажется, что мы прекрасно с вами сойдемся. Давайте-ка я представлю вас мужу. Александер!

Неужели те самые лорд и леди Холт? Сердце Ханны начинает частить – словно крошечные детские пальчики барабанят изнутри по ее грудной клетке. Александер извиняется перед своими собеседниками и поворачивается к супруге. Потрясающий мужчина! Таких увидишь лишь в журналах или в кино. Супруг Вирджинии настолько красив, что Ханна едва осмеливается поднять на него взгляд.

Вирджиния тянется к уху мужа, чтобы перекричать шум, и ее губы едва не касаются щеки Александера.

– Ханна – опытная няня. Сейчас она как раз свободна, так что, наверное, сможет помочь нам с ребенком. Ей приходилось присматривать за мальчиками Себа в Бристоле.

– Ханна просто превосходна! – подтверждает Себ.

– У вас был опыт работы с младенцами? – интересуется Александер.

– Да, я присматривала за парой близняшек.

– Сколько вы с ними работали?

Вирджиния кладет ладошку на грудь супруга, и Ханна вновь испытывает укол зависти.

– Дорогой, я договорилась, что Ханна зайдет к нам на этой неделе, тогда и поговорим обо всем. Давай не будем портить ей вечер. Сможешь дать наш адрес?

Запустив руку во внутренний карман, Александер вытягивает элегантный плоский портсигар и несколько визиток. Портсигар снова исчезает в кармане, а на визитке мужчина, взяв ручку у девушки-администратора, пишет адрес и время для собеседования.

Ханна думает об Александере весь остаток вечера. Он занимает ее мысли даже во время секса со случайным партнером. Тот пьян настолько, что, выбравшись из такси на Кингс-роуд, не может вспомнить адрес своей квартиры. Она сжимает в руках визитку даже в чужой постели, пока руки парня жадно шарят по ее телу.

Лорд Александер Холт, секретарь по протокольным вопросам, клуб «Берлингтон».

Именно тот мужчина, который ей нужен.

При мысли о нем каждая клеточка ее существа трепещет. Лучше партии не найти…

Вирджиния

Ханна возвращается в Лейк-Холл присматривать за Руби. История повторяется. Как же мне убедить Джослин, что все может кончиться плохо? Для кого именно – я пока не могу догадаться, но у Ханны явно имеется четкий план. Планировать она умела всегда.

Хотела сегодня выехать в город, так как дома оставаться невмоготу, однако переживаю, как поведет себя «лендровер». Дошла до точки – испытываю машину на подъездной дорожке, проверяю тормоза. Вроде бы работают нормально, а с другой стороны, вдруг Ханна додумалась повредить какую-то иную систему в автомобиле? Джефф осматривал «лендровер» совсем недавно, и мне совестно просить его сделать это еще раз. Пожалуй, садовник решит, что я схожу с ума. Лишившись остатков мужества, проскальзываю обратно в дом, словно поджавшая хвост собака.

Возвращается с работы Джослин, и я предпринимаю новую попытку завести разговор насчет синяков Руби. Дочь не желает меня слушать: сердится, просто кипит от злости.

– Я сама поговорю с Руби, – заявляет она. – Не хочу, чтобы ты снова поднимала эту тему. У нас и без того есть что обсудить.

Итак, Клеменси проболталась…

– Не собиралась тебя вовлекать, – настаиваю я. – Это была не моя идея.

Пытаюсь объяснить дочери, что все началось с той беды, в которую нас втянул ее отец, что Фавершем привлек ее без моего согласия, однако Джослин меня не слышит. Она разражается гневной тирадой, обвиняя во всем исключительно меня: я, мол, то самое дурное семя, от которого все несчастья, и афера с картинами – лишь еще одно тому доказательство.

Я в полном шоке.

Ведь моей вины тут нет! Да, я стала преступницей. Признаю. Но начал-то все Александер!

Впервые я узнала о нашем бедственном финансовом положении вечером в саду, где мы с мужем сидели перед сном. Кроны дубов вонзались в сумеречное темно-синее небо, на заборе уселась сова, осматривая просторные луга. С озера доносились тихие всплески, из мезонина звучала колыбельная: Ханна укладывала Джослин спать.

– Все-таки наша дочь уже не младенец, чтобы каждый вечер петь ей колыбельные, – поморщился Александер.

– Ханна настаивает, что это привычный для нее ритуал. Она говорит… – Я невольно добавила в голос мерзкую нотку, пародируя няню: – Тихая песня и сказка на ночь делают сон ребенка беззаботным.

– Вряд ли мы можем попросить Ханну брать уроки пения…

Я захихикала, а муж приготовил нам джин с тоником. Алкоголь всегда пробуждал в нем чувство юмора.

– Что ж, если с занятиями по вокалу не получится, можно просто попросить ее прикрыть окно, – продолжал острить он, но шутка показалась мне не самой смешной.

– Сейчас слишком жарко, дорогой.

– Ладно, я просто пошутил.

– Прости, не поняла.

Воспитание дочери было для меня больным вопросом, и я пыталась проявить свой материнский инстинкт при любой возможности. Смысла в этом уже не было, так как Ханна к тому времени принимала большинство решений самостоятельно, а я же кусала себе локти: дочь меня ненавидела. Невозможно было закрыть на это глаза, поскольку каждый день приносил с собой новые доказательства. Я постепенно приходила к убеждению, что мать из меня получилась отвратительная. А как иначе, если ребенок меня настолько презирает?

Александер бросил взгляд на открытое окно детской.

– Давай прогуляемся, – предложил он.

– Сейчас?

– Да-да.

– Куда пойдем?

Я сбросила туфельки и двинулась вслед за ним босиком через лужайку.

Добравшись до лодочного ангара, Александер распахнул дверцу. У причала покачивалась деревянная лодка; весла аккуратно лежали на дне. Чиркнув спичкой, муж зажег маленькую керосиновую лампу, достал из сундука одеяла и хорошенько их встряхнул. Положил на причал у борта лодки. Я напряглась. К тому дню мы не были близки уже несколько месяцев. Слабенький свет лампы льстил Александеру, скрывая залегшие под его глазами глубокие тени. До приезда в Лейк-Холл он проводил неделю за неделей за работой и на бесчисленных вечеринках. Собственно, поэтому мы и уехали за город – надо было восстановиться.

Он присел, и я примостилась подле него, придвинувшись как можно ближе, так, что наши бедра соприкоснулись. Повернувшись к мужу, я нежно положила ладонь ему на щеку, и он накрыл мои пальцы своей рукой. Я приподняла голову и закрыла глаза, однако о близости Александер даже и не думал.

– Джинни, – пробормотал он, и я, убрав руку, посмотрела ему в лицо. – Мне нужно кое-что тебе рассказать.

Я была жестоко разочарована. О чем можно мечтать в браке, особенно в таком возвышенном, как наш? О том, чтобы годами сохранялась тяга друг к другу, чтобы было желание, чтобы сердца бились в унисон…

Я быстро взяла себя в руки. Показывать дурное расположение духа – не лучший ход. Мужчинам подобное поведение не нравится.

Александер толкнул лодку ногами, затем поймал ее за борт. В тесном пространстве ангара шумно плеснула вода, и на мелких волнах зарябил свет нашей лампы, отбрасывая отблески на стены и потолок.

Все признаки того, что мы в опасности или на грани какой-то серьезной потери, были налицо.

Муж поведал мне типичную историю настоящего лондонского джентльмена: постоянно растущие долги и ссуды, наперебой предлагаемые ему одетыми с иголочки молодыми банкирами – как же, те были просто в экстазе от открывающейся возможности сидеть в «Берлингтоне» за одним столом с самим лордом Холтом. Правда, стоило им получить членство в клубе, и отношение менялось: ведь Александер задерживал платежи в погашение предоставленных ему кредитов.

Муж рассказал, что наши счета пусты, а лимит по его кредитным картам выбран до последнего пенни. Ему даже пришлось продать картину из коллекции отца на аукционе. Увы, цена на нее сложилась крайне низкая. Фавершем, его старый школьный друг, обратил внимание на продажу и обратился к Александеру с вопросом: как тот мог допустить подобное? Поняв, что происходит, Джейкоб настоял, чтобы муж посвятил меня в свои проблемы.

Итак, мы оказались у разбитого корыта. В конце нашего разговора Александера вырвало, словно горло ему распирал комок стыда. Возникало ли у меня искушение его бросить? Ни в коем случае. Мы слишком долго были в браке, у нас росла дочь. Да, при виде меня ее личико каждый раз кривилось от отвращения, но отца-то Джослин любила!

Я пыталась найти выход. Во-первых, обратилась к доктору.

– Маленькая помощница мамы, – улыбнулся Эрик, выписывая рецепт на успокоительные якобы для Джослин.

– Маленькая помощница жены папы – наверное, лучше так сказать, – откликнулась я и сразу пожалела о своих словах – так странно Эрик на меня посмотрел.

Я принимала препараты небольшими дозами – ровно столько, чтобы пережить первые, самые тяжелые недели после признания мужа. Потом рассказала Александеру, что у нас состоялся разговор с Элизабет и родилась одна идея.

Мы обратились к Фавершему и вчетвером разработали план подделки произведений искусства в целях сохранения Лейк-Холла и семейной коллекции для Джослин. Доходы от аферы с лихвой обеспечивали всех участников комбинации. План работал как часы до тех пор, пока Фавершем не переступил черту, втянув в дело Клеменси. А теперь он вовлек в преступную схему и мою дочь. А крайней в итоге оказалась я.

Завершая свою обличительную речь, Джослин заявляет, что я отравляю душу ее Руби. Она, мол, видит, как мы близки, а для девочки мое общество вредно, поскольку я – человек бесчестный. Джослин представляет дело таким образом, словно все мои попытки сближения с внучкой замешаны на колдовстве: таинственных зельях и заклинаниях. Меня настолько задевают ее слова, что последние жизненные силы покидают мою душу, и я представляю, как они стекают струйками к ногам и собираются на полу лужицей мутной озерной воды. Я склоняю голову и дожидаюсь, пока за дочерью не захлопнется дверь.

Стою в наступившей тишине, едва сдерживая слезы. Джослин, не задумываясь, каждый день вонзает нож мне в спину, и я слабею. И все же мне следует оберегать ее от тайн прошлого, защищать ее будущее. Иного выхода нет.

Джо

С Руби я беседую в ее комнате, перед сном, подальше от любопытных ушей матери. Тяжело решиться разговаривать с ребенком о таких вещах. Ханне я доверяю безоговорочно и не хочу обсуждать ее персону с дочерью, и все же – кто знает… Дождавшись, когда малышка уткнется в книгу, присаживаюсь на край ее кровати.

– Хочу спросить тебя о том, что ты рассказывала бабушке. Она говорит, что Ханна тебя бьет, что у тебя на руке синяки.

Руби поддергивает рукав и показывает мне два уже слегка потускневших кровоподтека. Оба размером с подушечку пальца.

– Скажешь, откуда они взялись?

– Это был несчастный случай.

– Что за несчастный случай?

– Не знаю.

– Синяки только на этой руке? Других нет?

Дочь трясет головой и задирает оба рукава. Больше отметин я не вижу.

– Я должна знать, что случилось, малыш. Это важно.

– Почему?

– Ты сказала бабушке, что Ханна тебя ударила. Это серьезное обвинение.

– Я такого не говорила!

– Разве?

– Не знаю, откуда бабушка это взяла. Наверное, что-то перепутала.

– Так откуда же все-таки синяки?

– Не помню, – пожимает плечами дочь. – Может, в школе заработала. Мы играли на переменке в вышибалу, и кто-то из мальчишек сильно запустил в меня мячик. Его за это отругали.

Я продолжаю осторожные расспросы, но Руби гнет свою линию, и рассказ ее выглядит вполне правдоподобным. Желаю ей спокойной ночи, пока малышка окончательно не расстроилась, однако успокоиться не могу. Синяки-то на внутренней стороне руки…

Времена настали такие, что не знаешь, кому доверять и во что верить.

Укладываюсь в постель. Спать еще рано, но мне не хочется снова столкнуться с матерью, которая бродит по первому этажу. Пытаюсь почитать, однако не могу сосредоточиться. Кровоподтеки Руби не дают мне покоя, но теперь по другой причине. Каждый раз, когда представляю себе синяки дочери, на ум приходит другая девочка с точно такими же отметинами на внутренней стороне руки. Эта девочка – я.

Это неожиданное и доселе не посещавшее меня воспоминание. Вроде как сдуваешь пыль с какого-то старинного предмета и лишь тогда понимаешь, что перед тобой. Сейчас я отчетливо осознаю, что думаю о том дне, когда родители устроили вечеринку, когда нас покинула Ханна. На эту мысль меня наталкивает платьице, в котором я себя помню. Голубое, что бы там ни говорила Ханна. Точно голубое, а не зеленое, однако могу ли я доверять своей памяти? Ответа нет, и все же картинка в мозгу рисуется предельно четкая.

Я гуляю в нашем саду с матерью, ее другом Рори и еще несколькими гостями. Каждый из них держит в руке бокал с коктейлем. Мать выглядит прекрасно. Я разгоряченная и потная, потому что Рори заставляет меня выполнять заученные кульбиты все быстрее и быстрее.

– Хватит! – говорит мать, когда Рори подбивает меня сделать колесо.

Как ни крути, я все же не самая умелая акробатка. Мать встает из шезлонга и опускается передо мной на колени. В руках у нее сигарета, и я захожусь кашлем от табачного дыма.

– Неприлично сверкать трусиками перед гостями, – сердито шепчет она. – Прекрати устраивать из себя посмешище!

– Не будь такой занудой, Джинни! – кричит Рори. – Давай, малышка, покрути колесо. Пожалуйста! Или сделай сальто!

Мать качает головой, но во мне просыпается дух неповиновения. Делаю колесо, наслаждаясь вниманием Рори. Отскакиваю в сторону от матери и показываю все, на что способна.

– Джослин! – с угрозой в голосе окликает меня она.

– Шикарно! Еще, еще, пожалуйста! – аплодирует Рори.

Я совершаю новый кульбит, а потом еще один. Мне жарко, колесо получается все хуже, однако остановиться я не в состоянии. Пусть видят, сколько раз я могу его сделать! После пятого или шестого совсем выдыхаюсь. Смотрю на зрителей, но они уже отвлеклись. Даже Рори глядит в другую сторону. Громко настаиваю, чтобы он вновь обратил на меня внимание. Выходит грубо, а мне все равно.

– Джослин! – поворачивается ко мне мать. – Прекрати кричать! Немедленно домой!

Я совершаю разбег и делаю еще три колеса прямо перед матерью и Рори. На последнем кульбите нога едет, и я шлепаюсь в сырую траву, а там, на краю клумбы, лежит огромная куча собачьих какашек. Мать, помогая мне подняться, ее сперва не замечает. Затем морщит нос и застывает на месте. Поздно… Ее желто-оранжевое платье и свисающие с шеи красивые бусы перепачканы собачьим калом.

Рори смеется, запрокинув голову. Я понимаю, насколько расстроена мать – как-никак любимое платье, – однако она тоже улыбается и заявляет:

– Ну что ж, в любом случае я колебалась между этим нарядом и клетчатым платьем от Гальяно, так что теперь проблема решилась: я буду на вечеринке сначала в одном, потом в другом.

– Бог ты мой! – кричит один из гостей. – Я лопну от зависти! Как к тебе попала эта карта? Вечно ты меня опережаешь на шаг…

– Вперед, Джослин. Пора домой, – подталкивает меня мать.

В холле она хватает меня за руку и сильно шлепает по ягодицам: раз, другой, третий… Каждый шлепок все сильнее. Я визжу от боли, боюсь, что на этом мать не остановится, и тут в холле появляется Ханна. Мать замирает с поднятой рукой.

– Что здесь происходит? – спрашивает няня, и мать толкает меня в ее объятия.

– Где ты была, черт возьми?

– Лорд Холт попросил меня помочь ему кое-что найти.

– Неужели он не в состоянии поторопиться? Я не могу справиться с Джослин! Сделай так, чтобы подобное больше не повторялось!

Мои ягодицы еще горят, но следы порки сойдут быстро. А вот на руке, в которую вцепилась мать, краснеет ряд кровоподтеков.

Я растревожена воспоминаниями, взволнована синяками дочери. А еще больше меня беспокоит вопрос: почему я раньше не помнила эту ужасную сцену?

Вирджиния

У Джослин сегодня выходной. Говорит, что не готова встретиться с Фавершемом, пока все не осмыслит. Я исполнена решимости поговорить с ней еще раз. Мучаюсь от своего бессилия. Все утро провожу в тревожном ожидании, потому что дочь, забросив Руби в школу, домой не торопится. Похоже, мы дошли до предела: общаемся только из вежливости. На звонки Джослин не отвечает.

Ближе к полудню выхожу на прогулку, и Боудикка составляет мне компанию. Ага, Джослин сегодня взяла «лендровер». Необычно… Мое сердце на секунду сбивается с ритма. Вдруг Ханна и вправду перерезала какой-нибудь шланг и моя дочь улетела на обочину? А ведь инсценировка несчастного случая задумана под меня… Дохожу до конца подъездной дорожки. Вдали – ни одной машины, лишь пыхтит чей-то трактор. Возвращаюсь к дому и делаю несколько кругов между хозяйственных построек.

Иду вдоль забора. Мысленно называю его «стеной Руби» – она с удовольствием на него залазит. Веду по стене кончиками пальцев, ощущая неровности камня, на которые внучка ставит ногу, чтобы взлететь на самый верх. А вот и выступ, с которого Руби любит спрыгивать вниз.

Расположен он на высоте около пяти футов, и его сразу видно: широкий, прочный золотистый камень, вмурованный в стену еще при ее постройке. Своеобразная, твердая как скала ступенька.

Улыбаюсь, вспоминая, как Руби храбро соскакивает со стены. Касаюсь камня, и он вдруг подается под моей ладонью. Обхватываю его двумя руками. Выступ свободно ходит из стороны в сторону. Смертельная ловушка! Бросаю взгляд на землю под ступенькой. Почва покрыта тонким налетом сухого строительного раствора. Похоже, просыпался, когда я раскачивала выступ. Или кто-то злонамеренно выскреб его из стены? Сложно сказать, однако меня охватывает безумный страх. Одно дело, когда Ханна угрожает мне, и совсем другое, если она выбрала целью мою внучку.

У дома хрустит гравий подъездной дорожки, и я бегу ко входу. Немедленно надо рассказать о моем открытии Джослин! Она паркует автомобиль прямо у дверей дома и вылезает наружу, не обращая на меня ни малейшего внимания. На заднем сиденье лежит чемодан и несколько сумок.

– Что происходит? – интересуюсь я.

– Ханна сегодня переезжает в Лейк-Холл.

Ее вызывающий взгляд пробуждает во мне желание проявить свой авторитет, и все же я молчу, хотя меня душит гнев, к которому примешивается ужас. Открой же глаза, Джослин! Я люблю тебя, почему же ты видишь во мне угрозу?

С пассажирского сиденья выпрыгивает Ханна, и я не успеваю ничего сказать. Следует соблюдать спокойствие: с дочерью я поговорю наедине чуть позже.

– Что ж, будем надеяться, что переезд Ханны облегчит жизнь вам обеим, – бормочу я. – Давайте помогу с сумками.

Я тянусь к чемодану.

– Не трогай!

Джослин перехватывает мою руку, словно я – уличный воришка.

– Чемодан слишком тяжелый.

– Убери руки!

– Ты не сможешь его поднять!

– Ничего подобного!

Я не собираюсь отступать – это будет выглядеть унизительно. Хватаю чемодан. Джослин права, он просто неподъемен, и все же я тяну его на себя. В итоге чемодан вываливается из машины, а я, не успев отпустить ручку, теряю равновесие. Вытягиваю другую руку, пытаясь смягчить падение.

Запястье ломается совершенно беззвучно. Странное чувство – словно ты что-то потеряла. Сначала никаких ощущений я не испытываю, однако уже через секунду всю руку пронзает обжигающая боль.

Ханна и Джослин помогают мне добраться до скамейки, и я обрушиваюсь на жесткое сиденье. Они нависают надо мной, перекрывая свет. Я баюкаю поврежденную руку. Не хочу, чтобы они смотрели! Мне ужасно стыдно…

Ханна изображает притворное сочувствие и заботу, а вот дочь глядит на меня с презрением. Считает старой дурой.

И все же она ошибается, успеваю подумать я до того, как боль становится нестерпимой. Я сгибаюсь пополам. Джослин следует преодолеть свою злость – ту злость, что росла в ней с самого детства. Она должна сбросить с глаз вуаль лжи, которую соткала Ханна. Дочери надо пересилить себя – и это единственная моя надежда.

III

Двухлетняя Джослин поднимается на ноги в своей кроватке, и Ханна подходит к ее бортику. Малышка рада видеть свою няню, подпрыгивает, как мячик, держась ручками за перекладины.

– Осторожно! – предупреждает Ханна. – Смотри не ударься головкой!

Она вытаскивает ребенка из кроватки и кладет ее на пеленальный столик. Сменив подгузник, протягивает девочке указательные пальцы. Та крепко за них хватается, подтягивается и садится, а затем с помощью няни встает на ножки.

– Подъем! – хором произносят они, и Джослин хохочет.

Ханна решает попробовать одно упражнение. Ничего нового – этим она занималась с Джослин, когда та была еще совсем маленькой. Она широко улыбается, и Джослин улыбается в ответ – все шире и шире, пока ее личико не начинает сиять. Ханна резко опускает вниз уголки губ, одновременно расслабив мышцы щек. В глаза она добавляет грусти, и девочка моментально реагирует. Улыбка мигом сходит с ее вытянувшегося лица. Ханна замирает, уставившись на свою подопечную, и Джослин начинает дрожать, а затем разражается плачем.

– О, милая! – восклицает Ханна, снова изображая радостную гримасу. – Прости, прости! Твоя няня на минутку загрустила, а теперь все прошло. Спасибо, что ты так за меня переживаешь. – Она покрывает девочку градом поцелуев, и та вновь заливается смехом. – Так что ты говоришь? Наденем платьице и присоединимся к гостям на вечеринке?

Спускаясь по ступенькам на руках няни, Джослин радостно улыбается. Ханна слегка подбрасывает девочку вверх.

– Прыг, прыг! – лепечет та.

На малышке сегодня бледно-розовый вельветовый сарафанчик. Шелковистые волосы девочки Ханна умело заколола так, что те обрамляют ее личико. Настоящая маленькая куколка… Как можно ее не любить? Ханна смотрит на часы. Воздушные шарики доставят через час. Распорядок вечеринки она знает от и до, а это важно: Джослин ненавидит шарики с тех пор, как один из них лопнул прямо перед ее лицом.

Открытие праздника лета состоялось лишь несколько минут назад. В Лейк-Холл прибывают толпы людей – каждый желает увидеть, что скрывается за древними воротами имения. Лорд Холт и молодой Джефф распределяют машины по местам для парковки. Деревенские женщины, устроившись на лужайке, подают желающим чай и сладкую тыкву Мелочь бросают в пустые контейнеры из-под мороженого. На прилавках и столиках выставлены местные поделки, акварели и домашняя выпечка, а под навесом у стены амбара продают саженцы из садов Лейк-Холла.

Ханна внимательно присматривает за своей подопечной, пока они вместе обходят прилавки. Наблюдает она и за перемещениями леди Холт. Вирджиния – настоящая леди, госпожа поместья. Твидовая юбка, перехваченная пояском на тонкой талии, белая блузка с высоким воротничком и твидовая же шляпка с перьями на тулье. На шее – платиновая цепочка с кулоном в форме сердца, украшенным драгоценными камнями. Бриллианты и изумруды сверкают, даже когда солнце скрывается за облачками. Ожерелье – фамильная драгоценность. Ханна видела его на портрете одной из бывших леди Холт. Должно быть, стоит целое состояние! У нее чешутся руки примерить красивую вещицу.

В половине четвертого Ханна и Джослин стоят у боковой линии расчищенной площадки и аплодируют, когда леди Холт вручает приз самой симпатичной дворняжке – победительнице дог-шоу. Часы бьют четыре, и Вирджиния, как запланировано, направляется к импровизированной сцене, покоящейся на тюках соломы. Духовой оркестр играет замедленную версию «Иерусалима», и порывистый ветер уносит музыку в поля. Под долгую последнюю ноту Вирджиния восходит на сцену, где ее ждет микрофон. Она щелкает по нему, и над полем несется резкий свист.

– Всем привет! Как слышно?

Ее голос, усиленный мощными динамиками, привлекает внимание большинства гостей.

– Что ж, отлично! Собираемся в круг, друзья! – обращается она к гостям с мягкой улыбкой.

– Посмотри на свою маму! – говорит Ханна.

– Мама… – повторяет Джослин.

В ее голосе нет никаких эмоций. Малышку вполне устраивает общество любимой няни.

Ханна работает локтями, пробиваясь с девочкой в первые ряды. Они совсем рядом со сценой: стоит Джослин протянуть ручку – и она сможет коснуться туфельки матери. Вокруг Вирджинии собралась небольшая группа женщин в толстовках с логотипом местного детского дома. Каждая из них держит в руках большой черный мешок.

– Благодарю всех, кто сегодня пришел на праздник, – начинает Вирджиния.

Ханна оглядывается. Здесь ли Александер, слушает ли речь супруги? Разумеется, вот и он. Стоит в последних рядах. Скрестил руки на груди, поза расслабленная, безмятежно любуется красавицей женой. Ханна жалеет, что оглянулась: эмоции вспыхивают так быстро и с такой силой, что потом трудно совладать с собой. Она ревнует Александера к Вирджинии, жаждет им обладать, и страстное желание пронзает болью все ее существо.

– Благодарю каждого из волонтеров за помощь! Без вас это событие было бы и вполовину не так грандиозно! – продолжает Вирджиния.

Толпа ее обожает. Бедро Ханны, в которое упирается ножками Джослин, начинает неметь, и она перехватывает девочку в другую руку.

– Мы сегодня отметим совершенно особенное событие. Еще до того, как мы открыли ворота Лейк-Холла, наш женский совет наконец завершил сбор пожертвований, которые позволят возвести новый пристрой к старому зданию детского дома Святого Иосифа, где мы разместим долгожданные апартаменты для родителей больных детишек. Надеюсь, вы присоединитесь ко мне с аплодисментами!

Хлопают так громко, что Джослин пугается. Леди с черными мешками оживляются. Пора, решает Ханна.

– Хочешь подняться к мамочке? – спрашивает она девочку. – Заодно посмотришь поближе на эти замечательные духовые инструменты.

Подобравшись к краю сцены, Ханна тихонько касается колена леди Холт. Та, не глядя, отдергивает ногу, однако после еще одной попытки обращает на няню внимание. Ханна поднимает девочку вверх, и лицо Вирджинии застывает. Она едва заметно качает головой, но Джослин уже ступила ножками на сцену. Девочка неуверенно оглядывается, и няня ее подбадривает:

– Ну же, покажи Ханне, какая ты молодец! Пусть мама обнимет тебя хоть на минутку, а потом мы купим тебе мороженое.

Матери ничего не остается, кроме как поднять дочь на руки, и толпа восхищенно ахает.

Аплодировать Вирджиния теперь не может, зато вновь изображает ослепительную улыбку. Настоящая модель с обложки журнала. Джослин поглядывает на Ханну, и та ей подмигивает, но все тщетно. Девочка безвольно обвисает на руках матери и тянется к своей няне. Вирджиния поднимает ребенка выше, и ее блузка выбивается из юбки.

– А теперь, – объявляет она, простирая свободную руку в небо, – выпускаем шары!

Ханна делает пару шагов назад, смешиваясь с толпой, а женщины на сцене распахивают черные мешки. Два десятка накачанных гелием шариков взмывают в воздух.

Джослин в ужасе визжит и дергается в руках матери, пытаясь скрыться от жуткого для нее зрелища, и Вирджиния едва ее не роняет. Ханна наблюдает, как хозяйка пытается вразумить малышку, но теперь уж все пропало: Джослин бьется в истерике. Ругать ее бесполезно – будет только хуже. Обескураженная Вирджиния в полной панике.

Медленно посчитав до десяти, Ханна появляется из толпы и принимает обезумевшего ребенка. Дело сделано: Вирджиния унижена, а Джослин отчаянно пытается сбежать. Собравшиеся наслаждаются зрелищем.

Вирджиния

Джослин привозит меня в больницу на нашем «лендровере». Каждая ямка на дороге доставляет мне мучения, хотя дочь и пытается вести машину осторожно. Запястье пылает от боли, голова гудит… Ужасно боюсь, что мы слетим на обочину, и все же не осмеливаюсь рассказать Джослин об угрозах Ханны. Все равно не поверит.

Ладно, есть вещи поважнее.

– Ханна раскачала каменный уступ в стене, – тороплюсь я. – В заборе вокруг сада. Руби обычно с него спрыгивает на землю. Боюсь, она может получить увечья, если попытается это сделать снова. Пожалуйста, попроси Джеффа его закрепить.

– Прекрати! – прерывает меня дочь.

– Выслушай меня, Джослин…

– Может, ты хочешь сказать, что Ханна и тебя только что толкнула? Что твой перелом – ее вина?

– Просто проверь выступ в стене.

Дочь недоуменно качает головой.

– Я серьезно, Джослин. Обещай, что сделаешь это сразу, как вернешься домой.

– Хорошо, но только если ты поклянешься, что не будешь изводить Ханну.

Я молчу.

– Итак?

– Ни за что!

Впереди на дороге еще одна выбоина, однако на этот раз дочь даже не снижает скорость. Меня жестоко встряхивает. Неужели Джослин не видела яму? Или?

Мне не хочется отвечать на этот вопрос. К сожалению, мои попытки защитить свою семью тщетны.

Детектив Энди Уилтон

Захлопнув дверь, Энди разражается проклятиями и передергивает плечами, словно сбрасывая с себя грязную рубашку.

Служащий полицейского архива наконец прислал оригиналы документов, касающихся несчастного случая на охоте. Результаты детектива разочаровывают. Ему в основном известны отраженные в бумагах факты. Единственная полезная зацепка – неполный перечень имен гостей, принимавших участие в охоте. Энди только что провел добрых двадцать минут с одним из свидетелей и ничего не добился. Пустая трата времени.

По правую руку поднимаются огромные искусно подстриженные тисы. Деревья мрачно маячат в густом тумане, опустившемся утром на их долину. Слева, за теннисным кортом с провисшей сеткой, простираются характерные для этих мест виды. Вороны, устроившиеся на верхушках деревьев, время от времени подают свой хриплый голос.

– Что же это за люди такие? – злится Энди. – Живут словно в Зазеркалье. Неужели нельзя было просто сказать, что он не помнит женщину на фотографии? К чему этот поучительный тон? И ведь не сомневаюсь, что свидетель врет и не краснеет. С удовольствием спустил бы его с небес на землю!

– Именно его или вообще всех аристократов? Ну, желаю успеха в этом начинании. Если серьезно, по-моему, он говорил правду.

Телефон Максин звонит, и она, прижав трубку к уху, отходит в сторону.

Энди забирается в машину. Ему не терпится уехать отсюда, и он решает развернуться, пока Максин разговаривает. Дав задний ход, Энди слышит глухой удар. Приходится вылезти из машины. Умудрился врезаться в низенький столбик, поддерживающий арку при въезде во двор… Без ущерба не обошлось: из столбика выбит кусок камня, а бампер автомобиля помят.

Энди переводит взгляд на Максин, но та вроде бы ничего не заметила. Он снова садится за руль и выезжает на улицу. Если через пару минут из дома не раздадутся гневные вопли, происшествие можно будет замять. Скажет, что машину стукнули, пока она находилась на стоянке. В противном случае придется брать на себя ответственность за происшествие. С другой стороны, эти люди того не заслуживают, и Энди не собирается давать им шанс смотреть на него свысока.

Максин бежит к машине, и Энди открывает пассажирскую дверцу. Коллега не скрывает возбуждения.

– У меня хорошие новости! – говорит она. – Идентифицирована ДНК нашей неизвестной из озера. Похоже, тебе все же удалось расшевелить наших бюрократов.

1985

– Ничего себе, вот это люди!

Ханна невольно отшатывается от подошедшей к ней женщины. Похоже, бездомная: лицо исцарапанное, обветренное от постоянного пребывания на улице. Судя по всему, она еще и пьяна. Джослин стискивает руку няни. Ханна краем глаза видит, как испуганно девочка на нее смотрит.

– Не узнаешь? Это же я, Джин! Джин, помнишь?

Хм, и вправду старая подруга…

– Как у тебя дела, Джин? – спрашивает Ханна, пытаясь преодолеть отвращение.

От женщины жутко воняет, ее волосы грязны, на плечи накинута замызганная куртка с рваной оранжевой подкладкой. Зрачки бродяжки сжались до размера булавочной головки.

– Да знаешь ли, не слишком хорошо. Жизнь у меня тяжелая. Я ведь некоторое время была бездомной, только недавно пристроилась в хостел. Спасибо Дейву. Дейв – это мой дружок.

Она указывает на мужчину, отключившегося прямо на уличной лавке.

Джин окидывает оценивающим взглядом красивые наряды Ханны и ее подопечной. Берет себя в руки, улыбаясь девочке.

– А ты чем здесь занимаешься?

– Мы идем в магазин Макилроя, – отвечает Джослин. – Надо кое-что купить в галантерее.

– В галантерее! – фыркает Джин. – Значит, вы все из себя фу-ты ну-ты? Черт, Ханна, это ведь не твоя девчонка, верно? Похоже, ты набрела на приличную работенку, а? – Она наклоняется к Джослин, и та делает шаг назад, прячась за юбку няни. – И как тебя зовут?

– Джослин Камилла Верити Холт.

– Интересно, где ты живешь, Джослин Камилла Верити Холт?

– В Лейк-Холле, недалеко от Даунсли.

– Да ладно! Ха-ха, кушаешь завтрак с серебряной ложечки, да? А это что у тебя?

Джослин показывает Джин обложку книги, которую все это время держала под мышкой.

– Вот, уже два раза прочла, – говорит она.

– «Повелительница лошадок», – читает Джин. – У тебя же наверняка есть собственный пони, подружка? Бьюсь о заклад, что есть!

– Извини, нам пора, – перебивает ее Ханна.

Джослин может рассказать отцу о встрече, а Ханне это совершенно ни к чему. Только не сейчас, когда между ними зарождаются многообещающие отношения.

Джин не отрывает взгляд от малышки, наклоняется ней, и ее грязный нос едва не утыкается в розовое личико Джослин. Ханна оттесняет бывшую подругу от ребенка.

– Приятно было повидать тебя, Джин. Береги себя.

– Не будет ли у тебя немножко мелочи?

– Нет, прости. Ни одного лишнего пенса. Ладно, нам пора.

Они уходят, и Джослин спрашивает:

– Кто эта леди?

Ханна молчит. Она буквально бежит, волоча за руку свою воспитанницу, пока крики Джин не стихают вдали.

Не забывай старую подругу! Черт тебя возьми, не забывай свою Джин!

Вскоре воспоминание о нечаянной встрече выветривается у Ханны из головы, однако проходит три недели, и Джин появляется в Лейк-Холле.

Джо

Заезжаем во дворик больницы. Ветер разбушевался настолько, что опасаюсь, как бы он не унес мать. Нахожу свободное инвалидное кресло, усаживаю ее, и она сразу прибавляет как минимум десяток лет. Вспоминаю те обвинения, что она бросала мне в лицо. Похоже, мать окончательно выжила из ума.

Нас встречает тот же самый врач, что осматривал ее прошлый раз.

– О, миссис Холт, снова сражались за справедливость? – шутит она.

– Леди Холт, – поправляет ее мать.

Я нарочито кашляю, напоминая ей об обещании не смотреть на людей свысока, и мать затыкается. Ей делают рентген, накладывают гипс и дают сильные обезболивающие. Она по-прежнему мертвенно-бледна.

– Как ты? – спрашиваю я по дороге домой. – Тебе легче?

Она молчит, и я включаю радио. В эфире идет ее любимое шоу, однако мать его словно не слышит.

– Ты должна меня выслушать, – который раз едва слышно повторяет она. – Я тебе говорила, что Ханна наказывает Руби, и это вовсе не так безобидно, как тебе кажется.

Я сворачиваю на придорожную стоянку и резко торможу. За нашей спиной расстилается долина, которая сотни лет была нашим домом.

– Ханна не причиняла никакого вреда моей дочери. Девочке десять лет, и она иногда сочиняет небылицы.

– Джослин, она не лгала! Я точно знаю, что не лгала!

– Откуда у тебя такая уверенность? Зачем Ханне причинять ей боль? Зачем?

– Я видела ее кровоподтеки.

– Я тоже.

– И что скажешь?

Конечно, у меня есть некоторые сомнения по поводу объяснений Руби. Другое дело, что я никак не могу избавиться от недавних воспоминаний о той порке, что мать устроила мне в детстве.

– Ничего не скажу, – отвечаю я. – С тобой я эту тему точно обсуждать не намерена.

Поворачиваю ключ в замке зажигания.

После обеда звоню в Калифорнию. Глупо надеяться, что мои финансовые дела пойдут на лад, но вдруг? Тогда я смогу послать Фавершема ко всем чертям.

Новости предсказуемо печальные. Деловой партнер Криса мрачен. Он сыплет извинениями, и мне его даже жаль.

– Мне так стыдно… Я должен был позвонить сам, – бормочет он в трубку. – У меня не слишком хорошие новости, вот я и думал, как мне вам все это рассказать.

Я разговариваю с ним, стоя у окна своей спальни. Стараюсь не кусать губы от разочарования, лишь до боли поджимаю пальцы босых ног на холодном полу.

– Бизнес сохранить не удалось. Мне очень жаль. Продолжать без участия Криса было невозможно, и у меня не осталось выбора. Пришлось закрыться. Я боролся как мог, клянусь! И все же мы потеряли нашу компанию, Джо.

– Все до цента? – шепчу я.

Юрист говорил, что спасти деньги будет сложно, но я и представления не имела, что все кончилось.

– Да. Мне очень жаль. Не знаю, что еще сказать.

Вероятно, надо ему посочувствовать – в конце концов, человек обанкротился (впрочем, как и я), однако и мне сказать нечего.

– Ужасно выглядишь, – говорит Ханна.

Я все еще переживаю ужасную новость, и мне сейчас как никогда нужна Руби. Дочь сидит у стола, лакомится горячим шоколадом и пирожным с лимонной глазурью. На воротничке ее школьной блузки красуется зеленая полоска от фломастера. Утром ее не было. Я вновь осознаю, насколько, в сущности, она еще ребенок. Целую ее в макушку, и Руби дергается. Гормоны… Обычное дело.

– Сегодня было рисование? – спрашиваю я, и дочь пожимает плечами. – Не поняла – да или нет, Руби? Невежливо отмалчиваться, когда тебе задают вопрос.

Терпение мое на пределе, и сдержанный тон дается непросто.

– Да.

Жду более подробного рассказа, однако дочь продолжает помалкивать.

– Можно выйду в туалет? – наконец осведомляется она, отодвигая чашку с недопитым шоколадом.

– Разрешения спрашивать необязательно, ты ведь не в школе.

Бросив взгляд на Ханну, Руби выходит из комнаты. Мне не нравится ее поведение, и все же я не пытаюсь ее отчитывать. «Не ссорьтесь по пустякам», – советуют в онлайн-чате мои подружки из Калифорнии.

– Джослин, ты меня беспокоишь, – прерывает мои мысли Ханна и кладет ладонь мне на лоб.

Я закрываю глаза.

– Все в порядке. Просто был тяжелый день, вот и все.

– Твоя мать сегодня вела себя не слишком адекватно. Волнуюсь за ее рассудок. Она стала настолько импульсивной…

– Импульсивность, паранойя – это еще цветочки. Ты даже не представляешь… Короче говоря, надеюсь, подобная неделя в моей жизни больше не повторится.

Ханна долго смотрит на меня, словно пытаясь прочитать мои мысли. Вполне возможно, что ей это удается.

– Джослин, дорогая, если тебе нужна помощь – я здесь, рядом.

Доброе слово подобно спусковому крючку: так и тянет выложить то, что тебя гнетет. Либо я сейчас сброшу с плеч непосильный груз, либо просто-напросто взорвусь. Пересказываю Ханне все, что поведала мне Клеменси.

Откашлявшись, она вздыхает:

– О, милая… Представляю, как ужасно узнать такое о собственной матери.

– О матери и об отце.

– Ну да.

Ханна бросает на меня быстрый оценивающий взгляд, и мне вдруг становится не по себе. Не слишком ли я распустила язык? А вдруг няня сообщит в полицию? Я только что сама дала ей в руки оружие на случай, если она еще раз сцепится с матерью, и, похоже, поступила глупо.

– Ханна, – бормочу я, пытаясь дать задний ход, однако няня меня перебивает:

– Наверняка ты в жутком шоке, ведь преступление очень серьезное. В то же время это дело семейное, так что тебе лучше держать язык за зубами, пока все не обдумаешь, пока не решишь, как поступить. Кто еще об этом знает?

– Никто, только ты.

Я чувствую облегчение – разумеется, Ханна нас не предаст, наоборот, будет поддерживать. Совет она дала хороший – моя бывшая няня всегда знала, как поступить правильно.

– Пусть эта история останется между нами. Кстати, ты-то ведь ничего плохого не сделала, – сжимает мою руку Ханна.

– А кто сделал плохое? – возникает на пороге Руби.

Высвобождаю руку, чувствуя себя неловко перед дочерью. Не хочу, чтобы она воспринимала меня как жаждущего утешения ребенка. В ее глазах я должна быть сильной.

– Никто, дорогая.

– У кого это такие большие уши? – шутит Ханна.

– Вы говорите о бабушке? – настаивает дочь.

Интересно, сколько она уже стоит в дверях?..

– Нет-нет. Бабушка тут совершенно ни при чем, и тебе не о чем переживать.

– Я не очень хорошо себя чувствую, – вздыхает Руби.

– Что, опять?

Выглядит она и вправду не очень. Ханна приподнимается из-за стола, но я ее останавливаю:

– Не беспокойся, я сама займусь Руби.

Заключаю дочь в объятия, и она на миг прижимается ко мне всем телом. По лестнице мы поднимаемся в обнимку.

– Что случилось, дочь? Живот болит? Или голова?

– Живот… И вообще, я устала.

Она надевает пижамку. Я разбираю постель, и дочь уютно устраивается под одеялом.

– Мам…

– Что, милая?

– Я видела Ханну в дедушкином кабинете. Она шарила в ящиках его стола.

– Ну, наверное, что-то искала.

– По-моему, она забрала дедушкин портсигар.

– Правда, Руби? Ты точно видела?

– Она держала его в руках.

– Это ведь не значит, что она его украла, верно?

– А я думаю – украла.

– Милая моя, выбирай выражения. Ты уверена, что Ханна вынесла портсигар из кабинета?

Руби качает головой.

– Значит, она просто захотела на него посмотреть?

– Не знаю. Живот болит.

Она морщится от боли. То ли притворяется, то ли и вправду страдает… Непонятно.

– Тебе просто нужно уснуть, и все пройдет.

Пожалуй, я догадываюсь, что именно беспокоит мою дочь.

– Я тоже тоскую по папе, очень тоскую, Руби. Не перестаю о нем думать.

Наверное, Ханна права: скорее всего, причина страданий моей дочери и ее странного поведения кроется в скорби по отцу. Иного объяснения у меня нет.

– Дело не в папе, – говорит она.

– Тогда в чем? Расскажи.

– В ней, – шепчет Руби, натягивая одеяло до подбородка.

– В ком – в ней?

– В Ханне.

– А что с ней не так?

– Не знаю.

– Тебе непривычно, что она теперь живет в нашем доме? Или тебя волнует что-то другое? Ты же знаешь, что можешь рассказать мне все на свете.

Дочь не сводит с меня взгляда распахнутых чистых глазенок – совсем как в младенчестве, когда я была для нее центром вселенной. Похоже, вот-вот расплачется.

– Все нормально, – наконец моргнув, говорит Руби, зевает и сворачивается клубочком, словно котенок.

Она закрывает глаза. Какая маленькая, какая ранимая у меня дочь…

– Все скоро наладится, – шепчу я ей в ушко. – Обещаю…

Вирджиния

Стучу в окно, пытаясь привлечь внимание Джеффа, и через минуту мы с ним встречаемся у задней двери.

– Пожалуйста, проверь каменный выступ на стене вокруг сада, – прошу я его. – По-моему, он расшатался. Сможешь потом рассказать, не ошиблась ли я? Только никому не говори.

Через некоторое время садовник возвращается.

– Леди Холт, – начинает он, и я с трудом поднимаю веки.

Джефф неловко мнется на пороге моей гостиной. Разулся, стоит в одних носках. Кстати, никогда прежде не видела, чтобы он заходил в дом.

– Камень и вправду покачивался, – подтверждает Джефф. – Я его закрепил, теперь стоит, как скала.

– Как считаешь, его расшатали специально?

– Не могу точно сказать.

Я благодарна садовнику, что он не выказывает недоумения, в отличие от Джослин. Джефф – образец преданности.

– Вполне возможно, что выступ просто расшатался под весом Руби, – добавляет он.

Стоило Джослин уйти, как Ханна возникает в моей гостиной. Я возвращаюсь из туалета, а она тут как тут, сидит в моем кресле.

– Присаживайтесь, – предлагает она.

Похоже, выбора у меня нет, и я подчиняюсь.

Осторожно устраиваюсь, придерживая пульсирующую от боли руку. Голова кружится.

– Полагаю, вы до последнего тешили себя надеждой, что в озере нашли мои косточки, – улыбается няня, но я не удостаиваю ее ответом. – Джослин рассказала мне о подделках, – продолжает она.

Мое сердце уходит в пятки. Так я и думала…

– Мне с самого начала показалось, что дом выглядит несколько запущенным, – заявляет Ханна. – Еще подумала, что дело в отсутствии денег, но ваша схема просто гениальна, не могу не признать. Кто ее автор – вы или Александер?

– Не смей упоминать его имени!

– Где же ваши манеры? – предупреждает она.

Знакомое выражение. Ханна частенько выговаривала Джослин: Как ты играешь, девочка? Где твои манеры? У меня по коже бегут мурашки.

– Кто бы ни придумал эту комбинацию, могу только поаплодировать, – говорит Ханна. – Ваше хранилище никогда не опустеет. Умный ход! Я тут провела небольшое расследование. Значит, у вас есть художник, у вас имеется знаток живописи, который занимается подтверждением подлинности полотен и их продажей. А огромная коллекция произведений искусства в Лейк-Холле придает правдоподобия афере.

Она права. Каждый наш шаг сто раз взвешен и тщательно спланирован.

– Хочу быть в доле, – заявляет Ханна. – Вы должны встроить меня в схему и поделиться прибылью. Однако мне требуются гарантии безопасности. Отдайте мне каталог Холтов, тот самый, который вы, видимо, надежно припрятали. Готова съесть свою шляпу, да и вашу тоже, если каталог погиб во время наводнения. Только наивная Джослин может поверить в подобную чепуху. Отдайте каталог, и взамен получите мое молчание, ну и долю свою сохраните. Серьезно – я полагаю, что могла бы быть вам полезна. Например, в качестве старенькой леди, которая обнаружила у себя на чердаке старинный холст и просит его оценить. Представляете себе выражение лица какого-нибудь старого чудака из «Сотбис» или «Кристис», когда я заявлюсь туда с пыльным полотном старого мастера?

Господи, этого просто не может быть… Ханна не может работать с нами! Джослин дает ей все возможности все глубже и глубже влезать в нашу жизнь. Нам никогда от нее не освободиться…

– Мне необходимо обсудить твое предложение с остальными участниками.

– Хорошо, только долго не тяните.

– Я понимаю.

На самом деле я намерена тянуть столько, сколько возможно.

– Ну и прекрасно, – удовлетворенно вздыхает Ханна. – Нет покоя грешникам на этой земле. Ладно, мне нужно придумать, какое угощение состряпать Руби к чаю.

Я готова взмолиться, чтобы она не причиняла вреда девочке, но не смею открыть рта. Боюсь, что подобные просьбы лишь побудят Ханну переключить внимание на мою внучку. И все же у меня вырывается:

– Прошу, не разрушай жизнь Джослин!

– А почему нет, черт возьми? – оживляется няня. – Она ведь мою разрушила!

Так вот в чем дело… Ханна наконец открыла свои карты: конечно, ей нужны деньги, и она выдоит из нас все, что только можно, однако еще больше ее интересует месть.

Во всяком случае, теперь наступает полная ясность. Меня сковывает страх, и в то же время я ощущаю в себе способность дать бой. Меня вдруг осеняет. В душе загорается слабенький огонек, который я не позволю задуть. Мне всегда удавалось выпутываться из сложных ситуаций.

Я столько раз спасала себя и Александера, что в это сложно поверить. Я еще не проиграла!

– Джослин никогда не согласится на участие в преступной схеме. Разве что ты попросишь ее об этом сама. Мне она точно помогать не будет; боюсь, ей доставит удовольствие, если я окажусь за решеткой. Я не внушаю ей ничего, кроме отвращения, и ты прекрасно об этом знаешь, потому что сама приложила к этому руку.

Ханна затихает, обдумывая мои слова.

– Что ж, не исключено, что вы правы. Хорошо, я займусь этим вопросом. Полагаю, что могу рассчитывать на вашу поддержку.

– Разумеется.

Я держусь ровно до тех пор, пока она не выйдет из гостиной. Остаюсь в кресле, уставившись на озеро за окном. План у меня имеется, однако у него есть недостаток: я не сумею осуществить задуманное в одиночку. Джослин должна мне помочь. Другое дело, что наступили такие времена, когда ни к одной из моих просьб она не прислушается.

Боль в запястье становится невыносимой, и меня начинает тошнить. Деваться некуда – придется принять обезболивающее. Болит так, что мне не удается вскрыть пакетик из фольги, в котором упакованы пилюли, и я переворачиваю вверх дном коробку с таблетками, оставшимися от предыдущего назначения. Лекарства высыпаются на кровать, и я принимаю две таблетки. Собирая пилюли, обращаю внимание, что их далеко не так много, как я рассчитывала. Снова встряхиваю коробку, но она пуста. Нет, так мало остаться просто не могло!

На будущее придется каждый раз пересчитывать остаток. Что-то здесь не так. Обессилев, я ложусь в постель.

Позже, когда ко мне заходит Руби, предупреждаю ее:

– Обещай, что никогда больше не станешь забираться на стену вокруг сада и не будешь совершать другие шалости, которые я тебе до сих пор позволяла. Никаких больше рискованных трюков, Руби. Пожалуйста, пообещай мне, дорогая! Когда снова станет можно, я тебе скажу.

– Ладно, не буду, – клянется внучка.

Сейчас она – просто образец невинности и примерного поведения, но насколько я могу ей доверять?

1985

Ханна выгуливает собак Холтов – Джеда и Бижу. С Бижу она обращается грубо: золотистого спаниеля с глазами лани подарил Вирджинии Александер, однако та предпочитает Джеда, последнего кобеля в длинной династии черных лабрадоров. Александер положил ей начало, будучи еще почти мальчиком. Они проходят по подъездной аллее Лейк-Холла, где садовники сгребают в большие кучи палую листву, и сворачивают на бегущую сквозь лес пешеходную дорожку.

Со стороны деревни нетвердой походкой приближается женщина, и Ханна изучает ее непрезентабельную одежду и обувь. Наконец они встречаются глазами. Сердце Ханны дает сбой: перед ней Джин. Старая подруга и в прошлый раз была навеселе, а сегодня явно перебрала.

– Черт бы меня побрал! – восклицает она. – Вот оно и утешение для усталого путника! Я уж думала, что заблудилась. Шла к тебе в гости.

– Я на службе, – отвечает Ханна. – Сейчас неподходящее время. Надо было сперва позвонить.

– Чем занимаешься?

– Выгуливаю собак, потом пойду за покупками.

На самом деле поход в магазин не входит в ее планы, однако Ханна не желает, чтобы Джин увязалась с ней в Лейк-Холл.

Бродяжка вздыхает, уныло опустив плечи.

– Могу я составить тебе компанию? Правда, я совсем вымоталась, так что быстро идти не смогу.

Они бредут по тропе посреди густого леса. С листвы еще капает – недавно прошел дождь. Дорожку пересекает фазан, и собаки бросаются в погоню.

Джин тащится со скоростью маленького ребенка и капризничает, как дитя. Чем больше старая подруга ноет, тем большее презрение охватывает Ханну. Послушать Джин – так плохо все на свете: и промокшие ботинки, и отсутствие сигарет, и бог весть что еще. Незваная гостья не представляет, как доберется до дому, ведь в кармане ни шиша, все потратила на билет до Даунсли. Имеются у нее проблемы и более масштабного характера: крайняя нужда, предательство парня и семьи, да еще и мерзавцы из службы социальной защиты угрожают урезать пособие… Ханна выслушивает жалобы молча, не останавливаясь, и вдруг Джин цепляет ее за локоть.

– Я тут подумала, – говорит она. – Не найдешь ли ты мне подходящее место в доме? Мы могли бы работать вместе.

Ханна содрогается от ужаса. До этой секунды она опасалась лишь, что Джин явилась, чтобы утащить ее обратно в сточную канаву как раз в тот момент, когда у Ханны есть основания собой гордиться. Наконец она привлекла к себе внимание Александера.

– У меня там нет права голоса, – осаживает она подругу.

– Но замолвить словечко ты в состоянии?

– Не вижу никакой разницы.

– Какая же ты все-таки сука, Ханна Берджесс!

Терпение Ханны подходит к концу.

– Поезжай домой, Джин. Ты явно не в себе.

– С хозяином дома уже спишь?

Лицо Ханны невольно заливает краска.

– Уходи! Сейчас же!

– А если я заявлюсь в Лейк-Холл и расскажу, что никакая ты не Ханна? Если заявлю, что на самом деле ты Линда Тэйлор, прикинувшаяся другим человеком? Понравится ли им новость, что у тебя нет никакой квалификации?

Она хватает Ханну за рукав, и та отдергивает руку. Джин права – ей есть что терять.

– Уходи! – повторяет она.

– У меня нет денег. Я пытаюсь наладить свою жизнь, имей же сострадание.

Собаки рыщут в подлеске, описывая уменьшающиеся с каждым разом круги. Сквозь деревья уже проглядывают сельские угодья. Они приближаются к озеру.

– Могу доставить тебя домой, но я не готова привести тебя в Лейк-Холл.

– Я не сяду в машину, пока не пообещаешь, что замолвишь за меня слово! Иначе… Клянусь, я приеду сюда в своем лучшем воскресном наряде и выложу хозяевам, что ты не та, за кого себя выдаешь.

– Кто-нибудь знает, что ты здесь? Может кто-то из знакомых тебя забрать?

– Никто не знает. Так, вдруг пришло в голову съездить.

– Что ж, давай дойдем до дома, – предлагает Ханна. – Посмотрю, на месте ли экономка. Если да – представлю тебя, но больше я ничего сделать не смогу.

– Ты серьезно? – захлебывается от восторга Джин.

– Абсолютно.

Они делают несколько шагов, и Ханна подножкой сбивает Джин на землю. Та падает лицом вниз. Женщина пьяна, потому и не успевает выставить руки, чтобы смягчить падение. Удар вышибает воздух из ее легких, и Ханна не теряет времени: упершись коленом в спину бывшей подруги, накидывает на ее горло собачий поводок и стягивает его изо всех сил. Воздух, который она задержала от волнения, выходит из нее шумными толчками, руки дрожат от напряжения. Наконец грудная клетка Джин перестает вздыматься; ее тело обмякает. Боль в сведенных мышцах заставляет Ханну отпустить поводок. Отступив в сторону, она рассматривает поверженную шантажистку. Еще дышит? Трудно сказать. Ханна подбирает тяжелый булыжник и несколько раз с силой опускает его на затылок бывшей подруги.

Вокруг тишина, собаки бегают где-то неподалеку – во всяком случае, из подлеска доносится легкое подскуливание Джеда. Выброс адреналина заставляет Ханну пропотеть насквозь. Все кончено: Джин никогда не встанет между ней и Александером.

Ханна приходит в себя, и ее начинает беспокоить вопрос: что делать с телом? Джин валяется лицом вниз в грязной листве. Оставлять ее здесь никак нельзя. Ханна взвешивает варианты и принимается за дело.

Тащить труп волоком не так-то легко, но, по счастью, озеро всего лишь в пятидесяти ярдах. На краю леса приходится перелезть через колючую проволоку, отделяющую пешеходную тропу от территории Лейк-Холла. Ханна грубо протаскивает тело Джин сквозь заграждение и аккуратно раздвигает проволоку для собак.

Садовники все еще снуют вдалеке, перед домом – над кучами листвы поднимается легкий дымок. Незаметно пробравшись в сад, Ханна находит тачку и грузит в нее труп. Голову она аккуратно оборачивает курткой, так что кровь не запачкает днище. Дальше приходится толкать тележку по склону, и это тоже настоящее испытание: одно из колес сильно шатается. Наконец Ханна добирается до лодочного ангара, вытаскивает из-под валуна ключ и, отперев дверь, заталкивает тачку внутрь. Ей удается осторожно перевалить тело в лодку, не перевернув ее кверху дном. Собаке – собачья смерть, думает Ханна, стоя над яликом. Она вернется сюда под покровом темноты и утопит труп Джин посреди озера. Садовники и экономка к тому времени разойдутся по домам, а Холты сейчас живут в Лондоне, так что в Лейк-Холле останутся только они с Джослин.

Утопить тело будет не так легко, однако Ханна найдет подходящие булыжники, которые послужат грузом.

Да, исчезновение Джин станет для кого-то ужасной трагедией. С другой стороны, точно ли ее хватятся? Сомнительно, считает Ханна.

Джо

Позвонив Фавершему, сообщаю ему, что я знаю об их мошеннической схеме. Не дожидаясь, когда тот начнет сыпать оправданиями и извинениями, твердо его прерываю. Говорю, что пару дней не смогу появиться в галерее, так как надо присмотреть за пострадавшей матерью. На самом деле мне требуется некоторое время на раздумья.

На другом конце провода воцаряется молчание, затем Фавершем подает голос:

– Да, конечно. Я вас понимаю.

– Будем на связи.

– Не пропадайте надолго.

– Меня не будет столько, сколько я посчитаю нужным.

– Да-да, разумеется. Знаю, что вам нужно время. Однако же вам следует сознавать, что наша «Ванитас» на рынке не единственная, а Морис – весьма важная персона.

Ну и наглец!

– Не все так однозначно, как вам кажется, – продолжает Фавершем. – Клиент, в конце концов, получит свою картину.

– Однако не ту, на которую рассчитывал!

– Выглядит она точно так же, вся документация выправлена правильно. Если клиент не семи пядей во лбу, то будет наслаждаться шедевром точь-в-точь как настоящим.

– Через пару дней я вам позвоню.

– Отлично! Вот что еще хотел сказать, Джослин…

– Да?

– Вы здорово себя проявляете, хочу, чтобы вы об этом знали. Мне приятно с вами работать, так что жду продолжения, и это вовсе не лесть.

Он кладет трубку. Я в легком шоке, продолжаю сердиться и все же в глубине души верю Джейкобу. Невольно содрогаюсь.

Нельзя вестись на никчемные комплименты. Слова – они и есть слова, особенно для человека, которому, в сущности, плевать на других.

Выйдя к машине, вспоминаю, что мать говорила о выступе в стене. Решаю проверить сама. Камень стоит, как скала. И о чем весь этот сыр-бор…

На спортивной площадке у школы куча народа, и я всматриваюсь в толпу в поисках дочери.

– Простите, вы, случайно, не мама Руби? – окликают меня.

– Да-да, это я.

– Меня зовут Клэр, я мама Джейкоба. Они с Руби одноклассники.

– О, приятно познакомиться.

Окидываю взглядом достойно одетую женщину, толкающую дорогую коляску с грудным младенцем. Черт, только не приставай ко мне с просьбами распространять лотерейные билеты или принять участие в организации площадки для школьного праздника… Однако не похоже, что дело в этом. Невольно смотрю ей за спину – не бежит ли мне навстречу Руби.

– Я вас не задержу, – торопится мамочка, видя, что я волнуюсь. Просто хотела лично перед вами извиниться за поступок сына.

– Извиниться? За что? – переключаю я внимание на собеседницу.

– Джейкоб сегодня сильно повздорил с вашей дочерью и теперь очень переживает. С ним сейчас беседуют… Не буду утомлять вас подробностями, но мне очень неловко.

Мама нашего одноклассника плачет, и я внимательно на нее смотрю. Дорогая одежда, подтянутая фигура, изящный макияж, а под заплаканными глазами – темные тени.

– Что именно он сделал?

– Вам разве не звонили из школы?

– Нет, не звонили.

– Мне сказали, что вам оставили сообщение. Извините, думала, что вы в курсе.

Проверяю телефон. Действительно, сообщение я пропустила. Учительница Руби спрашивала, не найдется ли у меня несколько минут, чтобы заскочить в школу и побеседовать после уроков.

– Что ваш сын сделал с моей дочерью?

– Простите… – Она вновь пускает слезу. – Он ударил Руби, а потом еще и толкнул. Учительница с ним строго поговорила, а потом мы еще встретились с директором школы. Джейкоб больше никогда так не поступит, клянусь! Не могу передать, как мне перед вами неудобно…

– Руби пострадала?

– Немного, уж извините…

– То есть ваш сын Джейкоб причинил боль моей девочке?

Она кивает, и ее ребенок тоже разражается ревом.

– Что ж, спасибо, – вздыхаю я. – Принимаю ваши извинения. Пойду разыщу учительницу. Не расстраивайтесь.

Женщина явно удивлена. Наверняка ожидала, что я потребую какой-то компенсации. Но дело-то обычное. Да, бывает, что одноклассники подерутся, потолкаются, но это ведь не взрослые. Вот если бы мою девочку обидела Ханна или, допустим, мать…

Учительница едва ли не ползает передо мной на коленях. Директор тоже присутствует при нашей встрече. Рассказывают, что сделали все возможное, чтобы разрешить возникшую проблему, и я слегка расслабляюсь. Обещают, что впредь будут бдительны.

Забрав Руби, говорю:

– Милая, мне очень жаль, что так вышло. Наверное, ты здорово переживала. Хочу, чтобы ты усвоила: если подобное произойдет еще раз, ты немедленно должна пожаловаться кому-то из взрослых.

– Я так и сделала, – вздыхает она. – Позвонила Ханне.

– Она наверняка сообщила бы мне о твоем звонке.

– Я не вру, мам!

– Ты уверена, что звонила? Точно не наговариваешь на нашу няню? Я ведь знаю, что ты ее недолюбливаешь. Руби, сейчас самое время признаться, если ты в чем-то солгала.

Дочь пинает туфелькой землю, выбивая кусок дерна, и яростно растаптывает его подошвой.

– Руби…

– Мама, я никогда тебя не обманывала!

– А помнишь, ты говорила бабушке, что Ханна тебя ущипнула?

– Так и было! А Джейкоб просто иногда меня толкает, вот и все.

– Руби! Ты ведь только что сказала, что Джейкоб сделал тебе больно, и его мама передо мной извинялась. Я имела серьезный разговор с твоей учительницей и директором школы. Мальчик и сам признался, что тебя стукнул! Что вообще происходит, дочь? Очень непорядочно обвинять во всех грехах Ханну!

– Она тоже делала мне больно!

– Не лги мне!

– Я и не лгу! Ну почему ты мне не веришь?

Похоже, малышка готова разрыдаться. Не успеваю найти подходящих слов, как она швыряет свой рюкзачок на землю и припускает от меня по школьной аллее.

Бегу за ней со всех ног: через пятьдесят ярдов дорожка сужается, и дальше пешеходное движение заканчивается. Ловлю дочь за капюшон толстовки, когда она уже готова завернуть за угол. Навстречу, сигналя что есть мочи, летит фургон, и я едва успеваю толкнуть Руби на живую изгородь вдоль дороги. Я зла и напугана настолько, что готова дать дочери затрещину, но вместо этого прижимаю ее к груди.

– Руби, – шепчу я, зарывшись в ее волосы, – Руби… Все в порядке. Мама тебя любит. Поедем домой, дочь. Потом все обсудим.

– Не хочу!

– Почему?

– Потому что она живет в нашем доме!

– Девочка моя! Поверь, проблема не в ней.

Дома Руби, схватив айпад, моментально исчезает в своей комнате. Мать при полном параде валяется в своей кровати.

Честно говоря, я рада, что получаю небольшую передышку от обеих. Ханну обнаруживаю на кухне.

– Что это Руби прибежала с таким лицом? – спрашивает она. – У нее все в порядке?

Я рассказываю о кровоподтеках, которые оставил на руках дочери Джейкоб, и о ее рискованном побеге из школы.

– Господи ты боже мой! – ахает Ханна. – Как же я не заметила синяки? Мне ужасно неловко.

– Ты и не могла заметить – Руби их скрывает.

– Бедняжка! Представляешь, как тяжело маленькому человечку хранить такие секреты…

– Вот именно. Я тоже чувствую себя виноватой.

– Твоей вины тут нет. Ты делаешь все правильно, но ведь идеальной быть в любом случае невозможно. Руби должна знать, что ее любят, нуждается в стабильности, об этом мы уже говорили. По-моему, ей просто требуется время, чтобы прийти в норму. Тогда она начнет слушаться старших, и все станет куда легче. Горе лечится долго…

Ханна разминает муку, добавив в нее масло, и я наблюдаю за ее покрытыми присыпкой липкими пальцами.

– Что готовишь?

– Крамбль[4]. Руби попросила, хочет попробовать. Гели ей понравится, научу ее готовить самостоятельно.

– Отлично!

– Хочу кое-что тебе сказать, если не возражаешь.

– О чем ты?

– Руби немного расстроилась – ведь ты обещала ей помочь с домашним заданием по английскому и, наверное, забыла.

– Что? Не помню, чтобы я давала такие обещания.

Только-только успокоилась, и вот чувство вины охватывает меня с удвоенной силой.

– Но я сама слышала ваш разговор, дорогая.

– Когда это было?

– После того, как ты привезла Вирджинию из больницы. Ничего удивительного, что обещание вылетело у тебя из головы.

– Обязательно вечером ей помогу…

– Надо было к сегодняшнему уроку, но не переживай, я ей подсобила.

– Как считаешь, справлюсь я с ролью работающей матери-одиночки?

– Именно поэтому я и переехала в Лейк-Холл. Конечно, период сложный. Кстати, какие мысли насчет работы?

– Пока ничего не решила. Видимо, лучше всего будет сменить место, попробовать устроиться в другую галерею.

– Наверное, для этого необходим более продолжительный опыт.

– Может быть, и так.

– Если хочешь, давай обсудим. По-моему, не следует принимать поспешных решений. Оп! Кажется, тесто готово.

Ханна заливает получившейся смесью блюдо с нарезанными яблоками и ежевикой. Сколько мы с ней ели подобных лакомств в детстве…

– Знаешь, у меня идея, – возвращается к разговору Ханна. – Будь у тебя на руках каталог Холтов, это здорово помогло бы. Ты получила бы рычаг воздействия на участников комбинации, согласна? – спрашивает она, ставя противень в духовку.

– Мысль неплохая, – задумываюсь я.

– Хотя, наверное, это ерунда…

– Да нет, не скажи.

Наводя порядок в спальне дочери, размышляю над предложением няни. Руби лежит в постели, вяло тыкая пальчиком в экран айпада.

– Могла бы и помочь, – упрекаю ее я.

– Сейчас, только дойду до конца игры.

– Нет, Руби. Прямо сейчас.

– Ну, еще минутку…

Заметив мешки под глазами дочери, сдаюсь.

А все же мысль интересная. Действительно, каталог позволит мне оказать влияние на ситуацию. Не задумывалась о том, что можно поменяться ролями с членами группы аферистов, однако что тут невозможного? Звучит заманчиво.

Собираю в охапку разбросанную одежду дочери, когда из-за двери раздается крик матери. Бросаю все на кровать и выбегаю в коридор. Мать стоит у лестничной площадки, судорожно цепляясь за перила.

– Что случилось?

– Я едва не упала. Кто-то ослабил держатели покрытия на верхних ступеньках!

Она указывает дрожащим пальцем на лестницу, и я присаживаюсь на корточки. Ковровая дорожка и вправду слегка пошла волнами, но вроде бы ничего такого особенного.

– Это Ханна! – пошатываясь, шипит мать.

За перила она держится так, что пальцы побелели – словно попала в эпицентр торнадо. Вид у нее совершенно безумный.

– Ну что за чепуха! Что ты несешь? Руби, быстро в свою комнату!

Еще не хватало, чтобы дочь слушала эту чушь.

Провожаю мать в ее спальню и укладываю в постель. Она тут же закрывает глаза и лежит, бурно дыша от волнения. А рот остается открытым – если бы не вздымающаяся под простыней грудь, запросто можно решить, что в кровати труп.

– Я знаю каждый дюйм своего дома, – выдыхает она через некоторое время. – Дорожка в этом месте всегда лежала плотно.

Приподнимаю флакон с пилюлями с ее ночного столика.

– Ты просто накачалась обезболивающим. Тебе надо отдохнуть, и прекрати этот бред.

– Кстати, о таблетках, – продолжает мать.

– Все, не хочу больше ничего слушать. Пожалуйста, попытайся заснуть.

Закрываю снаружи дверь спальни и прислоняюсь к ней спиной. Руби высовывает нос из-за угла.

– Что ты здесь делаешь?

– Хочу зайти к бабушке.

– Дай ей отдохнуть. Кстати, знаешь что?

– Что, мама?

– Прошу тебя не упоминать при бабушке, что твоя няня брала портсигар. И не рассказывай ей, что Ханна тебя щиплет и тому подобную ерунду.

– Обещаю, – бурчит она.

Слава богу, хоть сейчас не спорит – уже облегчение.

– Спасибо, – вздыхаю я и целую дочь в лобик.

Господи, какие темные тени у нее под глазами…

Наверное, все же это тусклое освещение играет со мной дурную шутку.

Оставляю Руби в спальне и спускаюсь на первый этаж. Пора и себе посвятить хоть немного времени. Порой меня посещает мысль: как здорово нам жилось бы в Лейк-Холле втроем – только я, Ханна и Руби… Не будь матери, наше будущее стало бы безоблачным.

Каталог начинаю искать с папиного кабинета – в конце концов, именно там он всегда и хранился. Просматриваю каждую полку, однако тщетно. Не оставляю без внимания и ящики письменного стола, но и там каталога нет.

Где он еще может быть? Стою у окна, разглядывая озеро и прилежащие к нему земли. Поверхность воды гладкая, словно зеркало, и в ней отражаются плотные, напоминающие небесную цитадель, облака. У ближнего берега плавают, постепенно разлагаясь, опавшие листья. Как, должно быть, ужасно закончить свои дни подобным образом…

Интересно, о чем думал отец, когда стоял перед этим самым окном? Наверняка он нередко созерцал озеро. Прислоняю нос к стеклу, всматриваясь в окна детской в противоположном крыле. Вспоминаю, что кабинет оттуда – как на ладони. А вот отсюда вид на спальню Ханны далеко не такой хороший. Добрая часть окна прикрыта парапетом. Значит, няня могла беспрепятственно наблюдать за отцом, а он за ней – едва ли. Тревожная мысль… Кто захочет, чтобы за ним подглядывали?

Еще раз проверяю ящики стола. Так, а что с портсигаром? Разыскивая каталог, я его не заметила, не вижу и сейчас. Неужели обвинения Руби не беспочвенны? Может, сама дочь его и взяла, а потом попыталась свалить вину с больной головы на здоровую? На материны драгоценности Руби набрасывается, словно сорока. Как-то раз перед выходом в школу я сняла с ее пальца бабушкино кольцо. А если портсигар забрала мать? Последнее время она становится все более сентиментальной, вспоминая отца. Вполне могла сунуть вещицу себе в тумбочку, и, наверное, изредка поглядывает на нее с ностальгией.

Тру усталые глаза. С одной стороны, я в беспокойстве и замешательстве, с другой – устала настолько, что поиски каталога продолжать уже нет сил.

В голубом зале горит камин. Фотоальбомы сложены ровной стопкой на оттоманке. Беру верхний. Интересно, есть ли здесь снимки из нашего дома в Белгравии? Вдруг мать со своей компашкой подделали фотографию, где я стою на фоне «Ванитас»? Была ли эта картина вообще в нашей коллекции?

Медленно листаю альбом, но других снимков гостиной в лондонском доме пока не нахожу. Две страницы склеились между собой, и у меня екает сердце. Аккуратно их разъединяю. Здесь лежат фотографии, которых я раньше не видела: на нескольких из них – папины собаки, на двух красуется мать. Видимо, снимал отец. Мать запечатлена в Лейк-Холле, в своей спальне. В каждой руке держит вешалку с нарядом – видимо, спрашивает папиного совета, что надеть. Выглядит она игриво. На кровати за ее спиной свалена еще куча платьев. Помню, как мать мерила наряды, а потом кидала их один на другой. Умение красиво одеться она всегда считала искусством.

На самом верху кучи лежит платье, которое я отчетливо помню, потому что это платье – мое. Я надевала его в тот самый вечер, когда нас покинула Ханна. Ошибки нет – именно из-за него в тот день и разразился скандал. Вот только… Платье на фотографии – голубое, как мне и помнилось. Ханна настаивала, что оно зеленое. Выходит, платьице в куче принадлежало не мне? А кому же тогда? Размер-то детский. Все очевидно. Тогда почему же Ханна упорно настаивала, что цвет я путаю? Странно…

Закрываю альбом с внезапным чувством тревоги. Ханна меня убеждает, что я ошибаюсь не только с цветом платья, и я отчего-то испытываю беспокойство. Дело даже не в том, что я чего-то не могу вспомнить, а в том, что няня уверена: едва ли не все мои детские воспоминания – ложные. Вроде бы никогда на память не жаловалась, и фотография в альбоме – несомненное тому доказательство.

Детектив Энди Уилтон

– Рэй был плохим парнем, – рассказывает она детективу, то и дело поглядывая в окошко.

Энди, не выдержав, и сам бросает взгляд на улицу. Что она там увидела? Тадж-Махал? Да нет, обыкновенная живая изгородь, причем запущенная. Лицо собеседницы морщинистое, кожа желтая, под глазами обвисла, как у бульдога.

Анализ ДНК найденного в озере скелета выявил совпадение с генами Рэя Палмера, человека с длиннющим списком судимостей. Впрочем, Рэй давно умер, и Энди с Максин общаются с его вдовой.

– Хотели поинтересоваться: не пропадал ли без вести кто-то из родственниц Рэя? Скорее всего, это произошло в восьмидесятых.

Максин мнется в дверном проеме. Энди хочется, чтобы она перестала мельтешить, однако коллега чувствует себя в этом доме не в своей тарелке.

– Здесь пахнет смертью, – шепнула она ему еще в прихожей.

Энди смерть нисколько не пугает. Живешь полной жизнью, пока она за тобой не придет. Чему быть, того не миновать. Он с уважением относится к старикам, дожившим до почтенного возраста. Ему нравится с ними общаться – от них всегда можно получить прямой ответ, жизненный опыт позволяет. Конечно, попадаются и такие, как Вирджиния Холт, те всё норовят обвести тебя вокруг пальца.

Его собеседница – полная противоположность леди Холт. Самая дорогая вещь в ее комнате – древний походный будильник, складной, в футляре из порванной на краях искусственной кожи. Женщина излучает душевное тепло, она открыта и доброжелательна, тогда как леди Холт холодна, высокомерна и неприступна.

– Пропала Джин, племянница Рэя, – отвечает старушка. – Отец Джин – тот еще отброс, не уступит братцу. Колошматил он домашних без разбора. Вот Джин однажды ночью набралась смелости и сбежала. Через несколько лет ее мать попыталась разыскать доченьку. Искала втайне от мужа, иначе тот выбил бы из нее дух. Проследила ее до Лидса, потом до Бристоля, а дальше ниточка оборвалась – Джин и оттуда переехала. После того о ней ничего не слышно. Может, замуж вышла или за границу удрала. Часто о ней вспоминаю. Вдруг из нее получилось что-то путное? Не хочется думать, что она плохо кончила.

– Как звучит ее полное имя? – спрашивает Энди.

– Джин Грейс Палмер. Второе имя – в честь Грейс Келли. Точно помню день рождения девочки – второе июля, так же как и у меня. Только вот она родилась в пятьдесят седьмом, а я – на двадцать лет раньше. Такая уж Джин была отважная… А может, лучше было ей сидеть тише воды ниже травы. Что с ней случилось, детектив?

– Просто Энди, – говорит он. – Пока не могу ответить на ваш вопрос. Гели будут новости, обязательно загляну. Вы все узнаете первой.

Давно пора попрощаться, однако Энди еще несколько минут проводит в обществе миссис Палмер. Бедняжка, стоит ему уйти – и она снова останется совсем одна. Будет смотреть на свою ужасную изгородь, погрузившись в воспоминания об исчезнувшей девушке, которую таки ждал плохой конец.

На обратном пути Максин звонит в участок.

– Мне нужна полная информация о женщине по имени Джин Грейс Палмер. Все, что сможете найти. Дата рождения – второе июля пятьдесят седьмого. Она и есть наша утопленница.

Джо

Захлопываю альбом. Устала, голова не работает.

В комнату заглядывает Ханна.

– Собираюсь сгонять в Пьюси, пока магазины не закрылись, – говорит она. – Тебе что-нибудь нужно?

– Нет, вроде бы ничего.

– Подумай хорошенько. Ничего важного не забыла?

– Нет, точно ничего не надо.

Улыбаюсь, и голова Ханны исчезает за дверью, а я мрачно оседаю в кресле. Через некоторое время устало взбираюсь по лестнице. Чувствую себя виноватой – уж такой сомнительный у меня родился план. Не хочется шарить в комнате няни, но как еще я могу выбросить из головы сомнения по поводу папиного портсигара?

В окнах лестничной площадки виднеется темное, почти черное небо. Сквозь внешнее стекло просочилось несколько капель дождя. Ханна садится в машину и через несколько секунд выезжает за ворота.

Из-под двери детской пробивается тонкий лучик света, а площадка черной лестницы в дальнем конце коридора ярко освещена и манит меня, словно маяк.

Переехав в Лейк-Холл, Ханна решила занять свою старую комнату в мезонине, чтобы оградить свою личную жизнь от посторонних взглядов. Меня снедает любопытство. С одной стороны, я намерена доказать, что Руби ошибается, обвиняя няню, с другой – хочется посмотреть, как устроилась Ханна.

Идти стараюсь осторожно – ступеньки лестницы прогнулись и вытерлись со временем так, что, того и гляди, поскользнешься. Держу в уме, что Ханны дома нет, и все же, приближаясь к ее спальне, не могу совладать с беспокойством. Как ни крути, я задумала вторгнуться в ее святая святых, обмануть ее доверие. Повернув ручку, толкаю дверь. Заперто… Пытаюсь войти через мою бывшую комнату, однако закрыта и она. Что скрывает Ханна, от кого запирается?

Приникаю к замочной скважине. В сумерках мало что разглядишь, однако при виде смутных очертаний личных вещей Ханны мое сердце начинает биться быстрее. У меня в памяти навсегда запечатлелась пустая спальня няни. Так странно вновь обнаружить здесь ее привычное хозяйство!

Я исполняюсь решимости так или иначе проникнуть в комнату. Иду вниз и обыскиваю кухонные ящики в поисках запасных ключей, которые вернула мне Антеа при встрече в пабе. Ага, вот они! Сжав связку в руке, бегу наверх, прыгая через две ступеньки. И куда девалась осторожность…

Руки дрожат, когда я поочередно пробую один ключ за другим. Наконец нахожу нужный. Делаю глубокий вдох. Дверь с легким скрипом отворяется. Перешагнув порог, я включаю свет.

Комната вылизана, обстановка спартанская, аккуратная – все точь-в-точь как раньше, и все же я обнаруживаю некоторые неожиданные свидетельства комфорта. У раковины висит толстое пушистое полотенце – явно не из запасов Лейк-Холла. На крючке с обратной стороны двери нахожу халатик из качественного шелка, о чем говорит и ярлычок с изнанки.

Здесь множество знакомых вещей: например, пара фарфоровых сиамских котят на каминной полке. Помню, как они мне нравились в детстве, как я хотела заполучить себе этих маленьких симпатяг. Правда, могу поклясться, что тридцать лет назад котята были с черными лапками и черными же носиками. Сейчас у Ханны другая пара, – так ведь сколько времени прошло…

Не думала не гадала, что снова здесь окажусь. Все до боли привычно, и в то же время кое-что поменялось. Словно попала в музей своего детства, где вещи на первый взгляд все те же, однако неуловимо отличаются от оригинала. Вроде бы ступила в свое прошлое, а по-настоящему погрузиться в него не получается. Похоже, оно осталось далеко позади, и я здесь не более чем посетитель.

Присаживаюсь на табурет у туалетного столика. Надо обыскать комнату, но все мое существо противится подобному шагу. Это неправильно…

Туалетный столик далеко не так роскошен, как в покоях матери. Зеркало маленькое, тусклое и плохо подсвеченное. Щетка для волос и гребешок лежат параллельно друг другу на столешнице с потрескавшейся от времени краской. Подле них – самый простой крем для лица. Больше никаких средств для ухода за кожей не видно.

Все-таки надо уходить. Отсюда я точно не услышу, как подъедет Ханна. Ужасно, если она застукает меня в своей комнате. И все же не нахожу в себе сил подняться – хочу побыть здесь хотя бы еще несколько минут, понять, что я на самом деле чувствую.

Гляжусь в зеркало, у которого сидела тридцать лет назад. Да, прошедшие годы оставили на моем лице неизгладимый след. Помню, как Ханна расчесывала мне волосы. Помню, порой наблюдала, как она готовится к выходу. «Хочешь посмотреть, как я накладываю макияж?» – спрашивала она, а я с удовольствием подавала ей все необходимое. Иногда просила, чтобы она подкрасила и меня. В пику матери: я никогда не позволяла ей заняться моим лицом, хотя предлагала она нечасто. Макияж был привилегией Ханны. В процессе я всегда завороженно изучала свое отражение.

«Настоящее колдовство, – говорила няня, нанося на мои щеки пудру. – Макияж превращает тебя в человека, которым ты желаешь стать, заставляет людей воспринимать тебя так, как нужно тебе». Ее слова меня буквально опьяняли.

Открываю один из ящичков туалетного столика. Ага, аккуратно разложенная косметика, как и ожидалось. Я сегодня без макияжа, поэтому беру карандаш для губ и тщательно наношу по контуру тонкую линию роскошного темно-красного оттенка. Тот самый цвет, который я так любила в детстве… Подкрашиваю губы помадой, и она ложится тяжелым слоем. Бережно выравниваю ее кисточкой, стараясь не выходить за контуры. Еще помню уроки Ханны.

Изучаю свое отражение. Теперь очередь подводки для глаз. Мне не следует заниматься макияжем в чужой спальне, однако я легко справляюсь с угрызениями совести: внутренний голос приказывает продолжать. Хочу хоть на несколько минут восстановить в памяти те ощущения, что испытывала до ухода любимой няни. Что же тут плохого?

Пытаюсь в точности вспомнить порядок действий Ханны. Рисую черные стрелки по краю верхнего века и делаю легкий изгиб к углу глаза.

«Тебе следует подкрашивать ресницы, – звучит в голове голос няни, – уж слишком они у тебя редкие. Руку держим уверенно. Вот так, один слой, затем другой, в этом вся хитрость. Подними глазки вверх». Я задерживала дыхание, а глаза распахивала как можно шире, пытаясь не моргать.

Достаю черную тушь из ящичка и наношу ее легкими взмахами. Готово: теперь мои ресницы длинные и густые.

Вновь гляжу в зеркало. Какая все-таки бледная у меня кожа…

«Можно немного пощипать щеки, чтобы придать им цвет, – советовала Ханна. – Но лучше воспользоваться румянами».

Нанеся последние штрихи, няня обычно отходила на шаг и оценивала свою работу. «Ну вот! – говорила она. – Что за прекрасная куколка! Маленькая куколка Ханны…»

Роюсь в ящичке в поисках румян, однако не нахожу и открываю второй. На полпути он застревает. Качаю его из стороны в сторону. Бесполезно. Дергаю на себя – нет, заклинило намертво.

Запускаю руку в щель. Не очень удобно – моя кисть под таким углом не сгибается. Ощупываю дно кончиками пальцев и натыкаюсь на предмет, не дающий ящику открыться. Знакомый предмет… Изо всех сил проталкиваю руку дальше, сдирая кожу на тыльной стороне ладони. Мне больно, но моя решимость вытащить находку растет. Не обращая внимания на боль, поворачиваю кисть под разными углами и наконец обхватываю предмет пальцами.

Я знаю, что именно нащупала в туалетном столике Ханны. Но… это невозможно!

Осторожно ощупываю находку, надеясь, что ошиблась, однако ошибка исключена. Включается мышечная память: я помню, как взять этот предмет, чтобы он удобно лег в руку.

В ящике лежит портсигар отца.

Затаив дыхание, извлекаю его наружу и прижимаю к ухающему сердцу. Сижу перед зеркалом, не в силах двинуться, и вижу отражение маленькой куколки Ханны, которая давно повзрослела.

Портсигар в моей ладони сияет эмалью работы Фаберже. Тускло отсвечивает золото, которого миллион раз касались пальцы моего отца. Вещица не принадлежит Ханне, у нее нет права хранить ее в своем туалетном столике, почему же она здесь?

Завороженно смотрюсь в зеркало, отражающее гротескную раскрашенную маску. Кто я? Вот эта размалеванная кукла или женщина, чья суть скрыта под толстым слоем грима?

Чему теперь верить? Кому доверять?

Дверь тихо открывается, и в зеркале за моим плечом всплывает круглое личико дочери с яркими васильковыми глазами. Милая, невинная девочка…

Не хочу, чтобы она меня сейчас видела. Не желаю, чтобы дочь стала такой же, как я.

– Оставь меня!

Она выходит из комнаты, а я снова бросаю взгляд в зеркало и вижу в нем мать.

Детектив Энди Уилтон

– Я хотел бы пообщаться с няней, – говорит Энди. – Она работала в Лейк-Холле в то время, когда произошел несчастный случай на охоте. Насколько я понимаю, няня вернулась, и, похоже, она – единственный свидетель, которому еще не под сто лет. Если удастся связать Джин Палмер с семейством Холтов или кем-то из их помощников, мы приблизимся к разгадке. Кстати, реконструкция лица погибшей нам еще поможет. Попытаюсь разместить фото в воскресном выпуске местной газеты. Заодно укажем имя найденной в озере утопленницы.

– Я проделала кое-какую работу и составила довольно большой список друзей и слуг Холтов периода восьмидесятых, – перебивает его Максин. – Им тоже можно будет показать фотографию.

– Доберемся и до них. Будем надеяться, что они не окажутся такими… – Энди беззвучно чертыхается, заметив, что в участок вошел босс. – Такими, как тот парень, которого мы допросили последний раз. Наверное, в первую очередь стоит сосредоточиться на персонале. Так больше шансов продвинуться в расследовании. И не говори мне, что все, кто служил Холтам, хранят беззаветную верность бывшим хозяевам. Ни за что не поверю. Уверен, что женщина, которой приходилось присматривать за ребенком Холтов, наверняка натерпелась от своей хозяйки.

Он показывает Максин раздобытую в библиотеке вырезку из статьи «Ивнинг адвертайзер». На фотографии запечатлена женщина, держащая на руках маленькую Джослин Холт.

– Только посмотри на них, – убеждает он коллегу. – Неужели не чувствуешь, как этот снимок прямо кричит о том, что в семье не все ладно?

– Странно, – отвечает Максин, рассматривая вырезку. – Леди Холт на фото стоит совсем рядом, и муж при ней, а их ребенка держит чужая женщина.

– Вот и я об этом!

– С другой стороны – разве не так оно и бывает в высшем обществе?

– Это ведь ненормально, Максин.

Она снова бросает взгляд на снимок. И Холты, и няня улыбаются, однако их глаза остаются холодными. Качество фотографии плохое, изображение зернистое, и все же заметно, что в отношениях маленькой группы куда больше взаимного недоверия, чем теплоты.

– А ты прав, – соглашается девушка.

– Нам нужно покопаться в прошлом этой няни, а на следующей неделе побеседовать с ней с глазу на глаз.

Теперь у него имеется настоящее фото Джин Палмер как раз накануне побега из дома – взял у ее тетки. Отличное дополнение к реконструкции черепа! Джин на фотографии значительно моложе, чем на момент смерти. В ее глазах пляшут огоньки, девушка весела и полна жизни. Сразу можно догадаться, каким человеком она была, и, возможно, снимок поможет пробудить чью-то память.

Джо

Вторжение Руби выводит меня из задумчивости. Испытывая к себе отвращение, быстро стираю макияж и запихиваю влажные салфетки в карман.

– Мам? – окликает меня дочь.

Видимо, далеко не ушла, так и стояла в коридоре.

– Что?

– Что ты делаешь?

– Хотела кое-что забрать у Ханны. Спустись на первый этаж, я сейчас подойду.

– Она уже дома!

На миг застываю в нерешительности: то ли взять портсигар, то ли оставить… Положить в карман и знать, что с ним точно ничего не случится, или сунуть в ящик и сделать вид, что не заглядывала в чужую спальню? Принимаю решение: пусть будет у меня. Слишком ценная вещь, потерять ее нельзя. В конце концов, портсигар принадлежит нам, а вовсе не Ханне.

Руби ждет меня на лестничной площадке, и я дрожащими руками запираю дверь. С черной лестницы доносится эхо четких шагов. Мне не хотелось бы сталкиваться с Ханной лицом к лицу здесь и сейчас. Во всяком случае, не в присутствии дочери, к тому же я не успела придумать правдоподобную версию и не смогу объяснить, что делаю в мезонине.

Прижав палец к губам, маню Руби за собой, и мы бежим по коридору в противоположную от черной лестницы сторону. Открываю дверь в крошечную комнатку, забитую всякой всячиной под матерчатыми чехлами. Я узнаю очертания дорогих моему сердцу вещей: здесь и кукольный домик, и трехколесный велосипед.

Вталкиваю дочь в комнату и тихо закрываю дверь, а шаги звучат уже на последнем пролете.

– Мама… – бормочет Руби, и я вижу, как светятся в темноте ее глазенки.

Она не понимает, почему мы заперлись в этой кладовке, но таинственность ей по душе.

– Тс-с!

Господи, только бы мать нас не позвала прямо сейчас… Надеюсь, Руби найдет в себе силы помолчать хотя бы минутку… Мы стоим у двери, не шевелясь и затаив дыхание. Даже не знаю, сколько времени прошло, однако уже чувствую себя глупо: прятаться в собственном доме? Боже, как стыдно! Не пора ли выскользнуть в коридор? А вдруг Ханна выйдет из комнаты? Ее спальня находится как раз на полпути к черной лестнице. Если я попытаюсь хоть как-то оправдать мое присутствие в мезонине, она вмиг меня раскусит.

Время идет, и в доме воцаряется тишина. Мои глаза постепенно привыкают к темноте. Чем это занимается Руби? Шныряет по комнате, приподнимает чехлы. Ей интересно, что под ними скрывается.

Значит, Ханна и вправду прибрала портсигар. Но зачем он ей? Что в нем такого особенного? Возьми она любую иную драгоценность, я вполне могла бы понять ее намерения и даже простить. Наверное, у нее трудно с деньгами, возможно – даже хуже, чем я предполагала. Однако портсигар не просто принадлежал моему отцу. Это единственная моя память о нем, и Ханна о моих чувствах прекрасно знает. Как она посмела?..

Мы терпим в темноте, и наконец дверь комнаты Ханны открывается, затем в замке поворачивается ключ. Она идет вниз по лестнице. Руби тут же бросается к двери, однако я ее осаживаю: рано… Дождемся, пока Ханна спустится на первый этаж.

– Готова? – через минуту шепчу я.

Мы незаметно, словно воры, выскальзываем из кладовки, оставив внутри мои детские сокровища. Тихо спускаемся по лестнице: слава богу, что мы обе в носках. Коридор пуст. Руби поднимает на меня взгляд – видимо, хочет спросить, что происходит. Увы, сейчас ответить на ее вопросы я не могу.

– Заглянешь к бабушке?

– Хочешь, чтобы я ей почитала?

– Да-да, займи ее чем угодно.

– Ты искала портсигар?

– Руби, иди к бабушке.

Мне очень нужно остаться одной.

Сев на кровать в своей комнате, смотрю на портсигар.

Мне надо придумать, что сказать Ханне, да и вообще – что теперь делать. Мне нужна ясная голова, но не тут-то было: я в шоке и ни в чем сейчас не уверена. Мой разум словно плавает в невесомости.

Детектив Энди Уилтон

– Ее зовут Джин Грейс Палмер, – рассказывает Энди. – Останки обнаружены в озере у Лейк-Холла, в Даунсли. Криминалисты считают, что погибла она примерно в восемьдесят четвертом. Из дома сбежала за десять лет до своей гибели, и с тех пор ее след пропал. Нам не удалось найти ни одного человека, с кем Джин общалась бы в восьмидесятых. Будем признательны, если вы дадите нам место в одном из выпусков газеты для публикации ее фото. Я мог бы подбросить вам что-нибудь интересное в качестве благодарности.

– Позволите мне провести в передовице параллели с делом о черепе?

– Почему бы и нет. Однако прошу вас подождать до понедельника.

– Присылайте ваш снимок, – соглашается Деннис Уэсткотт. – Посмотрим, что можно сделать. Загадочная находка в озере уж точно лучше для первой полосы, чем ремонт дорожного покрытия в районе аттракционов – а это самая горячая новость, которая у меня есть на сегодня. Разве что «Суиндон» одержит невероятную победу в очередной игре… Надежда, знаете ли, умирает последней. Увидимся завтра вечером в «Пшеничном снопе»?

– Постараюсь заглянуть.

Если разрешит подружка, в чем Энди ни за что не признается – Деннис его засмеет.

– Договорились, сынок.

– Пока, Деннис.

Энди вешает трубку, и Максин нетерпеливо спрашивает:

– Ну что?

– Даст на следующей неделе. Возможно, мы получим первую полосу.

– Отлично сработано, Энди!

– Ты условилась о встрече с няней?

– Пока нет. Пыталась выйти на нее, но безуспешно. Завтра попробую еще раз.

– Не откладывай в долгий ящик. У меня насчет нее странные предчувствия.

Джо

Я еще валяюсь в постели, а Ханна уже на ногах – готовит Руби кашу на завтрак. Я до сих пор расстроена, в голове туман. Тревожный сон облегчения не принес. Почему Ханна прибрала портсигар? Что это значит? В голове периодически проясняется, затем мысли вновь путаются, тонут в водовороте догадок.

Если няня и заметила, что портсигар исчез из ящика туалетного столика, то не обмолвилась о пропаже ни словом. Молчу и я. Обсудить эту историю придется – никуда не денешься. Каждый раз, когда думаю, как приступить к разговору, теряюсь. Как не довести дело до конфликта? Мне не следует обострять отношения с Ханной, ведь мы с ней близкие люди. Или были близкими людьми? Кто знает?

– Не пыталась вчера поискать каталог? – спрашивает она, передавая Руби кукурузный сироп.

– Пока нет, но собираюсь.

Правду рассказывать не хочется. И без того кусаю себе локти, что разболтала о мошеннической схеме. Уже сомневаюсь, могу ли я ей доверять.

– Должно быть, это очень интересный документ.

– Безусловно.

– Как мать чувствует себя с утра?

– Не знаю. Я ее еще не видела.

– У нее все в порядке, – вставляет Руби, разрисовывая кашу струйкой сиропа.

– А у тебя как дела, дорогая?

Не обращая внимания на малышку, Ханна смотрит мне в глаза. Похоже, видит меня насквозь.

– Да-да, все отлично.

Поворачиваюсь к ней спиной, делая вид, что проверяю школьную сумку дочери.

– Точно?

Киваю и перевожу разговор на другую тему:

– Я сама отвезу Руби в школу, все равно потом есть кое-какие дела в городе.

Едва проснувшись, я положила портсигар в сумочку. Пусть будет при мне.

– Так что ты вчера делала в комнате Ханны? – спрашивает Руби, как только мы усаживаемся в машину.

– Милая, я тебе все расскажу, только не сейчас, хорошо? Поговорим вечером, обещаю.

Останавливаемся у перекрестка. Видимость не слишком хорошая, и я бросаю взгляды по сторонам перед тем, как снова тронуться. Руби в глаза смотреть избегаю.

Говорить с Ханной придется, хочу я того или нет. Она не вправе трогать вещи отца, а уж портсигар – тем более. Скорее всего, у нее найдется вполне разумное объяснение, хотя мне сложно представить, что тут можно придумать.

Припарковав машину у школы, я провожаю дочь до спортивной площадки. Переходя через дорогу, она спотыкается о бордюр, и я успеваю схватить ее за капюшон куртки.

– Ты в порядке?

– Устала.

– Пожалуйста, смотри себе под ноги.

Она пожимает плечами и зябко запахивает куртку. Сегодня прохладно; ветер играет волосами дочери, а я обращаю внимание на ее синие губы.

– Ты точно в состоянии идти в школу?

Она кивает и быстро прощается:

– Пока.

Пытаюсь ее поцеловать, но Руби уворачивается.

– Джо! – Одна из мамочек нашего класса догоняет меня у машины. – У нас тут собирается небольшая компашка, хотим посидеть в кафе в Мальборо. Нужен еще один человек. Не хотите присоединиться?

Она указывает на свой автомобиль, где уже заняли места две женщины, и еще одна идет со стороны школы. Aгa, мама Стэна. Мы встречаемся с ней взглядами. Я улыбаюсь, но она смотрит на меня с плохо скрытой враждебностью. Ладно, я не в том состоянии, чтобы выяснять, кто в чем виноват.

– Большое спасибо. Я бы с удовольствием, но как-нибудь в другой раз. У меня сегодня с утра назначена встреча.

Сажусь в машину. Стыдно… Надо было согласиться, а я упустила хорошую возможность наладить отношения с родительницами. Все-таки деревня у нас маленькая, и другой подходящей компании мне не найти. Их автомобиль трогается с места, и я в сердцах хлопаю по рулю. Когда же наконец моя жизнь придет в норму? Можно их догнать и сказать, что у меня изменились планы, однако я не могу собраться с духом.

Расстегиваю сумочку. Отцовский портсигар на месте, среди обычной женской дребедени. Хотела съездить в Мальборо, немного развеяться и подумать, но теперь не стану туда соваться – вдруг столкнусь с мамочками. В Лейк-Холл возвращаться тоже не с руки – там ждет Ханна. Не поеду, пока в голове все не уляжется. Матери о неприятном происшествии пока рассказывать не стану, поскольку вполне представляю ее реакцию.

Открываю портсигар и вдыхаю застарелый табачный запах. Будто вновь оказалась в объятиях отца… Так скучаю по тем драгоценным минуткам, когда он прижимал меня к себе, когда мне доставалась толика его внимания! Такое тогда было ощущение, что сердце вот-вот лопнет от счастья. Отца я обожала.

Захлопываю портсигар. Знаю, куда мне податься.

Ехать совсем недалеко. Покружив минут пять по кривым улочкам, паркую машину на маленькой стоянке у деревенской церкви, уютно устроившейся в естественной впадине на самом краю Даунсли.

Иду по дорожке между могил, крепко сжимая в кармане отцовский портсигар. Ряды захоронений расположены под небольшим уклоном в церковном дворике, на заросших лишайником могильных камнях повторяются одни и те же фамилии. Кладбище стоит на семи ветрах, и продувает его сегодня не на шутку. Наконец я укрываюсь от разбушевавшейся стихии у фамильного склепа Холтов.

Место он занимает выгодное – сразу у дорожки. Это самое величественное сооружение на местном погосте. По обеим сторонам двери установлены рифленые колонны, у входа – два ангелочка на каменных пьедесталах преклоняют колени лицом друг к другу. То ли погрузились в молитву, то ли склонились в знак уважения к поколениям Холтов. Должно быть, верно и то, и другое. На пьедесталах выбиты имена усопших предков.

До сего дня я не удосужилась побывать на могиле папы. Избегала визита на кладбище всеми силами, а теперь испытываю шок, снова и снова читая его имя. Только сейчас сознаю, что он окончательно меня покинул.

Провожу пальцем по каждой букве и рыдаю, вспоминая, сколько лет почти не общалась с отцом. Близость к нему означала бы и близость к матери, но сближения с ней мне совсем не хотелось. Не раз плакала, потому что Руби так и не увидела дедушку, оплакивала свою к нему любовь. Каждый раз, когда подумаю, как он был мне дорог, начинает колоть сердце. Никто, кроме матери, не виноват в том, что наша связь с отцом прервалась. На пьедестале рядом с его именем оставлено пустое место – для матери. Они будут лежать вместе. Как несправедливо! Я глотаю злые слезы. Все было бы иначе, будь здесь выбито ее имя, а не отца… Все было бы куда лучше.

– Джослин! Так и знал, что это вы! – Ко мне шагает викарий в развевающейся рясе. – Не хотел нарушать ваше уединение, но заметил, как вы расстроены. Могу я чем-то помочь? Или вы желаете побыть в одиночестве?

– Нет-нет, спасибо, со мной все в порядке. Я уже собиралась уходить.

Я не намерена делиться с викарием сокровенными мыслями. Ему ни к чему видеть, что я плакала. Он еще тот сплетник.

– Раз так, вы знаете, где меня найти, если потребуется.

Не намерена обмениваться с ним любезностями, хотя приличия и требуют расстаться на доброжелательной ноте. Не прощаясь, обхожу его и двигаюсь к выходу, однако викарий припускает вслед.

– Видели цветы? – спрашивает он.

Сбоку от усыпальницы установлена мраморная ваза, и в ней действительно стоят изысканные свежие лилии.

– Кто их принес?

– Полагаю, что ваша матушка.

– Отец ненавидел лилии.

– Ох, дорогая… Так или иначе, сам факт он наверняка оценил бы.

Не представляю, откуда взялся букет. Уверена, что мать никогда в жизни не принесла бы лилии на могилу отца. Стало быть, здесь побывал кто-то другой. Посетитель явно не знал отца так хорошо, как знала его мать. Сжимаю в кармане портсигар. Неужели Ханна?..

– Мне пора, – бросаю я викарию. – Благодарю вас.

Он останавливается в створе ворот и молча наблюдает, как я иду к машине. Уезжаю, вцепившись в руль обеими руками. На крутом повороте «лендровер» вдруг заносит, и я едва успеваю выровнять машину и не улететь в кювет. С бьющимся сердцем жму на тормоза так, что глохнет двигатель.

Придя в себя, завожу мотор и продолжаю путь. Теперь я предельно осторожна. Нервы ни к черту… Поеду домой и расспрошу Ханну об истории с портсигаром.

Вхожу в дом, преисполнившись решимости немедленно устроить Ханне допрос, и тут же встаю как вкопанная. Что это за музыка? На какой-то миг отдаюсь во власть дикой фантазии: отец жив! Мелодия, как в детстве, доносится из его кабинета. Звучит его любимое сопрано – ошибиться невозможно. Знакомая ария… Голос певицы взмывает вверх подобно элегантному шлейфу дыма и закручивается в спирали эха под изысканной лепниной потолка.

Дверь кабинета приоткрыта, и я толкаю ее внутрь. Мать, баюкая больную руку, сидит лицом ко мне в кресле с высокой спинкой. Заметив меня, она почти незаметно качает головой, но я решительно распахиваю дверь настежь. За письменным столом отца, положив руку на старый гроссбух, восседает Ханна. Простенькая обложка, зато рукописное название говорит само за себя.

Каталог произведений искусства собрания Холмов.

– Только посмотри, что нашла твоя мама! – восклицает Ханна.

– О, прекрасно!

Почему она сидит за отцовским столом? Моя душа вдруг переполняется тревогой. Атмосфера в кабинете какая-то странная, неправильная. Перевожу взгляд на мать, но та уставилась в окно. Она явно напряжена. Похоже, между ними что-то случилось.

– Понимаю, что ты не горишь желанием принять участие в той афере с подделками, о которой тебе рассказали, – усмехается Ханна, – однако настало время для откровенного разговора. Присаживайся.

Я стою, не зная, на что решиться.

– Джослин, да сядь же, в самом деле!

Опускаюсь в кресло напротив стола, и Ханна обращается ко мне, словно к неразумному ребенку:

– Знаю, что ты не хочешь связываться с преступной схемой, однако мне сдается, что ты делаешь неверный шаг. У меня есть одна идея. Сейчас расскажу, как мы будем действовать, только выключи, пожалуйста, музыку.

Нажимаю на кнопку, и в комнате воцаряется гнетущая тишина. Ханна ставит на стол старомодный кассетный плеер.

– Не смей! – стонет мать, а Ханна улыбается.

– Тихо, Вирджиния! Итак, Джослин, прослушай запись внимательно.

Мать сидит опустив голову. Няня откидывается на спинку кресла, и мое беспокойство растет.

– Что это за пленка?

Ханна прикладывает палец к губам, и несколько секунд из кассетника доносятся лишь помехи, а затем пробивается мужской голос. Отец! Такое впечатление, что он находится с нами в одной комнате.

«Неужели это ты?» – спрашивает он.

«Да, – отвечает женщина. – Это и правда я».

– Это твой голос! – поворачиваюсь я к Ханне.

– Тс-с! – шипит она и прибавляет звук.

Записанный на пленку разговор заполняет отцовский кабинет. При каждом слове папы в мое сердце словно вонзается острая игла. Мать по-прежнему отводит глаза.

«Но как ты?..»

«Ты хотел спросить – разве может покойник ожить?»

«Когда я последний раз тебя видел, ты была… э-э-э… в плохом состоянии».

«Ты всегда был мастак недоговаривать, Александер».

«Мы так переживали, когда ты… э-э-э… исчезла».

«Ты имеешь в виду – когда вы сбросили мое тело в озеро?»

Мне становится нехорошо, и все же я продолжаю слушать. Просто невероятно! Мой отец – убийца? Или он лишь пытался убить Ханну? Если пытался – значит, ничего не вышло, иначе она здесь не сидела бы. Но… вдруг эта женщина – вовсе не Ханна? Бред какой-то!

Смотрю на мать, но та с бесстрастным лицом замерла в кресле. Тем временем записанный на пленке разговор продолжается. Ханна играет с отцом, как кошка с мышкой, а тот тщетно пытается взять себя в руки.

«Неужели ты меня не любил, Александер?»

«Я люблю Вирджинию».

«Не любил даже в те минуты, когда мы делили с тобой постель?»

«Боюсь, я не хочу отвечать на этот вопрос».

– Не могу это слушать!

Мне плохо, я полностью опустошена. Мой папа никогда не закрутил бы роман с Ханной! Только не с ней! Ханна принадлежала мне, а не папе. Папа тоже принадлежал только мне. Неужели у них были отношения? Немыслимо! Все, во что я верила, пошло прахом. Меня предали!

Отец в жизни не причинил бы вред другому человеку…

Вновь оборачиваюсь к матери. Смотрит в сторону… Меня мучают мысли о портсигаре в ящике туалетного столика Ханны и свежие цветы на могиле отца, которые мать никогда не выбрала бы.

– Слушай дальше! – призывает меня няня.

Пленка продолжает крутиться. Голос Ханны на записи требует от папы денег в обмен на ее молчание о том, что произошло той ночью. Растерянный отец сперва пытается спорить, но Ханна становится все уверенней, и вот он уже ее умоляет.

«Если не заплатишь, о случившемся узнают все!»

«Скажу, что во всем виноват лишь я».

«В тебе нуждается дочь!»

«Я возьму всю ответственность на себя и положу конец твоему шантажу».

«Кто же мне заплатит? Придется просить Вирджинию. Я расскажу всю правду!»

«Не делай этого, прошу тебя!»

«Заявлю, что меня столкнула с лестницы именно твоя жена!»

«Нет, нет!»

Голос отца дрожит.

«Так кто меня толкнул, Александер?»

«Нет, я не хочу об этом говорить!»

«Если ты не хочешь, тогда скажу я. Меня столкнула вниз Джослин. Какой же, как выяснилось, у нее отвратительный нрав! Честно – не ожидала, но ты ведь сам все видел. Она сделала это намеренно, понимая, что я упаду!»

«Нет… Она не специально… Твое падение – просто несчастный случай, ты не хуже меня знаешь! Да, дочь тебя толкнула, но не предполагала, что ты покатишься вниз!»

«Еще как предполагала! Увидела любимого папочку в моих объятиях и не смогла вынести нашей близости. Она желала мне смерти!»

Ханна останавливает запись и пристально смотрит мне в глаза, словно выворачивая меня наизнанку. Мать прикрывает лицо здоровой рукой, а я падаю на колени у ее кресла.

– Это правда? Я действительно столкнула Ханну с лестницы?

Мать, не отнимая руку от глаз, едва заметно качает головой.

– Говори! Что тогда произошло?

– Мы думали, что Ханна умерла, – бормочет она. – Я проверила ее пульс.

– Они сбросили мое тело в озеро! – перебивает ее шантажистка. – Словно мешок с мусором… Избавились от досадной помехи. После падения я потеряла сознание. Пихнула ты меня здорово – я и в мыслях не держала, что ты на такое способна! Такой вялый ребенок, кто бы мог подумать! Тот вечер стал для всех нас огромным разочарованием, правда, Вирджиния?

– Замолчи! – требую я. – Пусть мать скажет, как все было. – Убираю руку, скрывающую ее лицо. – Что тогда произошло?

– Твой отец в то время закрутил с Ханной интрижку. Ты случайно наткнулась на них, когда шла из ванной. Помнишь? Тебе ведь пришлось принять душ после того, как ты погубила свое нарядное платье.

Я трясу головой. Поход в ванную помню, а дальше – пустота.

– Увидев отца с Ханной, ты жутко расстроилась и разозлилась. А потом пустила в ход руки, и она полетела с лестницы, но это и в самом деле был несчастный случай, дорогая. Ты не хотела причинить вред своей няне, просто пыталась оттолкнуть ее от папы.

– Тебя там не было, Вирджиния! – вновь перебивает Ханна. – Ты знала, что делала, Джослин. Хотела меня убить. В твоих жилах заговорила кровь Холтов. Ты считала, что я недостойна твоего папочки, вот и сшибла меня вниз, потому что желала мне смерти!

– Джослин было всего семь лет, – возражает мать. – Ни один ребенок в подобном возрасте не вынашивает планов кого-то убить.

– Ты не видела ее глаза! – обрывает мать Ханна.

Я сижу в полной прострации. Мне страшно, я сбита с толку и не знаю, во что верить. Пытаюсь вспомнить хоть что-то из рассказанной мне истории – и не могу. В голове пустота. Чувствую, как мать сжимает мне руку.

– Хотите знать, как я выжила? – не умолкает няня. – В сознание я пришла в угольном бункере, связанная по рукам и ногам, будто птичка, которую вот-вот положат в духовку. Голова распухла раза в два, не меньше, и болела жутко. Меня тошнило, в глазах все плыло. Пришлось постараться, чтобы ослабить веревки, правда, потом я обнаружила, что дверь в бункер заперта снаружи. Я кричала, звала на помощь, однако никто меня не услышал. Наконец заставила себя успокоиться и поискать выход из положения. Вы даже представить себе не можете, что я пережила! Не могла решить: стоит ли дождаться Вирджинию с Александером и уговорить их выпустить меня живой? Рискованно… Они вполне могли меня добить. Напасть на них? Я была слаба, все тело в синяках и в крови, голова жестоко разбита, а в бункере никакого подходящего оружия найти не удалось. Тем более с двоими я не справилась бы в любом случае. Тогда я надумала притвориться мертвой и закуталась в одеяло как можно тщательнее, затянув узлы только для видимости. Так что ночью они нашли меня в том же виде, в каком притащили в бункер. Я лежала неподвижно и ждала их решения. Конура, в которую они меня запихнули, была не лучшим местом для того, чтобы дать им бой. Все это время у меня в голове крутилась одна и та же мысль, которая поддерживала во мне жизненные силы. Я знала, что когда-нибудь обязательно отомщу испорченной маленькой девчонке, жалкому созданию, волею случая родившемуся в аристократической семье. У тебя в жизни было все, что только можно пожелать, но ты решила, что я недостаточно хороша для твоего папочки!

Вздохнув, Ханна продолжает:

– Твои родители страшно паниковали, потому и не заметили, что веревки ослаблены – тут уж я постаралась. Упав в воду посреди озера, я спокойно опустилась вглубь. Вирджиния с Александером додумались привязать к концам веревок грузы, чтобы мой труп навсегда остался на дне. Так и вышло бы, будь я по-прежнему без сознания. Вода была ледяная… Мне не удалось набрать достаточно воздуха, когда меня перевалили за борт, и все же я оставалась под водой как можно дольше. Свои узлы я распутала мигом и тихонько всплыла. К счастью, твоя мать меня не увидела, а ведь могла. Я глубоко вдохнула и долго, из последних сил, плыла к центру озера, стараясь держаться под водой. На островке затаилась. Долго сидела на песке, прежде чем решиться переплыть обратно. Кстати, Вирджиния, помнишь, что ты оставила тогда в одной из кладовок тюк со старыми шмотками для благотворительной распродажи? Я кое-что из него вытащила, а ты даже не обратила внимания. Лейк-Холл я покинула в сухой одежде. Твоей одежде! Мокрую забрала с собой. Вы с Александером не должны были заподозрить, что мне удалось выжить. Откуда мне было знать? Боялась, что вы будете преследовать меня по всей Англии, лишь бы завершить то, что начала Джослин.

– Так ты считала, что она погибла, пробив голову на лестнице? – спрашиваю я сидящую как изваяние мать.

– Вирджиния все это время покрывала тебя, считая, что ты – убийца. Кстати, о черепе в озере. От кого еще ты избавилась, Вирджиния? Похоже, я была не первой? Холты – прирожденные убийцы. Готовы покончить с любым человеком, который им не по душе. Люди для вас – пыль под ногами. Отвратительно!

Пытаюсь не слушать мерзости, что льются изо рта Ханны, и перевожу взгляд на мать. Хотелось бы услышать, что расскажет она.

– Ничего не помню, будто и не было того вечера…

– Мы дали тебе одну из моих психотропных пилюль, – объясняет мать. – Надеялись, что наркотик сотрет воспоминания. Так и получилось.

– Вы в моей власти, – злобствует Ханна. – Обе! Точно так же раньше зависела от вас я. Смиритесь с тем, что теперь я – часть вашей жизни, если не хотите, чтобы история была предана огласке. Если не готовы – обращусь в полицию!

– А потом выяснится, что ты нас шантажировала? – усмехается мать.

– Не такая уж великая цена за правосудие, которого я заслуживаю, а? Пусть меня обвинят в шантаже, зато вам обеим придется куда хуже моего. Впрочем, полагаю, до подобного исхода не дойдет. Уверена, что здравый смысл заставит вас согласиться на мое предложение. Представляете, как опозорена будет Руби, если полиция начнет расследование?

Ханна нажимает на кнопку плеера, и кассета выскакивает из кассетоприемника.

– Я сделала несколько копий, – бросает она. – На случай, если вы решите, что, уничтожив оригинал, одним махом решите свои проблемы.

Опустив кассету в карман, няня встает, оправляет юбку и забирает со стола каталог Холтов. Я слишком ошеломлена происходящим и, стоя на коленях, провожаю ее взглядом.

Ханна выходит из комнаты, и лишь в этот миг морок рассеивается. Мне становится не по себе оттого, что в кои-то веки мы с матерью едва ли не прижимаемся друг к другу. Высвобождаю ладонь из ее руки и, поднявшись, делаю шаг назад. Воздуха не хватает.

– Это не ложь? – спрашиваю я.

– Дорогая, мне так жаль… Мы не хотели, чтобы ты знала.

Вирджиния

Боль становится нестерпимой, и я уже не могу ее игнорировать. Каждое слово Ханны вызывало новый приступ, словно в наказание за мои грехи.

– Рука беспокоит? – спрашивает Джослин.

Мы долго сидели в кабинете после ухода Ханны, и за все это время дочь, съежившись в кресле, не произнесла ни слова. Потом чужим голосом задала несколько вопросов, и на каждый я отвечала с тяжелым сердцем. Пришлось говорить о том, что я всеми силами пыталась забыть.

– Ханна сделала мне больно. Хотела знать, где спрятан каталог. Я не собиралась его отдавать, но…

Няня – не такая уж крепкая женщина. Я выше и, скорее всего, нахожусь примерно в такой же физической форме, однако не так уж трудно причинить боль человеку со сломанной рукой.

– Что она с тобой сделала?

– Не бери в голову. Все пройдет.

– Дать тебе обезболивающее?

– Нет, мне лучше воздержаться.

Следует сохранить ясную голову, хотя я не уверена, что теперь это чем-то поможет. Не представляю, что можно предпринять. Джослин все еще пытается осмыслить услышанное, я же думаю лишь о том, что потерпела сокрушительное поражение. Задача у меня была несложная: не дать дочери вспомнить события роковой ночи. И тут я потерпела полное фиаско.

Что делать с Ханной – ума не приложу. Плана у меня нет. И в голову ничего не идет.

– Как же вышло, что я ничегошеньки не помню?

– Психологическая травма, да еще психотропные препараты. К тому же людям свойственно подавлять шокирующие воспоминания, дорогая. Мы с папой считали твою амнезию подарком судьбы. Не могли поверить в свою удачу.

Джослин совсем растеряна. Похоже, она хочет выдавить из меня все, каплю за каплей. Сейчас это ни к чему – надо сообразить, что делать. Впервые в жизни чувствую, что не могу найти путь к спасению, и готова положиться на кого угодно.

Смотрю на фотографию Александера. Прости, любимый. Прости, что я оказалась настолько бессильной. Ханна все же победила.

Мы с дочерью и внучкой беззащитны перед шантажисткой, словно лисичка перед охотничьими псами. Я надеялась на свою хитрость, рассчитывала, что сумею запутать след и выиграть время, полагала, что смогу перехитрить противника. Вышло иначе: все ходы-выходы перекрыты. Это конец. Ханна права: мы полностью в ее власти.

– Дорогая, не поможешь мне подняться в спальню? У меня страшная слабость.

По лестнице мы идем осторожно. Я всем своим весом опираюсь на дочь. Боль все сильнее, да еще и постыдная история давит мне на плечи тяжелым грузом. Вина и горечь поражения переплетаются в груди в мертвый узел.

На лестничной площадке второго этажа стоит Ханна.

– Боже правый! – иронически ахает она. – Надеюсь, смогу привести вас в чувство: у меня родилась замечательная идея. Почему бы нам втроем не устроить ужин? Не просто обычный перекус на кухне, а настоящую праздничную трапезу в столовой. Представляете, все по высшему разряду, мы с вами в вечерних платьях… Неплохо звучит? Заодно обсудим планы на будущее. Я тут немного поразмыслила и придумала несколько шикарных вариантов для нашей комбинации с шедеврами мирового искусства.

Мы с Джослин останавливаемся на верхней ступеньке. Я перевожу дух, а Ханна улыбается. Настал момент ее торжества. Злобного торжества.

– Итак, что вы думаете? – спрашивает она.

– Почему бы и нет? – отвечаю я. – Было бы замечательно. Предоставь организацию ужина мне.

– Как спланируем? Напитки в восемь вечера, в голубом зале? А затем ужин?

– Именно так.

Джослин сжимает мне руку, и я кривлюсь от боли. Она словно не замечает и, перешагнув порог моей спальни, шепчет:

– Я в этом не участвую!

– У нас нет выбора. Что мы с тобой можем сделать? Нам следует думать о Руби…

Сажусь на край кровати. Сейчас легла бы и уснула, и пропади все пропадом. Что это у меня под рукой? Ага, пилюля. Показываю ее дочери.

– Я все время прятала обезболивающее в коробке для салфеток. Слишком сильное средство, не хотела их больше принимать. Потом, когда сломала запястье, коробку достала, но часть пилюль исчезла. Боюсь, что Ханна пичкает этой гадостью Руби. Заметила, как твоя дочь изменилась в последнее время? У нее постоянная усталость, а ведь она всегда была так подвижна… Знаешь, я подозреваю, что тридцать лет назад Ханна и тебе подкладывала в еду сильнодействующие препараты. Мои подозрения только усилились, когда я нашла у нее в комнате пустые флаконы от медикаментов.

Джослин не сводит с меня взгляда. Не могу видеть, как она подавлена, – просто сердце разрывается. Одно утешает: похоже, теперь дочь на моей стороне.

– И как мы можем ее остановить? – вздыхает Джослин.

Вижу, как мечутся ее мысли. Дочь просчитывает варианты, но я-то знаю: выхода нет. Придется смириться. Ханна способна причинить нам не только моральный, но и физический вред, что и доказала сегодня утром.

– Придется подчиняться, – вздыхаю я. – Так безопаснее.

Джослин качает головой, а я беру телефон и набираю номер, который помню наизусть. Услышав в трубке знакомый голос, отвечаю:

– Добрый день! Это леди Холт. Не затруднит ли вас выбрать для меня хороший кусок оленины? Если нет, то подойдет и каре ягненка. Будьте так добры, пришлите его с курьером. Ко мне сегодня придут гости, так что я немного волнуюсь.

Кладу трубку, и дочь смотрит на меня, как на ненормальную.

– Куда деваться, дорогая… Она ведь ждет на ужин чего-нибудь вкусного.

Джослин качает головой, и слеза, сорвавшись с ее щеки, падает на мой пододеяльник.

– Я не умею готовить оленину, – шепчет она, – а ты не сможешь управляться на кухне со сломанной рукой.

– Не беспокойся. Я тебя научу, что делать.

Ужин будет достойным. Пусть Ханна убедится, что мы воспринимаем ее серьезно, а там посмотрим.

Пока другого плана у меня нет.

Джо

Мы с матерью вместе шуршим на кухне. Руби я забрала из школы на автопилоте. Она что-то рассказывала, но я не могу вспомнить ни слова. Впрочем, дочь не замечает моего состояния. Прыгает от восторга, увидев, что мы с бабушкой готовим вместе, и тут же изъявляет желание помочь.

Мать вытаскивает свой набор ножей от «Сабатье» и объясняет Руби назначение каждого из них. Учит внучку нарезать ломтики моркови по диагонали.

– Так закуска выглядит гораздо более изысканно, – говорит она.

Руби осторожно режет морковку, а у меня с каждым взмахом ее ножа екает сердце.

Сливаю воду из кастрюли с картошкой, и перед окном взмывает облачко пара. Как только он рассеивается, бросаю взгляд на улицу. Перед домом прогуливается Ханна. Заметив мой взгляд, она заходит на кухню через черный ход.

– Замечательное зрелище! – восторгается няня. – Жду не дождусь, когда сядем за стол.

Она аккуратно снимает платок. Сделала прическу, надо же…

– Кого еще ждем на ужин? – интересуется Руби, переводя взгляд с меня на бабушку.

– Кроме нас троих – никого, дорогая, – отвечает мать.

– Ты же говорила, что я могу сегодня поесть сосиски?

– Можешь, – подтверждаю я. – Этот ужин – не для тебя.

– Будет скучно, – вставляет мать. – Тебе не понравится.

– Да-да, – берет слово Ханна. – Именно так. Однако мы еще будем устраивать подобные трапезы, и я хочу, чтобы ты на них присутствовала, Руби. Тебе неплохо бы поучиться хорошим манерам. Согласны, Вирджиния?

Мать запинается, однако тут же берет себя в руки, в отличие от меня.

– Конечно. Неплохая мысль. Нам и вправду следует поработать над твоими манерами, Руби. Кстати, пора накрывать на стол. Поможешь мне, дорогая?

Они выходят из кухни, а Ханна восторгается, наблюдая, как я режу овощи:

– Что за чудесные ароматы! Похоже, ты забыла, что я терпеть не могу брокколи?

Кладу нож и убираю капусту в холодильник.

– Сколько времени? – интересуется Ханна.

– Половина седьмого.

– Отлично! Пойду-ка я приму ванну. К первой части нашего ужина появлюсь.

Заглядываю в гостиную, где Руби под руководством матери накрывает на стол.

– Мне противно, – вздыхаю я.

– Нам надо во что-то поставить свечи, – перебивает мать и бросает на меня предупреждающий взгляд:

Не вздумай распускать сопли при Руби…

Открываю шкаф и достаю тяжелые подсвечники с хрустальными висюльками.

– Ого, посмотри-ка! – ахает дочь, показывая мне крошечные серебряные ложки из комплекта для солонок.

– Очень изысканные, – соглашаюсь я.

– Какие милые! А глянь сюда!

Она протягивает мне серебряное кольцо для салфеток. Драгоценность принадлежала отцу, на ободке выгравированы его инициалы. Мать наблюдает за моим лицом, но стоит мне обернуться, как она отводит взгляд.

– Сегодня его на столе не будет, – твердо заявляю я.

Руби счастлива, что ей разрешили отправиться в постель пораньше.

– Мне бы так хотелось поужинать с тобой и бабушкой, нарядно приодеться, – вздыхает она, – но только без Ханны.

– Понимаю тебя, дочь.

– Я устала, – зевает она.

– Да, по тебе заметно. Если хочешь, можешь полчасика посидеть в айпаде, потом немножко почитать, но чтобы в половине девятого свет у тебя уже был выключен. Договорились? Я попозже к тебе еще загляну.

Руби нежно меня обнимает.

– Мне понравилось готовить ужин с тобой и с бабушкой.

Я останавливаюсь на пороге, провожая ее взглядом.

– Спокойной ночи…

Нет, не слышит – уже нацепила наушники. Я плотно прикрываю дверь гостиной.

Проверяю, как запекаются блюда, затем трачу уйму времени, перебирая одежду. Блузку, что подарила мне Ханна, точно не надену, а больше ничего подходящего нет.

Смотрю на часы: уже почти восемь, а ведь еще нужно приготовить закуски. Впрочем, я скорее удавлюсь, чем буду есть их за одним столом с Ханной. Чувствую себя прислужницей, и, полагаю, это вполне соответствует действительности.

Захожу в комнату матери как раз в тот момент, когда она неловко пытается влезть в платье. Макияж она еще не наложила и выглядит уставшей, бледной и старой.

– Можешь помочь? – просит мать.

Ее выбор пал на платье с широкими рукавами, и все равно гипс на запястье не позволяет ей одеться самой. Просовываю ее руку в рукав и застегиваю молнию на боку платья.

– А что же ты? – интересуется она, видя, что я еще в халатике.

– Не знаю, что надеть.

– Нужен совет?

– Следует ли нам вообще заниматься этой ерундой?

Я чувствую себя совершенно беспомощной.

– Придется. Ты сможешь, Джослин. Переживешь. – Несмотря на тон, похоже, мать в своих словах не слишком уверена. – По-моему, ты еще никогда в жизни не доверяла мне выбрать тебе наряд, – вздыхает она.

Меня словно ударили под дых, и мое сердце обливается кровью: впервые осознаю, что мать много раз, с раннего детства, пыталась со мной сблизиться, а я каждый раз ее отвергала. Была ослеплена Ханной…

Господи, из-за нее все пошло наперекосяк!

Мать открывает дверцы двух платяных шкафов. Одежда висит плотно, многие наряды в чехлах из химчистки. На нижней полке стоят аккуратные ряды коробок с туфельками. Настоящий храм моды…

– Так, что у нас тут… – бормочет мать. – Всегда считала, что тебе больше всего идет голубое или зеленое. – Раздвинув платья в стороны, она достает нужное. – В этом ты будешь выглядеть…

Она замолкает, не закончив фразы: дверь в спальню внезапно распахивается, и внутрь заглядывает Ханна.

– Вот вы где! – восклицает она. – А я вас ищу по всему дому. Решили готовиться к выходу вместе? Очень мило! Не возражаете, если я присоединюсь?

На ней то самое платье, за примеркой которого я встретила ее в магазине. На лице – тонна грима. Никогда не видела ее такой накрашенной. В ушах сверкают принадлежащие моей матери сережки с бриллиантами. Достались от бабушки. Фамильная вещь, наследство. Мне становится не по себе.

При взгляде на платья в шкафах глаза Ханны загораются от возбуждения.

– Боже ты мой! С ума сойти, какое богатство! Я и не представляла… Хотя нет, представляла, и даже очень. Так-так, где тут мои любимые?

Она отпихивает хозяйку гардероба и грубо роется в шкафу. Мать едва сдерживается.

– Что такое, Вирджиния? Я недостаточно хороша для ваших нарядов?

– Нет, – бормочет мать. – Просто некоторые из них – исключительная редкость. Эти платья нуждаются в бережном обращении…

– Как насчет вот этого? – интересуется Ханна. – Оно как раз из разряда музейных экспонатов?

Она выдергивает платье из шкафа и прикладывает к себе.

– Как я смотрюсь? Меня несколько минут назад осенило: почему бы не надеть на ужин одну из ваших музейных реликвий? Вы ведь не возражаете, Вирджиния?

Она выхватывает из гардероба еще несколько вешалок, разрывая обертки и сдирая полиэтиленовые чехлы. Часть одежды швыряет прямо на пол, что-то летит на кровать или на туалетный столик.

Мы с матерью бессильно смотрим, как вокруг нас падают платья. Тихо шуршит полиэтилен. Грустные звуки: словно та жизнь, к которой мы привыкли, испускает последний вздох. Похоже, Ханна не намерена останавливаться, пока не опустошит оба шкафа. И вдруг она замирает.

– Вот это! Я ведь его однажды уже надевала, Вирджиния. Вы в курсе? Я тогда вытащила его из гардероба и примерила. Впрочем, не только его, но это платье – мое любимое. Видела, как смотрел на вас Александер, когда вы его выбирали. Кстати, я в нем выглядела просто потрясающе. Почему бы мне на нем не остановиться? Сами увидите.

Ханна вылезает из своего платья и остается в одном шелковом нижнем белье с кружевами. Я отвожу глаза, а она старается, надевает чужое платье. Наклоняется, подбирая подол, и нашитый на лифе бисер цепляется за ее волосы. Ханна рывком высвобождает локон. Надеюсь, ей больно, однако она не прекращает попыток натянуть платье на живот и дальше, на бедра.

– Застегните! – приказывает она.

Я поднимаю вверх бегунок замка, но идет он с трудом – наряд слишком обтягивает фигуру шантажистки. Мне противно видеть, как прекрасная ткань облегает чужую кожу – так и хочется быстрее отдернуть руку.

– Ты всегда была полнее меня, Ханна, – язвит мать.

Няня напрягается, а я, наконец совладав с замком, делаю шаг назад.

Ханна с удовольствием разглядывает себя в зеркале, поворачиваясь то одним боком, то другим и принимая картинные позы.

– Так же чудесно, как и тридцать лет назад! А знаете, когда мне было еще лучше, Вирджиния? Знаете, когда я почувствовала себя настоящей леди Холт?

Мать молчит, уставившись ей в глаза, а на щеках Ханны расцветает румянец. Она наслаждается минутой триумфа.

– Когда в меня входил ваш муж, – заканчивает негодяйка.

– Немедленно прекрати! – требую я. – Довольно!

– Это не тебе решать, милая.

– Пожалуйста… Мы сделаем все, что ты скажешь.

– Как я могу доверять женщине, склонной прикарманить чужое, Джослин?

– Не понимаю, о чем ты.

– А как же портсигар? Кто еще мог его забрать? Разве что Руби… Кстати, можешь отдать мне его прямо сейчас. Хочу, чтобы сегодня вечером он снова был у меня.

– Это не твоя вещь!

– Джослин, – бормочет мать. – Все в порядке. Отдай портсигар.

– В порядке? Пусть папа и закрутил интрижку – он все равно был моим отцом! Он никогда тебе не принадлежал, Ханна!

– А ты знаешь, что он позволял мне подкармливать тебя наркотиками? Ты спала, а мы спокойно располагались в моей спальне.

– Нет! Ты лжешь! Мама…

– Не могу сказать, правда ли это. Прости, милая…

– Гнусная ложь!

– Ты ни разу не проснулась, а ведь мы были чрезвычайно страстной парой, – издевается Ханна.

– Папа никогда так не поступил бы!

Слова няни меня убивают.

– Да что ты? Он делал это не раз. Знаешь почему? Ему не было до тебя дела. Он всегда хотел мальчика, и я наверняка подарила бы ему сына.

Ее откровения все больше давят мне на психику.

– Впрочем, Александер был настоящим джентльменом, – с удовольствием рассказывает Ханна, словно они с папой составляли супружескую пару. Нет, это невыносимо! – Он никогда в жизни не показал бы, насколько тебя презирает. Только мне говорил о своих чувствах. Как мы над тобой смеялись! Ты была настолько честна и серьезна в своем отчаянном стремлении мне угодить! Александер считал тебя жалким созданием. Ему с тобой было скучно. Бедная маленькая Джослин Холт, которую ненавидели собственные родители… Да и за что тебя можно было любить? Отца ты разочаровывала решительно во всем. Как ни посмотри – простушка, серая мышка… Правда, в глубине души ты всегда оставалась отвратительной сучкой, жестокой и заносчивой.

Высказавшись, Ханна вновь поворачивается к шкафу.

– Теперь туфли! – заявляет она. – Какая удача, что у нас с вами одинаковый размер обуви, Вирджиния!

Прожигаю взглядом ее ненавистную спину. Под материнским платьем – обычное женское тело с рыхлой плотью и хрупкими костями. Чем она сильнее нас? Как смеет она говорить подобные мерзости? Из ее рта сочится яд. Мою голову словно сжимают в тисках, еще немного – и я не выдержу. Чувствую, как во мне что-то ломается, окончательно и бесповоротно.

Хватаю с кровати чехол из-под платья и скручиваю края его горловины так, что как раз остается отверстие, в которое можно протиснуть голову. В душе у меня бушует ярость. Отвратительной сцене необходимо положить конец!

Ханна ниже меня и явно слабее, и я набрасываюсь на нее сзади, не дав ей шанса среагировать. Нахлобучиваю мешок ей на голову, натягиваю до плеч, одновременно закручивая края горловины, и изо всех сил дергаю на себя. Мерзавка теряет равновесие, а я все сильнее стягиваю мешок на ее шее. Ее колени подгибаются, руки беспорядочно машут – Ханна отчаянно пытается вырваться. А вот дышать ей уже нечем – она пытается вдохнуть, и пленка втягивается в провал рта.

Я падаю на колени, удерживая полиэтиленовый чехол на шее няни, и опрокидываю ее на пол. Мышцы горят, но я изо всех сил тяну и выкручиваю края мешка. Вижу мучительную гримасу шантажистки сквозь прозрачный материал и удовлетворенно выдыхаю. Ханна бьется, борется за глоток кислорода, однако долго она не продержится – пленка закрывает ей нос и рот, напоминающий сейчас идеальную букву «О». Пленка натягивается и опадает, но не рвется.

Ханна проигрывает свою последнюю битву, и я буду последним человеком, чье лицо она увидит перед смертью. Ее глаза вылезают из орбит, будто Ханна и через них пытается втянуть воздух. Смотрю прямо в глубину ее зрачков до тех пор, пока она не прекращает моргать. Схватка заняла совсем немного времени, хотя я не могу сказать, сколько именно – сама задыхаюсь, а вдохнуть никак не могу. Наконец мое тело содрогается в рыданиях. Мать кладет руку мне на плечо, и я дергаюсь.

– Ее больше нет, Джослин. Отпусти ее, она умерла, слышишь?

Никак не разожму руки. Наверное, вечно буду здесь сидеть и сжимать мешок на шее бывшей няни. Она заслужила наказание за все, что с нами сделала.

Пальцы мне удается разогнуть с огромным трудом. Мои руки все в белых и багровых пятнах, и я сижу, завороженно их разглядывая. Мать меня окликает, что-то пытается втолковать, но я не способна воспринять ее речь. Отвожу взгляд от своих пятнистых кистей, лишь услышав звонок телефона.

Детектив Энди Уилтон

Из паба он выползает в половине девятого вечера. Зашли в пять часов выпить по паре пинт, а потом время для Энди словно остановилось. Он ничего не ел. Пропустил занятия в спортзале, на которые должен был сходить со своей подругой. На экране телефона – шесть пропущенных вызовов и два гневных сообщения. Энди прослушивает одно из них, когда из паба вываливаются коллеги. Распахнутая ими дверь хлопает о стену.

– Энди, дружище! Максин ждет нас в индийском ресторанчике!

Пар от их дыхания клубами поднимается в холодном воздухе.

Максин целый день провела на тренировочном полигоне и не ответила ни на одно из сообщений Энди.

– Да-да, иду.

Он бредет за приятелями. Крупные, дородные ребята. Энди их любит – всех и каждого. Дрожа, он плотнее запахивает воротник куртки и прикуривает. Новая девушка явно его бросит еще до конца недели, а сегодня пятница. Если нет – он сам с ней расстанется.

Максин сидит в кафе с кружкой светлого пива – не отстает от парней.

– Не ругай меня, – говорит она. – Тренер заставил нас отключить телефоны. Думала, этот день никогда не кончится. Слушай, у меня хорошие новости.

– Насчет встречи с няней? – бормочет Энди.

– Нет, но с ней я свяжусь прямо с утра в понедельник. Клянусь!

– Все еще то дело в Лейк-Холле? – спрашивает один из парней.

– Ну да, – говорит Энди. – У нас есть идентификация трупа по ДНК. Семья Холтов не опознала утопленницу по фотографиям, сделанным по реконструкции черепа. Зато теперь у нас есть нормальный прижизненный снимок, и я намерен им его предъявить. Заодно погляжу, как они среагируют на имя жертвы.

– Есть еще кое-что, – перебивает его Максин, вручая ему свой телефон.

Энди читает поступившее от одного из коллег электронное письмо:

Проверка биографии жертвы позволила выяснить кое-что интересное. Ханна Мария Берджесс, рожденная седьмого ноября пятьдесят седьмого года, скончалась в феврале семьдесят третьего в возрасте шестнадцати лет. Причина смерти: самоудушение.

– Наша няня – не тот человек, за которого себя выдает, – поясняет Максин.

– Ничего себе, – охает Энди.

– Тебе надо срочно связаться с Холтами – пусть они трясутся все выходные, – предлагает один из коллег.

– Ты так считаешь?

Голова Энди плавает в алкогольном тумане.

– Не стоит, – возражает Максин. – Это глупо. Время неурочное, а ты здорово перебрал.

Энди вынужден признать, что Максин права, однако его соблазняет идея озадачить леди Холт сейчас же.

– Не смей! – одергивает его девушка. – Это непрофессионально. Ты их просто разозлишь поздним звонком, а мы ведь хотим увидеть их реакцию.

– Просто договорюсь о встрече, – обещает Энди. – Ничего больше рассказывать не буду.

Он выходит из ресторана, уединяется в тихом углу грязного переулка и набирает номер Лейк-Холла.

– Алло! – раздается из трубки характерный голос Вирджинии Холт.

– Миссис Холт, это детектив Энди Уилтон.

– Не слишком ли поздно для звонка?

Она не так резка, как обычно.

– Боюсь, что да, но у меня важный разговор.

Извинений она от Энди не дождется.

– Что случилось?

– Я хотел бы посетить вас в понедельник прямо с утра.

– Вас – это кого?

– Мне хотелось бы застать вас с дочерью и няней.

– Ничего не получится, – отвечает она.

То ли Энди показалось, то ли ее голос и впрямь дрожит. Никак в доме что-то случилось? Детектив расхаживает по переулку, прижав трубку к уху, и налетает в темноте на бордюр. Едва не упав, он проглатывает готовый вырваться вопрос.

– Алло! – окликает его леди Холт.

Прикрыв глаза, Энди опирается о стену. Какой же он идиот! Черт его дернул позвонить в таком состоянии… Коллеги выглядывают в окно и машут Энди: хватит болтать! Ему и в самом деле надо бы перекусить. Ничего толкового он от Вирджинии сейчас не добьется.

– Итак, понедельник, девять утра. Надеюсь, вы все будете в сборе. Дело важное, – завершает разговор Энди.

Он тычет пальцем в кнопку отбоя и несколько раз подряд промахивается.

Вирджиния

Опускаю трубку на рычаги. Джослин смотрит на меня невидящим взглядом – в точности как ее отец, когда Ханна умерла первый раз.

– Кто это был?

– Ошиблись номером.

Ей ни к чему знать о разговоре с детективом.

– Тогда надо было сразу положить трубку.

– Да, наверное.

Тело Ханны в моем платье все еще лежит посреди спальни. Вокруг неопрятными кучами валяется моя одежда – шелка, драгоценные камни, бисер… Чехлы разбросаны по всей комнате. Я поднимаюсь и выхожу из спальни, а под ногами шуршат полиэтилен и папиросная бумага.

Тихонько открываю дверь в комнату Руби. Свет выключен. Подхожу к кровати. Внучка спит, отвернувшись лицом к окну. На подушке лежит планшет, а наушники малышка вытащить из ушей забыла. Мне самой не раз приходилось притворяться спящей, поэтому внимательно изучаю лицо Руби: не бодрствует ли она? Не похоже – ее тело полностью расслаблено, дыхание спокойное и ровное. Наверняка она ничего не слышала.

Пячусь к выходу и закрываю за собой дверь. Прислонившись к косяку, глубоко вздыхаю. У меня есть план. Теперь я не беспомощна.

Джослин скорчилась на моей кровати. Смотрит сквозь Ханну, словно не видит ее тела. Я присаживаюсь рядом с дочерью, однако стараюсь ее не касаться. Шок – штука непредсказуемая.

– Дорогая… Послушай меня. Что сделано, то сделано.

Она переводит на меня взгляд и вновь отворачивается.

– Джослин, нам следует кое-что сделать. Одна я не справлюсь. Ты мне поможешь, а потом мы навсегда забудем то, что произошло в этой спальне.

Никакой реакции. У меня дурные предчувствия. Александер вел себя точно так же, но с ним было проще – я знала, как до него достучаться.

– Джослин! Джо!

В ответ ни звука. Дочь закрывает глаза. Наклоняюсь к ней и убеждаю, четко выговаривая каждое слово:

– Слушай меня внимательно. Руби не должна увидеть тело. Если ты мне не поможешь, она его наверняка обнаружит. Поднимайся, пора действовать!

Джослин механически встает. Ладно, во всяком случае, дело пошло.

Мы стягиваем платье с трупа Ханны, и я достаю из шкафа Александера чехол для одежды. После смерти мужа я избавилась почти от всех его вещей, оставив лишь те, что представляют особую ценность. В чехле находится шинель, которую носил один из предков моего любимого. Я извлекаю ее на свет божий. Господи, какая тяжелая! Спальню заполняет вонь нафталина. Мешок очень прочный и длинный; тело Ханны войдет в него совершенно спокойно.

Джослин раскладывает чехол на полу, и мы упаковываем в него труп. Дочь поправляет ноги мертвой женщины, затем с трудом застегивает молнию.

– Погоди! – останавливаю ее я. – Мои сережки!

Джослин снимает с ушей Ханны бриллиантовые серьги и вновь наглухо закрывает мешок. Мы осторожно выглядываем в коридор и волоком вытягиваем тело из комнаты. Тащим мешок по черной лестнице, чтобы не проходить мимо спальни внучки. Одна рука у меня не работает, и я роняю свой конец. Голова Ханны с глухим стуком ударяется о ступеньку. Так и надо было сделать тридцать лет назад…

По тропинке переносим тело к озеру. Дорогу мы с Джослин знаем прекрасно, так что слабенького лунного света вполне достаточно. Мешок оставляет длинную примятую полосу на влажной траве. Мое сломанное запястье обжигает огнем, однако я не позволяю боли меня отвлечь.

Вот наконец и озеро. Мы обе задыхаемся, но Джослин немедля выводит каяк из лодочного ангара.

Лодочка рассчитана на двоих, так что я останусь на берегу.

– Мы не прикрепили груз, – сомневается дочь.

– Я все продумала. Где-то читала, как рыбаки выудили со дна труп. Убийца распорол своей жертве живот, чтобы тело, раздувшись от газов, не всплыло.

Жаль, что я не прочитала эту книгу перед первой смертью Ханны. Столько лет потом мучилась, представляя, что ее труп, несмотря на подвешенный нему груз, поднимается на поверхность…

– Принеси мой набор ножей, – прошу я.

Джослин сосредоточенно кивает.

– Видишь, а ты говоришь, что я слишком увлекаюсь детективами.

Дочь пересекает лужайку и исчезает в доме. Бросаю взгляд на окна Руби. Ужасно боюсь: вдруг в них загорится свет… На улице зябко, но я терплю, настороженно поглядывая по сторонам.

Наконец возвращается Джослин с матерчатым конвертом в руках.

– Открывай, – шепчу я.

Каждый нож аккуратно лежит в своем кармашке. Набор не полон, потому что некоторыми экземплярами мы пользовались сегодня вечером, однако мне удается выбрать тот, что подойдет идеально. Десятидюймовое лезвие наточено, словно бритва. Расстегиваю молнию на саване Ханны, обнажая ее мягкий живот.

– Отвернись, – предлагаю я, но дочь не отводит глаз от трупа.

Обхватываю рукоятку обеими руками, хотя гипс мешает, и погружаю нож глубоко в мертвое тело. Делаю два разреза в разных местах. Плоть расходится с ужасным звуком. Жуткое зрелище! Слава богу, что крови нет. На этот раз Ханна точно не оживет. Джослин тошнит, и она, упершись руками в колени, захлебывается рвотой, кашляет и сплевывает желчь. Из ее рта тянется длинная ниточка слюны. Я становлюсь на четвереньки и мою нож в озере, потом ухитряюсь застегнуть мешок одной рукой. Конец близок, и я почти забываю о боли в сломанном запястье.

– Джослин! – командую я. – Давай-ка быстрее с этим покончим. Не приведи господь – Руби проснется и выглянет в окно…

Дочь вытирает губы и, выпрямившись, бросает взгляд на окна детской спальни. В доме по-прежнему темно и тихо, лишь кричит где-то в лесу неясыть. Мы укладываем на дно каяка мешок с трупом. Я придерживаю лодчонку за борт, а Джослин засовывает в смертный саван несколько камней. Снова тщательно застегиваем молнию – береженого бог бережет.

Джослин садится в каяк. Трясет ее даже пуще, чем меня. Лодочка движется к центру озера, а я наблюдаю с берега за каждым взмахом весла, хотя луна то и дело скрывается за облаками. Холод пробирает меня до костей.

Неподалеку от островка она сушит весла. Видно плохо, зато хорошо слышно. Раздается негромкий плеск, и я с облегчением выдыхаю. Как наяву вижу круги на воде, только теперь в лодке не я, а Джослин.

Дочь гребет обратно, и дорожка лунного света падает на расходящийся по воде след за кормой каяка. В ночи не раздается ни звука, и в комнате Руби все так же темно.

Едва перешагнув порог дома, снимаю с Джослин мокрый халат и заворачиваю ее в свою длинную куртку. Мы бредем в голубой зал. Фужеры все еще стоят на столе, ожидая, когда мы приступим к напиткам, а вот лед в ведерке с шампанским растаял. Включаю торшер, подбрасываю в камин дровишек и достаю пуховое одеяло. Укутав дочь, наливаю ей неразбавленный виски; еще один бокал наполняю для себя.

– Выпей, – прошу я.

Сама делаю глоток, и алкоголь обжигает мне горло.

Джослин послушно опрокидывает бокал в рот и морщится.

– Мы никому не расскажем о том, что здесь произошло, – говорю я, и дочь кивает. – Никому и никогда. Мы должны защитить нашу девочку. Если правда выплывет наружу – считай, что Ханна своего добилась, а мы не можем себе позволить проиграть.

Джослин делает еще глоток и на этот раз расслабляется. Пылающий в камине огонь бросает отблески на ее лицо.

– Да, мама, – бормочет она.

Джо

Мама просит на завтрак тосты, и Руби натирает сыр.

– А где Ханна? – спрашивает она.

В ответ на взгляд матери я лишь молча качаю головой.

– Она уехала, – говорит мама.

– Навсегда?

– Навсегда, милая.

– И никогда не вернется?

– Никогда.

Похоже, у дочери радостный шок; впрочем, уже через секунду она по очереди нас обнимает, светясь от счастья.

Завтрак готов, но мне кусок в горло не лезет.

– Совсем забыла – звонил детектив, – рассказывает мама. – Намерен посетить нас в понедельник.

– Что ты ему на это сказала?

– Пришлось согласиться на визит. Мистер Уилтон очень настаивал.

– О, нет…

– Нам придется пройти еще через одно испытание, Джослин.

– Мы не сможем…

Вирджиния

– Джин Палмер, – говорит детектив. – Джин Грейс Палмер.

Он достает прижизненную фотографию женщины, чью внешность кропотливо восстанавливал специалист по реконструкции, и, словно в кинофильме, кладет ее на стол между нами. Лицо на снимке мне совершенно незнакомо.

– Нет, – говорю я. – Ваше фото мне ни о чем не говорит.

– А вы что скажете? – обращается напарница детектива к Джослин.

Глаза у нее острые, проницательные.

– Нет, – повторяет за мной дочь. – И у меня никаких ассоциаций.

Говорит хорошо, твердо. Молодец, девочка…

– Где ваша няня? – интересуется девушка.

– Извините, но ее нет, – объясняю я. – К сожалению, она от нас съехала. Снялась с места неожиданно, посреди ночи, еще в пятницу. Ни записки, ни нового адреса – так что мы понятия не имеем, куда она направилась. Ханна уже проделывала подобный фокус много лет назад. Разумеется, мы очень огорчены.

– Правда? – спрашивает девушка, и они с коллегой обмениваются взглядами.

– Тут такое дело… – вступает детектив. – Мы считаем, что вашу няню зовут вовсе не Ханна Берджесс. Нам удалось установить, что настоящая Ханна умерла в феврале семьдесят третьего, в возрасте шестнадцати лет.

Мы с Джослин искренне потрясены.

– Можете точно сказать, когда она впервые покинула ваш дом?

– В восемьдесят седьмом, – отвечает дочь.

– А у вас хорошая память, – бросает девушка, чиркая ручкой в блокноте.

– Такое не забывается. Я ведь очень любила Ханну, и ее исчезновение стало для меня настоящим шоком. Знаете, она тогда будто растворилась в воздухе. Это случилось весной – я точно помню, потому что за день до того мы с ней на прогулке любовались нарциссами.

– Что же на этот раз заставило ее вновь появиться в вашем доме?

– Не знаю. В один прекрасный день она просто постучалась в дверь, словно ничего не случилось.

– И ничего не объяснила?

– Ровным счетом ничего, – качает головой Джослин. – Рассказывала что-то о том, что желает начать жизнь заново, что долго ухаживала за больной матерью.

– Ханна была очень сдержанной, – добавляю я. – Мы ценили в ней это качество.

– Не возражаете, если мы осмотрим ее комнату? – спрашивает детектив Уилтон. – Если удастся найти образец ее ДНК, это нам очень поможет.

– Она забрала с собой все, что могла, однако вы можете проверить. Скорее всего, следы ее ДНК найдутся в каждой комнате.

– Не пропали ли из дома какие-либо личные вещи?

– Нет-нет.

– Ничего, если я спрошу, как вы сломали руку?

– Упала. В моем возрасте такое случается.

Джослин провожает детективов наверх. Я поднимаюсь следом. На лестничной площадке останавливаюсь. Меня вдруг осеняет, что в моем шкафу висит платье, в котором умерла Ханна. Спускаюсь на первый этаж и жду детективов в холле. Через несколько минут они возвращаются.

– Вычистила все, что могла… – констатирует Уилтон.

– Это в ее духе. Ханна и раньше отличалась предельной аккуратностью. Только что пришло в голову, что вы можете снять ДНК с этого платья – я разрешила ей на прошлой неделе его надеть. Она просила что-нибудь нарядное на вечеринку, вот я и предложила ей примерить. Бисер на лифе вечно цепляется за волосы, – наверное, и Ханна с этим столкнулась.

Уилтон забирает платье. В его ручищах оно выглядит нелепо.

– Прошу вас, осторожнее. Это вещь от известного кутюрье, фактически музейный экспонат.

Девушка с улыбкой перехватывает у детектива платье и аккуратно вешает его на руку.

– Спасибо, – благодарит она. – Мы будем обращаться с ним бережно.

Перед уходом они берут у нас мазок изо рта – им требуется образец наших ДНК.

Наконец их машина отъезжает от дома, и мы с Джослин смотрим ей вслед.

– Почему ты не отдала им серьги?

– Они предназначены твоей дочери.

– Заберешь меня сегодня из школы? – спрашивает Руби.

Джо

Дочь скачет вприпрыжку, выглядит намного лучше, да и усталость как рукой сняло. Моя девочка наконец счастлива.

– Отвезу на занятия я, а заберет бабушка. Я сегодня вернусь поздно, ты уже будешь спать.

– Едешь в Лондон?

– Ага.

– Купишь мне доску для спиритических сеансов?

– Нет.

– Стэн хотел такую.

– Вот пусть Стэн и попросит свою мамочку ее купить.

Высадив дочь у школы, я все утро провожу в студии Элизабет, где мы с ней и с мамой строим планы на будущее, а затем сажусь на поезд до Лондона. Мне сегодня предстоит обед с Фавершемом и клиентом.

Звонок от детектива раздается, когда я уже стою на пороге ресторана.

– Простите, сейчас отвечу и присоединюсь к вам за столом, – извиняюсь я.

Встав под маркизой между подвесных корзин с цветами, живописно заплетенными плющом, я наблюдаю за такси, то и дело высаживающими у ресторана хорошо одетых клиентов.

– Чем могу помочь? – спрашиваю я.

Детектив Уилтон все так же немногословен – по сравнению с нашей первой встречей ничего не изменилось.

– Полиция идентифицировала ДНК, полученную с платья вашей матери. Вероятно, побеседовать с носителем генетического материала удастся нескоро, однако мы уверены, что настоящее имя вашей няни – Линда Тэйлор.

– Да что вы говорите…

– Линда какое-то время служила в доме брата покойной Ханны Берджесс. Скорее всего, там ей и пришла в голову мысль украсть чужую личность. Очень важно, что нам удалось установить связь между Линдой и Джин Палмер, тело которой обнаружено в вашем озере. Они когда-то совместно арендовали жилье.

– Могу ли я предположить, что этот факт имеет прямое отношение к убийству Джин?

– Мы пока не пришли к определенным выводам, и все же могу сказать одно: Линда Тэйлор, она же Ханна Берджесс, представляет несомненный интерес для следствия.

– Полагаете, что Ханна могла убить Джин Палмер? Зачем же она вновь появилась в местах, где обнаружены останки несчастной?

– У нас есть версия, что Джин угрожала вашей Ханне разоблачением, чем и спровоцировала нападение. Не знаю, чего ради она вернулась. Вероятно, прочла в газетах о вашей находке, вот и решила держать руку на пульсе. Преступники нередко возвращаются на место преступления – тешат себя иллюзией, что смогут управлять ситуацией. Не случайно она вновь исчезла после того, как мы установили личность утопленницы.

– Опасалась, что полиция выйдет на ее след?

– Мы изучаем эту возможность.

– О господи… – вздыхаю я.

– Мы приложим все силы, чтобы установить ее местонахождение, так что не беспокойтесь. Сможете связаться со мной, если она вдруг даст о себе знать?

– Разумеется, – обещаю я. – Думаете, она может вновь объявиться в наших краях?

– Боюсь, она уже далеко отсюда. И все же мы постараемся ее найти.

– Огромное вам спасибо, детектив! Мы очень благодарны, что вы держите нас в курсе дела.

Попрощавшись с Уилтоном, немедленно сообщаю маме о нашем разговоре.

В Лейк-Холл возвращаюсь поздно, но мама ложиться даже и не думала – ждет меня, сияя от радости.

– Им ни за что не догадаться, что Ханну следует искать здесь. Не верю, что полиция до этого додумается.

Она наливает нам шампанского и поднимает свой фужер.

– Твое здоровье, Джослин. Наконец все закончилось, и, слава богу, закончилось благополучно.

– Твое здоровье, – повторяю я.

Мама раскрывает объятия, однако я к таким нежностям еще не готова и невольно вздрагиваю. Ее губы касаются моего лица, и я машинально откидываю голову. Пока не могу себя переломить.

Мама тоже делает шаг назад, словно мое прикосновение ее обожгло.

– Прости… – бормочу я.

– Я все понимаю.

– У меня просто…

Сама не знаю, что хочу сказать. Мама поднимает руку, чтобы погладить меня по щеке, но останавливается на полпути. Вздохнув, я делаю движение навстречу, и мы снова обнимаемся.

– Прости, – повторяю я. – Призрак Ханны еще нескоро оставит нас в покое.

Выражение признательности

Хелен Хеллер придала читаемую форму моему произведению и его героям. Окончательная версия романа – целиком и полностью ее заслуга. Именно ты сделала мою работу над текстом столь увлекательной!

Огромное спасибо моим редакторам – Эмили Крамп из Нью-Йорка и Эмили Гриффин из Лондона. Ваши проницательные замечания и фантастическая поддержка сделали книгу гораздо лучше! Также я очень благодарна Джулии Эллиот и Бекки Миллар.

Очень признательна за помощь Лиэйт Стелик из «William Morrow» и Селине Уолкер из «Century and Arrow».

Книга может добиться успеха лишь при поддержке специалистов по продажам, маркетингу и рекламе и техническим сотрудникам. Я бесконечно благодарна Джен Харт, Лорен Трусковски, Молли Воксмен и Кейтлин Харри, работавшим с моим романом в США, а также Саре Харвуд, Саре Ридли, Наталье Каччиаторе и Линде Ходжсон из Англии, а также всем, кто принимает участие в издании моих произведений.

Особого упоминания заслуживают специалисты из «Harper Collins Canada». Спасибо Лео Макдоналду за помощь (и за вдохновляющую работу фотографа), а также Майку Миллару и фантастической команде из Торонто.

Отдельная благодарность Сеаре Эллиот за потрясающую обложку.

Не могу не сказать спасибо Джемме Макдонна, Камилле Ферье и все остальным в «The Marsh Agency» за их труды. Я чрезвычайно ценю вашу помощь.

Очень признательна редакторам и издателям, занимавшимся переводом «Няни» для зарубежных стран, да и всем командам, задействованным в подобных проектах. Спасибо вам большое! Было приятно встретиться с некоторыми из вас лицом к лицу.

Я счастлива, что имела возможность работать со столь талантливыми и замечательными людьми.

Работники розничной сети, блогеры и критики, коллеги и читатели – все они важные элементы того механизма, который превращает мою работу в наслаждение даже в самые неудачные дни. Большое вам всем спасибо!

Мне очень помогли два бывших детектива, которые тратили на меня свое время и давали советы во всем, что касается работы полиции. Мы еще не обсудили с вами то, что получилось в итоге, однако я обязательно забронирую для нас столик в ресторане! Если в романе и были ошибки и неточности в части техники полицейского расследования – все это исключительно моя вина.

Я благодарна моим коллегам по творческому ремеслу – Эбби Росс, Анне-Марии Караччиоло и Филиппе Лоуторп, а также другим друзьям со всех концов света за их бесконечную поддержку Шон Берроуз, Ник Лир, Джи-Рей Дэйвис, Бен Шеферд, Джон Хьюер, Бретт Марсден, Джейк Берроуз и Ричард Банистер – спасибо вам, что построили для меня новую творческую мастерскую, пока я писала «Няню»! Мне было приятно, что вы рядом!

Мое семейство проявило невероятное терпение. Джулс, спасибо за вкуснейшие омлеты и красное вино! Роуз, Макс и Луис, не могу передать, как я вам признательна. Горжусь вами!

Примечания

1

Миссис Грамп – вероятно, намек на антагониста одной из серий мультсериала «Мэдлин» – мистера Грампа, сурового строгого мужчину, вечно пребывающего в дурном настроении. (Здесь и далее примеч. перев.)

2

Макс Клингер – немецкий живописец, график и скульптор. Известен серией гравюр «Парафразы к найденной перчатке».

3

Роальд Даль – британский писатель, автор романов, сказок и новелл.

4

Крамбль – десерт из запеченных в тесте фруктов, распространенное в Англии блюдо.

Content

Джилли Макмиллан
Няня

I

1987

Джо

1976

Вирджиния

Детектив Энди Уилтон

Джо

Вирджиния

1977

Детектив Энди Уилтон

Джо

Детектив Энди Уилтон

Вирджиния

Детектив Энди Уилтон

Джо

Вирджиния

Джо

1977

Джо

Вирджиния

II

Вирджиния

Детектив Энди Уилтон

Джо

Вирджиния

Джо

Вирджиния

Джо

Детектив Энди Уилтон

Джо

1978–1979

Джо

Вирджиния

Детектив Энди Уилтон

Джо

Вирджиния

1979

Вирджиния

Джо

Вирджиния

Детектив Энди Уилтон

Вирджиния

Джо

Вирджиния

Детектив Энди Уилтон

Джо

1979

Джо

Вирджиния

Джо

Детектив Энди Уилтон

Вирджиния

1979

Джо

1980

Вирджиния

Джо

Вирджиния

III

Вирджиния

Детектив Энди Уилтон

1985

Джо

Вирджиния

1985

Джо

Детектив Энди Уилтон

Джо

Детектив Энди Уилтон

Джо

Детектив Энди Уилтон

Джо

Вирджиния

Джо

Детектив Энди Уилтон

Вирджиния

Джо

Вирджиния

Джо

Выражение признательности

Примечания