Наследник чародея. Школяр. Книга первая.

Пролог

Конец цитадели

Затерявшийся в древних, заросшими густым лесом горах, городишко, в котором едва можно было насчитать тысяч пять жителей, окружала высокая, метров в 30, каменная стена. Над стеной возвышались облепленные серо-зеленым мхом башни с многочисленными узкими бойницами.

С виду город-крепость выглядел достаточно грозно, но, увы, жить ему совсем немного. Со всех сторон крепость окружали многочисленные войска кочевников, заполонившие все окрестности.

Впереди, перед тридцатиметровыми стенами из древнего камня, толпой стояли хищные тиры — громадные плотоядные ящерицы-драконы с метровой пастью, передвигающиеся на задних лапах. Кочевники выпускали их на врага первой волной — как таран, чтобы смять своей массой, раздавить, разорвать. Шкура у тиров была толстой, копьем или стрелой так просто не пробьешь. А зубы, передние — длинные и острые, задние — крепкие и массивные, легко сминали и пробивали любые доспехи, даже из зачарованного железа. Хищный тир — зверь-одиночка, в дикой природе не терпел никого: ни своих собратьев, ни других зверей или людей, рассматривая окружающих исключительно с гастрономической точки зрения. Только во время гона, в период спаривания, всего один раз в году, ранней весной тир мог подружиться с самкой.

Здесь же ящеры стояли единым войском, выдрессированные колдовством, не проявляя друг к другу ни малейшего признака агрессии.

За толпой тиров небольшими группами и поодиночке ожидали своего часа в звериных масках степные колдуны-шаманы, управляющие этими хищными тварями с помощью своих заклинаний-камланий. Каждый заклинатель держал под контролем своего зверя.

За шаманами нестройными толпами-группами, в ожидании команды на штурм, сгрудились рослые загорелые копейщики в легких доспехах из кожи. Поодаль стояли полки воинов-сабельщиков в легких доспехах, с кривыми длинными саблями и небольшими круглыми щитами.

Над крепостью, нагнетая страх на защитников, кружили всадники-заклинатели на крылатых драконах-птерах. Зубастые птеры, больше похожие на гигантских летучих мышей, чем на птиц, крутились в воздухе над едва заметным защитным куполом, накрывавшим город-крепость.

Крепость была последним оплотом Империи — единственным, не разоренным кочевниками из более, чем полутысячи городов. Самым северным городом великой Империи, когда-то огромной, в полконтинента страны, чья история насчитывала не одну сотню тысяч лет.

Здесь размещалась Академия магии Земли.

Вся жизнь Империи опиралась на магию. С помощью магии выращивали богатые урожаи, строили, лечили, воевали. Поэтому в каждом даже небольшом городке были Общие магические школы, куда принимали всех без исключения, детей с малейшими признаками к магическим способностям.

Закончив Общую магическую школу, в зависимости от уровня развития своего дара и выявленных способностей, адепты-маги направлялись для дальнейшего обучения в имперские Академии магии стихий — Воздуха, Воды, Земли, Огня, которые традиционно находились в безлюдных местах, на максимально возможном отдалении от городов — прежде всего, конечно, в целях безопасности жителей.

И только единственная из магических Академий — Академия магии Жизни — находилась на привилегированном положении, располагаясь близ столицы Империи. В ней постигали науку будущие магистры-целители, маги Разума и некроманты (впрочем, таких было немного, считанные единицы).

Пять лет назад с юга континента из мертвых пустынь на земли Империи вторглась орда кочевников. Одним за другим превращались в руины цветущие города. Дороги на север стали забиты ищущими спасения беженцами. Кочевники не щадили никого. Им не нужны были ни богатства, ни золото, ни драгоценные камни, ни рабы. Даже магические книги и свитки не вызывали какого-либо интереса у шаманов-колдунов, верховодившими Ордой. Из трофеев их интересовали только еда и железо — оружие, доспехи, домашняя утварь, если таковые были выкована из неблагородного металла.

Всех захваченных пленников, включая сдавшихся добровольно и перебежчиков, кочевники убивали и скармливали своим хищным ящерам.

За короткий срок цветущий материк превратился в пустыню, а от многомиллионного населения остались небольшие группы, спрятавшиеся в непроходимых лесах или горах.

Невозможно оказалось понять целей захватчиков. Кочевники упрямо не шли ни на какие переговоры, ни один из парламентеров-переговорщиков не вернулся назад. А те из кочевников, которых все-таки удавалось захватить, упрямо молчали, под пытками что-то орали на своем языке да сходили с ума, когда в процесс допроса вмешивались маги Разума.

Никто из купцов с кочевниками торговлю не вел, поэтому заслать разведчиков под видом торговцев в орду оказалось невозможно. Были ли шпионы орды в Империи, выяснить так и не удалось. По всей видимости, всё же были: информация о переброске войск, передвижении караванов с беженцами и обозов с помощью и припасами к осажденным городам каким-то образом становилась известна шаманам. Караваны с беженцами вырезались подчистую, без всякой жалости — и старики, и женщины, и дети. Из обозов с припасами и помощью ни один не добрался до цели.

Непобедимые, казалось бы, легионы Империи с воинами-магами вместе терпели поражения одно за другим. Непонятное имперским магам по своей природе камлание-волшба шаманов отличалось от магии Империи и оказалось на порядок сильнее и эффективнее.

В центральном огромном зале Академии Земли, рассчитанном на пару сотен адептов-студентов, за столом возле статуи Первого императора основателя Империи верховного Архонта магии Жизни Оккума сидели 9 магов во главе с ректором Архонтом Земли — 8 преподавателей учебного заведения, которые остались в крепости с начала войны, да курьер, магистр магии Жизни, успевший вырваться из погибающей столицы и добравшийся сюда с вестью о поражении. За закрытыми дверями зала в коридоре в ожидании стояли оставшиеся студенты Академии.

— Мы можем держать защиту еще два часа, — не вставая, устало сообщил один из магов. — Потом Купол рухнет.

— Атаки идут постоянно по всей площади! — поддержал его слова другой маг. — Воздействия неизвестной природы, как будто трут тёркой по всему Куполу сразу.

— Таким образом, часа через три всё закончится, — угрюмо подытожил Архонт. — Наш город — последний, который остался.

— М-да, — кивнул один из преподавателей. — Пока держалась столица, можно было на что-то надеяться.

Все молчали. Только маг Жизни, чему-то улыбаясь, отхлебывал вино из кубка.

— По последнему велению Императора я скастовал и запустил Конструкт Звездного Притяжения, — не поднимая глаз, сообщил Архонт. — Использовал весь запас скопленной магической силы Академии. Мы уйдем достойно…

Никто не возразил. Два дня назад кочевники подогнали к центральным воротам города фургон, доверху груженый головами жителей города — детей, женщин, стариков, пытавшихся уйти караваном к побережью с месяц назад с расчетом найти корабль и переправиться на другой материк. Кочевники не пощадили никого.

Впрочем, и сама идея была изначально неосуществимо гиблой — еще никому не удалось пересечь океан, в избытке населенный чудовищными ящерами и гигантскими акулами.

Но повозка с отрубленными головами… После этого даже самые отчаянные сторонники переговоров с кочевниками заткнулись.

— Думаешь, сработает заклинание? — развязно, благо кубок с вином был далеко не первым, поинтересовался курьер, сидевший наособицу. — При штурме столицы я видел, что шаманы легко гасили заклинания.

— Магическая конструкция активирована, — ответил Архонт. — У меня получилось. Малая луна сошла с орбиты, и её теперь не остановить никакому шаману! Через полтора, может, два часа она рухнет на планету. Мы погибнем вместе со всем миром. Орда будет уничтожена.

Курьер встряхнул ярко желтой копной волос, отличительным признаком магов Жизни, отсалютовав Архонту поднятым кубком.

Архонт не ошибся. Через полтора часа земля дрогнула. Порыв шквального ветра угрожающе ударил в стены крепости. Камни, скрепленные магией, выдержали. Следующая ударная волна легко, как спички, смяла и сломала немногочисленные деревья. Кочевники — и люди, и звери — кто под порывами ветра повалился на землю, кто взлетел в воздух. Кого-то распластало о древние стены крепости.

Земля снова содрогнулась, на этот раз намного сильнее, пошла трещинами.

За стенами города старый шаман, привстав на колени, поднял руку ко лбу, заслоняя глаза от пыли, и проговорил:

— Пророчество сбылось!

Глава 1

На больничной кровати. Больница скорой медицинской помощи. Детское хирургическое отделение

Я очнулся от боли, заполнившей, казалось, весь организм — от макушки до кончиков пальцев на руках и ногах. Ломило, корчило и при этом чесалось всё тело: голова, руки, ребра, ноги. Хотя, нет. Ноги не болели. Их я не чуял совсем. Я попытался открыть глаза и не смог. Не получилось. Ослеп? Меня охватила жуткая паника. Сделал еще одну попытку открыть глаза. И опять не получилось. Веки не открывались. Я попытался пошевелиться головой — чуть-чуть, как в детстве, шевелил ушами, двигая кожей на голове. Оказалось, что всю голову от затылка до глаз шлемом-каской стягивала плотная повязка. Захотелось её потрогать, поправить — голова под повязкой тоже жутко чесалась. Правую руку не получилось даже поднять: в сгиб локтя больно укололо иглой, пришлось сразу отказаться от этой попытки.

«Капельница!» — догадался я. Пошевелил левой рукой, чуть-чуть пальцами, почувствовал ткань поверх тела. Простыня? И жуткая жажда. Во рту всё пересохло.

— Пить! — попросил я. Из горла вырвался один лишь неразборчивый хрип.

— Ого! Очнулся! — раздался рядом звонкий женский голос. — Доктор! Больной Ковалёв очнулся!

Кто-то взял моё левое запястье, не приподнимая руку, чуть нажал мягкими прохладными пальцами.

— Да пора бы! — сказал кто-то рядом мужским голосом. — После операции уж неделя прошла. А он всё лежит. Так, пульс стабильный, ровный. Наполнение хорошее.

— Больно, — прохрипел я. — И пить дайте.

— Сейчас, сейчас! — отозвался на этот раз женский голос. Да, плохо, когда без глаз-то. Кто поднес к губам что-то узкое, похожее на носик чайника.

— Пей!

Я присосался. Вода, обычная, простая вода, но такая вкусная, наполнила рот, скользнула в горло. Я сделал несколько глотков, поперхнулся, закашлялся.

— Тише, мальчик, тише!

Я сделал еще пару глотков.

— Спасибо! — вот и голос окреп. И вдруг я испугался. Я вспомнил. Вспомнил!

Maman, уходя на работу, оставила записку сходить в магазин, купить сметаны, молока и хлеба. Идти надо было с утра — молочку с утра привозили в 8.00. До 12.00 её практически разбирали всю. Я решил ехать на велосипеде — и быстрее, и веселей. В принципе, по поселку ехать особо-то и недалеко, с полкилометра, не больше. Повернул к магазину, во двор. Вдруг сзади меня что-то сильно ударило в спину, швырнуло вперед. Я перелетел через руль, приложился головой, кажется, об бордюр… и всё… Дальше только боль и темнота.

— А глаза? Глаза целы? — спросил я.

— Целы, целы! — меня успокоил мужской голос. — Повязка у тебя на голове. Сегодня или завтра её снимем, всё будет нормально.

— Голова болит, сил нет, — пожаловался я. — И ребра тоже. И руки… И всё чешется…

— Татьяна! — скомандовал мужчина. — Сделайте юноше укол: димедрол, анальгин, папаверин!

— Хорошо, Сергей Николаевич! — отозвалась девушка. Минут через пять с меня сдернули простыню — повеяло прохладой. Меня повернули на бок. Кажется, укололи. Через минуты две боль отступила. И я опять провалился в темноту.

На этот раз я проснулся от жуткого желания немедленно сходить в туалет.

— Эй, кто-нибудь!

Глаза опять открыть не получилось — повязка. Есть кто-то рядом, нет — не определить.

— Чего тебе? — спросил рядом звонкий детский голосок.

— Позови кого-нибудь, пожалуйста, — попросил я. — Медсестру или нянечку. Мне в туалет надо!

— Сейчас позову! — следом раздались шлепки босых ног по полу. Хлопнула дверь. В коридоре этот же детский голосок закричал:

— Тётя Валя! Мой сосед в туалет просится. Который всё время спит и ходить не может!

— Иду, иду! — ответил старческий неприятный скрипучий голос. — Уж и потерпеть не может. Насрет под себя, морду говном измажу.

— Атас! — подхватил кто-то громко в коридоре. — Баба-Яга идёт!

Хлопнула дверь. Чьи-то цепкие руки больно ухватили меня за плечо и бок, бесцеремонно повернули. Под задницу подпихнули холодную железную посудину. Оказалось, что я в постели лежал без трусов в одной футболке. Потом так же резко уложили обратно на спину.

— Ссы давай! — визгливо скомандовала старушенция. — Или сри! Что ты там надумал сотворить?

Я попытался присесть, сгибая ноги в коленях. Не получилось. Зато раздался очередной вопль бабки:

— Да не ёрзай ты! Опрокинешь судно, всю постелю себе изгваздаешь! Мой потом тебя! Делать мне больше нечего!

Ну, в туалет кое-как мне сходить удалось. И «по-большому», и «по-маленькому». Уходя, бабка проворчала:

— Ишь ты! А доктора-то говорили, парализовало его, позвоночник поломало. Мол, ноги теперь на всю жизнь отнялись. А сам-то ишь, как ножками сучит!

Тут я вдруг осознал, что у меня: во-первых, исчезла трубка из носа, во-вторых, в вене на сгибе локтя не торчала капельница, и, самое главное, у меня ничего не болело. Ничего — ни руки, ни голова, ни бока! И, наконец, я осознал, что жутко хочу есть. И не просто есть, а жрать. Жрать! Организм требовал пищи и, желательно, много. Да так, что кишки с желудком винтом крутило, выворачивая наизнанку.

— Пацаны, — сказал я в никуда. — А тут вообще кормить будут, нет? Есть охота, сил нет!

— Завтрак уже был, — ответил мальчишеский голос. — А твою кашу и хлеб с маслом Баба-Яга утащила. Вон, только чай и остался. Ты ж без сознания лежал. Или спал.

— Баба-Яга — это санитарка здесь что ли? — поинтересовался я.

— Ага. Нянечка. Злющая. И всё ворует. Мне вон родители пряники принесли. Так она их упёрла. Не положено, мол, говорит. 20 копеек в тумбочку положил. Думал, потом булочку в буфете купить. Опять кто-то спёр. Точно, она! Больше некому.

— Ну, дай тогда хоть чай, — попросил я. Мне в руки сунули стакан. Я сделал глоток. М-да. В чае сахаром совсем не пахло. Видимо, Баба-Яга и сладкое любит. Мне в руки ткнули что-то колючее. Хлеб!

— На, пожуй! — продолжил тот же мальчишеский голос. — Я от завтрака хлеб заныкал. Только никому не говори. А то ругаются.

Я сунул кусок хлеба в рот, прожевал, проглотил. Есть захотелось еще больше.

— Ну, показывайте, где наш больной! — раздался голос доктора. Ко мне подошли. Рядом скрипнул стул.

— Ну, как себя чувствуешь? — пальцы обхватили моё запястье. — Нормальный пульс. Что где болит, рассказывай!

— Ничего не болит, — ответил я. — Есть хочу, аж кишки в трубочку сводит.

— Сейчас разберемся, — сказал доктор. — Ну-ка, пошевели пальчиками!

Я пошевелил.

— Ноги в коленях можем согнуть?

Я согнул. Что ж не согнуть-то, если сгибаются?

— Ладно, — доктор почему-то вздохнул и кому-то скомандовал. — Давайте его в процедурную. Будем менять повязку!

Моя кровать оказалась на колесиках. Прямо на ней меня и повезли. В коридоре я немного замерз — из одежды только футболка, а вместо одеяла простыня. Да и в процедурной тоже было прохладно. Хоть и май на дворе. Очевидно недавно проветривали кабинет.

Меня усадили. Если точнее, то подняли спинку кровати-каталки, в результате чего я сел. Около виска ощутил холод металла. Щелкнули ножницы, разрезая бинты. Вскоре повязка покинула мою наголо обритую голову (я потянулся потрогать своё темечко и сразу же легонько получил по руке):

— Не лезь!

— М-да, — снова задумчиво подал голос доктор. — Это называется открытая черепно-мозговая травма…

Я рискнул открыть сначала один глаз, потом другой. Яркий свет неприятно резанул по глазам. Я тут же поспешно зажмурился.

— Ну, и как ты себя чувствуешь, молодой человек? — опять поинтересовался доктор.

— Нормально, — отозвался я, щурясь. — Есть хочу.

— Да, да, — задумчиво кивнул доктор. — Чуть-чуть потерпи. Накормят тебя. Только рану обработают…

— Зина! — он скомандовал медсестре. — Обработайте эти… ммм… швы, и обратно его отвезите в палату.

И почему-то уж очень поспешно вышел. Тем временем медсестра Зина, крупная дамочка в возрасте ближе к 40-ка годам, ловко помазала мне голову зеленкой, осмотрела со всех сторон, вздохнула:

— Ладно, поехали, больной! — слово «больной» она произнесла как-то то ли презрительно, то ли иронично-саркастически.

Я, укрытый простыней по самую шею, с любопытством осматривался, пока медсестра Зина без труда катила мою каталку из процедурной в палату. Ничего особенного. Обычная больница. Стены до половины крашеные унылой тускло-серой масляной краской. На стенах редкие плакаты, типа «не ешь немытые фрукты», «чистота — залог здоровья» и т.д. Хорошо, хоть не «чище руки — твёрже кал!» По коридору встретили пару ребят: одного на костылях, другого с забинтованным торсом. Еще навстречу прошмыгнула какая-то мелкая пигалица в пижамке, лет 5–6, с забинтованной головой.

Наша палата оказалась двухместной. На обычной кровати слева от окна сидел белобрысый тощий пацан. Судя по голосу, тот самый, что меня кормил хлебом. Он сразу вскочил, подбежал к нам, попытался помочь Зине придвинуть каталку к стене. Она цыкнула на него, мальчишка отошел, сел на свою кровать.

Медсестра вышла. Пацан подошел ко мне.

— Тебя как зовут?

— Антон, — я осторожно сел на кровати, спустил ноги вниз. До пола не достал.

— А меня Коля, мне 9 лет. А сколько тебе лет?

— 15, — ответил я. — Где здесь туалет, знаешь?

— Туалет в коридоре! — мальчик махнул рукой в сторону двери. — А мне аппендицит вырезали. А тебе?

Я усмехнулся его непосредственности. Пацан что-то продолжал тараторить, я его почти не слушал. Думал о своём.

— Одежда моя где, не знаешь?

Он замолчал. Потом собрался с мыслями, ответил:

— Вся одежда на складе у старшей медсестры. А моя в шкафу там.

Он ткнул пальцем в обшарпанную фанерную дверцу в стене — встроенный шкаф. Я встал на ноги. Стою вроде нормально и даже не падаю. Почему тогда старуха-санитарка что-то говорила насчет переломанного позвоночника? Или она кого-нибудь другого имела ввиду? Я подошел к шкафу, открыл дверцу. Обычный двухстворчатый шкаф. Слева вешалки, справа полки. На полке, что повыше, лежала чья-то пижама — больничная серо-коричневая байковая куртка с такого же цвета штанами.

— Это чье? — спросил я. — Моё или твоё?

— Наверное, твоё, — пожал плечами пацан. — Уж точно не моё!

Я влез в штаны, которые оказались мне узковаты и коротковаты, натянул куртку, одел резиновые шлепанцы-сланцы, которые тоже стояли в шкафу.

— А душ или ванная есть?

— Есть! Показать?

Я кивнул.

— Пошли! — я взял с полки большое вафельное полотенце с сизым штампом больницы в углу, кусок хозяйственного мыла с раковины.

Душ располагался в самом конце коридора рядом с туалетом. Я оглянулся. Противоположный конец коридора перегораживали массивные двухстворчатые двери с круглыми, словно иллюминаторы, окошками. Вверху, над ними краснело буквами панно «Реанимация. Не входить!».

Разумеется, в душе горячей воды и в помине не было. На дворе май. Скоро лето. Какая горячая вода? Даже дома горячую воду отключали с наступлением июня и до самого августа, а то и сентября!

Я кое-как обмылся, уделяя особое внимание подмышкам и паховой области.

И всё же — больница, детское отделение. А горячей воды нет!

Осторожно ладошками намылил голову, нащупал пару швов. Наощупь они казались тонкими, даже какими-то старыми. И совершенно никаких болевых ощущений. Сколько ж времени прошло с этой аварии?

Вытерся тело полотенцем. Голову тереть не стал, только аккуратно промокнул.

— Ковалев! — услышал крик из коридора. — Ковалев! Ты где⁈

— Тебя ищут! — в душевую заскочил давешний пацаненок. — Слышал?

— Слышал, — отозвался я. Опять напялил узкие штаны, куртку. Запахнулся.

— Ну, пошли, Сусанин юный!

— Это кто?

— Национальный польский проводник!

Только вышел из душевой, как увидел целую процессию — молодого доктора Сергея Николаевича, мужика постарше, и тоже в белом халате, медсестру Зину и санитарку-нянечку тётю Валю по прозвищу «Баба-Яга». Все четверо в ожидании смотрели на меня.

— Кто тебе разрешил вставать⁈ — злобно проскрипела Баба-Яга. — Сказали лежать, значит, лежи! Куда скачешь?

— Я в душ сходил, — буркнул я. — Весь в грязи. Вон с утра в туалет сходил, все чешется, зудит, свербит…

— Сказал бы тете Вале, — бросил сказал доктор. — Она бы тебя обмыла, протерла.

— Ага, обмоет и протрёт она, — вполголоса заметил Колька. — Она пол в палате помыть не может. Тряпкой возле двери махнет разок и всё. Пока он без сознания лежал, ни разу к нему не подошла. Зато кулек с пряниками из моей тумбочки сразу вытащила. Я всё маме расскажу!

— Какие пряники⁈ — завопила санитарка. — Что ты врёшь? Ничего я у тебя не брала! Сам их в мусорное ведро выкинул, а я вынесла.

Она замахнулась на паренька тряпкой. Тот отскочил в сторону. Сергей Николаевич перехватил бабкину руку.

— Это что такое? Валентина Ивановна, идите к себе, потом поговорим с вами…

— А вы, — он обратился ко мне и пацану. — Марш в палату!

— Я с тобой еще разберусь… — прошипела Баба-Яга и поковыляла по коридору прочь. А мы все вместе зашли в палату. Коля плюхнулся на свою кровать. В отличие от моей у него была простая панцирная кровать. Не каталка. Я сел на стул возле своей. На кровать-каталку садиться было неудобно — слишком высоко.

Сергей Николаевич встал рядом со мной. К нам подошел второй.

— Это Захар Петрович, заведующий отделением, — представил его Сергей Николаевич. — Давай, Антон, покажи-ка свою головушку буйную…

Я чуть наклонил голову, чтобы врачам было удобнее рассматривать. Захар Петрович едва ощутимо провел пальцами по шрамам.

— Скобы ставили?

— Нет, — ответил Сергей Николаевич. — Нитками зашивали.

— Ну, и где они?

Сергей Николаевич пожал плечами.

— Может, когда снимали повязку, сами соскочили? Не знаю! Даже понятия не имею.

— Ладно, — Захар Петрович отошел в сторонку, вздохнул, потом спросил у меня. — Как себя чувствуешь? Что болит? Какие-нибудь жалобы есть?

Я пожал плечами. Прислушался к организму. Организм требовал еды. Настойчиво и упрямо.

— Есть хочу! Живот крутит, — сообщил я.

— А самочувствие как?

— Нормально.

— Ноги не подгибаются? Поясница не болит?

— Не болит, — я пожал плечами, прислушиваясь к своим ощущениям. — Всё нормально вроде.

Захар Петрович кивнул, повернулся к медсестре:

— Зина, пожалуйста, покормите ребенка. На кухню зайдите, может, там бутерброды какие есть, каша осталась?

— Тетя Валя всё из палаты вынесла, — вставил очередную «шпильку» Коля. — Даже сахар унесла. Стакан с чаем оставила, а сахар его унесла.

Захар Петрович нахмурился.

— Ладно, разберемся.

Они вышли. Мы остались вдвоём с Колькой. Я улыбался. Он тоже.

— Думаешь, вернет Баба-Яга тебе пряники?

Он засмеялся.

— Она по тумбочкам у всех шарит. Конфеты, пряники, печеньки — всё забирает. Прям на глазах у всех. И орёт — не положено. Тараканов, мол, развели. И никто ей ничего сделать не может.

В палату вошла миловидная повариха с подносом. Выставила на тумбочку тарелку пшенной молочной каши с алюминиевой ложкой, стакан чая. Положила два тоненьких кусочка белого хлеба и яйцо.

— Поешь, принесешь в столовую посуду, — сказала она. — Понял?

Я кивнул. Холодная каша «улетела» за милую душу, как и яйцо. Запил холодным чаем с хлебом. Желудок вроде успокоился. Отнес посуду. На кухне у мойки сидела Баба-Яга и что-то злобно объясняла поварихе. Увидев меня, замолчала, потом бросила:

— Вот ходишь, ходишь за ними, жопу им моешь, а они тебе в лицо плюют! Никакой благодарности!

Я сделал вид, что её не услышал и ушел.

* * *

Захар Петрович зашел в кабинет, прошел к окну, открыл форточку, повернулся, взял со стола пачку сигарет.

— Садись, что встал? — бросил он Сергею Николаевичу. Тот сел, положив перед собой на стол толстую историю болезни.

— Ну, что? — хмуро поинтересовался молодой врач. — Убедился? Если не веришь, вот!

Он двинул к заведующему отделением историю болезни.

— Тут и рентгеновские снимки, и описание операции, анализы. Не мог я ошибиться! Повреждение позвоночника, позвоночного нерва, открытая черепно-мозговая травма. Сам не помнишь? Там же кости черепа из мозга торчали!

Захар Петрович достал из пачки сигарету, чиркнул спичкой.

— Я просто не знаю, как это объяснить, — продолжал Сергей Николаевич. Он помолчал, потом вдруг шепотом добавил. — Может, чудо какое?

Захар Петрович стряхнул пепел в пепельницу, открыл нижний ящик стола, вытащил бутылку коньяка «Белый аист», блюдечко с нарезанным лимоном, два стакана. Плеснул «на палец» в каждый.

— Бери!

— Да… — замешкался Сергей Николаевич.

— Бери, говорю! — повысил голос Захар Петрович. — Пей!

После того, как они выпили, зажевав коньяком, заведующий отделением сказал:

— Значит так. Состояние этого пацана после ДТП я прекрасно помню. И то, что ты отличный хирург, всем хорошо известно. Поэтому спорить об ошибках в диагностике смысла нет. А вот дальше… Ты видел другого пацана, его соседа по палате?

Он на минуту глянул в таблицу на столе:

— Воронцов Николай 9 лет, аппендицит, прооперирован три дня назад. Видел его?

— Ну, видел, — ответил Сергей Николаевич. — Аппендицит у него был, сам же сказал.

— Так вот, — Захар Петрович выдержал паузу. — У него ДЦП с самого рождения. Спастическая гиплегия. А ты видел, как он сегодня по палате носился?

— Блин! — с чувством сказал Сергей Николаевич. — Не может быть!

— Вот! Вчера еле-еле ковылял, а сегодня бегает. Бегает! За этой Бабой-Ягой вприпрыжку побежал. Я чуть язык себе не откусил, когда это увидел.

— Ничего не понимаю.

— Вот и я тоже…

— Главврачу сообщил? — Сергей Николаевич потянулся к пачке сигарет.

— С ума сошел? — Захар Петрович подвинул ему пачку поближе. — Что я ему сообщу? ДЦПшник у нас в отделении побежал? А потерпевшего в ДТП с открытой ЧМТ и переломанным позвоночником домой выписываем в связи с полным выздоровлением? И шрамы у него на голове годовалой давности?

— И что делать? — Сергей Николаевич затянулся, закашлялся.

— Понятия не имею! — Захар Петрович покрутил головой, разминая шею. — Думать надо.

Захар Петрович плеснул коньяка по стаканам еще на глоток.

— У меня уже никаких мыслей в голове не осталось! — буркнул он. — В бога чуть ли не поверил. Осталось только воскреснуть кому-нибудь в нашем отделении.

— Тьфу, тьфу, тьфу! — Сергей Николаевич развернулся, символически сплевывая через левое плечо, постучал по столу. — Только у нас летальных случаев не хватало! В этом году пока ни одного.

— Не дай бог! — согласился Захар Петрович. — В общем так, больного Воронцова я на тебя перепишу. Ты за ними обоими понаблюдай. Пару дней Воронцов еще полежит. Ковалева можно дня три потянуть. Проведешь комплексное обследование. Рентген, анализы — всё! Гастроскопию, ЭКГ — всё по максимуму. Направления на обследования в другие отделения мне занесешь сам, лично. И не надо кого-нибудь еще в известность ставить. Займись прямо сегодня.

— Понял!

— А к главному я сам схожу, — Захар Петрович вздохнул. — Поговорю тет-а-тет. Только, пожалуйста, рот на замок. И чтоб Зина тоже ни гугу. А то у баб язык, что помело…

* * *

Сразу же после обеда того же дня для меня с Колькой начались «веселые» дни. Не успели мы вернуться из столовой, как за нами пришла уже знакомая нам медсестра Зина:

— Так, мальчики, пойдемте-ка рентген вам сделаем!

Минут двадцать в рентген-кабинете на столе и в аппарате крутили сначала меня. «Просветили» всю спину — от головы до самой задницы.

Потом еще полчаса я сидел в коридоре и ждал, когда выпустят Кольку. Вернулись в палату — обнаружили по паре баночек на тумбочке у каждого — для анализов. Только легли (тихий час, вроде бы еще не кончился!), как снова пришла «тётя» Зина:

— Мальчики, завтра с утра ничего не есть — будете анализы сдавать натощак! А потом на гастроскопию.

— А это что такое? — я впервые услышал о такой процедуре.

— Узнаете! — отрезала медсестра. — И в коридор поменьше ходите. Постарайтесь сегодня-завтра из палаты не выходить! Ясно?

— А можно книги какие-нибудь? — спросил я. — Скучно валяться целый день!

— И мне! И мне! — сразу закричал Колька. — Мне тоже скучно.

— Ладно, принесу что-нибудь вам!

Она ушла. А мы остались лежать. Тихий час же. Николай повернулся набок лицом к окну и уснул. Незаметно для себя я тоже задремал. Словно провалился в темноту.

Пробуждение было неприятным. Жутко болела голова. Словно кто-то воткнул в затылок острую раскаленную иглу. Я открыл глаза. Но вот увидеть что-нибудь не удалось. Вокруг стояла мутная темно-зеленая пелена. Как будто я нырнул в пруд с открытыми глазами.

При этом меня безжалостно трясли за плечо и при этом раздражающе орали:

— Вставай! Просыпайся! Градусник возьми!

Я встряхнул головой. Пелена с глаз вроде спала. Рядом стояла медсестра. Другая, не Зина. Она протягивала термометр:

— Давай, меряй быстрей температуру.

Я взял его, сунул в подмышку. Откинулся на подушку.

— Вы мне сделали больно, — сообщил я. Медсестра только фыркнула в ответ и отошла к Кольке. Тот уже проснулся и, тем самым, избежал неприятной процедуры бесцеремонной побудки.

— Блин! — буркнул я, когда она вышла. — Голова раскалывается! Да еще она со своим градусником. Хорошо, хоть по голове не стукнула.

— А ты таблетку попроси! — посоветовал Колька, улыбнулся и сообщил. — Сейчас полдник будет. Молоко, булки сладкие. А потом ко мне мамка придет.

Он виновато посмотрел на меня и добавил:

— К тебе тоже мамка ходила, пока ты после операции без сознания лежал. Сидела возле тебя, всё время плакала. Каждый день ходила.

— Значит, и сегодня придет, — ответил я и отвернулся. Я не хотел, чтобы Колька видел, как у меня на глаза навернулись слёзы.

Мы с maman (так я звал свою мать) жили вдвоем в однокомнатной блочной малосемейке в поселке Химикна окраине города. Ей было 38. Она работала на местном химзаводе лаборантом, да плюс на полставки уборщицей в той же лаборатории. Жили не бедно, но и особо не шиковали. Цветной телевизор, холодильник, стиральная машина имелись.

Отец исправно платил алименты. Зарплата у него была хорошая, благо работал он старшим мастером на том же заводе. Года четыре, может, пять лет назад родители развелись, отец ушел к другой, кстати, тоже работнице завода. Но квартиру-малосемейку разменивать не стал. И, насколько я знал, до сих пор ютился с «молодой» женой в гостинке. Иногда я их — отца и его новую жену — встречал на улице и в магазине. Жили-то мы все в одном поселке, где химзавод для своих рабочих построил несколько домов и общежитий, а также школу и детсад.

Полдник был в тему. Только улеглась головная боль, сразу проснулся зверский аппетит. Стакан теплого молока со сладкой булочкой хоть немного, но уняли тянущее чувство голода.

После полдника к Николаю пришла мама. Причем не одна, а в сопровождение моего врача Сергея Николаевича. Кстати, раньше у Кольки был другой врач — женщина лет под 50. На утреннем обходе, после того, как меня осмотрел Сергей Николаевич, она подходила к Николаю, помяла его живот, спросила про температуру, кивнула и ушла.

Сначала взрослые у кровати моего соседа что-то недолго вполголоса обсуждали, потом врач ушел. Перед тем, как покинуть палату, он подошел ко мне и попросил:

— Когда к тебе родители придут, попроси их зайти ко мне. Ладно?

— Да ко мне только мать ходит, — сообщил я.

— Вот пусть мать зайдет!

— Ладно, — пожал я плечами.

Колькина мать села на кровать к сыну, обняла его, что-то стала быстро-быстро говорить и при этом утирать глаза. Вроде, как заплакала. Странно. Колька выздоравливал и готовился на выписку. Что реветь-то?

Я вышел из палаты, чтобы их не смущать, прошел по коридору на пост. В отсеке, где размещался пост, стоял диван, черно-белый телевизор «Каскад», который никто не видел включенным, журнальный столик с газетами и журналами. Газеты все были «взрослыми» — «Труд», «Правда», «Медицинская газета» — как, собственно, и журналы — «Работница», «Здоровье», «Крестьянка», еще какие-то…

Я по-быстрому пролистал, глядя, в основном, на картинки, «Здоровье», несколько номеров «Работницы», не найдя для себя ничего интересного. Телевизор включать до ужина не разрешалось. Да и что там смотреть? «Сельский час» с «Международной панорамой»?

Медсестра на посту на меня внимания не обращала, заполняла журналы, какие-то таблицы, сверяясь с записной книжкой. Перед ней на столе стоял деревянный лоток с ячейками и картонными закладками, на которых были написаны карандашом фамилии, — раскладка для таблеток.

Сидеть здесь мне быстро наскучило. Я встал…

— Сходи в игровую! — вдруг предложила медсестра. — Все ходячие сейчас там. Там воспитатели, поиграешь…

Мысль «поиграть» меня не прельщала еще больше. Контингент в детском отделении был самый разный: от самых маленьких грудничков, которые лежали вместе с мамами, до 16-летних. Но таких, подходящих мне по возрасту, я не видел. Уж лучше книжку какую почитать.

В коридоре показалась знакомая невысокая худенькая фигура, чисто девчонка-школьница. Я встал навстречу:

— Мама!

Я ее обхватил, прижался.

— Привет! Я соскучился.

Мама изумленно посмотрела на меня:

— Антоша! Ты… Ты ходишь? Тебе сняли бинты?

Она вдруг прижалась ко мне и заревела. Как маленькая, честное слово! Вот ведь! И эта туда же! Ну, что реветь-то? Что случилось? Даже неудобно как-то стало.

Я обнял ее за талию, повел в палату. Мой сосед по палате уже куда-то слинял. Maman села на стул возле моей кровати-каталки, а я встал рядом. Сидеть, когда ноги свисают, не доставая до пола, было неудобно.

— Ма, ну, ты что, в самом деле?

— Сынок! Антошка! — мать всхлипнула.

— Ладно, ма, — я махнул рукой. Хочет плакать, пусть плачет.

— Сергей Николаевич, наш лечащий врач хотел с тобой поговорить, — сразу заявил я, чтобы её отвлечь. Главное ведь в таком случае что? Переключить человека на другую тему. И я с этим угадал. Маман успокоилась, достала из сумочки носовой платок, аккуратно (чтобы не размазать тушь) вытерла слезы.

— Хорошо, — она шмыгнула носом еще раз. — Зайду к нему, как домой пойду уходить.

— Рассказывай, как там дома? — потребовал я.

— Нормально всё, — вздохнула мама. — Хорошо. Только вот ты…

Она опять всплакнула.

— Ну, ты что в конце концов? — возмутился я. — Мне настроение надо хорошее, чтоб побыстрее выздоравливать. А ты пришла, слезы ручьем. У меня настроение плохое, ресурсы организма сразу вниз, выздоровление затягивается…

Я плёл какую-то чушь, пытаясь в очередной раз переключить её внимание. Удалось и на этот раз. Maman успокоилась, попыталась погладить меня по голове, уже руку протянула. Но тут же отдёрнула. Наверное, уж очень устрашающе выглядели узоры из зеленки. Я чисто в воспитательно-успокоительных целях сам провел рукой по своей головушке. Надо же! Темечко-то волосиками покрываться стало! А утром еще гладеньким было.

Maman, глядя на мои действия, протянула свою узкую руку, осторожно прикоснулась ладошкой к моей голове. Я успокаивающе положил свою ладонь на ее кисть, прижал к голове.

— Мам, всё нормально, правда! Да я уже практически здоров. Выпишусь скоро.

Она усмехнулась:

— Врачи говорили, что даже если ты очнешься, всю жизнь в каталке ездить будешь. Ты целую неделю после операции в коме в реанимации лежал. Доктор только руками разводил…

Она всхлипнула.

— А я верила! Верила, что ты поправишься!

Я улыбнулся:

— Ну, видишь, мам, я реально поправился…

И попросил:

— Мам, ты пожрать принесла? Есть хочу, сил нет! Желудок аж крутит!

Она поспешно полезла в сумку:

— Да, да, конечно! Вот яблоки, груши, как ты любишь. Конфеты, печенье.

Я разочарованно вздохнул:

— Мам, а колбаски нету? Котлет, а?

Она удивленно развела руками:

— Ой, а я и не догадалась! Вот, разве что, — она опять полезла в сумку, достала пакет. — Я беляши купила себе на работе в столовой. Будешь?

— Буду! — я впился зубами в пирог, откусил здоровенный кусок. Ммм… Блаженство! Первый беляш я проглотил, почти не жуя. Второй ел, уже не спеша, тщательно прожевывая откушенные кусочки. Смаковал. Желудок вроде успокоился. Тем временем maman что-то рассказывала мне про деда с бабкой, которые меня ждут на каникулы в деревню, про неугомонных соседей, мешающих спать по ночам. Потом вдруг вспомнила про водителя, который меня сшиб на своей грузовой машине. Дескать, приходили его друзья, цыгане местные, прощения просили, деньги совали. Целых 200 рублей. Только лишь бы в милиции сказала, что простила его. Разумеется, она деньги не взяла. И вообще не пустила их на порог. Потому что подозрительно они себя вели, всё высматривали, как бы что-нибудь да украсть. А сам он в КПЗ сидит. Цыгане, что с них взять?

— Ма! — прервал я её. — Принеси мне что-нибудь почитать, а? А то скучно здесь.

— Что тебе принести? — спросила она.

— Принеси Беляева, — вспомнил я про отдельный беленький томик из собрания сочинений писателя-фантаста, неизвестно как затесавшийся к нам на полку. — Или что-нибудь из исторического… Яна, что ли…

— Ладно! — улыбнулась она. — Принесу.

— И пожрать.

— И покушать, — опять согласилась она. — Ладно, поправляйся!

Maman довольно улыбнулась, еще раз осторожно потрогала кончиками пальцев мою выбритую «маковку», встала.

— К врачу сходи! — напомнил я.

— Ага. Ну, пока!

Она вышла. А я остался ждать ужина. Желудок снова требовал пищи и, желательно, побольше.

В столовой почти никого не было. Из двадцати столов пустовали больше двух третей. Да и за остальными сидели (я посчитал) восемь человек. Повариха-раздатчица, неопрятная бабища шарообразного типа, лет сорока, не меньше, отвешивала по тарелкам рис и другой ложкой тут же кидала куски разварившейся рыбы. Порции она тщательно отмеряла поварёшкой. Цепляла горстку на кончик половника, взвешивая в руке, а если вдруг брала больше, то стряхивала обратно в кастрюлю. Может, такие порции были в самый раз какому-нибудь малолетке, но мне этого явно не хватало.

Утром повариха, которая мне кашу приносила, была другой, помоложе, посимпатичнее, поприветливее…

Ужин я проглотил, практически не разжевывая. Под компот смолотил еще три куска хлеба. Под взгляды окружающих прихватил еще несколько кусочков хлеба с другого стола.

Чувство голода стало неприятно навязчивым.

— Куда потащил? — рявкнула повариха-раздатчица. — Тараканов в палате кормить?

Рука непроизвольно дёрнулась положить хлеб на место. Внезапно меня охватило непонятное раздражение, даже злоба. Я повернулся к поварихе и бросил:

— А это чтоб вам поменьше досталось!

— Ах, ты гадёныш! — повариха замахнулась на меня тряпкой.

Я встал перед ней, упёр руки в бока:

— Ты что хотела, тётка? Тебе наших порций стало не хватать? Смотри, не лопни!

Лицо поварихи покраснело от злости. Она размахнулась, чтобы ударить меня тряпкой, но передумала.

— Вон отсюда! Чтоб я тебя больше здесь не видела!

— Да с удовольствием!

Я вышел из столовой. Честно говоря, я совсем не ожидал такой внезапной вспышки злости со своей стороны. В принципе, если подумать, что мне сделала эта повариха, что я на нее так взъелся? В некотором недоумении я ушел к себе в палату, бухнулся на свою кровать-каталку.

Следом в палату вошел Колька.

— Здорово ты её! — восторженно заявил он. — Давно пора!

Что «давно пора», он не уточнил. Но добавил:

— Она сумками домой еду из столовой таскает. Думаешь, почему у нас такие порции маленькие?

Он сел на подоконник, вздохнул, глядя в окно:

— Быстрей бы домой…

— Нам завтра с тобой анализы сдавать, — сообщил я. — Натощак.

— Ага, — согласился Колька. — А наш завтрак повариха домой утащит.

Я залез в тумбочку. Достал груши, конфеты.

— Будешь? — предложил я ему. Колька подошел, взял грушу.

— Спасибо!

Мы съели фрукты. Организм повеселел. Я снова бухнулся в кровать.

— Ты что, спать собрался? — поинтересовался Колька.

— А что еще делать?

— Рано. Еще уколы придут делать! И таблетки принесут.

Я вздохнул. Почему-то хотелось спать. Глаза так и закрывались. Я встал, прошелся до окна, потом вышел из палаты. Сходил на пост, взял несколько пару журналов — «Огонек» и «Работница». Вернулся, лег на кровать, подняв подушку повыше. Пролистал «Работницу». Журнал был красочным, но читать мне его оказалось неинтересно. Статьи-репортажи с фабрик, раскройки одежды, рецепты блюд — всё это вызывало скуку. Ни анекдотов, ни смешных историй. «Огонек» оказался повеселее. Впрочем, читая его я и задремал. И опять как провалился в тьму — без всяких сновидений.

Пробуждение на этот раз было приятным. Я открыл глаза, потянулся, вскочил с кровати, чувствуя себя абсолютно здоровым.

— Ну-ну, не скачи, как горный козел, — благодушно проговорила медсестра, держа в руке шприц иглой вверх. — Заголяй попку.

Я развернулся, спустил штаны. Игла вошла в правую полупопицу практически безболезненно. Так, словно комарик укусил.

— Спасибо! — я потянулся, зевнул.

— Таблетки на тумбочке, не забудь выпить!

Тем временем на кровати напротив взвыл Колька. Ему, видимо, укол достался достаточно болезненный, не то, что мне. Не повезло.

* * *

Следующий день у меня прошел в суматошном режиме. Сначала, только я поднялся, как в палату заглянула вчерашняя медсестра. Кажется, её имя было Таня.

— Бегом анализы сдавать! — скомандовала она. Мы с Колькой на пару рванули в туалет. Помочились в стеклянные баночки из-под майонеза. А вот для сбора кала дали пузыречки из-под лекарств для уколов — маленькие, палец не пролезет, как туда этот самый кал собрать? Да еще никаких «приборов» для «сбора» этого… анализа. Пришлось отщипнуть щепку от деревянного плинтуса в туалете, подцепить кусочек… анализа, запихать его в пузырек.

Колька внимательно проследил за моими манипуляциями и решил схитрить:

— Антон! Помоги, пожалуйста, а то у меня не получается… Ну, пожалуйста, Антон!

Он попробовал поныть, но я пресек его поползновения, отрезал:

— Сам! Всё сам!

Колька надулся, попыхтел в кабинке, потом вышел, держа пузырёк в вытянутой руке.

— Всё? — поинтересовался я. — Пошли.

Баночки-пузырёчки поставили на столик возле туалета. Только подошли к своей палате, как нас снова перехватила медсестра.

— Пойдемте сдавать кровь! Быстрей, быстрей!

Причина спешки стала ясной сразу — кроме нас у процедурной никого не было, а лаборант здесь была «приходящей». Первым, конечно, в кабинет пошел я. Сначала лаборант, молодая симпатичная девушка, уколола меня в палец, собрала кровь в трубочку, потом еще раз уже другой трубочкой с резиновой грушей на конце, собрала выступившую кровь, слила ее на стеклянную пластину, размазала второй стекляшкой по всей поверхности. Потом усадила меня ближе к столу, вытягивая мою руку и положив ее локоть на подушечку. Перетянула бицепс жгутом.

— Работай кулачком!..

Колька зашел в процедурный после меня, следом за ним медсестра. Из кабинета донесся сначала рёв, потом плач.

Я дождался, пока они выйдут. Колька выскочил первым, зажимая согнутой рукой ватку и вытирая слезы на ходу. Медсестра улыбалась. Колька, не останавливаясь, проскочил мимо меня и быстрым шагом направился в палату.

— Стой! — крикнула ему вслед Татьяна, повернулась ко мне, сообщила. — Нам в гастроэнтерологию надо спуститься. ФГС пройти. Подожди меня возле лестницы.

ФГС я раньше никогда не проходил. Даже что это такое, не представлял. В кабинете меня положили на кушетку на бок, сунули в рот пластмассовое кольцо, влажное от какой-то химии:

— Зажми зубами!

Дебелая дамочка с фигурой борца зажала меня в этой позе, а другая, более худощавого телосложения сунула мне в рот гибкий шланг:

— Глотай!

Из глаз хлынули слёзы.

— Глотай! — прорычала дебелая тетка, прижимая меня к кушетке. Я сделал глотательное движение. Тощая этим воспользовалась, с силой толкнула шланг, который влетел мне в глотку, больно царапая пищевод.

В общем, минут через пять эта процедура, в процессе которой я возненавидел всё, что связано с медициной, закончилась. Я выскочил в коридор, утирая слезы рукавом.

— Больно? — поинтересовался, привставая со стула, Колька.

— Сиди, жди! — скомандовала Татьяна и, крепко держа за руку, пресекая попытку к бегству, повела Кольку в кабинет. Судя по воплям, Кольке процедура тоже не понравилась. Да и возились с ним врачи подольше, чем со мной.

Наконец он выскочил в коридор, размазывая по лицу слезы и сопли. Следом за ним вышла наша медсестра.

— Дорогу обратно найдете? — поинтересовалась она.

— Найдем!

Нам всего-то надо было подняться на два этажа выше.

— Ладно, идите, — кивнула Татьяна. — А я ваши заключения заберу.

Мы вышли на лестницу. Непонятно с чего, но Колька ухватил меня за руку.

— Больно, — прохныкал он. — Всю глотку исцарапали!

— Не хнычь! — ответил я. — Пойдем позавтракаем!

— Думаешь, нам оставили? — сразу успокоился Колька.

Не заходя в палату, мы сразу направились в столовую. На нашем столе в тарелке лежали яйца, два кругляша масла, белый хлеб. Повариха-раздатчица молча навалила нам в тарелки холодной манной каши. Колька смолотил всю порцию. Я ковырнул ложкой раз, другой, третий. Холодная каша была невкусной. Отставил тарелку в сторону, взял яйцо. Повариха так же молча разлила нам холодный чай из чугунного чайника по стаканам. Я попробовал — вкусно, с сахаром.

После завтрака нас ждал обход. Сергей Николаевич уже ждал нас в палате, листая наши истории болезни.

— Пришли? — он встал навстречу. — Анализы сдали? Позавтракали?

Первым доктор осмотрел Кольку. Проверил шов от операции, провел по нему пальцем, хмыкнул.

— Как себя чувствуешь?

Выслушав колькины ответы, кивнул, вздохнул, пересел ко мне, задавая традиционные вопросы:

— Как ты себя чувствуешь? Что болит? Голова кружится? Тошнота есть?

Меня он осмотрел более тщательно, легонько потрогал шрамы на голове. Я постоял на одной ноге, потом на другой. Закрыв глаза, по его команде коснулся указательным пальцем правой руки носа, повторил то же самое левой рукой.

Сергей Николаевич смотрел на мои действия, недоверчиво хмыкал, тяжело вздыхал, а потом вдруг спросил:

— Ты мне ничего не хочешь рассказать?

Я пожал плечами, удивляясь такой постановке вопроса.

— О чём?

— Нет, нет, это я так… — Сергей Николаевич смешался, опустил глаза. — Ладно, отдыхайте.

И стремительно вышел из палаты.

* * *

Захар Петрович сидел за столом и работал с документами. Именно так он и называл эту ненавистную для него бюрократическую процедуру. Слева возвышалась кипа документов — справки, направления на обследования, запросы на лекарства из категории, относящихся к «особому обороту», заключения. Каждый документ необходимо было рассмотреть, проверить и, в результате, утвердить, подписать или отправить на доработку. Жизнь отучила подписывать такие документы не глядя. Особенно, если это касалось выделения и распределения лекарств, содержащих наркотики. Постепенно кипа слева становилась всё меньше.

Захар Петрович отложил ручку, несколько раз сжал-разжал кулак, помассировал кисть — рука устала.

В кабинет без стука ворвалась врач-хирург отделения Киселева Ольга Павловна, невысокая худенькая женщина неопределенного возраста. Ей одновременно можно было дать как 34, так и 43 года. Плюс еще и очки в пол-лица с затемненными стеклами. Посмотришь на такую, и сразу вспоминается пословица, что маленькая собачка и в старости щенок. Как врач-хирург, она была так, врач-середнячок, звёзд с неба не хватала, но со своими обязанностями справлялась. Всякие фурункулы-грыжи-аппендициты вырезала исправно, летальности практически не было, да и ладно! А с другой стороны, ей и не доверяли проводить особо сложные операции. Зачем рисковать?

Захар Петрович недовольно посмотрел на нее.

— Захар Петрович! — Ольга Павловна упала на стул. — У меня ЧП!

Заведующий отделением тяжело вздохнул. В отделении коллеги называли Ольгу Павловну за глаза «человек-паника». В среднем, пару раз в неделю, а иногда и чаще у нее, с её слов, стабильно возникали ЧП. Правда, потом при проверке чрезвычайным происшествием оказывались или таракан, вылезший в палате во время обхода, или уборщица, не успевшая вымыть пол, или внезапно выскочившая у больного заурядная аллергическая сыпь на какой-нибудь пенициллин.

— Ну, что у вас? — Захар Петрович недовольно привстал навстречу Ольге Павловне.

— ЧП, Захар Петрович! — воскликнула Ольга Павловна еще раз. — У меня в третьей палате все больные девочки внезапно выздоровели! Все!

— Что? — Захар Петрович ошеломленно замер. — Заходите. И дверь прикройте!

Ольга Павловна положила пачку историй болезни на приставной стол, плюхнулась на стул, не спрашивая разрешения.

— Вот, смотрите! — она открыла первую. — Клюквина Люда 10 лет, прободная язва желудка, позавчера прооперирована. Сегодня на обходе обнаружила, что у нее послеоперационный шов выглядит, как шрам годовалой давности, шовный материал весь вылез! Валялся в постели. Девочка его собрала, выложила на тумбочку. Сама она чувствует себя прекрасно, свободно ходит по палате. И ест всё подряд! Без разрешения, конечно…

— Самойлова Таня 11 лет, — продолжила она. — Открытый оскольчатый перелом левого бедра. Поступила и прооперирована три дня назад. Гипс каким-то образом снят, разломан. Девочка свободно ходит, даже бегает по палате. Шрамы выглядят как будто операцию лет десять назад сделали! И не шрамы, а ниточки какие-то!

— И еще Данилова Оксана, тоже 11 лет. Закрытая ЧМТ, сотрясение мозга. Бегает по палате, как ни в чём не бывало!

Ольга Павловна истерично бросила истории болезни на стол, схватилась руками за голову:

— Я ничего не понимаю, Захар Петрович! Так не бывает!

Захар Петрович вздохнул, подошел к Ольге Павловне поближе, аккуратно взял за плечи:

— Значит так, Ольга Павловна! Об этом, — он повернулся к столу, ткнул пальцем в истории болезни, — никому! Понятно? Всех больных завтра же на комплексное обследование! Ясно?

— Но как же так? — вскинулась Ольга Павловна. — Кстати, у Даниловой вообще диабет с детства был. А сейчас никаких признаков. Утром кровь на анализ взяли. Всё в норме!

— Ольга Павловна! — повысил голос Захар Петрович. — Спокойно! Может, у нее просто сахар упал. Завтра всех на анализы и на обследование!

Глава 2

Дом, милый дом

Меня выписали через день, в пятницу. Объявили об этом в четверг после обеда. Maman сходила к Сергею Николаевичу, благо он на работе почти каждый день сидел допоздна. Потом снова зашла ко мне в палату:

— Завтра тебя выписывают. Я за тобой приду. Пообедаешь, и домой пойдем!

— А работа?

— Отпрошусь ради такого случая!

Разумеется, maman принесла мне одежду — чистое белье, брюки из комплекта школьной формы, рубашку с коротким рукавом, сандалии.

— Ты подрос! — озадаченно сообщила maman на мои потуги застегнуть пуговицы рубашки. — Поправился.

Для меня это тоже стало сюрпризом: рубашка напрочь отказывалась сходиться на груди, просторные брюки мало того оказались коротки (сразу вспомнил сравнение, которое любила повторять бабка в деревне — «за зайцами бегать!»), да еще и стали в обтяжку, как традиционная одежда американских скотоводов — джинсы. Пришлось идти так — брюки в обтяжку, а рубашка нараспашку.

Сергей Николаевич хмыкнул, глядя на меня, когда я зашел к нему в ординаторскую попрощаться. Я лишний раз боялся пошевелиться, вдруг швы на заднице брюках разойдутся? Что-то я разъелся совсем.

Maman с врачом остались побеседовать тет-а-тет, а меня выставили за дверь. В коридоре нарисовался Колька. Сел рядом, болтая ногами.

— А меня в понедельник выписывают! — сообщил он. — А ты где живешь?

— В Химике, — ответил я.

— Ух ты! Далеко… — протянул он. — Я в центре. У меня папка полковник милиции. У тебя телефон есть?

— Нет, — усмехнулся я. Поселок Химик считался самой дальней окраиной города, а телефоны там были установлены только в школе да в поликлинике. Ну, еще, наверное, в опорном пункте милиции. Даже в магазинах и клубе телефоны замыкались на АТС химического завода.

— Нету у меня телефона, — развел руками я.

— Запиши мой домашний! — Колька так и сказал «мой». Я хмыкнул, вытащил из сумки ручку, какую-то газету.

— Диктуй!

— 5−13–33! — сообщил парнишка. — Воронцов Николай, 17-я школа. Ну, пока!

Он махнул рукой и вприпрыжку убежал по коридору. Я даже попрощаться с ним не успел.

До дома мы добирались больше часа. Сначала минут двадцать стояли на остановке, ждали автобуса. Потом тридцать минут тряслись в набитом пассажирами «Икарусе». Чудо венгерского автопрома дымил, как паровоз. Несмотря на настежь открытые форточки и потолочные люки, в салоне стояла невыносимая духота. А во время езды по городу в салон еще и проникали выхлопные газы от вонючей солярки.

Нам с maman повезло — мы садились на конечной, поэтому хоть и не успели сесть, но заняли «козырные места» — на задней площадке возле форточки.

Основная часть пассажиров автобуса ехала до конечной, как и мы. Другой транспорт, кроме «пятёрки», на окраину города не ходил.

Наш поселок построили на окраине города в начале 50-х годов для работников химического завода — предприятия, растянувшегося вдоль трассы на несколько километров.

Первые построенные дома были шлакоблочными, двухэтажными и двухподъездными. Потом для ИТР (инженерно-технических работников) возвели в ряд шесть трехэтажных домов из красного кирпича по «сталинскому проекту». Позднее — с десяток четырехподъездных «хрущевок», потом несколько домов с комнатами «гостиничного типа» и пять общежитий. Одновременно с первыми домами выстроили школу и детсад, чуть позже еще один детсад, клуб и стадион. И тоже оба назвали «Химиками», добавив, впрочем, к названию стадиона слово «Советский».

Вот и получились — поселок «Химик», клуб «Химик» и стадион «Советский химик».

Сам химический завод возводили долго. Уже и поселок обжили, магазины открыли, а предприятие всё строили и строили. Между тем рядом выросли другие предприятия, но уже более мелкие — деревообрабатывающий комбинат, асфальтобетонный завод, автобаза.

По пути домой мы зашли в продовольственный «красный магазин», получивший прозвание по цвету — он был возведен вместе со «сталинками» из красного кирпича. Maman взяла тортик — попить чаю, отметить выписку.

А вот когда домой пришли, меня ждал еще один неприятный сюрприз. Квартира у нас однокомнатная, хоть и «сталинка». Обстановка стандартная, как у большинства — «югославская стенка» во всю стену, софа напротив телевизора. Да еще мебельный трехстворчатый шкаф, отгораживающий закуток комнаты, где стоял мой диванчик.

Я переодеваться при maman не стеснялся. Она же либо уходила либо на кухню, либо выгоняла меня туда.

Пока maman мыла руки, ставила чайник, я попытался переодеться. И обнаружил, что вся одежда стала мне маловата: футболки и майки стали в обтяжку, включая широкие спортивные трико, в которых я ходил и на физкультуру в школе. Брюки дома да еще, и когда за окном солнце пекло, я благоразумно одевать не стал.

— М-да, сынок, — озадаченно заметила maman, глядя на меня, — ты подрос. Сильно подрос…

Я подошел к косяку межкомнатной двери, на котором сначала родители, потом и я черточками отмечал свой рост, прислонился затылком. Maman улыбнулась, взяла карандаш, черканула над самой макушкой. Потом вытащила швейную рулетку. В два захода приставили ленту к косяку.

— 184 сантиметра! — хмыкнула maman и поинтересовалась, ткнув в предыдущую черту в 176 сантиметров. — Когда последний раз рост измерял?

— После нового года, — ответил я.

— Восемь сантиметров за пять месяцев? Акселерат!

Я пожал плечами:

— Расту, мам.

Maman недоверчиво пожала плечами:

— Что-то ты быстро слишком растешь! Тебя в больнице, что, дрожжами кормили?

Я засмеялся:

— Ага, дрожжами. Чуть с голодухи не помер!

Maman тоже засмеялась, а потом сказала:

— Шутки шутками, а завтра придется нам с тобой по магазинам идти, одежду тебе покупать. Ведь всё, абсолютно всё мало стало! Ни брюк, ни белья нет.

Она вздохнула, потом добавила:

— Отец твой заходил, узнал, что ты в больницу попал, сто рублей тебе на гостинцы выделил. Вот и потратим их.

Она взяла из шкафа халат и ушла на кухню. А я продолжил изучение своего гардероба. Да, то, что я вырос за время болезни, это было видно невооруженным глазом. Мало того вырос! У меня мышцы выросли! Я согнул руку. Рукав футболки внатяжку обтянул бицепс. Того и гляди, порвётся по шву! А когда я попытался натянуть трико, ткань угрожающе затрещала в бедрах.

Позже, в ванной я внимательно осмотрел себя в зеркале. На голове ёжик волос ярко соломенного цвета, шрамов уже практически не видно. Но раньше-то у меня были черные волосы! Черные да еще слегка кучерявые, что иногда было поводом для шуток среди одноклассников! Да и глаза, раньше светло-голубые, приобрели неправдоподобно зеленоватый цвет.

Фигура тоже была моя и не моя одновременно. Не скажу, что я был задохликом, но сейчас… Плечи ощутимо стали шире, округлились дельтовидные мышцы. Грудные мышцы выросли, словно у какого-нибудь спортсмена-гребца. Про бицепсы-бедра я уже говорил — руки-ноги стали даже на взгляд мощнее. Кисти рук лопатами, конечно, не стали, но кулачок уже не был совсем не «балалаечным». Мелькнула дурацкая мысль, может, не моё это тело, чужое? Но вот маленький знакомый шрамик на подушечке большого пальца — это я в деревне ходил на рыбалку и порезался осокой. И вот этот шрам у основания большого пальца — результат моего неудачного открывания консервной банки перочинным ножом в походе — тоже на месте.

— Иди чай пить! — позвала меня maman с кухни. — Чайник вскипел.

Maman заварила дефицитный индийский крупнолистовой черный чай. Где она его только ухитрилась найти?

Пока я умывался, она успела даже тортик порезать.

— Антош, может, ты поесть хочешь? — вдруг спросила она. — А то я со своим чаем, а?

— Не, мам, — ответил я. — Я вообще бы отдохнул сейчас. Полежал бы на нормальной кровати. А то на каталке весь хребет отлежал напрочь!

Maman быстро вытерла слезу, улыбнулась.

— Я так рада, что всё так благополучно кончилось, — всхлипнула она. — Что ты выздоровел…

Она порывисто обняла меня. А я отметил, что мама-то на целую голову ниже меня ростом, оказывается. Сели за стол. Maman достала бутылку красного вина, налила себе в чашку. Мне же налила чаю, придвинула тарелку с внушительным куском торта.

— Ну, за здоровье! — она мелкими глоточками опростала чашку, тут же сполоснула ее в раковине, благо далеко ходить не надо, кухонька маленькая, и в нее же налила чай.

— Как же я перепугалась, перенервничала… — она уселась напротив меня.

— Ма, расскажи, наконец, в чём дело-то? — поинтересовался я. — А то врачи в больнице одно бубнили, Баба-Яга, санитарка которая — другое. Колька-пацан, мой сосед по палате — третье…

— Тебя машина сбила, Антошка! — maman опять всплакнула. — У тебя позвоночник повредило, да еще и голову пробило! Мозги, говорили, чуть наружу не вывалились!

Maman вытерла слёзы, несколько раз глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться, продолжила:

— Врачи сказали, что у тебя шансов выжить практически нет. А если очнешься, то навсегда останешься инвалидом. А ты… Ты поправился, Антошенька!

Она встала, порывисто обняла меня, прижала к себе.

— Да ладно тебе, мам! — я смутился. — Ну, что ты? Ну, всё же хорошо закончилось…

— Да, Тоша, всё хорошо, — она отстранилась от меня, плеснула в чашку еще вина, подняла тост. — За твоё здоровье, сынок!

Я в ответ поднял бокал с чаем. Крепким черным вкусным индийским чаем.

— Ма, а врачи ничего не говорили насчет… — я неопределенно покрутил кистью руки вокруг лба, груди. — Ну, насчет всех этих изменений? Что подрос я, поправился… Вон даже цвет волос поменялся?

Я выжидающе замолчал. Maman пожала плечами:

— Да я и не спрашивала, не интересовалась, — она улыбнулась. — После того, как узнала, что ты на поправку пошел, мне всё остальное стало фиолетово. Сергей Николаевич говорил, что у тебя в организме произошли кое-какие изменения, мол, тебе надо еще понаблюдаться у невропатолога в поликлинике по месту жительства. Направление он выписал. А через пару месяцев позвонить ему.

* * *

Следующий день, субботу, мы посвятили походам по магазинам. Сначала по традиции пошли в «Детский мир», где мне купили новую школьную форму для старшеклассника — пиджак, брюки, 3 рубашки и «взрослый» галстук, благо из пионерского возраста я уже вышел.

Оказалось, что форму моего размера подобрать совсем не просто. До больницы я носил 46-й размер. А сегодня мы с maman обнаружили, что мне «впритык» аж 48-й размер! Пришлось искать 50-й.

— Вот это ты подрос! — озадаченно заметила maman.

Продавщица нахмурилась, на вешалке в торговом зале этот размер отсутствовал. Она вздохнула и ушла в подсобку.

— У вас уже у мальчика «взрослый» размер, — пояснила она. — А школьную форму покупают не только для школьников. На пиджаке форменные блестящие пуговицы меняют на обычные, и всё… Пиджак можно носить и взрослому. И, главное, совсем недорого.

Форма на мне «сидела» более-менее свободно. Maman удовлетворенно хмыкнула.

— На случай, если к осени еще подрастешь…

— Нынче молодежь растёт быстро! — кивнула продавец. — Акселерация.

Вся эта одежда обошлась нам в 25 рублей. Форму после оплаты на кассе запаковали в серую оберточную бумагу, крест-накрест перевязали шпагатом. В обувном отделе универмага я увидел мягкие кожаные бело-коричневые кроссовки «Старт». Померил и упросил maman разориться и на них. Сначала вроде обувь мы решили не покупать, размер ноги остался прежним. Maman не стала отказывать.

В другом магазине мы купили мне болгарские джинсы «Рила» и осеннюю куртку. Удачно попали, джинсы только завезли — как говорится, «выкинули». Потом мы с maman посидели в кафе «Снежинка», съели по паре шариков мороженного — я с шоколадом, мама с орехами.

Домой вернулись уже под вечер. Поужинали. Я взял в руки томик Беляева, улегся на свой диванчик с намерением отдаться любимому занятию — чтению фантастики. И внезапно обнаружил, что ранее любимый мной Беляев стал вдруг каким-то пресным, совершенно не интересным мне. Взял другую книгу — «Марсианские хроники» Рэя Брэдбэри, открыл, перелистнул пяток страниц и, разочарованно вздохнув, поставил обратно на полку.

— Ты чего? — maman оторвалась от экрана телевизора.

— Не интересно, — пояснил я, ткнув в корешок «Мира приключений», который тоже остался стоять на полке.

На самом деле я вдруг обнаружил, что могу слово в слово, буква в букву рассказать содержание и Беляева, и Брэдбэри, и «Мира приключений», а также всех книг в шкафу, которые я прочел. Более того, я мог бы рассказать, что в «Марсианских хрониках» на 33-й странице загнут угол, на 48-й карандашом нарисован чёртик — и так я мог описать любую страницу в любой книге, и не только из домашней библиотеки, а вообще из всех книг, которые мне довелось прочитать.

Я замер от нахлынувших мыслей, переваривая в себе возникшее вдруг знание.

Неожиданно в руки словно сама прыгнула учебник «Общая биология для поступающих в вузы». Учебник был то ли отца, то ли матери еще со студенческих времен. Я покрутил его в руках, провел пальцами по верхнему обрезу книги, стирая пыль.

Над моим диванчиком в изголовье на стене висел светильник-бра, позволяющий мне читать книги, не тревожа светом ночью maman. Туда я и улёгся поверх покрывала, щелкнув включателем на проводе.

Глава 3

Очевидное-непонятное. Кабинет начальника 5-го отдела Управление КГБ СССР по Переяславской области

Государственные организации всегда отличались консерватизмом. И если первое место по этому направлению было у партийных органов, то второе, безусловно, занимали органы государственной безопасности — «Контора Глубинного Бурения». Или просто «Контора», как её называли между собой сами сотрудники.

Консерватизм проявлялся во всем: начиная от внешнего облика здания — строгого, сталинского типа, серо-синего цвета, высоких темных тяжелых двухстворчатых дверей (как правило, с одной закрытой намертво створкой); мебели — тоже тяжелой, темной полировки, столами с зеленым сукном поверху, до внешнего вида самих сотрудников — костюмов темных тонов в любую погоду, светлых рубашек и обязательных галстуков.

Начальник 5-го отдела полковник Юрий Вадимович Бурков пришел в органы безопасности с партийной работы по направлению обкома КПСС. Раньше он со спецслужбами никоим образом связан не был, не имел ни малейшего понятия об оперативной работе, всю жизнь проработав в райкоме, затем в обкоме КПСС, закончил высшие курсы при институте марксизма-ленинизма. В общем, идеологически был подкован достаточно, чтобы его назначили, как минимум, начальником отдела.

В областном Управлении КГБ считали иначе, и Буркову пришлось несколько лет проработать секретарем местного парткома, хоть и освобожденным, но в звании подполковника. Лишь после ухода старого начальника Управления на пенсию, да и то по настоятельным просьбам из обкома его назначили начальником «пятого» отдела, и присвоили звание полковника.

«Пятый отдел» занимался противодействием идеологическим диверсиям — всякого рода диссидентами, сектантами и прочими «слушателями голосов 'свободного мира». В Управлении к сотрудникам «пятого отдела» с других подразделений относились не то, чтобы презрительно, но с некоторой долей превосходства, дескать, мы, вон, шпионов ловим, коррупцию искореняем, а вы порнографические журналы у молодежи изымаете.

'Агентурное сообщение.

Источнику стало известно, что заведующий Детского хирургического отделения Областной больницы скорой медицинской помощи Булаев З. П., врач-хирург Иванов С. Н. и врач-хирург Киселева О. П. скрывают факты излечения детей-пациентов отделения от болезней, считающихся не излечимыми.

Так:

— Ковалев Антон 15-и лет, поступивший в отделение в начале мая с открытой ЧМТ и повреждением позвоночника, прооперирован и выписан полностью выздоровевшим (хотя до этого неделю находился в коме, поврежден спинномозговой нервный столб — влечет за собой паралич нижних конечностей без каких-либо прогнозов на выздоровление);

— Воронцов Николай 9 лет, поступивший также в начале мая с диагнозом «аппендицит», попутно страдавший ДЦП, выписан полностью выздоровевшим (ДЦП — не может лечиться!).

— Степанова Ирина…

— Болховитина Юлия…

— … .

Всего десять случаев полного выздоровления.

Факты выздоровления от данных болезней, считающихся неизлечимыми, доложены руководству лечебного учреждения, но никаких мер, направленных на выяснение причин происшедшего, а также изучения возможных передовых методов лечения, не предпринято.

Истории болезней сданы в архив. Пояснить случившееся источник не может

Источник Асклепий'.

Бурков дочитал документ до конца и мрачно посмотрел на подчиненного — оперуполномоченного старшего лейтенанта Ершова, молодого сотрудника, работавшего в отделе второй год.

Полковник внимательно оглядел его, оценивая внешний вид — темно-синий костюм, белую рубашку, темный однотонный галстук и черные, начищенные до зеркального блеска туфли. Бурков то ли где-то услышал, то ли прочитал, что грязная обувь ботинки являются признаком безалаберности. После этого, у всех его подчиненных в кабинетах сразу появились обувные щетки, крем и тряпки-бархотки для наведения блеска.

— Вам, Игорь Валентинович (как правило, в «конторе глубинного бурения» сотрудники, включая начальство, общались между собой по имени-отчеству), — выдавил он. — Заняться больше нечем? У вас врачи в курируемых организациях перестали слушать «Голос Америки»? Или морально перестали разлагаться? Солженицына бросили читать? Бродского наизусть не учат? Если вы мне… — полковник запнулся, — всякую чушь стали докладывать! Всякие фантазии собирать начали!

— Юрий Вадимович, — подал голос оперуполномоченный. — Источник, автор сообщения, оперативный псевдоним «Асклепий», работает хирургом свыше 20 лет. По его словам, руководство больницы и врачи, кто владеет данной информацией, не знают, что делать. Буквально руками разводят, не находя каких-либо внятных объяснений. Поэтому даже главврач БСМП принял решение сдать истории болезней пациентов в архив, чтобы лишний раз не рисоваться.

— Товарищ старший лейтенант! — в голосе начальника отдела зазвенели металлические нотки. Ершов вздохнул — раз начальство начало называть по званию, жди проблем.

— Товарищ старший лейтенант, — повторил полковник. — Где здесь вы увидели нашу компетенцию?

Ершов понял, что спорить в данном случае себе дороже, и благоразумно лишь пожал плечами. Дескать, как скажите, так и будет!

— Какая здесь усматривается угроза государственной безопасности? — рыкнул еще раз Бурков. — Здесь признаков ни одного преступления не усматривается!

— Ну, врачи сокрыли факты выздоровления… — неуверенно начал Ершов. — Никому не доложили…

— А они обязаны были, — ехидно поинтересовался полковник, — по каждому выздоровлению пациента докладывать? И следующий вопрос — кому?

Ершов пожал плечами.

— Идите, работайте! — отмахнулся Бурков. Оперуполномоченный потянулся за бумагами, намереваясь их забрать. Но начальник отдела отрицательно качнул головой, мол, оставь, я их еще посмотрю. У него уже нарисовалась идея. Ершов, как положено по Уставу, благо Бурков, как всякий начальник, не служивший в армии, это любил, четко развернулся через левое плечо кругом и, шагнув с левой ноги, вышел.

Бурков еще раз перечитал сообщение. С одной стороны, информация выглядела как фантастика, с другой стороны — зачем-то главврач БСПМ приказал истории сдать в архив и забыть о них. И в данной ситуации полковник увидел возможности оказания влияния на этого самого главного врача, да и на остальных сотрудников тоже. Завербовать, в конце концов!

Но это следовало еще и еще раз тщательно обдумать, проверить, посоветоваться… Он набрал по внутреннему телефону номер начальника ведомственной медсанчасти — кто, как ни начмед может дать грамотную консультацию по видам болезней и при этом сохранить разговор в тайне.

— Это Бурков, — сказал он в трубку, как только услышал ответ. — Добрый день, Петр Юрьевич! Консультация нужна по одному казённому вопросу. Ты на доклад к начальнику Управления когда идти собираешься? Завтра с утра? Зайдешь потом ко мне, ладно?

Глава 4

Снова очевидное невероятное и опять непонятное

Утром меня разбудила maman. Спал я так же как и в больнице — совершенно безо всяких снов, провалился в темноту, как в бездонную пропасть, и вдруг — бац! Утро… Но выспался хорошо. Прямо-таки замечательно.

— Вставай, соня! — растормошила она меня. — Завтрак уже на столе!

Я встал, потянулся и ощутил знакомое чувство голода. Правда, не такого, чтоб живот выворачивало наизнанку, как в больнице, а так, типа, перекусить бы не мешало… желательно побыстрей, конечно…

Не спеша, напялил трико, футболку и прошел на кухню. Плюхнулся на табуретку возле окна. На столе на тарелке меня уже ожидали сосиски с гречневой кашей. Ухватил кусок хлеба, куснул и скривился от внезапной боли в деснах. Вскочил, подбежал к раковине на кухне, выплюнул в ладонь откушенный окровавленный кусок хлеба. Посмотрел… На ладони лежали два выпавших зуба. Два здоровых зуба, которые я вылечил совсем недавно, буквально в конце зимы, выпали вместе с корнями. Черными заплатками выделялись пломбы. Я повернулся к матери, протянул руку, показывая ей лежавший на ладони кусок хлеба вместе с зубами:

— Мам, у меня зубы выпали! Выскочили!

Она осторожно взяла из мешанины с моей ладони один зуб, затем второй, осмотрела:

— Странно, вместе с корнями выпали. Как молочные. А до этого не болели?

Я отрицательно мотнул головой. Нагнулся над мойкой, открыл кран, пуская воду, прополоскал рот. Крови уже почти не было. Я еще набрал воды в рот пару раз, сплюнул. Вроде всё, больше не кровоточило. Но дёсны продолжали ныть.

Я кое-как позавтракал — осторожно, чтобы пища не попала на ранки. Выпил полкружки «советского кофе» — ячменного напитка «Колос», заваренного покруче. Опять прополоскал рот, на этот раз добавив на полстакана воды чайную ложку соды.

«Зубная тема» в нашей семье была наследственной. Maman к 40 годам умудрилась уже заменить аж 6 «родных» зубов на вставные. Отец, насколько я помнил, тоже ходил к протезисту. Чтобы минимизировать мои «зубные потери», родители каждое утро гоняли меня чистить зубы, пока я сам не привык к этой процедуре.

И вот теперь опять нарисовалась эта проблема. Со мной в классе учился Олег Тараскин, у которого два передних зуба были вставными, да к тому же металлическими, железными, блестящими. С младших классов его дразнили то «Зубаном», то «Зубоскалом», то «Грызуном», откровенно издеваясь над ним. Общаться, а тем более дружить с ним, мало, кто изъявлял желание. Девчонки тоже над ним посмеивались. Я мысленно выругался, представляя себя на его месте.

Чуть позже в дверь позвонили. Я сидел у себя в закутке, листая учебник биологии.

— Тоша! — позвала меня maman. — К тебе гости!

В прихожей стояли мои друзья-одноклассники Мишка Савин и Андрюха Комаров. Оба в белых футболках и, что один, что другой, в новеньких не тертых не стиранных еще ни разу джинсах. У Мишки — «Левайс», у Андрюхи — «Вранглеры». Если не знать, ни за что не угадаешь, что штанишки производства фирмы «SamposhiF».

Уже не помню, чья это была идея: моя, Мишкина или Андрюхи?

В городском Доме быта, не свободно, конечно, но часто продавалась джинсовая ткань — настоящий «деним» — и всего по 22 рубля за погонный метр. Мишка был обладателем подольской лицензионной «зингеровской» швейной машинки, на которой его тётка шила раньше себе всякие наряды. Собственно, это она и помогла нам с выкройками фирменных штанов. И наши первые джинсы мы сшили с её помощью.

У Андрея кто-то из родственников работал на складе местной базы вторсырья, куда свозили металлолом, макулатуру и тряпье для последующей отправки на заводы и предприятия по переработке. Периодически мы ходили туда, искали среди тряпья старую джинсу, аккуратно срезали фурнитуру — этикетки, лейблы, пуговицы, заклепки, выпарывали замки-молнии. Потом все эти пуговицы-заклепки осторожно расклепывались, чтобы обрести «вторую жизнь» на новых штанах.

Причем, когда мы разоряли старые джинсы, тщательно фиксировали особенности каждой их модели, начиная от вида швов (тройной у «Монтаны», двойной внутренний у «Ли», внутренний сине-оранжевый у «Левайсов» и т.д.) до рисунка на карманах, количества заклепок и петлей для ремня.

И, надо сказать, что уже третьи самостоятельно сшитые джинсы мало отличались от оригинала. Пробовали шить и юбки. Но уже на продажу. Оказалось, что юбку сшить намного проще, чем джинсы. Правда «навар» оказался не очень большим: 80 рублей на троих минус затраты на ткань. Итого получалось рублей по 8 на брата. Бросили. Впрочем, штаны-«фирму́» для себя шить продолжали.

Вот и сейчас Мишка с Андреем красовались в своих «фирменных» штанах.

— Привет! — я, улыбаясь, подошел к ним, пожал руку сначала одному, потом другому. — Проходите, пацаны! Молодцы, что зашли!

Однако проходить ребята не спешили. Стояли в прихожей, не разуваясь, настороженно смотрели на меня и словно чего-то ждали.

— Тоха! Ты что, перекрасился? — наконец выдавил из себя Андрюха.

Я в ответ сморщил нос, отмахнулся рукой и предложил:

— Пошли на кухню! Там поговорим.

Сначала Мишка, потом и Андрюха сняли кроссовки и босиком направились за мной.

— Чай, кофе? — предложил я.

— У тебя и кофе есть? — скептически отозвался Мишаня, усаживаясь на моё — самое удобное — место возле окна.

— «Колос» покруче заварю, ништяк будет!

— Не, давай чаю, — вздохнул Андрюха. — «Колос» не хочу. Есть печеньки какие-нибудь? Пряники?

Андрей с детства болел сахарным диабетом, поэтому во всяких вкусностях и полезностях, типа, конфет и печенья его дома ограничивали. Вот он и отрывался в гостях. А год назад оторвался так, что потом оказался в больнице. Отмечали моё 14-летие. Две бутылки шампанского, купленного тайком от maman, и распитого на троих в березнячке близ поселка, сделали своё дело. У меня и Мишки всё это ограничилось незначительной утренней головной болью. А Андрюха ночью уехал на «скорой» в детскую эндокринологию. Ох, и влетело мне потом!

Некоторое время после этого Андрюха воздерживался от поедания сладкого. Но потом всё равно постепенно «вошел в раж».

— Фигня! Инсулинчику лишнюю дозу вколю и всё будет «хоккей»! — отвечал он на всякого рода замечания.

Maman тактично помахала ручкой из прихожей:

— Я по магазинам, буду через пару часов!

Хлопнула дверь. Мишаня потянулся ко мне, осторожно провёл рукой по моему «ёжику» на голове:

— Пипец, Антоха, ты изменился! Что с тобой?

— Под грузовик попал… Машина в хлам, водила зону топчет, у меня вот шишка на лбу, — пошутил я.

— Да это мы знаем. Говорили, что вообще ты загнулся там, типа, в коме. А если очнешься, то всю жизнь на коляске будешь рассекать.

— Да я и был в коме, — пожал я плечами. — После операции неделю бревном лежал. А потом отходить начал.

— Смотрю, подрос на постельном режиме, — хохотнул Андрей. — Поправился. В смысле, потолстел. Кормили от пуза?

— Врач сказал, что гипофиз повредили во время аварии, — соврал я. — Из-за этого и все изменения…

— Только, пацаны, — попросил я. — Об этом никому, ладно? А то потом пойдут всякие базары гнилые-нехорошие, типа, мозги повредил, туда-сюда…

Мишка пожал плечами, мол, он и не собирался никому говорить. Андрей выжидающе молчал.

— Ладно, — я разлил чай по бокалам, поставил на стол пакет с пряниками, угадав его желание. — Есть сгущенка. Достать?

— Давай! — у Андрюхи загорелись глаза. Сгущенка в наше время была не то, чтобы дефицитом, но на прилавках не залёживалась. Я вытащил из холодильника открытую банку сгущенного молока, завернутую в целлофановый пакет, развернул. Чтобы молоко не подсыхало, maman всегда заворачивала банку в полиэтиленовый пакет. Андрей сразу пододвинул банку к себе, взял в руки чайную ложечку. Мишка отнесся к сгущенке равнодушно. Только чуть усмехнулся.

— А ты в курсе, кто тебя сбил? — поинтересовался он.

— Не-а, — ответил я. — Maman говорила, что какой-то пьяный на «мамазухе» (самосвал «ЗиЛ-130» Мытищинского машиностроительного завода — прим. авт.).

— Ага, пьяный, — усмехнулся Мишка. — Это Гришка, старший брат Саньки Прохорова. Пьяный был в дымину. «Зилок» в столб, он из кабины вывалился, хотел сбежать, а сам на ногах не стоит. Менты рядом были, его вытащили из кабины, а он на них с заточкой. Ну, и скрутили его, сейчас в КПЗ сидит.

— Теперь его точно посадят, — заключил Андрюха. — У него ж еще «условка» за «хулиганку» висит.

— Посадят, — согласился я. — Maman сказала, что к ней уже кто-то из цыган приходил.

— Санька Прохор сказал, что, если братана посадят, он вас на перо поставит, — буркнул Мишка, опуская глаза. — И тебя, и мать.

М-да. А вот это было уже серьезно.

Цыгане в нашем поселке жили уже лет десять. Сначала они поселились в двух квартирах на первом этаже двухэтажного 16-квартирного шлакоблочного дома «сталинской» постройки. Месяца через три они заняли подъезд, оба этажа, а еще через год и весь дом.

Каждый день ближе к обеду их детишки оккупировали конечную остановку автобуса и клянчили мелочь. Цыганские бабы от 16-и и старше выезжали в город, в основном, на центральный рынок на промысел — «погадать», украсть.

Около полугода назад брат Саньки Прохора Гришка, шебутной, как и вся цыганская шпана, где-то в центре города ввязался в драку, помахал ножом, кого-то даже зацепив. Потом был пойман, опознан и препровожден в КПЗ. Затем получил условный срок с обязательным условием трудоустроиться.

Конечно, если бы драка произошла в нашем поселке, где лет 15 царствовал толстомясый местный участковый майор милиции Дубовицкий, относившийся к цыганам крайне лояльно, может быть, Гришку бы и отмазали. Но в самом городе к этой этнической шпане относились по-другому.

— Ирку Ерёмину помнишь? — буркнул Мишка.

Я вздохнул. С Иркой, которая училась в параллельном классе, год назад произошла темная история. Вечером она с подружкой возвращалась из местного клуба с дискотеки. По дороге к ним пристали три молодых цыгана. Подружка убежала, а Ирка не успела. Утром ее истерзанное тело нашли возле дачного кооператива. В числе подозреваемых был Санька Прохор. Виновных так и не нашли. А Иркиным родителям, которые стали жаловаться во все инстанции, кто-то ночью бросил в окно квартиры бутылку с бензином.

— Как же они достали! — в сердцах бросил я и посмотрел на Мишку. Тот сидел за столом, отхлебывал из бокала чай и молчал.

— Ты что, Миш? — удивился я и догадался. — Ты с Прохором уже успел «пообщаться»?

Он вздохнул и мрачно кивнул.

— Прохор тебя вчера с матерью на остановке срисовал, — сообщил Мишка.

— М-да! — деланно испуганно пожал плечами я. — А я думал, вы меня просто пришли проведать, навестить! А вы вон как…

И шутливо добавил:

— Положь сгуху!

— Нет, нет! — с серьезным видом запротестовал Андрей. — Именно проведать! У тебя ж сгущенка есть!

Мы все засмеялись, включая Мишку. Тут я обратил внимание, что у Андрюха на голове какая-то едва заметная серенькая дымка в районе затылка в полсантиметра толщиной, похожая чем-тона еврейскую «кипу».

— Что это у тебя?

— Где?

— На голове!

Андрей провел ладонью по волосам. Рука свободно прошла сквозь дымку. Та даже не тронулась, не сместилась никуда. Так и осталась.

— Видишь, нет? — поинтересовался я у Мишки, показывая на затылок. — На затылке?

Андрей повернулся к нему спиной, нагнул голову. Мишка пожал плечами:

— Что? Ну, постригся Андрюха вчера покороче. На лето.

Я задумался. Похоже, это видел только я. И почему-то совсем этому не удивился.

— А что, неровно что ли? — Андрей хихикнул. — В нашей парикмахерской за 20 копеек по-другому не постригут!

— Ты как себя чувствуешь? — внезапно спросил я.

— Нормально, — Андрей пожал плечами. — С утра, правда, голова трещала, не выспался. Сейчас вроде ничего. Разве что чуть-чуть побаливает, самую малость.

Неожиданно для самого себя левой рукой я потянулся к его затылку, провел над волосами, наблюдая, как «дымка» втянулась в мою ладонь. Ладонь сразу закололо иголками, как будто я её отлежал. Повинуясь непонятному порыву, я сунул руку под кран на кухне, включил холодную воду. Покалывание сразу же пропало, как будто его смыло водой.

— А сейчас?

Андрей замер, посмотрел на меня, на Мишку и воскликнул:

— Блин! Реально всё прошло. Ну, ты — Хоттабыч! А что там было?

— Да нитка к волосам прилипла, — соврал я и пошутил. — С иголкой. А иголка в мозг зашла.

— Через нитку, волос и иголку можно сглаз навести, — подхватил Мишка.

— Ладно, забей, — буркнул я. — Что там в школе нового?

— Да всё так же, — начал Андрей. — Учёба закончилась. Народ к поездке в лагерь труда и отдыха готовится. Пятая трудовая четверть. В этот раз на четыре недели поедем свеклу полоть, потому как выпускной класс. Из нашего класса из ребят только я да Щеглов не поедем, остаемся отрабатывать в школе. Парты со стульями красить. Из девчонок Майка и Верка остаются. Верку, сам догадываешься, мать к себе в библиотеку заберет, типа, работать, порядок наводить, а за Майку родители приходили просить — они путевку на юг взяли в санаторий.

— А ты, значит, едешь? — поинтересовался я у Мишки.

— А куда деваться? — тот только уныло вздохнул. — В этот раз «закосить» не удалось. А у тебя какие планы?

— Завтра в поликлинику собираюсь. Я ж на больничном. Думаю, мне освобождение должны дать.

Я помолчал, собираясь с мыслями, чем заняться летом в сложившихся условиях.

— Может, в деревню поеду? — неуверенно предположил я и отмахнулся. — Там видно будет!

— А мы себе штаны сшили! — похвастался Андрей. — В Дом быта ткань привезли. Успели взять. Настоящий «деним».

Он встал, крутанулся, оттопырил задницу, демонстрируя карманы. Задрал ногу, показывая швы.

— Ну как? Всё по выкройкам шили, как положено. И заклепки с этикетками подобрали.

— Да вижу. Сразу заметил!

Штаны были сшиты добротно, аккуратно. Строчки прошиты ровно. Прямо даже завидно стало.

— Вдвоём? Сами?

— Практически всё сами, — откликнулся Мишка. — Тетя Лида чуть-чуть помогла. Да и то, в основном, «зингер» настроить, нитки подобрать. Даже молнии сами вшивали.

— Здорово! — согласился я и похвастался. — А я вчера в Центральном универмаге болгарскую «Рилу» взял.

— Покажи! — потребовал Мишка. Андрюха его поддержал.

Я принес джинсы. Мишка развернул их, послюнявил спичку, долго тер ею ткань отвороте штанины. Потом отдал мне штаны обратно и разочарованно протянул:

— Нетрущиеся…

— Нормально! — усмехнулся Андрей. — На дискотеке в темноте никто и не заметит!

И заливисто засмеялся. Вот гад!

— А что тебе твои «райфлы» уже не нравятся?

Буквально месяца за два до аварии для меня мы сшили штаны по лекалам итальянских «Райфл».

— «Райфлы» — это парадно-выходные, — ответил я. — А «Рила» для повседневной носки.

Глава 5

Снова врачи

Наутро в понедельник после завтрака maman, пользуясь тем, что я умывался и чистил зубы в ванной, переодевалась на работу.

— Вот незадача-то! — услышал я её восклицание.

— Что случилось? — я заглянул в комнату и, смутившись, поспешно ретировался на кухню: maman стояла перед зеркалом в одном белье. Неудобно как-то…

— Да я, кажется, поправилась, Антош, — громко пояснила она.

— Ма, тебе это только кажется! — крикнул я с кухни. — У вас, женщин, это общий бзик…

— Я серьезно, Антош! — хмыкнула maman. — Ни лифчик, ни трусы не налезают… Зайди, я в халате.

С maman у меня с детства сложились доверительные дружеские отношения. Я её считал прогрессивно мыслящей женщиной. Мы с ней могли потрепаться, посплетничать, поговорить «по душам» на такие темы, какие порой и с закадычным другом не обсудишь. И она тоже, в свою очередь, могла мне «поплакаться в жилетку». Мы вместе слушали и обсуждали «Битллов» и «Машину времени», спорили о всяких смыслах в стихах Визбора и Окуджавы. Периодически maman таскала меня то в театр, то в консерваторию. Мне совершенно не понравились фильмы Тарковского, но я стоически вытерпел их просмотр в кинотеатре. Она приносила мне «самиздатовскую литературу», типа «Мастера и Маргариты» и «Джин Грина». А я иногда «отыгрывался», приглашая её в кино на фильмы, интересные мне.

Вздохнув, я зашел в комнату. Maman крутилась перед зеркалом в халате, тесно обтягивающем рельеф фигуры.

— Ну? — она повернулась ко мне. — Что скажешь?

— Ма, если честно, — ответил я, — то всё у тебя нормально.

И добавил:

— Поправилась чуток, но в нужных местах!

— Уйди с моих глаз на кухню! — кажется, maman рассердилась. — Не зли меня!

В поликлинику я пошел один. Выстоял часовую очередь в регистратуру, а потом еще час стоял в коридоре у кабинета, пока подошла моя очередь к хирургу.

От скуки (взять какую-нибудь книгу я, увы, не догадался) я стал наблюдать за окружающими, стоявшими сначала в очереди в регистратуру, потом в кабинеты по профилю, высматривая так называемую «серую дымку», аналогичную обнаруженной вчера у Андрея. Но, как ни всматривался, ничего подобного не заметил. Зато пару раз нарвался на вопросительно-укоризненные взгляды и одну реплику от какой-то нервной бабульки «Чего вытаращился, а⁈», после чего поспешно оставил свое занятие.

Врач-хирург, пожилой старик в возрасте за 60, не меньше, тщательно прочел два листа выписки из истории болезни, осмотрел мой шрам на голове, хмыкнул:

— Быстро у тебя всё зажило. Как на собаке.

И заметил:

— Это по молодости.

Расписал рекомендаций на целых полтора листа в карточке, которую вручил мне, и сказал:

— А теперь дуй к невропатологу. Там вроде очередь маленькая, быстро примет.

Очередь действительно оказалась небольшой, всего два человека. Невропатолог, полная тетенька средних лет, в ослепительно белом тщательно отглаженном халате и шапочке-косынке, тоже прочитала выписку, глянула, что написал в карточку хирург, нахмурилась.

— Как себя чувствуешь? Ходить не больно? Ноги, поясница болит? Ноги в коленях не подкашиваются?

Потом постучала меня резиновым молоточком по коленкам, по пяткам, покрутила им перед глазами.

— В общем, побудешь пока дома. В школу не ходить две недели…

— Да у меня и так каникулы, — вставил я. — Мне бы освобождение от отработки. А то в лагерь, в колхоз, отсылают от школы.

— А, это «Алые паруса», — понимающе кивнула врач. — У меня дочка с тобой вместе в школе учится. Только ты постарше её будешь. Ни в какой тебе лагерь нельзя! Я тебе справку выпишу на освобождение от любого физического труда и физкультуры на три месяца. Понял? Тяжести не поднимать, сумки не таскать! Максимум 3 килограмма в руке. Раз в две недели будешь приходить ко мне на осмотр.

— Ура! — пошутил я. — Посуду тоже можно не мыть!

— Стоя нельзя, — не приняла шутку невропатолог. — Только сидя. И старайся поменьше ходить.

Она инструктировала меня еще минут пятнадцать, не забывая всё это записывать на отдельный листок. Потом передала мне:

— Вот это мои рекомендации. Передашь родителям. Понял?

— Ага, спасибо, — я взял листок.

— Не забудь, передай! — повторила она, взяла в руки маленький календарик, посмотрела на мою карточку и сказала. — Так, я к тебе зайду через два дня. С твоими родителями мне надо будет поговорить. Когда они домой после работы приходят?

Я пожал плечами:

— У меня только мать. Отец в разводе, живет отдельно. Мама с работы после пяти вечера приходит.

Невропатолог еще раз посмотрела на календарь, черканула карандашиком:

— Так! Как раз у меня через два дня будет вторая смена. Тем более вы здесь недалеко живете. В общем, зайду обязательно!

— Хорошо…

Немного озадаченный проявлением такой неожиданной заботы я вышел из поликлиники и направился домой.

Вечером за ужином рассказал матери про свои похождения к врачам, про предстоящий визит невропатолога.

— Да пусть заходит! — отмахнулась maman. — У меня тут идейка одна наклёвывается…

— Что за идейка? — сразу взвился я. — Я за любой кипишь, кроме голодовки, разумеется.

Maman улыбнулась моей шутке, протянула руку, чтобы взлохматить мне волосы, как она это делала раньше, но замерла. Только вот лохматить пока было нечего — волосы только-только стали отрастать.

Она отмахнулась, выключая закипевший чайник.

— Ма, я хотел тебе сказать…

Тут раздался звонок в дверь.

— Блин! — в сердцах сказал я. — Ну, как не вовремя!

Глава 6

Без вины виноватый

— Тоша! — приказала maman. — Открой, пожалуйста!

Я прошлепал к двери, отодвинул щеколду, открыл дверь. В дверях стоял невысокий пузатый мужик с красным прямо-таки багровым лицом в мятой сине-серой милицейской форме с черной кожаной папкой в руках. Он хмуро поинтересовался:

— Мать дома?

Ответить я не успел. В прихожую из кухни, вытирая руки полотенцем, выглянула maman:

— Кто пришел?

— Здравствуйте, гражданочка! — милиционер зашел в квартиру, отталкивая меня объемным пузом. Я попятился в комнату, иначе бы мы с ним в коридоре прихожей просто бы не разошлись.

— Участковый инспектор майор милиции Дубовицкий, — буркнул он, пытаясь зайти в комнату. На это раз я упёрся в дверях, перегораживая вход. Он было толкнул меня ладонью в грудь, мол, посторонись. Я не посторонился, не пустил, выдерживая его толчок. И предупреждая его дальнейшие попытки, предупредил:

— Поосторожнее, пожалуйста, товарищ участковый. А то у меня еще рёбра болят.

— Что вам надо, товарищ майор милиции Дубовицкий? — поддержала меня maman ехидным голосом. — Вы по какому вопросу?

Майор нахмурился, сначала подозрительно осмотрел с ног до головы меня, потом уставился взглядом в лицо maman. Та, в свою очередь, настолько наивно и безмятежно улыбнулась ему в ответ, что я невольно фыркнул.

— Побеседовать надо, гражданочка, — буркнул майор. — Вам надо кое-какие бумаги подписать…

— Разуваться вы, конечно, не будете, — утверждающе поинтересовалась maman. — Хотя я только полы помыла.

— Где мы можем побеседовать? — упрямо повторил участковый.

— На кухне, — ответила maman. — Тоша, принеси еще один табурет.

Я притащил третий табурет на кухню. Милиционер сел возле окна на моё место, раскрыл папку, достал из нее несколько листов бумаги, отпечатанных на машинке, взял в руки простенькую шариковую ручку. Maman села рядом. Я — напротив.

Майор положил фуражку на обеденный стол, разложил бумаги в известном одному ему порядке, опять посмотрел на меня. Потом на maman:

— Вам надо подписать заявление на имя начальника УВД области.

Он передал один отпечатанный лист maman и продолжил:

— Это в отношении спровоцированного вашим сыном ДТП. Заявление, что вы согласны на примирение и не имеете претензий к водителю грузовика.

— Фуражку на стол не кладите, пожалуйста, — попросила maman с напускной вежливой улыбкой. — Мы всё-таки на нём обедаем. У нас в прихожей вешалка есть. Антон, будь добр, повесь, пожалуйста, фуражку товарища майора милиции на крючок.

— Хорошо, мамочка! — я тоже демонстративно вежливо взял фуражку, отнес ее в прихожую, повесил на крючок, вернулся. — Можете не благодарить.

Это уже было произнесено в адрес участкового. Он не отреагировал.

Maman взяла в руки лист, прочла его, передала мне и, подняв брови, удивленно спросила:

— Это что получается? Мой сын спровоцировал ДТП? Я вас правильно поняла?

— Ваш сын ехал на велосипеде, нарушая правила дорожного движения, — лениво, с чувством превосходства, объяснил участковый. — Выехал на середину проезжей части, угодил под колеса грузовика. Самый лучший выход для вас — это согласиться на примирение, чтобы прекратить уголовное дело. Ваш сын спровоцировал ДТП, в результате которого водитель, чтобы минимизировать ущерб вашему сыну, был вынужден выехать на тротуар, попал в бетонный столб и разбил казенный автотранспорт. Если дальше пойдет разбирательство, то вам придется возмещать ущерб в виде ремонта автомашины. А он стоит очень дорого.

Он криво усмехнулся, протянул ручку.

— Подписывайте! Сначала вы, потом он.

Maman спокойно передала ему лист бумаги обратно:

— А мне в отделе расследования ДТП в областном ГАИ рассказали совсем другую историю. Водитель находился в нетрезвом состоянии. После наезда на моего сына пытался скрыться. При задержании оказал сопротивление сотрудникам милиции, даже кого-то из них ножом ткнул. Даже дали ознакомиться с показаниями свидетелей. Показали результаты экспертизы. Сейчас же вы мне излагаете совершенно противоположную точку зрения, обвиняя в случившемся моего сына. Кстати, разве преступника выпустили из КПЗ?

Она сделала акцент на слове «преступника». В результате багровая одутловатая физиономия майора потемнела еще больше и приобрела фиолетовый оттенок.

— Гражданочка…

— Я вам не гражданочка! — перебила его maman. — У меня есть фамилия, имя, отчество! Извольте обращаться ко мне по имени-отчеству или по фамилии! И мне непонятно, почему вы вмешиваетесь в процесс расследования уголовного дела, находящегося вне вашей компетенции?

Участковый нахмурился, пожал плечами:

— А что вам не нравится, Нина Павловна? Я вас что, оскорбил? Может, обидел чем-нибудь? Я понимаю, что все родители за своих детей заступаются.

Майор говорил с эдаким показным участием, но в его голосе прямо сквозило ехидство. Дескать, как скажу, так и будет.

— Понимаете, мне здесь в поселке ЧП совсем не нужны, — продолжал он. — Поймите, если дело миром не закончить, то развитие ситуации пойдет по другому пути. Оно вам надо?

— Ну-да, ну-да, — встрял в разговор я. — Вон год назад Ирку Еремину изнасиловали и убили. Весь поселок знает, кто это сделал, а преступников так и не нашли.

Участковый развернулся ко мне и сердито ответил:

— Слышь, мало́й, ты в разговоры взрослых не встревай! Понял?

— А чем он вам помешал? — поддержала меня maman. — В этом деле он самая что ни на есть заинтересованная сторона. Он пострадавший. При этом чуть не погиб.

— Нина Павловна! — проникновенно сказал участковый. — Ну, ведь он не погиб, так ведь? Если мы с вами сейчас этот вопрос не решим, то решать его будут другие люди. И кто знает, как оно обернется.

— Сын у вас — подросток развитый, хулиганистый, — продолжил он. — На дискотеки ходит, покуривает втихаря. Да и винцо потягивает. Что, разве не так?

Я почувствовал, что краснею. Я был просто ошеломлен от такого наглого и, главное, совсем безосновательного вранья. Я никогда в жизни не курил! Насчет спиртного… Ну, выпили мы на мой день рождения шампанского, на Новый год. Ну и всё! А чтобы курить? Да если б мой тренер узнал, мне б в жизни секции не видать!

А участковый продолжал:

— И в школе его соответственно охарактеризовали. Так что, вы, мамаша, повнимательнее за сыночком там приглядывали. Хотя я понимаю, безотцовщина и всё такое…

Я практически потерял дар речи. И maman словно почувствовала моё состояние, обрезала словоизлияния милиционера:

— Мой сын не курит, не пьет, занимается спортом — борьбой самбо. Кстати, занимается у вас, в обществе «Динамо». Знаете, кто у него тренер? Полковник милиции Смирнов Геннадий Николаевич. Странно, что вы этого не знаете.

— И еще, хотелось бы взглянуть на эту характеристику из школы, — продолжила она. — Кто ее вам выдал? Покажите, пожалуйста.

— Я не захватил с собой! — с явной издёвкой улыбнулся участковый.

— Я, пожалуй, завтра в школу схожу, — задумчиво сказала maman.

— Сходите, сходите! — кивнул майор. Он встал.

— Я, пожалуй, тоже пойду, — заявил он. — Очень жаль, что вы не захотели меня понять. Вы понимаете, что в следующий раз к вам не я приду? Не я, а совсем другие люди…

Мы вышли в прихожую вслед за ним. Он снял с крючка фуражку, повернулся ко мне, осклабился:

— Ты это, когда будешь по улице гулять, почаще оглядывайся, самбист недоделанный!

— Засранец! — в бешенстве выдохнул ему в спину я. Интересно, но я вдруг почувствовал, что вместе с выдохом в спину милиционера из меня словно вылетела какая-то незримая субстанция. Как будто я ему в спину плюнул. И вместе с тем мне вдруг сразу стало легче, словно меня покинуло что-то нехорошее.

— Засранец, — повторил я опять едва слышно, практически одними губами. Но maman меня услышала.

— Ага, еще тот засранец! — согласилась она, выглядывая в окно кухни.

— Ушел! — сказала она. — Только как-то странно. Посмотри!

Я присоединился к ней. Майор быстрыми шагами удалялся от подъезда, держа спину неестественно прямо, словно проглотил лом.

Maman скомандовала:

— Собирайся! Мы немедленно едем в Москву!

Глава 7

Москва. В гостях у дяди Славы

Сборы заняли меньше получаса. Я переоделся в новые джинсы, схватил ветровку. Огляделся. В принципе, всё, больше мне ничего не нужно. Немного подумав, я достал фотоаппарат — старенький «ФЭД-2», подаренный мне maman на 14-летие, повесил на плечо. Вытащил из ящика комода и сунул в карман комсомольский билет.

— Бери сумку, пошли! — сказала maman. Она тщательно завесила окна плотными шторами, перекрыла газ, выключила рубильник на электросчетчике.

— Посмотри на площадку! Есть кто-нибудь?

Maman вела себя, как в каком-нибудь детективе. Я поддался её настроению, осторожно выглянул за дверь, готовый немедленно податься назад. Лестничная площадка была пустой.

Мы вышли из подъезда, дошли до остановки. Maman крутила головой, словно высматривая слежку. Я подавленно молчал.

Автобус подошел практически тут же. С учетом вечернего времени пассажиров на остановке было немного.

Только в салоне, когда автобус тронулся, предварительно оглядевшись и не увидев никого из знакомых, maman облегченно вздохнула.

— Что случилось, ма? — спросил я. — Объясни, в конце концов, в чём дело? Куда мы едем? Зачем?

— Я не хочу, чтобы тебя какая-нибудь шпана пырнула ножом в подворотне! — ответила она. — А всё идет к этому. Весь Химик прекрасно знает, кто убил твою одноклассницу…

— Не одноклассницу, — поправил я. — Мы в параллельных классах учились.

— Не важно! — рыкнула maman. — Я вместе с Ольгой Ивановной, — она пояснила, — её мамой, ходила в прокуратуру заявление писать. И в обком партии тоже ходили.

Ого! А я про это и не знал.

— Дело закончилось тем, что все её заявления «спустили» на проверку к нашему участковому. Причем весь поселок прекрасно знает, что эта мразь поборами с цыган занимается и покрывает их! Конечно, в результате никого не нашли. А Алексея, отца Ирины, вечером так избили, что он месяц в больнице лежал. И опять никого не посадили. Хотя все прекрасно знали, кто его так отделал! Поэтому Алексей и Ольга сразу же, как он вышел из больницы, уехали отсюда. Своё здоровье, говорят дороже, а Ирину уже не вернешь!

Maman замолчала, вытирая выступившие слезы. Я смущенно отвернулся.

— Они ко мне приходили, — продолжила она. — Когда ты в больнице лежал. Два мужика и баба. Пришли вроде прощенья просить, мириться, а сами глазами зыркают, высматривают, где что лежит. Баба 200 рублей вытащила, попыталась мне в карман сунуть, а сама расписку подсовывает. А когда я отказалась, верещать начала. Цыган, что постарше, меня за горло ухватил, зашипел, мол, сама в ногах валяться будешь, сама всё отдашь. Второй в комнату прошмыгнул. Хорошо, соседка тётя Маша увидела открытую дверь, зашла.

Maman засмеялась сквозь слёзы. Соседка тётя Маша (это она для maman «тётя», а для меня уже «бабушка») — это круто. Тёте Маше было уже под 70. Несмотря на возраст, старушка отличалась прямо-таки богатырской статью, зычным голосом и неуемным крайне вспыльчивым характером. Всё своё свободное время она проводила на лавочке возле подъезда с «товарками». Кто-то из умельцев им даже соорудил беседку во дворе — чтоб в дождь было где, посиживать. Больше всего тётя Маша не любила шпану и пьяниц. Нетрудно было предположить, чем закончился визит нежданных гостей.

— Она как заорала, что я чуть не описалась, — продолжала рассказывать maman. — А эти порскнули мимо нее вниз по лестнице, как мыши от кота. Одного она, правда, успела приложить по затылку.

Кроме нас двоих, в автобусе сидела какая-то развеселая компания молодых ребят и девушек в стройотрядовских куртках и спортивных костюмах с рюкзаками, палатками и эмалированными вёдрами. Maman, поймав мой взгляд, предположила:

— Студенты в поход собрались?

Я пожал плечами и кивнул, соглашаясь. Компания, кстати, вышла вместе с нами на остановке и направилась, как и мы, к кассам поездов дальнего следования железнодорожного вокзала.

Время было позднее. Из касс работала только одна, на все направления. Студенты покрутились в дверях, развернулись и двинулись к ней. Мы встали в очередь за ними. Их было много, поэтому кто-то из них предложил пропустить нас вперед. Я остался ждать поодаль, сев на скамью в зале ожидания.

Maman вернулась хмурая:

— Взяла билеты на ближайший до Москвы поезд. Плацкарт, боковые места. Пришлось дать кассирше «трёшку». Оказывается, билеты на Москву не продают без паспорта с московской пропиской. Оказывается, введен запрет на въезд в Москву в связи с проведением Олимпиады-80.

— Так она ж через полтора месяца?

Maman пожала плечами.

— Идём на перрон, поезд через полчаса.

* * *

Поезд прибыл в Москву полпятого утра. Дождавшись открытия метро, мы за пятнадцать минут доехали до Новослободской, немного прошлись пешком и уже к шести были у двери квартиры маминого брата и моего дяди Вячеслава Павловича Старыгина. Maman нажала кнопку звонка. Дверь почти сразу же открылась, явив нам высокого жилистого мужика в белой майке-алкоголичке и смешных полосатых пижамных штанах. К моему удивлению, дядя Слава, несмотря на столь ранний час, уже бодрствовал. Увидев нас на пороге, он первым делом спросил:

— Кто умер?

Уже потом я понял, что это был его своеобразный «черный» юмор. «Солдафонский», как говорила maman.

— Доброе утро! — поздоровался он.

— Привет! — ответила maman. — Мы к тебе.

— Ну, заходите, раз пришли! — он посторонился, пропуская нас в квартиру. — Чайник, кстати, вскипел. Есть кофе. Проходите на кухню, позавтракаем.

Первым делом мы, конечно, разулись в прихожей. Она была намного больше, чем у нас: практически целая комната, в которой уместились без труда и вешалка для одежды, и одежный шкаф, тумбочка и даже небольшой диванчик-банкетка. Я повесил ветровку на вешалку. Maman уже скрылась в ванной. Дядя Слава оглядел меня, неожиданно зевнул и сказал:

— Ты подрос! В армию пойдешь, я тебя в десантники пристрою!

— Я тебя тогда пристрою! — maman вышла из ванной. — И отнюдь не в десантники!

Результаты их спора меня не интересовали, и я слинял в ванную. С дядькой мы почти не встречались. Года два назад увиделись в деревне, где жили мои дед и бабушка, родители дяди Славы и maman, соответственно. Я приехал, а через пару дней дядя Слава уехал. Тогда он сунул мне в качестве презента червонец — 10 рублей. На этом наше общение в тот раз и закончилось.

Когда я привел себя в порядок, maman и дядя Слава уже сидели на кухне и завтракали. Maman рассказывала ему про все наши приключения, а дядя Слава только хмурился и молчал. Я присел за стол. Дядька молча пододвинул мне тарелку с двумя сосисками, красную бутылочку кетчупа.

— Ешь!

Maman рассказывала. Я ел. Дядя Слава хмурился. Когда она закончила, дядька встал, ухватил меня за голову, взъерошил волосы, разглядывая шрам.

— М-да, — протянул он. — Реально тебя приложило. Ну, судя по твоему виду, всё обошлось.

Он повернулся к плите, снял с нее чайник, разлил кипяток по бокалам. Достал из холодильника треугольный пакет с молоком.

— Кофе с молоком будете? Сахар, ложки — вот!

Он снова сел за стол, задумался:

— Странно это всё. Вот не понимаю, что, никто этим цыганам у вас рыло начистить не может? Мужиков у вас в Химике не осталось?

— Мужики остались, — ответила maman. — Собирались несколько раз. Ходили на разборки с ними. Чистили, как ты говоришь, рыло. А потом цыгане заявление в милицию. Два раза подряд мужиков судили. Первый раз все отделались условными сроками. А на второй раз двоих реально посадили. Одного на три года, другого на четыре с половиной. Тогда их барону челюсть и какому-то цыганенку ключицу сломали. После этого мужики не связываются. Там ведь как? Участковый от цыган заявления принимает, а вот если кто-то на них пишет, то он их «под сукно».

— Мафия! — поддакнул я.

— Цыгане какие? — поинтересовался дядя Слава. — Христиане или мусульмане?

— Вроде «оглы», — пожал плечами я. — И без нательных крестов, это точно! У них мешочки на шее висят вместо крестов.

— Это мусульмане, — задумчиво сказал дядя Слава. — Честно говоря, Нин, я вот не понимаю, как я могу тебе помочь. Вот, честно, Нин…

Maman внимательно, глаза в глаза посмотрела на дядю Славу и сказала:

— Слав, ты мне должен…

Дядя Слава пожал плечами:

— Да я уж понял, Нин! Ну… — он снова пожал плечами, — думаю! Вот думаю, и никак не придумаю!

Из maman словно вынули какой-то стержень. Плечи у нее опустились, она положила локти на стол, уперлась лицом в ладони. Плечи тихонько затряслись. Похоже, maman беззвучно заплакала.

— Ладно, Нинуль! — дядя Слава встал из-за стола. — Мне на службу пора. Ключи я вам оставляю. Приду вечером после семи. Ждите меня. Хотите, погуляйте по Москве. В музей там, зоопарк. Мавзолей, на Красную площадь, в конце концов, Тоху своди!

Maman подняла заплаканное лицо, с надеждой посмотрела на брата.

— Придумаю что-нибудь! — махнул рукой дядя Слава. — Обязательно придумаю. В общем, ждите.

— Ленка после десяти придёт! — сообщил он из комнаты. — Она в ночную смену сегодня была.

— Тоха! — позвал он меня. Я зашел в комнату. Квартира у дяди Славы была большая. Двухкомнатная и большая. Комната-спальня, где он переодевался, раза в полтора была больше нашей.

— Возьми! — он стоял уже в зеленых форменных брюках с узкими красными лампасинами и оливковой военной рубашке и застегивал сзади на шее галстук. Он пошарил в кармане брюк, достал несколько смятых купюр. Протянул мне одну.

— Конфет там купишь! — он криво хмыкнул. — Или пива. На свой вкус, короче. Вон, какой вымахал.

Ростом я ему почти не уступал.

— Спасибо, — я взял фиолетовую купюру в 25 рублей. «Четвертной». Для меня это было очень роскошно. Мне даже на день рождения столько денег не собирали. Максимум 10 рублей. А тут — 25.

— А Сашка где? — поинтересовался я. У дяди Славы был сын Александр, на два года младше меня. С ним мы в деревне вместе отдыхали почти каждый год.

— В пионерлагерь я его отправил на три недели! — ответил дядька. Он уже оделся — накинул китель с погонами полковника и петлицами с эмблемами войск связи. Уж звания и рода войск я знал на отлично. НВП (начальная военная подготовка) у нас в школе вёл бывший подполковник. А у меня по этому предмету всегда «пятёрка» была.

— Располагайтесь в зале, — сообщил дядя Слава. — Хотите, разложите диван, кресло-кровать, поспите с дороги. Запасные ключи вот.

Он передал маме связку ключей.

— Я от тебя позвоню? — хмуро поинтересовалась maman. — По межгороду?

— Звони! — согласился дядя Слава. — Куда?

— На работу. Мы вчера после визита участкового сразу к тебе поехали. Отгул попрошу. Или за свой счет возьму.

— Звони! А хочешь, я тебе повестку выпишу на три дня?

— А можно так?

— А что ж нельзя-то? Только позвони на завод в отдел кадров и скажи, мол, повестка в мобуправление Министерства обороны в Москву на три дня. Почему, зачем и с какой целью, не говори. Типа, если захотят, пусть обращаются в первый отдел.

Дядя Слава ушел. Как только дверь за ним захлопнулась, я вытащил купюру, которую он презентовал мне, и протянул матери.

— Зачем? — удивилась она.

— Конфет мне купишь! — буркнул я. — Пойдем, еще кофе попьем, а то у меня голова тяжелая.

— У меня тоже голова болит! — пожаловалась maman.

После ночи в плацкартном вагоне на боковых местах пассажирского поезда это было вполне закономерно. Да еще к тому же места оказались в конце вагона возле туалета. Постоянно кто-то ходил мимо, воняло и табаком, и продуктами метаболизма.

Мы с maman даже не стали раскладывать полки. Дремали, сидя за столиком. Поначалу проводница даже окрысилась на нас, требуя деньги за белье. Но потом, видимо, напугавшись нарастающего скандала в вагоне, от нас отстала. Но, видимо, в качестве маленькой мести, под предлогом позднего времени, чай налить нам отказалась.

Я присмотрелся к матери. Точно так же, как тогда у Андрея, у нее над головой клубилось едва заметное серенькое облачко. Только у моего приятеля «дымка» висела над затылком, то у maman оно было над теменной частью головы, ближе ко лбу.

— Здесь болит? — я показал ей на темя.

— Угу, — кивнула она.

— А так? — я медленно провел рукой над головой, наблюдая, как «дымка» втягивается в ладонь, чувствуя знакомое покалывание, переходящее в жжение. Причем, жжение чувствовалось не только по поверхности кожи, но и внутри кисти.

Maman нахмурилась, наклонила голову в одну сторону, в другую, улыбнулась:

— Хм. Вроде прошло… Здорово!

Я её не слушал. Пользуясь ранее полученным опытом, включил воду на кухне и сунул руку под кран. Жжение прошло, словно смытое текущей водой.

Maman внимательно посмотрела на меня. Потом взъерошила мне ёжик волос на голове и воскликнула:

— Смотри-ка! Как у тебя быстро шевелюра растет!

Я пожал плечами:

— Я тебе еще дома сказать хотел, ма…

— Что, Тошка?

— У меня зубы растут…

— Какие зубы? — заинтересовалась maman.

Я открыл рот, пальцем оттянул губу:

— Вот!

И пояснил:

— На месте тех, которые у меня выпали! Может, те тоже молочные были?

Maman нахмурилась. Потом взяла в руки свою сумку, покопалась в ней, вытащила какой-то то ли мешочек, то ли сверточек, развернула и высыпала содержимое на кухонный стол.

— Тош, я тоже ничего не понимаю. Я вчера утром обнаружила, что у меня вставные зубы выскочили. Смотри!

На столе лежали четыре желтых комочка. Я наклонился, пригляделся. Точно. Четыре золотых зуба. Из каждого торчали то ли проволочки, то ли штырьки…

— Я их чуть не проглотила! — заявила maman. — Взяла с собой, думаю, схожу в поликлинику к протезисту после работы. А тут всё закрутилось, завертелось, и я про это благополучно забыла. А сегодня чувствую, десна побаливает. Языком провела, а там что-то царапается. Когда умывалась, в зеркало глянулась, а там зуб лезет! Представляешь? И тут у тебя тоже… С ума можно сойти!

Maman плюхнулась на стул, подперла подбородок кулаком, жалобно сказала:

— Тош, ведь так не бывает… А? И с головой тоже… Тош?

— Ма, ну, а я откуда знаю? — ответил я. Потом вдруг вспомнил их диалог и поинтересовался:

— Ма, а сколько тебе дядя Слава должен?

Maman нахмурилась, помялась, видимо размышляя, говорить или нет. Наконец всё-таки ответила:

— Дядя Слава в Академию Генерального штаба поступал. А его принимать не хотели. Егор Дмитриевич, твой дед с отцовской стороны, в плену был. А потом после войны еще год в лагере сидел. Так вот дяде Славе кадровики сказали, что я, как его сестра, должна развестись с мужем. После этого и моя мать, и отец, и дядя Слава нас с твоим отцом долго уговаривали, мол, разведитесь фиктивно, будете жить в гражданском браке и всё такое. Меня-то они уговорили. А вот твой отец отказался наотрез. Сказал, что если мы разведемся, то по-настоящему и навсегда. Он меня с тобой очень сильно любил. Вот так и получилось, Славка в Академию поступил, а мы с тобой вдвоем остались…

Она всхлипнула, прижалась ко мне.

— Видишь, сынок, как получилось? Деда Гошу потом-то реабилитировали, все ордена и медали вернули, а всё равно, как клеймо осталось — «в плену был».

— Ты мне об этом никогда не говорила, — угрюмо сказал я. Мне стало обидно.

— Не вздумай кому-нибудь об этом рассказать! — взвилась maman. — Понял?

И добавила:

— Я всё равно твоего папку люблю… Только поздно. Обидела я его…

Я обнял maman, прижал к себе.

— Всё будет хорошо…

Она снова уткнулась ко мне в плечо. Всхлипнула пару раз, вызывая у меня странное чувство теплоты, смешанной с обидой и жалостью. Обидно было за отца: он приходил ко мне, а я его избегал. А он всё равно приходил…

Maman отстранилась, утёрла слезы и четко, подчеркивая каждое слово, произнесла:

— Никому никогда об этом не говори!

— А сейчас дядя Слава где служит? — спросил я. Maman нехотя ответила:

— В Генштабе он служит. На секретной работе. Понятно? Поэтому и говорить об этом ни с кем нельзя.

Через пару часов пришла жена дяди Славы тётя Лена, которая работала врачом в какой-то больнице.

После приветствий, обнимашек и прочего, женщины закрылись на кухне, а я улёгся на диван в зале и задремал. Ближе к обеду меня подняла maman.

— Собирайся! Пойдем погуляем.

— Куда?

— По Москве побродим, может, в музей сходим…

Однако по музеям нам пройтись не удалось. Мы пришли на Красную площадь, постояли минут десять в километровой очереди в мавзолей, и, не дождавшись, «случайно» заглянули в ГУМ.

Из универмага мы вышли только к вечеру. Мне удалось выпросить у maman белый батник-рубашку «Duncan» индийского производства аж за 21 рубль. А вот maman затарилась себе всерьез — от югославских сапог и гэдээровских босоножек (за которыми я в очереди простоял по времени дольше, чем в мавзолей) до всяких «тряпок», типа, платьев, блуз и вроде как белья. Пока я исправно стоял в очередях, maman носилась из одного отдела в другой. В общем, когда мы вернулись к дяде Славе, на часах уже было половина девятого вечера.

— Завтра в музей сходим, — с чуточку виноватой интонацией пообещала maman. — Ты куда хочешь?

Хотел я сказать «на Красную площадь», но сдержался.

— Завтра видно будет! — махнул рукой.

Дядя Слава встретил нас в веселом настроении.

— Ну, что, путешественники, нагулялись?

Потом увидел наши сумки и свёртки и засмеялся:

— Вижу, прибарахлились неслабо! Время зря не теряли.

Maman засмущалась, кажется, даже покраснела:

— Да просто я поправилась в последнее время. А тут возможность появилась…

За ужином дядя Слава сообщил:

— Решил я вашу проблему. Пока теоретически. Завтра будем решать на практике. Нужен адрес дома, где проживает вся эта шантрапа. Они ж общиной живут, правильно? Сколько там, говоришь, призывной молодёжи? Ребят в возрасте от 18 до 27 лет?…

— Кстати, на работу звонила? — дядька протянул матери серый лист бумаги. — Вот тебе повестка на три дня. Кто будет лезть с вопросами, пусть обращаются по телефону за разъяснениями. Номер на повестке указан. Сама ничего не объясняй, типа, подписку давала. Ясно?

Глава 8

Очевидное-невероятное с точки зрения госбезопасности. Кабинет начальника 5-го отдела Управление КГБ СССР по Переяславской области

— Приветствую, Юрий Вадимович! — в кабинет полковника Буркова заглянул невысокий пожилой полковник медицинских войск — начальник ведомственной медсанчасти. — Разрешите войти?

— Здравия желаю, Петр Юрьевич! — Бурков встал из-за стола, прошел навстречу, протянул руку. — Заходи, заходи. Как ваше ничего?

Начмед сел за приставной стол, усмехнулся, ответил, поддерживая нехитрую шутку:

— А так и есть — ничего! Всё нормально. А у вас?

— Тоже неплохо, — Бурков уселся напротив начмеда. — Ваша консультация нужна, Пётр Юрьевич. Вопрос очень непростой, насквозь непонятный.

— Разумеется, чем смогу, помогу! — отозвался начмед и опять пошутил. — Только спирт не дам. Спирт у нас в дефиците!

— Ну, спирт мы сами достанем. У нас свои заначки имеются. Можем даже поделиться. Может, чаю?

— Да нет, спасибо. Не хочется.

Бурков вытащил из красной лидериновой папки с грозной надписью справа вверху «Совершенно секретно» несколько листов бумаги, отпечатанных на машинке, протянул начмеду:

— Посмотри, Петр Юрьевич! Нужна твоя профессиональная оценка. О секретности не говорю…

— Я понимаю, — Петр Юрьевич вытащил из внутреннего кармана кителя футляр с очками, открыл его, нацепил очки на нос, вчитался. Минут пять он внимательно читал документ, потом отложил его, усмехнулся:

— Такого быть не может! Упомянутые заболевания, в том числе врожденные, не могут быть излечены. Кто-то вас водит за нос! Либо чья-то глупая и совершенно непрофессиональная дурацкая шутка.

— Петр Юрьевич! А может быть, — Бурков многозначительно покрутил пальцами в воздухе, — с помощью каких-то заграничных лекарств… Может, есть способы лечения этих заболеваний за границей, а у нас пока не применяются?

— Юрий Вадимович! — укоризненно ответил начмед. — ДЦП не лечится! Никакими способами, никакими лекарствами! Человек с врожденным диабетом хорошо, если доживет до 30 лет! Кто вам эту ерунду сообщил?

Бурков поморщился:

— Оперативный источник, врач со значительным стажем работы.

Начмед развел руками:

— Ну, может, ошибка какая-то? Неправильная диагностика? Либо… Да нет, это просто чудеса какие-то! Так быть не может. Не может!

Он замолчал.

— А если может? — настаивал Бурков.

— Юрий Вадимович, — сказал начмед. — Запросите карточки всех упомянутых здесь больных из медицинских учреждений по местам жительства, где у них впервые были диагностированы заболевания, где онипроходили лечение. Запросите истории болезней из архива БСМП. Через облздравотдел это вам будет сделать несложно. Принесите мне, и я вам на пальцах всё объясню.

— Договорились! — Бурков встал, показывая, что беседа закончена. — Через неделю я вам предоставлю все документы. Большое спасибо, Петр Юрьевич! Только еще раз напоминаю…

— Юрий Вадимович! — укоризненно ответил начмед. — Я в органах безопасности с 1954 года работаю… Могли бы и не напоминать.

Бурков проводил начмеда до двери, вернулся и, не садясь на место, взял трубку телефона внутренней связи:

— Ершов, зайди ко мне!

Через пару минут у него в кабинете стоял давешний оперативный сотрудник старший лейтенант Ершов. В отличие от начмеда оперативный состав всегда ходил только в штатском — в костюме и обязательно в галстуке. Форму одевали только на дежурство, строевой смотр и торжественные собрания. Причем, на торжественные собрания приходили в парадной форме, особенно это касалось тех, кого награждали.

Бурков бросил взгляд на старлея, чуть-чуть задержавшись на его обуви. Черные туфли сияли.

— Садись! Записывай!

Оперативник сел за приставной стол, открыл рабочую тетрадь, взял авторучку.

— Первое, — стал диктовать полковник. — Запросить истории болезней всех фигурантов из лечебных учреждений по месту жительства. Понял? Запрашивать будешь через областной отдел здравоохранения.

— Как мотивировать? Под каким предлогом? — поинтересовался Ершов.

— По маме мотивировать! — жестко отрезал Бурков. — Если хочешь, можешь, по папе. Мы перед этими чиновниками отчитываться должны? Срок исполнения запроса — 5 дней со дня получения. Не больше.

— Второе. Из архива БСМП запросить истории болезней тех же фигурантов. Срок исполнения тоже 5 дней.

— Третье, — продолжил начальник отдела. — По местам жительства фигурантов, включая врачей, собрать характеризующие данные на всех. Опросить соседей, учителей в школах. Понятно?

— Так точно! — отозвался Ершов. В отделе все прекрасно знали, что сам Бурков в армии не служил даже срочную, но любил, когда к нему обращались по-армейски (особенно после получения звания «полковник») и по-армейски отвечали, тянулись, а порой даже щелкали каблуками. Льстило это ему.

— Соответственно, доклад о выполненных мероприятиях по их исполнении, — подытожил полковник. — При получении оперативно-значимой информации докладывать немедленно.

— Есть! — Ершов поднялся, вытянулся. — Разрешите идти?

Бурков благосклонно кивнул:

— Идите!

Глава 9

Возвращение

Домой мы вернулись в пятницу тоже на поезде. На этот раз ехали с относительным комфортом, хоть и плацкартой, но в середине вагона и на нижних полках.

После прибытия удачно сели в рейсовый автобус. Благо общественный транспорт ходил, что называется, от места до места — от вокзала до родного поселка мимо предприятия, где трудилась maman. Поэтому она вышла, чтоб заскочить на работу, а меня с сумками и пакетами отправила домой.

— А то вдруг меня уже уволили, а я и не знаю? — пошутила она. Сумок было три, пакетов два. Поначалу они мне показались не такими уж и тяжелыми. Однако, пока я их дотащил от остановки до дома, стали уж совсем неподъемными.

Возле подъезда стояла соседка тётя Маша. Она с интересом оглядела меня и сумки, иронически хмыкнула.

— Приехал? — ответила она на моё «здрасьте». — Нагулялся? А к твоим друзьям цыганам военные приезжали. При оружии, на трех машинах!

Я от удивления даже замер, хотел было переспросить, но тётя Маша, сообщив новость, уже отвернулась, потеряв ко мне всякий интерес, продолжая о чём-то сплетничать со своей соседкой.

Между косяком и дверью белела свернутая бумажка. Я вытащил ее, не разворачивая сунул в карман, открыл дверь, вошел и с наслаждением поставил тяжеленные сумки в прихожей.

Разулся, по одной перетащил сумки на кухню и, как был в одежде, так и упал на софу. Потом вспомнил про бумажку в двери. Оказалось, что пока нас не было, к нам заходила невропатолог из поликлиники. И написала, что зайдет в пятницу, после семи вечера. То есть, сегодня.

Maman пришла, когда я уже разложил содержимое сумок по местам: продукты, вроде колбасы и сосисок, в холодильник, одежду, которую купила она себе, на её диван, свой батник «Duncan» на плечики-вешалку и в гардероб. Maman сходу, прямо у порога заявила:

— Завтра в деревню поедем! Мне два дня отгула дали.

Я протянул ей записку. Она прочитала, кивнула:

— Чайник поставь! Чаю хочется. Да и врач подойдет, надо угостить.

Врач пришла минут через 15 после того, как вскипел чайник. Maman сразу же уединилась с ней на кухне, а меня вытурила в комнату. Сначала у меня появилась крамольная мысль подслушать, о чём они там секретничают. Но потом я махнул рукой, взял в руки книжку, прилег к себе на диванчик.

Скрипнула дверь кухни, потом раздались приглушенные голоса в прихожей — врач уходила, прощалась. Потом хлопнула входная дверь. Maman зашла в комнату, посмотрела на меня, лежащего на диванчике, и язвительно заметила:

— Ну, в общем, ты теперь всё время сидишь дома. А на улицу выходишь только под моим пристальным наблюдением. Понял?

— И посуду мыть нельзя, — довольно улыбнулся я в ответ. — Уборку тоже нельзя. Потому, как могу физически перетрудиться и устать, что немедленно отрицательно скажется на моём здоровье!

— Ой-ёй-ёй! — засмеялась maman. — Посуду помыл и сразу перетрудился! Иди уж, погуляй, а то только что и делаешь, что лежишь с книжкой.

— Может, тебя в деревне оставить на месяц-другой? — чуть позже задумчиво предложила она. — Там и воздух чище, и природа. Отдохнешь, накупаешься, позагораешь. И бабка тебя там откормит…

— Ага, — согласился я. — Как поросенка. На завтрак пшёнка на молоке, на обед молочный кулеш, на ужин молоко с пирогами. Не жизнь, а молочная сказка!

— Ну, так деревня же! — пожала плечами maman. — У бабушки сейчас две коровы. Может, поживёшь у них, а, Тош? Поможешь бабке с дедом. И мне поспокойней будет.

Главной причиной необходимости пожить в деревне, конечно, было другое. И maman, и я это прекрасно понимали, но озвучивать не стали.

— Да, конечно, съезжу, — согласился я. — Месячишко поживу. Но больше не выдержу, и не проси!

— Ну, и отлично! — обрадовалась maman. — Может, тогда завтра и уедем? Не на два дня, а на месяц?

Я пожал плечами. В принципе, можно было и так. Неотложных дел у меня не было. Книги в библиотеку все сдал. В школу справку и maman занесет.

— Ма, сегодня в клубе «Похищение Савойи», — сообщил я. — Я схожу?

— Сеанс когда?

— Ну, теперь вечерний в 20.00, — ответил я. — Через сорок минут. Я пойду? А то опоздаю.

— Иди! — улыбнулась maman. — Только аккуратней там, ладно?

Я по-быстрому собрался, сунул в карман новых джинсов три рубля, оставшиеся от поездки в столицу, и выскочил на улицу — поспешно, пока maman не передумала: время-то позднее, а кино так вообще закончится около 10 вечера…

Глава 10

Кино, вино, «домино»

По дороге в клуб с нехитрым названием «Химик», что возле стадиона «Советский химик», я заскочил к Мишке Савину. Мишкакино любил и старался не пропускать ни одного интересного фильма, которые крутили в клубе.

Его отец, едва я поздоровался, сходу сообщил, что Михаил вместе с Андреем уже ушли и, конечно же, в клуб на «Савойю».

— Давай, дуй быстрей, а то не успеешь! — посоветовал он мне.

Клуб представлял собой большое трехэтажное здание сталинской постройки в стиле неоклассицизма. Высокое крыльцо, шесть колонн, подпирающих козырёк с гербом РСФСР по центру. И, разумеется, гипсовые барельефы узоров в виде листочков-цветочков-звездочек.

На площадке возле клуба, как всегда перед киносеансом, толпился разношерстный народ от школьников до старичков-пенсионеров. В вестибюле, где находилось одинокое окошечко кассы, вообще было не протиснуться. Очередь вилась по всему помещению, как удав вокруг добычи. На моё счастье в этой огромной очереди почти возле окошка кассы стояли Мишка с Андрюхой.

— Мне один возьми, — показал я им один палец.

— Гони полтинник! — отозвался Мишка. Билет на вечерний сеанс стоил 50 копеек.

— Потом отдам, — сказал я. Прорваться поближе к ним было просто нереально. Очередь заворчала. Народ занервничал: желающих пролезть к кассе, минуя очередь, всегда было с избытком.

Мишка махнул рукой, показывая, мол, отойди, возьму, не беспокойся, не зли народ. Я отошел. Минут через пятнадцать, когда уже прозвенел второй звонок, друзья подошли ко мне. Мишка протянул мне билет и с суровым выражением лица повторил:

— Гони полтинник!

— Сдачу давай! — в тон ему сказал я, протягивая рубль. Мы оба почти одновременно засмеялись. Мишка пошарил в кармане и достал несколько монеток:

— На, держи, алчный!

— Кто бы говорил!

Прорвавшись через толпу в вестибюле, мы пересекли фойе и зашли в зрительный зал. По дороге, естественно, встретили знакомых: и ребят,и девчонок из моей школы и даже моего класса. С кем-то мы поздоровались, кому-то просто кивнули на ходу. Я даже успел помахать рукой своей однокласснице белокурой длинноногой Ленке по прозвищу «Жазиль», первой красавице школы, в которую, кроме меня, была, кажется, влюблена половина ребят из класса. Она удивленно окинула меня взглядом, потом осторожно медленно кивнула в ответ.

А я вдруг поймал себя на мысли, что сейчас достаточно спокойно о ней думаю и совсем не испытываю ни малейшего желания «сворачивать горы», «доставать с неба звезды» и совершать прочие всякие глупости…

Глупости? Как говорила Алиса из Страны чудес, «всё страньше и страньше» становится. А ведь раньше… Раньше меня бросало в дрожь от одной мысли о ней, а её улыбка мгновенно делала меня самым счастливым человеком на свете.

Заметив, что я замешкался, Мишка толкнул меня в спину, добавляя ускорения.

На местах, указанных в купленных нами билетах, уже кто-то уселся раньше нас. Три смутно знакомых (ну, наш Химик все-таки не такой уж и большой поселок) парня-волосатика маргинально-хулиганистой наружности постарше года на 2–3 максимум, предложили нам поискать себе другие места. Техника отработанная и достаточно известная: приобрести дешевые, копеек по 15, билеты на первый-второй ряд, а сесть на дорогие места в середине зала. Иногда прокатывало, благо, как говорится, наглость — второе счастье.

— Это наши места! — упрямо повторил Андрей.

— Найдите себе другие! — начал было один. — Спереди всё свободно!

— Парни, пересядьте, пожалуйста! — попросил я.

— Тебе сказали, вали отсюда! — привстал самый здоровый, в котором я узнал старшего брата своего бывшего одноклассника Демьянова Юрия. Его брательник, мой одноклассник Колька тоже всё время строил из себя эдакого блатного, ушел из школы после 8-го класса в техникум. От Юрки ощутимо воняло свежим ядрёным перегаром.

Сзади них кто-то сделал им замечание. Демьян-старший развернулся с намерением дать отпор. Но тут против них выступила еще одна женщина, а потом и ещё одна. Юрка, естественно, заткнулся. Связываться со скандальными женщинами, да еще и при полном зале, когда фильм вот-вот начнется, было себе дороже.

Наши места освободили, Демьян-старший пробурчал что-то невразумительное, типа, мол, встретимся, поговорим после киносеанса и т.д.

— Слышал, что вчера утром в поселке случилось? — зашептал мне в ухо Мишка, как только мы уселись. — Какой замес был?

— Откуда? — удивился я. — Я в Москву с maman ездил! На консультацию в реабилитационный центр, — зачем-то соврал я. — А что?

— Утром в поселок три «Камаза» с десантниками приехали. Оцепили цыганские дома, устроили шмон.

— Нифига себе! — опять удивился я.

— Всех мужиков-цыган поголовно собрали, загрузили и увезли, — увлеченно рассказал Мишка. — Барона ихнего, дядьку Штефана, тоже прихватили. Говорят, у него обрез нашли. И тётку Лалу, помнишь её? Мать Саньки Прохора. Её тоже забрали. Она выступать начала, с кулаками на солдатиков полезла. Её и скрутили, наручники надели, а в рот кляп вставили. Сам видел!

— М-да, — озадаченно ответил я. — У вас тут и веселье без меня.

— Ты прикинь, — опять зашептал Мишка. — На остановке и возле пивнушки теперь тишина и благолепие. Никого нет. Даже пацанва ихняя на улицу не выходит!

— Тише вы! — приструнили сзади. — Заткнитесь, а то выведем вас на улицу!

Мишка притих.

Фильм продолжался больше полутора часов. А когда закончился, на улице совсем уже стемнело. Выход из зала был один — в парк на стадион. Фонарей там, конечно, и в помине не было.

Мы дождались, когда схлынет основная масса зрителей, чтобы не толкаться в темноте, где и днём-то ноги расшибешь, а уж сейчас и подавно.

— Я завтра в деревню поеду, — сообщил я. — Maman сама хочет в школу сходить, с класснухой пообщаться, заодно и справку отнесет.

— Чёй-то она у тебя вдруг? — хмыкнул Андрюха. — А не ты?

— Да я не хочу идти сам, — пояснил я. — Класснуха же мне мозг выгрызет. Ей же пофиг, есть освобождение, нет… Заставит парты красить, полы драить, стены мыть по всей школе… Неохота. Да и что я там забыл?

— А с братвой пообщаться? — съязвил Андрюха.

— Эй, мальчики! — раздался язвительный голос из темноты. — Куда спешите-то? А за базар ответить?

Всё-таки эта быдловатая троица во главе с Демьяном-старшим нас решила дождаться. К ним еще присоединился наш бывший одноклассник Колька, он же Демьян-младший.

Убегать было стрёмно. Мы остановились, но подходить не стали.

— В чем дело, мужики? — Андрюха вышел вперед. — Какие претензии?

— О! — слегка пьяный Демьян-старший, рисуясь, повернулся к приятелям. — Уже базар за претензии пошел! А в зале мы такие смелые были…

Семейка Демьяновых отличалась ярко выраженным уголовным душком. Отец в очередной раз «мотал» на зоне очередной срок то ли за грабёж, то ли за разбой. Старший брат Юрий или, как его звали, Юрец, уже успел пару раз отметиться в ИВСе. Его даже как-то видели среди других «пятнадцатисуточников», подметающих улицы в городе под надзором двух патрульных милиционеров. Впрочем, ума ему это не прибавило. Младший Николай, он же Колян, наш одноклассник, после восьмого класса перевелся в строительный техникум, пока на этой стезе особо не отметился, но в школе, когда с нами учился, вел себя вызывающе.

Демьян-старший повернулся и внезапным боковым ударом с правой врезал кулаком Андрюхе по лицу. Андрей этого не ожидал, не успел отреагировать, и его просто снесло.

Я стоял за его спиной, поэтому следующим ударом Демьян рассчитывал, наверное, свалить и меня. Во всяком случае следующий боковой, уже с левой, летел мне в скулу.

Мышцы сработали рефлекторно.

Вообще-то я с 4-го класса занимался борьбой самбо в спортзале общества «Динамо». Каждый год, с сентября по май по 3 раза в неделю. Особых успехов я, увы, не достиг. 3 раза за эти 6 лет ездил на соревнования. На них выиграл аж 4 (!) схватки, получив 1-й юношеский разряд. Ну, не хватало у меня силенок, честно говоря. Я и подтягивался еле-еле 8 раз. Зато за 6 лет всю технику этих приёмов-бросков-подсечек-подножек-рывков изучил весьма досконально. Конечно, приёмам из боевого самбо нас наш тренер не обучал, но подсматривать, как тренируются милиционеры из числа сотрудников УВД, он нам не мешал. Многие из нас охотно оставались в зале в качестве зрителей, когда к нашему тренеру на занятия в спортзал приходили милиционеры.

Как мне удалось поймать кулак Демьяна, честно говоря, я сам не понял. Но поймал. Правой рукой. И ловко ухватил за кисть. Помогая себе при этом и левой, повернул кисть вправо против часовой, заваливая противника на спину. Юрец потерял равновесие, чему способствовала и принятая им неслабая доля алкоголя, упал. Я же выкрутил ему руку до упора, согнув её в локте. Казалось, еще чуть-чуть и кости хрустнут. Демьян-старший громко взвыл:

— Больно, сука, отпусти! Отпусти, гад!

Лежачего бить нехорошо, но я всё равно не удержался и врезал ему по рёбрам ногой, отчего тот заорал еще сильнее.

— Вот козёл! — вырвалось у меня. — Засранец, блин!

— Урод! — поддержал меня Мишка. Он встал справа от меня, сжимая кулаки и изображая нечто вроде боксерской стойки, предупреждая возможную атаку со стороны демьяновых дружков. Те проявили благоразумие и вмешиваться не собирались.

Я пнул Демьяна по ребрам еще раз и отпустил его руку. Юрец вдруг с шумом выпустил газы, испортив воздух, ухватился обоими руками за пах и скорчился в позе эмбриона.

Я поймал вдруг себя на мысли, что сейчас мой организм словил то же самое ощущение, что и при визите участкового. Точнее, во время его ухода. Как будто моё тело покинуло какое-то то ли напряжение. Как будто по рукам в направление Демьяна прошла какая-то волна. И на секунду возникло чувство непонятного облегчения.

Я сделал шаг назад, едва не сбив с ног поднимающегося Андрюху.

— Ты что, Юрок? — сморщив нос, поинтересовался его брат Николай. — Обосрался, что ли?

— Фу! — подал голос кто-то из дружков Демьяна. — Это зашквар, пацаны!

Мы отошли подальше, задерживая дыхание и демонстративно зажимая носы. Уж больно сильно испортил атмосферу Юрок. Он внезапно вдруг вскочил, одной рукой держась за пах, другой за задницу, и рванулся куда-то в темноту. Его дружки потоптались на месте, Колян взглянул на меня (а мой рот помимо моей воли распирала улыбка), хотел что-то сказать, но потом махнул рукой. И они ушли, причем совсем в другую сторону, чем их теперь уже бывший авторитет.

— Пошли, кровянку замоем, — предложил Мишка.

Мы развернулись и побрели к центральному входу в клуб. Андрюха задрал голову, пытаясь унять текущую из носа кровь, зажал пальцами ноздри.

На наше счастье закрыть клуб еще не успели. В вестибюле одиноко горел светильник дежурного освещения.

Мы прошли в мужской туалет. В общем зале, где размещались писсуары с унитазами, курили и о чём-то разговаривали два молодых незнакомых парня. На подоконнике стояла полупустая бутылка портвейна. Увидев нас, они замолчали.

Мы остались в умывальной, где находились три железные раковины с потрескавшейся от времени белой краской и единственным целым зеркалом.

Андрей низко склонился над раковиной, включил воду, подставляя нос под холодную струю. Я и Мишка встали рядом по бокам. Кровь вроде бы остановилась. Андрей умылся, посмотрел в зеркало, присвистнул и с чувством выругался. Кроме разбитого, распухшего носа у него на левой скуле наливался чернотой большой кровоподтек — куда пришелся основной боковой удар кулака Демьяна-старшего.

— Сходили кино посмотреть! Теперь меня родаки месяц из дома не выпустят!

В полусумраке клубного мужского сортира зреющий фингал выглядел совсем уж страшно. Андрей крутанул головой, плеснул в лицо водой еще. Я прищурился, разглядывая скулу. Кровоподтек окружала едва заметная красноватая дымка. Дымка! Я сразу же подумал о схожести ситуации с тогдашней головной болью. Там ведь тоже была дымка. Только другого цвета.

— Замри! — приказал я, протягивая руку к лицу одноклассника. Ладонь сразу то ли укололо, то ли обожгло тысячью иголочек. Я отдернул руку, сунул её под струю воды, чтобы остудить. Стряхнул воду, вытер кисть об штаны. Снова поднес руку к лицу. Невидимые иголки снова впились в ладонь.

— Фигасе, — хмыкнул Андрюха. — Уже и не болит почти…

Я снова погрузил руку в струю, смывая неприятные ощущения.

— Глянь! — заинтересовался один из курильщиков, отставляя уже пустую винную бутылку на пол возле кабинки. — Что пацаны творят!

Мишка потянул меня и Андрея за рукава:

— Пошли, пошли!

На выходе из клуба он бросил:

— Бежим!

Мы с Андреем рванули за ним в темноту стадионного парка. Пробежав между деревьев метров пятьдесят Мишка остановился.

— Ты куда намылился? — отдышавшись спросил Андрей.

— Ты видел, как на нас эти смотрели, которые портвешком разминались? — хихикнул Мишка. — Да у них глаза по полтиннику были. А один чуть сигаретой не подавился!

Он повернулся ко мне:

— Ну, ты, Тоха, даёшь! Прям реально Хоттабыч какой-то! Кстати, — Мишка обратился к Андрею. — Фингал-то у тебя рассосался!

— Да я видел, — отозвался Андрей, еще раз пощупав рукой щеку. — Заценил уже!

— Мужики, — подал голос я. — Только, плиз, об этом никому, ладно? А то у меня предчувствие какое-то нехорошее. Ну его нафиг! Чем меньше народу знает, тем оно лучше и безопаснее.

— Меня терзают смутные сомнения… — передразнил Мишка.

— Да не вопрос, — сказал Андрей. — Ладно, погнали домой.

Домой мы пошли другим путем, почти по молодому Ленину с одноименной картины Белоусова. Не мимо центрального входа в клуб, где тусовалась всякая пьяная гопота, а через калитку напротив нашей школы. Лишних 15 минут, зато без всяких приключений и нежелательных встреч. На улицах поселка, кстати, было как-то непривычно пустынно. Вообще никого: ни влюбленных парочек, ни заблудившихся алкашей.

У подъезда мишкиного дома мы остановились. Мишка достал мятую пачку болгарских «Родопи», протянул мне. Я отрицательно качнул головой:

— Не хочется… — поймав себя на мысли, что раньше я ведь покуривал. Не часто, но иногда, исключительно за компанию с Мишкой. Сейчас же дышать табачным дымом не было никакого желания.

— Как хочешь, — Мишка прикурил, затянулся, спрятал пачку. — Посидим пять минут?

— Посидим!

Мы перешли на детскую площадку, сели на лавочку под раскидистой липой. От посторонних взглядов нас скрывали густые ветки, спускавшиеся чуть ли не до земли. Днём детвора любила здесь строить шалаши.

— Ну, и что это было? — поинтересовался Мишка. — Рассказывай, давай! Колись!

— Что? — уточнил я. — Что тебе рассказать?

— Ну, во-первых, как ты ухитрился завалить Демьяна? — хмыкнул Мишка, пуская дым кольцами. — Ты ж сроду ни с кем никогда не дрался…

— Не знаю, — пожал я плечами. — Я ж его и не бил совсем. На приём взял. Чисто инстинктивно. Сам же видел!

— А что ты там у Андрюхи наколдовал? Синяк на глазах сошел!

— Честно скажу, — медленно выдохнул я. — Сам не знаю, как это получается. После аварии обнаружилось. Только, чтоб никому…

Мишка кивнул, соглашаясь, затянулся в очередной раз.

— А что еще можешь?

— Да не знаю я! — я вскочил. — Оно само как-то выходит! Хочешь, у тебя уши вырастут?

Мишка шутку не понял, отодвинулся подальше:

— Ну тебя нафиг с твоими приколами!

— А вообще интересно, — мечтательно произнес Андрей. — Если вот так лечить — без лекарств, одной только силой мысли. И все болезни — рак, туберкулёз, инфаркты… Вот было бы здорово!

— Хватит фантазировать, — буркнул я. — И вообще, пора на горшок и в койку. Я завтра с утра в деревню еду. Вставать рано.

Мишка встал, бросил окурок под ноги, затоптал его. Мы по очереди обнялись друг с другом.

— Давай! Не скучай!

— Как вернешься, зайди! — попросил Андрей. — Я никуда не уезжаю. Всё лето здесь буду.

— А мы в июле на пару недель в Крым планируем, — сообщил Мишка.

К 23.00 я уже был дома.

Глава 11

Вот моя деревня…

В деревню maman меня решила сопроводить лично. Сначала мы провели 3 часа в электричке, которая останавливалась у каждого разъезда и каждого столба.

При посадке пассажиров, желающих выехать из города да еще и в субботу утром, в основном, дачников, в электричку набилось, как сельдей в бочку. И каждый тащил с собой отнюдь не дамскую сумочку, папочку под мышкой или портфель типа «дипломат», а пару мешков с картошкой на посадку, корзину, вёдра, шанцевый инструмент, грабли и рассаду ящиками. И, разумеется, всякую живность вроде собак и кошек.

Правда, основная масса пассажиров стала рассасываться где-то через полчаса-час, когда электропоезд втянулся в зону дачных кооперативов. Да и остановки потянулись, говорящие сами за себя: «Дачная», «Садовая», «Кооперативная»…

При подъезде к нашей станции с невзрачным названием «Пеньки» во всем вагоне оставался едва ли с десяток пассажиров. Я лениво листал толстый красный том «Советского энциклопедического словаря», неизвестно зачем взятого мною в дорогу. Взбрело же в голову!

— Мэм! — спросил я у матери. — А что значит «медитировать»?

— Ну, это значит, входить в определенное психическое состояние, — задумчиво ответила зевающая, утомленная дорогой maman, — отрешаться от всего внешнего мира, концентрироваться на своём внутреннем мире… Вот, например, йоги в Индии входят в состояние медитации, совершенствуя своё тело… А почему вдруг тебя это стало интересовать?

— Да так… — я уклончиво пожал плечами. — В книге вычитал, не понял.

Не говорить же ей, что я несколько раз подряд, просыпаясь утром, видел запись на книжке, которую читал перед сном, «научись медитировать!», или просто «медитируй!», а сегодня утром так и вообще «медитируй, наконец, идиот!». Причем, написано это было вроде как моей рукой. Получается, я писал во сне. Есть, над чем задуматься.

— А как йоги медитируют? Что этот процесс в себя включает?

— Я точно не знаю, — смутилась maman. — Ну, садятся поудобней, глаза закрывают. Отключают своё сознание от всех внешних раздражителей. Наверное, пытаются войти в транс что ли…

— Не знаю! — наконец отрезала она и отвернулась в окно. Я уныло открыл словарь и в очередной раз задумался, что мне в голову взбрело взять с собой этот тяжеленный красный «кирпич»?

От станции до нашей деревушки Бахмачеевки было аж 12 километров по проселочной дороге. Идти пришлось пешком, потому как никакого общественного транспорта, увы, не ходило.

Был, конечно, и другой маршрут — от города по автотрассе, на попутной машине или рейсовом автобусе до райцентра. Но оттуда всё равно пришлось бы идти пешком, только на пару километров побольше.

Таким образом, своей цели мы с maman достигли только часам к четырем пополудни.

Бахмачеевка была типичной деревней того времени: одна улица, 20, или около того, домов с одной стороны, и столько же с другой. Все дома — бревенчатые избы, благо лес стоял рядом за речкой с таким же названием, как и деревня, и практически однотипными. Даже местный магазин-сельпо, и тот был деревянным. Два колодца-журавля: на одном конце деревни и на другом.

Вокруг каждого дома — обширный сад-огород минимум в 30 соток, сараи, а иногда и бани. Скотину, и помногу, здесь держала каждая семья — коров, овец, свиней, гусей, уток, кур. А у некоторых были в хозяйстве даже лошади.

Выпасом скотины, коров и овец, в деревне занимались по очереди подростки: сначала из одного дома, потом из второго и так по кругу. Другую живность, вроде свиней, гусей, уток и кур, каждое утро просто выгоняли из сараев на улицу, и они паслись сами по себе, возвращаясь домой уже вечером.

Взрослые работали в колхозе. Каждое утро в 6.00 из соседнего села приходила грузовая машина, в кузов которой набивались механизаторы да скотники. Эта же машина ближе к ночи привозила селян обратно.

Из этой общей картины деревенского пейзажа выбивалась усадьба на другом конце деревни. Забор из плотно пригнанных строганных досок перегораживал улицу поперек, практически превращая её в тупик. А дом… Но если все дома Бахмачеевки выглядели обычными избами, пусть и с наличниками, украшенными затейливой резьбой, фигурными столбами-подпорками крыльца, то здесь из-за двухметрового забора выглядывал самый натуральный двухэтажный особняк-терем с островерхой куполообразной крышей и даже резными балконами.

В усадьбе жил местный лесник. Причем, несмотря на обширность надворных построек, кроме пары лошадей и двух больших лохматых собак, другой живности у него не было. Впрочем, как и не было семьи.

Семьи в Бахмачеевке, как и во всех деревнях того времени, были большие: минимум трое-четверо детей в каждой. Maman как-то рассказывала, что у неё, кроме брата дяди Славы, были еще младшие брат и сестра. Брат погиб в армии, а сестра умерла в младенческом возрасте от воспаления легких.

Моя бабушка, баба Нюша, как я её называл, уже лет пять была на пенсии. Дед Паша, несмотря на возраст, еще работал в колхозе механизатором: в уборочную комбайнером на комбайне «Нива», который больше ремонтировался, чем работал, а в остальное время, с поздней весны до середины лета, — трактористом на «Кировце».

Maman сняла петлю из кожаного ремня с калитки, пропустила вперед меня (у меня в обеих руках были сумки да плюс армейский — презент дяди Славы — рюкзак на спине), закрыла её за собой. Дверь в дом оказалась подпертой снаружи узкой доской. Кстати, двери всех домов в деревне так и закрывались — если никого не было дома, то просто подпирались колом, доской или лопатой снаружи. Изнутри, правда, можно было запереться на крючок или щеколду.

— Наверное, бабушка на огороде? — предположил я.

Мы прошли на огород. Баба Нюша, высокая, сухощавая пожилая женщина за 60, возилась на огороде: ловко таскала вёдра с лейкой, поливая тщательно прополотые грядки зелени на огороде.

— Мам! — позвала её maman. — Я тебе тут помощника на лето привезла. Возьмешь его на воспитание?

— Лишь бы не в рабство… — буркнул я.

Баба Нюша обернулась, поставила вёдра и неспешно подошла к нам. Критически осмотрела меня, сердито буркнула:

— Ну, посмотрим, посмотрим… Антон вон, гляди-ка, вымахал-то как! А раньше слабосилок какой-то был. Соплёй перешибить можно. А сейчас, пожалуй, и вместо лошади плуг потаскать смогёт.

— Песец! — вздохнул я. — Продали негра на плантацию!

Баба Нюша широко улыбнулась и обняла — сначала меня, расцеловав в обе щеки, потом maman.

— Ну, наконец-то приехали! А то уж цельный год вас не видели! Идёмте в избу!

Баба Нюша прошла вперед, слегка переваливаясь по-утиному, широко размахивая руками. Maman пошла следом. Я замыкал процессию. Возле двери бабушка махнула рукой в сторону пристройки:

— Вещи свои клади туда. Будешь жить там!

Я занес свой рюкзак в терраску — как называли неотапливаемую застекленную пристройку к избе. Там стояли две кровати, стол с парой стульев и шкаф. Зимой там, естественно, никто не жил — холодно. А вот летом ночевать было очень даже комфортно — прохладно, свежий воздух, никаких комаров.

На входе краем глаза отметил, что под кровать прошмыгнул крупный серый котяра. Я не удивился — живности у бабки с дедом хватало и даже с избытком. В прошлом году даже жеребенок жил. Достал из рюкзака сменку — старые школьные брюки да рубашку с коротким воротником. Джинсы таскать по деревне было жалко.

Баба Нюша и maman уже сидели за столом. На плите закипал чайник.

— Ба, а как кота зовут? — поинтересовался я, усаживаясь за стол прямо под полку иконами.

— Какого кота? — удивилась бабушка. — Кошка Нюрка живет. Моя тёзка. Вон сидит!

Она махнула в сторону русской печки, занимавшей больше половины кухни. На полочке под самым потолком сидела черно-бело-рыжая кошка и, казалось, улыбалась мне почище знаменитого чеширского кота. Я закашлялся.

— Ты что? — удивилась maman.

— А кто ж там в терраске бегает? — хмыкнул я. — Здоровый такой серый кот.

— Да приблудный, небось, какой-то! — отмахнулась бабушка. — Их здесь тьма-тьмущая!

Чай оказался неожиданно вкусным, черный, крепкий с непонятными привкусами пряных трав. Мне налили покрепче, как я и просил, и в керамический бокал, а не в кружку. Maman и бабушка пили из железных кружек в прикуску с маленькими сушками, усыпанными маком. Я взял одну, попытался раскусить и не смог — они оказались словно из камня. Я окунул её в чай, подержал с минуту, потом сунул в рот. Размякшая сушка оказалась необыкновенно вкусной. Так одну за другой, запивая чаем, я смолотил их с десяток. Maman, глядя на меня только улыбалась.

Я встал из-за стола:

— Спасибо, ба! Я пойду погуляю.

— Вечерять будем, когда дед придёт! — крикнула вслед мне баба Нюша. — Далеко не уходи!

— Ладно!

Ого. Тут еще и ужин будет. Жизнь в деревне мне определенно стала нравится.

На улице на меня накинулись полчища комаров. Я такой пакости совсем не ожидал. Едкая «Дэта», которая воняла почище керосина, осталась в рюкзаке, и возвращаться за ней было неохота.

У соседнего дома ковырялся с ящиком мой ровесник Алексей по прозвищу «Длинный».

«Романов Алексей Николаевич 18 августа 1965 года рождения», — услужливо подсказала память. Она же в деталях напомнила, как прошлым летом мы с Лёхой ловили бреднем рыбу в местной речушке, как чуть не заблудились в лесу, как сходили погулять вечером и наполучали «лещей» от двух парней, над которыми мы рискнули посмеяться, когда увидели их целующихся в кустах с приезжими девчонками. Ха! Я даже во всех подробностях вспомнил, как мы познакомились — 9 лет назад, в 6-летнем возрасте!

— Лёха, здорово! — крикнул я.

Парень поднял голову, встал, прищурился, присматриваясь ко мне. А я стоял еще со стороны солнца. Он приложил козырьком ко лбу ладонь.

— Антоха? — удивленно спросил Алексей. — Здоров! Вот это ты вымахал! Не узнаешь!

С год назад я втайне завидовал его мускулатуре. Он был жилистый, но с крепкими рельефными бицепсами и «кубиками» пресса на пузе. Сейчас я, пожалуй, его перегнал.

Подошел к нему. Мы пожали друг другу руки. Он хлопнул меня по плечу.

— Что творишь? — поинтересовался я. — Или вытворяешь?

Алексей усмехнулся:

— Да так… Новое корыто для свиней сколачиваю. А что?

— Ничего, — я пожал плечами. — Приехали вот. У тебя какие сегодня планы? Гулять пойдешь?

Алексей задумался, почему-то оглянулся на свой дом. И как мне показалось, с тоской.

— Мои в город уехали, — задумчиво ответил он. — Сеструха экзамены в технаре сдаёт, у тётки живёт. Мамка с батей вместе с ней вернутся через неделю. А я тут один на хозяйстве остался.

— Так пойдешь или нет? — нетерпеливо переспросил я.

— Попозже, — пожал плечами Алексей. — После девяти заходи. А то мне еще огород полить надо да скотину накормить.

— Ладно! Раньше закончишь, сам заходи. Я дома буду.

Я развернулся обратно.

Пока меня не было, из трубы над невысоким почерневшем от времени срубом на огороде показалась струйка дыма. Из двери, вытирая испачканные сажей руки об фартук, вышла баба Нюша. Увидев меня, громко поинтересовалась:

— Антошка! В баньку пойдешь?

Я отрицательно мотнул головой.

— Ну, как хочешь. А то я затопила…

Париться в бане любила maman. Причем, любила париться с дубовыми вениками, в которых вплетались ветка-другая можжевельника. Каждый визит в деревню у неё неизменно начинался баней. Иногда ей компанию составляла баба Нюша. Я этого увлечения банными процедурами, с применением хлещущих предметов в виде веников, особенно с колючим можжевельником, не понимал и не разделял.

Поэтому и сейчас только иронично хмыкнул и ушел на терраску, которая на месяц становилась моей обителью. С размаху, не раздеваясь, только скинув сандалии, плюхнулся на кровать, застеленную мягкой периной, закинул руки за голову, потянулся, прикрыл глаза, зевнул и…

— Здорово, внучок!

Я чуть не сверзился с кровати. В дверях терраски стоял дед Паша и ухмылялся.

— Спишь, что ли?

Я вскочил на ноги, мотнул головой, разгоняя дрёму, усмехнулся.

— Уже нет.

Дед подошел ко мне, крепко обнял, расцеловал в обе щеки. Я с удивлением для себя отметил, что дед Паша оказался ниже меня почти на голову. А ведь в прошлом году он без труда целовал меня в макушку. Дед тоже это заметил:

— Вот вымахал-то акселерат! Ну, тогда пошли в горницу! Вечерять пора.

В горнице уже был накрыт стол, за которым уселись раскрасневшиеся баба Нюша и maman. Дед Паша сел под «образа» — во главу стола, на единственное за столом деревянное резное кресло, взял запотевший графинчик, налил себе стопочку до краев и вопросительно посмотрел на maman. Она поняла его взгляд, отрицательно качнула головой:

— Ему еще рано!

Дед Паша степенно кивнул, соглашаясь, отставил графинчик, взял другую бутылку, с ярко-красной жидкостью, налил стопочки, тоже по самый край, бабушке и maman.

— Ну, со свиданьицем!

Свою стопку с самогоном он опростал одним глотком. Баба Нюша и maman, в отличие от него, свои порции алкоголя выпили мелкими глотками.

— Хороша настоечка! — похвалила maman.

— На клюкве, на малине, да дубовой коре, — проинформировала баба Нюша и поделилась рецептом. — Сначала через марлю с березовым углем пропустила, потом месяц на ягодах настаивала.

— Вкусно! — повторила maman. — Как магазинная получилась.

— Лучше! — хмыкнул дед Паша. — Натурпродукт! Нальем с собой, когда в город соберешься.

— Никакой химии, на чистом навозе, — тихо пошутил я, вспомнив фразу из кинофильма.

Maman услышала, поперхнулась и закашлялась. Потом засмеялась.

Я за столом не задержался. С удовольствием похлебал самодельной деревянной ложкой из железной миски окрошку, в которой вместо вареной колбасы была самая натуральная отварная говядина. Выпил полкружки холодного молока, поблагодарил и встал из-за стола.

— Ты это куда собрался? — нахмурилась бабушка.

— Гулять, — ответил я, пожав плечами.

— Ишь, чего удумал… — начала вроде она, но дед её оборвал:

— Слышь, старая, пускай идёт! Большой уже!

Он встал из-за стола, вышел вслед за мной. Я заглянул в терраску, вытащил из рюкзака фонарик, предусмотрительно захваченный из дома. В деревне уличное освещение отсутствовало напрочь. Год назад, возвращаясь заполночь домой, я на местных косогорах чуть ноги не переломал.

Дед протянул мне безрукавку, сшитую из телогрейки:

— Возьми. А то засопливишься — ночи-то холодные.

— Спасибо! — я натянул безрукавку поверх рубашки.

Алексей сидел возле дома на скамейке с высокой резной спинкой и какими-то невообразимо вычурными подлокотниками. При виде меня, поднялся, шагнул навстречу, махнул рукой назад, показывая на лавку, похвастался:

— Глянь, сам сделал!

— Здорово! — похвалил я, оценивая его труд, ничуть не покривив душой, и поинтересовался. — Ну, что куда пойдем? Где у вас тут так называемые злачные места?

— Чего? — Алексей встал, недоуменно посмотрев в мою сторону.

— Где народ гуляет? — усмехнулся я.

— А… — протянул Алексей. — Там.

Он махнул рукой в сторону реки, за огороды. Кстати, там уже клубился белый дым. В прошлом году мы вечером разводили костер, пекли картошку, жарили на прутиках хлеб.

— Пошли…

На улице было еще светло, поэтому мы без труда по натоптанной тропинке вышли на «задки», за огороды, прошли по лугу, старательно минуя коровьи лепешки (в прошлом году я, возвращаясь в темноте без фонарика, вляпался в такую, изгваздал себе и ботинки, и брюки), спустились к озеру. На лугу недалеко от реки было несколько озёр. В одном из них даже купались и ловили некрупных черных карасей. Поодаль, метрах в ста чернела река.

На берегу самого большого озера, на пляже метрах в пяти от воды уже горел костер, в который периодически кто-то подбрасывал ветки с листьями, чтобы отогнать назойливых комаров дымом. Перед костром на толстом стволе упавшей ветлы сидела компания из шести человек — четырех парней и двух девчонок. Причем все были почти мои погодки, ну, плюс-минус год разницы, не больше.

— Привет, Длинный! — с бревна поднялся самый старший по возрасту парень, весь огненно-рыжий, мордастенький, поздоровался с моим соседом за руку, кивнул в мою сторону. — А это что за перец?

— Бабы Нюши внук, — ответил Лёха. — Антон. Сосед мой.

— Кореш твой?

— Да так… — отмахнулся Леха. — Соседствуем.

Не друг, не приятель, сосед. Вот даже как! Почему-то я считал, что с Алексеем мы друзья. Не ожидал. Ну, ладно. Запомним!

Из группы двое ребят были точно местными: оба в пиджаках-брюках и сапогах. Один из них, рыжий, который постарше, что поздоровался с Алексеем, был обут в блестящие хромовые офицерские сапоги. Другой — в кирзовые, но тоже начищенные до зеркального блеска. Деревенская мода, она такая, особенная.

Остальные парни на местных совсем не походили: и одежда другая, и вели они себя немного по-другому. Видимо, как и я, приехали в деревню отдохнуть на каникулы. А один из них, так тот вообще терзал гитару-шестиструнку, пытаясь изобразить что-то из «битлов».

Рыжий прижимал к себе молодую девчонку моего возраста, шептал ей что-то на ушко, поглядывая вокруг. Ей такое внимание явно не нравилось, она пыталась высвободиться из его объятий, отодвинуться. Но парень не отпускал.

Алексей уселся возле костра на какой-то пенек. Я поискал место, присел на валун чуть поодаль. Гитарист, то хрипя, то гнусавя и безбожно перевирая слова, затянул битловский «Йестедей». А вот девчонкам исполнение понравилось. Причем, другая, которая осталась без мужского внимания, даже попыталась подпеть. Сразу стало понятно, что и английский язык, и музыкальный слух ей тоже были совсем не знакомы.

В прошлом году гулять было веселей. И картошку пекли, и песни пели под гармошку, которую местные ребята с собой приносили.

Минут через 10 мне надоело так «гулять». Я встал, отряхнул штаны.

— Я домой! — сообщил больше в никуда, чем своему «соседу» приятелю. Он не отреагировал.

Возвращаться я решил другой дорогой: обойти деревню огородами и выйти с противоположной стороны к усадьбе лесника. В общем, совершив эдакий круг.

Подсвечивая дорогу себе фонариком, осторожно пошел по тропинке, избегая всяких неприятностей и неожиданностей. Узенькая натоптанная дорожка извивалась между зарослей каких-то непонятных кустов.

— Подождите, пожалуйста! — раздался сзади девичий голосок. Я остановился, обернулся, подсветил фонариком. Из темноты на меня выскочила девушка — та самая, которую пытался очаровать местный рыжий донжуан.

— А вы здесь живете? — спросила она, заслоняя рукой лицо от света моего фонаря. — Ой, в глаза не светите, пожалуйста.

Я пожал плечами, опустил фонарь, отвернулся.

— Живу в городе, сюда отдыхать приехал, — не поворачиваясь к ней, ответил я на ходу. — К деду с бабкой. На месяц ориентировочно.

— Вы меня до дома не проводите? — поинтересовалась она.

Девушка показалась мне немного испуганной — голосок у неё точно подрагивал!

— Да нет проблем. Пошли!

Я зашагал дальше, подсвечивая себе под ноги, выбирая дорогу. Девушка пошла следом. Причину ее страха я не понимал. Кого здесь бояться? Волки, конечно, встречались, но только зимой и не здесь, а за рекой, в лесу. Собак в деревне мало, и все жители держали их на цепи — всё-таки по деревне и скотина свободно ходила, куры, утки, гуси. Или, может, её ухажёр чем-то напугал?

— Меня Аней зовут, — на ходу сообщила она мне в спину. — Я сюда к бабушке на всё лето приехала.

— Не отставай, — предупредил я, не обращая внимания на её слова. — Ждать не буду.

Тем не менее, скорость движения пришлось немного сбавить. Пару раз тропа круто поворачивала вдоль косогора практически чуть ли не под 90 градусов. Один раз я чуть не сверзился в кусты, проворонив очередной изгиб. Резко затормозил, Аня упёрлась мне в спину, не успев остановиться.

— Блин! Все ноги переломаешь, пока дойдешь!

Интересно, а как будут добираться домой остальные? Ни у кого из них я фонаря не заметил. Небо иссиня-черное, закрытое тяжелыми тучами. Ни луны, ни звёзд.

Наконец мы вышли на окраину деревни, обойдя по кромке очередной чей-то огород. Слева темнел островок высоких деревьев. Тропинка проходила рядом. Мазнув лучом света, я вдруг обнаружил старую ограду из железных поржавевших прутьев, за ней густые заросли то ли кустарника, то ли травы, вымахавшей чуть ли не в человеческий рост.

— Это кладбище! — сообщила сзади Аня. Я остановился, повернулся к ней:

— Какое кладбище?

— Местное кладбище, — ответила она, увидев, что я заинтересовался. — Очень старое. Тут еще до революции хоронили только староверов. Там такие кресты! Дубовые, толстые, выше человеческого роста. И ни одного памятника. Жуткое место. Говорят, здесь привидения есть, — добавила девушка.

С кладбища повеяло холодком. Я поёжился. По телу сразу пробежало туда-сюда-обратно стадо мурашек. Стало как-то очень неуютно.

— Пойдемте быстрее! — попросила девушка.

Я было собрался идти дальше, как раздался неприятный, словно зубовный скрежет, как будто кто-то корежил, раздвигая, прутья этой самой ограды. Я снова повернулся в сторону звука, посветил фонариком, выискивая причину. За прутьями ограды на территории кладбища густился клубок серебристого тумана. Он упирался в металл забора, будто пытаясь вырваться за пределы кладбища и просочиться к нам. В свете фонарика сгусток приобрёл какой-то синеватый оттенок с чернотой внутри, оттолкнулся от ограды, потом снова ударился в неё. Я завороженно смотрел на него и не мог оторвать взгляд.

На душе почему-то вдруг стало тоскливо, муторно и страшно. Мир вокруг стал невзрачным и серым. Возникло непреодолимое желание просунуть руку между прутьев, потрогать этот сгусток, коснуться его, как будто это было спасением от этих нахлынувших чувств. Я уже сделал шаг, даже поднял руку, как вдруг девчонка ухватился меня за одежду сзади:

— Ну, пойдем же! Ну, пожалуйста!

Я вздрогнул. Желание протянуть руку за ограду и коснуться туманной сущности сразу напрочь исчезло. И тут же куда-то улетучились и тоска, и страх, а на душе стало ощутимо легче. И сразу вспомнилась поговорка про упавший с сердца камень. Состояние было точно сродни этому. Я несколько глубоко вздохнул. Потом повернулся к Ане, спросил:

— Видела?

— Что? — не поняла она.

— Ну, там, за оградой? — уточнил я. — Туман.

— Ничего я не видела, — буркнула она. — Пойдем отсюда! Я замёрзла!

Мы зашагали дальше по тропинке в сторону деревни. Кладбище осталось позади, а мы вышли на единственную деревенскую улицу прямо ко двору лесника. Воздух вокруг ощутимо потеплел. Слева прямо над калиткой забора на столбе ярко светил фонарь.

Из-за забора лениво гавкнула невидимая псина. Я почувствовал, как вздрогнула Аня. А вот когда она успела меня взять под руку, я так и не понял.

— Здесь я живу, — сообщила она, когда мы остановились возле одного домика. — У Комаровых, бабы Зины и деда Коли. А ты к кому приехал?

— К Старыгиным, — я махнул в сторону. — Дом рядом, где Леха Длинный живет.

— А как тебя зовут? — продолжала допытываться Анька. — Ты ведь так и не сказал. Откуда приехал?

Она и не думала идти домой. Я опустился на скамейку, вкопанную рядом с калиткой. В деревне почти у каждого дома рядом с калиткой или воротами стола лавочка.

Девчонка тоже присела рядом, но чуть в отдалении, выдерживая «пионерскую» дистанцию, положила руки себе на колени, как примерная ученица.

— Антон, можно Тоха, — кратенько, памятуя мысли Чехова насчет краткости, представился я. — Живу в Переяславле, перешел в 10 класс в 26-й школе. Знаешь где?

— Не-а, — Анька пожала плечами. — Я в 9-й перешла, 11-я школа. Это в центре. Ты надолго приехал?

Я пожал плечами.

— Месяц, наверное. Там видно будет.

Мне стало скучновато. Разговор не клеился. Девчонка, видимо, хотела найти себе друга-воздыхателя-ухажера (нужное подчеркнуть) на период пребывания у бабушки с дедушкой. Первый вариант с местным, который Рыжий, не прокатил. И я поймал себя на мысли, что еще бы месяца три назад я бы заинтересовался знакомством с такой симпатичной девчонкой. Тем более, что она сама, что называется, клеится. А сейчас… Сейчас я, сам не знаю, почему, воспринял возможное знакомство, даже пусть в перспективе с близкими отношениями, с ней практически равнодушно.

— Ладно, — я встал. — Спокойной ночи.

— Уже уходишь? — кажется, мой демарш её, видимо, сильно разочаровал.

— А что, есть другие предложения, чем заняться? — я развернулся к ней и съёрничал. — Давай тогда целоваться?

— Вот еще! — Аня резко вскочила и шагнула к калитке. — Много о себе воображаешь!

Я засмеялся, довольный и удачной шуткой, и тем, что достаточно легко отделался от малолетней кокетки.

Через минуту я уже был дома. Калитка, естественно, оказалась не заперта. Тихо поднялся по высокому крыльцу, благо изба стояла на полуметровом краснокирпичном фундаменте. Прошел в терраску, разделся и упал в кровать, глубоко проваливаясь в мягкую пуховую перину. И сразу же наступила темнота.

* * *

Пробуждение было тяжким. Меня кто-то душил, не давая вдохнуть, сжимая грудь, одновременно затыкая рот и нос. Я попытался вскочить, сел в кровати (получилось не сразу: перина мягкая, чистый пух, будь она неладна, вроде как поднимаешься, а сам проваливаешься), стряхнув при этом со своей груди давешнего кота. Кот упал на пол, вскочил на ноги, превращаясь на глазах в небольшого человечка, росточком едва мне до колена. Человечек, весь такой мохнатый-волосатенький, в смешной черной жилетке, смешной шляпке с короткими полями и конусовидным колпаком, заверещал, попытался опять запрыгнуть на меня, пнул обеими ручонками в грудь. Только я уже более-менее проснулся и в ответ от души в ответку приложил его кулаком, попав ему в грудину. От моего удара человечек отлетел к стене, ударился спиной, рухнул на пол и, поскуливая, как щенок, стремительно скрылся в щели между шкафом и стеной.

Я вскочил, подбежал, заглянул за шкаф. Никого. Совсем никого. Но рука-то, сбитые костяшки кулака, реально болели, подтверждая, что это мне совсем не показалось!

Я оделся, посмотрел на часы — половина шестого утра. Отдернул занавеску. На улице уже светало. Сон пропал совершенно. Обулся, вышел в сени и нос к носу столкнулся с дедом Пашей.

— Доброе утро, Антон!

— Доброе утро, деда!

— Я-то на работу, а ты почему так рано вскочил? — дед был уже одет в старенький серый пиджак с видавшими виды брюки, заправленные в кирзовые сапоги, пахнущие дёгтем — самое то для работы на комбайне.

— Да на рыбалку хотел сходить, — сходу соврал я. — Сейчас червей копану и пойду.

— А! — с пониманием кивнул дед. — Ну-ну, иди, только аккуратней там.

Замечание по поводу осторожности было совсем не пустым звуком. Лет пять назад на нашей речушке, с виду совсем неширокой и вроде как неглубокой, во время купания maman попала в омут. И сразу течением её затянуло под корягу. Хорошо, рядом купались местные мужики — вытащили, спасли, откачали. С тех пор maman на эту речку ни ногой ни под каким предлогом, а я всегда только вместе со взрослыми и никогда — один. Только вот сегодня с утра компаньонов как-то не нашлось. Я мысленно хихикнул.

Дед вышел во двор, направился к калитке. Я помнил по прошлому году, что в шесть утра за колхозниками приходила машина из соседнего села, где размещались правление колхоза, мастерские, гаражи и фермы.

Деревня оживала. Как оглашенные, начали орать петухи, словно соревнуясь между собой в выведении своих утренних петушиных рулад. С подворья выгоняли на выпас скотину — коров и овец. На самостоятельный выгул выпускали свиней и птицу — гусей, уток, индюшек. Куры тусовались, в основном, недалеко от дворов.

Пронзительно засигналила гудком, как всегда по утрам, грузовая машина — бортовой «Газ-51» у магазина, созывая на посадку пассажиров работяг-колхозников. Кто не успевал, тот потом топал пешком 6 километров по грунтовке через поле. Дорога по весне и осени, кстати говоря, постоянно запахивалась, причем больше из-за нерадивости местных трактористов, которым было лень поднимать-опускать плуги. И постоянно протаптывалась и наезжалась заново.

Я взял из сарая лопату, поднакопал в ржавую консервную банку червей из навозной кучи в огороде, достал из рюкзака снаряженную леску с расчетом сломать удилище из орешника по дороге на речку. Собственно, так и получилось.

Можно было бы, конечно, поискать и бамбуковые удочки в сарае. Где-то они там точно лежали. В прошлом году я сам их привез из города, оснастил и потом с ними ходил на реку и на торфяные озёра, что возле леса, ловить черных толстеньких карасей. А когда было лень далеко идти, шел на озёра за огороды. На одном из таких вчера вечером отдыхала веселая компания.

Тратить время на поиски бамбуковых удилищ не хотелось. Не прозевать бы утреннюю зорьку, когда самый клёв.

Речка у нас за деревней коварная: где-то широкая, где-то узкая, где-то омуты, а где-то и брод. И течение у неё тоже… разностороннее: где брод, там вроде тихое и плавное; а где омут, там вдруг резкое, словно, какая-нибудь горная стремнина.

Я выбрал место посуше, сел на бережок возле кустов, где заросли осоки окружали небольшой затончик. Напротив у другого берега был тот самый омут, где чуть не утонула maman. Река здесь была широкой, метров 50–80. Для деревенской речушки это было многовато.

Приладил леску на свежесорванную по дороге лещину, наживил крючок, забросил. Поклёвка, подсечка. Есть! Вытянул на берег небольшого, с ⅔ ладошки, ерша. Будет коту радость.

И вспомнил утреннего то ли кота, то ли еще какую-то несуразицу непонятную. Сейчас на солнышке утреннее происшествие стало казаться неправдоподобным. Да и вообще, мало ли что там спросонья могло померещиться?

За час рыбалки я натаскал с десяток колючих ершей, пяток пескарей и пару хороших толстеньких карасиков. Всю добычу складывал в большой полиэтиленовый пакет-сумку, куда заранее налил воды, чтобы рыба раньше времени не заснула.

А потом, через час как отрезало. Ни одной поклёвки. Я перекидывал снасть с одного места на другое, в заводь, на середину реки. Походил по берегу туда-сюда. Бесполезно, пришлось собираться домой.

Только приготовился смотать удочку, снять с удилища леску, как заметил небольшой островок то ли травы, то ли водорослей, застывший посреди реки напротив меня. Посредине островка возвышался небольшой холмик, в середине торчала коряга. А ведь минут пять назад его точно здесь не было. Я туда удочку бросал, запомнил бы. Там течение поплавок сразу относило вниз, и я от этой идеи отказался.

На миг мне показалось, что из-под холмика мокрых бурых водорослей сверкнули два злых оранжевых глаза. Я моргнул, мотнул головой. Нет, точно показалось. Кучка водорослей с корягой посередине реки. Ничего особенного.

Уходя домой, оглянулся и замер: островок уверенно плыл против течения. Потихоньку, почти незаметно, но плыл! Не знаю, что меня сподвигло на это «действо», но я на чистом подспудном мгновенно возникшем желании подхватил обломок кирпича и швырнул, стараясь попасть по островку. Почти попал. Кирпич ухнул в воду перед самым островком. И островок тут же стремительно погрузился, почти не оставив следов — ни пузырьков, ни кругов. Хотя какие круги на стремнине?

Может, рыба какая? Сом подвсплыл подышать? Я бросил взгляд вокруг. Никого. Я направился домой…

Глава 12

Баня на задах

Старая банька в огороде с виду была совершенно неказистой, выглядела как покосившаяся от времени избушка, сложенная вроде как с полвека назад из почерневших, а порой даже подгнивших от времени бревен, которая того и глядишь рассыплется, раскатится по бревнышкам, и выделялась только свежевыкрашенной красной железной крышей. Посреди крыши возвышалась высокая современная керамическая, а не кирпичная, как у всех в деревне, печная труба.

Внешний вид у баньки был обманчив. Внутри и прихожая, и предбанник, и тем более сама парилка от потолка до стен желтели свежей светлой липовой доской. Пол в бане застилали темные некрашеные, но тщательно выскобленные, дубовые доски.

В углу предбанника под потолком у окна висели с десяток дубовых и березовых веников, наполняя помещение душистым лесным ароматом. Отдельно красовались четыре так называемых «специальных» веника — дубовых с добавлением веток можжевельника — на любителя.

Посередине предбанника стояли самодельные стол и лавки, сколоченные из гладких, отшлифованных до блеска досок. На лавках друг напротив друга уселись два человечка: один — лохматый, с темной густой бородой, в шароварах, кожаной черной жилетке, одетой на расшитую, посеревшую от времени косоворотку; второй — в сером балахоне и колпаке на голове, скрученного из банного веника. Причем, если у первого черная борода выглядела ухоженной, тщательно расчесана волосок к волоску, то у второго она имела какой-то невыразительный пегий цвет и торчала клочьями. Первый был в аккуратных светлых лапоточках, второй — бос.

— Ой, дурачина ты, Тришка! — протянул второй, потирая босые ноги друг об друга и вздыхая. — Как же ты так опростоволосился-то, а?

— Чёй-то я опростоволосился, дядечка Жихарь? — угрюмо поинтересовался первый.

— Ну, как что? — банник Жихарь усмехнулся. — Ты ж домовой, тебе Чуром завещано хозяев оберегать. А ты внука хозяина, да еще к тому же с чародейской силой, извести хотел!

— У него эта сила чародейская вся насквозь непонятная! — со слезами на глазах отозвался домовой, пытаясь оправдаться. — Вроде как, с одной стороны живая, светлая, тёплая, а приглядишься, вроде и мертвячья в нём сила есть, серая и холодная! А ночью он на хозяина с хозяйкой колдовать начал…

— Так ты ж сам говорил, что он их целительствовал! — перебил его банник.

— Ну, целительствовал, — хмуро подтвердил домовой. — И подлечил. Хозяину — ноги с поясницей. Дед, как конь молодой, на работу поскакал. А бабка, вон, раньше сердцем маялась. Теперича тоже здоровая стала… Все хвори у них напрочь вывел.

— Вот! — Банник вскочил на лавку. — Он хозяев излечил, он их потомок прямой, а ты его душить! Не по Укладу это, не по Заветам…

— И что теперь? — сидя, запричитал домовой, не поднимая взгляд. — Что теперь будет-то?

— А то! — банник вскочил на лавочку, перегнулся через стол и ловко влепил затрещину собеседнику. — Ты ж, Тришка, лихо одноглазое в дом позвал. Дорогу ему открыл!

Он снова плюхнулся на лавку, картинно ухватил руками голову. Колпак слетел, обнажая розовую плешь, обрамленную венчиком пегих волос.

— Ну, так уж и лихо… — пробормотал Тришка, потирая затылок.

— Может и не лихо, — поправился банник. — Но беду точно! Тут уж как повезет. Эх, Тришка, Тришка… Сколько весен ты здесь уже живешь, а всё никак не поумнеешь… То избу ночью поморозишь, то корову напугаешь, что она доиться перестанет… Иль кота изведешь… Чем кот-то тебе помешал? Тебя ж хозяева честь по чести в дом зазывали, когда избу новую ставили. Ты ж беречь дом должен, а ты хозяина душить. Да кого еще? Чародея!

Банник возбужденно вскочил, пересел рядом с домовым.

— Он тебя на веник посадит да и вышвырнет за порог! Вот тогда лихо с бедой точно в дом не придут! И прав будет!

— Да что ж мне делать-то теперь, дядька Жихарь? — взмолился Тришка.

— Слушай меня, сосед! — банник придвинулся к домовому вплотную. — Я, почитай, под тышшу лет уже здесь живу, хазар да татар еще помню! Прощенья тебе просить надо у чародея. Повиниться перед ним. В ноги падать не надо, а вот с извинениями подойти надоть! И задружиться! Потому как сила в нём есть чародейская. Не чужой он нам. Чай, свояк. Понял?

Домовой вздохнул:

— Понял. Как не понять?

— Вот! Сегодня и задружись! Вечерком к нему в гости зайди, угости чем-нибудь.

Домовой почесал затылок:

— Дык, чем угостить-то? Молоком? Иль самогонки у деда слить?

Банник засмеялся:

— Ну, Тришка… Ну, ты дал… Квасу ему преподнеси. Вон у бабки, знаю, в подполе ядрёный есть. Для баньки приготовила, на травах настояла.

Домовой вздохнул.

Глава 13

Чай «Беседа». Беседуйте на здоровье!

— Антон! — услышал я, подходя к калитке. — Здорово!

Ко мне из-за угла забора вышел мой сосед Леха Длинный. Ну, теперь уж точно — только сосед. Отношение моё к нему изменилось кардинально.

— Здорово! Чего тебе? — нейтрально поинтересовался я. Он подошел вплотную и сообщил:

— Зря ты с Анькой вчера вечером на лавочке зажимался. С ней Семен хороводится.

— Понятно! — ответил я, открыл калитку.

— Он уже в курсе! — крикнул мне вдогонку Леха. — Смотри там, он с головой не дружит. И вообще, он в армию скоро уходит…

Я даже не обернулся. Просто вошел во двор, чувствуя, как напряженно смотрит мне в спину сосед. Леха такой моей реакции явно не ожидал, но смолчал. Ну, в курсе этот Семен, ну и в курсе, подумаешь? С этой Аней я встречаться изначально не планировал. Девушка, безусловно, была симпатичная, даже красивая. Но мне с ней было почему-то неинтересно.

Я вывалил рыбу в ведро с водой, противогазную сумку со смотанной леской и прочими рыболовными снастями-причиндалами повесил на гвоздь, зашел в дом.

На кухне вкусно пахло блинами.

— Мамка спит! — громким шепотом сообщила бабушка, наливая очередную порцию теста на сковородку. — Не шуми! Мой руки, садись за стол, завтракай!

— А я уже проснулась! — в дверях, зевая, показалась maman в пестром халатике. — И тоже хочу завтракать!

Она сразу уселась вместе со мной за стол, ухватила с тарелки блинчик, мазнула его в блюдце с вареньем и сунула в рот.

— Ммм, вкуснотища!

— А руки кто мыть будет? — деланно грозно отозвалась баба Нюша.

— Ну, мам!.. — озорно заканючила maman, глядя на меня. Я прыснул. Вслед за мной засмеялась и баба Нюша. Она выключила газ, сняла сковородку с плиты, ловко швырнула с неё готовый блин на тарелку, мазнула куском самодельного сливочного масла. Сковорода отправилась обратно на плиту. Баба Нюша села рядом за стол.

— Как хорошо, что вы приехали, — бабушка положила себе на тарелку пару блинов, придвинула чашку со сметаной. — Да и мне полегче с утра стало. И дышать легче, и суставы не ноют.

— Мам, — сказал я. — Я на речку ходил, рыбы наловил, в ведро переложил. Может, пожаришь? Или на уху?

— Посмотрим! — maman пожала плечами, весело улыбнулась. — Сообразим.

— Ты на речку ходил? — вдруг спросила баба Нюша. — Один?

Я пожал плечами:

— Ну, да, один. А что такого?

— Не надо на речку ходить одному, — попросила бабушка.

— Почему? — поинтересовался я.

Баба Нюша отмахнулась:

— Разное говорят. На той неделе опять мужик утонул. Уже третий за этот месяц.

Она помолчала и мрачно добавила:

— Когда компания идет, никто не тонет. Слухи разные ходят. Говорят, водяной разозлился.

Я отмахнулся, а maman вдруг сразу изменилась в лице, нахмурилась, посмотрела на меня, взяла меня за руку:

— Обещай мне, что не будешь ходить один на речку! Слышишь, обещай!

И тихо сказала:

— Или мы вместе завтра же уедем домой. Я тебя здесь тогда не оставлю.

— Обещаю, мам! — я кивнул и сообщил. — Пойду, подремлю. А то сегодня рано встал.

Я зашел в терраску, закрыл за собой дверь, повернулся и замер. На кровати сидел давешний лохматый человечек в безрукавке и шляпе-колпаке. Тот самый, которого я утром хорошенько приложил кулаком.

Человечек сидел, улыбался, держа в одной руке глиняный кувшинчик, в другой — стаканчик. И тоже глиняный. Видимо, из одного «сервиза».

— Слезь с кровати, — буркнул я, больше, наверное, для того, чтобы что-то сказать, чтобы не показывать своё удивление. — На ней спят, а не сидят. Что надо?

Человечек соскочил с кровати на пол и неожиданно поклонился мне в пояс:

— Виниться я пришел к тебе, Антон! Не думал, что ты хозяев дома врачуешь. Думал, злыдень какой. Уж очень сила чародейская в тебе непонятная: то живая, целительская, а то вдруг мертвая.

От этой тирады я сам присел на кровать и выдавил:

— А ты сам кто?

Человечек выгнулся, выпятил грудь вперед и гордо сообщил:

— Я — хранитель дома. Зовут меня Трифон. Живу тут, почитай, под 50 годков.

— Домовой что ли? — пытаясь скрыть удивление, переспросил я.

— Ну, да! — радостно откликнулся Трифон. — Меня дед твой с Кочаров сюда принес. Как он с бабкой поженились, дом этот отстроили, так и поселил здесь. А раньше я на Кочарах жил.

— Каких Кочарах? — снова спросил я.

— Ну, деревня рядом есть Кочары, где Пал Иваныч, дед твой раньше жил, — разъяснил домовой. — Сейчас она Красный путь прозывается. Её до войны переименовали.

— Ага, — понял я. Действительно, раньше, еще до войны дед жил в соседней деревне Красный путь. Деревня была большая, даже правление колхоза там располагалось. Только после войны она вдруг как-то обезлюдела, колхоз переехал в соседнее, более крупное село Коршево — поближе к автотрассе да к железной дороге. Да и в Красный путь с войны ушедших мужиков едва ли не с четверть вернулись. Сейчас там, как я помнил, всего-то домов пять осталось. Да и в тех одни только старики жили.

— Кваску хочешь? — домовой налил в стаканчик бурой пахучей пузырящейся жидкости, протянул мне. За дверью простучали каблучки — maman куда-то намылилась. Причем, судя по звуку, в туфлях на каблуке. Не иначе, как в гости кому-нибудь. Или в магазин. В деревне магазин служил местом встреч, посиделок, как какой-нибудь клуб. Перед ним местные умельцы даже соорудили стол с лавочками.

Домовой поймал мой взгляд, усмехнулся в усы, сообщил:

— Я ей глаза отвел. Не зайдет. Ни она, ни баба Нюша.

Я принял из его рук стаканчик, глотнул ядрёный квас. Точно, бабкин. Только она такой настаивала. Поперхнулся. Из глаз выступили слёзы.

— Хорош квасок, продирает носок! — засмеялся домовой, принимая у меня посуду. Наполнил стаканчик и уже сам осушил его, но не как я, залпом, а маленькими глоточками. Крякнул от удовольствия.

— А откуда ты узнал, что я чародей? — словно невзначай поинтересовался я. — Неужели сразу заметно?

— Ну, людям, конечно, не видно, — степенно ответил домовой. — Они не видят, кто чародей, кто колдун, кто оборотень. А вот мы… Сразу, не сразу, но различать можем. Вот, к примеру…

— А у вас тут и оборотни есть? — перебил его я. — И колдуны?

Трифон недовольно хмыкнул на то, что я его оборвал, но сообщил:

— Оборотень один остался. И не здесь, а в Кочарах. Но он смирный. Раз в три месяца задерет овцу и рад. Тем более, что у него у самого этих овец стадо голов в тридцать. Для того и держит. А чтоб человека там — ни-ни! Его тогда Василь Макарыч сразу по корень!

Домовой энергично рубанул ручонкой, словно сабелькой, сверху вниз, показывая, как поступил бы с оборотнем этот самый суровый Василь Макарыч.

— Он колдун хоть и не такой сильный, но старый, и к людя́м (он сделал ударение на «я») хорошо относится…

— Кто? — не понял я.

— Да Василь Макарыч! — нетерпеливо повторил Трифон, немного раздраженный моим недопониманием. — Лесником работает! Его дом на том конце деревни! Он за порядком следит — ого-го!

— Понятно! — кивнул я и вроде как ненароком поинтересовался. — И много в деревне осталось таких… ну, домовых, как ты?

Трифон уселся на табуретку, свесив ножки, уперся ими в перекладину, вздохнул:

— Немного. Еще трое. Да у лесника шишок есть.

— Шишок? — удивился я. — Ну и имечко…

— Помощник его, — пояснил домовой. — Это не имя. У таких, как он, имен нету. Просто шишок. Работник. Слуга. Он к дому не привязан. По хозяйству помогает, травы всякие, коренья собирает. Поутру за росой выходит. Василь Макарыч даже зелья ему варить поручает. У каждого колдуна есть слуга.

Он снова налил в стаканчик квасу, глотнул. Потом вдруг отставил, виновато посмотрел на меня. Поспешно протянул мне, угощая:

— Будешь?

Я отмахнулся:

— Хватит. Чаю покрепче я бы выпил.

Домовой соскочил со стула, рванулся к двери:

— Так я сейчас принесу!

И скрылся за дверью. Кажется, она даже не отворялась. Я прикусил язык. Произошедшее казалось невозможным, что-то из области фантастики. Но с другой стороны, живое подтверждение случившемуся было вот, на столе — глиняный кувшинчик со стаканчиком. И посуда явно не фабричной заводской работы, а именно ручная, как будто слепленная каким-нибудь местным гончаром. Вон, даже застывшие следы пальцев на стенке остались!

Я осторожно взял кувшинчик в руки. Пальцы обожгло буквально ледяным холодом. Я поспешно поставил его обратно. Вздохнул. Нет, всё-таки это мне не почудилось.

На пороге снова возник Трифон с железной кружкой, над которой дымился парок горячего чая. Дверь снова осталась закрытой. Он подскочил ко мне, сунул мне в руки кружку. Я взвыл, поспешно поставил её на стол и замахал рукой — кружка оказалась огненно-горячей!

— Ой! — домовой виновато присел. — Я ж нечаянно! Прости, извини, хозяин!

Он ухватил меня за обожженную ладонь, дунул в неё. Я с удивлением обнаружил, что боль исчезла напрочь, и вместе с ней пропала на пальцах и краснота от ожога.

— Ловко! — я еще раз осмотрел ладонь.

— Я только могу исправить то, что сам натворил, — пожаловался домовой. — У тебя врачевать лучше получается. Я уж думал, что хозяйка со своим сердцем до зимы не дотянет…

— А ты видел что ли? — спросил я. — Что именно я лечил?

— Конечно! — Домовой снова уселся на стул. — От тебя сила живая жгутом-потоком пошла. Прям на деда с бабкой. Сначала на Анну Федоровну, а потом на Пал Иваныча. Что я, слепой, что ли совсем? Я всё вижу…

Трифон соскочил со стула, подбежал ко мне, ткнул меня пальцем чуть повыше пупка:

— Вот здесь у тебя клубок крутится — светлая, живая сила, зеленоватая такая. И вместе с ней в клубке серая мертвая сила, прям глаза жжет, если присматриваться. И всё вместе скручено в один шар.

Он провел круг на моем животе, больно напирая своим пальцем. Я замер, отодвинул его руку от себя и сказал:

— Ладно, хорош мять!

Потом я встал, обошел колченогий стул, на котором уселся домовой, глянул в окно и спросил:

— Я вчера вечером мимо кладбища проходил. Мне показалось, что там шум какой-то, словно кто-то на волю рвётся… Ты не в курсе?

Разумеется, про своё тогдашнее состояние я не стал говорить. Не хотелось говорить собеседнику ни про испуг, ни про слабость. Сам домовой, честно говоря, производил на меня впечатление достаточно простоватого существа, совершенно бесхитростного.

Домовой нахмурился, зачем-то огляделся по сторонам и нехотя сообщил:

— Не показалось тебе. Говорили, что в деревню лет двести назад, а то и больше, забрел упырь. Старый, даже древний. Откуда-то с Сибири. Его, конечно, поймали. В деревне здесь тогда сильный ведьмак жил. Он и помог упыря изловить. Кол осиновый ему в сердце забили и похоронили в гробу дубовом вниз лицом.

Домовой перевел дух.

— Древних упырей надо сжигать в закрытом гробу или в печке, а не хоронить на кладбище. Вот его дух и мечется. Днём-то он не выходит, а ночью по кладбищу шастает-бродит, правда, за ограду выйти всё равно не может. Даже если человек ему встретится на кладбище ночью, ну мало ли пьяный забредет или еще кто, он ему всё равно много вреда не причинит. Чуть-чуть силы выпьет и уймется. Он же дух… Да и времени прошло много. А пройдет еще лет сто, так он и совсем развеется. Сам собой.

Информации на меня свалилось очень много. Причем, такой, что всё мое прежнее мировоззрение, сформированное на основе материализма и всяких прочих марксистко-ленинских теорий и пионерско-комсомольского воспитания, рушилось напрочь. Разумеется, я продолжил расспрос. Тем более, что домовой вроде и не против пообщаться.

— А на речке…

— Там водяник хозяйничает, — Трифон поморщился. — Водяной. Плохой он. Злой. Слышал, наверное, люди в деревне перестали по одному купаться ходить? Боится народ. А вот если днем пастухи овец или коров к реке гонят, то водяной никого не трогает. Говорят, что молоко у коров в воде иногда сцеживает.

— Так я его сегодня видел, — сообщил я, усмехнувшись. — На рыбалку утром сходил. Смотрю, под конец, я уже и удочки смотал, какой-то островок по реке против течения плывет. И вроде как глазами зыркает.

Домовой уважительно посмотрел на меня, покачал головой:

— Побоялся он тебя. Он тоже силу чародейскую чует. А то бы точно утянул. У нашего водяного сила знаешь, какая? Он человека с саженей с пяти с берега к воде утянуть может! На рыбалку мужики уже с год, наверное, перестали ходить по одному.

Внезапно домовой замолчал, прислушался, потом сказал:

— Заговорил ты меня, Антон! А у меня с утра дел невпроворот…

— Подожди, — окликнул я его, протягивая бумажку, которую я утром обнаружил с записью «научись медитировать!». — Не знаешь, что это?

Домовой взял ее у меня, повертел в руках, оглядел со всех сторон, даже понюхал:

— Так ты сам её и написал. Нешто не помнишь?

— А ты знаешь, как медитировать?

Домовой подозрительно посмотрел на меня:

— Так это… Чародеи так к силе своей обращаются. Тебя никто не учил что ли?

Я пожал плечами, отрицательно качнул головой, попросил:

— Может, ты мне покажешь, а? Если можешь…

Трифон вздохнул, снова к чему-то прислушался, повертел головой, ответил:

— Ладно! Сейчас я по делам схожу. Крысы тут гнездо в коровнике вить начали. Вернусь, покажу. Никуда не уходи!

Он нахмурился, важно добавил:

— Один раз покажу, больше не буду! Понял?

Он вскочил, подбежал к двери и словно просочился в едва заметную щель между косяком и полотном. Я озадаченно вздохнул. Может быть, прояснится наконец, что вокруг происходит?

Домовой появился через час. Я уже даже задремал. Он появился прямо передо мной, словно черт из табакерки, скомандовал:

— Пересаживайся в кресло!

Старое кресло стояло в углу. Я послушно пересел, откинулся на спинку.

— Глаза закрывай! Руки на колени. Расслабь мышцы. Дыши животом по счёту! Раз — вдох, два — выдох. Вдох через нос, выдох ртом.

Я послушно выполнил команды.

— Раз!

Вдох.

— Два!

Выдох.

— Раз! Два! Раз! Два!

Потом, как мне показалось, он вдруг коснулся моего лба….

* * *

— Наконец-то! Сподобился! Дождались!

Глава 14

Жизнь и приключения сельского колдуна Василия Макаровича

Лесник Василий Макарович Острожский перебрался в Бахмачеевку три года назад. До этого он жил лет 20 в такой же неприметной деревушке за Уралом. Колдуны практически не стареют до самой смерти. Вот и Василий Макарович в свои 103 года выглядел максимум на 40 лет.

Поэтому он, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания из-за несоответствия возраста и внешнего вида, каждые 20–25 лет переезжал с одного места на другое.

Свой дар он, сын крестьянина из Вятской губернии, получил в 15 лет от умирающего мельника. Этот самый мельник, слывший в их деревне нелюдимом, неизвестно по какой причине вдруг стал привечать подростка из многодетной семьи, отец которого уехал на заработки и сгинул. Мельник иногда подкидывал Ваське работу, за которую рассчитывался либо мукой, либо деньгами.

В 1892 году в России случился неурожай. В центральных губерниях царил голод. В начале лета Василь пошел опять на поклон к мельнику — вдруг есть какая-нибудь работа? А если и нет, то попросить хотя бы муки в долг, а потом отработать при случае.

Из детей он в семье был старшим. Мать хваталась за любую, пусть даже самую грязную работу.

Мельник Федор, глубокий старик, у которого, несмотря на возраст, в густой гриве волос не было ни одного седого волоска, жил на окраине деревни. До самой мельницы, что стояла на реке, было еще с полверсты. Ходили слухи, что Федор знается с нечистой силой, под колесом его мельницы живет водяной, а по ночам моют волосы русалки, распевая тихие песни.

Василь обнаружил старика в горнице, лежащим на широкой лавке под маленьким окошком. Парень удивился — мельник лежал на лавке, а не на кровати. При этом он тяжело дышал — с хрипом, бульканьем и присвистыванием. Василь замер на пороге, не решаясь ни поздороваться, ни пройти дальше. Однако мельник открыл глаза и, обнаружив гостя, усмехнулся в нечесаную бороду и с трудом заговорил:

— Что встал? Воды дай! Кружка вон…

Василь зачерпнул кружкой воду из баклажки, протянул хозяину. Тот усмехнулся, взял, подержал в руке, сделал глоток и сказал:

— Долго жить будешь, Васька!

— Мне бы мучицы с фунт, дядя Федор… Взаймы… Я отработаю. Ты ж меня знаешь. Совсем дома есть нечего.

Мельник то ли закашлялся, то ли засмеялся, утёр выступившие на глазах слёзы и выговорил:

— Всё твоё теперь, Васька! И мука, и мельница… Раз мою силу на себя принял. В комоде вон возьми… Котомка там для тебя приготовлена. Слышишь?

Василь быстро закивал головой.

— Забери, — повторил мельник. — Там книга, деньги. Шишок придёт, всё расскажет.

Он протянул руку к комоду, показывая вниз, на дверцы.

— Забери и уходи! — выдохнул он. — Из деревни тоже уезжай. Чем быстрей, тем лучше!

Мельник закрыл глаза, вытянулся и замер. Умер. Василь испуганно бросился было прочь, но вспомнив предсмертные слова, вернулся, раскрыл дверцы резного деревянного комода, ухватил котомку. На столе лежал большой каравай ржаного хлеба. Парень вздохнул, ухватил и его, сунул за пазуху и выбежал прочь.

Придя домой, он выложил на стол ковригу мельниковского хлеба, вытряхнул из котомки остальное и испуганно огляделся по сторонам: убедиться, что рядом никого, только он один… На стол вместе с книгой выпали мешочек с монетами, толстенная пачка разноименных купюр и большой кованый нож. Василь осторожно взял его в руки. Нож оказался неожиданно тяжелым, деревянная рукоять обмотана тонким кожаным шнуром. Василь, едва касаясь, тронул лезвие пальцем, пробуя остроту. Разумеется, он тут же порезался. Парень отдернул палец и сунул его в рот. Капелька крови, оставшаяся на лезвии, вдруг зашипела словно вода на раскаленной сковороде и впиталась в сталь ножа. Василь удивленно открыл рот. Такого он даже представить себе не мог.

На улице послышались голоса. Василь поспешно сгреб нож, книгу и деньги в котомку. Впрочем, едва не порвав, он наощупь вытащил из пачки одну купюру — десять рублей — и выложил её на стол. Котомку успел опустить под лавку, пихнув её ногой как можно дальше.

В дом вошли мать с его сестрами. Мать устало опустилась на табурет возле двери, прикрыв глаза, положив натруженные руки на колени. А сестры, десятилетняя Нюша и шестилетняя Фенечка, подскочили к столу.

— Василёк! — радостно закричала старшая. — Василёк хлебушка принес!

Она ухватила каравай, откусила, протянула младшей. Мать открыла глаза, изумленно посмотрела на сына:

— Откуда?

Василь пожал плечами:

— Дядя Фёдор одолжил. Сказал, мол, потом отработаешь!

Он показал матери красненькую бумажку:

— И вот еще!

— Не говорите никому, ясно?

И пояснила:

— Лавочник взаймы в деревне уже никому не даёт. Только если в залог. У твоего дяди Федора тоже муки взаймы не допросишься. Так что лучше молчи!

Она повернулась к дочерям:

— И вы! Чтоб никому-никому! А враз то языки вырвут!

Мать забрала у него десятку, сообщила:

— Я в лавку!

Сообщить о смерти мельника Василь не успел. Сразу после ухода матери его вдруг сразу же скрутила жесточайшая лихорадка, и он неделю провалялся в беспамятстве.

Очнувшись, парень обнаружил у своей кровати сестренку Нюшу, которая сразу же убежала на кухню с криком:

— Мама! Мама! Василёк очухался!

Пришла мать. Нагнулась к нему, обняла.

— Очнулся, сынок? — она заплакала. Уже вечером, за ужином мать рассказала, что той же ночью и дом мельника, и мельница вдруг загорелись, словно кто-то поджёг. А собравшиеся со всей деревни крестьяне так и не смогли затушить пожар.

Голод они, конечно, пережили. Через месяц, памятуя наказ мельника, Василь настоял на переезде в город, в Вятку. Да и шишок, заявившийся сразу после болезни, напомнил об этом. Слуга колдуна выбрал момент, когда рядом никого не было, ни матери, ни сестер.

— Здравствуй, молодой хозяин!

Василь подпрыгнул от неожиданности.

— Я — шишок, слуга твой…

Мать неожиданно легко согласилась переехать в Вятку. Оказалось, что там живут ее сестра с мужем. И на первых порах можно было остановиться у нее. Да и соседи в деревне стали на них поглядывать косо, памятуя про добрососедские отношения умершего мельника и Василя. Позже мать рассказала сыну, что к ней уже несколько раз подходил староста и предлагал уехать из деревни «по-хорошему».

Дом они продали быстро, благо срублен он был добротно. Всё-таки отец у них был знатным плотником. Да и мать цену не заламывала.

И уже в конце августа 1892 года их семья перебралась в центр Вятской губернии. Неделю они гостили у сестры, муж которой работал приказчиком в большом магазине скобяных товаров, потом удалось удачно снять двухкомнатную квартиру в доходном доме, причем недалеко от реального училища, куда определили Василия.

Разумеется, ни снять квартиру, ни поступить в училище не удалось бы, если бы Василий не «распотрошил кубышку» мельника. Потихоньку он пересчитал деньги. Их оказалось неожиданно много — почти 14 тысяч рублей. Матери он отдал три тысячи, разумеется, сообщив, откуда это богатство. Мать поохала, поохала, но деньги взяла (на всякий случай Василий остальное благоразумно спрятал).

Шишок не появлялся почти два года, хотя и Василий иногда вслух и просил его, и приказывал… Тогда, на самой первой встрече он пробубнил, что появится в следующий раз не раньше, чем молодой хозяин прочтет книгу, доставшуюся в наследство от мельника. Дескать, так заведено. И так приказал старый хозяин.

Добрая половина этой книги оказалась своеобразным наставлением, учебным пособием для так называемого начинающего колдуна, описанием окружающего мира.

Оказалось, что кроме колдунов, среди людей есть и ведьмаки, и знахари, а также ведьмы, ворожеи и травницы. А кроме того, вокруг существует всякая нечисть вроде домовых, банников, водяников, русалок, леших, кикимор и прочих. А еще нежить, вроде всяких упырей, вурдалаков, привидений, духов…

Читая первую часть, он обнаружил, что книга написана в виде дневников. И, кроме мельника Федора, её писали и его предшественники. Причем, предшественник мельника писал классическим каллиграфическим почерком. А каракули Федора Василий разбирал с большим трудом.

«…После лихорадки, приключившейся со мной сразу по кончине кузнеца Захария Хитрована, явился мне чертяка шишок. Сказал, что колдовской дар Захарий мне передал. Принес мне книгу и нож колдунский, кованый кузнецом самолично и заклятиями в крови молодого козленка укрепленный. А еще рассказал шишок, что книгу я должен выучить, только тогда он явится снова и служить мне будет. А книгу учит каждый начинающий колдун, потому как не берут колдуны учеников себе в услуженье», — была первая запись Федора, датированная 1765-м годом. Получается, что колдун прожил около 150 лет? Василий закрыл книгу.

Еще одним открытием для него стал факт, что и колдовская книга, и нож, и даже котомка оказались невидимы для всех, кроме него.

Обнаружил он это случайно, как-то оставив книгу на обеденном столе. За стол села Нюша. В ту пору ей шел 12-й год. Её увлечением стало чтение. Она не пропускала ни одну книгу, которые попадали ей в руки. Перелистала все учебники Василия, которые ему выдали в училище. А тут сидела совершенно спокойно, не обращая внимания на толстую, альбомного формата, книгу в красивом кожаном переплете и медными уголками. Он даже проверил свою догадку потом — попросил сестренку подать ему этот фолиант. И с некоторым удивлением отметил непонимание его просьбы с её стороны, ведь для неё никакой книги на столе не было.

Через год мать неожиданно для Василя и его сестер вышла замуж. Её новый избранник, Петр Петрович Рокотов, работал фельдшером в местной больнице, куда мать устроилась санитаркой после переезда, и был младше её на 8 лет.

После венчания и регистрации брака в метрической книге «молодожены» (жених тоже оказался вдовцом) событие отпраздновали в ресторане, куда пригласили лишь самых близких. Мать пригласила свою сестру с мужем. Петр пригласил приятеля, который пришел тоже с женой. Василий с сестрами в число приглашенных в ресторацию не попал.

Разумеется, Петр сразу стал жить у них. С первого же дня он потребовал, чтобы и Василий, и его сестры звали его папой. Василий огрызнулся и сразу получил от новоявленного папаши затрещину. Нюша и Феня смолчали.

Впрочем, Петр особо воспитательной работой не занимался, лишь иногда, от силы раз в месяц, больше изображал, чем пытался проверить, как учится его пасынок.

Кто проговорился, мать или сестры, что деньги на съем квартиры и переезд раздобыл он, Василий так и не понял. Но однажды отчим, выждав момент, когда дома никого, кроме них, не было, усадил его перед собой за стол и грозно поинтересовался:

— Сколько у тебя еще есть денег?

Василий пожал плечами:

— Нисколько нет. Откуда у меня деньги?

Петр пытался выглядеть авторитетно, упирая на своё старшинство, но ростом и статью уже уступал пасынку.

— Не ври мне! — он хлопнул ладонью по столу. — Немедленно неси сюда всё, что у тебя осталось!

— Нет у меня ничего! — упёрся Василий. Пётр размахнулся и отвесил ему затрещину. Парень легко перехватил его руку, рванул на себя. Не ожидавший такого Петр упал лицом об стол, чувствительно приложившись носом, взвыл. Василий отпрянул.

Разумеется, вечером Петр рассказал жене, как его якобы избил её сын. Разразился скандал. Мать наорала на него, надавала пощечин, пригрозив, что выгонит его на улицу. Схватив форменную тужурку и фуражку, парень выскочил из дома. Сначала у него охватила идея немедленного отъезда куда-нибудь подальше, благо средства для этого были — деньги он хранил не дома. Ночная прохлада его немного успокоила. Погуляв часок по улицам, он зашел домой к своему приятелю-однокласснику Мишке, с которым в училище сидел за одной партой. Сонный Мишка встретил его в прихожей, сразу позвал в дом, усадив на кухне за стол. Сразу налил горячего чаю, придвинул к другу банку с сахаром и вазочку с печеньем.

— У тебя можно переночевать? — сразу поинтересовался Василий и пояснил. — С отчимом поругался.

— Можно! — ответил за приятеля его отец, стоявший в дверях. — Но утром домой. Понял?

Василий кивнул головой.

На следующий день к его удивлению и мать, и отчим вели себя так, как будто ничего не произошло. Только Нюша вечером шепотом рассказала, что после его ухода она вместе с Феней устроили скандал и пригрозили уйти из дома вместе с братом. Растроганный Василий крепко обнял сестер.

Через два года Василий, закончив училище, уехал на Дальний Восток под предлогом поступления в мореходное училище. До своего отъезда он положил в банк по пять тысяч на счета каждой сестре — и Нюше, и Фене. Условием получения вклада было достижение совершеннолетия или замужества.

— Ваше приданое, — пояснил он им.

Одной из причин отъезда послужил также визит шишка. Василий закончил изучение дневниковых записей и перешел к рецептам изготовления колдовских зелий и структуре заклинаний. Причем начал он с зелья кладоискателя, благо рецепт оказался несложной, а нужные ингредиенты оказались в наличии в обыкновенной аптекарской лавке.

Когда уже настойка была практически готова, спиртовка погашена, раствор в керамической чаше на подставке выставлен на подоконник для охлаждения, сзади раздался невозмутимый голос:

— В городе это зелье применять не рекомендуется.

Василий чуть не подскочил от неожиданности, развернулся:

— Ты? Ты⁈

— Ага, я, — шишок подошел к окну, принюхался к запаху от чаши. — Всё правильно всё сделал. Только это в поле, в лесу сгодится. В городе каждый грош в каждом кармане тебе отзываться станет. А для злата-серебра и камней драгоценных, ежели их здесь искать надо, другой взвар варить надоть! И другое заклинание строить!

Шишок уселся на лавку, посмотрел на Василия:

— Время пришло, хозяин. Выбирать тебе надо: человеческой жизнью жить дальше или колдовской.

— Это почему же вдруг? — не понял парень.

— Тебе дальше учиться надо, — смешно пожал плечами шишок. — Колдовскому ремеслу. А в городе какая учеба? Вот ты зелье сварил, пытать клад пойдешь. На улицу выйдешь, так к тебе все гроши липнуть начнут! Со всех людей, которые рядом! А ученье, — шишок нравоучительно поднял палец вверх, — оно сосредоточения требует. Старый-то хозяин Федор, вон, почти десяток годков один в лесу жил. Там и травы всякие, и никто не мешает. Только потом к людям вышел, мельницу построил. А до него Захарий до сорока лет один жил…

Конечно же, до Владивостока Василий не доехал. Едва поезд миновал Омск, парень вышел на первой же остановке…

* * *

Пока лесник завтракал, хлебая деревянной ложкой густую наваристую ушицу, шишок делился новостями. Сам слуга по своему внешнему облику напоминал Чебурашку из мультфильма, только без ушей-локаторов и с маленькими, едва заметными рожками.

— Сегодня ночью на кладбище опять упырь бузил, — сообщил он. — Об ограду бился, молодежь пугал.

Лесник вздохнул, буркнул:

— Батюшку надо звать. Это по его части.

Шишок согласно кивнул головой, а лесник поморщился. Ближайший храм находился в Коршево и относился к традиционной Русской православной церкви. В Бахмачеевке же издавна жили старообрядцы, и, соответственно, кладбище было старообрядческим. Да и вопрос насчет беспокойного духа был весьма скользким. Поверит ли местный батюшка в разбушевавшееся приведение? Или покрутит пальцем у виска. Лесник хмыкнул:

— Солью заговоренной могилу засыпем.

— Так-то оно так, — согласился шишок. — Только вот до первого дождя. Там соль смоет, и опять упырь хулиганить начнёт.

— Ну, если начнёт, опять засыпем! — со злостью махнул рукой Василь Макарыч. — Соли у нас хватает.

— Водяника приструнить бы надобно, хозяин, — продолжал бубнить шишок. — Совсем распоясался. Народ на речку боится ходить.

Лесник протянул руку к хлебнице, взял толстый ломоть ржаного, откусил, заел ушицей.

— Приструним, — буркнул он, соглашаясь. — Сколько народу он уже к рукам успел прибрать с русальной недели? Троих? Вот сегодня и приструним! Вместо объезда кордона.

Шишок снова кивнул, соглашаясь с хозяином.

— К Старыгиным дочка с сыном погостить приехали, — сообщил шишок. — Сына домовой невзлюбил. Ходят слухи. Чуть не придушил ведь.

— Ну, не придушил же? — лесник посмотрел на шишка.

— В том-то и дело, хозяин! — сообщил слуга. — Не придушил! А потом друзьями разлюбезными стали! С утра в избе сидят, беседы беседуют как друзья закадычные. Да еще Тришка чары навёл, чтоб не мешали им, стало быть. Ой, неспроста это, хозяин!

Лесник отодвинул пустую чашку, посмотрел на слугу:

— Домовой с человеком беседуют? А ты этого старыгинского отпрыска видел? Может, он тоже из колдунов? Или травник? А?

Шишок пожал плечами. Вообще такого никогда не было, чтобы домовой с человеком разговаривал. Не дано человеку видеть «соседа» — ни домовых, ни банников… А тут — беседуют! Неспроста это.

— Ладно! — Василий Макарович махнул рукой. — Потом посмотрим. Собирайся, поедем на кордон!

— Запрягать? — шишок с готовностью соскочил с табурета на пол.

— Нет! — отмахнулся лесник. — На машине поедем.

Шишок поморщился. Технику он не любил.

— Где водяник сейчас?

— В Грязном омуте! — ответил шишок. — Где ж ему еще днём-то быть?

Грязный омут считался самым глубоким местом на реке. Своё название он получил от того, что берега вокруг были топкими, болотистыми и не просыхали даже в разгар лета. Из-за этого к реке здесь можно было пройти с трудом, да и то не всегда. А уж на машине — тем более не проехать. Если, конечно, не знать дороги. Лесник был единственным в деревне, кто знал эту дорогу больше похожую на гать.

Он загрузил в старенький казенный видавший виды «уазик» «камазовский» аккумулятор, пластмассовый ящик, из которого торчали четыре провода. Достал из сейфа ружье-двустволку. Вставил в карманы патронташа несколько патронов, помеченных белой краской (шишок ехидно хмыкнул — меченые патроны колдун снаряжал крупной заговоренной солью с добавлением дурман-травы). Обулся в рыбацкие сапоги.

— Поехали!

Шишок послушно запрыгнул в салон, размещаясь сзади. Они проехали чуть-чуть по деревне, остановились возле дома, во дворе которого копошился большой выводок цыплят. Лесник вышел, подошел к калитке и, не открывая её, крикнул:

— Клавдия Борисовна! Ау!

На порог вышла пожилая тетка в косынке и цветастом халате, приветственно махнула рукой, улыбнулась:

— Здоров, Василь Макарыч!

— И тебе не хворать, Клавдия Борисовна! — отозвался лесник и попросил. — Продай мне куренка одного.

— А на что он тебе, Макарыч? Куда это ты собрался-то?

— Приманку надо, капканы ставить буду, — ответил лесник, на ходу выдумывая причину. — Тут опять в лесу у лис бешенство. Сказали, проверять надо.

— А…- кивнула тетка. — Понятно!

Она поймала ему цыпленка, передала через забор:

— Хватит одного-то?

— Хватит! — Василь Макарыч достал из кармана брюк несколько монет и протянул ей, но тетка отмахнулась.

— Ладно тебе, сосед…

— Спасибо!

Лесник сунул живого цыпленка в матерчатую самодельную сумку, сел в машину.

Через 10 минут он уже подъехал к Грязному омуту. Выгрузил на берег аккумулятор с ящиком, провода — самодельную электрическую удочку, отобранную у какого-то браконьера пару лет назад, предварительно постелив на землю кусок брезента. Достал ружье, обычную двухстволку-горизонталку «Иж-43», зарядив оба ствола патронами с заговоренной солью. Вытащил из сумки цыпленка, привязав его длинной бечевкой за ногу. Шишок вытащил из машины якорь-кошку на длинной веревке, встал рядом.

Лесник размотал электрические провода. Два подсоединил концами на клеммы аккумулятора и клеммы ящика, два других провода — концами к клеммам ящика, свободные концы опустив в воду у берега на расстоянии около полутора метров.

— Ну, что, начнём? — колдун повернулся к шишку. — Значит так. По моей команде включаешь тумблер на ящике, и по моей другой команде выключаешь. Понял?

— Ох, хитёр ты, хозяин, — отметил шишок. — Ох, и хитёр!

— Понял? — переспросил лесник.

— Да, понял, понял!

Василий Макарович бросил привязанного цыпленка в воду. Тот забарахтался, затрепыхал крылышками. Лесник потянул его на себя. Вытащил на берег. Подождал немного, снова забросил. Еще раз.

На третий или четвертый раз посреди реки, где течения практически не было, вспух и лопнул пузырь воздуха. Потом всплыл островок водорослей. Василий Макарович бросил цыпленка поближе к водорослям. Полудохлый цыплок уже достаточно нахлебался воды и практически не дергался. Островок же стал подплывать к приманке, сначала медленно, потом всё быстрее и быстрее. Лесник тянул птенца на себя. Водоросли подплыли уже к самому берегу.

— Давай! — крикнул колдун, выдергивая веревку с приманкой на берег. Он подхватил ружье, прицелился. Шишок тем временем щелкнул тумблером.

После разряда водяник, напоминавший громадную изумрудно-зеленую жабу только с хвостом, словно выпрыгнул из воды и распластался на поверхности, раскинув руки-ноги-хвост в разные стороны. Водоросли слетели с широкой лысой головы, обнажив выпученные глаза, зубастый рот и длинные усы. Лесник тут же выстрелил по нему из обеих стволов.

— Вырубай!

Шишок еще раз щелкнул тумблером, выключая ток. Колдун бросил ружье, подхватил тройные острые крючья-кошку, швырнул его, пытаясь зацепить водяного. Кошка воткнулась в тушу позади приплюснутой головы с первого раза. Лесник потянул веревку на себя, вытаскивая существо на берег. Водяной не трепыхался. Несмотря на сравнительно малые размеры — он был не больше метра длиной — тащить его оказалось на удивление тяжело.

— Тащи, тащи его, хозяин! — закричал шишок. — Русалки плывут!

В воде вокруг туши закружились белесые тени. Тащить оглушенного духа-существо стало тяжелее. Лесник поднатужился, рванул, выдергивая водяника на берег. На берегу водяной вдруг очнулся, забился перепончатыми лапами, стал извиваться, словно пойманная рыба, попытался перевернуться, скатиться обратно в воду, где он легко бы сменил ипостась и стать неуязвимым. Шишок сунул леснику в руки ружье.

— Зарядил! Стреляй, хозяин!

Лесник еще раз выстрелил из обеих стволов в упор. Водяник дернулся, даже, кажется, подскочил и затих.

Василий Макарович протащил его еще на несколько метров, вытянул на твердую сухую землю и с облегчением вздохнул-выдохнул.

— Тащи соль!

Шишок сунул ему в руки пачку заговоренной каменной, крупного помола соли. Накануне для усиления эффекта Василий Макарович влил в эту соль немного, всего несколько капель, святой воды из церкви. Этого хватило.

Лесник сыпанул её прямо на середину серой осклизлой туши полурыбы-полуящерицы. Водяник снова очнулся, закрутился, размахивая ручками-ножками. Короткий, но узкий, как у сома, хвост ударил по траве. На теле, куда попала заговоренная соль, завился голубоватый дымок. Соль разъедала шкуру существа-духа до дыр, тело расползалось слизью прямо на глазах. Лесник щедро обсыпал голову, конечности. Водяник заверещал, зашипел и, наконец, замер. Изо широкого рта выпал длинный, раздвоенный черный язык.

— Всё что ли?

Василий Макарович поднял ружье, зарядил еще, выстрелил в голову. Водяник не дернулся. Туша вдруг окончательно потеряла очертания, растекаясь слизью, как медуза на песке.

— Вот теперь всё! Готов!

Колдун устало присел на аккумулятор. Шишок без команды принялся собираться — сначала вытащил и отсоединил провода, потом упаковал ружье-двустволку в чехол, сунул её в машину. Рядом ковылял очухавшийся цыпленок.

— Его тоже забери, Клавке отдадим, — сказал лесник.

— Заберу, — буркнул шишок. — Не оставлять же петушка здесь.

* * *

Договориться или помириться с водяным было практически невозможно. На майские праздники как раз накануне русальной недели два местных тракториста, которых в деревне все немудрёно прозывали «братья-алкоголики», Гришка и Лёшка употребили поллитрушку самогона, которую приобрели у бабки Матрёны. На вторую, чтоб догнаться двум здоровым мужикам, денег, увы, не наскребли, а бабка Матрёна «товар» в кредит категорически не отпускала. Кому из них пришла в голову идея наловить рыбы и сменять её у бабки на живительную влагу, сказать трудно. Однако Гришка вдруг вспомнил, что у него в сарае завалялась пара гранат-лимонок, и «братья-алкоголики» выдвинулись к Грязному омуту, где рыба почему-то всегда была крупнее.

Обе гранаты опустились на дно аккурат возле норы водяника. Взрывы разметали хоровод русалок и оглушили самого водяного хозяина. Разъяренный водяник опрокинул лодку с незадачливыми рыболовами и за считанные секунды утянул на дно Гришку, собиравшего сачком с лодки всплывшую рыбу. Мгновенно протрезвевший Лешка успел саженками доплыть до мелководья, выбрался на берег и побежал за помощью в деревню.

Водолазы, прибывшие из областного центра на следующий день, гришкино тело так и не нашли.

Второй жертвой водяного стал дед Пахом, любивший посидеть с удочкой на утренней зорьке. Его труп, зацепившийся за корягу у брода, после полудня обнаружил тракторист Семен.

Третьим водяной утащил этого самого тракториста Семена буквально на следующий же день, когда тот переезжал вброд на тракторе. Трактор угодил колесом в непонятно, как возникшую вдруг в русле реки яму, и перевернулся.

По деревне поползли сплетни один страшнее другого. Кто-то, в основном, молодежь, над ними смеялся, а кто-то верил.

При этом, водяной напрочь игнорировал шумные компании молодежи, отдыхавшей на берегу. Оставил без внимания даже четырех браконьеров, периодически ставивших сети поперек реки.

Впервые Василий Макарович столкнулся с таким существом, как водяной, в начале 60-х на мало, кому известной речке Вижемской, что в Коми АССР. Жителей одной деревеньки из десяти домов буквально затерроризировал местный водяной хозяин. Людей он, правда, не трогал, но скотина тонула почти каждый день.

Колдун в деревеньке был. Причем старый. И даже не просто старый, а древний, разменявший третью сотню лет. Невысокий тощий остроносый живчик дед Филимон, которого в деревне панибратски звали «дед Филя», выглядел максимум на 65–70 лет. Даже жиденькая козлиная бородка непонятного цвета его особо не старила.

Вообще-то колдуны между собой не ладят. И общаться с коллегами по ремеслу отнюдь не стремятся. Но бывают исключения. Таким исключением стали знакомство и приятельские отношения между Василием Макаровичем и дедом Филимоном.

Дед Филимон охотно делился с Василием Макаровичем опытом, рецептами зелий, а то и заклинаний, по-свойски называя его «Васькой». Собственно, дед и предложил извести обнаглевшего водяного.

— Васька, ведь водяной хозяин он как, — сказал дед. — Сегодня корову притопил, а завтра и бабу какую утащит. Его-то самого изничтожить несложно, даже простому человеку под силу. Только ведь человеку-то энтот гад глаза отведет запросто. Вот в чём загвоздка!

Водяного они приманили молоденькой козочкой, привязанной на мелководье. Дед Филимон дуплетом из ружья оглушил вылезшее на охоту существо. И потом они вдвоём вытащили его оглушенного на сухое место, щедро обсыпав той же заговоренной солью.

— Серебром-то, конечно, его сподручнее оглушить, — сообщил дед Филимон. — Надёжнее. Соль-то водой вымывается, и водяной хозяин в себя приходит. Но уж больно дорого серебром…

— Ты себе преемника-то подглядел? — как-то поинтересовался Василий Макарович, намекая на возможность глянуть в будущее, и пошутил. — Или ученика заведешь?

В книге, доставшейся от своего предшественника Фёдора, он узнал, что тот разглядел того, кому будет передавать свой дар, и поэтому постарался максимально сблизиться с ним заранее.

— Знаешь, Васёк, — ответил задумчиво Филимон. — Почему у нашего племени не принято учеников брать? Ведьмаки берут, травники берут, а бабы тем более. А вот мы нет. Только преемника, да и то перед самой смертью. Знаешь, почему?

Василий Макарович пожал плечами. Про это в книге не было ни строки.

— Ходит такое поверье, — продолжил дед. — Что если ученик лишит жизни своего учителя, неважно как — ножом ли, ядом, огнём — то колдовской дар к нему перейдет без проклятия. А само проклятие останется на учителе. И при этом дар будет очень сильным. Проклятие-то колдовской дар ослабляет. Вот так…

— А я еще лет двадцать-тридцать попыхчу, — продолжил он. — Потом и буду приглядываться, в тарелочку с яблочком посматривать, ко мне кружку с водой подаст.

* * *

Еще год назад дед Филимон «пыхтел» — письмо по почте от него пришло. А когда Василий Макарович уехал от него, обосновался на новом месте, шишок как-то невзначай вдруг сообщил:

— Вот Филимон-то как раз своего учителя и извел.

И пояснил:

— Колдовской дар у него без проклятия. Мы это чувствуем. И слуга у него вялый да непослушный. К старому хозяину так и остался привязанным.

Глава 15

Чародейство как точная наука

Я находился в… не знаю, где. Вокруг ослепительная белизна. Ни потолка, ни пола, ни стен. Я стоял… Просто стоял и всё. Ни на чём.

Напротив меня, скрестив руки на груди, так же ни на чём стоял и хитро улыбался молодой парень чуть постарше меня, лет 20-и максимум, с ярко желтой копной волос, ярко-зелеными глазами, одетый в какую-то зеленую хламиду до пят, как на рисунках из учебника истории древнего мира за 5-й класс. Такие, по-моему, носили то ли древние греки, то ли римляне.

— Ну, что уставился? — парень подшагнул ко мне и неожиданно щелкнул меня по носу. — Давай знакомиться. Я — Герис, маг Жизни, магистр Имперской Академии магии Жизни.

Я молчал. Парень усмехнулся и продолжил:

— Можешь не представляться. Я про тебя знаю практически всё. Всё, что ты знаешь сам.

— А… — я запнулся, не зная, что сказать, потом выдавил, обведя рукой вокруг себя. — А это что?

— Это Астрал. Эфир. Ноосфера, — хмыкнул парень. — Подпространство. Мир духов. Другая реальность, — ответил он и добавил. — Нужное подчеркнуть. Смущает?

Реальность вокруг вдруг сменилась на другую — я обнаружил, что нахожусь в кабинете, сидя на табурете перед столом, за которым восседал этот самый Герис, но уже в милицейской форме. Сзади него на стене красовался портрет Дзержинского.

— А так? — он засмеялся. Спустя миг я обнаружил себя за партой в нашем школьном классе. За учительским столом у коричневой доски восседал Герис. Парта в классе была единственной.

— Это всё игра воображения, — объяснил он. — Может, хочешь так?

Я очутился в скафандре в противоперегрузочном кресле в кабине самолета. Рядом в таком же скафандре и таком же кресле сидел Герис.

— Оставь класс! — попросил я и снова оказался в своём собственном школьном классе.

— Ладно, хватит лирики, — парень перестал улыбаться. — В настоящее время ты погрузился с помощью домового в медитативный транс. Проще говоря, он тебя загипнотизировал и помог войти в Астрал. Я, как уже представился, маг жизни, волшебник, по-твоему. Магистр Академии — это должность. Как учитель, наставник, преподаватель. Понял?

— Ага, — кивнул я. — А откуда ты вообще взялся?

Ошеломление не проходило. Я даже начал подозревать, что у меня «поехала крыша». А что? Элементарно! На фоне травмы запросто!

— Нет! — Герис словно прочел мои мысли. — Ты не сошел с ума. И, кстати, да, я читаю твои мысли. Потому, что я нахожусь в твоем сознании!

— В смысле? — не понял я.

— Вообще-то я умер. И после смерти моё сознание, моя инфоматрица, она же душа в вашей религии, каким-то образом подселилось к тебе, в твой мозг, — пояснил Герис. — Когда ты находился в коме в больнице после аварии.

— Сразу отвечу, — он вытянул руки в мою сторону ладонями ко мне. — Почему, каким образом подселилась — не знаю. У нас вообще другой мир. Был, — добавил он, подчеркнув слово «был». — Его теперь нет. Он уничтожен.

Герис нахмурился, положил руки на стол, согнув их в локтях и упёрся лицом в ладони.

— Вообще интересно получилось: мой слепок сознания, душа, информационная матрица, подселилась в твоё тело, совершенно в другой мир…

Он встал, прошелся вдоль доски, напоминая мне учителя с нашей школы, повернулся:

— У нас в имперских академиях проводились определенные исследования, даже опыты. Пару раз даже удачные. Слепок сознания добровольца переносился в мозг преступника, приговоренного к казни. Два удачных результата за полтысячи лет. А тут вот… Неожиданно…

Он снова сел за стол.

— Впрочем, разговор не об этом. Моё сознание перенеслось в твоё тело. Пока ты был без сознания, я смог сформировать у тебя магический узел. Ну, как бы аккумулятор магических сил. Потом я тебя вылечил от травмы. Видел свой первоначальный диагноз? Затем улучшил твоё тело с точки зрения физического развития. А то дохляк дохляком был! Мозги поправил. Почувствовал? Память стала лучше? А зрение?

Я кивнул и заметил:

— Даже цвет волос и цвет глаз поменялся.

Тут Герис возразил:

— Нет. Это, видимо, твой организм так на меня отреагировал. У нас в нашем мире светлые волосы и зеленые глаза были отличительными признаками мага жизни. Я полагаю, что эти изменения произошли из-за перестройки организма, когда я сформировав узел магических сил и энергетические каналы именно как мага жизни. Был бы на моём месте маг огня, был бы ты желтоглазым и рыжим. Был бы магом земли, были бы у тебя серые волосы и черные глаза. Но это уже частности.

— Когда в организме сформировался узел или центр магической силы, — продолжил он. — Я смог вылечить не только твоё тело, но и всех детей в больнице, до кого смог дотянутся. Потом, когда ты вернулся домой, чуть-чуть подлечил твою маму.

— Я заметил, — согласился я. — У неё зубы выпали…

— Новые стали расти! — ответил Герис. — И фигура, а? Кстати, и твои зубы тоже обновил.

Я хмыкнул. Фигура, действительно, у maman стала… что надо! А насчет зубов я вначале здорово напугался.

— Дед с бабкой — тоже.

Я опять согласился. Да и домовой про это говорил.

— Это всё к тому, что ты стал магом или волшебником, как в вашем мире пишут в книгах, — объяснил Герис. — У тебя сформирован узел магической силы и энергетические каналы, по которым ты можешь направлять магическую силу и магические конструкции, то есть заклинания.

— Из-за этого я головную боль снимал? — вдруг вспомнил я. — И синяки у Андрюхи?

— Из-за этого, — кивнул Герис. — Правда, действия твои были примитивные. Они ведут к значительному расходу силы, но, в целом, правильные.

— И что теперь?

— Теперь? — переспросил Герис и засмеялся. — Теперь придётся тебе учиться у меня. Магии!

Он смеялся громко, раскатисто, заразительно. Только вот мне было ни капли не смешно. Совсем.

С одной стороны стать волшебником, то есть, магом, как говорил Герис, было бы неплохо. Даже очень здорово.

С другой стороны, во всей этой ситуации был какой-то подвох. Ну, не может быть просто так — бац! И ты становишься волшебником. Да еще и этот Герис в голове… А не может ли он вообще стать хозяином моего тела, а меня вышвырнуть вон?

И, наконец, никуда не делась мысль, что всё происходящее всего лишь плод моего больного воображения. Сейчас вот очнусь и окажусь на самом деле в палате в психбольнице привязанный ремнями к кровати, а рядом санитар с литровой клизмой. Шутка. Насчет клизмы.

Герис резко прекратил смеяться, нахмурился.

— Да не сошёл ты с ума! — заявил он, глядя мне в глаза. — И не бредишь! И подвоха здесь никакого нет. Так уж получилось. И твоим телом я завладеть не могу. Когда ты спишь, я могу только своей магической силой действовать. Даже записку написать, пришлось тебе внушать… Сам не могу.

Он помолчал, вздохнул, добавил:

— Есть у меня сильное подозрение, что твоё сознание рано или поздно меня отторгнет, вытеснит. Понял? И я тогда снова окажусь в небытие.

Он встал, подошел к окну (в классе было и окно!) и задумчиво сказал, глядя в него:

— Жалко, что со мной столько знаний пропадет. Да и ты можешь опять в кому впасть. Тут дело такое…

Я выпрямился, потёр виски и задумчиво ответил:

— Ну, в принципе, я совсем не против. Вообще я…

— За любой кипиш кроме голодовки? — обернулся Герис. — Так?

— Ага! Когда начнём?

Герис засмеялся.

— Для начала я тебе расскажу про свой мир. Какие направления магии у нас были. В этом мире магия совсем другая. Она похожа на шаманскую, которой владели кочевники, что погубили Империю…

Его рассказ длился несколько часов. Я завороженно слушал про разные Академии магии, про жизнь, в которой волшебство играло основную роль. В конце своего повествования Герис рассказал, как маги земли инициировали катаклизм, чтобы уничтожить кочевников, погубивших великую империю.

— Будем считать, что вводный курс в историю магии я тебе прочитал, — сообщил в заключение волшебник. — Теперь перейдем непосредственно к занятиям. Продолжим после того, как отдохнешь.

Я встрепенулся.

— А как из медитации выходить?

— Ну… — Герис задумался. — Да хотя бы ущипни себя.

Я ущипнул себя. Больно! И оказался в кресле на терраске. Рядом на колченогом стуле сидел домовой и таращился на меня.

— Не получилось? — он соскочил со стула, подшагнул ко мне, уставившись прямо в лицо. — Должно было получиться!

— Получилось всё! — успокоил я его. — Очень даже здорово всё получилось!

— Странно, — домовой нахмурился. — Ты в транс вошел, а я только присесть успел. Пять минут не прошло… Интересно!

Я тоже задумался. Там, в астрале, я находился не меньше трех часов. Ладно, потом у Гериса спрошу!

Трифон внимательно осмотрел меня, потом вдруг резко ткнул меня пальцем в живот.

— Ты что? — возмутился я.

— У тебя клубок вырос, — озадаченно сообщил домовой.

— В смысле? — не понял я.

— Клубок сил увеличился, — сказал домовой. — Реально, больше стал.

Я опустил глаза, посмотрел на живот. Где-то там, внутри, был таинственный клубок сил… Даже хихикнул от мысли, что, если клубок сил будет расти, то, соответственно, и пузо вырастет! Трифон обиженно фыркнул, глядя на меня.

— А ты мне не поможешь еще раз? — спросил я. — Войти в Астрал?

Домовой хмыкнул, вроде как недовольно поморщился:

— Вот ещё! Дел у меня больше нет…

— Трифон! — попросил я. — Ну, пожалуйста! Ну, будь другом, а!

Он довольно улыбнулся:

— Ладно. Помогу. Когда?

Я задумался, прислушался к своим ощущениям. Слегка побаливала голова, чуть клонило в сон и зверски хотелось есть.

— Через пару часов, — решил я.

— Ладно, — согласился Трифон. — Позовешь тогда!

Он как-то неуловимо нырнул в щель под шкафом и пропал. А я пошел на кухню. Во всем теле чувствовалась неимоверная усталость и плюс к тому моральная измотанность. Такое состояние у меня было после двухчасового письменного экзамена по математике год назад. Совершенно не хотелось ни о чём думать. Только поесть и хорошо бы прилечь поспать пару часов. На кухне никого не оказалось. На столе на тарелке стояла стопка блинов. К ним я достал из холодильника банку сметаны.

После этого «второго завтрака» я, разморенный и сонный, вышел на большой двор, присел на сложенные возле изгороди бревна, прикрыл глаза.

— Добрый день, юноша!

Я подскочил. Опираясь на изгородь (она была чуть выше пояса), мне улыбался пожилой кряжистый чернобородый мужик в сине-зеленой фуражке с непонятной кокардой из дубовых листьев. Его улыбка прямо-таки лучилась добротой и радушием. Картину портили глаза — темно-карие, почти черный, взгляд которых пробирал до печенок.

Сзади него стоял грязный «уазик» с открытой дверью.

— Здравствуйте, — осторожно ответил я. — Вам бабушку позвать?

— Не надо, — ответил мужик, протягивая поверх забора руку. — Я мимо ехал. Меня Василий Макарович зовут. А тебя?

На ум сразу пришла фраза «Я почтальон тутошний Печкин». Я чуть не засмеялся, еле сдержался. Но поднялся, пожал руку, представился:

— Антон. Внук бабушки Нюши. Может, зайдёте?

Рукопожатие Василия Макаровича оказалось настолько крепким, что мне даже почудился хруст косточек моей многострадальной кисти. Рука словно попала в тиски. Пришлось в ответ изо всех сил напрячь свои мускулы.

— Приглашаешь? — усмехнулся лесник, отпуская меня. И я вспомнил, что про него говорил домовой. «Суровый Василь Макарыч», который чуть что, всех к ногтю, включая оборотня. Интересно, а колдун без приглашения может зайти или нет?

— В дом не зову, — словно само собой вырвалось у меня. — Заходи, на брёвнышках во дворе посидим. Покамест.

Мне показалось, что данная фраза, ответ на вопрос Василия Макаровича был сформулирован помимо моей воли, как будто кто-то подсказал. При этом помимо также само собой я обратился на «ты» к практически незнакомому человеку намного старше себя. Кстати, он на это обращение внимания не обратил. Или не показал, что обратил.

Лесник пожал плечами, отворил калитку, зашел во двор и уселся рядом.

— Надолго приехал?

Он достал пачку «Беломора», вытащил папиросу, размял. Потом вдруг протянул мне, как равному. Я отрицательно качнул головой, мол, не курю.

— Правильно! — он убрал свою размятую папиросу обратно в пачку и выжидающе посмотрел на меня.

— Как получится. Может месяц, может, два. Я здесь на реабилитации после травмы.

— Понятно, — кивнул он головой. — Может, помощь какая нужна?

— Какая еще помощь? — не понял я.

— Ну, всяко-разная, мало ли?

— Да нет, спасибо. Сам справлюсь.

— Ну, ладно! — лесник поднялся, хлопнул меня по плечу и направился к машине. «Уазик» взревел, выпуская клуб сизого ядовитого дыма и рванул вдоль домов.

— Что он хотел? — во двор с огорода зашла бабушка, неодобрительно глянула на меня. Я пожал плечами. Действительно, цель визита колдуна осталась загадкой. Можно лишь было предположить, для чего он заходил — познакомиться. Ведь если уж домовой про него знает, то и слуга колдуна шишок может про меня знать. Кстати, не он ли нарисовался в проёме открытой двери «Уазика»? Что-то там ведь точно было — темное, мохнатое…

— Ты его в дом не смей звать! — баба Нюша еще раз глянула на меня, потом вслед леснику и ушла в избу.

Поодаль у сарая стоял турник, который я поставил еще год назад. Чтобы немного развеяться, разогнать навалившуюся дремоту я направился к нему. А потом — в терраску заниматься медитацией! В конце концов у Гериса спрошу про колдуна.

Глава 16

Кто есть ху?

— Ну, что скажешь? — поинтересовался Василий Макарович у своего слуги. — Видел?

Шишок угукнул, как филин, но развивать тему разговора в машине не стал.

— Что молчишь? — продолжал допытываться колдун, крутя баранку. Шишок упрямо не отвечал.

— Ну? — опять не сдержался колдун.

— Не знаю, хозяин, — наконец сказал шишок. — Не понял я, кто он такой. Сила в нём есть, и немалая. Живая сила, как у знахаря, только своя, не заёмная. И мёртвая сила тоже есть. И тоже своя.

— Как мёртвая? — удивился колдун.

— Не знаю, — ответил слуга. — Вижу, чувствую. Он не колдун, не ведьмак, не травник и не знахарь.

И добавил:

— Я никогда с такой силой никого не видал.

Это было серьезное заявление со стороны слуги. Шишок сменил уже с десяток хозяев, а это побольше тысячи лет будет.

Колдун загнал машину во двор, закрыл ворота, поднялся по высокому крыльцу в дом. Тщательно закрыл дверь на крепкий кованый засов. Крепкие замки и запоры в любом доме, где он жил, были инициативой слуги. Стоило только въехать в новый дом, как на дверях и окнах появлялись новые замки, кованые засовы ручной работы, а в притолоках и наличниках заговоренные иглы. А через неделю после заселения в доме, как правило, появлялся и потайной черный ход — под землей до в полный рост, который тоже копал, оборудовал и выстраивал шишок.

Однажды это спасло ему жизнь. В начале лета далекого 1936-го года, когда он жил в небольшом селе в 50-и километрах к северу от Новосибирска, к нему наведались незваные гости. Из категории тех, что хуже татарина. На трех машинах — двух грузовиках и одной легковой — приехал целый взвод энкавэдэшников из областного управления.

Сначала ближе к ночи они плотным кольцом окружили его дом, стоящий на окраине села почти вплотную к лесу. Из кузова грузовика выкатили пулемет «максим», установив его стволом к воротам.

— Выходи, кулачье отродье! — заорал один из них. — Сдавайся, вражья морда!

— Идиоты! — усмехаясь, буркнул колдун. — Они действительно думают, что я к ним выйду? Прямо через ворота?

Первым, размахивая револьвером, во двор ринулся местный оперуполномоченный Степан Фокин. Василий Макарович его узнал сразу. Степка был мужик любвеобильный. И его жена месяца два назад приезжала за отворотным зельем, чтобы отлучить мужа от очередной любовницы. Видимо, зелье подействовало, а благоверная проговорилась мужу…

Василий Макарович с ехидством понаблюдал, как десяток энкавэдэшников, размахивая револьверами, словно слепые котята, бестолково тыкаются то в стену дома, то в закрытую дверь. Отскакивают, как мяч от стены, не в силах не то чтобы открыть, а даже увидеть незапертую дверь.

Он ушел подземным ходом, который вел в чащобу леса. Предварительно, разумеется, оставив несколько сюрпризов. Ворвавшиеся в дом (дверь вместе с частью стены просто взорвали гранатами) энкавэдэшники вдруг внезапно ослепли, а сам дом мгновенно вспыхнул, как будто щедро политый керосином. Тогда из всего взвода уцелела лишь половина солдат, стоявших в оцепление.

Василий Макарович мудрствовать не стал, сотворив заклинание наложения личины, принял облик Степки, вышел из леса, по-хозяйски уселся на заднее сиденье легкового автомобиля и приказал ехать в областной центр на железнодорожный вокзал. Шофёр безропотно подчинился.

После того случая Василий Макарович все действия своего слуги по обеспечению безопасности жилища перестал считать ненужными капризами, заговаривая по его требованию и иглы, и замки с засовами. А уж как шишок ухитрялся подземный ход за неделю выкопать, колдун даже представить себе не мог.

Чуть позже, разгрузив машину, Василий Макарович выпил крепкого черного чаю и скрупулезно подробно записал сегодняшние события в свою колдовскую книгу-дневник. Шишок сидел рядом на табурете и терпеливо ждал.

— Так на кого он похож? — переспросил колдун.

— В нем светлая живая сила, — ответил шишок. — Целительская. И серая мертвая. Одним клубком перевиты.

— Так не бывает, — отозвался колдун.

— Не бывает, — согласился шишок. — Ты его в гости позови. А я встречу. И там посмотрим.

Василий Макарович усмехнулся. Слуга иной раз давал дельные советы, до которых он бы сам не додумался. Опыт водкой не зальешь!

Глава 17

Ученье — свет, а неученых тьма

На турнике я подтянулся раз двадцать на одном дыхании. Потом сбился со счета. Сделал подъем переворотом пять раз, не касаясь животом перекладины. Потом еще пяток выходов с силой. Мышцы совершенно не чувствовали усталости. Можно было еще раз пять по столько подтянуться и попереворачиваться. В прошлой жизни я едва подтягивался десять раз.

— Занимаешься, спортсмен? — услышал я.

У изгороди стояли трое вчерашних ребят — рыжий мордастенький Семен с двумя приятелями. При свете дня обнаружилось, что Семен оказался повыше меня ростом, эдак, на полголовы, не меньше, и в плечах пошире.

На этот раз он был без пиджака, в клетчатой рубахе и брюках, заправленных, несмотря на полуденную жару, в те же офицерские сапоги. Его оба приятеля на этот раз обулись в одинаковые кеды.

Я подошел к ним, облокотился на забор, протянул руку, поздоровался. Первым на рукопожатие ответил самый мелкий из них. Причем, опередив всех, стремительно ухватил мою ладонь, сжал и отпустил. Потом, уже степенно, следуя примеру друга, пожал и второй. Возможно, Семен «поручкаться» изначально не планировал, но, увы, пришлось следовать примеру своих друзей. Моя ладонь практически утонула в его «клешне».

При этом, несмотря на рукопожатия, вид ребята сохраняли серьезный, хмурый, даже недобрый. Не иначе, как на разборки пришли, о чём Леха предупреждал утром.

— Ага. Надо форму поддерживать, — ответил я и знаком указал Семену на сапоги. — Не жарко тебе в них? Ноги спаришь.

— Нормально! — Семен нахмурился. — Тебе какое дело?

— Да никакого вообще, — я широко улыбнулся. — Что хотел?

На крыльцо опять вышла баба Нюша, приставила козырьком ладонь ко лбу, посмотрев на нас, громко поинтересовалась:

— Кто там пришел-то?

— Да ребятишки местные, — так же громко крикнул я и, разумеется, пошутил. — Денег взаймы просят.

— Каких денег? — растерялся опешивший Семен. — Ничего я у тебя не просил!

Его приятели захихикали, отвернулись, чтобы он не увидел их улыбок. Который покрупнее, тот чуть ли не в голос засмеялся.

— Да? — деланно удивился я. — А зачем тогда приперся?

— Ты это, — разозлился рыжий. — К Аньке не подходи! Я с ней гуляю. Понял?

— Да ну? — мне самому вдруг стало смешно.

— Ты что, бурый что ли? — прошипел Семен, поглядывая в сторону бабушки. Баба Нюша и не думала уходить, нахмурившись, поглядывая на нас. До неё было достаточно далеко, чтобы она не слышала наш разговор.Но видела нас она прекрасно.

— Какой? — удивился я. Такого выражения я еще не слышал.

— Может, стыкнёмся? — прищурившись, предложил Семен.

Я в ответ только пожал плечами:

— Да запросто!

— Пошли? — снова предложил он.

— Попозже, — ответил я. — Я сейчас занят.

— Зассал? — ехидно усмехнулся он.

Я в ответ максимально радостно улыбнулся:

— Вечерком заходи, разберемся.

— Я-то зайду! Только ты тоже не уходи никуда.

Семен развернулся, махнул рукой своим приятелям, и они ушли, лузгая семечки на ходу.

— Поговорили?

Оказалось, что за нашей беседой из-за забора наблюдал сосед Алексей. Как только они ушли, он подошел к забору и завёл разговор.

— Поговорили, — подтвердил я и поинтересовался у него, в свою очередь. — А чего это он без дела шляется? Весь народ на работе, а он дурака валяет?

— Так он в армию уходит, — ответил Лёха. — Экзамены в «фазанке» все сдал, повестку получил. И в конце июня «не плачь, девчонка!». Поэтому ты с ним осторожней, ему теперь всё пофиг, я ж говорил…

— В «фазанке»? — удивился я.

— Ну, в ПТУ. Он на механизатора широкого профиля учился.

— Ладно, фигня, — я направился в сторону крыльца. — Разберемся.

— Тох, ты не обижайся, блин, — вдруг сказал Лёха. — Он реально дурак.

Я обернулся, усмехнулся:

— Ну, и хрен с ним! Учить дураков надо. Вечером заходи, посмотришь.

В терраске меня уже ждал мой знакомец Трифон.

— Садись на кресло! А то недосуг мне.

Я сел, откинулся на спинку, закрыл глаза и понеслось…

* * *

Я очнулся и поёжился. Мокрая от пота футболка прилипла и неприятно холодила спину. Голова гудела, вокруг всё расплывалось. Я закрыл глаза, несколько раз тряхнул головой, пытаясь прийти в себя. Открыл глаза, поднес к лицу трясущиеся руки.

Трифон сидел напротив, с интересом рассматривая меня.

— Тяжко? — поинтересовался он. — Глотни!

Он протянул мне глиняную кружку. Я ухватил её обеими руками, поднёс ко рту, сделал несколько глотков. Ядрёный квас обжег горло. Я закашлялся. Потом сделал еще несколько глотков.

Голова прояснилась. Руки перестали дрожать. Даже облегчение какое-то испытал.

— Спасибо! — я вернул кружку Трифону. — Хорош квас, до самых печенок продрал! Квас — вырви глаз!

— На здоровье! — широко улыбнулся в ответ довольный домовой. — Если что, зови!

Он подошел к двери. И я увидел, как он стал истончаться и утекать, словно превращаясь в сизый дымок, в щель. Я это реально видел!

Я откинулся в кресло…

Десять часов подряд почти без перерывов Герис учил меня магическому зрению. Учил, как погружаться в себя, видеть своё магическое ядро, свой узел силы и через него видеть окружающий мир. Десять часов. Мои старания Герис стимулировал, как учитель нерадивого ученика в средневековой школе. Правда, не розгами, но достаточно болезненными уколами-импульсами по «пятой точке». А когда я, потеряв терпение, попытался возмутиться и, честно говоря, послать и его, и его учёбу в очень далёкое путешествие, он убедительно заявил:

— Поздно. Раньше надо было думать! У тебя выхода другого нет. Не научишься, магия твой организм сожрёт за два-три месяца.

Герис сотворил полупрозрачный манекен-фантом, в котором я узнал себя. Внутри в районе солнечного сплетения висел яркий шар с протуберанцами лучей.

— Смотри, что тебя ждет!

Лучи стали вытягиваться в нити, пронзая всё тело до кончиков пальцев на руках и ногах. Тело вокруг них стало усыхать, съеживаться, пока не превратилось в карикатурного человечка из детского стишка про «палку-палку-огуречик».

— Ты должен научиться управлять ей!

Несмотря на это я пару раз пытался выйти из астрала, щипая себя, но совершенно безуспешно. Герис только посмеялся над этими попытками.

— Я разве с урока тебя отпускал?

К концу занятия я, хотя уже сильно устал и практически «плыл», но научился видеть магическую силу и ауру. Причем, «переключаться» с обычного зрения на магическое оказалось совсем просто. Достаточно было установить «якорь» — кодовое слово-переключатель.

— Достаточно быстро необходимость в этом «якоре» пропадёт, — пояснил учитель. — А сейчас, чтобы не путаться, будешь пользоваться словами-командами, которые запускают магические конструкты. Или заклинания, как вы их называете.

Я, шатаясь, как пьяный, поднялся с кресла, шагнул к кровати и повалился. Спать! Спать! Спать!

* * *

— Ты спишь что ли?

Я поднял голову от подушки, зевнул. В дверях стояла maman и удивленно смотрела на меня.

— Что случилось, Антон?

— Ничего, — я зевнул, поднялся, с удовольствием потянулся. — Сколько времени?

— Пять часов! Вечер на дворе!

— Ого! Вот это я придавил…

— Не то слово, — усмехнулась maman. — К тебе твои друзья уже второй раз приходят. А ты всё дрыхнешь.

— Какие друзья? — удивился я.

— Во дворе сидят, — показала maman рукой. — Вон…

Я выглянул в окно. На бревнах во дворе сидела давешняя троица во главе с рыжим Семеном и лузгала семечки, сплевывая шелуху под ноги.

«Колхоз! Деревня! Позор и срам!» — сразу вспомнилась гневная реплика нашей класснухи — учителя русского языка и литературы Нины Терентьевны, увидевшей, как мы грызли семечки на школьном дворе.

Я еще раз зевнул, с удовольствием потянулся и направился к ним.

— Привет, парни!

Семен привстал с бревна, протянул ко мне руку с семечками в кулаке. Я подставил ладонь.

— Угостись…

— Спасибо! — я сел рядом. Разборки отменяются, стало быть. Из-за забора со своего двора на нас опять косился Леха Длинный, который опять делал вид, что чем-то занят. Семен бросил на него взгляд, криво усмехнулся. Мы сидели, лузгали семечки и молчали.

— Ты что, не сказал, что только из больницы вышел? — невзначай спросил он. — После аварии?

— А зачем? — ответил я вопросом на вопрос.

— Действительно, зачем?

Рыжий встал, приятельски хлопнул меня по плечу, направился к калитке. За ним потянулись его приятели. Он обернулся и бросил:

— Ты вечером приходи к озеру. Посидим, картошки напечем. На гитаре умеешь играть?

— Не умею, — я мотнул головой.

— Я тоже не умею, — усмехнулся рыжий. — Кстати, — он махнул рукой в сторону Алексея. — Это он тебя сдал, что ты с Анькой целовался.

— Я с Анькой целовался? — удивился я. — Нифига себе! Кто такую ерунду сказал?

— А что, нет?

— Да ну нафиг! С какой радости?

— Ну, и ладно!

Ребята ушли. А я направился на кухню. Живот уже даже не бурчал, а гудел, настоятельно требуя чего-нибудь вкусненького и побольше. Герис говорил, что после занятий организму надо основательно подкрепиться и дать отдохнуть. Как Винни Пуху из мультика. Что, собственно, я и сделал.

Maman под вечер в воскресенье уехала домой с обещанием вернуться за мной через пару недель.

Последующие дни у меня разнообразием не отличались.

Я просыпался утром часов в 7–8, бегал до озера, потом шел на турник, после чего завтракал. После завтрака таскал воду из колодца на улице на огород, наливая 4 бочки. В среднем, получалось «хо́док» с 50 с двумя вёдрами. Просто увидел, как бабка воду таскает на огород, стыдно стало, и взял эту обязанность на себя. За день вода нагревалась, а вечером, после 6–7, я занимался орошением грядок. Плюс еще наливал бочку и ванну возле бани. Эту воду мы использовали для помывки.

После заполнения бочек шел на медитацию, то есть на учёбу. Помощь домового для вхождения в Астрал мне уже не требовалась.

Там, в Астрале, Герис со мной занимался часов 8–10. Точное время отследить не получалось. Темы чередовались. Одно занятие посвящалось магическому зрению. Другое — управлению силой. Несколько уроков Герис посвятил магии разума — воздействию силы на разум человека или животного. Потом снова магическое зрение, затем опять управление силой.

Изучение магического зрения включало в себя от изучения ауры объекта (как растения, так и человека) до выявления аномальных зон и контроля воздействия на них. Проще говоря, видеть, где больное место и контролировать процесс лечения. Или наоборот, в зависимости от цели.

Под управлением силой подразумевалось использование силы как «сырой», «чистой», так и сконструированной в заклинания, обозначенные словами-якорями. Само заклинание или конструкт представляло собой в проекции, которую создавал для меня наставник, трехмерную геометрическую фигуру с множеством вершин-точек. Каждая точка была приложением магической энергии с определенной силой.

Работа только с «чистой» силой влекла за собой бешеный расход энергии. На заклинания-конструкты магической энергии тратилось в разы меньше.

Но с другой стороны, жгутом «живой» силы можно было воздействовать на больной или пораженный орган непосредственно, точечно. А под воздействие заклинания попадала значительно куда бо́льшая площадь.

Для активизации конструкта достаточно было произнести условное слово, так называемый якорь. Сами конструкты и уж тем более якоря запоминались легко, благо Герис еще в больнице «поработал» с моими мозгами.

— В определенном плане тебе повезло, — хмыкнул наставник, комментируя мою способность легко запоминать заклинания. — Что я вселился в твоё тело и, пока ты находился в коме, с тобой поэкспериментировал. И, надо сказать, довольно удачно поэкспериментировал.

В рамках изучении магии разума я учился оказывать контактное и бесконтактное воздействие на людей и животных.

— Я в магии разума особенно не силен, — сообщил наставник. — Поэтому много тебе не дам. Что сам умею, тому научу. В нашей академии магистр магии разума мог управлять одновременно сотней людей.Увы, у меня сил хватает, чтобы оказать воздействие одновременно на 3–5 человек. Ну, или высших животных, вроде собак или свиней.

Хотя то, что он умел, поражало воображение.

Теория чередовалась с практикой. Для этого в Астрале вместо учебного класса, в котором маг учил меня теории, Герис создавал подобие лабораторий с манекенами людей, различных животных и растений, на которых заставлял меня часами отрабатывать конструкты-заклинания, доводя мои действия до автоматизма.

— В принципе, вылечить почти от любой болезни несложно, — говорил наставник. — Достаточно воздействовать на больной орган силой Жизни. Направляешь по каналам импульс, наблюдаешь магическим зрением. Больной орган должен изменить цвет с красного до бледного бесцветного. Если до конца не вылечишь, болезнь может вернуться. Но при наложении конструкта-заклинания регенерации организм может справиться с заболеванием и сам. Исключение составляет мозг. Воздействуя на него, ты можешь стереть человеку память, а можешь вообще расстроить функции управления организмом! Представь, если у человека откажет дыхательный центр?

— А как же вы воздействовали на мой мозг? — поинтересовался я. — Память улучшили, зрение…

— Я имею ввиду, что с головой может работать только опытный маг! — разозлился Герис. — А не адепт первого года обучения.

— Кстати, — он тут же успокоился и продолжил. — Большинство адептов, которые учились на целителей, у нас уходили из Академии после первого года обучения, благо для лечения людей большего и не требовалось: пара-тройка конструктов вроде общего исцеления, регенерации и обезболивания, несложных для запоминания, и умения дозированного воздействия своей силой.

Он замолчал, иронично хмыкнул:

— Для общества это, конечно, необходимо. Но по факту из Академии выходили лекари, ремесленники от целительства. Иначе не скажешь. Потенциал низкий, сложные конструкты-заклинания, а тем более делать артефакты не могут, не в состоянии. Тем не менее, они тоже назывались магами.

— А я? — не удержавшись, спросил я.

— У тебя сильный потенциал! — поощрительно улыбнулся Герис. — Я же тебя сам вырастил!

В конце каждого занятия наступало время медитации, обычной медитации. Поначалу наставник поставил мне задачу просто наблюдать за своим центром силы. Потом на третью или четвертую медитацию, когда я уже отлично различал и даже «трогал» нити сил в клубке — и «живую», и «мертвую», легко отделял их друг от друга, «разматывал», Герис поставил задачу прогонять эти нити и их отрезки — импульсы — по энергетическим каналам тела. С его слов, это способствовало развития моего магического потенциала и повышению скорости прохождения магии.

После учебы, которая в реальном времени занимала максимум 5 минут, я восстанавливал силы: ел и спал. Насчет ускоренного метаболизма Герис сразу предупредил.

Баба Нюша только радовалась моему возросшему аппетиту, глядя, как я уплетаю за обе щеки рисовую или пшенную кашу на молоке.

Хотя какая баба Нюша? Бабушка с дедом, благодаря стараниям Гериса, теперь выглядели оба максимум на 50 лет каждый. Дед вообще перестал хромать и переваливаться, ходил упругим шагом, чуть ли не бегом. Бабка выпрямилась (а раньше была почти как вопросительный знак) и, забыв про все свои болячки, то таскала воду от колодца в бочки на полив, то без устали махала тяпкой на огороде. Впрочем, значительную часть работ я взял на себя. А апогеем резкого улучшения состояния здоровья моих родственников стал рост новых зубов. Вот дед с бабкой удивились, когда у них вывалились вставные железные зубы, выпали старые корешки и начали появляться новые, здоровые зубы.

После завтрака пару-тройку часов я спал. А дальше в зависимости от ситуации: чистил коровник, мотыжил огород или подметал двор. Работы всегда хватало.

Потом обед и снова занятия. Затем перекус и сон.

Иногда между занятиями я потихоньку пробовал чародействовать. Порой возникала мыслишка, что о том, что вдруг всё, что со мной происходит, всего лишь игра воображения. Да и то, что я с успехом применял там, в Астрале, на практических занятиях, в реальности может и не сработать. Всё-таки Астрал и реальность разные вещи.

Первым объектом моих опытов стал петух. Дождавшись, когда он окажется рядом, на расстоянии метра, направил на него руку и «выстрелил» в него щупальцем «живой» энергии. Просто, без всяких там заклинаний, якорей и конструкций. Коротким импульсом. По идее, это должно прибавить ему чуть-чуть здоровья, той же жизненной силы. Результат оказался невероятным. Петух сначала подскочил на месте, как ужаленный, потом с грозным клёкотом (ну, чисто орёл, а не петух!) огляделся по сторонам и, расставив крылья, засеменил в мою сторону.

Я поднял палку, приготовился к встрече. Петух это понял, рисковать не стал, а развернулся, взлетел на забор и громко закукарекал.

На следующее утро за завтраком баба Нюша озадаченно сообщила:

— Петька-то наш (петуха баба Нюша немудрёно звала Петькой), как оглашенный, кур топчет. И здоровую крысу, надысь, в курятнике заклевал.

Следующей моей подопытной стала кошка. В руки она мне, конечно, сразу не далась, царапины на руках зажили мгновенно практически сами собой. Пришлось её спеленать заклинанием легкого паралича. Довольно отметив про себя, что парализующее заклинание «замри!» (как я немудрёно обозвал этот конструкт), осторожно взял кошку на руки и отнёс на терраску, положив на покрывало. Дело в том, что в магическом зрении внутри живота у неё я обнаружил два багровых пятна. Кошка была чем-то больна и больна серьезно. Цвет пятен в пузе практически «уходил» в черноту, которая означала омертвение ткани. Омертвение лечению не поддавалось. По словам учителя, черный участок оставалось только вырезать либо выжигать.

Я осторожно, утончив щупальце «живой» силы, коснулся одного пятна. Послал импульс посильнее. Пятно сразу стало светлеть. Багровый цвет сменился красным, потом розовым и, наконец, выцвел совсем. Пятно исчезло! Растаяло! Второй очаг постигла та же участь.

Вынес кошку во двор, положил возле крыльца, снял оцепенение. Она встала на ноги, недоверчиво потопталась на месте. Взглянула на меня, водя хвостом из стороны в сторону.

— Ну, иди, гуляй! — сказал я. Кошка, как мне показалось, презрительно повела носом и направилась в сторону огорода, где возилась бабка.

А я ведь даже не запыхался. Можно, конечно, было отделаться общим «исцелением», а не точечно убирать очаги болезни. Но, с другой стороны, заклинание исцеления действовало на весь организм в целом, а не на отдельные органы и не гарантировало полное исчезновение этих самых багрово-черных пятен.

Правда, Герис говорил, что, чем больше и чаще расходуешь магическую энергию, тем она быстрее восстанавливается. При этом энергозапас, как аккумулятор магической энергии, и сама магическая сила растут гораздо быстрее, что сказывается на развитие силы самого мага.

Иногда вечером удавалось сходить погулять. Рыжий Сэм оказался неплохим парнем. Мы даже стали приятелями. А вот с соседом Алексеем отношения испортились совсем. На вечерних посиделках-гулянках он не появлялся. При встречах (ну, соседи же!), он здоровался со мной как-то нехотя, сквозь зубы, и даже, кажется, пытался побыстрее скрыться.

После очередного занятия с Герисом (кстати, он мои упражнения в реальности он поощрял, регулярно вынося мозг надоевшими нотациями об осторожности) я решил выяснить причину.

Длинного Лёху я отловил на огороде, где он ковырялся с теплицей.

— Лёш! — крикнул я через забор. — Подойди сюда, дело есть!

Алексей нехотя подошел к ограде…

Глава 18

В гостях у лесника

Василий Макарович объявился после полудня, когда я подметал двор. Утренние теоретические занятия закончились. Я успел восстановить силы, слопав очередную порцию каши. Спать почему-то на этот раз не хотелось.

Убрав совковой лопатой со двора коровьи лепешки, взял в руки метлу с намерением навести хоть какое-то подобие порядка во дворе.

— День добрый, Антон, — услышал я. Поднял голову и увидел лесника, облокотившегося на ограду.

На этот раз лесник приехал на лошади. Оседланная гнедая коняшка, то ли кобыла, то ли жеребец, я не различил со своего места, стояла поодаль с уздечкой, накинутой на столб.

— Здравствуйте, Василий Макарович! — я подошел к забору, пожал руку, протянутую поверх ограды. Может, лесник ожидал, что его опять пригласят зайти. Я, помятуя про наставления бабки, этого делать не стал. Лесник замялся, потом попросил:

— Выйди, поговорить надо.

Я пожал плечами, надо, значит, надо… Вышел за калитку. Мы присели на лавочку, которую я сколотил накануне — манерную, со спинкой и даже подлокотниками.

— Я тебя к себе хотел пригласить, — сообщил Василий Макарович. — Чай попить, поговорить. Предложение к тебе есть интересное. Сможешь подойти?

— Когда?

— Ну, хотя бы через час-полтора, — лесник оживился. — А я самовар поставлю.

Повинуясь внутреннему порыву, я «включил» магическое зрение. Вокруг головы лесника светилась аура ровного салатового цвета. Значит, всё-таки колдун, как и говорил Трифон. У обычных людей аура была бесцветной, едва заметной, один контур и всё. А тут — ровный зеленовато-салатовый цвет. Но никаких багровых тонов, свидетельствующих о проявлении негативных эмоций, в том числе, ко мне не видно. И черноты тоже в ауре не наблюдалось. Она, по утверждению наставника, свидетельствовала о близости человека, наделенными магическими способностями, склонности к насилию, получению наслаждения от мучений и прочих непотребств.

На использование мною магического зрения Василий Макарович никак не отреагировал. Либо не заметил, либо не придал этому значения — аура светилась ровно, без всяких всполохов.

Бабушка только неодобрительно поджала губы, когда я сообщил ей, что пойду в гости к леснику.

— Только не надолго, — буркнула она, вставая в традиционную для огородников позу прополки сорняков на грядке. — И на обед не опаздывай!

В гости я идти не опасался. С одной стороны, бабушку предупредил, а с другой стороны… С другой стороны, накануне на очередном занятии по изучению управления силой мы обсуждали защитные конструкции от щита до сферы, способной накрыть максимальную площадь вокруг мага.

— А как можно сделать постоянную защиту тела? — поинтересовался я. — Разумеется, она питалась бы от внутренней силы, реагировала на внешние удары, и при этом, при отсутствии угроз, находилась бы в состоянии дремоты?

Герис задумался. Потом взял мел, начеркал несколько формул на доске, набросал контур человека.

— В принципе, можно, — задумчиво кивнул он в ответ. — Причем, расход энергии будет минимальным, практически незаметным. Разумеется, пока не будет внешних воздействий.

Вместе мы усовершенствовали это заклинание, подобрали «якорь»-команду. Кроме того в структуру заклинания мы вложили защиту от любых магических воздействий.

— Поздравляю! — весело сообщил наставник. — В моём мире адепты Академии обычно выдавали идеи новых заклинаний не раньше второго, а то и третьего года обучения.

— Ха! — пошутил я. — Это я еще не подумал насчет защиты от всяких вредных газов и радиации, которую тоже можно заложить в структуру конструкции. А также ядов при приеме пищи.

Я вроде как пошутил, а Герис задумался.

Поэтому к дому колдуна я подошел совершенно без всякой опаски, несколько раз стукнул кованным кольцом, висящем на столбе у калитки вместо звонка.

— Открыто! — услышал я и вошел.

Громоздкая на вид, сколоченная из толстых досок калитка открылась совершенно без труда, легко, даже петли не скрипнули. Здоровенный пёс из глубины своего домика-конуры возле крыльца разок гавкнул, обозначая своё присутствие, дескать, я здесь, так что не безобразничай!

Двор за забором оказался достаточно обширным. Рядом с домом стоял гараж, конюшня и чуть поодаль — баня. Все эти строения из-за высокого забора снаружи были совершенно не видны.

Я сразу прошел к высокому крыльцу, на котором, ожидая меня, стоял Василий Макарович.

— Проходи! — он отступил внутрь, освобождая дверной проём, повернулся, показывая мне дорогу на террасу, пристройку к дому. Поодаль вдоль бревенчатой стены стояли стол и диван. В дом, стало быть, меня колдун звать не решился.

Как только я прошел через дверной проём, с левой стороны от меня что-то то ли скрипнуло, то ли стукнуло. На автомате я повернулся и уже на уровне колен (пришлось даже чуть наклониться) на лету подхватил рукой падающий предмет. Им оказался тяжелый самодельный кованый нож с ручкой, перевитой кожаным шнуром. Я повертел его в руках, хохотнул и протянул хозяину, разумеется, рукоятью к нему.

— Чуть не уронил, — пошутил я.

Василий Макарович, как мне показалось, удивленно посмотрел на меня и еще раз показал на диван у стола:

— Присаживайтесь, пожалуйста, молодой человек!

Ого! Он меня уже и на «вы» стал звать!

На столе красовались блестящий самовар — электрический, не дровяной — с заварочным чайником сверху, вазочка с баранками, сахарница, блюдечко с медом.

Колдун уселся на стул напротив меня. Я расположился на диване. Немного неудобно, низковато сидеть за столом, ну, да ладно, потерпим.

Чайная процедура и разговор практически обо всём и ни о чём заняли, наверное, побольше часа. За это время Василий Макарович два раза подогревал остывший самовар. Я даже пошутил:

— А «нормального» самовара, чтоб на дровах был, нету?

— Почему нет? Есть, — ответил Василий Макарович. — Доставать надо было. Вытаскивать. Колоть щепу. А я поленился. В следующий раз обязательно поставлю.

«Следующий раз вряд ли будет!» — почему-то подумал я, но озвучивать вслух не стал.

За чаем Василий Макарович расспрашивал меня, где я учусь, как живу, с кем дружу, чем увлекаюсь. Было заметно, что колдун определенно не представлял, как себя вести со мной, общаясь, словно с подростком.

Я же старался отвечать ему уклончиво,пытаясь отделываться общими фразами.

В конце концов, мне надоела эта совершенно пустая беседа, да еще и в одни ворота (отвечать на мои вопросы старик хитро уклонялся), и я, в конце концов, поинтересовался напрямую:

— Вы, собственно, зачем меня пригласили-то, Василий Макарович?

Колдун слегка поморщился, вильнул взглядом, потом ответил:

— Да вот не пойму я тебя, юноша. Кто ты вообще?

Я тоже пожал плечами:

— Человек…

— Человек ли?.. — хмыкнул он.

— А кто ж еще, по-вашему? — я деланно удивился и пошутил. — Школьник. Комсомолец. Спортсмен.

Он только развел руками. А я пошел домой — дальше учиться.

* * *

— Он твой нож в руки взял! — выпалил шишок. — Он вообще в дом не должен был войти, если нож торчал в притолоке. Даже по разрешению. Не должен! Нож выскочил, а он его в руки взял!

Колдун молча кивнул, мол, видел, не слепой.

— И все иголки заговоренные сгорели! — снова сообщил шишок. — Видел?

Торчавшие в наличниках по периметру входной двери иглы были оплавлены и выглядели как обгоревшие спички.

— Силы в нём много, — задумчиво отозвался колдун.

— Что делать будем, хозяин? — продолжал причитать шишок. — Мы с ним даже вдвоём не справимся!

— Уймись! — жестко приказал колдун и повторил. — Силы в нём много. Не ведьмак он и не знахарь. Но и черноты в нём нет совсем. Не угроза он нам.

— В нём живая сила с мертвой смешалась! — продолжал упрямиться шишок. — Он и так, и так может повернуть. А вдруг он что…?

— Что⁈ — оборвал колдун.

— Ну, с нами что-нибудь сделает…- шишок обиделся.

— Ничего он с нами не сделает, — отрезал колдун. — Ему до нас никакого дела нет! И вообще, он еще ребенок!

Шишок замолчал.

— Но присмотреть за ним надо! — сказал Василий Макарович, сдаваясь.

— И всё?

— Всё!

Глава 19

Практика как критерий истины

Темой очередного занятия стало изготовление и использование артефактов.

— Практически любое заклинание можно вложить в определенные предметы, — рассказал Герис. — И чтобы его использовать, то есть активировать, надо оказать воздействие на предмет. Например, сломать. Большинство артефактов могут использовать люди без магической силы.

В качестве примера я под чутким (а как же иначе?) руководством и наблюдением наставника закладывал заклинание-конструкт исцеления в простой карандаш. Оказалось, что графит идеально подходит для закачивания силы, а дерево служит великолепной изоляцией. Чтобы заклинание сработало, надо всего лишь сломать карандаш. Правда, заклинание будет направлено только на того, кто этот карандаш ломает.

Разумеется, в перерывах между занятиями я отнюдь не бездельничал. Некогда было: огород, дела по хозяйству. Почти каждый день приходилось вычищать то коровник, то свинарник, то курятник. Глядя на мои старания, бабка доверила мне и кормежку скотины. Хорошо, хоть коров доить не заставляла.

А между делом я иногда всё-таки старался немного попрактиковаться. Точнее, попробовать, чему наставник обучил накануне. Благо Герис не запрещал. Только опять напоминал про осторожность и конспирацию.

— Ты думаешь, что будешь просто заниматься магией? — улыбался он. — Конструировать новые заклинания? Лечить людей? Нет! Даже не мечтай! Тебя запрут в подвале, определят в тюрьму. И будешь ты заниматься лечением богатых царедворцев.

На мой предупредительный жест, наставник только отмахнулся и продолжил:

— Хочешь сказать, что у вас нет царедворцев? Есть! Просто иначе называются. Вот и будешь их триппер и целлюлит лечить. Посадят тебя в клетку. Правда, может в золотую. Но клетка от этого не перестанет быть клеткой. А можешь и в подвале очутиться. А если взбрыкнешь, или им в голову взбредет, что ты опасен, то тебя просто убьют. Даже мага убить совсем нетрудно. Это — государство. Государство! Против него одиночка, будь он даже самый великий Архонт, не потянет.

— Ваше общество коренным образом отличается от нашего. Неприятие магии заложено в религиях. Хотя ты и живешь в атеистическом государстве, тем не менее, коммунистическое мировоззрение построено на библейских постулатах — всеобщем равенстве, честности и справедливости.

Герис криво усмехнулся:

— Если почувствуют в тебе реальную угрозу, если поймут, что не справляются обычными способами, даже не задумаются применить эйч-бамб… Спишут на боевые потери. Понял?

Я кивнул. «Эйч-бамб» — водородная бомба в переводе с английского, что ж тут непонятного?

— Я хочу, чтобы ты не просто понял, а прочувствовал! — Герису явно не понравилась такая моя реакция. — Проникся! Не кичись своей магической силой. Не хвастайся!

Снова и снова каждое занятие начиналось с этих нотаций и нравоучений. Наставник очень сильно хотел вбить мне в голову — «не высовываться» и «не рисоваться»! И уж тем более идти на конфронтацию со всякими органами. Вообще-то у меня и в мыслях такого не было.

* * *

На кладбище я пришел за полчаса до полуночи. Перед самими воротами активировал «Каменную кожу» — то самое заклинание защиты, разработанное совместно с Герисом. Потом произнес заклинание магического зрения. Включил фонарь и пошел по дорожке вдоль могил.

Искомое захоронение, то самое, где, по словам домового Трифона, двести лет назад прикопали древнего упыря, находилось в самой глубине погоста, на краю оврага, по дну которого журчал ручеек. На предполагаемом месте могилы (ну, 200 лет прошло, однако!) выросла натуральная чащоба из сирени и колючей акации.

Хорошо, что хоть искать и раскапывать могилу упыря не было необходимости. Учуяв человека, то есть меня, дух упыря должен был показаться сам. А я его потом бы упокоил. Кстати, насчет упокоения злобного духа придумал совсем не я. Это была идея Гериса. На практических занятиях в Астрале он достаточно долго гонял меня по теме упокоения всяких привидений и духов. И в конце концов наставник приказал в ближайшую ночь сходить и упокоить местного беспокойного (вот такая тафтология получилась) духа.

После занятий я поел, выспался, дождался ночи и отправился на задание. Кстати, страха совсем не было. Отчасти потому, что воспитан я был всё-таки в духе исторического материализма и, несмотря на всякие магические явления с примерами сверхъестественного, в душе гнездилась мысль о неправдоподобности всего этого происходящего, включая какого-то там духа древнего упыря. А еще, пожалуй, в большей степени из-за уверенности в своей защите. Уж чему, чему, а защите Герис уделял очень большое внимание, почти такое же, как нравоучениям про конспирацию.

Дух появился неожиданно. Сначала вокруг было пусто. Даже скучно стало. Всё-таки кладбище. Вдруг одномоментно из густых зарослей появляется оно — серебристое прозрачное облако, контуром отдаленно похожее на человека. Потом контуры стали отчетливее, резче. Облако сгустилось да так, что в нём реально проявился человек. Только заросший до такой степени, что практически невозможно было определить, где кончаются волосы прически (3 раза ха-ха) и начинаются усы и борода. Из одежды (разумеется, тоже призрачной) присутствовали широкие штаны и рубаха, опоясанная веревкой. Вообще по виду одежда напоминала какое-то рубище.

При появлении призрака не отмечалось никаких звуков, вроде заунывного воя. Я ощутил только пронизывающий до костей холод.

Призрак протянул руку в мою сторону. Когда-нибудь моя тяга к экспериментам мне точно выйдет боком. Я решил ничего пока не предпринимать, а довериться защите. При этом внутри держал наготове жгут «мертвой» энергии — заклинание-конструкт «Хлыст». По своей магической составляющей «Хлыст» развеивал духов-призраков, поглощая их энергию, которая, в свою очередь, уходила в моё магическое ядро и восполняла запас «мертвой» силы.

Существовал аналог этого конструкта, только с энергией другого порядка, так называемой «живой» силой, обозначенной словом-«якорем» «Плеть». «Плеть» могла быть использована на живых организмах, а призракам никакого вреда не приносила. Напротив, только пополняла бы запас их магической силы.

— Мертвое против мертвых, — внушал мне Герис. — Попробуешь упокоить дух живой энергией, только напитаешь его силой.

Призрак коснулся рукой левой стороны моей груди. Я не пошевелился. А вот призрак сразу отдернул руку, точно обжегся, отшатнулся, а потом вдруг рванулся ко мне всем телом, ударился в меня, словно пытаясь сбить с ног. И опять отскочил, как мячик от стенки.

Я, не мешкая, тут же ударил его «Хлыстом». В основном, из-за опаски, что он сбежит и скроется. Как искать его по всему погосту потом, я не представлял. Заляжет в могиле, своей или чужой, и никакой силой его оттуда не вытащишь! В общем, больше выжидать не стал и ударил, направляя «Хлыст» правой рукой — в руках находятся основные и самые широкие энергоканалы. А если не обозначить направление заклинания рукой, то оно пойдет кругом от тела, как волна по воде от камня. Недаром, чтобы избежать потерь магической энергии, маги жизни при целительстве стараются касаться руками больного. Во всяком случае, так учил меня Герис.

В магическом зрении использование «Хлыста» выглядело, как будто серебристо-серый светящийся жгут «Хлыста» обвил тело призрака. И призрак рассыпался брызгами в воздухе, которые почти тут же исчезли. Одновременно я почувствовал секундное легкое жжение в районе солнечного сплетения. И всё, призрак упокоен. Вся процедура заняла пару минут, не больше.

Когда возвращался домой, проходя мимо усадьбы лесника, встретил её хозяина. Василий Макарович стоял в проеме открытой калитки. Рядом с ним стояло существо, похожее то ли на Чебурашку, то ли на медвежонка. Я приветственно кивнул головой. Колдун тоже кивнул мне в ответ — важно, степенно так, неторопливо, словно делая одолжение. И всю дорогу до дома я чувствовал его взгляд.

В эту ночь впервые за последние два месяца мне снились сны: яркие, красочные. Снились бескрайний лес, поселок из бревенчатых изб, огороженный частоколом из острых ошкурённых бревен, берег величественной реки, узкоглазые всадники в острых шапках и халатах на низеньких мохнатых лошадках.

* * *

На следующий день после обеда я затопил баню. Причиной послужило неожиданное предложение домового Трифона — попариться вместе с ним и с банником Жихарем.

Домовой ко мне теперь заходил 2–3 раза на дню. В основном, общение с ним ограничивалось его вопросами ко мне «как дела?» и «нужна ли какая помощь?». В это утро он появился, стоило мне только проснуться.

Первым, что я увидел поутру, когда продрал глаза, был Трифон, сидящий на колченогом табурете, раскачивающий ножками.

— Доброе утро! — нетерпеливо сказал он. — Новости слышал?

— Какие, нафиг, новости? — я недовольно потянулся. — Только проснулся, не видишь что ли?

Я зевнул, еще раз потянулся.

— Вставай быстрей! — потребовал домовой. — После завтрака поговорим!

И так же быстро исчез. Впрочем, его исчезновение я уже мог отследить благодаря магическому зрению. И особо не поторопился. Надо будет, подождёт.

Пробежка до реки и обратно, зарядка (благо погода стояла летняя, жаркая, солнечная), водные процедуры (поплескался возле бочки в саду) и только после всего этого завтрак. И сразу после завтрака домовой объявился снова.

— Слышал новости? — повторил он нетерпеливо. — Кто-то ночью на кладбище упыря упокоил!

Я пожал плечами. Признаваться в своей причастности Трифону я почему-то не хотел. Скромный герой завсегда себя покажет.

— Эта, — начал Трифон. — Нас с тобой дядька Жихарь в баню зовёт. Попариться, посидеть, кваску попить.

— Знаешь, как он парить может? — домовой мечтательно закатил глазки. — Ух! Не пожалеешь точно!

Предложение банника, переданное через домового, меня немного озадачило. Я даже поначалу растерялся. Определенно ему что-то от меня было надо. Только вот что?

После моего согласия Трифон снова исчез. А я обратился за советом к Герису, благо подошло время очередного занятия.

— Природа магии заключается в управлении силами, — задумчиво ответил учитель. — Мы управляем этой силой. По крайне мере, пытаемся. А домовые, банники, водяники, лешие — всё это порождения силы. Я бы их даже назвал элементалями…

Он задумался.

— Почему мы проиграли войну с кочевниками? Мы сильно недооценили возможности их колдунов-шаманов. Ведь, получается, шаманы смогли подчинить себе элементалей. Да еще и соединили свою силу с магией разума. Иначе как можно объяснить управление животными? Вплоть до полного подавления инстинктов? Эта теория, кстати, объясняет то, что когда наши маги, в свою очередь, пытались творить атакующие заклинания, шаманы через элементалей легко эти заклятия нейтрализовали или развеивали.

Герис хмыкнул, добавил:

— Это, конечно, моё личное мнение. Но оспорить его уже никто не в состоянии. Так вот, и банник, и домовой являются элементалями магии жизни. Точнее, одного из её проявлений, направлений или разновидностей — магии природы. Поэтому я не то, чтобы разрешаю, рекомендую, даже настаиваю развивать с ними взаимоотношения. Наверняка им что-то от тебя нужно.

— А теперь, — у него в руках появилась длинная указка, которой он больно приложил меня по темечку. — Объясни мне, почему ты сразу не упокоил призрака? А если бы дух древнего упыря владел магией разума?

Указка ожгла спину. Я взвыл.

* * *

В баню Трифон приволок трехлитровую стеклянную банку бабкиного квасу и сходу меня обрадовал:

— Только ты это… В случае чего, скажи бабе Нюше, что это ты квас отлил!

— Скажу, — засмеялся я. — Вот жук!

Первый заход мы только грелись. Жихарь с Трифоном обмотались вокруг бедер кусками серой вафельной ткани. У меня для этой цели было большое махровое полотенце, которое мне выдала баба Нюша.

— Ловко ты с упырем разделался, — заметил банник, когда мы после первого захода в парную сидели за столом и по глотку цедили ядрёный квас. У банника кружка была старая, алюминиевая. У Трифона жестяная, солдатская, кажется, дедовская, которую он привёз с войны. Я пил из обычного керамического бокала.

В ответ я только пожал плечами. Ну, мол, разделался и разделался. Что такого? А домовой остолбенел, раскрыв рот. Потом поглядел на банника, на меня, выдавил:

— Так это ты, хозяин…

— Нет, не я, — усмехнулся я. — Я вообще мимо на лошади проезжал!

Эта нехитрая шутка вызвала взрыв смеха: сначала засмеялся банник — громко, раскатисто. Спустя пару секунд, словно осмыслив шутку, к нему присоединился домовой. Он смеялся тонким, хихикающим смехом. Глядя на них, засмеялся и я.

— Пойдем я тебя попарю! — по-приятельски хлопнул меня по плечу банник, закончив смеяться. Ручка у него была раза в три поменьше моей, но силенкой его бог явно не обделил.

Что было дальше, я вспоминал с удовольствием и ужасом. Банник сначала плеснул воды на камни, потом замахал веником в воздухе, разгоняя пар по всей парилке. Кожу сразу обожгло и защипало. Я попытался вздохнуть и закашлялся. Казалось, легкие сварились. А тут еще и веник…

Парился я впервые. Нет, в детстве, еще, кажется, до школы ходил вместе с отцом в общественную баню в поселке. Даже попытался следом за ним зайти в парилку. Но, вдохнув горячего пару, моментально передумал и понял, что я — не любитель париться, совсем не любитель…

Сразу же после экзекуции в парилке банник вытащил меня на улицу и показал на большую эмалированную ванну с водой, стоящую возле бани.

— Лезь!

Я опустился в прохладную воду. Здорово! Кожу сразу закололо миллиардом иголок. Блаженство!

— Если бы здесь прудик был небольшой, — заметил банник в дверном проеме (он на улицу выйти не рискнул). — Вообще бы красота была: из парной да в пруд. И организму польза.

Сидя в ванной, я заметил, как в огороде, стоя над грядкой, баба Нюша выпрямилась во весь рост и посмотрела в мою сторону, приложив ладонь ко лбу, закрывая глаза от солнца. Я хихикнул.

Потом мы опять сидели за столом и пили ядрёный квас.

Во второй заход в парилку банник обработал после меня и домового. Но на улицу, в ванну он, в отличие от меня, выскакивать не стал.

— Колдун водяного упокоил, — сообщил банник во время перерыва. — Возле реки.

Я молчал, ожидая продолжения. Банник выжидающе посмотрел на меня, понял, что вопросов не будет, поэтому продолжил сам:

— Там теперь место плохое, проклятое, мертвое. Водяник сильный был. Вся его лютая злоба в землю ушла.

Я опять смолчал. Банник сделал глоток, довольно улыбнулся, выдохнул:

— Хорош квасок, продирает носок!

Трифон улыбался так, как будто этот квас сварил и настоял сам. Наконец банник не выдержал:

— Ты, Антон, сходил бы к реке, убрал бы это пятно. А то ведь оно расти будет. Присядет там человек или зверушка какая, потом болеть долго будет. А если мелкий какой зверёк, так и помрёт. Тебе убрать его нетрудно, по силам.

— А почему колдун не убрал его? — поинтересовался я.

— Он его не увидел, — объяснил Жихарь. — Слуга его может и увидел, но всё равно ни он, ни его хозяин с ним не справится. Сила у них другая. А ты чародей. Сильного духа упокоил. Стало быть, и проклятье снимешь.

— Схожу, попробую, — ответил я, подумав, что прежде, чем идти, надо посоветоваться с Герисом. Проклятья снимать он меня еще не учил.

Мы еще раз зашли в парную. Я опять выскочил на улицу и снова окунулся в ванную. Баба Нюша снова посмотрела на меня и засмеялась.

Глава 20

Следы водяного хозяина

На реку я отправился на следующий день ближе к полудню. Водяная нечисть жару не любит, а в полдень солнышко припекало будь здоров! Да и наставник Герис (он просил называть его так) посоветовал идти в самый разгар дня, когда солнце стоит в зените.

Для конспирации взял с собой удочки. Ушел тайком, чтобы лишний раз бабушку не нервировать. Впрочем, теперь купаться, ловить рыбу местные ходили уже совершенно спокойно, без опаски. Даже импровизированный пляж практически уже совсем не пустовал. Правда, грелись-загорали там в основном одни приезжие. Местные предпочитали появляться ближе к вечеру и в других местах — где народу поменьше. Причину я понял позже: местные отнюдь не страдали обилием купальных костюмов, предпочитая купаться в чём мать родила.

Оказалось, что колдун упокоил водяного почти на том месте, где я ловил рыбу, причём почти на дороге. Овальный островок метра полтора в длину и с метр в ширину сухой, словно выгоревшей на солнце травы ярким желтым пятном выделялся среди окружающей зелени. На подходе к пятну я сразу поставил традиционную «каменную кожу», благо она защищала и от всяких вредных магических эманаций.

Подошел поближе, присмотрелся. На островке ближе к середине на спине, вытянув лапки, валялась небольшая дохлая птичка. Огляделся вокруг. Никого ни рядом, ни вблизи, ни в пределах прямой видимости не наблюдалось.

Присел почти вплотную пятну — осталось только руку протянуть. Но вот руку как протягивать и не хотелось. Оказалось, что пятно было усыпано ковром из трупиков мелких насекомых — всяких букашек, жучкой, кузнечиков. Птичка, видимо, соблазнившись легкой добычей, присела перекусить, да так здесь и осталась насовсем.

Взглянув на выжженную прогалину через призму магического зрения, я задумался. Плешь выглядела неприятно: абсолютно черное пятно с непонятными лохмотьями то ли ткани, то ли слизи, над которыми курилась редкая серая дымка. Кроме того, всю площадь покрывал узор из белесых тонких нитей своеобразной «паутинки». Нити тянулись лучами из центра плеши за пределы пятна.

Разумеется, в обычном зрении ни чернота, ни те же «лохмотья» с испарениями, ни «паутинка» совершенно были не видны. А тут…

Сразу расхотелось трогать его руками. А ведь желание было! Взять убрать птичку, тронуть кончиками пальцев эту непонятную землю с высохшей травой.

— Проклятие — это тот же конструкт, — говорил Герис. — Заклинание, нарушающее нормальную работу организма, сбой в чём-то, раздражитель. Убрать проклятие означает всего лишь вернуть организм в нормальное состояние.

А как устранить этот сбой или раздражитель? Сначала я попытался тронуть плешь жгутом живой силы. Не касаясь земли, провел рукой, направляя силу на пятно. Увы, выпускать жгут у меня получалось всего лишь на полметра, не больше. Где он коснулся земли, чернота померкла, стала серой и какой-то блёклой. Но дымок или испарения заструились сильней. Нити «паутины» определенно стали толще! Я убрал руку. Чернота постепенно возвращалась.

К первой неудачной попытке добавилась еще и вдруг появившаяся легкая усталость. Как будто бегом поднялся на пятый этаж: некритично, но некомфортно.

Я поднялся, отошел на несколько шагов, прикрыл глаза, отдышался. Вроде полегче стало. Снова подошел к пятну. Показалось, что оно вроде даже увеличилось в размерах, стало чуть шире.

Я снова активировал магическое зрение, вздохнул и протянул руку, пропуская через энергоканалы серо-серебристый «хлыст». Первыми на действие некросилы отреагировали «лохмотья». Там, куда попадал жгут «хлыста», они словно вяли, как осенние листья, и осыпались пеплом. Дымок тоже переставал куриться, как будто обильно политый водой. Я стал водить рукой над плешью, как утюгом. Мертвые насекомые под воздействием некросилы рассыпались прахом. Трупик птички засох и мумифицировался прямо на глазах. Только земля продолжала оставаться такой же чернильно-черной.

Во время всей процедуры в районе солнечного сплетения ощущалось привычное покалывание.

Тем временем дымок перестал виться, непонятные «лохмотья» исчезли. Напрочь пропала «паутинка». Вот только земля совсем не хотела менять цвет. Я даже сменил мертвый «Хлыст» на живую «Плеть». Бесполезно!

* * *

Эта процедура заняла без малого три часа. Я едва дошел до бани, скинул рубашку, сунул голову в бочку. Вытащил. С наслаждением обмылся до пояса. Подхватил полотенце, висевшее на бельевой веревке, вытерся. Зашел в предбанник.

— Жихарь! — позвал я. — Выйди, разговор есть!

На чердаке что-то громыхнуло, из чердачного люка посыпалась труха. Потом, минуя лестницу, сверху, прямо из люка выпрыгнул банник, прищурился, глядя на меня, хмыкнул:

— Зачем звал?

Я в подробностях рассказал про свой поход. Банник внимательно выслушал меня, усмехнулся и заявил:

— Похоже, проклятье ты снял. Посмотрим… Земля, говоришь, черной так и осталась?

Я кивнул.

— Это след остался, — задумчиво сказал Жихарь. — След от проклятья долго держится. Ничего, на следующий год зарастет. Летнее солнышко прогреет, осенний дождик смоет, зимняя стужа проморозит. А там и травка по весне новая вырастет. Авось, не впервой.

От Гериса мне прилетел очередной подзатыльник.

— Я тебя чему учил? — нахмурился он, овеществляя в руке длинную указку. — С мертвыми — мёртвой! А не живой!

Конец указки больно ударил меня прямо по темечку. Я ойкнул.

— А ты что делал? — и уже спокойнее пояснил. — Энергия жизни по своей структуре питает нежить! Оно вообще могла возродить упокоенного водяного в виде духа! Неудивительно, что после воздействие проклятая плешь стала расти. Хорошо, хоть ты, наконец, догадался использовать некроэнергию! Как вообще про это можно забыть?

Он еще раз больно приложил меня указкой. Я опять взвыл.

— О, боги! За что вы мне послали такого адепта⁈

Он картинно поднял руки, постоял с минуту в этой позе. Потом засмеялся.

— Продолжаем занятия…

Я облегченно вздохнул.

Глава 21

Моя милиция меня бережет Областное Управление внутренних дел

— Заходи! — заместитель начальник областного УВД полковник милиции Воронцов Иван Георгиевич поднялся из-за стола и вышел навстречу посетителю. Посетитель — кряжистый невысокого роста мужик в штатском костюме-галстуке, в отличие от хозяина кабинета, вынужденного ходить исключительно «по форме» — был начальником управления уголовного розыска области, находился в прямом подчинении Воронцова, подполковник милиции Красавин Олег Иванович. А кроме того, он был еще одним из немногих друзей Воронцова, оставшихся со школьной скамьи.

Они вместе учились в одном классе, вместе пошли в армию. Вместе после армии пошли работать в милицию. Потом судьба и служба их раскидали: Воронцов уверенно делал карьеру в «главке» — областном управлении внутренних дел, а Красавин служил в «районе» и дослужился до заместителя начальника районного отдела внутренних дел. Встречаться друг с другом они стали всё реже и реже, но тем не менее, дружить не перестали. Когда же Воронцова назначили заместителем начальника УВД и вручили погоны полковника, он сразу вспомнил про «друга Олежку» и предложил ему перебраться в областной центр. К должности начальника уголовного розыска прилагалась служебная благоустроенная квартира, поэтому Красавин недолго думал.

Собственно, это было обычной практикой в служилой среде: начальник УВД перетащил из района своего бывшего водителя, назначив его аж начальником ГАИ области. Что тут удивляться-то? Лишь бы дураком не был и с делами справлялся. Вот Красавин справлялся.

Воронцов и Красавин пожали друг другу руки. Полковник махнул рукой в сторону кресел возле журнального столика. Сели.

— Чай будешь? — предложил Воронцов.

— Нет, Георгич, спасибо, — отказался Красавин. — Только, что попил.

— Ну, как знаешь… Может, чего покрепче?

Рабочий день закончился, помощник Воронцова, сидевший в приёмной, уже ушел домой. Поэтому, в принципе, пропустить «соточку» можно было безнаказанно (хотя кто мог запретить первому заму?) и незаметно для личного состава. Тем не менее Красавин отрицательно мотнул головой.

— Что звал-то? — немного грубовато поинтересовался он.

Воронцов вздохнул, сел поглубже в кресло и начал:

— Иваныч, ты ж знаешь, сыну моему пару месяцев назад аппендицит вырезали.

Красавин кивнул, мол, в курсе, дружим же семьями, в конце концов!

— Кроме того, у него ДЦП с детства.

Красавин опять кивнул.

— Так вот, когда его выписали из БСМП, у него ни шрама от операции, ни ДЦП не было. Понимаешь?

Красавин подвинулся к собеседнику:

— Это как?

— А вот так, Иваныч! — Воронцов развел руками. — Операцию ему сделали, а шрам пропал! ДЦП в принципе не лечится. А тут этих болячек как не бывало!

Полковник взял пачку сигарет со стола, щелчком выбил одну, прикурил, подвинул к себе поближе пепельницу. Затянулся, выдохнул и продолжил:

— Взял я позавчера коньячку…

Он показал кивком на двустворчатый шкаф в углу кабинета. Красавин проследил его взгляд и с легкой завистью вздохнул. Полки обычного с виду двустворчатого шкафа были внутри заставлены разнокалиберными спиртными напитками-подарками до такой степени, что порой дверцу шкафа приходилось открывать с опаской — как бы что не упало. Хорошо, что дверцы были не стеклянными и скрывали содержимое шкафа от посторонних глаз. Впрочем, для руководителя уровня Воронцова это было неудивительно. Как любому начальнику Воронцову несли. Угощали. Дарили. Взяточником полковник не был. От дорогого подарка как-то отказался в начале руководящей карьеры, и вокруг сразу все поняли. А вот спиртным его одаривали. Это было незазорно. Да и неудобно отказать порой. Особенно, если подарок связан с каким-либо праздником — тем же днём рождения или ещё чем-то подобным. Сам он любовью к горячительным напиткам не отличался, вот и копились в шкафу всякие напитки. А напитки были разные: от сравнительно заурядной советской водки до импортных коньяков, ликёров и виски, порой привезенных кем-то из-за границы.

Надо сказать, что при всём этом Иван Георгиевич Воронцов никогда не жадничал и периодически, особенно, если опять же был повод, делился содержимым шкафа с подчиненными, опустошая ассортимент.

— Взял я коньячок и поехал в больничку, — продолжал Воронцов. — Чтобы сказать спасибо нашим советским эскулапам от имени, так сказать, благодарных родителей.

— Приехал, зашел к начальнику отделения. Есть там такой Захар Петрович. Выставил ему бутылки на стол, выразил благодарность за лечение сына. Дёрнули мы с ним по соточке.

— Святое дело, — ехидно вставил Красавин.

— Святое, — согласился Воронцов, туша окурок в пепельнице. — И рассказал мне под коньячок Захар Петрович, что историю болезни моего Кольки, а также истории болезни еще десяти детишек, которые вдруг неизвестно каким образом вылечились от всяких болячек, передали в облздравотдел, а оттуда их забрали, угадай кто?

— Кто? — Красавин пожал плечами. — Ну, кто, не томи душу!

— Наши «старшие братья», чекисты, кэгэбэшники, — выдержав паузу сообщил Воронцов. — Прикинь? Там, кроме ДЦП у моего Кольки, еще диабет у кого-то из ребятишек был, прободная язва, еще что-то… И все вдруг одномоментно поправились. Без всякого участия докторов. А чекисты сразу подсуетились.

— И что?

— А то! — Воронцов встал. — Вчера был в нашей увэдэшной больничке, заходил к Борменталю.

Красавин хихикнул. Прозвище Борменталь или иногда Борман носил главный врач медсанчасти УВД Василий Тимофеевич Бородкин.

— Борменталь мне нашептал, что Колькину карточку с месяц назад запросили в облздравотделе и до сих пор не вернули. А когда он позвонил, ему сказали завести дубликат, мол, изъяли карточку на проверку. Наш Борменталь не лыком шит, начал по ушам ездить, и ему в конце концов признались, что забрали карточку «рыцари плаща и кинжала». А зачем, не сказали. Вот так.

Воронцов снова сел в кресло, развернулся к собеседнику.

— Знаешь, не нравится мне всё это. Чую, что здесь что-то не то. Что неспроста «старший брат» зашевелился… Что-то здесь есть…

— А мы тут причём? — удивился Красавин. — Как бы не вляпаться…

— Если б я знал, — хмыкнул Воронцов. — Но вся эта возня не просто так.

— Может, политика? — предложил Красавин.

— Вряд ли, — покачал головой Воронцов. — Иваныч, я тебя вот зачем позвал… У тебя ведь есть толковый опер по розыску. Веня Шишкин. Поставь ему задачу, пусть посмотрит, а?

— Что посмотрит? — удивился Красавин.

Воронцов достал из кармана кителя сложенный тетрадный лист.

— Вот. Захар Петрович мне написал всех детишек с адресами, которые болели, болели, да выздоровели.

Он протянул его Красавину.

— Пусть пошукает. Только лично. Без всяких там участковых. С соседями поговорит. Только не дай бог, засветится. Особенно перед чекистами в свете последних взаимоотношений.

Воронцов кивнул в сторону портрета министра внутренних дел Щелокова. Портрет министра висел слева от портрета генсека. Справа от генсека висели традиционные Ленин и Дзержинский. Кроме того, портрет Дзержинского, выполненный из разноцветных шлифованных кусочков древесины, продукт творчества местных «сидельцев», преподнесенный начальником ИТК, стоял на массивном засыпном сейфе в углу кабинета.

— Сам понимаешь, какие сейчас там, — он показал пальцем вверх, — отношения у наших руководов с «комитетом».

— Может, какие несуразности вылезут, может, ещё что… Ладно?

— Хорошо, — согласился Красавин. — А что это ты вдруг, Георгич, озадачился? Да и компетенция вроде как не наша, не убойного отдела — врачи, всё-таки.

— Да я вдруг про Вольфа Мессинга вспомнил, — чуть сконфузившись, буркнул Воронцов. — Нет, ну, а вдруг, а? Это — с одной стороны. А с другой — ДЦП же не лечится. И диабет тоже. И шрам от аппендицита куда-то делся. А насчет компетенции, сам понимаешь, это обэхээсесная тема, да. Но кто у нас ОБХССники?

Красавин усмехнулся.

— Вот! — заключил Воронцов. — Взяточник на взяточнике и взяточником погоняет. Раньше бы их всех к ногтю. Но это раньше. А сейчас давно уже не раньше.

Глава 22

Снова больница, снова травматология

Легковая машина в нашей деревне была редкостью. Нет, некоторые отдыхающие, особенно, жители столицы нашей Родины имели личные автомобили и приезжали на них в деревню. Но таких владельцев было хорошо, если двое-трое.

Поэтому звук клаксона легковушки да еще и возле нашего дома меня немного удивил. Я только закончил утреннюю процедуру доставки воды из колодца в бочки на огород. На улице возле ворот припарковалась желтая «копейка» — «ВАЗ-2101». Водитель жал на клаксон, удивляя и нервируя соседей. Я вышел на двор с огорода.

— Антон! — за забором стоял мой отец. — Собирайся.

Я подошел к забору, вышел на улицу:

— Здорово, батя!

— Здравствуй, сынок.

Отец выглядел мрачным, а еще и вымотавшимся, уставшим. А еще от него шел ядрёный запах застарелого пота. Насколько я помнил, такого раньше никогда не было: чтобы чистюля-отец и вдруг такой запах, как от… какого-то бродяги-бездомного.

— Собирайся, — сказал отец. — Домой поедем.

Он показал на «копейку».

— Что случилось? — спросил я.

— Мама в больнице, — словно сквозь зубы выдавил отец и попросил. — В реанимации. Поедем, а?

Я замер. Эта новость, словно молот, ударила по сознанию. Всё вокруг вдруг поплыло, потемнело в глазах, внезапно подкосились ноги. Я ухватился за колья забора, чтобы не упасть, потряс головой, пытаясь прийти в себя.

— Как? Не может быть!

Во двор вышла баба Нюша. Увидев отца, она подошла к забору, поздоровалась.

— Заходи в дом, Николай, — пригласила она. Он не обратил внимания ни на неё, её приветствие, ни на приглашение. Словно пустое место.

Я бросился в дом. Собрать вещи было минутным делом. Покидал в сумку одежду, сунул в рюкзак книгу. Не переодеваясь, выскочил на крыльцо, столкнувшись с бабушкой.

— Погоди! — попросила она. — Погоди минутку!

И скрылась в доме. Я пожал плечами. Отец уже уселся в машину рядом с водителем. Через пару минут бабушка выскочила из дома, сунула мне фиолетовую купюру и узелок, в котором прощупывалось что-то мягкое.

— Я тебе блинчиков положила, — сказала она. — Скушай по дороге.

— Мамка в больницу попала, — сказал я в ответ и протянул ей два простых карандаша. — Если вдруг станет плохо, что-нибудь заболит, надо сломать. Если у деда заболит, пусть он сломает. Поняла?

Бабка зажала в руке карандаши, непонимающе поглядела на меня.

— Заговоренные! — на ходу попытался пояснить я. — Наговор на них! На здоровье. Ясно?

Баба Нюша медленно кивнула.

— Я напишу! — пообещал я и побежал к машине, открыл заднюю дверь, упал на сиденье. Водитель тут же газанул. «Копейка» рванулась по проселку.

«С Жихарем и Трифоном не попрощался…» — мелькнула запоздалая мысль.

Всю дорогу мы молчали. Меня откровенно смущал водитель. Я его видел впервые и совсем не хотел выяснять, что случилось. Только на подъезде к городу я поинтересовался:

— Где она?

— В реанимации, — коротко ответил отец.

— В какой больнице?

— В БСМП, — буркнул отец. — Где ты лежал. Только в общей хирургии.

— Мы сейчас едем к ней?

— Нет, — сказал отец. — Сейчас я завезу тебя домой, ты собираешь вещи, а потом мы поедем к моим родителям в Карелию.

— Отвези меня к маме, — попросил я. Честно говоря, никакого желания ехать куда-то в Карелию у меня совершенно не было. Да и не был я там ни разу. Стыдно сказать, но на родине отца я так ни разу и не был, а его родителей видел всего пару раз, когда они приезжали сюда.

— Нас всё равно к ней не пустят, — вздохнул отец. — В реанимацию не пускают никого.

— Бать, отвези меня к ней, пожалуйста, — снова попросил я.

Отец повернулся ко мне.

— Нас к ней не пустят! — повторил он сердито. — Ты русский язык не понимаешь?

— Бать, тогда я сам к ней поеду! — заявил я. — Один!

— Ты не понимаешь… — начал отец.

— Я. Поеду. К маме! — отчетливо, выделяя каждое слово, сказал я. — К маме. В больницу. С тобой или без тебя.

— Нину избили! — почти выкрикнул отец. — Она лежит вся поломанная, в гипсе. Тебя тоже могут так же… Ты понимаешь, нет⁈ Тебе этого мало⁈ Этого же хочешь? А я вот не хочу!

Последние слова он уже прокричал во весь голос. Так, что водитель вздрогнул, невольно вжал голову в плечи и дернулся так, что даже машина вильнула на дороге.

— Хочешь ты или нет, но сейчас я поеду к маме, — продолжал упорствовать я.

— Ладно, — сдался отец. Он посмотрел на водителя, спросил:

— Подвезешь, Дим? Прямо сейчас?

— Да не вопрос, Коль, — водитель даже кивнул, не отрывая глаз от дороги. — Конечно, подвезу.

Отец повернулся ко мне, сообщил:

— Это Дмитрий, мой друг и коллега. Можешь звать его дядя Дима.

— Очень приятно, — буркнул я.

Через полчаса мы были на стоянке у больницы. Я вышел, осторожно захлопнул дверцу. Следом вышел отец, наклонился в открытую дверь к Дмитрию, поинтересовался:

— Дим, подождешь нас полчаса или поедешь?

— Да подожду! — отмахнулся тот. В результате и отец, и я оставили вещи в машине, а сами пошли в больницу налегке. Мне было немного неудобно за свой внешний вид, ведь я даже переодеваться не стал. Так и остался в старых тренировочных трико и потрепанной, хорошо еще не грязной футболке и кедах.

Мы поднялись по высокому крыльцу в приёмный покой, повернули налево. Пройти в отделение травматологии можно было как через отдельный вход, так и через приемный покой. Я выбрал путь покороче. В коридоре, ожидая приёма, на стульях сидели несколько человек: кто-то с замотанной окровавленным бинтом кистью руки, кто-то с босой посиневшей ногой.

— Посторонись! — крикнули сзади. Я прижался к стене. Мимо меня два санитара протащили в кабинет носилки, на которых тихонько постанывал лысый дедуля. Рубашка на животе у него была в крови. Чуть поодаль на носилках молча лежал еще один мужчина, закрытый по самую шею простыней.

Я постарался пройти мимо них побыстрее. Слишком уж тягостное чувство охватывало меня, когда я видел этих больных. Проходя мимо мужика на каталке, я не удержался и мимоходом выпустил в него конструкт «общего исцеления». Заклинание «общее исцеление» отнюдь не панацея от всех болячек, как учил меня наставник. Оно, в принципе, лишь повышает тонус организма, укрепляет иммунитет, в результате чего организм за счет внутренних резервов активнее сопротивляется всяким болезням, в том числе и травмам. Мужик после моего конструкта глубоко вздохнул.

Мы зашли в общую травматологию, прошли по коридору мимо палат и медицинского поста. Медсестра не обратила на нас никакого внимания. Стерильностью и чистотой отделение отнюдь не блистало. А уж про запахи из некоторых палат… Говорят, что хуже всего атмосфера в ожоговом отделении. Здесь было не лучше. Да и больных здесь в коридоре тоже хватало: и на костылях, и с перебинтованными конечностями, и в гипсе…

В конце коридора упёрлись в широкую белую металлическую дверь с круглым окном-иллюминатором и табличкой наверху «Реанимационное отделение». Я дёрнул ручку. Закрыто. Постучал. Отец сзади меня хмыкнул, протянул руку и нажал кнопку звонка, которую я не заметил.

Прошло минут пять. К нам никто не вышел. Я не выдержал, нажал кнопку звонка еще раз, потом еще. Наконец в иллюминатор показалось широкое женское лицо с четко обозначенными пролежнями на щеке. Видимо, спать ей помешали. Я разозлился. Там в реанимации моя мама, а эта… спит!

Жестом я попросил открыть дверь. Щелкнул замок.

— Ну, чего надо?

Дверь чуть приоткрылась. В проёме показалась женщина в мятом белом халате — то ли врач, то ли медсестра. Точно спала, глаза были еще мутными, а на лице четко виднелись следы рубчатой ткани — наверное, диванной подушки.

— Здравствуйте! — начал я. — У меня мама здесь лежит…

— Ну, лежит и лежит, — недовольно оборвала меня медработница. — И что?

— Я хотел бы узнать, как она?

— В справочное обращайтесь, юноша! — отрезала она и попыталась закрыть дверь. Не успела, я просунул ногу в щель.

— Врача позовите, пожалуйста! — попросил я.

— Занят врач, — раздраженно ответила она, пытаясь вытолкнуть мою ногу своей. — Он с больными!

— Пропустите нас, пожалуйста, — вдруг сказал отец. — Мы ненадолго, правда…

Я обернулся. Отец держал в руке сложенную красную купюру — десять рублей. Медсестра (ну, а кто же она еще, если сказала, что врач занят?) посмотрела по сторонам, открыла дверь пошире:

— Проходите! Быстро!

Мы просочились в приоткрытую дверь. Она выхватила купюру из рук отца, опустила в карман:

— Халаты! Накиньте халаты!

На вешалке возле двери висело несколько белых халатов. Мы взяли первые попавшиеся, одели, не застегивая.

— Как фамилия больной?

— Ковалёва Нина Павловна, — ответил я.

— Вторая палата, — она махнула рукой. — Зайдёте в палату, ничего не трогайте. У вас пять минут.

Тётка демонстративно посмотрела на часы.

— Поняли?

Мы синхронно кивнули.

— Я буду здесь! — медсестра скрылась за дверью, на которой красовалась табличка «Лаборатория».

Палата оказалась почти рядом с дверью. Maman лежала на кровати-каталке с закрытыми глазами и вроде как спала. Её отекшее распухшее лицо имело страшный черно-желтый оттенок — кровоподтёки и гематомы теряли свой иссиня-черный цвет. Многочисленные ссадины на лице обильно закрашены зеленкой. Голова чуть выше лба скрыта повязкой. Повреждения тела скрывала простыня.

Из носа торчала трубка. Рядом стояла стойка для капельницы. Сзади меня вполголоса выругался матом отец. Раньше я никогда не слышал от него ни одного бранного слова. Я повернулся к нему:

— А ты её не видел?

Отец мотнул головой и тихо ответил:

— Мне вчера на работе сказали, что её вечером нашли возле остановки. Кто-то вызвал «скорую» и на ней сюда отвезли. Вчера меня сюда не пустили…

Я посмотрел отцу в глаза и попросил:

— Дверь закрой и никого не впускай. Пожалуйста. Потом объясню. Никого не впускай. Мне пять минут надо, не больше.

— Зачем? — удивился отец.

— Надо. Батя, так надо! Всё потом.

Отец пожал плечами, хотел что-то сказать, наверное, возразить, но поймав мой умоляющий взгляд сделал, как я просил. Он закрыл дверь и встал возле неё, подпирая створку ногой — на всякий случай.

Я подошел к maman. На голове, в основном, на лице, ровным розовым цветом светились несколько пятен. На груди под простыней в левой стороне пульсировал темно-красный комок.

«Сердце! — понял я. — Да ещё таким цветом!»

Красный цвет, помнил я, был цветом болезни. Чем он темнее, тем сильнее повреждение или болезнь. Ниже, под этим комком-сердцем светилось еще одно небольшое прямо-таки багровое пятно.

«Кажется, селезенка! И тоже повреждена»

Темно-красным цветом, почти таким же, что и сердце, светилась поясница сзади.

Ну, и по конечностям: на руках, на ногах светились разбросанные красные пятна. Где потемнее (на левом колене), где посветлее.

Я несколько раз глубоко вздохнул-выдохнул.

Сначала выпустил «общее исцеление» и «регенерацию». Тело легко впитало конструкты-заклинания. В магическом зрении было видно, как они волной разошлись по всему телу. Кое-где светло-розовые пятна сразу же поблёкли. Да и багровое свечение стало вроде посветлей.

Потом, действуя жгутом живой энергии, как шприцом, я стал закачивать порции в пятна, начиная с темно-красного сердца, как наиболее жизненно важного органа. Трех условных «порций» оказалось вполне достаточно, чтобы темно-красный цвет стал бледным, почти прозрачным. Потом переключился на селезенку — темно-багровый, почти чёрный комок плоти.

Я протягивал правую руку, направляя энергию в поврежденный орган. Энергия шла по каналам волнами. Мне казалось, что я даже чувствовал это: теплый шар живой силы поднимался из груди в правое плечо, тёк по руке к пальцам, срывался с кончиков пальцев…

Через пять минут я чувствовал себя лимоном, побывавшим под прессом. Промокшая рубашка холодила спину. Волосы на голове слиплись от пота.

Зато maman уже не выглядела безмолвной тушкой. Даже следы кровоподтеков с лица исчезли, а щеки заметно порозовели.

— Идём!

Я, шатаясь, подошел к отцу.

— Всё. Теперь нормально.

Отец приоткрыл дверь.

— Когда она очнётся, — говорил я, автоматически шагая к выходу. — У неё будет жуткий голод. Надо ей оставить покушать.

Я посмотрел на отца.

— Сделай, а?

Из лаборатории выглянула давешняя медсестра. Отец направился к ней, а я вышел в коридор и бухнулся на первый попавшийся стул. Кружилась голова. Даже чуть подташнивало. Всё тело охватила слабость. Я бы даже вздремнул бы немного, прямо здесь, на стуле.

Только я закрыл глаза, как кто-то меня ухватил за плечо.

— Молодой человек!

Я открыл глаза. Перед мной стоял мужчина в белом халате. Я поднял глаза выше. Это оказался бывший мой лечащий врач — Сергей Николаевич! Неожиданно, что сказать? Только что делает хирург из детского травматологического отделения здесь, в отделении общей «взрослой» травматологии?

Я встал:

— Здравствуйте, Сергей Николаевич!

Врач прищурился, внимательно вгляделся мне в лицо:

— Ковалёв? Антон? Что ты здесь делаешь?

Я вздохнул:

— К маме пришел. Мама у меня здесь.

Я махнул рукой в сторону «Реанимации».

— А! Точно! — кивнул Сергей Николаевич. — А я смотрю, знакомая фамилия… А я сегодня дежурю здесь.

— Нина Павловна, если не ошибаюсь? — уточнил он.

— Ага, — кивнул я. Он нахмурился, сжал губы в ниточку.

— Тяжелая ситуация, — хмуро ответил Сергей Николаевич и поправился. — Состояние очень тяжелое. Я смотрел её, сильно ей досталось. И оперировать нельзя — сердце может не выдержать. Сейчас её на поддерживающей терапии держим, может, через пару дней, когда хотя бы чуть-чуть восстановится, будем оперировать.

Он замолчал, потом опять взглянул на меня:

— А ты как себя чувствуешь? Тебе же тоже несладко пришлось?

— Нормально, — я улыбнулся. — Там мой батя договаривается, чтобы её покормили получше…

— Как покормили? — Сергей Николаевич ошарашенно посмотрел в сторону двери. — Она что, очнулась?

— Нет, когда очнется, — пояснил я. — Ей очень сильно есть захочется.

И снова улыбнулся.

— Ну, как мне после комы.

— Подожди! — врач рванулся к двери, столкнулся с отцом. Тот уже выходил. Они поздоровались. Врач оттолкнул отца и скрылся за дверью.

— Валим отсюда! — объявил я и потянул отца за рукав. — Пошли быстрей!

— Куда валим? — возмутился отец. — Что за выражение? Ты не заговаривайся и вообще… Не с пацаном общаешься, в конце концов!

Но за мной следом пошел. Вышли мы не через приемный покой, а раньше. Над очередной дверью в коридоре я увидел табличку с надписью «выход» и направился туда. Дверь выходила прямо в больничный парк. Я быстро устремился к ближайшей скамейке, плюхнулся на неё, откинулся на спинку, раскинул руки, прикрыл глаза.

Честно говоря, меня ощутимо потряхивало. Кружилась голова. Навалилась неимоверная усталость. Состояние было такое, словно я пробежал километров десять без передышки. Причем, болели даже ноги! А ведь я только стоял. Никакой физической нагрузки ведь и в помине не было. А пока дошел до скамейки, чуть не упал!

— Ты чего? — рядом заволновался отец. — Тебе плохо?

— Бать, пять минут, — не открывая глаз, выдавил я. — Сейчас отдышусь.

— Может, врача позвать? — не унимался отец.

Несколько глубоких вдохов, и головокружение вроде как исчезло. Я открыл глаза, довольно улыбнулся.

— Всё нормально.

— Молодой человек, — язвительно поинтересовался отец. — Извольте объясниться!

Я ухмыльнулся. Это словосочетание напомнило мне детство, когда еще отец жил с нами и его периодически вызывали в школу за мои проделки. Вернувшись домой и поставив меня в комнате по стойке «смирно», он выволочку всегда начинал этими словами, словно аристократ какой: «Молодой человек! Извольте объясниться!» Maman тут же уходила на кухню, едва сдерживая смех. А вот мне тогда было совсем не смешно. Порой и ремнем по заднице прилетало.

— Понимаешь, быть, — начал я. — Ты только никому не говори. Никому. Ладно? Обещаешь?

Отец отмахнулся рукой, мол, рассказывай дальше.

— В общем, я могу лечить людей. У меня обнаружились способности колдовать…

— Тьфу! — с досадой сплюнул отец. — Хватит фантазировать! Ты можешь серьезно говорить?

Он нахмурился, очевидно ожидая услышать от меня что-то другое.

— Это правда, бать, — упрямо повторил я. — Никому только не говори. Пожалуйста. Ладно?

— Пошли! — отец резко встал со скамейки, обернулся. — Некогда. Дмитрию ехать надо…

Я поплелся за ним. Ноги подкашивались. Один раз я чуть не рухнул, неловко зацепившись носком стопы за бордюр. Подойдя к машине, я сначала опёрся об неё, постоял чуть-чуть, и только потом открыл заднюю дверь и сел.

Всю дорогу он молчал, совершенно не обращая на меня внимания. У самого подъезда нашего дома (он вышел вместе со мной, Дмитрий тут же уехал) отец сказал:

— Иди, собирайся. Я тебя здесь подожду. Сегодня переночуешь у нас, а завтра я тебя посажу на поезд.

— Какой поезд? — не понял я.

— К бабке поедешь! — взорвался отец. — К моей маме! В Карелию. В Петрозаводске тебя встретят. Всё.

— Я никуда не поеду! — упёрся я. — Пока маму не выпишут, я никуда не поеду.

— Поедешь! — отец подшагнул ко мне вплотную. — И попробуй только возразить!

— Нет, — я попытался отшагнуть, но отец ухватил меня за руку.

— Ладно, идём, — он потащил меня в подъезд. — Я тебе помогу собраться!

Я крутанул рукой, вырываясь из захвата. Это было нетрудно. Труднее было сохранить нормальные добрые отношения с родителем. А он упёрся рогом.

Мы зашли в квартиру. Отец захлопнул дверь.

— Собирайся!

— Я. Никуда. Не поеду! — четко проговорил я и сел в кресло. — В конце концов это нечестно по отношению к маме.

Отец устало опустился на табурет.

— Пойми, я тебе добра желаю, — начал он. — Мать не просто так ведь в больницу попала. Хорошо еще, нож в спину не воткнули.

— Я знаю, — ответил я.

— Вот! — снова повысил голос отец. — Её чуть не убили! А ты следующим будешь!

— Не буду, — упрямо ответил я и добавил, сбивая его с толку. — Знаешь, почему?

Отец замолчал.

— Потому что маму теперь выпишут на днях! — продолжил я. — Не веришь? Давай поспорим? Приходи завтра утром, поговорим, — предложил я.

Когда мы ехали, я «спустил» на отца конструкт «Хвост ящерицы» — заклинание регенерации. Причем вложил в него значительный объем энергии. У отца завтра, по крайней мере, будут проблемы с зубами: новые начнут расти. Сюрприз сделал, чтоб больше не кривился.

Я ухмыльнулся.

— И со шпаной я разберусь сам!

— Разборщик! — хмуро бросил отец, вставая. — Значит так. До утра из квартиры не выходишь. Вечером я к тебе зайду! Всё. А там посмотрим.

Я проводил отца до двери, закрыл за ним замок, надел цепочку. Потом зашел в комнату, опустился на кресло, закрыл глаза…

— Почувствовал себя великим магом? — Герис чувствительно приложил меня указкой по макушке. Я взвыл:

— За что?

На этот раз я оказался в школьном классе за классической партой. Не за столом, а за партой, которые в реальной жизни, наверное, остались лишь в деревенских школах. Герис стоял передо мной с гибкой тонкой указкой и периодически лупил меня то по голове, то по плечам. Фантомные, воображаемые боли в местах, куда попадал удар оказывались достаточно чувствительными.

— Ты ещё спрашиваешь? — ехидно возмутился учитель, на этот раз врезав мне по правому плечу.

— Ай! — жгучая боль заставила меня выскочить из-за парты. Я затряс рукой.

— Сядь, дуралей! — Герис успокоился. Он сел за стол, откинулся назад, на спинку вычурного кресла (наверное, из его реальности — подумал я).

— Не догадываешься?

— Нет, — мотнул я головой.

— Ты сегодня чуть выгорел!

— Это как? — не понял я.

— Ты чуть не потратил весь свой запас энергии! — наставник насмешливо посмотрел на меня. — Если маг тратит всю свою энергию до последней капли, он выгорает! Выгорает! Его магическое ядро теряет возможность восстановления.

— А как же другая энергия? — поинтересовался я. — У меня же два вида — живая и мертвая.

— Ты когда думать научишься? — продолжал ехидничать Герис. — Что будет, если в живом человеке останется только мертвая энергия?

Меня передёрнуло. Я вдруг представил себя в роли такого живого мертвеца. Герис уловил моё настроение, ухмыльнулся:

— Понял, да? Представил себя в виде зомби?

— Кого? — не понял я.

— Зомби, дуралей! Живого мертвеца! Или, еще хуже — лича — живого мертвеца-мага!

Герис уселся на кресло за учительским столом. Кстати, моя парта как-то незаметно для меня трансформировалась в обычный учебный стол.

— Интересно, — словно рассуждая с самим собой, проговорил наставник. — А как бы вы в вашем мире боролись бы с личем? Его же уничтожить практически невозможно. Хм…

— Атомной бомбой! — буркнул я.

— М-да, — согласился Герис. — Атомная бомба — решение всех проблем!

— Ладно! — подытожил он. — Это всё лирика. Прелюдия, так сказать. А сейчас ты будешь под моим чутким руководством учиться контролировать расход силы. Чтобы в дальнейшем не выгореть. Кстати, ты заметил, что в больнице, где находится твоя мать, магическое зрение у тебя проявилось само, без заклинаний с твоей стороны? Это о чём говорит? О том, что ты растешь. Растешь, как маг.

* * *

Сегодняшнее занятие меня утомило меньше, чем предыдущие, хотя и длилось оно гораздо дольше. Я с удивлением обнаружил, что запас маны (как называл наставник магическую энергию) у меня восстановился полностью, хотя в реале прошло немногим более пяти минут.

Когда я вышел из астрала, обнаружил, что жутко хочу есть. На кухне в холодильнике обнаружились три яйца, масло, два треугольных 300-граммовых пакетика молока и ломтик отвердевшего сыра на блюдечке. В выдвижном ящике внизу холодильника катались две небольших луковицы.

Вы ели когда-нибудь омлет из 3-х яиц с сыром на прокисшем молоке? Благо молоко только начинало киснуть. Есть хотелось так, что у меня не хватило духу выкинуть продукт в унитаз, когда я обнаружил, что молоко сворачивается.

Впрочем, омлет с сыром и луком проскочил на ура. Увы, без хлеба, ибо его я тоже не обнаружил. А блинчики, которые завернула в дорогу бабушка, я оставил на тумбочке у maman. В общем, надо было двигать в магазин. Про отцов запрет я даже не вспомнил. Тем более, что нагрудный карман жёг бабкин «четвертной» — купюра в 25 рублей.

Я подхватил матерчатую сумку и вышел из квартиры. Первым объектом моих устремлений был «хлебный», как называли булочную возле нашей школы. Рядом располагался «рыбный», как почему-то прозвали магазин, в котором продавались как молочная, так и мясная, и рыбная продукция. Но вот народ его упорно называл «рыбным».

В «хлебном» я взял буханку черного за 18 копеек и пару рогаликов по 5 копеек, разменяв «четвертной». В «рыбном» купил бутылку молока за 30 копеек, десяток котлет-полуфабрикатов по 10 копеек за штуку (мне их положили в кулёк из серой упаковочной бумаги). В рыбном отделе я увидел и сразу захотел копченую скумбрию. Пара достаточно крупных ошеломляюще вкусно пахнущих рыбин мне обошлись в 80 копеек. Я подумал и взял еще пачку пельменей за 70 копеек. Приготовить их было проще всего.

На следующий день ехать, разумеется, ни в какую Карелию я не собирался, поэтому и закупился продуктами. Кроме того, я планировал нажарить и отвезти котлет maman. Конечно, лучше всего для этого подошло бы варёное мясо, да где ж его возьмешь? Причем уже завтра?

По дороге домой я нарочно прошел мимо цыганских домов, предварительно накинув на себя «каменную кожу» — на всякий случай. Как выяснилось, не зря. Отойдя чуть-чуть подальше, я ощутил, как защипало кожу на спине. Я обернулся. На втором этаже в окне с торца здания колыхнулась занавеска, а меня словно обдало горячей волной жгучей ненависти. За окном явственно просматривалась иссине-черный овальный контур чьей-то ауры — то ли колдуна, то ли ведьмы.

И пощипывание кожи на спине говорило само за себя — так защитный конструкт-заклинание информировал об отраженном негативном воздействии.

Решение пришло мгновенно. Я в ответ сложил пальцы в кукиш и вытянул руку в сторону окна. А вдогонку через направленный кукиш швырнул заклинание-конструкт «дротик» — импульс мёртвой силы. Хотя Герис и говорил, что надо использовать «живую» силу по живым, «мёртвую» по мёртвым, но при этом упоминал, что удар мертвой силой по живому повлечет за собой разбалансировку работы органов и даже их омертвение, которое невозможно будет излечить. Всё зависит от того, сколько вложить силы в силу. Вот такая тафтология получилась.

Кстати, аура за стеной ощутимо поблёкла и стала меньше по размеру — «дротик» попал в цель. Есть!

Задерживаться больше я не стал.

Дальше по дороге зашел к Андрею. Он-то точно должен быть дома. И я угадал.

— Здорово!

— Здорово!

Мы пожали друг другу руки. Андрей отошел в сторону, приглашая зайти.

— Не, — отмахнулся я. — Я домой. Надо продукты выложить. А то пельмени слипнутся, молоко прокиснет. Можешь ко мне зайти?

— Подожди, — сказал Андрей. — Переоденусь.

Он влез в футболку, натянул старенькие трико с пузырями на коленях. Июль только начинался. На улице стояла удушливая жара. В деревне она переносилась легче.

— Пельмени будешь? — я поставил воду. Пока она закипала, уложил остальные продукты в холодильник.

— Давай! — пожрать Андрюха никогда не отказывался.

— Ты когда приехал? — поинтересовался Андрюха, цепляя пельмени с тарелки. Он их обильно полил майонезом, поперчил. Я же просто положил кусок сливочного масла. Maman готовила пельмени иначе. Она просто варила пельмени как суп, добавляла туда картошку, лук и подавала их вместе с бульоном.

— Сегодня, — ответил я. — За мной отец в деревню пригончил. Припряг товарища на «Жигулях».

— В больнице был? — понимающе то ли спросил, то ли подтвердил Андрей.

— Был, — кивнул я. — Там уже всё нормально. Мишка вернулся?

— Не, ребята с лагеря должны в среду приехать.

— У тебя отработка закончилась?

— Ага, — Андрюха довольно улыбнулся, сытно рыгнул, отодвинул пустую тарелку. — Мы недели две ходили, дурака валяли. В одном классе два дня стены красили, в другом три дня стены и пол. А потом краска то ли кончилась, то ли куда-то делась. Из-за неё директор с трудовиком поцапались.

Андрюха хохотнул.

— Шефы две бочки краски привезли. Бочку салатовой для стен и бочку темно-красной для полов. Когда её сгрузили, директор хвастался, на всю школу хватит. Не хватило. Директор трудовику пригрозил милицию вызвать, а тот его послал и заявление на увольнение написал. Сейчас разборки идут. Только это не трудовик…

— Ладно, фиг с ними, — перебил я. — Ты мне скажи, кто мою maman отловил. Что люди говорят?

Андрей вздохнул:

— А то ты не догадываешься?

— Да я догадываюсь. А вот кто, конкретно… Знаешь, нет?

Андрей помялся, ответил:

— Говорят, что Лекса с Янкой Тощим. Только нет их сейчас в поселке. Менты искали, по домам ходили. Не нашли.

— Так их же забрали в армию? — удивился я.

— Сбежали они! — сообщил мой одноклассник. — Или отпустили их. Я думаю, что сбежали. Потому что менты просто так искать не будут. А недели две назад я сам их видел!

— Где?

— Да здесь! Возле своего дома вечером тусовались.

— Значит, где-то здесь тусуются, — задумчиво сказал я.

Андрюха усмехнулся:

— На дачах они прячутся. Сто процентов на дачах.

Вдоль дороги на город от поселка до самого завода километров на пять растянулся дачный кооператив, разумеется, тоже «Химик»: участки по 6 соток да деревянная, иногда кирпичная, хибара с мансардой. Практически каждая семья в нашем посёлке имела такую дачу: грядка лука, грядка моркови, квадрат 5×5 картошки, малина-клубника-смородина да цветы. И домик с крохотной кухонькой и комнатушкой. Такая дача была раньше и у нас, пока maman её кому-то не продала после развода.

Летом, начиная с майских праздников, многие из жителей поселка переезжали на дачи и жили там в иллюзии огорода и деревенской пасторали, благо вода, хоть и сезонная была, и электричество тоже имелось. А некоторые так называемые селяне даже умудрялись установить газовые плиты, запитав их баллонным газом.

Были, конечно, и пустые дачи-участки: брошенные либо оставшиеся без хозяев. В общем, есть где спрятаться-пересидеть.

У Андрюхи в районе солнечного сплетения ярко красным цветом светился какой-то орган. И всё время, пока мы общались, это свечение меня отвлекало и сбивало с мысли. Наконец я не выдержал:

— Андрэ! У тебя живот болит что ли?

Андрей замолчал, посмотрел на меня и выдал:

— Нет. С чего ты взял? Вообще-то у меня диабет с детства.

Точно! Я, честно говоря, забыл. Как-то вылетело из головы. В районе солнечного сплетения кроме желудка у человека находится поджелудочная железа, отвечающая за выработку инсулина в организме. У Андрея был диабет первого типа — поджелудочная инсулин не вырабатывала совсем. Поэтому ему периодически и кололи этот самый инсулин.

Я коснулся рукой его плеча, на самом деле активируя и посылая в него конструкт-заклинание регенерации всего организма. Потом коснулся рукой его солнечного сплетения, посылая в больной орган импульс живой энергии — небольшой, дозированный, больше скорее из интереса посмотреть, получится ли у меня лечение одноклассника?

«Исцеление, — мелькнуло в голове. — Не лечение!»

Кстати, а цвет-то поблёк! Поджелудочная железа стала бледнеть прямо на глазах!

— Не больно? — я снова коснулся Андрюхиного пуза.

— Не-а, — одноклассник с подозрением посмотрел на меня. — А что?

— Ладно, — кивнул я. — Потом расскажу.

И снова пульнул в него импульсом. Красный цвет почти исчез совсем. Поджелудочная светилась бледно-розовым контуром. На всякий случай я воздержался от дальнейших «процедур». Завтра посмотрим.

Тем временем Андрюха что-то рассказывал. Я не вслушивался, думая о своём. Он это понял и отвесил мне подзатыльник.

— Ты чего?

— Я тебе уже минут десять талдычу насчет штанов! А тебе пофиг что ли?

— В смысле? — вскинулся я и поправился. — Извини, Андрэ, задумался… Так что там насчет штанов?

— Я в Доме быта 5 метров джинсовой ткани взял! — сообщил приятель. — Чистая «деним-ёлочка». У Мишки тётка выкройки штанов сделала на 48 размер. У тебя фурнитуры не осталось? У меня сейчас глухо.

Я задумался. Фурнитура какая-то была. Только вот насчет комплектности…

— Сейчас посмотрим!

Я залез в шкаф. Джинсовую фурнитуру — пуговицы, лейблы, этикетки, замки, заклепки — которые мы срезали со старых штанов и курток на пункте приёма вторсырья, я хранил в шкафу в чемодане, расфасованную в пакеты. В каждом пакете — свой комплект, своя фирма́. Здесь ведь как? Главное — комплектность: если «Левайсы», то 6 заклепок, 5 пуговиц-болтов, кожаная потертая этикетка-лейбл, внутренние ярлыки… Полный комплект у меня был только на «Вранглер». Я протянул пакет Андрюхе:

— Держи! Не забудь про швы…

У «Левайсов» шов на штанине был внутренний, у «Вранглеров» внешний.

— Поучи мать борщ варить! Мишка приедет, сошьем.

— Я в доле, — напомнил я. — Вы для себя или на продажу?

— Для себя, конечно!

Андрюха подхватил пакет и ушел.

Я закрыл за ним дверь, присел на диван и привычно вошел в Астрал.

Снова пространство стало учебным классом, а Герис словно ждал меня, сидя за учительским столом. Я поздоровался, рассказал ему про цыган, про мать, попросил совета — прежде всего, как найти виновников? Герис насмешливо фыркнул:

— Меня удивляет твоё поведение! Ты — маг! И скорее всего, единственный маг в этом мире! И ты из этой пустяковины делаешь проблему?

Он встал, подошел ко мне, присел на стол возле меня (точь-в-точь, как наш учитель по истории!).

— Ты — маг Жизни, Смерти и Разума! Неужели ты не можешь справиться с кучкой каких-то маргиналов? Ты⁈

Он отвернулся, встал у доски:

— Ты меня разочаровываешь… Хотя, какой из тебя маг? Так, недоучка-адепт.

— Наставник, — обиделся я. — Вы бы научили меня, как надо…

Я замешкался, не желая произносить слово «убивать», а «защищаться»… Защищаться как раз Герис меня и учил — конструктам-заклятьям «каменная кожа», «каменная кожа плюс».

— А самому догадаться никак? — Герис прищурился. — Ты же уже применял и «дротик», и «понос»? Фактически наработал опыт.

Он отвлёкся, снова встал передо мной и снизу вверх сказал:

— Конечно, существовало в нашем мире мнение, что маги Жизни не должны калечить и тем более убивать. Они ведь по своей сути — целители! Целители! И должны только созидать, спасать!

Его философствование на меня, откровенно говоря, наводило тоску. Лучше бы научиться чему-нибудь лишний раз, ей-богу!

Неожиданно Герис замолчал и уставился на меня в упор.

— Что, надоело?

— В смысле, надоело? — не понял я.

— Слушать мои разглагольствования надоело? — повторил вопрос Герис. — Я к тому, что это не пустая болтовня, не трёп, а теория магии! У вас врачи дают клятву Гиппократа. В своё время когда-то маги жизни тоже давали клятву не причинять вреда никому. Совсем! Потом, со временем жизнь доказала ошибочность этих правил. Сначала клятву скорректировали, обозначив, что маг не должен причинять вреда никому из разумных. А потом отошли и от этого постулата. Хотя бы из-за того, что маги-целители всегда были достаточно богатыми, и они часто становились объектами грабежа и разбоя. А они даже себя защитить не могли.

— А разве нельзя было нарушить клятву? — удивился я.

— Нет, — ответил Герис. — Это клятва Гиппократа у вас носит формальный характер. А слово мага священно, его нарушение повлечет обязательную утрату дара. Маг на клятву свою силу ставит.

— Так, что ты можешь смело защищаться, — подытожил он. — Тем более, что никаких клятв ты не давал! Только дураком не будь. Есть тысячи способов доставить неприятности твоим обидчикам¸ не привлекая к себе внимания.

* * *

И на этот раз я вышел из Астрала совсем не уставшим, полностью восстановившим свой потенциал. Я уже стал замечать, что вхождение и учеба в Астрале меня утомляет всё меньше и меньше, а потенциал, запас магической силы, тем временем восстанавливается быстрее. Только жрать охота. Именно жрать — возникало чувство, будто я голодал не меньше недели.

Поэтому сразу после занятий я, как минимум, съедал пару бутербродов под крепкий сладкий чай. Вот и сейчас я намазал маслом пару кусков хлеба, налил чаю, благо чайник был еще теплым.

За перекусом задумался над словами Гериса, как доставить кучу неприятностей да еще и не привлекая к себе внимания. Покамест никаких идей не возникало.

На улице, несмотря на вечер, было достаточно светло. Жара спала. Я одел джинсы, футболку, обул видавшие виды кеды и вышел во двор.

В песочнице играли детишки-малолетки. На скамейке возле подъезда тётя Маша что-то азартно вещала своим двум товаркам-сверстницам. Увидев меня, прищурилась и без всякого «здрасьте» сообщила:

— Тут твои дружки-приятели с час назад отирались, курили, семечки лузгали, намусорили… Тебя ждали!

— Здрасьте, тёть Маш, — я сначала поздоровался, потом переспросил. — Что за дружки?

— Ну, кто к вам последнее время ходит? — иронично усмехнулась тётя Маша. — Шпана всякая только что и шарится…

— Сталина на них нет! — почему-то буркнул я.

— Зря ты так про Иосиф Виссарионыча говоришь, Антошка, — сказала мне вслед тетя Маша. — Ой, зря…

Я обернулся. Тётя Маша смотрела на меня, прищурившись, словно целясь.

— Да я шутейно, тёть Маш! — я поспешил оправдаться.

— Смотри!

Я дошел до автобусной остановки, подошел к единственному в нашем посёлке киоску «Мороженое». Взял за 15 копеек пломбир в вафельном стаканчике и пошел в сторону цыганских домов с надеждой на возможные идеи. К самим домам я подходить не стал, сел на лавочку на детской площадке метрах в пятидесяти.

Детишки здесь играли редко. В основном, площадку посещали взрослые: тут и столик был, и скамеечки. Можно было и «козла» забить, и пивка попить, а иногда и самогоночки, и посидеть-покурить спокойно. Вечером иногда тут собиралась компанией подростки. Обязательно кто-то приносил кассетник. Несколько раз и я туда захаживал вместе с Мишкой и Андрюхой. Порой и засиживались заполночь.

Оба дома, в которых жили мои недруги, были как на ладони. И все четыре подъезда выходили в мою сторону. Я сидел, кусал мороженку и думал. Лучше бы, конечно, найти этих Лексу и Янку да и сдать их ментам. Только ментам «правильным», а не нашему участковому Дубовицкому. Тем более, что они сбежали из армии и находятся в розыске.

А с другой стороны, ведь они не сами на мою maman накинулись. Их же кто-то натравил. Только вот кто?

Мои мысли прервали три цыганёнка-подростка примерно моего возраста, ну, плюс-минус год, чернявые, вертлявые, словно на шарнирах, которые вышли из подъезда дома и направились прямо ко мне. Все трое значительно уступали мне, что по комплекции, что по росту. Подростки почти бежали ко мне и нагло скалились. Я сидел, смотрел на них и тоже улыбался. Только не как они, нагло скалясь, а безмятежно, словно увидел своих лучших друзей. Первым ко мне подошел тот, что был повыше всех, длинноволосый с черными редкими юношескими усиками.

Он с размаху со всей дури саданул мне ногой по голени. Боли я не почувствовал. А вот пацан взвыл, отбив пальцы, как будто попал не по ноге, а по кирпичу. Заклинание-конструкт «Каменная кожа Плюс» отлично подтвердило свою эффективность. От простого «Каменной кожи» конструкт с «Плюсом» отличался тем, что он был «спящим» и активировался только в момент нанесения ущерба — удара или чужого враждебного заклинания. Соответственно, в «спящем» состоянии энергии он потреблял намного меньше, а держаться мог до бесконечности. Идея разработки этого заклинания принадлежала мне, а вот конструировали, иначе не назовёшь, я с Герисом этот конструкт два занятия, пока не достигли желаемого результата.

В ответ я успел хлопнуть, словно отталкивая, нагловатого цыганёнка ладошкой по бедру, разумеется, добавляя короткий импульс «Хлыста», ориентированного на кратковременное поражение нервного узла. Задира, подвывая, развернулся на 180 градусов, попытался опереться на ногу. Нога, естественно, подломилась в колене. Нападавший упал. Ощущения у него, конечно, были такие, что не пожелаешь и врагу.

Его приятели подскочили следом, я едва успел вскочить. Чуть повернулся, подаваясь назад, пропуская удар кулаком мимо себя. Цыганенок «провалился», а я хлопнул его ладонью по заднице, добавляя импульс того же «Хлыста». Ну а что церемониться?

Этот второй тоже взвыл от боли. А как тут не взвыть, если импульс ударил в поясничный нерв и вызвал мгновенный паралич обеих ног?

Третий, видимо, сообразил, что всё идет не так, как они хотели, и отскочил.

— Ты что делаешь, урод? — истерично заверещал он, отступая назад приставными шагами.

Я демонстративно удивленно огляделся, пожал плечами, развел руками и ответил:

— Я чё, я ничего… Они, вон, сами упали! А вы чё? Чё хотели-то?

Я шагнул к нему. Он опять отскочил, сохраняя дистанцию, изобразил что-то вроде боксерской стойки. Я даже руки не стал поднимать, только опять ему улыбнулся:

— Ты что, дурачок, что ли?

Он попятился назад, не опуская рук. Его друзья-подельники, подвывая, потянулись за ним: один ползком, опираясь только на руки, другой — прыгая на одной ноге, волоча больную ногу.

Меня разбирал смех. Я еле-еле сдерживался, чтобы не заржать во весь голос.

— Ну, ни хрена себе, ты их… — добавляя ядрёное словцо, сказал кто-то сзади. Я обернулся. Сзади стояли два парня из параллельного класса здоровенный бугай Воронин Олег по прозвищу Ворона и Колокольников Кирилл по прозвищу Звонок. Оба ухмылялись, Воронин смолил папиросу, держа её, как ему казалось, по-блатному — зубами.

— А я думал, тебе помощь нужна, — продолжал Олег. — Мы вот тут к тебе рванули. А ты сам справился. Лихо ты их…

Я в очередной раз пожал плечами:

— Да они сами попадали! Я к ним даже пальцем не коснулся. Под ноги смотреть надо! Вон, сколько корней повылазило.

— Приборзела шпана, — меланхолично заключил Кирилл. — Давно пора их на место ставить.

— Пора, — согласился Олег и снова обратился ко мне. — Ну, ты, если что, зови!

Кирилл мне подмигнул. Они развернулись и зашагали прочь. Странно, в школе я с ними особо не дружил. Отношения ограничивались «здравствуй и прощай», а тут… Мне было приятно.

По дороге домой я опять ощутил непонятное беспокойство. Обернулся и увидел, как в окне на втором этаже цыганского дома дернулась занавеска.

Глава 23

«Менты замели. Дело шьют!» (почти по Булгакову)

Меня разбудил громкий стук в дверь. Видимо, долбились уже давно, раз перешли от рук к ногам. Кстати, звонок почему-то не сработал. А может, и сработал, только я не услышал. Перед сном еще раз сходил в Астрал, позанимался с Герисом больше обычного. Конечно, кроме учебного материала опять огрёб от него нравоучений и нотаций вместе со всякими болезненными аргументами, вроде воздействий указкой по спине, плечам и макушке за якобы неоправданный поиск приключений на «пятую точку». Больно, но действенно. Даже когда вышел из Астрала, всё еще было больно.

Включил свет, посмотрел на часы. Половина двенадцатого ночи. Встал, сунул ноги в шлепанцы, подошел к двери, поинтересовался:

— Кто там?

— Милиция! — я узнал голос нашего участкового майора милиции Дубовицкого. — Открывай!

Неужели выздоровел? Прошел понос?

— Дома никого нет, — сообщил я через дверь и добавил. — Взрослых нету.

— Открывай! — Дубовицкий взревел и матерно выругался. — Или дверь выломаю!

Он еще раз ударил в дверь, на этот раз посильнее. Видимо ногой. Замок чуть не вылетел из пазов. Стояк угрожающе затрещал.

— Прекратите шуметь! — раздался женский голос. Кто-то вышел на лестничную площадку из соседей. — Ночь на дворе. Вы спать мешаете! У нас тут ребенок маленький!

— Идите домой, гражданочка! — вызверился в ответ Дубовицкий на неё. — Не мешайте работать!

— Женщина, вызовите милицию! — крикнул я через дверь. — Пусть приедут, разберутся…

— Я тебе сейчас вызову!

Он опять ударил по двери со всей дури. Замок жалобно хрустнул, силуминовый язычок треснул и сломался. Дверь распахнулась. Следом за ней в квартиру влетел участковый. Я успел отшагнуть в сторону, только совершенно случайно вытянул ногу, об которую он и споткнулся. Дубовицкий растянулся в коридорчике, едва не ударившись головой об стену. Следом за ним в квартиру ворвался еще один милиционер с погонами сержанта, попытался ухватить меня за шею. В дверном проёме показались еще две фигуры: какой-то незнакомый мне невысокий чернявый мужик в кепке, надвинутый чуть ли не на глаза, и старая цыганка, которую все звали «бабка Зара». Я увернулся от руки сержанта и заорал:

— Пожар! Горим!

От неожиданности и Дубовицкий, и тот, другой милиционер замерли. В коридоре защелкали замками двери. Чернявый с бабкой Зарой направились вниз по лестнице на выход, не желая участвовать в перепалке с моими соседями.

— Какой пожар? — не понял сержант. — Где?

— Пожар! — продолжал орать я. — Караул! Горим!

На лестничной площадке хлопнула одна дверь, затем другая, третья…

— Где пожар?

На лестничной площадке перед нашей распахнутой дверью показались соседи — тётя Маша, дядя Володя из «двушки» слева, дядя Ваня из квартиры сверху. Тётя Маша заглянула в дверь и зычно поинтересовалась:

— Что это за безобразие?

Дубовицкий подошел к двери, злобно сказал:

— Не мешайте работать органам!

И попытался закрыть дверь. Не тут-то было! Тётя Маша подставила ногу, толкнула майора в грудь, вошла в прихожую:

— Ты что это, майор, за бардак вытворяешь? Двери по ночам советским гражданам ломаешь? Детей пугаешь? Совсем берега попутал?

— Не мешайте работать, гражданка Киселева! — Дубовицкий опять попытался вытолкнуть тётю Машу за дверь, упираясь своими руками ей в плечи. Тронуть необъятную грудь боевую бабушку он не рискнул. А вот тётя Маша в ответ легко отбила его руки да ещё и заорала:

— Ты куда ручонки свои тянешь?

Она развернулась и гаркнула:

— Вовка! Дуй к автомату, звони 7−00–12, вызывай опергруппу на мой адрес. Дежурному скажешь, что я просила.

Сосед дядя Володя, мужик лет 50-и с хвостиком подорвался вниз по лестнице. Дубовицкий с тоской посмотрел ему вслед и вздохнул:

— Ну, вот тётя Маша, что ты вечно лезешь, куда тебя не просят, а?

Телефон 7−00–12, номер которого назвала тётя Маша, принадлежал дежурному областного УВД. Кем же тогда была наша соседка, если дежурный УВД должен был её знать, причем по имени?

Да и Дубовицкий вдруг реально напугался. Выглядел он, конечно, уже совсем не так, как месяц назад. Некогда пухлые щеки обвисли брылями, лицо из багрового стало каким-то серым. Мундир болтался, как на вешалке. А ведь раньше, буквально с месяц назад участковый мог застегнуть пуговицы на кителе только при глубоком выдохе!

Он обернулся, посмотрел на меня, потом на соседку. Сержант, который ворвался в квартиру вслед за ним, бочком-бочком выскочил и побежал вниз по лестнице.

— Ты чего к ребенку пристал? — продолжала негодовать тётя Маша. — Он после операции, а ты на него с кулаками⁈ Совсем совесть потерял со своими цыганами! Давно в инспекцию по кадрам не вызывали? Так я тебе устрою!

Она замолчала, переводя дух, перешагнула порог квартиры, глянула на дверной замок, хмыкнула:

— Ну, всё, Игорёк, считай, допрыгался!

Дубовицкий сплюнул на пол прямо у меня под ноги в прихожей:

— Ладно, увидимся ещё!

Он вышел. Хлопнуть дверью не получилось. Сломана она была. Тётя Маша прошла на кухню, уселась за стол, скомандовала:

— Антон! Поставь чайник. Будем наряд ждать. А вы, — она обратилась к соседям, мявшимся на лестничной площадке, — тоже ждите! Милиция приедет, объяснения отбирать будет! Ждите, чтоб заново вас не будить.

Время было уже заполночь.

На удивление наряд — капитан и два сержанта — приехали достаточно быстро, не прошло и получаса. Первым в квартиру и, сразу на кухню, прошел, конечно, капитан. Сержанты остались стоять в прихожей. Я вынес им табуреты:

— Садитесь, пожалуйста!

— Садятся в тюрьму, — мрачно пошутил один. — Правильно говорить, присаживайтесь.

— Тогда стойте, раз не нравится! — отозвалась с кухни тётя Маша. — Антон, дай еще кружку. Налей чаю капитану!

— Капитан милиции Шишкин, уголовный розыск, — капитан протянул тёте Маше удостоверение. — Старший дежурной опергруппы УВД.

Тётя Маша внимательно посмотрела документ, кивнула, сообщила:

— Киселева Мария Гавриловна, пенсионер.

— Я в курсе, товарищ полковник! — отозвался капитан.

— Хм… Помнят! — довольно ответила тётя Маша. — Тут такое дело, капитан… Кстати, можно тебя по имени-отчеству называть? Нет возражений?

— Какие возражения, Мария Гавриловна? — усмехнулся капитан. — Только лучше просто по имени. Молод я еще, что б Вы меня по имени-отчеству звали.

— Ну, по имени, так по имени, — согласилась тётя Маша. — Так вот, Вениамин, наш участковый майор Игорь Михайлович Дубовицкий совсем зарвался. Среди ночи вместе с местными жителями, представителями так называемой негативной среды, ворвался в дом к несовершеннолетнему Антону Ковалеву, сломал ему дверь…

— Ковалеву Антону? — капитан повернулся ко мне. — Ты Ковалев Антон? Ты недавно выписался из травмотологии БСМП?

Я кивнул.

— Ладно, — капитан повернулся к тёте Маше. — Рассказывайте, Мария Гавриловна!

И тётя Маша стала рассказывать. В основном, разумеется, про Дубовицкого. Капитан разложил папку, вытащил бланки протоколов, ручку. Постепенно по мере длительности повествования его лицо становилось всё мрачнее и мрачнее.

Я принёс из комнаты стул, протиснулся на кухню, сел возле газовой плиты. Когда бабушка закончила своё повествование, Шишкин поинтересовался:

— Заявление будете писать?

— А как же! — вскинулась она. — Буду! В отношении хулиганских действий сотрудника милиции в ночное время. И он тоже!

Она махнула в мою сторону рукой:

— В отношении незаконного проникновения в жилище несовершеннолетнего в ночное время, нанесения легких телесных повреждений и порчу имущества. Кто ему дверь чинить будет, а?

Капитан устало качнул головой:

— Пишите!

Он протянул тёте Маше лист бумаги, ручку.

— А вы, — он повернулся к подчиненным. — Отберите объяснения у соседей!

Сержанты встали.

— Есть! — буркнул один.

— И не вздумайте там им надиктовать, мол, ничего не видели, ничего не слышали! — вскинулась тётя Маша. — Я проверю…

Милиционеры ушли. Шишкин обратился ко мне:

— А почему участковый к тебе привязался? В чём причина? Чем ты ему так насолил?

Тётя Маша даже мне ответить не дала.

— Его цыган пьяный на машине сбил! Дубовицкий взятку от его соплеменников получил, чтоб дело прикрыть. Вот он и начал обхаживать. Сначала мать, пока Антошка в больнице лежал. Потом уже их двоих, стоило ему из больницы выйти. Отказную просил написать. А когда его мать цыганва избила, да так, что она в больницу попала, участковый даже искать никого не стал. Хотя всем известно, кто это сделал и где они отсиживаются!

Я сидел и молчал, мысленно восхищаясь словоохотливой соседкой. А тётя Маша продолжала:

— Первый раз он к его матери вообще с цыганами пришел. Если бы не я, они б еще тогда её убили! Вон Ирину Ерёмину в прошлом году снасильничали и убили, а Дубовицкий мало того, что палки в колёса следствию вставлял, так вообще все материалы проверки барону показал, все жалобы, которые родители писали.

Характер повествования у соседки был то просторечный, а то вдруг весьма специфический. Мне показалось, что тётя Маша словно играет роль недалёкой бабки, но иногда срывается, допуская оговорки, характерные для образованного человека со специфическим образованием, и, скорее всего, юридическим. И почему-то я вдруг подумал, что ни капли бы не удивился, узнав, что соседка свободно владеет иностранным языком, а, может, что скорее всего, двумя-тремя. Эдакий Штирлиц на пенсии, только в юбке!

Заявление она написала. Шишкин убрал его в папку, протянул мне чистый лист бумаги:

— Пиши!

— Что писать?

— Заявление на Дубовицкого пиши! — влезла тётя Маша. — Всё пиши! Как он к твоей матери приходил с требованием написать отказ от претензий к Прохорову. Как угрожал тебе…

Я попытался возразить, но тётя Маша меня оборвала:

— Я сама слышала, что он грозил тебе и твоей матери проблемами. Ты-то уехал, а твою мать чуть не убили! Пиши давай!

Я подробно изложил весь пасквиль на нашего участкового, благо на память теперь не жаловался. Первым, разумеется, моё заявление прочла тётя Маша. Она ловко выхватила его у меня из рук, когда я протянул бумагу капитану. Шишкин от неожиданности даже закашлялся.

— Хороший у тебя почерк, — она одобрительно кивнула головой. — Всё разборчиво и подробно. И про умышленную порчу имущества тоже, то есть про сломанную дверь.

Заявление перекочевало к Шишкину. Капитан прочёл его, покивал головой, посмотрел на меня, поинтересовался:

— Точно, всё так и было?

Я не понял, про какой эпизод он спрашивал, но на всякий случай утвердительно кивнул. Шишкин достал еще один лист бумаги, написал на нём несколько цифр и свое имя-отчество:

— Это мои рабочий и домашний телефоны. Если возникнут проблемы, звони в любое время. Понял?

Я опять кивнул.

— Ну, а завтра-послезавтра я к тебе еще раз заеду. Вдруг что-то уточнить надо будет. Когда лучше? В какое время?

— Да лучше с утра, — ответил я. — Часов в десять самый раз, если что. Сейчас же каникулы.

В проеме двери показались милиционеры. Шишкин встал, подошел к ним:

— Объяснения взяли? Тогда поехали!

Он повернулся к нам, сообщил:

— Мы в опорный пункт доедем, участкового вашего с собой заберем в Управление.

И усмехнулся:

— Если вы, конечно, не возражаете.

Мы с тётей Машей, разумеется, возражать не стали.

Они уехали. Тётя Маша закрыла глаза, глубоко вздохнула, сказала:

— Сейчас, Антон, посижу минуточку и пойду. А то поздно уже.

Она, тяжело, с присвистом, дыша, облокотилась на стол. Лицо у неё стало совсем бледным.

— У тебя валидол есть? — еле слышно попросила она. — Как некстати-то!

Я бросил взгляд. У тёти Маши сердце в груди полыхало темно-багровым цветом. При этом пятно прямо на глазах росло, увеличиваясь в размерах, а его цвет становился всё темнее и темнее.

Старушка стала заваливаться лицом на стол. Я поспешно кинул в неё конструкт «исцеления», потом «регенерацию», ну, и, разумеется, до кучи пустил сгусток, эдакий лохматый шар, как я его видел, «живой» силы прямо в сердце, на всякий случай, лишним не будет, чтоб подстегнуть, а ну как вдруг встанет?

Очаг багрового огня так же быстро стал терять свой цвет, бледнея с каждой секундой.

Минуты две спустя тётя Маша подняла голову, посмотрела на меня и шумно выдохнула:

— Фу! Аж голова закружилась.

— Посиди, тёть Маш! — попросил я её. — Ты что-то вся никакая стала.

Тётя Маша подозрительно посмотрела на меня, повела плечами.

Красным цветом светились суставы в кистях рук, коленях и стопах. Я кинул по импульсу в каждый сустав. Красный цвет стал бледнеть. Тётя Маша согнула в локте одну руку, покрутила кистью, посмотрела на неё. Потом так же вторую. Встала. Повернулась.

— Засиделась я у тебя, — сказала она и громко крикнула. — Вовка! Володька!

В открытую дверь заглянул сосед. Заглянул сразу же, как только тётя Маша его позвала, словно стоял на лестничной площадке.

— Видишь, дверь пацану сломали? — скомандовала тётя Маша. — Прямо сейчас возьми молоток, подбей замок. Негоже спать с открытой дверью, когда всякая шантрапа по улице шарится! Помоги по-соседски.

Дядя Володя разве что едва не козырнул бабке, удивив меня в очередной раз. Он ушел, видимо за инструментом, а тётя Маша уже на выходе из квартиры, у самой двери повернулась ко мне и негромко сказала:

— Я всё поняла. Спасибо тебе. И это… Не надо про это рассказывать никому. А то всё это может плохо закончиться.

Она ушла. Дядя Володя возился с дверью недолго. Он раскрутил замок, подбил косяк какой-то планкой, укрепил, прикрутив поверх неё на шурупах металлическую пластину. Снова воткнул замок.

— Дай ключ, проверю! — попросил он.

Я протянул ключ.

— Отлично! Всё работает!

— Спасибо, дядя Володя! — поблагодарил я.

— Нальёшь как-нибудь, — смеясь, ответил сосед.

Мысленно я с этим согласился. Запер дверь и пошел в комнату на свое место — на диванчик за шкаф. И, едва коснувшись головой подушки, моментально уснул. Странно, но в эту ночь мне снился яркие красочный сон — про меня, маму, друзей и, почему-то, море…

Глава 24

О пользе советской медицины

Меня снова разбудил барабанящий стук в дверь. Я поднялся с кровати и, едва держась на ногах и шатаясь, стукаясь о стены прихожей, доковылял до двери:

— Кто там?

— Дед Пихто! — за дверью оказался мой дражайший родитель. — Открывай, хватит спать. День на дворе.

Я щелкнул замком, впуская отца в прихожую, прошел в комнату, напялил трико, посмотрел на часы. Было 8.00. Рано…

— Ты попозже не мог придти? — зевая, я включил газ, поставил на огонь чайник. — Восемь утра! У меня, в конце концов, каникулы!

Отец зашел в комнату. Я услышал, как скрипнуло кресло.

— Ты в больницу собираешься? — подал он голос.

— Собираюсь, — ответил я. — Через пару часов. Сейчас поесть приготовлю maman. Я вчера котлет купил. Пожарю их, картошки отварю.

— Зайду через час-полтора, — отец вышел из комнаты, подошел ко мне, взлохматил мне волосы своей пятерней, чуть помялся, потом сообщил. — У меня зубы выпали, — и уточнил, — вставные. И, похоже, новые растут.

— Бать, ты про это… — тут замялся уже я. — Никому, в общем, не говори, ладно?

— Вот и я о том же хотел сказать, — отец вздохнул. — У меня и спина перестала болеть. По утрам, бывало, не разогнуться, а тут…

Он кивнул мне, словно соглашаясь со мной по вчерашнему разговору, переспросил:

— Значит, в десять выезжаем?

— В десять! — ответил я. — Бать, ты купи что-нибудь попить, а то я не догадался. Сок какой-нибудь, минералки. Ладно?

— Ладно, возьму!

Он ушел. А я засел за котлеты и картошку. Картошку пришлось для начала перебрать: вся она практически «завяла», стала мягкой, ростки дала. Выбрал несколько штук более-менее нормальных, почистил, закинул в кастрюльку, залил водой, поставил на газовую плиту.

На жарку десятка котлет ушло с полчаса. Я их сложил в маленькую кастрюльку, завернул в большое вафельное полотенце, чтоб не остыли. Нарезал полбуханки хлеба кусками. Подумав, кинул в пакет вилку, ложку и керамический бокал. Из холодильника вытащил шоколадку «Алёнка». Maman сейчас калории нужны!

Когда пришел отец, у меня всё уже было готово: и кормёжка для maman, и сам я успел одеться и привести себя в порядок.

Отец сразу забрал у меня из рук сумку с продуктами:

— Дай мне. Пошли.

На лавочке встретили тётю Машу с подружкой — то ли тётей Зоей, то ли тётей Зиной из соседнего подъезда. Тётя Маша на этот раз поздоровалась первой, чему батя немало удивился.

— К мамке? — спросила суровая бабка, на деле оказавшаяся совсем уж не такой и суровой, скорее правильной. — Надо, надо. Привет от меня передавайте!

Я кивнул:

— Передам!

Отец молча прошел мимо.

Дорога до больницы заняла больше часа. Хорошо хоть «Икарус» был полупустой. Я уселся поближе к кабине, чтобы поменьше нюхать вонь от выхлопа: лето, жара, окна открыты на всю, и весь сизый солярный газ из выхлопной трубы наполняет салон.

Отец сел рядом.

— Я подремлю, бать, — предупредил я, усевшись поудобнее, и, не дожидаясь ответа, рухнул в Астрал в гости, а точнее, на занятия-экзекуцию к Герису.

Наши учёба всё больше и больше усложнялись. При этом наставник всё меньше и меньше использовал методы убеждения, предпочитая волшебные слова «так надо!» и «работай!». И всё чаще указка в его руках превращалась в хлыст.

Однако желание учиться, несмотря ни на что, дальше у меня не пропадало. Из головы не шла оговорка Гериса «боюсь, что времени у меня осталось мало».

Поэтому я терпел и старательно отрабатывал создание и использование конструктов, запоминая (еще раз спасибо наставнику!) точки применения силы.

Я вышел из Астрала, взглянул на часы — старенький «Зим» с черным циферблатом и римскими цифрами, презентованный скорее по причине ненадобности еще дедом в прошлом году. В реалии прошло всего 5 минут! Я с тоской уставился в окно.

— Ты чего? — буркнул отец. — Дремал бы дальше!

Я промолчал.

В реанимацию мы прошли по тому же маршруту — через приёмный покой и общую травматологию. На этот раз нас не пропустили. На звонок вышла то ли медсестра, то ли врач, выслушала нас с мрачным выражением лица, вздохнула, глядя на сумку с едой.

— Сейчас посмотрю! — и закрыла дверь.

— Антон! Коля!

Мы обернулись. В коридоре у открытой двери в ближайшую палату в стареньком больничном халате и громадных резиновых шлепанцах стояла maman. Я почти бегом подскочил к ней, осторожно обнял:

— Мамуленция!

— Осторожней, медвежонок! — она оттолкнула меня, взглянула на отца. — Здравствуй, Коля…

— Здравствуй, Нина, — буркнул отец. — Мы вот тебе поесть привезли…

Он поставил сумку на пол.

— Я тебя, — он взглянул на меня, — на улице подожду.

Он вышел, а maman тоскливо посмотрела ему вслед. Я снова обнял её.

— Ну, ты как себя чувствуешь?

— Пойдем, присядем что ли… — maman повлекла меня к стульям в коридоре.

Мы сели. Я чуть отодвинулся, осмотрел её. Несмотря на то, что я был готов к всяким приятным сюрпризам, результат меня удивил. Выглядела maman по сравнению со вчерашним видом просто замечательно. Никаких следов от синяков-кровоподтеков уже почти не наблюдалось. На щеках играл румянец. Да и глаза блестели. Только вот исхудала она ощутимо. Ну, здесь ничего не поделаешь, организм подъел все свои запасы…

— Меня с утра перевели сюда, — сообщила maman. — В общую травматологию. С самого утра, с шести часов возили на рентген, потом в процедурный. Повязки сняли, обратно бинтовать не стали. Сказали, что всё заживает как на собаке, даже никаких операций делать не надо.

Я наклонился, подхватил сумку, раскрыл замок:

— Мы вот тебе покушать привезли! Ну-ка!

Я достал из кастрюльки котлетку, положил её на кусок хлеба.

— Ну, ты что? — попыталась отказаться maman, однако голодный блеск глаз её выдал с потрохами. Она украдкой посмотрела по сторонам, ухватила этот бутерброд, жадно откусила.

— Ммм, вкусно! — с набитым ртом сообщила она.

— Сам жарил! — похвастался я. — Там еще картошка мятая, сок, хлеб, булочки.

Maman прожевала импровизированный бутерброд. Я ей открыл бутылку фруктового сока (батя догадался купить фруктовый, не томатный). Maman сделала глоток, другой.

— Здорово! — сообщила она. — А то я думала, что с голоду помру. На завтрак опоздала. Меня как раз из реанимашки сюда переводили.

Открылась дверь реанимационного отделения. Выглянула давешняя медработница. Окинула нас строгим взглядом, поинтересовалась:

— Нашлись? Ну, и хорошо!

И ушла. Maman посмотрела на меня, на сумку. Я понял, что сейчас её больше занимало содержимое сумки, поэтому решил «закругляться».

— Тебе что еще привезти?

— Уже всё, уходишь? — maman явно было неудобно, и я её прекрасно понимал — голод не тётка, организм требовал восполнения. По себе помню, в каком состоянии я находился после того, как очнулся. Maman на секунду задумалась, потом выдала:

— Привези мне халат, тапочки мои, большое махровое полотенце, мыло, зубную щетку, порошок.

Она прикусила нижнюю губу, раздумывая.

— Еще захвати вафельное полотенце, что ли… И это… — она чуть смутилась, потом улыбнулась через силу, — белье моё: трусы, лифчик в шкафу на моей полке. Ладно? И книгу какую-нибудь почитать. Хорошо?

Я улыбнулся, кивнул. Поправлялась maman. На глазах выздоравливала!

— Ну, ладно, отдыхай, я пошел!

Напоследок я сбросил в maman «ящерицу» — заклинание-конструкт регенерации. Лишним не будет.

Глава 25

Возвращаясь к пройденному

Сергей Николаевич стремительно, без стука и не спрашивая разрешения, ворвался в кабинет заведующего отделением детского хирургического отделения.

— Захар Петрович! Я нашёл!

— Что нашёл? — заведующий отделением привстал навстречу молодому врачу, протянул руку, здороваясь. — Здорово! Присаживайся.

Он указал на стул за приставным столом. Настроение у Захара Петровича с самого утра было не очень. Утро не задалось. Сразу в 8.00, как только он вошел в кабинет, раздался телефонный звонок. Главврач БСМП вызвал к себе на «разборку». Причиной поступила жалоба Валентины Ивановны Курилкиной, нянечки, той самой «Бабы-Яги», которую, наконец, удалось уволить. Баба-Яга требовала отменить увольнение, «восстановить социальную справедливость» в виде денежной компенсации за якобы вынужденный месяц прогулов…

Захар Петрович продемонстрировал главврачу 5 приказов с выговорами нянечке в том числе с протоколами профсоюзных собраний, жалобы родителей.

Главврач угрюмо посмотрел на подборку (а Захар Петрович всегда отличался прямо-таки болезненной аккуратностью, поэтому все приказы с взысканиями, протоколы собраний, жалобы были аккуратно подшиты в папку и пронумерованы) поинтересовался:

— Не смогли её по «собственному желанию» уволить?

— Не смогли, Игорь Николаевич, — с досадой и некоторой злостью развел руками Захар Петрович. — Вот не смогли! Упёрлась бабка и всё.

— Надо было заявление в милицию подавать… — задумчиво проговорил главврач. — Когда её поймали с выносом продуктов из столовой.

— Надо, — хмуро согласился Захар Петрович. — Только вы ж сами дали команду понять и простить!

Игорь Иванович при всей своей должности считался «мужиком правильным», справедливым и честным, поэтому кивнул, признавая свою ошибку:

— Кто ж знал тогда? Она ж тут в ногах валялась, прощенья просила. Эх…

— Ну, так что делать-то?

— Что? — главврач усмехнулся. — Времени прошло 4 месяца, как её поймали.

Он хлопнул ладонью по папке.

— Здесь у тебя есть акт, подписанный пятью сотрудниками, где она уличена в хищении продуктов из столовой отделения. Срок давности не вышел. Пиши заявление в милицию, а я подпишу. Сегодня нарочным в областное УВД направим!

Теперь Захар Петрович сидел, размышляя над текстом заявления.

— Ты почему домой не идешь? — поинтересовался он. — У тебя ж суточное дежурство в реанимации было. Если не ошибаюсь, даже какая-то операция была ночью.

— А, ерунда, — отмахнулся Сергей Николаевич. — Прободная язва. Пациент готов был к операции. Пустой желудок, все дела… За полтора часа управились. Даже поспать немного успел.

— Я что зашел-то? — продолжил врач. — Я нашёл! Нашёл! Эврика!

— Ну, говори, говори, — недовольно продолжил Захар Петрович. — Архимед ты наш…

— Помнишь нашего пациента Ковалева Антона? — широко улыбнулся Сергей Николаевич.

— Как же, забудешь их, — проворчал Захар Петрович.

— На днях в реанимацию привезли его мать Ковалёву Нину Павловну. Там побои, закрытая ЧМТ, многочисленные внутренние травмы, разрыв селезенки и прочее. Женщина в сознание не приходит. Хотели оперировать, но не стали. Сердце могло не выдержать. Выждать хотели…

— С ума совсем сошли! — чуть не выругался Захар Петрович. — С внутренними травмами, с разрывом селезенки и отказ от оперативного вмешательства…

— Ну, я подумал, — вполголоса сказал Сергей Николаевич. — Что там, — он ткнул пальцем вниз, на нижний этаж, намекая на врачей-реаниматоров, — потянуть решили, дескать, пусть лучше помрёт сама, чем на операционном столе. Или у дежурного врача… Тоже вариант.

— Так вот, — продолжил он. — Вчера к ней в реанимацию приходил её сын, наш с вами бывший пациент. Я его видел, пообщался с ним. Сегодня утром у неё совсем другая картина!

Сергей Николаевич вскочил, нервно сделал пару шагов по кабинету в одну сторону, развернулся, зашагал в другую сторону. Опять развернулся. Достал из кармана халата пачку сигарет, помял её в руках, посмотрел на начальника, потом сунул обратно в карман. С размаху сел на стул.

— Она практически здорова! Даже кровоподтеки на лице сошли. Наблюдается только общее истощение…

Он с непонятным торжеством посмотрел на завотделением.

— Я сам читал историю болезни, описание травм. Сегодня утром её отвезли на рентген, на перевязку. Кожные покровы чистые! Без малейших повреждений. Её перевели в общую палату.

— Семеныч с ума не сошел? — засмеялся Захар Петрович. Кирилл Семенович Шунин был заведующим реанимационным отделением больницы, куда положили эту самую Ковалеву.

— Я думаю, он еще не видел её историю болезни, — пожал плечами Сергей Николаевич.

— А если и видел, то 100 %, что не придаст этому никакого значения, — сказал Захар Петрович. — Он даже читать не будет. Распишется на сопроводиловке и всё.

Кириллу Семеновичу Шунину было уже за 70 лет. В дела реаниматологии он особо не вникал.

— Получается, что либо Ковалев Антон, либо его мать Ковалева Нина Павловна, — заключил Сергей Николаевич, — как-то причастны ко всем этим таинственным выздоровлениям? У нас же после выписки Ковалева Антона больше случаев таких не наблюдалось?

— Скорее, сын, Ковалев Антон, — выдохнул Захар Петрович. — Ну, сам посуди, когда поправлялись наши остальные детишки, его матери рядом в отделении не наблюдалось. А он был.

Сергей Николаевич кивнул.

— Точно.

— Поэтому, — Захар Петрович сделал паузу. — Запиши его домашний адрес. Обязательно! Это, во-первых. Во-вторых, сходи к его матери. Прямо сейчас. И попроси, после того, как Антон её навестит завтра, пусть поднимется к нам. Дескать, посмотреть его состояние здоровья. Только об этом — никому. Ни единой душе! Понял?

Он прижал палец к губам.

Глава 26

Областное УВД. На докладе у Ворона

— Пошли, капитан! — начальник уголовного розыска Красавин приятельски хлопнул по плечу своего подчиненного оперуполномоченного Шишкина. — Доложишь ещё раз.

— Куда пошли? — удивился капитан. — Кому докладывать?

— К начальству! — отрезал Красавин и уточнил. — К Ворону. Лично.

Уже у дверей приемной он остановился, повернулся к оперативнику и напомнил:

— Говори про всё. Ничего не скрывай. Понял? Свои мысли, догадки — тоже.

— Есть! — Шишкин понятливо кивнул.

Вениамин Вениаминович Шишкин всю жизнь мечтал работать в милиции и именно в уголовном розыске. После школы он сразу пошел в отдел кадров областного УВД, но, увы, ему отказали. Дескать, сначала отслужи в армии, получи положительную характеристику, а потом приходи.

Службы Вениамин совсем не боялся. Со спортом дружил с детства, занимался и футболом, и хоккеем, а под окончание школы увлекся и боксом. Особых высот не достиг, но в городских, а потом и в областных соревнованиях поучаствовал, заслуженно получив 1 разряд.

После армии с мечтой не расстался, и сразу, в дембельском кителе с погонами старшего сержанта пришел обратно в отдел кадров.

Его сразу направили на учебу в среднюю школу милиции. Потом пять лет работы участковым в районе. Вениамин, которого сначала в школе незатейливо звали «Веником», а в старших классах «ВеньВеничем», служил, по принципу «Dura lex, sed lex!» — «закон суров, но это закон», не делая никому никаких скидок и поблажек. Он отправлял за решетку всех, не взирая на лица, от пьяного хулигана, избившего свою жену, до сына директора местного сельпо, изнасиловавшего несовершеннолетнюю одноклассницу.

За сына директора вступился сам начальник РОВД. Да и девица написала отказ. Дескать, всё свершилось по обоюдному согласию. Только в ответ участковый Шишкин подготовил постановление о возбуждении уголовного дела за заведомо ложный донос, и девица забрала свое отказное заявление обратно. В ответ на угрозы начальника РОВД Шишкин съездил в областное УВД, продемонстрировал материалы, сходил в партком. И чудо свершилось! В район приехала дисциплинарная комиссия, начальника РОВД с выговором отправили на пенсию, а Шишкин получил назначение оперуполномоченным в уголовный розыск областного УВД.

Служба в этом подразделении была далеко не сахар. Оперативный состав не задерживался. Только за три года из «старожилов» в розыске остались только начальник отдела и его два заместителя. Шишкин установил «рекорд» — он проработал 5 лет, получил должность старшего оперуполномоченного и ждал «майора». Помимо всего прочего он отличался невероятным оперативным чутьём, считался отличным психологом, что было немаловажно для оперработника-агентуриста. А ещё он отличался редкой принципиальностью и совершенно не брал ни подарков, ни взяток. Как-то раз даже потерпевший в знак благодарности не смог всучить ему бутылку коньяка.

Только вот дальше его идти учиться (на заочное, разумеется, кто ж результативного опера на дневное отпустит?), Красавин его никак не мог уговорить. А ведь без высшего образования майорское звание — потолок для оперработника. И выше старшего опера без вышки тоже не дадут…

— Разрешите? — Красавин приоткрыл дверь кабинета Воронцова.

— Заходите! — Воронцов вышел навстречу гостям, пожал руки, указал на стулья. — Присаживайтесь!

Сам он, разумеется, сел в своё кресло, больше напоминающее трон.

— Докладывайте!

Красавин дал знак Шишкину. Тот начал:

— Вчера в 00.15 во время моего дежурства в оперативно-следственной группе в дежурную часть УВД поступил вызов о противоправных действиях сотрудника милиции в поселке Химик. Вызов осуществлен Зубковым Владимиром по просьбе пенсионера полковника милиции в отставке Киселевой Марии Гавриловны.

— Ого! — восхитился Воронцов. — Мария Гавриловна Киселева? Бывший начальник ОББ УВД? Отдела борьбы с бандитизмом? Бабушка еще жива-здорова? Давно про неё ничего не слышно было…

— Так точно! — продолжил Шишкин. — Киселева жива-здорова, проживает в поселке Химик.

— Во время выезда в ходе проверки установлено, что участковый Заводского РОВД майор милиции Дубовицкий в ночное время пытался проникнуть в квартиру её несовершеннолетнего соседа без наличия каких-либо оснований.

— Киселева написала заявление о многочисленных злоупотреблениях участкового Дубовицкого, его противоправной связи с местной цыганской общиной и получения от них взяток…

— Недоказуемо, — сразу отрезал Воронцов. — Доказать получение взятки можно только при захвате с поличным! Продолжайте…

— Киселева, её соседи, а также несовершеннолетний указали на многочисленные случаи сокрытия Дубовицким конкретных преступлений, совершенных представителями цыганской общины. В частности, недавно двое цыган-подростков нанесли тяжкие телесные повреждения матери несовершеннолетнего, которая находится в реанимации больницы скорой медицинской помощи в крайне тяжелом состоянии.

— Ладно, не томи! — вдруг влез Красавин.

— Объектом посягательств Дубовицкого является несовершеннолетний Ковалев Антон Николаевич, который находился месяц назад на излечении в детском хирургическом травматологическом отделении Больницы скорой медицинской помощи.

— О-па! — полковник аж привстал. — В оперативно-следственной группе, товарищ капитан, ты, конечно, случайно оказался? И на вызов тоже случайно поехал?

— Так точно, товарищ полковник! — Шишкин встал. — Случайно…

— Да, сиди, сиди, — Воронцов махнул рукой. — Интересно получается…

— Если вкратце, — продолжил Шишкин. — Информация о возможной противоправной деятельности Дубовицкого косвенным образом подтверждается. Необходимо провести официальную проверку. Но это уже дело кадровой инспекции, в смысле, инспекции по личному составу отдела кадров (в 80-е годы злоупотреблениями сотрудников занималась инспекция по личному составу отдела кадров — прим. авт.). Дверь он Ковалеву высадил. Нанести телесные повреждения не успел.

— В смысле, не успел? — удивился Воронцов.

— Ну, он его в опорный пункт хотел вытащить, а тут свидетели, соседи, потом мы приехали, — пояснил Шишкин. — Не успел он. Хотя явно собирался.

Капитан помолчал, а потом тихо, но твёрдо сказал:

— Гнида он, товарищ полковник. Таких давить надо!

Потом, что-то вспомнив, коротко хохотнул.

— Что там? — поинтересовался Воронцов.

— Проблемы у него недавно были, — опять хохотнул Шишкин. — Со здоровьем. Дристун, пардон, дизентерия его прохватила. Три недели лежал в инфекционке — инфекционном отделении 4 горбольницы. Говорят, неделю понос не прекращался совсем. Чуть что съест, сразу на горшок. Потом еле прокапали. Рассказывали, что неделю капельницу даже на ночь не снимали. Вроде сейчас оклемался. Тут поговаривают, что… — Шишкин замолчал, потом выдал, точнее, выдавил, — сглазили его, типа. Мол, проклятье наложили.

— Что за бред! — выругался Красавин. — Вы сами-то верите в это?

— Источник сообщил, товарищ полковник, — ответил Шишкин. — Дословно. Якобы Дубовицкий к цыганам ходил, проклятье снимать.

— Ладно, разберемся, — сказал Воронцов. — По Ковалеву что?

— Не похож он на человека, который недавно перенес тяжелейшую травму и вышел из комы, — сообщил Шишкин. — Слишком он здоровый, крепкий. Никаких шрамов нет. А ведь должны были быть. Я успел ознакомиться с его картой в поликлинике… Полное, так сказать, несоответствие написанного реальному. И ведет себя не так…

— Что вы имеете ввиду, Вениамин Вениаминович? — усмехнулся Воронцов, впервые назвав капитана по имени-отчеству.

— Подросток так себя не ведёт, — задумчиво ответил Шишкин. — Во время нашей встречи он не то, чтобы спокойный был, уверен в себе, а словно… — капитан замялся, подбирая нужное слово, — словно скучал. Что все эти мероприятия, разборки, допросы, словно его не касаются. Так не бывает, знаете?

— И еще, — Шишкин виновато улыбнулся и сказал. — В нём есть что-то такое, что пугает. Он как будто взглядом давит.

Полковник кивнул, встал с кресла, подошел к капитану. Тот тоже встал.

— Спасибо, Вениамин Вениаминович, — Воронцов пожал ему руку. — Идите. А мы, — он остановил начавшего вставать Красавина, — еще пообщаемся чуток.

Капитан ушел. Воронцов сел на его место напротив Красавина.

— Вот и мой… Как будто никогда не болел, — буркнул он. — Да еще чекисты суету затеяли какую-то непонятную.

Он посмотрел на Красавина:

— Пусть Шишкин его к себе «подтянет», закорешкует, пообщается с ним, а там видно будет.

— А что насчет участкового? — поинтересовался Красавин.

— А что участковый? — удивился в ответ Воронцов. — Это вообще не наша епархия! Дежурная служба подала документы в кадры?

Красавин пожал плечами.

— Пусть кадры разбираются! — подытожил Воронцов. — Хотя… Я сам переговорю с начальником отдела кадров.

Глава 27

Цыганка старая…

В большой комнате на двух матрасах в куче тряпья сидели два подростка, одетые в новенькие спортивные костюмы. Под спинами, чтоб было удобнее, им напихали цветных подушек. На полу рядом стояли пустые кружки.

Пацан помладше болезненно скорчил физиономию и, то ли простонал, то ли проговорил:

— Чаю хочу, да?

Второй, постарше, хмуро посмотрел на вошедшую в комнату девчушку, подхватившую кружки, буркнул:

— Мне пиво принеси!

Он попытался подняться, но нога подкосилась. Подросток рухнул на матрас и злобно скорчился.

У двери в комнату стояли две цыганки. Одна из них была давешняя бабка Зара, другая мать этих «детишек» женщина неопределенного возраста. У цыган вообще трудно было определить возраст по внешнему виду. Вот и этой дамочке может было дать одновременно и 30, а может и 50.

— Я ничем не могу помочь, Зорянка, — ответила бабка Зара. — Сильное, очень сильное проклятие на них наложено! Не могу его снять. Мне не по силам.

— Но как же так, тётя Зара? — Зорянка зарыдала, больше, конечно, картинно, чем на самом деле. — Ведь это ты их послала…

— Зачем я их послала? — вызверилась старая цыганка. — В драку лезть? Просто поговорили бы и всё. Так нет! Из-за вот этих тупых мальчишек все проблемы! Эх!

Она махнула рукой. Тут заныл подросток помладше. Бабка Зара всем корпусом повернулась к нему и прошипела:

— Заткнись, Драго! Знаю, что ты притворяешься! Не болят у тебя ноги!

Подросток моментально заткнулся. Бабка Зара поддернула цветастую юбку и вышла из квартиры. В коридоре её перехватил Петша, признанный в общине за старшего, после того, как арестовали дядьку Штефана.

— Ну, что с пацанами? — вполголоса спросил Петша. — Может, докторов позвать? В поликлинику сходить?

— Не будет толку от докторов, — тихо вздохнула бабка Зара. — Колдовство это. Я увидела у них след мертвой руки. Может, пройдет. Может, нет. Их как будто мертвец хватал — Драго за задницу, а Златана за ногу.

— Что будет, тётя Злата? — спросил Петша. — Может, погадаешь?

— Что тут гадать? — окрысилась бабка. — Жить стали… шумно! Сначала девчонку убили, мужиков побили. Потом этого мальчишку, потом его мать… Весь поселок стал нас врагами считать.

— Игорь не приходил? — спросил Петша, намекая на Дубовицкого.

— От Игоря помощи теперь не жди! — отрезала бабка. — Ему теперь не до нас.

— Поздно виноватых искать, — отрезал Петша. — Давай думать, что дальше делать?

— С мальчишкой надо разговаривать, — буркнула бабка Зара.

— С мальчишкой? — удивился Петша. — Зачем с мальчишкой?

— Я говорю, значит, надо! — разозлилась старая цыганка. — Не простой он мальчишка. Почему вы такие скудоумные, никак понять не можете! Вам говорят, как делать, вы всё по-своему… Жадность, гордость…

Она говорила, наступая на Пешту, прямо ему в лицо. Цыган даже стал как-то меньше ростом под напором разъяренной старухи.

Конечно, будь это какая-нибудь другая женщина, он бы моментально заткнул ей рот, отвесил бы затрещину… Но бабка Зара мало того, что она была самой старой в общине. Она была признанной колдуньей. И с ней никто никогда не рисковал ни спорить, ни ругаться. По большому счету, даже баро общины дядька Штефан ей не перечил.

— Я сама к нему пойду! — заявила бабка Зара.

— Я с тобой! — подала голос Зорянка. Она незаметно вышла вслед за старой цыганкой, стояла и слушала, о чем они разговаривали.

— Я его заставлю моих мальчиков вылечить! — сказала она. — Я ему глаза выцарапаю!

— Какая же ты дура! — бабка Зара сгоряча сплюнула на пол, поспешно наступила ногой на слюну, затёрла её. — Навлечешь беду на весь табор, дура!

* * *

Старая цыганка лукавила. Даже не лукавила — откровенно врала! Именно она послала этих подростков к этому непонятному «мальчишке». Хотя какой мальчишка — 16 лет уже практически! И поставила им конкретную задачу — проучить его. И как можно эффективнее и сильнее. Опять в больницу отправить!

Бабка Зара была ведьмой. Сколько ей было дет, она уже сама не помнила. Не меньше 150, это уж точно.

Свой дар она от умиравшей родной бабки получила достаточно поздно: тогда ей было уже 23 года, у неё был муж и двое детей.

Хотя года два до своей смерти ведьма взялась за обучение внучки с намерением передать ей свой дар или проклятие, кто как считал. Зара под руководством бабки варила зелья, учила заклятья, привороты-отвороты. Кстати, больше всего денег в таборе зарабатывала именно она, ведьма — лечением. Когда табор становился лагерем, из окрестных сёл в него сразу начиналось паломничество. К ней шли всякие больные: от богатого купца до нищего попрошайки. Старая цыганка лечила от всего: начиная от чесотки и заканчивая грудной жабой. Платили все. Но если нищий мог отдать лишь медяк, то богатый платил много.

Были, конечно, случаи, когда кто-то отказывался платить. Тогда по непонятным причинам болезнь возвращалась буквально на следующий день да с удвоенной силой. Разумеется, возрастал и гонорар цыганки.

Незадолго до смерти, словно предчувствуя свою смерть, старая ведьма выбрала момент, когда рядом никого не оказалось, и рассказала:

— Есть еще одно сильное заклинание. Про него в книге прочтёшь, если захочешь. Ведьма может продлить жизнь, пройдя Ритуал. Только, чтобы продлить свою жизнь, она должна забрать чужую и обязательно у своей близкой родственницы — дочери, племянницы, внучки. Большой грех это. Если ромалы, — ведьма провела рукой вокруг, — узнают про этот Ритуал, тебя обвяжут цепями и сожгут. Чтоб душа навеки сгинула. Чтоб никогда не возродилась! Дети у нас священны!

Старуха замолчала, Зара посмотрела ей в глаза. Ведьма усмехнулась:

— Эээ! Знаю, о чём думаешь! Думаешь, я тебя на жертву для Ритуала готовила? Нет. Для жертвы Ритуала невинная кровь нужна.

Она засмеялась скрипучим смехом, поперхнулась, словно захлебнувшись, откашлялась и сказала:

— Других лечить можем, а себя нет.

Старая ведьма умерла через неделю. Табор встал тогда лагерем на берегу Днепра. Зара прошла в шатер, села возле старухи. Та что-то нашептала, ухватила Зару за ладонь и испустила дух.

После похорон баро (руководитель) табора передал Заре большую холщовую сумку и сказал:

— Теперь это твоё! Теперь ты сердце табора.

Было лето 1891 года…

Уже через 10 лет Зара стала не только сердцем, но и фактическим руководителем табора.

Первый раз она совершила Ритуал летом 1914 года, когда табор встал лагерем в Бессарабии. В жертву была принесена дочь её родной сестры 11-летняя Милица.

Дня за два до этого Зара якобы с целью заработка отправилась в соседнее село вёрст за 15 от места, где остановился табор. С собой она прихватила Милицу и её подружку Лиду. Дорога проходила через лес, в котором Зара предложила переночевать.

Утром из леса вышла молодая девушка, которой никто больше 20 лет бы и не дал. В табор, разумеется, Зара не вернулась, запомнив слова своей бабки про цепи и костёр. Через полгода она прибилась к другой группе цыган. Еще через пару лет вышла замуж, родила одну за другой двух девочек.

Следующий Ритуал она провела в конце войны, в Казахстане…

Глава 28

Больничные эксперименты Захара Петровича

На следующий день я встал с твёрдым намерением восстанавливать спортивную форму. Поэтому, сразу же после посещения санузла одел шорты, влез в старенькие кеды и трусцой направился на стадион.

Пробежал 5 кругов вокруг футбольного поля, даже не запыхался. Потом отжался, упираясь на нижнюю скамью трибуны, поприседал. Запрыгнул на турник. 20 раз подтянулся на одном дыхании. Развернулся и легкой трусцой побежал обратно домой, прислушиваясь к организму.

Организм вроде не протестовал. Даже ноги не заболели.

Я поставил чайник. Пока он закипал, принял душ.

За завтраком соображал, что отвезти в больницу maman? Чем её покормить? Котлеты отвез вчера. Картошку-пюре тоже. Да у меня и самого в холодильнике пустовато. Кроме копченой рыбы ничего нет.

Я снова залез в картонный ящик в стене под подоконником, так называемый «холодильник». Когда строили эти дома, холодильник, полагаю, был не в каждой семье. Вот и предусмотрели товарищи-строители облегчить участь советского человека. Только зимой приходилось «утеплять» эту нишу, забивая отдушину на улицу тряпками.

Пока варились остатки прошлогодних картофельных запасов — я наскрёб всего четыре более-менее нормальных не подгнивших и не почерневших картофелины — собрал сумку для maman: всё, что она просила. Насчёт идеи с доппайком выручил отец.

Он постучал как раз в тот момент, когда я сливал воду из кастрюльки.

— Я не буду заходить, — сообщил он. — Думаю, мне смысла ехать нет. Ты сам всё отвезешь. Проведаешь. Так?

Я пожал плечами. Он протянул мне «пятёрку»:

— Купи баночку сметаны, грамм 200 сыра, шоколад, пару булочек. Ну, там посмотришь сам, в общем.

Я угукнул, деньги взял, помялся:

— Этого много.

— Сдачу оставь себе, — сыронизировал отец, а потом, чуть помявшись, сказал. — Ты правда можешь вот так лечить?

Он покрутил пальцами рук. Тут уже усмехнулся я.

— Не, бать, я так… — я покрутил пальцами рук, пародируя его. — Не умею. Я вот так…

И крутанул кистями в другую сторону.

— Ты скажи, что надо-то? — спросил я.

— Тут такое дело, — отец смутился. — Катя моя беременная. 4-й месяц пошел. И у неё что-то непонятное: то голова кружится, то обморок. Врачи говорят, всё в пределах нормы. Может, посмотришь, а?

Я улыбнулся:

— Бать, конечно, посмотрю! Можно даже сегодня. Как приеду…

— Я тогда к тебе часа в три зайду?

— Договорились!

Отец хлопнул меня по плечу. Впервые вот так хлопнул. Как равного.

И ушел. А я стал собираться дальше.

Maman меня встретила в коридоре. Вид у неё был прямо-таки совсем не больной. Даже поправляться начала. Щечки надулись.

Мы обнялись. Она, чуть смущаясь, чмокнула меня в щеку. Я сел на кушетку, стоящую рядом с входом в палату, поставил на неё сумку. Maman села рядом.

— Представляешь, мои соседки считают, что ты мой брат! — смеясь, сообщила она. — А я возьми и скажи, что ты не брат, а ухажёр. И они поверили!

— Ну, а что? — улыбнулся я. — Ты у меня вон какая красотулечка! Совсем не скажешь, что ты дама бальзаковского возраста…

— Ах, ты поросёнок! — maman, шутя, отвесила мне затрещину.

— Как ты себя чувствуешь? — поинтересовался я.

— Да вроде нормально, — ответила maman. — Врачи говорят, что надо обследоваться, что непонятно всё… А у меня всё отлично, ничего не болит. Ох, я и выспалась сегодня!

Maman потянулась.

— Красота!

— Ты вещи отнеси, — я кивнул на сумку. — Что там не нужно, отдай.

— Ах, ты ж мой хозяйчик, — maman снова чмокнула меня в лоб, подхватила сумку и ушла в палату. Мне показалось, что она не только поправилась, в смысле, выздоровела, но и помолодела.

Из палаты она вернулась очень быстро, успев одеть халат, который я ей привёз, сунула мне в руки пустую сумку.

— Пойдем на улицу!

Maman показала мне еще один выход на улицу, прямо напротив её палаты. Мы отошли подальше, сели на лавочку.

— Ну, рассказывай, как ты без меня там живешь, скучаешь, страдаешь, плачешь в одиночестве в темноте?

Её шутливый тон прибавил мне настроения. Я, едва сохраняя серьезное выражение на лице, подтвердил:

— Очень скучаю, плачу, страдаю, голодаю, тётю Машу объедаю!

Мы засмеялись.

— Да всё нормально, — сообщил я. — Батя меня из деревни привёз. В магазин я сходил, продуктов набрал. Менты приходили. Мы с тётей Машей заявления им написали.

— Какие заявления? — maman напряглась. — Какие менты?

— А разве к тебе не приходили? — я осторожно «перевел стрелки». — Насчет нападения?

— Пока нет, — maman покачала головой.

— Ну, и фиг с ними! — я махнул рукой и шутливо сказал. — Ты это, давай, поправляйся! Нечего тут разлёживаться!

— Завтра скажут, — ответила maman. — Врачи консилиум собирать будут. Сегодня еще два рентгена после обеда сделают. Утром анализы взяли.

Она вдруг погрустнела, обняла меня, положила голову на плечо.

— А отец не захотел придти?

— Мам, — я тоже прижался к ней. — У него своя семья…

— Ладно!

Maman чуть отстранилась от меня, зачем-то погладила меня по плечу, вздохнула.

— Я тебе там пару книг привёз, — сообщил я. — Лежи, отдыхай! А выйдешь, может, в отпуск куда-нибудь рванём?

— Куда? — грустно усмехнулась maman. — У нас в этом году сплошные больничные. Кто меня в отпуск отпустит? Да и денег нет.

— Так, что только обратно к бабке в деревню! — подытожила maman, вставая с лавочки. — Пойдем, сыночек. Проводишь меня до палаты…

В коридоре перед дверью maman вдруг ухватила меня за рукав:

— Тут с детской травматологии, где ты лежал, твой бывший лечащий врач заходил. Помнишь? То ли Сергей Иванович, то ли Сергей Николаевич. Очень просил к нему подняться. Хочет на тебя посмотреть, как ты себя чувствуешь. Сходи, пожалуйста!

Я непроизвольно почесал затылок. Новость была несколько неожиданной. Если Сергея Николаевича интересовало моё здоровье, почему вдруг он спохватился именно сейчас?

На прощанье чмокнул maman в щечку и пошел по лестнице вверх, в детскую хирургию-травматологию. Вот такое у нас размещение отделений в больнице скорой медицинской помощи: травмпункт на первом, рентген на шестом. Лифт не работает.

Шутка. Лифт работал. Но я прошелся пешком. Точнее, бегом. На одном дыхании. Зашел в отделение, прошел к ординаторской, постучал, заглянул в кабинет:

— Здрасьте! А Сергея Николаевича можно увидеть?

В кабинете среди столов, заваленных бумагами, сидела одна худенькая врачиха в громадных в пол-лица очках. Она подняла на меня глаза, махнула рукой, причем так, что у неё выскочила ручка:

— Он у заведующего! Туда идите. Не мешайте работать!

— Спасибо!

Кабинет заведующего, как я помнил, был чуть подальше по коридору за углом первая дверь. Я подошел, стукнул раз и, не дожидаясь ответа, открыл дверь:

— Добрый день! А Сергей Николаевич здесь?

В кабинете за приставным столом друг напротив друга сидели Сергей Николаевич и заведующий Захар Петрович (его имя я прекрасно помнил — еще раз отдельное спасибо товарищу Герису!). Оба взглянули на меня, потом переглянулись между собой.

— Приземляйся! — весело предложил Захар Петрович, показывая рукой в сторону кресла. — Рассказывай, как ты себя чувствуешь? Есть ли какие головокружения? Голова болит? Тошнота? Ходишь как, нормально?

Вывалив на меня всю эту кучу вопросов, касающихся моего здоровья, завотделением, этот добрый старый дядька, замолчал в ожидании ответов.

У меня же сложилось впечатление, что все эти мои ответы насчет моего здоровья ему, в принципе, и не нужны, что всё это так, для затравки беседы, для отвода глаз. Ну, не ощущал я, чтобы его так сильно интересовало моё состояние.

— Всё хорошо, — нейтрально ответил я. — Жив, здоров.

— Это радует, — задумчиво заметил Захар Петрович. — Что всё хорошо…

— Я вас не задерживаю, — он взглянул в сторону Сергея Николаевича. Тот кивнул и вышел.

— Это хорошо, — повторил Захар Петрович. Старичок (а кем же он мне еще казался?) встал, обошел стол, сел в кресло рядом со мной.

Пару, может, дольше, минут мы молчали. Врач то ли не решался заговорить, то ли изучал меня, буквально сверля взглядом. А мне и сказать было нечего. Он меня пригласил к себе, не я его, в конце концов!

Я уж, честно говоря, хотел на него слегка надавить магией Разума, благо Гесер пару конструктов показал-смоделировал — подчинения и правды. Особо магией Разума он со мной не занимался, разве что с основами ознакомил да несколько конструктов продемонстрировал, парочку заставил заучить.

Я изобразил на лице честно-благородно-придурковатый вид, уставившись собеседнику в переносицу. Захар Петрович сдался первым, опустил взгляд и выдал:

— Понимаешь, я догадываюсь, что ты обладаешь определенными способностями. Причем, такими, которые не поддаются научному объяснению. Так, не перебивай, молчи!

Он нервно встал, вытащил из кармана белого халата пачку «Родопи», выбил одну сигарету, сунул в рот, прикурил от спичек. Выпустив клуб дыма в потолок, он повернулся ко мне и продолжил:

— Сначала твоё внезапное выздоровление, когда у тебя фактически не было шансов выжить. Далее: все дети вокруг тебя выздоравливают, причем от таких болезней, которые считаются неизлечимыми. И, наконец, неожиданно резко выздоравливает твоя мать.

Я молчал. Он затушил сигарету в пепельнице, сел напротив:

— Если первые два случая связать непосредственно с тобой было нереально, то вот третий всё расставил по своим местам.

Я пожал плечами, предпочитая отмолчаться. Молчание — оно, как говорится, золото… А тут еще реально запахло тем, о чём мне всё время твердил Гесер.

Не выдержав, Захар Петрович снова заговорил:

— Я не знаю, как ты это делаешь, но ты должен помочь…

Он резко замолчал. Я осторожно ответил, тщательно взвешивая каждое слово:

— Всё это интересно, Захар Петрович. Но я не понимаю, причём здесь я, и что я кому-то должен? Кому я что-то успел задолжать?

— Там в палатах лежат больные дети! — резко ответил Захар Петрович, повышая голос. — Мы тебя вылечили, ты должен нам помочь вылечить их! Дети… Там 7-летняя девочка с лейкемией лежит. Переломы голеней. Состояние вроде бы стабилизировалось, но…

Он замолчал, словно ему не хватало воздуха.

— Она продолжает умирать…

Поначалу я был просто взбешен от логики этого врача: мы тебя вылечили, а ты должен помочь вылечить! То есть, это они меня вылечили. Не я сам. А других вылечить они, как меня, они не могут. Сюр какой-то! Да еще он попытался наорать на меня. На меня ни maman, ни батя никогда голос не повышали!

Но вот после его сообщения о девочке я сразу сдулся. Просто представил её… Совершенно по инерции я попытался что-то возразить. Но перед лицом вдруг так отчетливо встал образ этой самой девочки.

— Захар Петрович, — я попытался привести последний аргумент. — Вы сегодня после работы пойдете домой. Так?

Завотделением, соглашаясь со мной, кивнул головой.

— А я куда пойду? — усмехнулся я. — Вы об этом подумали? В подвал или палату секретного научно-медицинского центра, где койка к полу прикручивается. Чтоб там надо мной всякие опыты ставили с целью узнать, как это у меня получается. Тогда я уже никаких детей лечить не буду. При благоприятном раскладе всяких чиновников… Или не так?

— А там на весах жизнь ребенка, — Захар Петрович встал, открыл окно, опять достал пачку сигарет. — Ей осталось жить всего 2–3 дня. Хочешь на неё посмотреть?

Он посмотрел на меня, кисло улыбнулся, отвернулся, закурил.

— Ей уже никто не поможет. Может, всё-таки попробуешь?

Я задумался. Хитрющий старикан бил, что называется, ниже пояса. Отказаться я уже не мог.

— Мне надо подумать, — сказал я. — Сосредоточиться. Вы можете меня оставить минут на 5–10? И не мешать мне?

— Здесь или где? — Захар Петрович с живостью обернулся. — Ты поможешь?

— Мне надо настроиться, — я говорил ровно, не поднимая глаз, уже приняв решение. — Побыть одному, чтобы никто не мешал. Лучше всего здесь.

Я встал, подошел к врачу вплотную:

— Выйдите, пожалуйста, постойте за дверью, чтобы никто сюда не зашел.

Врач пожал плечами.

— Это важно, — повторил я. Захар Петрович пожал плечами, подошел к двери, обернулся, спросил на всякий случай:

— Ну, я пошел?

Я кивнул ему. Дождавшись, когда он закроет дверь, пересел в кресло, откинулся, привычно вошел в астрал.

* * *

— Молодец, что догадался!

Я снова очутился в учебном классе с одной партой и учительским столом, за которым одетый в костюм-тройку, белую рубашку и темно-синий галстук (ну, вылитый наш учитель истории!) восседал Герис.

— Я думаю, что с этой болезнью ты не справишься, — сообщил он. — Поэтому правильно сделал, что обратился ко мне. Долго обсуждать не будем. Сделаем так: ты заходишь в палату к пациентке, входишь в астрал. Дальше всё сделаем вместе вдвоём. И для тебя лишний урок будет.

— Это ещё не всё.

Герис встал из-за стола, сунул руки в карманы (я снова вспомнил про нашего учителя истории — его стиль, его манеры — один к одному!).

— Мне категорически не нравится поведение этого Захара Петровича! — сообщил он, наклоняясь ко мне. — Лечение маленькой девочки, это не единственная цель, которую он преследует. Более того, я подозреваю, что это его не главная цель! Понял меня?

* * *

Я встал, открыл дверь. Заведующий отделением сидел на стуле прямо у порога.

— У вас есть белый халат, шапочка, маска? — поинтересовался я. — Пойдем с вами, но только вдвоём. Больше никого быть не должно. И никто не должен знать о моём участии!

Палата Оксанки — так звали эту маленькую пациентку — находилась в самом конце коридора, напротив грузового лифта. Кроме неё, в комнате лежала еще одна девчушка — кровать напротив была застелена, но измята. Соседка, которая лежала вместе с ней отсутствовала, очевидно, где-то гуляла. Но это было и к лучшему.

Маленькая, бледная, даже на вид, какая-то прозрачная Оксана полулежала-полусидела в кровати, накрытая до пояса простыней. Лицо, шея и верхняя часть груди были покрыты мелкими прыщами-гнойниками. Обе ноги ниже колен под тканью простыни выделялись неестественной толщиной.

— У неё перелом обеих голеней, — тихо шепотом пояснил Захар Петрович. — поэтому и определили к нам.

Рядом с кроватью стояла стойка под капельницу, на стуле у изголовья лежали детские книжки. Девочка посмотрела на Захара Петровича, на меня, наряженного в белый халат, колпак, похожий на поварской, марлевую маску-повязку, и едва слышно спокойно спросила:

— Я сегодня умру?

Я поперхнулся, а Захар Петрович нахмурился.

— Нет, ты сегодня поправишься! — твердо ответил я.

— Захар Петрович! — я повернулся к завотделением. — Надо подготовить капельницу с глюкозой, еды побольше, но такой, не тяжелой.

Он лихорадочно закивал головой.

— И никого в палату не пускайте, пока я не выйду.

— Хорошо! Мне в коридоре подождать?

— Да, лучше так…

Я дождался, когда Захар Петрович выйдет, плотно закрыл дверь палаты, сел на стул возле девчушки, смахнув книжки на соседнюю кровать, улыбнулся ей:

— Ну, Ксюшка, давай лечиться!

* * *

Я вышел из астрала, встал, пошатнулся, ухватился за спинку кровати, опасаясь упасть.

Меня колбасило не по-детски, всё тело била дрожь, рубашка под халатом промокла насквозь. Я, шатаясь, подошел к двери, сорвал марлевую повязку с лица, вытер пот, открыл дверь:

— Заходите!

Оксана по-прежнему лежала в кровати, бледная, худющая, но с блестящими глазёнками, и улыбалась. Улыбалась!

Захар Петрович первым прорвался к ней, выговорив только:

— Ты как?

— У меня ничего не болит, — сообщила девочка. — Кушать очень хочется…

— Кормите её! — сказал я, опираясь на стену. — Побольше! Сначала бульон.

Стоять было тяжеловато. Кружилась голова, ноги подгибались.

— Пошли! — скомандовал я заведующему. И он меня вдруг безропотно послушался. Мы дошли до кабинета. Я сразу же рухнул в кресло, прикрыл глаза.

— Можно чаю? Только очень сладкого.

— Ага! — Захар Петрович, несмотря на возраст, достаточно быстро выскочил из кабинета. — Сейчас!

Снова хлопнула дверь. Мне в руки сунули теплый стакан. Я автоматически сделал глоток, сморщился и открыл глаза. Напиток в стакане напоминал чай весьма отдаленно. Подкрашенная едва сладкая теплая водичка.

— Это чай? — саркастически хмыкнул я, протягивая стакан Захару Петровичу обратно. — Это помои! Вы сами-то его пробовали?

Захар Петрович взял стакан из моих рук, зачем-то взглянул через него на свет, потом чуть отхлебнул, поморщился.

— В столовой из общего чайника налил, — виновато сообщил он.

— Оксану кормить сегодня только бульоном, — сказал я. — Поставить капельницу с глюкозой. Завтра мясом до упора. Никакой манки, перловки, макарон, картошки. Куриное мясо, вареная рыба, яйца, хорошо бы холодец. Иначе она умрёт. И уже не из-за болезни. У её организма исчерпаны все резервы.

Захар Петрович снял очки, протёр их, близоруко щурясь в мою сторону:

— Так вы её вылечили?

Он стал меня называть на «вы»? Надо же!

— Теперь ей нужен уход и усиленное питание! — я не стал отвечать на вопрос. — Всё зависит только от вас.

Я встал. Тошнота и головокружение стали слабее. Я обратил внимание, что заведующий отделением почему-то стал прятать взгляд, избегая смотреть мне в глаза. Потом вдруг ни с того, ни с сего стал перекладывать бумаги на столе. Подозрения росли. Картинка стала складываться. Щелчок пальцами, и в Захара Петровича полетел конструкт-заклинание подчинения.

— Кому ты собрался сейчас звонить? — наугад спросил я.

— Моему куратору старшему лейтенанту КГБ Ершову. Захар Петрович вытянулся, глаза пугающе остекленели, голос стал равнодушно безжизненным. Честно говоря, я испугался — первый раз видел действие конструкта подчинения наяву. В Астрале, на занятиях всё же совсем не то. Но, несмотря ни на что, допрос продолжил:

— Ершов знает про меня?

— Нет. Это была его идея: проверить каждого путем эксперимента, предложить вылечить смертельно больного ребенка. Ты оказался первым.

— То есть, он не знает, что…- я запнулся, подбирая подходящие слова, — у меня есть определенные способности?

— Нет.

— Понятно, — я кивнул головой. Мне было обидно: я ведь практически поверил старенькому доктору, который болел душой за умирающую девочку. А у него совсем другие цели были. М-да, если б не Герис с его порой параноидальной подозрительностью…

— Что известно про меня?

— Только то, что ты был травмирован, быстро вылечился. Недавно была травмирована твоя мать, которая также быстро вылечилась после твоего посещения.

Захар Петрович докладывал четко рублеными фразами совершенно равнодушным ровным тоном, словно робот.

— Я тебе приказываю, — немного подумав, сказал я. — Как только выйду за дверь кабинета, ты про моё участие в лечении Оксаны забудешь. Ершову скажешь, что она сама поправилась. А вы ошиблись в постановке диагноза. Девочку усиленно кормить, как я сказал!

Я вышел за дверь, бросив в старенького врача отмену действия конструкта — простенькое универсальное заклинание, разрушающее структуру любого действующего конструкта. Хотелось, конечно, наказать его чем-нибудь подленьким, вроде поносом. Не надолго, скажем, на сутки. Но я воздержался.

Возле остановки в ожидание своего автобуса я успел сожрать, практически проглотить, не разжевывая, пару жареных пирожков с повидлом. Беляши с мясом я покупать не рискнул, несмотря на аппетитно румяный вид и заверения продавщицы-буфетчицы в свежести продукции, а также наличия на ней относительно белого халата. В общем, к моменту прибытия транспорта я успел восстановиться только частично, рассчитывая продержаться до дома и пельменей. Разве что только сильно хотелось спать.

Усевшись в автобусе сразу за кабиной водителя возле окна, я задремал…

* * *

— Правильно сделал, — сообщил Герис, — что не стал заниматься лечением сам. Смотри!

Девочка лежала перед нами на высокой кушетке, закрытая до пояса простыней. Тело еще не находилось в стадии крайнего истощения, но было близко к тому. Ребра торчали под кожей, на руках кожа буквально обтягивала кости. Глаза ввалились. Голова напоминала череп, обтянутый кожей.

— Резервов никаких практически не осталось, — заключил наставник. — Начнешь лечить, она почти сразу же умрёт от истощения. Я уже не говорю про переломы…

Он махнул в сторону ног, закованных в гипс.

— А что делать?

Герис обошел кушетку вокруг, потом посмотрел на меня:

— Думай! Зачем вообще тебе мозги? Думай, думай!

— А что тут думать? — я пожал плечами. — Провести лечение за несколько сеансов. А между сеансами организовать усиленное питание.

— Хорошо, — Герис кивнул. — Идея неплохая. Рабочая. А если нет возможности провести несколько сеансов, тогда что?

Я вздохнул и развел руками.

— Тогда надо, чтобы кто-то другой вместо тебя проводил эти сеансы лечения, — назидательно сказал Герис. — Или лечение сделать постепенным, по чуть-чуть.

Он засмеялся.

— Я этому тебя еще не учил. Мы сейчас поставим девочке конструкт-преобразователь, заклинание, аналогичное регенерации, только замедленного действия. Оно будет постепенно уничтожать в больном организме вредные микробы, вирусы, и преобразовывать пораженные клетки в здоровые.

Он вытянул руки над девочкой. От его ладоней к телу ребенка потянулся серебристо-зеленый дымок. Герис водил руками вдоль тела недолго, потом позвал меня.

— Смотри! — он опустил руки. Тело девочки в магическом зрении светилось разными цветами. Некоторые органы имели зеленый оттенок, некоторые красноватый, а вот особенно справа и в середине — печень и желудок — были в темно-багровых пятнах.

— Кровь я очистил, — продолжил наставник. — Осталось исцелить пораженные внутренние органы. Если я начну это делать сейчас…

— То девочка умрёт, — продолжил я. — Внутренних резервов у неё совершенно не осталось.

— Именно! Смотри и запоминай!

С пальцев мага сорвалась зеленая искра, которая впиталась в бурое пятно печени. Такая же искра ушла в тело рядом. Потом еще…

Потом он показал мне схему-проекцию конструкта преобразователя. Она оказалась схожей с проекцией конструкта регенерации. Основным отличием было действие во времени. Преобразователь работал медленнее. Зато и энергию, внутренние резервы организма, расходовал тоже медленнее, постепенно. Эта медлительность заклинания позволяла организму своевременно пополнять силы.

— Постепенно она поправится, — заключил Герис. — Кроме того, из-за внедренных в её организм преобразователей она никогда не будет болеть. Здорово, правда?

Он довольно улыбнулся.

— Этот конструкт я придумал сам! Причём только сейчас. И это…

Он виновато посмотрел на меня.

— Извини, я у тебя много сил зачерпнул, — он кивнул головой в сторону девчушки, которая почему-то не спала, а таращилась на нас широко открытыми глазами. — У меня же своих-то сил теперь нет.

Он развел руками.

— Так получилось…

Глава 29

Заржавевшая первая любовь

Автобус на моё счастье был пустой — всё-таки середина рабочего дня, хоть и лето. Поэтому удалось даже поспать. Проснулся, когда автобус уже выруливал на круговую площадку — конечную остановку, поселок «Химик».

Я потянулся, зевнул. За рейс я вроде неплохо выспался. Только желудок упрямо требовал жертву. Вроде в холодильнике еще оставались пельмени…

Жизнь играла красками. Под крышей кирпичной остановки среди прочих ожидающих общественного транспорта пассажиров стояла моя одноклассница Ленка, предмет моего обожания и вожделения. Бывший предмет. Бывший ли? Я прислушался к своим ощущениям — действительно бывший. В душе ничего не ворохнулось. А ведь раньше я чуть ли не млел от одной мысли о ней. Обидное прозвище «Жазиль» ей дала школьная уборщица года два назад, когда Ленка прошла, не переобувшись, в уличной обуви через всю рекреацию. Впрочем, этим прозвищем её в лицо никто не звал, слишком у неё много было воздыхателей-поклонников с большими кулаками. Кстати, на меня Ленка внимания совсем не обращала, ну, разве что когда ей что-то было нужно.

Сейчас она вдруг, увидев, как я выхожу из «Икаруса», ожесточенно замахала мне рукой, привлекая внимание.

— Антон! Антон!

Я подошел к ней. Поздоровался.

— Привет!

— Привет, Лен!

— Ты поправился? — поинтересовалась Ленка. Я в ответ пожал плечами, мол, нормально всё.

Ленка была одета в короткое летнее светлое платье-сарафан без рукавов, туго перетянутое широким ремнем в талии. Со стороны казалось, что ленкину талию можно легко обхватить двумя ладонями. И это при всех других выдающихся формах… С ума можно сойти! И ребята сходили, дрались до крови за её внимание…

Мать у Ленки работала здесь же, в поселке, директором единственного овощного магазина. Как-то раз я зашел туда… В торговом зале стоял удушливый запах гнилой картошки. Больше туда я никогда не заходил. Вообще-то овощи мы всегда привозили из деревни. Картошку, капусту и морковь складировали в погреб металлического гаража. Лук в мешке хранился дома, на кухне за газовой плитой.

Ленкина мать была дамой прогрессивной, ходила с ног до головы в фирменной джинсе, раскатывала «Жигули-шестерке», причём исключительно за рулём. Отец работал где-то в городе и тоже явно не слесарем.

В общем, деньги и «нужные» связи в семье имелись. Неудивительно, что Ленка тоже ходила в фирменных «райфлах», а на физкультуре красовалась в настоящих, а не московских, «адиках».

— А я с подружками в кино собралась, — сообщила Ленка. — В «Октябрь» На «Легенду о динозавре».

— Молодцы, — отозвался я и добавил чисто из-за того, чтобы что-то сказать. — Везёт вам.

— Тебя давно не было видно, — продолжала она. — А из больницы ты давно выписался. Отдыхать ездил?

— В деревне был, — я улыбнулся. — Бабке с дедом помогал.

Я попытался переключить её внимание:

— А ты классно выглядишь. Загорела, как Бриджит Бардо. Прямо кинозвезда!

Ленка и в самом деле была похожа на эту киноактрису, о чём ей неоднократно говорили. И это ей льстило.

— Да мы с лагеря сегодня приехали, — сообщила она. — Целыми днями на поле. Я замучилась с журналами возиться. Учетчицей была, — пояснила она, заметив мой недоуменный взгляд.

Ну, конечно, Ленка-Жазиль в колхозе могла работать только учётчицей. Кто бы её с мотыгой да без перчаток поставил на свеклу? При маме-то директоре магазина?

Ленка стояла, крутила головой, что-то говорила, я тем временем сложил пальцы в форму пистолета, вытянув указательный, направил в сторону и сказал:

— Бум! Попал!

За ленкиной спиной справа чуть согнулся, ухватившись за пах, мелкий чернявый пацанчик лет десяти, подкравшийся к нам из-за бочки кваса. Он сморщился и короткими приставными шажочками засеменил по улице прочь.

— Сумочку прикрой! — посоветовал я Ленке. Её модная манерная сумочка на плече висела открытой. Внутри торчал уголок голубенького кошелька.

— Ой! — Ленка перехватила сумку, захлопнула, щелкнула застежкой. Потом повернулась в сторону, глядя, как уходит цыганенок:

— Так это он ко мне хотел залезть? Ой, а у меня ж там деньги лежат…

Я усмехнулся. Можно подумать, что другие в кошельки складывают другие вещи! Она повернулась, потянулась ко мне, чмокнула в щеку:

— Спасибо, Антошка!

— Да, ладно, — я отстранился. — Ну, пока, Лен. Мне идти надо…

— У меня к тебе дело! — затараторила она. — Подожди…

— Лен, давай потом, — отмахнулся я. — Сейчас, чесслово, некогда. Хочешь, вечером сегодня? Или завтра? Заходи…

Я, прерывая беседу, махнул ей рукой на прощание и поспешил домой. Иначе от неё не отделаешься. И что это на неё вдруг нашло? Откуда такая прилипчивость? Кажется, она на мой де-марш обиделась… Да, в принципе, там автобус подошел. Ленка поспешила на посадку.

А с этим пацаненком-карманником здорово получилось! Конструкт легкого внезапного расслабления кишечника, и ему уже совсем не до кошельков.

У подъезда, вопреки всем правилам, на лавочке было пусто. Я открыл дверь подъезда, поднялся в квартиру. Однако стоило мне хлопнуть дверью, как тут же зазвенел звонок. А ведь я даже не успел разуться.

На пороге стояла соседка тётя Маша. Внешний вид старушки разительно поменялся с момента нашей прошлой встречи. Морщины на лице не то, чтобы исчезли совсем, но их число точно сократилось. Напрочь пропали старческие пигментные пятна. Кожа стала розоватой, молодой. Стало меньше седины в волосах. Бабуська (как её звали во дворе за глаза) помолодела и помолодела сильно! А ведь прошло всего 12 часов. 12 часов!

— Пришел? Домой-то пустишь?

Я посторонился, пропуская её в квартиру:

— Проходите, тёть Маш!

Соседка прошла на кухню, на секунду прижав меня животом к стене в тесноте прихожей, села за стол. Я скинул кроссовки, сунул ноги в разношенные тапки. Прошел вслед за ней, поставил чайник на плиту, включил газ. Только после этого сел за стол рядом, сообщил:

— К матери ездил в больницу. Поправляется она. Скоро выпишут.

— Я догадываюсь, почему она поправляется, — вздохнув, кивнула в ответ тётя Маша. — Кто б сказал, не поверила ни в жизнь! А тут сама увидела. Я ведь чуть концы не отдала тогда, так сердечко защемило. Как ты это сделал?

Я смолчал, пожав плечами. Распространяться на эту тему я не собирался. Тем более с соседями.

— Да как-то вот получается. Само собой.

Я открыл дверь холодильника, с сожалением посмотрел на полки, на которых остались селедка, яйца да сыр. Тетя Маша, узрев содержимое холодильника, всплеснула руками:

— Да у тебя и поесть-то толком нет ничего! Я сейчас!

Тетя Маша вскочила (вскочила! а раньше ходила, переваливаясь как утка!), выскочила наружу, бросив мне:

— Не закрывай! Сейчас вернусь!

Пока её не было, чайник вскипел. Я заварил чай. К сожалению, оставался только «номерной» — «Чай № 36». Ну, ничего, насыпал его побольше в заварной чайник. Авось покрепче будет.

Тетя Маша притащила маленькую, литра на два кастрюльку.

— Ставь на газ, разогревай!

В кастрюле оказался борщ. Густой, наваристый. Пока я его уминал со сметаной (а тетя Маша не забыла захватить 200-граммовую баночку с собой), соседка цедила чай и рассказывала:

— Тут, пока тебя не было, опять цыганва возле дома крутилась. В основном, всякая шелупонь мелкая. Которая на остановке да в пивной по карманам шарится…

— Вот! — перебил я её. — Сейчас одному пацанчику на остановке весь кайф поломал. Он к моей однокласснице в сумку полез.

— Ага, — продолжила тетя Маша. — Пасут они тебя. Сильно ты ведьме этой насолил. Она всем в таборе заправляет. Боюсь я…

Соседка замолчала.

— Что, тёть Маш?

— Как бы не порезали тебя, Антошка, эти твари, — тётя Маша вздохнула. — Ведь они не успокоятся, пока своего не добьются. С участковым вроде бы вопрос решился, а вот с этими… С ними так просто не решить!

— Вы про этих, которые на maman мою напали? — уточнил я. — Про них? Разве их не ищут? Не знаете?

— Антош! Я тебя умоляю! Кто их будет искать? И зачем? Побои не сильные, — тётя Маша подняла руку, не давая мне возразить. — Если твоя мать выписывается, значит, с юридической точки зрения, ущерб здоровью нанесен не тяжкий. Стало быть, преступление не тяжкое. Наказание за него будет условное, символическое. Их даже в местный розыск объявлять не будут!

Она вздохнула.

— Наш суд самый гуманный в мире. Ходи, Антошка, оглядывайся теперь. Вообще я не только про них. Меня больше эта ведьма беспокоит. От неё все проблемы. Она у них атаман…

— И что делать, тёть Маш? — я криво улыбнулся.

Соседка снова тяжело вздохнула, пожала плечами:

— Если б знать, Антошка, если бы знать…

Она криво усмехнулась и добавила:

— Лет двадцать назад я бы эту всю шушеру вместе с участковым бы зачистила под корень… Ладно, придумаем что-нибудь!

Она взлохматила мне отросший чуб.

— Антон! — тетя Маша снова посмотрела мне в глаза. — У Клавдии Никитичны с третьего этажа муж, дед Пахом, совсем плохой стал. Почти не встаёт. Только в туалет и ходит. Кашляет, кровью харкать начал. А врача вызывать не разрешает. Может, посмотришь его, а? Клавдия Никитична — бабка-то неплохая, никому зла не делала. Зайди к ним, а? Когда время будет, сегодня-завтра.

— Завтра, тёть Маш, — кивнул я. — Устал я сегодня. Сил совсем уже нет.

Когда она ушла, я помыл посуду, уселся поудобней на кровать…

* * *

— Да грохни ты её! — заявил Герис. — Она ведь тебя уничтожить хочет. Убить. И тебя, и твоих близких! А ты мнёшься!

Я сидел за партой в классе. Наставник стоял напротив.

— Ты вообще кто есть? — Герис повысил голос. — Тыцелитель! Ты уже полтора десятка людей вылечил. Причём от болезней, которые считаются неизлечимыми. А они кто? Их даже людьми не назовешь. Воры, бандиты, убийцы. Она ведьма! У неё аура смертью наполнена.

— Один импульс мертвой силы в сердце вызовет мгновенный обширный инфаркт, — продолжил он. — Если в голову, то инсульт. Ни один врач, да что там врач! Ни один целитель, даже архонт не спасет!

Наставник хихикнул:

— Ну, разве что некромант. Да и то путем зомбирования.

— И еще, — он подошел ко мне поближе. — Я тут кое-что подсчитал. В общем, твой конструкт «Каменная кожа плюс» не дает стопроцентной защиты. Я проанализировал структуру заклинания и скорость реакции организма… Ну, движение нейронов и всё такое…

Герис подошел к доске. На ней сразу проявился рисунок — трехмерное изображение структуры. Рядом сами собой проступили буквы и цифры — формула.

— Так вот, если, предположим, в тебя выстрелили из огнестрельного оружия, — наставник скрестил руки на груди. — То заклинание не успеет отреагировать на острый предмет, в данном случае, пулю, летящую со скоростью 700 метров в секунду. На 500 метров в секунду успеет. А на 700 — нет. То есть заклинание продуктивное, ограниченное.

— Кроме того, конструкт не сможет обеспечить твою защищенность от магически устойчивых металлов. Например, серебра или золота. То есть, грубо говоря, защиту легко проткнет серебряный или золотой нож. Ты меня понял?

Я кивнул. М-да, и здесь я просчитался.

— Не переживай! — Герис хлопнул меня по плечу. — Обычная «каменная кожа» тебе в помощь. Просто будешь следить за временем действия заклинания да почаще его обновлять. А теперь насчет этой самой непонятной цыганки. Знаешь, не дело, конечно, магу жизни, целителю, лишать жизни других людей, какие они не были бы. У нас даже было такое предубеждение, что целитель, убивая человека, ослабляет сам себя и, в конечном счете, может лишиться всей своей силы. Ерунда, конечно.

Герис замолчал.

— Но, тем не менее, приходилось наказывать магов-преступников. Знаешь, как?

Он хитро улыбнулся.

— Вот этим мы и займемся. Но перед этим…

Герис подошел ко мне, положил мне руку на плечо:

— Извини, но я внёс в твой организм кое-какие изменения. В общем, я специально снизил твой гормональный фон. Иначе ты со своими возможностями и способностями наломаешь дров. Поэтому ты к своей пассии Ленке-Жазиль вдруг стал равнодушен. Ну, а чтобы тебя успокоить, могу сказать, что твоя бывшая возлюбленная уже давно чья-то возлюбленная. Понял?

Герис цинично усмехнулся. Я в ответ пожал плечами — прошла любовь, завяли помидоры.

* * *

После занятий я направился в поселковую библиотеку искать книги по лекарственным травам, зоологии и ветеринарии.

— Или ты считаешь, что магия жизни ограничивается человеческой анатомией? — ехидно поинтересовался Герис, когда я удивился на задание найти и прочесть книги на данную тематику. — Почему мы с тобой не проходили ботанику, в том числе с точки зрения изучения лекарственных трав, а также воздействие магии на растения? В нашем мире другие растения росли. Совсем не такие, как у вас.

Он показал, какие растения были у них. Стена класса вдруг исчезла. Вместо неё возникло гигантское панорамное окно, за которым рос лес. Лес, в котором не было ни привычных сосен и берез, дубов, кленов, в общем, всех деревьев, знакомых мне. Гигантские пальмы с разноцветными листьями и цветами поверху, хвощи обхватом не в один метр… Секунда и вид разительно поменялся. Теперь за окном был сад. Да какой сад! Приземистые ветвистые деревья с многочисленными плодами — круглыми, продолговатыми, изогнутыми словно бананы, с гроздьями ягод, похожими на виноград, но с размером с крупный грецкий орех.

— Понял? — спросил Герис. — А как тебе вот это?

Теперь за окном один за другим словно по ниточке пошли животные. Я смотрел на них. У меня вдруг мелькнула идея.

— Так это всё динозавры! Герис! — я повернулся к наставнику. — Это динозавры! Они вымерли 60 миллионов лет назад.

— Динозавры? — переспросил наставник. — Вы их называли динозаврами? Ну, тем не менее, в любом случае нынешние животные и растения совсем не похожи на тех, которые были у нас. Так что, вперёд, молодой человек! В библиотеку!

Нужные книги я нашёл не сразу. Пришлось прибегнуть к помощи библиотекаря. Их было две — Лена и Таня. Лена — невысокая худенькая симпатичная молоденькая даже красивая блондинка, если бы не бельмо на весь левый глаз. Кавалеров у неё не было. Хотя с ней крутил роман наш женатый школьный учитель Максим Иванович Карабалак, впрочем, не доводя его до логического завершения, ограничиваясь маленькими презентами в виде шоколадок и цветов. Эти взаимоотношения позволяли ему периодически брать книги домой из читального зала.

Татьяна же выглядела один в один как подруга Фокса Аня из фильма «Место встречи изменить нельзя» — высокая статная брюнетка с копной густых черных волос.

В поиске нужных книг мне помогла Лена.

— Срок 10 дней, — напомнила мне она, записывая книги в формуляр. — Учебники даются на руки на 30 дней. Потом надо будет сдавать или продлевать.

Я кивнул. Мне требовалось лишь прочесть эти книги. А Герис там потом разберется. Что меня там дальше ждало, в так называемом учебном процессе, я догадывался. Но самое интересное было то, что мне нравилось учиться магии. В отличие от школьных занятий.

Глава 30

Управление КГБ. Шпионские страсти и мордасти

— Разрешите, товарищ полковник? — Ершов постучался, приоткрыл дверь начальника отдела.

— Заходи!

Настроение у полковника Буркова было не очень. С утра он получил устное взыскание у начальника Управления за отсутствие результатов. Причем, считал это совершено несправедливым.

Накануне был осужден диссидент Пискарёв, который считал нынешнюю политику партии несоответствующей принципам ленинизма, попытался даже организовать кружок изучения марксизма, разумеется, как он изволил его трактовать сам. Только вот осудили этого диссидента не за идеологию, а за взятки, которые он, будучи кадровиком строительной организации, брал за оформление липовых больничных листов. То есть, по общеуголовной статье, не относящейся к подследственности органов безопасности. Генералу это не понравилось. Но что поделать, если иного состава преступления для того, чтобы наказать «инициативного марксиста», найти не удалось.

— Проходи! — мрачно буркнул полковник. — Садись, Игорь Валентинович. Докладывай.

— Хочу сразу предупредить, — Ершов развернул папку, достал пару листов бумаги. — Доклад промежуточный.

— Ладно, — Бурков опять сморщился, словно съел лимон. — Давай промежуточный.

— В ходе оперативно-розыскных мероприятий по делу «Экстрасенс», — начал старший лейтенант, — предварительно установлен возможный объект, то есть лицо, располагающее паранормальными способностями.

— Какими способностями? — удивленно перебил его полковник. — И почему так обозвали дело — «Экстрасенс»? Что за «Экстрасенс»? По-русски нельзя было сказать? Откуда вы нахватали этих самых… словечек непонятных?

— В библиотеку ходил, Юрий Вадимович! — ответил Ершов. — Посмотрел журналы «Наука и жизнь», «Техника молодежи». Полистал фантастику… Экстрасенс — человек, располагающий паранормальными, то есть всякими колдовскими, способностями. Вот Вольф Мессинг, например, реально существующее лицо…

— Ладно, — опять перебил подчиненного Бурков. — Давай ближе к делу!

— Неделю назад в реанимационное отделение больницы скорой медицинской помощи с особо тяжкими телесными повреждениями доставлена Ковалева Нина Павловна, — продолжил оперуполномоченный. — Установлена, что Ковалева была избита неустановленными гражданами цыганской национальности вблизи своего дома. А её сын, Ковалев Антон, за полтора месяца до этого был доставлен в детскую травматологию БСМП после ДТП. Виновник ДТП, кстати, тоже цыган. Как я уже докладывал, Ковалев вдруг резко выходит из комы, поправляется и выписывается. Его мать Ковалева Нина Павловна в тяжелейшем состоянии с многочисленными внутренними кровотечениями и переломами лежала в реанимации. Прогнозы врачей были однозначно негативными.

— Вот копия истории болезни, — Ершов вытащил из папки еще один лист бумаги, отпечатанный на машинке с фиолетовыми штампом «копия» и круглой печатью, протянул Буркову. — Заверена начальником реанимационного отделения.

Полковник взял в руки документ:

— По запросу получил?

— Нет, — Ершов отрицательно качнул головой. — Попросил, сами перепечатали с истории болезни, заверили. Так вот, через день после госпитализации её в реанимации навещает сын. И после его визита она резко поправляется. Врачи уже сами не понимают, куда делись переломы, кровотечения… Синяки сошли!

Старший лейтенант довольно улыбнулся.

— Её перевели в обычную палату травматологии. Возможно, уже выписали на сегодняшний день.

— Что ж вы, не отслеживаете что ли? — больше для порядка хмыкнул Бурков.

— А смысл? Куда она денется? — пожал плечами Ершов. — Их данные у нас есть. Где живут, знаем, — и озорно добавил. — Не шпионы, чай…

— Чай, не чай, кофе, — передразнил беззлобно полковник. — Дальше!

— А дальше совместно с агентом «Асклепий» нами разработан план оперативного эксперимента. Во время очередного визита к матери Ковалев должен быть приглашен в детскую травматологию, где он лечился. Там должна была находиться тяжелобольная малолетняя девочка. «Асклепий» взял на себя обязательство подобрать такую, чтобы вызвать у Ковалева обоснованное желание оказать помощь. С учетом психологического портрета Ковалев должен был её вылечить и тем самым себя раскрыть. В случае, если её вылечить бы не удалось, то, соответственно, Ковалева из числа подозреваемых мы бы исключили.

— А вот дальше, — продолжил докладывать Ершов. — В ходе эксперимента получилось что-то непонятное. Ковалев к матери приходил. Его отследили. Но в детскую травматологию он не поднимался. А девочка, которую ему должны были подставить, начала выздоравливать сама!

— Может быть, — осторожно предположил Бурков, — девочка ваша действительно стала поправляться сама?

— У неё лейкемия в последней стадии, — Ершов покачал головой. — Рак крови. Ей жить оставалось по прогнозам врачей несколько дней.

— И тут начинаются странности какие-то. Наш агент начинает ухаживать за этой девочкой, словно ему кто-то дал команду. Он на свои деньги покупает ей телятину на рынке, бульоны из дома приносит. Во время нашей беседы «Асклепий» утверждает, что так было необходимо. Но вот почему, он объяснить не может!

Бурков озадаченно помолчал, потом предположил:

— Может, гипноз какой? Как у этого Мессинга твоего?

Старлей пожал плечами.

— Это интересно, — согласился полковник. — Материалы мне оставляй. Посмотрю, с аналитиками переговорю, начмеду нашему покажу.

— Есть! — Ершов протянул папку. — Разрешите идти?

— Идите, — Бурков разрешающе качнул головой и спросил вдруг вслед. — Напомни, пожалуйста, агент «Асклепий» это кто?

Ершов повернулся:

— Заведующий детской травматологией Булаев Захар Петрович.

* * *

— Ну, и как там Хомяк? — поинтересовался коллега Ершова, сосед по кабинету, когда старлей вернулся от полковника.

Хомяк было прозвищем Буркова в Управлении. Начальник 5-го отдела об этом знал, находились «доброхоты» среди сотрудников отдела, которые исправно докладывали ему обо всём и обо всех по поводу и без повода. Доложили и о данном ему прозвище.

Ни Ершов, ни его сосед по кабинету старший оперуполномоченный капитан Устинов Денис Владимирович, к числу этих самых «доброхотов» не относились, поэтому между собой общались более-менее откровенно.

— Вроде нормально, — отозвался Ершов. — Настроение у него, конечно, не очень. Но, знаешь, Денис, обошлось даже без люлей. Просто подборку материалов забрал.

— По твоему колдуну что ли? — лениво поинтересовался Денис.

— Ага.

От соседа по кабинету, сидящего рядом за соседним столом, объективно трудно что-то было удержать в тайне. Это аксиома. Зная об этом, руководители подразделений рассаживали оперативников, исходя из их линий работы, подразумевая, что, в случае чего, сосед поможет, подскажет, а то и заменит в работе, если вдруг оперативник заболеет или срочно отправится в командировку.

Поэтому Устинов объективно был в курсе разработок своего коллеги Ершова, так же как и тот знал, над чем работает его напарник.

— Знаешь, я всё-таки считаю, что зря ты этого пацана крутишь, — задумчиво сообщил Денис.

— Да я вот теперь тоже так думать начал, — согласился Игорь. — Никаких угроз, никакого интереса он для безопасности государства не представляет. Людей вроде реально лечит. Да еще от таких болячек, которые нашей советской медицине совсем не под силу, — на слове «советской» Игорь невольно скривился. — На днях девчушку 11-и лет практически из могилы достал…

— А сейчас его за жабры и в Москву отправят, — поддержал Денис. — Кстати, хорошо, если тебе спасибо за него скажут.

Он встал из-за стола, подошел к двери, открыл, посмотрел за ней. Коридор был пуст. Плотно прикрыл.

— Я б на твоём месте, — сказал он, глядя в глаза Ершову, — подборку материалов по нему похерил напрочь. На нуль помножил. Нафига хорошему парню создавать проблемы?

Он взял со стола пачку сигарет, вытащил одну, прикурил, прошел к окну, открыл деревянную створку. Вообще-то курение в кабинетах Управления не приветствовалось, но руководство на это смотрело сквозь пальцы. Тем более, что курило большинство сотрудников Управления, включая практически всех руководителей подразделений.

Оба оперативника — Игорь Ершов и Денис Устинов — даже внешне были похожи друг на друга: оба подтянутые, спортивные, коротко стриженные. И цвет волос у них был почти одинаков. Только вот Игорь на лицо выглядел типичным русаком: голубые глаза, курносый нос, крупные губы, а в предках Устинова явно отметились выходцы с Кавказа, оставив на память потомку крупный прямо-таки орлиный нос, густые черные брови и темно-карие, почти черные глаза.

— Пойдем на улицу, — предложил Денис. — Там покурим. Там воздух свежий…

— А здесь аура непонятная, — подхватил Игорь, покрутив кистью руки возле головы. Денис хохотнул. На профессиональном «слэнге» выражение про непонятную ауру означало возможность прослушки. Периодически служба собственной безопасности выборочно проводила такие профилактические мероприятия, устанавливая прослушку в кабинетах сотрудников и служебных телефонах. Как результат, потом ни с того, ни с сего некоторым сотрудникам «прилетали» взыскания от выговора до неполного служебного соответствия — за «длинный язык», обсуждение служебных вопросов по телефону.

Оперативники вышли во двор Управления. Небольшую часть двора занимал яблоневый сад — всего четыре старых раскидистых дерева. Под деревьями стояли лавочки. Денис и Игорь сели на одну из них. Кроме них вокруг никого е было. Денис прикурил очередную сигарету.

— Гош, — обратился он к соседу. — Этот твой пацан, он реально… Ну… Сам понимаешь, а?

— Дэн, — задумчиво ответил Игорь. — Тут вокруг него столько непонятных событий произошло. В первую очередь выздоровления от болезней, которые считаются неизлечимыми. И потом, сам этот парнишка после выздоровления внешне сильно изменился. А так не бывает! За какой-то месяц стал почти на голову выше, увеличилась мышечная масса. Его родителям, точнее матери пришлось гардероб ему полностью менять. Одежду покупать на 2 размера больше. Ладно, можно, как-нибудь это с натяжкой оправдать — есть определенные хитрые химические препараты, стероиды, кажется. Но цвет глаз, цвет волос! Я до последнего не знал, что это он. Мы искали везде. И тут его мать попадает в реанимацию, практически умирает. Появляется он — и всё! На следующий день она стремительно поправляется.

— Закроют пацана без права переписки, — задумчиво сказал Денис, щелчком отправляя окурок в чугунную урну. — Отправят в какой-нибудь закрытый московский НИИ и будут разбирать по запчастям… А в перерывах между опытами заставят лечить партийных боссов от склероза да цирроза.

— Это да, — согласился Игорь. — Я слышал, в Подмосковье есть номерное учреждение, «ящик», где как раз над этими тематиками работают.

Он замолчал. К ним подошел еще один любитель покурить на свежем воздухе, сотрудник 3-го отдела капитан Василий Шмелев по прозвищу Шмель соответственно своей фамилии. Он поздоровался с каждым за руку, сел рядом, достал пачку сигарет:

— Как житуха, мужики? В отпуск ходили?

— Ага, — усмехнулся Игорь. — Ходили… Наш отпуск в солнечном месяце «мартобре».

В Управлении существовал порядок, что сотрудники, не отслужившие пять лет, в отпуск уходили только с октября по март. Отсюда и название месяца «мартобрь».

— А мне подписали рапорт, — похвастался Шмель. — С 10-го августа на 30 суток!

— Прогнулся, стало быть, — съехидничал Денис. Шмель его шутку «проглотил» — Денис был с ним одного звания, но возрастом был постарше на три года, да и прослужил в Конторе на 2 года больше. Но всё равно не ответиь не смог.

— Почему сразу «прогнулся»? Может, я шпиона поймал…

— Ага, шпиона, — засмеялся Денис. — Ещё скажи — диверсанта!

— Ну, не диссидента же, — съязвил Шмель. — С солженицынским «Архипелагом» подмышкой. Или опять порнушку изымаете?

— Зря смеешься, — отреагировал Устинов. — Конечно, на первый взгляд, порнушка, как вы изволите её обозвать, вроде бы никаких угроз безопасности не представляет. Вроде бы… Ну, что такого в журнальчике с голыми бабами? Так ведь?

Шмель засмеялся:

— Опять в философию ударился, Денис Владимирович?

— Да какая уж тут философия? — хмыкнул Устинов. — Здесь другой вопрос. И даже несколько! С одной стороны, каждый такой журнальчик — это маленький шажок в сторону морального разложения, изменения мировоззрения. Человек начинает думать, почему «там», на западе, такое можно, а у нас нельзя? А вот я хочу… А мне не разрешают. Даже в тюрьму могут посадить! И человек начинает считать, что на «там», на западе свобода есть, а у нас нет. Это одна сторона медали. Другая сторона — путь, по которому эта самая порнушка поступает к нам. А ведь эти пути-дорожки могут быть использованы и для других целей. Есть и третий, и четвертый, и пятый и двадцатый так называемые вопросики… И всё к одному заурядному вроде порножурнальчику. Думать надо, товарищ капитан! — добавил он язвительно.

Шмель засмеялся. Он работал в другом отделе. У него были другие задачи.

Василий Шмелев, сын директора областного Дома быта, ходил, в отличие от других сотрудников Управления, только в костюме индивидуального пошива, имел в собственности автомобиль «ВАЗ-2106», а по характеру службы занимался противодействием незаконного оборота драгметаллов, а по факту курировал ювелирные магазины Изумруд' с филиалами.

Если нужно было достать дефицитную ювелирку да еще и по государственной цене, в Управлении обращались к Ваське Шмелю. Надо сказать, что Шмель в помощи никому не отказывал и за свои услуги ничего никогда не требовал. А с учетом того, что даже обручальные кольца не всегда можно было купить даже по загсовскому «приглашению», Шмель всегда был востребован.

Сам Василий парнем был компанейским, не подлым, приятельствовал практически со всеми. Только вот спиртным он иногда перебарщивал.

— В дом отдыха собираемся, — вдруг сообщил Шмель. — Батя путевку презентовал.

— Во как! — с деланной завистью восхитился Игорь. — Нам так не жить.

Шмель сидел, курил, пытаясь продолжить разговор. Игорь с Денисом отмалчивались. Василий переходил с одной темы на другую, но поддержки не встретил. Наконец он поднялся, буркнул:

— Сразу бы сказали, что пообщаться надо. А то сидели, сиськи мяли…

И ушел, посвистывая. Денис посмотрел ему вслед, хмыкнул:

— Да, жизнь неравна.

— И что? — пожал плечами Игорь. — Всё это до поры, до времени. А как начнут за результаты спрашивать, так ему никакой батя не поможет.

— Ладно, — подытожил Денис. — Так что насчет парнишки-то? Может, встретимся с ним, пообщаемся?

Он поправил галстук, ослабляя узел, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. В любую погоду руководство Управления обязывало всех сотрудников носить костюмы в обязательном порядке. В жару некоторые сотрудники под пиджак одевали рубашку с коротким воротником. А если надо было выйти на улицу, пиджак с галстуком оставался в кабинете. Разумеется, если выход был «неофициальным».

Даже примета родилась: если сотрудник появлялся на работе в каком-нибудь свитере, а не в пиджаке с галстуком, значит, он находился в отпуске.

— Хомяку не скажем? — уточнил Игорь.

— Конечно, — согласился Денис и добавил. — Зачем лишний раз беспокоить занятого руководителя? У меня, кстати, к твоему парнишке есть один вопросик личного характера.

— Ну, кто бы сомневался?

Глава 31

Споры, драки и раздоры

На следующий день я встал поздно, в девять утра. До этого побудка у меня была стабильно в семь, ну, максимум, в семь пятнадцать, чему активно способствовал наставник. Дескать, по его мнению, утренняя физзарядка — наше всё! В здоровом теле — здоровый дух! Подъем и бегом на стадион.

А тут я вчера, точнее, уже сегодня, до трех часов ночи я читал самый толстенный в 400 страниц справочник по лекарственным растениям. Читал вдумчиво, тщательно проговаривая вслух латинские названия трав. Герис потребовал. Куда деваться?

Я с некоторой дрожью подумал, что впереди у меня книги по биологии и ветеринарии.

После необходимых утренних процедур одел треники, футболку, кеды и выскочил во двор с намерением добежать до стадиона, сделать четыре или пять кругов в зависимости от настроения, поотжиматься, поподтягиваться на турнике, качнуть пресс. Потом позавтракать, позаниматься с наставником. Да еще тёте Маше обещал соседа навестить. Ближе к обеду я планировал нанести визит в больницу, maman покормить. Еще бы сообразить, чем покормить? Дома ничего кроме сыра и яиц не было.

На лавочке уже дежурил наряд старушек в составе трех единиц во главе с тетей Машей, которую уже теперь и старушкой назвать было невозможно даже с большой натяжкой.

— Здрасьте, теть Маш! Здрасьте, теть Клава, Здрасьте, теть Тань!

Бабульки в ответ тоже поздоровались, закивали головами. Более того, они даже привстали при этом!

Совершенно бездумно, на автомате я швырнул в них, словно стряхнув воду с пальцев, в тетю Таню и тетю Клаву «хвост ящерицы», заклинание регенерации. Ну, а что, негоже бабулькам от тети Маши выделяться! Авось не жалко.

— Я попозже зайду, тёть Маш, — многозначительно сообщил я. — После завтрака. В общем, через часок, как вчера договаривались.

— Спасибо, Антон! — отозвалась тётя Маша.

Я трусцой направился к стадиону по улице вдоль парка. У цыганского дома на лавочке сидела кучка подростков в разномастной одежке попугайских расцветок. Один из них, увидев меня, поднялся, поспешно затоптал окурок и скрылся в подъезде.

Где-то в глубине души сразу возникло нехорошее предчувствие, правда, практически тут же исчезнувшее. Наоборот, меня вдруг охватила веселая злость. Сто процентов, на обратном пути меня «группа товарищей» будет ожидать. Достали! Огребут по самое не балуйся!

С таким боевым задором я добежал до стадиона. Увы. Позаниматься в одиночестве на этот раз мне не удалось. На футбольном поле вовсю шла тренировка местной футбольной команды с редким названием «Химик».

Я мысленно махнул рукой и побежал по гаревой дорожке вдоль поля. Всё равно никому не мешаю. Футболисты тренировались, а не играли, в конце концов!

Когда я пробегал где-то середину третьего круга вокруг поля, на дорожку вышел коренастый, с голым торсом, коротко стриженый парень с рельефной мускулатурой, ростом на полголовы выше меня. Он протянул руку, пытаясь меня остановить, и потребовал:

— Пионер! Иди, бегай в другом месте! Играть мешаешь!

И при этом попытался ухватить меня за плечо. Я увернулся. Мышцы сработали рефлекторно: захват кисти, доворот, шаг в сторону и за спину.

Футболист вскрикнул, падая на колени. Я завернул ему руку за спину, обозначил удержание и вполголоса на ухо сообщил:

— Будешь дергаться, сломаю руку!

Я отпустил его руку и побежал дальше — по дорожке вдоль поля. Краем глаза увидел, как к футболисту один за другим потянулись другие игроки. Он им что-то сказал, махнув в мою сторону рукой. А я был уже на другой стороне поля.

Когда я совершил круг, на моем пути стояла почти вся футбольная команда. Я вынужденно остановился. Футболисты подошли ближе, встали полукругом.

— Э, пацан! — навстречу мне выступил один из них. — Ты не оборзел, часом?

— А ты за него заступиться решил что ли? — ответил я, кивая в сторону обидчика. — А то он сам, болезный, за себя постоять не в состоянии?

— Ты базар фильтруй! — мой обидчик подошел ко мне и попытался ударить меня кулаком в плечо. Я легко увернулся, поддернул его руку на себя, коварно забыв убрать ногу, об которую он ударился голенью и упал. Футболист взвыл и, растирая ногу, попытался подняться.

— Ну, что ж ты так неаккуратно-то? — весело улыбаясь, спросил я.

Можно было, конечно, всю толпу спортсменов, окруживших меня, запросто нейтрализовать каким-нибудь хитрым конструктом, типа «поноса». Но в их аурах совершенно не было агрессии: любопытство — да; интерес какой-то непонятный — был; веселье — да. Даже у этого, так называемого зачинщика, аура была светлой, без всякой черноты и злобы.

— Что тут происходит? — кто-то вдруг поинтересовался сзади меня. Сурово так спросил, авторитетно. Толпа футболистов схлынула. Сзади стоял невысокий пожилой человек в белой рубашке с коротким рукавом и наглаженных брюках. По внешнему виду, ну, совсем не спортсмен. Однако его появление футболистов изрядно если не напугало, то точно утихомирило.

— Да, вот тут пионер нарывается… — попытался ответить зачинщик. — Прямо в драку лезет, Виктор Васильевич! Мы вот бегаем, разминаемся, тренируемся…

— Так уж и в драку, — засмеялся старичок. — Знаю я тебя, Савельев.

— Ну, а чё они? — я решил подыграть. — Я тут бегаю, никого не трогаю…

— Ладно, — старичок перестал улыбаться. — Драться нехорошо. Силой решили померяться?

— Да ладно, — Савельев сдал назад. — С пионером силой меряться…

— А что, страшно стало? — буркнул я.

— Слышь, пионер, — Савельев нахмурился. — Ты бы язычок не распускал, да?

— Марш на турник! — вдруг скомандовал старичок. — Проигравший моет раздевалку и коридор!

— Неинтересно, — отрезал я. — А выигравший что получит?

— А что ты хочешь? — заинтересовался Виктор Васильевич. — Мороженое тебе купить?

Я саркастически хмыкнул. Мороженое. Еще бы карамельку предложил. Я пожал плечами:

— Червонец на кон. Проиграю — неделю буду вашу раздевалку мыть. Согласны?

— Две недели? — предложил Савельев.

— Идёт! — согласился я и уточнил. — С кем пари держать будем? Кто ответчик?

А вот тут футболисты замялись. Тренер, глядя на них даже захихикал.

— Не, ну в чём дело-то? — еще раз спросил я. — Кто спорить-то будет?

Савельев махнул рукой:

— Я!

Мы пожали друг другу руки, Виктор Васильевич разбил.

— Пошли!

В окружении команды мы подошли к площадке со спортивными снарядами — брусьями, турниками, горкой, шведской стенкой. Футболист первым запрыгнул на турник:

— Считайте!

Первые 15 подтягиваний он сделал на одном дыхании, подтягиваясь до груди, а не до подбородка. После 25-го раза Савельев стал дышать тяжелее, перекладина едва касалась подбородка. Перерывы между рывками стали длиннее. 35-е подтягивание ему засчитали, но, на мой взгляд, неправильно — подбородком трубы-перекладины он так и не коснулся.

Он соскочил, поднял руки, с силой опустил их, восстанавливая дыхание, и улыбнулся мне:

— Давай! Теперь твоя очередь, пионер!

Я пожал плечами:

— Считай!

Ежедневно во время зарядки я делал два подхода к турнику и подтягивался по 25 раз за раз. Между подтягиваниями качал пресс и отжимался. Как-то разок я попробовал подтянуться по максимуму. 25 раз сделал легко на одном дыхании, касаясь перекладины грудью. Потом еще 25 раз, но уже рывками.

Поэтому я у меня даже мысли не возникало, что я могу проиграть. Можно было вообще прогнать силу по каналам рук. Тогда я и 100, и 200 раз подтянусь. Только оно надо? Лишний раз внимание к себе привлекать.

За этими мыслями я забыл про счет, поднимая своё тело к перекладине чисто на автомате.

— Сколько? — выкрикнул я.

— 22, — отозвался Савельев.

— Не трепи! — поправил его Виктор Васильевич. — 26 уже!

Футболист замолчал. Его товарищи стояли вокруг. Кто-то тоже вёл подсчет, кто-то что-то обсуждали между собой, не отрывая от меня глаз.

С каждым разом после 30 лицо моего оппонента становилось всё скучнее и скучнее. На 35-м разе он сник, отвернулся, махнул рукой:

— Ладно, хватит! Выиграл уже.

Я сделал еще пяток подтягиваний, потом подъем переворотом, при этом не касаясь животом перекладины, с возгласом «За Динамо!» и спрыгнул. Футболисты стали расходиться.

— Эй! А червонец? — удивленно спросил я.

— Да, ладно! — отозвался оппонент. — Это ж шутка была…

— Фигасе шутка, — хмыкнул я. — А полы мне драить у вас была бы не шутка?

Но футболист уже выскочил на поле. Кто-то тронул меня за плечо. Я обернулся.

— У них шутка такая, — пояснил Виктор Васильевич. — Розыгрыш у них такой.

Он улыбнулся.

— Ты уж извини…

— А… Понятно!

Я кивнул в ответ головой. Подошел к краю поля. Футболисты тренировались по индивидуальной схеме, каждый со своим мячом, катили, бегали, крутились вокруг него.

На краю поля лежали несколько запасных мячей. Я подошел к одному, примерился, прицелился, сосредоточился. Плеснул чуть силы в ноги и пробил с места, без разбега.

Савельев отошел уже метров на сто от меня. Мой мяч с силой пушечного ядра врезался ему точно в задницу. Футболиста снесло. Он воткнулся лицом в землю, вскочил, огляделся по сторонам, растерянно развел руками. Выражение его лица я не разглядел. Было слишком далеко. Но могу поспорить, что удивления в нём было не меньше, чем недовольства. Когда он посмотрел в мою сторону, я вытянул руку, сжал кулак и показал ему большой палец. Потом повернулся к остолбеневшему тренеру и сказал:

— Шутка!

И побежал трусцой дальше, со стадиона в сторону дома. Закончилась моя тренировка на сегодня.

— Парень, стой! Подожди! — закричал мне вслед старичок. Я не остановился. Не любитель я общаться с такими шутниками.

* * *

Между тем мои приключения на этом не закончились. На улице прямо на дороге возле цыганских домов уже стояла так называемая «группа товарищей»: бабка Зара, какая-то молодая цыганка, шебутной и вечно пьяный низкорослый цыган Сека по кличке Мармелад. Сека, всегда одетый в чёрный костюм и яркую красную атласную рубаху (ну, чисто клоун!), в основном, занимался тем, что побирался на остановке и возле пивбара, часто ввязываясь в разборки. При этом, если встречал жесткий отпор, то сразу ретировался. С ними чуть в стороне стояли еще четверо подростков моего возраста, демонстративно дымя папиросками. И чего это так цыгане любят дымить вонючим «Беломором»?

Они встали на тротуаре, перегораживая мне дорогу, мимо не пройти. Только если их растолкать. Или обойти стороной. Но это выглядело как-то стрёмно. Кого обходить стороной? Дешевую шпану?

Я кинул на себя «каменную кожу». Без плюса, учитывая рекомендации Гериса. Действие заклинания рассчитано на полчаса, думаю, что дольше разборка и не продлится. Взглянул на них через призму магического зрения. Ауры практически у всех были блекло-серые, рваные, человеческие. А у бабки Зары аура отличалась густой чернильной чернотой, в которой периодически вспыхивали и гасли яркие серебристые всполохи и звездочки. Колдовская аура да еще и со следами смерти. Очень непростая оказалась старушка. У меня даже мелькнула мысль последовать совету наставника — один импульс «мертвой» силы в сердце и готов обширный инфаркт!

Тем не менее, эту мысль, как решение проблемы, я отбросил и пошел навстречу, прямо в толпу. Расходиться и уступать дорогу они не стали. Первой мне дорогу заступила старая цыганка.

— Не спеши, паренёк! Не спеши, дорогой!

Она положила мне руку на плечо. В магическом зрении я увидел, как с её руки ко мне перетекает ручейком черная вязкая субстанция. И бессильно стекает по моей защите в землю.

— Что, — грубо ухмыльнулся я. — Не действует твоё проклятие, ведьма?

В конце концов, она меня хотела убить. Меня, мою мать. А до этого кто-то из них изнасиловал и убил Ирку из параллельного класса, избил её родителей…

Я скинул её руку с плеча, оттолкнул от себя подальше, отшагнул, сохраняя дистанцию. Затем взмахнул в её сторону рукой, дунул (ну, чисто из озорства), накладывая «сетку» — тот самый конструкт-заклинание, которым лишали магической силы волшебников в мире Гериса:

— А вот моё действует!

«Сетка» окутывала магическое ядро внутри одарённого и не давала возможности пользоваться силой, блокируя способности. При этом заклинание держалось достаточно долго и не рассеивалось, как некоторые, из-за смерти (бывало и такое) мага, наложившего это самое заклинание. И снять «сетку» не мог никто, кроме того, кто её наложил. Даже верховный Архонт.

В аурном зрении я увидел, как «сетка» сначала запеленала всю фигуру цыганки, а потом стала сжиматься, проникая внутрь. Кстати, по своему виду конструкт в аурном зрении своей структурой напоминал мелкоячеистую сеть из ярко-красных нитей. Отсюда и название конструкта — «сетка».

Старуха взвыла, её выгнуло дугой назад. Потом развернуло на все 360 градусов. Она упала на колени, повалилась на землю, приложившись лбом об асфальт. Ведьма завыла — глухо, хрипло, обреченно. Её соплеменники отшатнулись — и от меня, и от неё.

— Я беременная! — тут же подала голос вторая цыганка и, подхватив юбки, бросилась бежать. — Не бей меня!

Я недоуменно пожал плечами. Вот еще надо было — бить кого-то?

А со старой цыганкой происходило что-то непонятное. Вообще, это заклинание было совершенно безболезненным. А здесь…

— Сними проклятие, колдун! — хрипела ведьма. — Сними! Всё тебе отдам! Всё, что у меня есть!

Она ёрзала спиной по асфальтовой дорожке, каталась по земле, словно пытаясь сбить невидимое пламя, чесалась, как будто её тело охватил нестерпимый зуд.

Вдруг, неожиданно не только для меня, но и других заорал Сека, вытащив длинный складной нож с узким лезвием, подскочил и с размаху всадил его мне в живот.

«Каменная кожа» выдержала. А вот лезвие — нет. Лезвие сломалось у самой рукояти. Со стороны это должно было выглядеть просто фантастично, ведь на мне была только футболка. Сека снова бросился на меня, только теперь с кулаками.

Эта его атака выглядела откровенно смешно. Росточком он мне доходил едва ли до груди. Поэтому я просто с силой ударил его кулаком, как молотком, по темечку. Ему хватило. Он упал на спину, ухватился за голову и тихонько заскулил.

Предупреждая возможные выпады со стороны остальной гоп-компании, я скастовал и выпустил в них (благо они стояли тесной кучкой) конструкт-заклинание «ночной кошмар», разученное вчера вместе с «сеткой».

Подростки замерли, присели, сжались, глядя на меня, как кролики на удава. У одного стали стремительно намокать светлые брюки. От второго запахло… фу! Неприятно запахло. Даже без заклинания «поноса» сработало!

Конструкт «ночной кошмар», относившийся к заклинаниям магии Разума, активировал у объекта воздействия наяву самый страшный сон, который когда-либо ему снился.

Этот конструкт воздействовал на людей по-разному: кто-то с ним борется, кто-то убегает. А кто-то замирает, поддаваясь ночному кошмару. В любом случае, мысли продолжать схватку у противника пропадают напрочь.

Шпанята принадлежали к третьей категории.

Кстати, конструкт подействовал и на Секу, и на ведьму. Она скорчилась в позе эмбриона и затихла.

— Приведете мне Лексу и Тощего Янку, — как можно грознее проговорил я. — Тогда больше никого не трону. Иначе, — я провел ногтем большого пальца по горлу, — всем хана. Всем! Ясно? Никого не пожалею!

Уходя, я краем глаза заметил, как отошедшие от оцепенения подростки бросились поднимать бабку Зару с земли, а потом потащили её к подъезду. Ведьма висела у них на плечах, ноги волочились по земле. Даже странно, заклятие «сетка» считалось совершенно безболезненным и не опасным для здоровья конструктом и только блокировало магические способности.

Глава 32

Дед Пахом и другие официальные и не очень лица

Старушки на лавочке возле подъезда так никуда и не ушли.

— Что там за шум? — поинтересовалась баба Клава, та самая Клавдия Никитична, к которой я сегодня планировал зайти насчет её мужа.

— Да цыгане между собой подрались, — отмахнулся я и обратился к тёте Маше. — Тёть Маш, можно Вас на минутку?

Тётя Маша встала, зашла за мной в подъезд.

— Что, Антон?

— Пойдемте сейчас к деду Пахому, — предложил я. — Пока время есть. А то мне еще к мамке съездить надо.

— Завтракать не будешь? — спросила она.

— Да не хочется пока. Я переоденусь только. И с ними потом поговорите, чтоб не рассказывали никому. Ладно?

Тётя Маша кивнула.

— Само собой!

Дома я сменил трико на старенькие брюки, футболку на рубашку с коротким рукавом. Тётя Маша дожидалась меня на лестничной площадке.

— Пошли! — она ухватила меня за руку, словно опасаясь, что я передумаю, и потащила наверх, на третий этаж, где жили дед Пахом и бабка Клава.

Атмосфера в квартире была тяжелой. С порога пахну́ло смесью запахов затхлости, немытого старческого тела, мочи, крови. И, при всём этом, наглухо закрытые окна.

Я сразу прошел на кухню, с трудом распахнул окно, едва не разломав старую деревянную раму. Потом почти бегом ворвался в комнату, раскрыл тяжелые шторы, распахнул окно, с трудом выдернув из пазов закрашенные шпингалеты.

— Ты чего это удумал? — отозвался лежащий на диване дед. — Закрой! Холодно!

Я метнул в него конструкт «общего исцеления», вложив силы чуть больше обычного. Дед захрипел, закашлялся, склонился над тазиком и выхаркал шмат желтой слизи, щедро сдобренной кровью.

Я едва сдержал позыв тошноты, отвернулся.

— Тазик уберите, — попросил я. — И мокрое полотенце мне принесите.

Клавдия Никитична быстро подхватила тазик, убежала в ванную.

Дед Пахом, длинный тощий, высохший старик, лежал в подушках на диване. Из одежды на нём была посеревшая от времени майка-алкоголичка да черные трико с пузырями на коленях.

— Что пришел? — тяжело дыша, поинтересовался он, подняв голову.

— Посмотреть, — отрезал я и выпустил в него сонное заклинание. Чтоб не мешался. Тётя Маша предупреждала о его несносности и язвительности, крайне обострившихся на фоне болезни.

Дед повалился на бок. Сзади ойкнула Клавдия Никитична. Загремел выпущенный из рук алюминиевый тазик.

— Да спит он! — объяснил я сердито. — Помогите его на живот уложить.

Тощий дед оказался неожиданно тяжелым. Втроем мы его едва-едва уложили на живот, повернув голову на бок. Тётя Маша сунула мне в руки влажное вафельное полотенце. Тоже когда белое, а теперь серое…

— Не мешайтесь, — махнул я рукой. — Идите на кухню!

Бабки удалились, а я осмотрел деда через призму магического зрения. Зрелище было, конечно, удручающее. Деду оставалось жить, что называется, два понедельника.

Правое легкое на три четверти было черного цвета. Оставшаяся верхняя четверть светилась темно-бордовым цветом.

Левое легкое тоже совсем не выглядело здоровым, во всей структуре органа преобладал тот же темно-бордовый цвет. Бронхи отсвечивали нежно-розовым цветом.

Туберкулёз или рак легких? На рак, вроде, не похоже. Не видно паутины метастазов. Начал я с левого легкого, пуская ручеек «живой» силы вниз органа. Сел на табурет возле деда, для облегчения прохождения силы положил ему руку на спину, едва касаясь тела кончиками пальцев. Честно говоря, мне было неприятно — старик, видимо, давно не мылся, майка откровенно выглядела настолько ветхой, что, казалось, вот-вот начнет расползаться.

По мере поступления чистой «живой» силы левая половина органа теряла свой болезненный цвет, становясь всё бледнее и бледнее.

Когда я почувствовал, что мой ресурс силы значительно истощился, лёгкое выглядело совсем здоровым. Более того, силы мне хватило даже на бронхи. А вот что делать с правым легким, я так и не придумал. На всякий случай скастовал и выпустил конструкт «регенерации», в который подпустил побольше силы.

— Тёть Маш, — позвал я, вставая с табурета. — Пойдем…

Только вставая, я почувствовал, как устал. Даже ноги подкашивались. Я взглянул на часы на стене. Прошло два часа. Два часа, а я и не заметил!

Тётя Маша поспешно вышла за мной на лестничную площадку, вопросительно посмотрела сначала на меня, потом на Клавдию Никитичну, которая пошла вслед за нами.

— Потом, потом всё скажу!

Дома я первым делом поставил чайник. Организм требовал восполнения сил.

— Чай будете? — предложил я соседке. Она отрицательно качнула головой.

— В общем, у деда либо рак, либо туберкулёз, — сообщил я. — Скорее всего туберкулёз. Скорее всего туберкулёз. При онкологии были бы метастазы… Но туберкулёз чуть ли не в открытой форме. Правое лёгкое почти на ¾ умерло.

— Ничего нельзя сделать? — печально вздохнула тётя Маша. — Совсем ничего?

— Всё, что можно, я сделал, — ответил я. — Левое лёгкое восстановил. Бронхи почистил. Завтра посмотрю, что можно сделать дальше.

— Так ты его вылечил? — подалась вперед соседка.

— Ну, не совсем, — отмахнулся я. — Жить будет. Завтра посмотрим.

Я открыл холодильник, с тоской осмотрел содержимое: несколько яиц, полпачки масла, бутылка молока. В морозилке еще пельмени должны остаться. А что ж я maman в больницу повезу? Ей же питаться надо покалорийней! И денег осталось рублей десять. Неизвестно, когда maman выпишут.

— Ты в больницу собрался? — поинтересовалась вдруг тётя Маша. — Я вчера пироги пекла. Отвези матери.

Она встала, хотела выйти, но я остановил:

— Тёть Маш, поговорите с Клавдией Никитичной, чтоб она никому… Ладно? И пусть уборку в квартире сделает, а то дышать невозможно.

Тётя Маша засмеялась:

— Скажу, скажу…

— А то завтра не приду! — пригрозил я. — И пусть деда помоет. Хотя он сам как проснется, встанет. Но всё равно.

— Ладно! — тётя Маша ушла.

Когда она вернулась, я уже успел выпить кружку крепкого сладкого чаю под бутерброд с маслом. Усталость постепенно ушла.

Тётя Маша притащила кулёк из газеты, заполненный пирожками, протянула мне:

— С повидлом и плюшки. Отвези мамке. И это отдай!

Она протянула мне большую плитку шоколада «Особый».

— А теперь рассказывай! — она села рядом за стол.

— Чаю хотите? — предложил я. Тётя Маша отказалась. Я взял тетрадку, карандаш, изобразил два легких, бронхи. Рисунок вышел, в принципе, так себе, но выглядел понятно.

— Левое легкое, бронхи я вылечил, — повторил я. — Правое легкое до сих пор, — я отчертил карандашом границу, — черное, мёртвое. Оно не то, чтобы не работает. Оно вообще теперь, получается, как бы чужеродный орган. Я боюсь, что оно начнёт гнить, разлагаться. По идее, его надо вырезать. Но я не врач… Я не знаю.

Тётя Маша, поджав губы, смотрела на меня, слушая мои объяснения, хмурилась, а потом вдруг спросила:

— Как ты это делаешь?

— Что? — не понял я.

— Ну, вот… Лечишь! Заклинания, заговор или еще что?

— Тёть Маш, — отмахнулся я. — Это… ну как бы сказать? В общем, само получается. Лучше не спрашивайте. Я и сам объяснить не могу.

Я старательно уклонялся от объяснений, хотя чувствовал, что соседка совсем мне не враг.

— Тёть Маш, мне к матери собираться надо…

Она встала, улыбнулась, потрепала меня по голове и ушла. Я встал, закрыл за ней дверь на замок.

А волосы-то у меня отросли как! Стричься пора. Maman из больницы выйдет, тогда пойду.

* * *

А пока есть время, помедитирую.

Неожиданно удивил наставник, отменив занятия. На этот раз, войдя в Астрал, я оказался в кабинете, заваленном книгами. Герис сидел за длинным столом, обложенным толстенными книгами-фолиантами и свитками.

— Я занят! — объявил он, поднимая голову. — Твоей информации по растительному миру оказалось слишком много. Очень интересно, но бестолково. Систематизирую.

— Можно вопрос, учитель?

Герис удивленно поднял брови. Этого обращение от меня он слышал впервые. Я рассказал ему про лечение деда Пахома, про черноту в правом лёгком.

— Как с этим можно справиться?

— Три варианта, — отозвался он. — Можно попробовать «разбудить» орган, попробовать «оживить». Сделать это можно, используя конструкт регенерации. Есть шанс, что ткань не совсем мертвая. Может быть, тогда и оживет, восстановится.

— Второй вариант, — продолжил он. — Изолировать мертвую ткань. Законсервировать в кокон. Но это нам с тобой придётся самим разрабатывать. Этому я тебя не учил. И, наконец, хирургический путь — удалить физически.

— Всё, иди! — недовольно он махнул на меня рукой. — Ты мне мешаешь! Займись лучше прокачкой силы по каналам! Нет! Погоди!

Я замер.

— Есть еще один вариант! — объявил Герис. — Помнишь, как мы с тобой ту девочку лечили? Ту, которая с лейкемией? Можно попробовать сделать то же самое — подсадить деду конструкт-преобразователь. В любом случае он не даст пораженному органу разлагаться.

— Я так считаю, — задумчиво уточнил он. — Но без меня не вздумай ничего делать. Это заклинание мы должны еще с тобой отработать особо тщательно. Если ошибешься, конструкт может сработать в обратную сторону. Понял? А теперь отстань, не мешай!

— Спасибо, сенсэй, что не послали! — пошутил я, поспешно выходя из Астрала. А то с Гериса станется…

Кстати, даже столь короткое пребывание в Астрале позволило мне почти полностью восстановить свой магический ресурс. Так что в больницу я ехал, что называется, «полный силы».

* * *

А вот maman меня удивила и обрадовала. Как только я появился на пороге её палаты, она меня огорошила:

— Меня завтра выписывают, так что можешь не приезжать!

Потом потащила меня в коридор. Мы сели на кушетку.

— Мам, это тебе! — я протянул ей сумку с гостинцами: пирожки, пара вареных яиц да шоколадка.

— Спасибо! — maman впилась в пирожок. — Мммм… Вкусно! Где взял?

Она вдруг перестала жевать, с нарочито напускным подозрением взглянула на меня:

— Надеюсь, не отец принес? А то вдруг там пурген в начинке?

Я хохотнул:

— Нет! Нету там пургену. Ешь! Тётя Маша напекла.

Maman чуть не подавилась.

— Еще не легче! Что у вас там случилось, что тётя Маша вдруг над нами шефство взяла? Меня пирожками кормить начала?

— Да всё нормально, ма, — засмеялся я. — Ешь!

Внешний вид maman меня порадовал. Она, конечно, еще не вошла в форму, но уже чуть округлилась, щечки стали подрумянились. А в коротеньком домашнем халатике она совсем не выглядела пациенткой травматологии.

Я поймал себя на мысли, как всё-таки здорово быть волшебником — хотя бы из-за того, что можно вылечить родного человечка!

Осмотр с использованием магического зрения почти ничего не выявил. Ну, разве что кроме розового пятнышка в районе левой почки. Впрочем, пятнышко быстро исчезло, стоило мне пустить туда короткий импульс силы.

— Когда тебя выписывают? В котором часу?

— Обычно перед обедом, — maman прожевала очередной пирожок. — В районе часа дня.

— Я приеду. А хочешь, собери мне сейчас вещи, которые уже не нужны, чтоб завтра лишние сумки не тащить.

* * *

Домой я вернулся уже под вечер. У подъезда на лавочке вместе со старушками сидел отец. Надо сказать, что старушки выглядели уже совсем не как старушки. Морщин стало меньше на лицах, седины поубавилось.

Отец взял сумку у меня из рук.

— Пошли!

Дальше прихожей он не пошел. Не разуваясь, встал у двери, ожидая, когда я распакую сумку.

— Может, сразу к нам? — предложил он. — У нас и поужинаешь. Сам-то, наверное, себе не готовишь?

— Почему? — отозвался я из ванной. — Готовлю. Картошку варю. А вообще maman завтра выписывают.

— Отлично, — ответил батя.

Отец со своей новой женой Екатериной жили в комнате гостиничного типа пятиэтажного дома возле магазина «Восток». От нашего дома 15 минут неспешной ходьбы. У подъезда я остановился, поинтересовался:

— Бать, ты ей про меня что-нибудь рассказывал?

Отец отрицательно мотнул головой:

— Нет. Сказал, зайдешь чаю попить.

— Отлично!

Батя со своей новой женой жили на самом верху — на пятом этаже. Пятиэтажка была построена на стыке эпох — в середине 50-х: высокие потолки, широкие лестничные пролеты. Отец запыхался. А как же они будут дальше жить? Ребенка-грудничка выгуливать? Коляску на улицу выносить? Народ в «гостинке» в своем большинстве жил отнюдь не интеллигентный.

Их комната оказалась угловой, самой дальней по длинному коридору. В 18-метровой комнате в крохотной прихожей, отделенной занавеской, справа стояла двухконфорочная газовая плита. Рядом — прикрученная к стене железная эмалированная раковина. Слева — шкаф с одеждой и полка под обувь. Маленький «Смоленск» в этой маленькой прихожей не поместился, и поэтому был поставлен в угол комнаты.

«Удобства» в виде туалета, увы, были общими и располагались в противоположном конце коридора.

Отец, открывая мне дверь, почему-то виноватым тоном сообщил:

— После рождения ребенка в профкоме обещали помочь. Может, малосемейку дадут.

Его жена Екатерина, миловидная брюнеточка с выступающим животиком, улыбаясь, встретила нас на границе комнаты:

— Здравствуй, Коля! Привет, Антон! Проходи. Кушать будешь?

— Не хочется, — отмахнулся я. — Спасибо.

И, поймав её недоумённый взгляд, повторил:

— Правда, не хочется…

— Да мы так посидим, — поддержал меня отец. — Телевизор вон посмотрим.

Он включил черно-белый «Каскад». Катя села на диван, я рядом. Отец было присел тоже, но я вдруг попросил:

— Па, поставь чайник, пожалуйста. Чаю хочется.

Отец кивнул, налил воды в белый эмалированный чайник, включил газ. Пока он этим занимался, я осторожно осмотрел его жену. В принципе, всё было нормально. Небольшой краснеющий очаг в районе желудка да розовое пятнышко на пояснице слева от позвоночника. Оба исчезли, стоила мне «выстрелить» в них короткими импульсами «живой» силы. Правда, пришлось импровизировать, чтобы импульсы ушли куда надо. С направлением первого в район желудка я зевнул и потянулся, в результате чего ладонь левой руки оказалась как раз напротив больного места.

Со вторым было сложнее.

— Тёть Кать, — обратился я. — У тебя спина вот здесь не болит?

Екатерина выпрямилась, отодвигаясь от спинки дивана, а я рукой коснулся её поясницы, направляя импульс.

— Побаливает иногда, — удивленно ответила она. — А ты откуда знаешь?

— Ты сидишь криво, — на ходу придумал я. — Как будто у тебя там болячка какая-то…

— Да, побаливает иногда, — согласилась Екатерина. Выпрямилась, пошевелилась и с удивлением сообщила:

— Кажется, правда, не болит.

Наше общение прервал отец:

— Чай готов.

— Мне покрепче и сахару побольше! — сразу объявил я. Отец поставил передо мной табурет, на который водрузил бокал почти черного напитка.

— Почти чифир!

Я с наслаждением сделал глоток, другой. Терпкий, вяжущий, сладкий напиток прекрасно восстанавливал силу.

Сразу после чаепития я засобирался домой. Отец пошел вслед за мной.

— Ну, что? — спросил он, как только мы вышли из подъезда.

— Всё хорошо, — ответил я. — У неё немного болел желудок, да на пояснице что-то неприятное было. Я исправил. Должно быть нормально.

— А с ребенком что? — поинтересовался он.

— Па, — я посмотрел на него, усмехнулся. — Я ж не врач. Я не знаю. Вроде всё хорошо…

Отец облегченно кивнул.

Глава 33

Неотложные следственные действия в отдельно взятом таборе

— Я утречком пришел к ним, — рассказывал мелкий чернявый мужичонка в растянутой майке-алкоголичке и в трикотажных трениках с пузырями на коленях. — Мне тетка Зара или Рузанка иногда соточку наливали, здоровье подлечить. А тут…

Он сидел на колченогом самодельном табурете за видавшим виды древним столом, сложив руки на коленях, как примерный школьник перед учителем. Напротив него за столом на таких же табуретах (другого в квартире не нашлось) сидели два милиционера — майор и капитан. Майор разложил перед собой бумаги, бланки, внимательно слушал рассказ, делал записи. Капитан, в основном, в свою очередь задавал вопросы, морщась, когда мужичок дышал в его сторону устойчивым густым перегаром.

Периодически на кухню квартиры, где они расположились, заходили другие сотрудники милиции. Беседа, больше походящая на допрос, прекращалась. Капитан выслушивал доклады, давал указание. Майор в оперативный процесс не вмешивался, заполняя бланки протоколов.

— Гражданин Зюпа, расскажи, пожалуйста, вот с какого хрена тетка Зара с Рузанкой тебя всё время похмеляли? — язвительно удивился капитан. — Ты им кто, сват? Брат? А, может, — он ехидно ухмыльнулся, — любовник, а?

— Да не, гражданин начальник, — замотал головой мужичонка. — Я им помогаю. Там по хозяйству чего-нибудь или еще что…

— Понятно, — отрезал капитан. — Давай дальше.

— Захожу я, стало быть, в дом, — продолжил тот. — А тут кругом тишина.

Он оглядел собеседников. Оба милиционера молчали.

— Вы понимаете? Тишина! — подчеркнул мужичонка. — В цыганских домах постоянно шум и гам стоит. Круглые сутки! А здесь — тишина.

Он вздохнул.

— Я к Рузанке сначала зашел. Думал, постучу, откроют мне. А дверь-то уже открыта! Зашел, а в квартире никого, пусто. Я к соседям ихним. Там Пешта живет. Он сейчас у них вместо барона. И там дверь открыта и никого. Ну, тут уж я по всем хатам пробежался. А наверху, где тетка Зара живет, увидел это…

— И что вы сделали? — подал голос майор.

— Я на улицу выбежал…

— Сначала ты сблеванул, — перебил его капитан. — Прямо на пороге.

— Ну, да, — согласился мужичок. — Тут такое увидишь… Вон ваши тоже, как увидели, блевать начали.

— Ладно, излагай дальше.

— Я сразу в опорный пункт побежал. Привел ваших. Они наверх пошли, в квартиру. А я на лавочке остался их ждать. Вот и всё.

Майор заполнил бланк, протянул мужику:

— Подписывай.

Тот, не глядя, подписал.

— Всё? Я могу идти?

— Можешь, — ответил капитан. — Только язычок не распускай, прикуси! Понял?

И пошутил:

— Ты в протоколе расписался? Почему не прочел? А там обязательство о неразглашении. Если скажешь кому, «пятерик» получишь, как здрасьте!

— Да я — могила, товарищ капитан!

— Смотри…

Мужичонка ушел. Тут же в комнату ввалился милиционер с погонами сержанта:

— Разрешите, ваше благородие?

Майор удивленно поднял брови. Капитан выругался:

— Блин! Шутник! Нарвёшься ты когда-нибудь, Кислов! Заходи, рассказывай.

Сержант коротко хохотнул, уселся на табурет:

— Короче, нету никого из местных. Здесь цыгане жили. Чуть ли не табор. А сейчас в обоих домах во всех хатах пусто. Шаром покати. Одно тряпье осталось, которое на помойку только и выкинуть. Куда подевались, никто не знает. Перевозчиков соседей опрашивает.

Он ухмыльнулся, глядя на капитана, и глубокомысленно сообщил:

— Загадка природы. Люди говорят, еще вчера вечером они здесь были. А утром их уже нет.

— Какие люди, Кислов⁈ — взорвался капитан. — Хватит юродствовать! Иди, труп осмотри!

— Не могу, товарищ капитан, — вставая с табурета, картинно развел руками сержант. — Я ж не эксперт какой. Моё дело маленькое…

— Клоун, блин! — опять выругался капитан и пояснил изумленному майору. — Его из школы милиции выгнали за эти шуточки. Вот теперь в ППС службу тащит, кровь пьет.

Майор аккуратно сложил документы в кожаную папку, сунул туда же ручку, застегнул замок-молнию.

— Что же всё-таки произошло?

— Эксперты сейчас расскажут, — отмахнулся капитан.

— Надеюсь…

* * *

Артём Зюпа, работавший дворником в поселковом ЖЭКе, после вчерашнего застолья страдал жутким похмельем. Организм требовал срочного лечения, а денег, увы, не было ни копейки, несмотря на вчерашний аванс. Зюпа с тоской оглядел свою служебную квартирку в надежде на чудо — вдруг осталось что-нибудь от вчерашнего застолья? Хоть полбутылки пива. Или недопитая, забытая всеми рюмка водки.

Ни того, ни этого, увы, не наблюдалось. На грязном столе, застеленном заляпанными газетами, стояли два граненых стакана, эмалированная кружка, лежали подсохшие куски черного хлеба, обертки от плавленых сырков да две банки из-под рыбных консервов, заполненные окурками.

Голова раскалывалась. Во рту, казалось, нагадили то ли кошки, то ли мыши, то ли все вместе и много. Зюпа встал, шатаясь, дошел до крана, открыл воду. Сначала он утолил жажду. Потом сунул голову под кран, вытащил, встряхнулся, не озабочиваясь вытиранием. Стало немного легче. Но организм упрямо требовал «лекарства».

Зюпа не нашел ничего лучше, как сходить к цыганам. Вообще-то «подлечиться» он к ним хаживал частенько. Ему практически никогда не отказывали. Может, потому, что сам Зюпа был из молдаван и внешне почти не отличался от обитателей табора. А может, потому, что он охотно помогал им по хозяйству: мог и кран починить, и канализацию прочистить, и замок врезать. При этом денег не брал, ограничиваясь «магарычом» — бутылкой самогона, который гнал в подвале дома Пешты. Кстати, самогонный аппарат, перегонный куб, даже систему вентиляции Зюпа сделал сам. Даже провел вытяжную вентиляционную трубу через чердак. Теперь, когда «папарат» работал, запах совсем не чувствовался.

Он вошел в подъезд. Кругом стояла непривычная тишина. Обычно шум и гам в цыганских домах не стихали даже ночью: то дети орут, то бабы между собой отношения выясняют, то муж занимается воспитанием жены…

Зюпа постучал в одну квартиру. Не дождавшись ответа, толкнул дверь, которая неожиданно легко открылась. Зюпа зашел вовнутрь.

— Рузанна! Пешта!

Никто не откликнулся. Странно. Кроме этих двоих в квартире жили еще четверо детишек. Сейчас дома было пусто.

Зюпа прошел по всем комнатам. Пусто. Никого. И вещей никаких, кроме мебели да тряпок.

Он зашел в другую квартиру, третью… Везде наблюдалась одна и та же картина. Озадаченно обойдя все квартиры на первом этаже, Зюпа поднялся на второй и постучал в дверь квартиры, в которой жила тётка Зара. Точно так же, не дождавшись ответа, он толкнул дверь. В лицо ему пахнуло резким запахом тухлятины.

«Крыса что ли сдохла?» — мелькнула мысль. Задержав дыхание, Зюпа заглянул в комнату тетки Зары. В комнате царил смрад, источником которого был лежащий на кровати то ли манекен, то ли коричневая кукла в одежде цыганки.

Подойдя поближе, зажимая нос и сдерживая дыхание, Зюпа вгляделся в лицо манекена и сразу бросился прочь. У порога квартиры он споткнулся, едва не упал. Его вырвало. Не прекращая блевать, он сбежал вниз по лестнице, выскочил из дома, вытер рот рукавом и с облегчением глубоко вздохнул.

На кровати тетки Зары лежал обтянутый коричневой пергаментной кожей скелет…

* * *

Поселок Химик считался самым неблагополучным районом города. Капитан Клюйко, как заместитель начальника отделения участковых инспекторов РОВД, это прекрасно знал.

Свою роль здесь играл и цыганский табор, и несколько рабочих общежитий химического и кирпичного заводов, в которых поначалу заселяли исключительно специалистов рабочих специальностей.

Вопреки учению марксизма-ленинизма и общепринятой государственной точки зрения, местный пролетариат отнюдь не стремился к развитию самосознания и политической грамотности, а вот обе пивных в поселке практически не пустовали. Да и виноводочные магазины редкое время обходились без очередей.

Ситуацию по-своему нивелировал бывший участковый Дубовицкий, который где уговорами, а где откровенным обманом отказывал принимать заявления от граждан. Собственно, этим грешили практически все сотрудники, начиная от участковых и заканчивая дежурными следователями.

Полтора месяца назад Дубовицкий то ли отравился, то ли подхватил что-то нехорошее, и на три недели загремел в инфекционку — инфекционное отделение городской больницы № 4, куда свозили со всей области желтушных, дизентерийных и даже туберкулезных больных.

Отлежав положенный срок, Дубовицкий вернулся к работе, немало удивив своих коллег внешним видом — пышущий прежде здоровьем толстяк похудел чуть ли не вполовину. Цвет лица с румяно-красного сменился на какой-то серо-землистый.

А еще через неделю неожиданно для всего личного состава Дубовицкого вдруг отстранили от службы, вывели за штат, а личное дело из отдела кадров РОВД направили в кадровую инспекцию областного УВД.

Дубовицкий исправно продолжал ходить на работу, высиживал положенное время в кабинете участковых в РОВД, почитывая книжки, иногда ездил в «главк» — областное УВД, откуда возвращался мрачный и злой. Пару раз он даже пытался написать рапорт на увольнение «по собственному желанию», и оба раза ему отказали.

— Не иначе, как насолил кому из руководства, — пошли шепотки в коллективе. — Посадить хотят!

Дубовицкий общение с коллегами сократил до минимума. О причине своих поездок в «главк» упрямо молчал. Когда к нему обратился за помощью молодой сотрудник, временно назначенный на его участок, только отмахнулся и заявил:

— Ничего не помню, все мои записи и картотеку кто-то спёр!

— Помоги молодому, — вмешался в разговор Клюйко, наблюдавший за этой ситуацией. — Ты ж на участке больше десяти лет сидишь, всё знаешь! Что ты из себя строишь?

Но Дубовицкий только развел руками и ехидно ухмыльнулся:

— Сами, ребята! Всё — теперь сами, без меня.

* * *

В этот день капитан Клюйко только заступил на дежурство в оперативно-следственную группу, которая должна выезжать на происшествия по району ответственности. Из-за Олимпиады в состав дежурных ОСГ в обязательном порядке включались сотрудники районной прокуратуры, работники ГАИ, ОБЭХСС, уголовного розыска, эксперт, а также для усиления пятеро ППСников. Помимо этого по результатам каждого выезда дежурный по РОВД должен был докладывать, кроме своего начальства, еще и в прокуратуру и дежурному в управление КГБ.

Клюйко только собрался заварить чай, как поступила команда на выезд. Опергруппа почти в полном составе выехала в поселок Химик. Компанию им не составил только работник прокуратуры, который, как всегда, запаздывал. Впрочем, его отсутствие на выезде никого не огорчило. Более того, в рапорте-докладе будет указано, что сотрудник прокуратуры исправно присутствовал при проведении неотложных следственных действий, давал необходимые и крайне нужные рекомендации. Клюйко вздохнул. Уж очень неприятные эти самые прокурорские… Хуже замполитов. Особенно, когда люди работают, а эти стоят над душой.

На кухню зашел эксперт. На этот раз с ними дежурил не абы кто, вроде рядового эксперта-криминалиста с отдела, а прикомандированный специалист с «судебки» — судебно-медицинской экспертизы. Эдакий старичок-живчик за шестьдесят из гражданских, но с опытом работы по трупам под 40 лет, а может и больше.

Эксперт стянул резиновые перчатки, бросил их в полиэтиленовый пакет, который связал узлом, сел напротив Клюйко, положил руки на стол.

— Что скажете, Григорий Федосеевич? — поинтересовался Клюйко. — Есть что-то интересное по нашей линии? Причина смерти?

— Господь с Вами, Алексей, — отмахнулся эксперт. — Этим мумифицированным останкам, а иначе их не назовешь, лет 30, не меньше. При жизни это была женщина от 60 до 70 лет. Видимых повреждений тела не имеется. Подтвердить насильственный характер смерти в этих условиях практически невозможно. Я дал команду грузить труп и сразу везти его к нам, в «судебку».

— То есть, её не убили? — спросил капитан. — То есть, может, она сама умерла? От старости? И лежит здесь до сих пор?

В этом случае оперативно-следственная группа могла сворачивать свою работу. Труп отправлялся в морг, и о происшествии можно было спокойно забыть.

— Может быть и так, — кивнул эксперт, потом пояснил. — А может и иначе! Есть множество всяких несоответствий, которые сразу бросаются в глаза. Например, почему мумифицированные останки со сроком давности в 30 лет одеты в сравнительно свежую одежду. Причем, извините, вплоть до нижнего белья.

Майор, заполнявший бумаги, давно уже отложил ручку, застегнул кожаную папку и только внимательно слушал. Эксперт встал, развернулся, дошел до двери, прикрыл её и продолжил:

— Каким образом можно было одеть одежду на рассыпающуюся от времени мумию?

Клюйко пожал плечами. Его больше занимало то, что в обнаруженном трупе не оказалось криминала. А, значит, меньше работы будет и оперативникам-розыскникам, и участковым, и ему в том числе.

— И еще, — эксперт наклонился к Клюйко. — Внутри этой мумии находятся остатки переваренной пищи…

— Чего? — не выдержал майор-следователь. — Какой пищи⁈

— Двухдневной давности! — захихикал старичок. — Получается, что два дня назад эта мумия позавтракала или пообедала или поужинала. И достаточно плотно. Кстати, именно эти непереваренные остатки пищи и создали эту атмосфЭру (эксперт иронично сделал акцент на букве «э») зловония в квартире и подъезде. Сам-то труп уже достаточно высох, чтобы вонять.

— Да ну вас! — не выдержал Клюйко. — Такого быть не может, Григорий Федосеевич!

— Я тоже достаточно повидал в жизни, — старичок сел за стол. — И такое встречаю впервые.

Он бросил на стол пакет из оберточной бумаги.

— Вот здесь кольца, перстни, браслеты, цепочка с кулоном — всё, что я снял с этой загадочной бабы, — усмехнулся он. — Приобщите. А то ваши, — он снова ехидно хихикнул, — архаровцы не постесняются, приделают им ноги. А золотишко интересное, старинное, даже уникальное.

— А может, химия какая? — подал голос майор. — Ну, из той категории, какой можно обработать труп, чтоб он усох, состарился и выглядел на те же 30 лет.

Эксперт отрицательно качнул головой:

— Я с такими веществами, способствующими искусственному старению трупов, не сталкивался, и о них никогда не слышал. И, предупреждая ваш следующий вопрос, скажу, что труп мумифицирован естественным путем. Все внутренние органы, включая головной мозг, на месте.

— А если теоретически? — не унимался майор.

Эксперт пожал плечами:

— Теоретически?.. Можно допустить помещение тела, то есть трупа, в своеобразную камеру-сушку… Разве что так… Да и то, сколько тело будет там находиться до нужной кондиции? Во всяком случае, я про такие не слышал!

Глава 34

Привет из могилы

Maman выписали после обеда. Я доехал до больницы, дождался. Пока ей оформят все документы, подхватил сумки и направился на стоянку такси.

— Может, всё-таки на автобусе? — робко попыталась возразить maman.

— Не, ма, — ответил я. — Сегодня шикуем! Да фиг его знает, как там твои травмы себя поведут в общественном-то транспорте?

— Нормально поведут! — завелась maman.

Я улыбнулся — maman возвращалась к жизни.

Свободных машин оказалось много — рабочий день в самом разгаре. Таксист с оплатой тоже не зверствовал, заплатили по счетчику. Через сорок минут уже были дома.

Вместе со старушками на лавочке возле подъезда сидел дед Пахом. Живой, веселый и даже вроде как румяный. При виде нас бабки вместе с дедом первыми (первыми!) поздоровались, чем немало удивили maman. Более того, они даже привстали, чуть не вогнав её в ступор.

— Чего это они? — удивилась maman.

— Соскучились, наверное, — пошутил я с самым серьезным видом, поднимаясь по лестнице вслед за maman. Кстати, я успел взглянуть на деда через магическое зрение — второе легкое у него стало зеленеть, отходя от черного цвета. Надо бы еще разок-другой к нему сходить, чтобы закрепить успех.

У почтовых ящиков я остановился. Показалось, что в нашем ящике что-то есть. В круглых дырках в нижней части ящика виднелся то ли конверт, то ли какая-то бумажка-записка. А может, мусор. Я поддел нижнюю крышку ногтем, сдвигая язычок замка. Мне в руку выпал серый конвертик из плотной бумаги, в котором был то ли шарик, то ли какой-то комочек. На конверте красовалась надпись «Ковалеву Антону» и в скобочках «(лично в руки)». Я пожал плечами, сунул конверт в карман и пошел домой.

Maman ушла в комнату переодеваться, закрыв за собой дверь.

— Чем питался без меня? — спросила она через дверь.

— Побирался у «Домовой кухни»! Пирожки со столов воровал. За копейку с цыганами на остановке дрался.

«Домовой кухней» называлась столовая в пристройке между соседними домами. Рядом с ней за стенкой находился «Пивной бар». Впрочем, «бар» — тоже название слишком громкое для этой забегаловки.

Впрочем, когда-то в далеком детстве, эдак в классе 5-м или 6-м в этой самой «Домовой кухне» я с Мишкой и Андрюхой воровал котлеты и пирожки. Платили за три, а ухитрялись спрятать, пока шли к кассе раза в два, а то и три больше.

Maman переоделась, вышла на кухню, сразу занялась ревизией остатков продуктов в холодильнике.

Я же ушел в комнату — тоже переодеться, а заодно посмотреть в спокойной обстановке, что за письмецо мне прислали.

Я разорвал конверт. На стол выпал массивный золотой перстень с крупным зеленым камнем посередине в обрамлении мелких прозрачных камушков. Я потянулся, чтобы взять его, но остановился. Рука замерла сама. От перстня тянуло прямо-таки концентрированной негативной энергией. Казалось, что стоит его коснуться, то сразу упадешь замертво.

Память услужливо подсказала, что этот перстенёк таскала на среднем пальце правой руки эта сама бабка Зара.

Я взглянул на него астральным зрением. И правда, ювелирное изделие находилось в плотном серебристо-сером коконе «мертвой» силы. Я протянул руку, не касаясь перстня, потянул эту силу на себя. Кокон отозвался. От него протянулась тонкая ниточка к пальцам, которая по моим энергоканалам пошла внутрь меня, в мой клубок сил.

Кокон разматывался быстро. Но нить оставалась по-прежнему тонкой. Надо было усвоить силу, иначе её переизбыток мог печально отозваться на здоровье. Кокон размотался окончательно. Перстень продолжал оставаться серым.

— Ого! Какой красивый! — раздался у меня за спиной голос maman. Из-за моего плеча к столу потянулась её рука.

— Не трожь! — громко рявкнул я.

Maman отдернула руку, остолбенела, а потом отвесила мне затрещину.

— Ты как с матерью разговариваешь? — гневно спросила она.

— Стой! — продолжил я и объяснил. — Эту штуку мне подкинули в почтовый ящик. А еще я эту цацку видел на пальце у цыганки бабки Зары.

Maman сделала шаг назад и уже спокойно спросила:

— Подкинули? Может, он отравленный?

Я пожал плечами. Как только эта мысль мне в голову не пришла? Действительно, перстень старый. Может, он реально с каким-нибудь сюрпризом? Поэтому и серый цвет в Астрале у него никак не убирается, если даже силу я смог убрать?

Я достал из верхнего ящика стола, где хранил инструменты, пинцет. Подцепил перстень и переложил его снова в конверт.

— Покажу специалисту!

Maman криво улыбнулась.

— У тебя есть знакомые специалисты такого рода?

— Найдём! — отмахнулся я.

* * *

За день до этого

Зара лежала на своей кровати в позе эмбриона и стонала от боли, терзавшей всё тело, каждую клеточку, каждую косточку. Своим заклинанием этот мальчишка, возможно, сам того не понимая, убил её. А может, он и понимал.

Мальчишка наглухо запер колдовскую силу, лишил возможности её использовать. А ведь она уже больше полувека жила только за счет этой силы. Такова была плата за ритуал продления жизни — ведьма после него могла жить, пока в ней жила колдовская сила.

Рядом на табурет сидела Бьянка, молодая цыганка лет 20-ти, её ученица. Бьянка видела, что бабка Зара умирает, и выжидала, когда та будет передавать ей свой ведьминский дар.

Однако старуха, несмотря на своё состояние, передавать дар не спешила, и Бьянка стала нервничать. Она взяла ведьму за руку. На всякий случай. Вдруг та впадёт в забытье и дар останется внутри умирающей.

Старуха потянула Бьянку к себе и прохрипела ей в лицо:

— Этот колдун очень сильный, сильнее меня! Я такого не встречала. Он всю мою силу запер. Всю до капли. Вот здесь!

Она ударила себя в грудь кулаком.

— Чувствую…

Бабка Зара сжала губы, застонала, замычала от боли, но продолжила сквозь зубы:

— Возьми кольцо… Положи в конверт, заклей обязательно. Сунь ему в почтовый ящик. Напиши — «лично в руки». Только смотри! Сама не надевай. Это — проклятье, смерть!

Старуха через силу стянула с пальца перстень с крупным зеленым камнем, с силой потерла камень, протянула молодой цыганке:

— Сделай, как я сказала. Пусть он тоже умрёт!

Она откинулась на подушку. Бьянка с опаской, осторожно, двумя пальцами взяла кольцо, положила на бумажку, завернула. Потом взяла еще бумажку, обернула сверточек еще раз.

— Тётя Зара, — Бьянка ухватила старуху за руку, потянула к себе. — Тётя Зара! Отдай мне свой дар! Отдай мне свою силу! Пожалуйста!

— Не могу! — в ответ прохрипела старуха. — Связал, словно сетью, в клубок. Не могу. Ты сиди здесь. Не уходи. Воду возьми. Вдруг она вырвется. Тогда ты её лови. Лови! Слышишь?

Бьянка метнулась на кухню, ухватила кружку, налила воды из-под крана, снова села у кровати.

— Я здесь, тётя Зара…

Старуха умерла минут через двадцать. Сразу после смерти тело ведьмы стало стремительно усыхать, а кожа темнеть.

Выплеска силы так и не произошло. Бьянка разочарованно посмотрела на усыхающий труп, пожала плечами, поднялась и, не оглядываясь, вышла из комнаты. Внизу на первом этаже она встретила Пешту, после ареста барона выполнявшего роль главы общины.

— Приняла дар? — поинтересовался он, глядя в её глаза.

— Приняла! — соврала Бьянка. Статус ведьмы дал бы ей многое — уважение, почет, власть, наконец. Бьянка помнила, как глава общины беспрекословно слушался бабку Зару. Наконец у этой старухи единственной, у кого была отдельная даже не комната, а целая квартира. Даже сам барон делил комнату с женой и детьми.

— Уходить надо, — сказала Бьянка. — Молодой колдун оказался сильнее Зары. Проклятье наложил и на неё, и на ребят. Не веришь? Иди. Посмотри!

Пешта поднялся наверх, зашел в комнату, постоял, глядя на труп, уже похожий на мумию, поморщился от запаха и вышел.

— Собираемся, — буркнул он. — В полночь уйдем!

— Тут еще один долг заплатить надо! — сообщила Бьянка. — Мне из пацанов кто-нибудь нужен будет…

Глава 35

Когда взрываются мозги

— Правильно сделал, что не стал накладывать на беременную конструкты общего исцеления и общей регенерации! — важно кивнул головой наставник. — Конструкт одновременно воздействует и на женщину, и на плод. При этом развитие плода может пойти совершенно непредсказуемо. В таких случаях врачевать необходимо точечными воздействиями на объект. Понял?

Для очередной медитации я забрался к себе в угол на диванчик. Попросил маман не мешать мне и не беспокоить меня не при каких условиях. Маман в ответ кивнула, ушла на кухню и закрыла за собой дверь, чтобы мне не мешать.

На этот раз Герис для моего обучения избрал тот самый кабинет, заваленный фолиантами и свитками, в который я уже был в свою прошлую медитацию. Возле стола стояла трибуна-кафедра. При этом наставник избрал для себя в качестве одежды длинный до пола плащ-мантию и квадратную академическую шапочку-конфедератку с кисточкой на голове. Где он такой наряд только увидел?

— Сегодня мы посвятим занятие влиянию магических сил на растения, — сообщил он менторским тоном. — Вначале кратенько я расскажу о своих исследованиях в области травоведения и знахарства с учетом тех материалов, которые были изучены тобой по книге «Лекарственные травы».

На этот раз занятие проходило в форме лекции. Я сидел за столом. Герис стоял у доски. Передо мной лежала толстая тетрадь, а у наставника — мел в одной руке и указка в другой. При этом на стене у доски на гвоздиках (на гвоздиках!) висели плакаты с изображениями различных растений. При этом на кафедре лежала то ли тетрадь, то ли книга, в которую преподаватель периодически заглядывал.

Реальность стопроцентная! Герис при этом еще и посмеивался, глядя на меня.

Наставник подробно, в деталях рассказывал, как магическая энергия взаимодействует с лекарственными травами, плодами, кореньями, а я удивлялся. Весь этот объем информации, насквозь практической, он получил исключительно путем теоретических исследований.

Два с лишним часа длился учебный процесс. Если вкратце, без разбора всяких конкретных трав, растений и прочих, то выходило, что магическая живая сила дает увеличение лекарственных свойств растений максимум в два раза. Причем, насыщать растение надо сразу после сбора. То есть, если собираешь листья, скажем, того же подорожника, тысячелистника и прочих, надо их обрабатывать силой сразу же, немедленно после сбора. Когда они высохнут, то теряют способность впитывать в себя магию. Так же и с плодами, ягодами и кореньями. Разве что, у этих срок обработки подольше. Плоды можно обрабатывать в течение двух-трех часов, коренья и клубни — трех-четырех.

У меня сложилось впечатление, что обработка лекарственных трав магией не особо полезная штука. Слишком уж затратный процесс: сначала собрал, потом обработал, затем просушил… Не проще ли сразу вылечить больного?

Воздействие магией на растение до непосредственного сбора плодов, ягод и прочих выкапываний корней к повышению эффективности лекарственных свойств не приведет никоим образом. Обработка растения магией вызовет рост самого растения, быстрое созревание плодов, ягод, и не более.

На моих глазах наставник демонстрировал, как всё это происходит. На столе в цветочном горшке прямо на глазах вырос куст малины (слава виртуальности!). Под воздействием магии ягоды достигли размеров грецкого ореха, стебли стали толщиной в палец, не меньше.

Наставник сорвал ягоду, протянул мне:

— Пробуй!

Я осторожно откусил половинку. Потек сок. Ягода как ягода. Сладкая. Варенье из неё — самое то!

— Это результат воздействия магии Жизни на корневую систему…

Внезапно голову, словно иглой, пронзила острая боль. Сначала в глазах потемнело, потом вспыхнул ослепляющий свет. Я ухватился за виски, закричал, повалился на пол. А потом всё вдруг пропало. И я тоже.

Продолжение следует

Content

Наследник чародея. Школяр. Книга первая.

Пролог Конец цитадели

Глава 1 На больничной кровати. Больница скорой медицинской помощи. Детское хирургическое отделение

Глава 2 Дом, милый дом

Глава 3 Очевидное-непонятное. Кабинет начальника 5-го отдела Управление КГБ СССР по Переяславской области

Глава 4 Снова очевидное невероятное и опять непонятное

Глава 5 Снова врачи

Глава 6 Без вины виноватый

Глава 7 Москва. В гостях у дяди Славы

Глава 8 Очевидное-невероятное с точки зрения госбезопасности. Кабинет начальника 5-го отдела Управление КГБ СССР по Переяславской области

Глава 9 Возвращение

Глава 10 Кино, вино, «домино»

Глава 11 Вот моя деревня…

Глава 12 Баня на задах

Глава 13 Чай «Беседа». Беседуйте на здоровье!

Глава 14 Жизнь и приключения сельского колдуна Василия Макаровича

Глава 15 Чародейство как точная наука

Глава 16 Кто есть ху?

Глава 17 Ученье — свет, а неученых тьма

Глава 18 В гостях у лесника

Глава 19 Практика как критерий истины

Глава 20 Следы водяного хозяина

Глава 21 Моя милиция меня бережет Областное Управление внутренних дел

Глава 22 Снова больница, снова травматология

Глава 23 «Менты замели. Дело шьют!» (почти по Булгакову)

Глава 24 О пользе советской медицины

Глава 25 Возвращаясь к пройденному

Глава 26 Областное УВД. На докладе у Ворона

Глава 27 Цыганка старая…

Глава 28 Больничные эксперименты Захара Петровича

Глава 29 Заржавевшая первая любовь

Глава 30 Управление КГБ. Шпионские страсти и мордасти

Глава 31 Споры, драки и раздоры

Глава 32 Дед Пахом и другие официальные и не очень лица

Глава 33 Неотложные следственные действия в отдельно взятом таборе

Глава 34 Привет из могилы

Глава 35 Когда взрываются мозги