Товарищ «Чума»#2

Пролог

1942 г.

Третий рейх

Берлин

Поздний августовский вечер, постепенно преходящий в ночь, радовал жителей немецкой столицы опустившейся на город прохладой. После непереносимой дневной духоты, вот уже который день мучающей берлинцев, свежий ночной ветер, залетающий в открытые окна, позволял вдохнуть долгожданную прохладу полной грудью и спокойно заснуть. За последние месяцы ночных авианалетов на столицу Германии практически не было.

Но не все в столице спали в этот полуночный час. Субтильный и очкастый мужчина, расположившийся за антикварным дубовым столом, в удобном кресле роскошного кабинета расположенного в одном из зданий Берлинского университета, и не думал уходить домой. Он до рези в глазах вчитывался в какие-то, вероятно, очень важные бумаги и напряженно морщил лоб.

Стоило признать, что этот человек не являлся хозяином кабинета, всецело принадлежащего действующему профессору истории и философии оберштурмбаннфюреру[1] СС Рудольфу Левину, возглавляющего один из самых секретных отделов РСХА[2] — Зондеркоманду «Н»[3] (буква нем. алфавита «Ха»), так же входящего в очень разветвленную структуру «Аненербе»[4].

Сейчас хозяин кабинета неспешно курил у открытого окна, время от времени бросая беглые взгляды на «гостя», занявшего за столом его законное место. Но с оккупировавшим его мягкое кресле «ночным посетителем» лучше было вообще не спорить и не пререкаться. А о том, чтобы вытурить его из собственной вотчины и отправиться спать, у Левина даже мыслей не возникало.

Ведь этому очкастому человечку с улыбчивой физиономией «доброго всепрощающего дядюшки», на сегодняшний день принадлежал весь научный потенциал «Аненербе», включающий в себя не только Берлинский университет, но и порядка пятидесяти научно-исследовательских подразделений, разбросанных по всей Германии.

Да что там «Наследие Предков», в котором он занимал пост президента, рейхсфюреру[5] СС Генриху Луитпольду Гиммлеру, а именно он в этот поздний час просаживал в кабинете и без того слабое зрение, на правах одного из самых высокопоставленных руководителей Третьего Рейха, принадлежала не только Великая Германия, но уже, практически, и вся Европа.

А еще через небольшой промежуток времени, после короткой и победоносной войны, будет принадлежать и дикая Русландия с её необъятными просторами, а после — и весь земной шар будет лежать у ног гордых арийцев! А то, что победоносная машина рейха немного забуксовала на подступах к Москве — лишь досадная мелочь и мелкая неприятность. Нужно лишь еще немного напрячься — и всё вновь пойдет как по маслу.

И рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер в этом ни капли не сомневался. Уже от железной поступи вермахта содрогнулась вся Европа, униженно рухнув к пыльным маршевым сапогам немецкого солдата. К настоящему моменту Германия оккупировала Польшу, Данию, Норвегию, Бельгию, Нидерланды, Люксембург, Францию, Югославию и Грецию.

Все еще сопротивлялась Великобритания, которая была защищена от наземных атак Ла-Маншем и обладала сильным военно-морским флотом. Но и ей недолго осталось — после победы над русскими увальнями, островным обезьянам явно не поздоровится!

А победное шествие германской военной машины по необустроенным землям русских Иванов, сметающей любое сопротивление на своем пути, уже не за горами. В мае безуспешно для советских войск закончилось Харьковское сражение, войска вермахта заняли Керченский полуостров, а в июне была окружена и потерпела поражение Волховская группа войск Ленинградского фронта, а в июле советские войска оставили Севастополь.

Хотя, стоило признать, что неистовая дикость русских Иванов, по сравнению с изнеженными войсками просвещенной Европы делала их серьезным противником, с которым, несомненно, стоило считаться. Но это ни в коей мере не повлияет на победоносное шествие арийской расы по всему миру. Ведь они, немцы, высшие существа!

А рейх простоит не тысячу лет, как это уже предрек Фюрер — он будет стоять вечно! И все те, кто сейчас стоит у его истоков — тоже будут жить вечно, как легендарные Боги из так любимых Гиммлером нордических саг о допотопных временах! Да они сами и станут Богами этого Нового Мира, который непременно завоюют силой своего непобедимого германского духа, ну, и воинского умения, конечно!

И пусть, это пока еще только мечты, но Генрих в них верил. Верил истово, до почечных колик и зубовного скрежета! Ведь недаром же над этой проблемой в многочисленных научно-исследовательских институтах «Аненербе» работают сотни и тысячи светлых голов.

И не только ученые — предсказатели, эзотерики, знахари, шаманы, жрецы древних богов, покровительствующих на заре времен германской расе, которых Гиммлер желал возродить к жизни всеми фибрами своей черной души. И сколько для этого умрет под ножами вивисекторов неразвитых унтерменшей, его не волновало ни в коей мере. Сотня, тысяча, десятки тысяч, миллионы? Не важно! Важен лишь результат, которого он обязательно достигнет!

Гиммлер оторвался от бумаг, снял очки и потер уставшие глаза. Несмотря на многолетнюю привычку, работа с бумагами до поздней ночи его чудовищно утомляла. А он уже далеко не молод — в позапрошлом году отпраздновал сорокалетний юбилей. Но перед его глазами всегда стоял образ Фюрера, на которого старался равняться Генрих, и который два года как уже разменял полувековой юбилей, но до сих пор вкалывал безо всяких скидок на возраст — просто как проклятый!

Положив очки на стол, Генрих глубоко вздохнул — сквозь распахнутое окно в кабинет проникали умопомрачительные запахи созревшей листвы и постепенно увядающих деревьев. Постепенно, неумолимо, но временами уже отчетливо чувствовалось приближение осени.

День, выдавшийся по-летнему жарким, уступил место благословенной вечерней прохладе, поэтому и дышалось в этот час так упоительно и легко. С окончанием рабочего процесса университет погрузился в тишину, и рейхсфюрер, закрыв глаза и откинувшись на спинку кресла, несколько минут наслаждался окружающим его безмолвием и безмятежностью, стараясь как можно основательнее разгрузить мозг.

Однако, его мысли нет-нет, да и соскакивали на размышления о предоставленном профессором Левином отчете, в содержание которого было просто невозможно поверить. Но Генрих давно был знаком с Рудольфом и всецело доверял его мнению по некоторым щекотливым (с точки зрения классической науки) вопросам. К тому же, его Зондеркоманда «Н» изначально создавалась именно с этой целью — поиском доказательств реального существования ведьм.

Так уж сложилось, что еще с молодости Гиммлер считал, что женщина-основательница его рода была колдуньей, которую сожгли на костре. А процессы ведьм, очень серьезно затронувшие в Средние века Германию, называл не иначе как геноцидом немецкого народа.

Кстати, в этом он оказался недалек от истины: действительно, генофонду многих европейских стран, в том числе и Германии, инквизиция нанесла непоправимый урон. Между тем, один из близких к Гиммлеру нацистов Рейнхард Гейдрих[6] даже поручил своим подчиненным тайно проверить версию происхождения рода Гиммлера. И рейхсфюреру, действительно, вскоре доложили, что его прапрабабка — Маргарета Химблер была сожжена на костре 4 апреля 1629 года.

Используя возможности своего высокого положения в рейхе Гиммлер со своими подчиненными сумел конфисковать в Европе, Индии и Южной Америке тысячи дел обвиненных в колдовстве людей. Собранная им картотека насчитывала 33 846 листов.

И сейчас Гиммлер искренне хотел возродить древние оккультные знания немецкой нации, и именно описание эзотерических практик и верований древних германцев он искал в этих делах и архивах. И именно для этой цели в Главном управлении государственной безопасности было создано 7- е управление под названием «Зондеркоманда 'Н», сотрудники которого занимались сбором оккультных знаний, в том числе дел о ведьмах и колдунах по всему миру.

Пока Генрих Гиммлер разбирал обстоятельную докладную записку, полученную от одного из молодых, но перспективных сотрудников отдела — Вольфганга Хубертуса, сам профессор продолжал нервно курить у распахнутого настежь окна. Личного секретаря он отпустил еще перед самым посещением рейхсфюрером СС его кабинета в Берлинском университете. От того, каким будет вердикт одного из высших руководителей Третьего Рейха, во многом зависела дальнейшая судьба самого Левина. Если сам Генрих Гиммлер признает предложение Рудольфа достойным дальнейшей разработки, на оберштурмбаннфюрера просыплется настоящий «золотой дождь».

А это означало, что в исследованиях можно будет и дальше себя ничем не ограничивать — бесперебойное финансирование и снабжение всем необходимым, начиная от специалистов, и заканчивая необходимыми редкими материалами, будет обеспечено на высшем уровне.

А еще — гарантированное уважение и признание в германском научном сообществе, которое до сих пор не принимало всерьез некоторые поистине революционные открытия профессора Рудольфа Левина. Ну, ничего, он еще покажет, как говорят русские, Кузькинью мутер, всем этим чванливым засранцам, игнорирующим его несомненную гениальность!

— Скажи мне, Руди, ты действительно считаешь, что всё изложенное — не досужие домыслы твоего молодого протеже? — наконец произнес рейхсфюрер, обратившись к оберштумбаннфюреру СС по-дружески неофициально. И это был очень хороший знак.

Гиммлер вновь надел очки и еще раз бегло пробежался глазами по документу, и изумленно покачал головой:

— Надо же было так завернуть: русская ведьма на службе у красных комиссаров!

Левин уже давно работал с главой СС и уже успел изучить его поведение и реакцию на разного рода информацию. И сейчас его шеф, выглядевший немного взволнованным, явно заинтересовался. Его глаза, увеличенные линзами круглых очков, загорелись тем маниакальным блеском, который всегда пугал несведущих профанов. Но Левин точно знал, что на этот раз выдал Гиммлеру ту информацию, которой рейхсфюрер страстно желал обладать.

— Так точно, майн рейсфюрер… — затушив окурок, вытянулся в струнку оберштурмбаннфюрер.

— Оставь официоз Руди, мы не в строю, — вяло отмахнулся от него Гиммлер. — А «в домашней» обстановке в СС все камрады, не так ли?

— Так точно, герр рейх… — по привычке оттарабанил Левин, но быстро поправился, перейдя на неофициальный тон. — Так и есть, Генрих.

— Присаживайся, — указал на один из стульев Гиммлер, — будем разбираться, что же нам со всем этим делать? Откуда поступили сведения? — спросил рейхсфюрер. — По официальным каналам сообщалось, что в этой как её… — Он заглянул в доклад.

— Тарасоффке, — подсказал шефу Левин.

— Да, Тарасоффке, — Генрих кивнул, — произошла всего лишь массовая эпидемия дизентерии…

— Простите меня, Генрих, — ядовито усмехнулся профессор, — но это утверждение ложно. Просто кто-то пытается прикрыть свою задницу, не желая докладывать наверх об истинной причине гибели двух рот наших доблестных солдат!

— И почему же, Руди? — Гиммлер сделал вид, что искренне удивился подобному заявлению.

— Вы же знаете, как относятся к моему отделу в «серьёзных» научных кругах, — поморщился Левин. — Он считают, что изучение оккультных дисциплин — сплошное баловство, не стоящее и выеденного яйца! — Рудольф целенаправленно пытался вывести из себя всесильного рейхсфюрера СС, волокущего практически в одиночку всю «мистическую составляющую» Третьего рейха. И нагнетание обстановки пока неплохо удавалось профессору — Гиммлер начал злиться, постепенно заводясь.

— Значит, ты утверждаешь, что некто намеренно искажает факты?

— Да! — с жаром воскликнул Левин. — Посудите сами: за очень короткое время погибает две роты наших солдат, охраняющих большой железнодорожный узел на очень важном направлении. Причем погибает не в бою, а, простите мне резкое высказывание, мой рейхсфюрер, просто обосравшись до смерти кровавым поносом!

— Я читал официальную докладную карантинной службы, — произнес Гиммлер, — специалисты утверждают, что это какая-то особо тяжелая форма дизентерии.

— Дизентерия которая убила пару сотен наших солдат за несколько часов? Я глубоко сомневаюсь, что такая форма болезни вообще существует! К тому же, по моим сведениям, в телах умерших не найдено никаких возбудителей дизентерии. Присутствует лишь обычный набор микрофлоры желудка и кишечника… Никаких болезнетворный микробов в них нет! Как нет и никаких видимых отравляющих веществ! Никаких химических веществ и ядов не обнаружено! — Левин распалялся всё больше и больше.

— Вы уверены? А как же тогда быть с медицинским заключением? — Прищурился Генрих.

— Заключение — фальшивка! От первой и до последней буквы! У меня хорошие осведомители в карантинной службе, — поделился секретом оберштурмбаннфюрер. — Им нечего было написать, вот и прикрылись «тяжелой формой несуществующей дизентерии», да еще и жопы своему начальству прикрыли. И если бы не случайность, произошедшая с унтерштурмфюрером[7] Хубертусом, а точнее с его другом — обер-лейтенантом Хельмутом Штольцем…

— Это не тот ли обер-лейтенант, что остался в живых? — спросил Гиммлер, которому озвученная Левином фамилия показалась знакомой.

— У вас отличная память, Генрих! — Лизнул жопу начальству оберштурмбаннфюрер. — Это он. Ему повезло — в ночь трагедии он отсутствовал в части, направившись по приказу командира роты в штаб округа. Там слишком тянули с отправкой в Тарасоффку основных сил ягдкоманды…

— Да-да, я это тоже читал в основной версии произошедшего, — согласно кивнул рейхсфюрер. — Проклятые партизаны!

— Так вот… — Левин поднялся на ноги, подошел к большому несгораемому сейфу и, погремев ключами, распахнул толстую дверь. — Штольц обнаружил это в непосредственной близости от расположения штаба гарнизона…

На стол перед рейхсфюрером легла деревянная коробка, похожая на те, в которых хранят дорогие сигары. Профессор откинул крышку, демонстрируя Гиммлеру её содержимое. На подложке из белоснежной ваты в коробке лежала сморщенная сухая человеческая рука с обугленными кончиками пальцев. Запах прогорклого горелого жира мгновенно заполнил кабинет профессора.

— Простите, Генрих, но от запаха избавиться так и не удалось… — виновато произнес Рудольф.

— Ерунда! — возбужденно произнес рейхсфюрер, пожирая глазами содержимое коробки. — Если я правильно понимаю, это настоящая «Рука славы»?

— Причём, еще недавно работающая! — Расплылся в довольной улыбке профессор. — Значит, трагедия в Тарасоффке никакая не дизентерия! Это самое натуральное проклятие! Диверсия русской ведьмы против наших доблестных солдат!

[1] Оберштурмбаннфюрер (нем. Obersturmbannführer, cок. Ostubaf) — звание в СС и СА; соответствовало званию оберст-лейтенанта (подполковник) в Вермахте.

[2] Гла́вное управле́ние импе́рской безопа́сности (нем. Reichssicherheitshauptamt, сокр. RSHA, РСХА) — руководящий орган политической разведки и полиции безопасности нацистской Германии, входил в состав СС.

[3] При Главном управлении государственной безопасности (РСХА) было создано 7- е управление под названием «Зондеркоманда Н», сотрудники которого занимались сбором оккультных знаний, в том числе дел о ведьмах и колдунах по всему миру.

[4] «Анене́рбе» (нем. Ahnenerbe — «Наследие предков»), полное название — «Неме́цкое о́бщество по изуче́нию дре́вней герма́нской исто́рии и насле́дия пре́дков», — организация, существовавшая в 1935—1945 годах, созданная для изучения традиций, истории и наследия нордической расы с целью оккультно-идеологического обеспечения государственного аппарата нацистской Германии.

[5] Рейхсфюрер СС (нем. Reichsführer SS, «имперский вождь охранных отрядов») — первоначально до 20 июля 1934 года специальная должность, а затем и высшее звание в СС. «Рейхсфюрер СС» был одновременно должностью и званием, соответствовавшим генерал-фельдмаршалу в немецкой армии (вермахте).

[6] Ре́йнхард Три́стан О́йген Ге́йдрих — государственный и политический деятель нацистской Германии, начальник Главного управления имперской безопасности (1939—1942), заместитель (исполняющий обязанности) имперского протектора Богемии и Моравии (1941—1942). Обергруппенфюрер СС и генерал полиции (с 1941). Президент Интерпола (1940—1942).

Один из организаторов «окончательного решения еврейского вопроса», координатор действий против внутренних врагов нацистской Германии. Умер от ран 04.06.1942 г. в результате покушения на его жизнь в ходе диверсионной операции «Антропоид» Национального комитета освобождения Чехословакии (Чехословацкого правительства в изгнании) и британской спецслужбы «Управление специальных операций».

[7] Унтерштурмфюрер (нем. Untersturmführer, cок. Ustuf) — звание в СС, соответствовало званию лейтенанта в вермахте.

Глава 1

Моё «тонкое» тело трещало «по швам»! Вливающийся в него мощный поток силы от многочисленных отражений колдовской печати, едва не разрывал меня на части. Попытки его притормозить, ни к чему не привели — сила продолжала вливаться в меня полноводной рекой.

— Вот… же… сука… такая… — сдавленно выругался я.

Что с этим делать, и как быть, ответа у меня не было. И, если я сейчас что-нибудь не предприму — меня натурально разорвет на тысячу маленьких частей! Но, как обычно, в такой момент в голову ничего не приходило.

— Уф-ф-ф… — Что-то зашипело где-то за печкой, словно громко сдувалась пробитая гвоздем покрышка автомобиля. — Ф-ф-фкус-с-сно ему небос-с-с… — донесся до меня тонкий скрипучий голос. — А мне голодно… даф-ф-фно голодно… Поделис-с-с ф-ф-фкус-с-снятиной, ф-ф-федьмак… Отс-с-слуш-шу…

— А ты кто? — С трудом отрывая голову от подушки, бросил я взгляд в сторону печи, возле которой заметил какой-то мутный и полупрозрачный силуэт, карикатурно повторяющий очертания человека. — И нахрена ты мне сдался? — Стараясь держать невозмутимый покер-фейс (хотя мне становилось хреновей и хреновей), «сурово» вопросил я это неведомое существо. — Я по вторникам милостыню не подаю!

— А с-с-сегодня не ф-ф-фторник, ф-ф-федьмак, — парировало неизвестное мне создание. — Ну, дай! Дай х-х-хоть немнох-х-ха! С-с-соф-ф-фсем ис-с-сголодалос-с-ся я… Ну, с-с-сто тебе с-с-стоит? А? Клятф-ф-фу ф-ф-ферности, принес-с-су, х-х-хозяин…

Хозяин, значит? Поскольку меня уже совсем разрывало, а терпеть было невмочь, я брякнул наобум, припомнив какую-то хрень из читанной когда-то давно фэнтезятины:

— Давай клятву! Абсолютной верности! Служить сто лет будешь! И смотри у меня!

— С-слуш-ш-шаюс-с-с, х-х-хозяин! — с нескрываемой радостью проскрипело призрачное существо.

А я подумал, уж не прогадал ли, запросив «всего-то сто лет»? Ведь эта «тварь запечная» явно не одно десятилетие впроголодь просидела, а может и не один век. Так чего ему сотни лет отработки страшиться?

Неожиданно от призрачного собеседника в мою сторону «выстрелила» какая-то слабосветящаяся «энергетическая нить». Как она в реальности называется, я, конечно, не знал, но в моей голове сложилась именно такая ассоциация. Стремительно преодолев небольшое расстояние, она оплела меня вокруг запястья, и мы с незнакомцем оказались словно бы связанные одной цепью.

К своему удивлению, я осознал, что вот эти вот светящиеся «узы», на самом деле и есть ничто иное, как та самая запрошенная мной магическая клятва абсолютной верности, которую мне на полном серьезе принесло это полупрозрачное уродливое существо, имени которого я так и не узнал.

Оно обязалось служить мне верой и правдой ровно сто лет. Принимая на себя обязательства выполнять любые мои «прихоти, желания и капризы». Оно, в буквальном смысле этого слова, добровольно отдавало себя мне в рабство, не имея возможности нанести мне никакого урона или вреда. Ни физически, ни даже мысленно! Поскольку за этим последует немедленная и жестокая расплата.

По сути, дав согласие, я заполучу себе максимально верного слугу, который будет мне предан, чтобы ни случилось. А через этот срок, если «контракт» не будет продлен по желанию сторон, «вассал» будет отпущен на все четыре стороны…

Не знаю, каким способом передалась мне эта информация, но теперь я знал все нюансы клятвы. Как будто владел этими знаниями всю жизнь. Надо будет порыскать в записках основателя. Может быть там есть что-нибудь на этот счет. Я был бы не против научиться получать и передавать знания таким способом. Это же сколько времени сэкономить можно.

— Доф-ф-фолен, ф-ф-федьмак? Ты теперь мой х-х-хос-с-сяин! Накорми с-с-сфоего ф-ф-ферного с-с-слу-хуууу! — Едва не завыло от голода это существо. — Ш-ш-шрать х-х-хочууууу! Дай! Быс-с-стрей! Ш-ш-шрать!

Да уж, достался мне помощничек! Если бы не эта клятва абсолютной верности, связываться с таким было бы чревато.

— Решение еще не принято… — Я сделал вид, что раздумываю, хотя мне нужно было срочно действовать. — Сомневаюсь, что ты будешь для меня полезен.

Что там у меня «внутри» рвалось от непрерывно поглощаемого потока силы, я не знал. Но, вот-вот, должно было произойти нечто нехорошее. Поэтому «давление» на мою внутреннюю систему нужно было срочно сбросить. Но и показать этой твари, что она сейчас мне важнее, чем я ей, тоже было нельзя. Вот поэтому я и тянул время, сдерживаясь из последних сил.

— Не с-с-сомневайся, х-х-хос-с-сяин! Пригош-ш-шусь!

— Хорошо… — нехотя произнес я. — Уговорил красноречивый… — Я все еще медлил, не зная, как перенаправить этому существу поток вливающихся в меня сил. — Твоя клятва принята!

Едва только я это произнес, связующая нас энергетическая связка вспыхнула нестерпимо ярко, на мгновение меня ослепив. И я почувствовал, что теперь мы с этой нежитью связаны нерушимой связью, разорвать которую сможет только моя смерть или её полное развоплощение. И разрушится клятва только спустя век.

Сдерживаться я уже не мог, поэтому, не придумав ничего лучшего, я направил поток проклятой силы через связующую магическую нить. И, к моей несказанной радости, поток легко заструился по выстроенному клятвой каналу.

— Ш-ш-шрат… — проскрипело напоследок существо, и заткнулось, ошеломленное количеством «дармовой» силы, просто в ней захлебнувшись.

Я изумленно наблюдал, как невероятное количество энергии исчезает буквально на глазах, уходя, словно в бездонную бочку. А нечисть лишь сладко похрюкивала, пожирая силу перенаправленную мною силу буквально в три горла. Куда в нее столько умещалось, я понять так и не смог. Видимо, она действительно долго голодала. А буквально через пару минут поток стал иссякать, пока не прекратился совсем.

— Немного, еш-ш-шо с-с-соф-ф-фсем ш-ш-шуть-шуть, х-х-хос-с-с-сяин! — взмолилось существо. — И я смогу ос-с-с-сф-ф-фободитьс-с-ся от мерс-с-ской удаф-ф-фки волхф-ф-фов!

Оно сказало волхвов? Или я ослышался? Тогда эта тварь куда древнее, чем я думал. И еще, оказывается, не совсем свободно, чтобы это ни значило. Вот же хитрожопая сволочь! С такой нужно держать ухо востро! Ну, ничего, за сотню-то лет перевоспитаю! Я в школе и не с такими трудными ребятами справлялся. И с ним справлюсь! К тому же, с такой-то клятвой! Да и силёнки лишние стравить тоже не помешает, а то чувствую я себя как-то не очень комфортно.

В это раз я травил силу по связующему каналу осторожно, с толком и расстановкой. Пока не разузнаю побольше информации про моего неожиданного «вассала», таким количеством силы его баловать больше не собираюсь. Может так статься, что еще с ним и наплакаться успею.

Однако сиюминутную пользу я от нашего нечаянного знакомства уже поимел. Меня не разорвало на тысячи маленьких ведьмаков. А это уже что-то! Так что, как говорится, будем посмотреть, может и сгодится куда мой «запечный слуга». Вот дожил, уже и собственного слугу заимел. Главное, разобраться какие в него заложены функции, и где у него кнопка. Хотя, одновременно кнопка и удавка у него уже имеется — это его клятва абсолютной верности.

Неожиданно призрачное «тело» нежити начало наливаться красками, приобретать объём и вещественность. На моих глазах из прозрачного тумана соткался костлявый мужичонка, облаченный в какие-то невообразимые обноски, сквозь дыры в которых торчали выпирающие ребра.

Был он весь какой-то скособоченный, изломанный, перекошенный, да еще в придачу и горбатый. Словно в раннем детстве он попал в мощную камнедробилку, а после этого все так и срослось. Худющие руки с большими ладонями, крепкими пальцами и длинными черными ногтями, больше похожими на когти, едва ли не доставали до самого пола.

На непропорционально большой (по отношению к телу) и угловатой голове сверкал изумрудной зеленцой злобный и глубоко посаженный глаз. Один. Левый. А вот другого глаза словно бы никогда и не было. То ли врожденный дефект, то ли… Хрен его знает, что это может быть?

А вот что находилось под длинным, словно у Буратино, носом я прекрасно рассмотрел — настоящая огромная пасть, полная мелких и острых треугольных зубов, которым позавидовали бы и пираньи. И если он этот уникальный хлебальничек во всю ширь откроет, то легко может не только «медку хлебнуть», а даже мне голову откусить.

В общем, вид мой слуга имел весьма страшный и неприглядный. Таким только детишек ночью пугать. Настоящий бабай! Проявившись полностью, уродец резко дернулся к печи и, стремительно ввинтился в её побеленный бок, мгновенно утратив материальность.

Двигался он резко, угловато и непредсказуемо. Если кому-нибудь придётся столкнуться с ним в открытом противостоянии, то я не завидую этому несчастному. Но мне самому опасаться было нечего — абсолютная клятва верности крепко удерживала это чудовище за яйца (или, чего там у него вместо них?) от нападения на своего хозяина. Это я точно знал. Никакого вреда вольно или невольно он мне причинить не сможет!

В печке что-то громко хрупнуло, и она покрылась множеством разбегающихся во все стороны трещин. А через мгновения она оглушительно «рванула», превратившись в груду битых кирпичей. Последней точкой в разрушении печки стала с грохотом рухнувшая сверху печная труба.

Хату мгновенно заволокло пылью, в которой вновь проявился довольный донельзя уродец, сжимающий в руке какой-то обломок дикого камня, с выбитыми на нём кривыми знаками или рунами. От камня явно попахивало какой-то мощной волшбой, но уже основательно выдохшейся, разобраться в которой мне было пока не по силам.

— Ф-фот он, камень залош-шный, што с-столько ф-фремени удаф-фкой с-служил! — На меня прямо-таки плеснуло немеряной злобой существа к этому артефакту.

После чего уродец хватанул камень своими замечательными зубами, в мговение ока превратив его в натуральную «труху». Да, попадаться этому товарищу на зубок я никому не советую! Кстати, а шипеть и заикаться он стал куда как меньше.

Входная дверь неожиданно распахнулась и в избу ввалилась Глафира Митрофановна «под ручку» с дедом Маркеем, и еще пара неизвестных мне партизан, видимо привлеченные шумом разрушенной печи.

— Что здесь происх… — Хотела произнести мамашка, но мой новый приятель повел рукой, и женщина неожиданно споткнулась на ровном месте.

Не удержавшись в вертикально положении, она рухнула под ноги бегущим следом мужикам. Которые, запнувшись уже об неё, повалились сверху, устроив на входе в избу настоящую кучу-малу.

Послышалась ругань, маты — партизаны себя особо не сдерживали, костерили Митрофановну на чем свет стоит. Да и она от них не отставала, выдавая подчас такие сложносочиненные конструкции, от которых даже у меня уши в трубочку сворачивались.

— Куды руки запустил, гад! — бушевала мамаша, расталкивая навалившихся мужиков. — У Маньки своей будешь сиськи щупать, а мои не замай! Или не дает?

— Ух, Глашка, — со смехом ответил один из мужиков, который под шумок и дал волю рукам, — а сиськи у тебя действительно высший класс! Хоть и небольшие, но крепкие и упругие, словно у молодухи! Я словно лет двадцать скинул! Вот ей-ей, не вру! Выходи за меня, Глафира…

Я бросил взгляд на моего ручного зубастика — тот откровенно наслаждался замечательным видом устроенной им же «комедии». И кроме этого я заметил, что он явно упивается негативными эмоциями людей, их болью и злобой, от которых становится сильнее. Ненамного, совсем на чуть-чуть, но он явно черпает из них силу.

Незаметно мотнув головой, и скорчив недовольную физиономию, я дал понять освобожденной нечисти, что сейчас его проделки абсолютно ник месту. Тот выставил вперед свои огромные ладони и кивнул большой и уродливой головой — не буду, мол, больше. Едва он это проделал, люди сразу начали подниматься на ноги. Ведь на самом деле они не были такими неуклюжими, как могло показаться со стороны. Это все были проделки моего новоявленного слуги.

— Хватит уже зубы скалить, ироды косолапые! — Дед Маркей, наконец-то, сумел подняться на ноги. — Все бока отдавили! Слышь, малой, ты как? Жив, аль нет?

— Жив, дед Маркей! — отозвался я, покашливая от витающей в воздухе пыли. Горло драло неимоверно.

— А что ж опять с тобой приключалось-то? — подойдя к развалинам печи, поинтересовался старик. — Ты как печь умудрился развалить?

Что примечательно, моего «Джанго освобожденного» дед Маркей не видел в упор, хоть и находился от него на расстоянии вытянутой руки. Да его вообще никто не видел, и это было просто замечательно. С такими возможностями я его прямо по профилю эксплуатировать буду — вносить разногласия и сумятицу в стан врага. Такие фокусы для настоящего диверсанта дорогого стоит.

— Да ничего со мной не приключалось, — пожав плечами, ответил я. После того, как я стравил излишки сил моему одноглазому головастику, мне так основательно получшело. — Лежал, никого не трогал, примус починял. А она возьми и развались!

— Чего починял? — У деда Маркея едва глаз не выпал от услышанного. — Какой примус? Ты же, паря, только что на ладан дышал?

Ах да, этот «прикол» здесь еще не известен. Первое издание романа Булгакова «Мастер и Маргарита», откуда я «стырил» известную цитату, должно произойти только в 1966-ом году. Писатель работал над книгой до самой своей смерти в 1940-ом году, но, так и не завершил. Редактирование и сведение воедино черновых записей осуществляла после смерти мужа вдова писателя — Елена Булгакова. И именно её стараниями этот роман увидел свет в том виде, в каком мы знаем его сейчас… Вернее, будем знать в будущем.

— Да шутка это, дед Маркей! — смеясь и кашляя одновременно, ответил я старику. — Ты чего это, шуток не понимаешь?

— А, раз веселиться начал, теперь точно не помрешь! — обрадованно произнес старик. — Так сама, что ль, печка рассыпалась? Как-то не похоже… — с сомнением произнес он, разглядывая груду кирпичных обломков.

— А ну подвинься, старый! — Пока все присутствующие мужики пялились на развалины печи, мамашка занялась делом — распахнула в избе все окна, чтобы хоть немного проветрить запыленное помещение. — А то совсем дышать нечем! — произнесла она, распахнув последнее окно.

Ворвавшийся в избу свежий утренний ветер, мгновенно устроил настоящий сквозняк, быстро выдув кирпичную взвесь из дома. Дышать сразу стало легче.

— Такое ощущение, что в топке мина взорвалась, — никак не мог успокоиться старик, обходя по кругу груду обломков, — аль граната… Слышал же, как бумкнуло?

— Слышать-то слышал, но взрывчатым веществом не пахнет совсем, — возразил я.

— Однакож от печки остались рожки да ножки! — не унимался старик. — Не могла она взять, и вот так просто развалиться! — продолжал доказывать свои правоту дед Маркей.

— Ну, и чего пристал к парню? — накинулась на него мамашка. — И вообще, хватит уже зенки пялить! Выметайтесь отседова! Товарищу Чуме покой нужен! — разошлась она, выталкивая взашей мужиков на улицу. — И ты, старый тоже, давай, пошевеливайся!

Хитрый дедок пытался возмущаться, но никакого эффекта на Глафиру это не произвело. И, честно говоря, я был ей за это благодарен. Очень уж мне хотелось побыстрее заняться «допросом» освобожденной нечисти. Кто он? Что он? Чего умеет? И как он вообще здесь оказался?

Наконец, я остался с Глафирой наедине, и она, наскоро меня осмотрев, произнесла:

— Полежи немного, Рома, я пока новое место присмотрю… Нельзя тебе в такой пыли и разрухе находится!

Рома? Надо же, как после совершенной диверсии и последующего ранения мой рейтинг в глазах «будущей тёщеньки» вырос. Или боится, что вместе с моей смертью дар семейный куда-нибудь еще сквозанёт, что и не найти. Но пока меня такое отношение полностью устраивает. Нам еще с ней работать и работать, ведь я хочу за максимально короткое время стать могучим колдуном.

— Хорошо, Глафира Митрофановна! — Кивнул я в ответ, зарывая глаза и изображая накатившую слабость.

Хотя чувствовал я себя к этому времени вполне сносно. Но мне необходимо было хоть на чуть-чуть остаться в полном одиночестве.

— Я быстро! — произнесла мамаша, выбегая из избы и закрывая за собой дверь.

— Эй, шутник! — открыв глаза, позвал я «головастика», котрый к этому времени успел куда-то испариться.

— Я с-сдес-с, х-хос-сяин! — Тут же материализовался возле моей кровати уродливый одноглазый мужичонка. — Ш-што прикаш-шешь?

— Познакомиться для начала нужно, — произнес я, подтянув подушку повыше. — Надо же знать, кого пригрел на своей груди. — Так кто ты, дядя? И откуда такой прыткий нарисовался?

— Так это, Лих-хорук я, — произнес зубастик, растянув рот в жуткой улыбке едва ли не до самых ушей. — С-с-слыдни[1] мы…

[1] Злы́дни — в мифологии украинцев и белорусов демонические существа, духи, враждебные человеку, его недоля, беда. Они невидимы, и обитают в доме или сидят на плечах человека. Серьёзного значения в народных верованиях злыдни не имели. Иногда считаются синонимом родственных персонажей: Доля, Недоля, Горе-Злосчастье, Лихо, Беда и других.

Глава 2

На новое место Глафира Митрофановна меня таки не перетащила. Наоборот, выпросив у командира отряда подводу с лошадью, отвезла меня обратно к себе — в Гнилую балку. И, как не упрашивал её товарищ Суровый вместе с политруком и дедом Маркеем, скрыться вместе с партизанами в лесу, на месте дислокации отряда, она твердо стояла на своём.

Доводы о том, что вернувшие в Тарасовку фрицы не пощадят ни её, ни нас с Акулинкой, Глафира с полной уверенностью разбивала заявлением, что у неё на выселках есть такое потайное убежище, которое ни одна падла оккупантская даже с собаками обнаружить не сумеет. Я-то был в курсе, что она права. И пока не развеется старая волшба, потайное укрытие с алхимической лабораторией хрен кто отыщет.

В конце концов, отцы-командиры уступили её напористости, рассудив, что иметь глаза и уши во временно освобожденной Тарасовке совсем не повредит. Да и особо связываться со своенравной дочкой колдуньи, слава о которой гремела на всю округу, они тоже не хотели. Хоть и являлись настоящими коммунистами-атеистами.

Причем, я это отчетливо видел по изменению цветов ауры во время разговора. Я постепенно приноравливался и приспосабливался к своей особенности, превращая её в этакий полиграф — детектор лжи. И временами у меня отлично получалось.

Конечно, мне бы очень пригодилась способность по-настоящему читать мысли людей. Проворачивала же такой фокус со мной старая колдунья. Но, пока мой номер шестой — у ворот постой. Не пробудились еще у меня метальные способности. Но я надеялся, что это уже не за горами.

Пока я пребывал в отрубе, партизаны взяли Тарасовку без шума и пыли. Практически без стрельбы, сопротивляться в деревне, по сути, было уже некому. Моё проклятие оказалось куда сильнее, чем ожидали мы с мамашей. Моя «дрисня» оказалась намного действеннее, чем это происходило «у обычных» ведьм. Всего лишь час-другой, и оккупанты, откушавшие пищи, зараженной проклятым мною поваром, либо «поручкавшись» с ним, отправлялись прямым рейсом в ад. Без какого-нибудь варианта на реабилитацию. То-то меня так плющило, аж до потери сознания!

За утро, благодаря целой кучи фрицев, отошедших в мир иной в жутких мучениях, мой ранг ведуна ощутимо подрос. До третьего чина, правда, дотянуть не сумел, но второй взял с ходу, даже этого не заметив.

Партизаны же в освобожденной от фрицев деревне развили бурную деятельность — уничтожили на корню всю логистическую инфраструктуру. Разобрали железнодорожные пути, подорвали подвижной состав, разрушили здание вокзала и подсобные сооружения и не оставили камня на камне от железнодорожного моста.

Починить всё это за короткий срок не представлялось возможным. Да и со временем для восстановления всей инфраструктуры нужно было задействовать такие глобальные силы, что немцы поневоле задумаются: а стоит ли овчинка выделки? Либо проще задействовать какие-то иные пути сообщения.

Пока партизаны занимались вынужденным вандализмом, жители деревни спешно собирали манатки и разбегались кто куда: по близкой и дальней родне, в другие деревни, расположенные как можно дальше от Тарасовки. Львиная доля мужиков с железки, не мобилизованных, и не успевших свалить до нашествия оккупантов, влились в ряды партизан.

Поэтому к обеду Тарасовка практически обезлюдела. Мы тепло распрощались с партизанами, особенно с дедом Маркеем, товарищем Суровым и его правой рукой — товарищем политруком. Они оказались отличными мужиками и отчаянными борцами за свободу и независимость нашей Родины. Честь им и хвала! Ведь именно благодаря таким несгибаемым людям и была выкована наша Победа.

Они ушли, а мы — остались. Вот уже вторые сутки я валялся на своём прежнем месте в горнице, Глафира Митрофановна ковырялась в потайном убежище, чтобы хоть немного подготовить его к длительному комфортному проживанию. Две ночи, проведенные в лаборатории, мы жутко мерзли, но терпели, понимая, что немцы, рано или поздно, обязательно прочешут окрестности в поисках свидетелей произошедшего. А попадаться к ним в лапы нам не стоило.

Поэтому мамашка старалась всеми способами прогреть убежище, а Акулинка всё это время дежурила на чердаке, чтобы не пропустить появление фашистов в нашей Ведьминой балке. Она и не знала, что мой ручной злыдень, бегает вокруг выселок на куда большем расстоянии, чем она сможет рассмотреть с крыши. Но сообщать обю этом я не спешил — пусть делом будет занята.

Моё состояние всё еще оставляло желать лучшего — сказались два ранения, и получение менее, чем за одни сутки сразу двух вед. По словам Глафиры Митрофановны, такой рост — это вообще нечто невообразимое! Я реально мог в любой момент откинуть копыта от передозировки собранной силы. Да и мой организм оказался абсолютно к этому не готов.

Хотя, моё хиленькое тело оказалось не готово даже к простеньким физическим нагрузкам, не говоря уже обо всём остальном. Я даже еще не успел им заняться, как оказался на «больничной» койке с пулевым ранением, большой потерей крови и, в связи с этим, в полном упадке сил, продолжающемся вот уже два дня. Я едва волочил ноги, едва-едва умудряясь дотянуть до уличного туалета. Ходить в ведро, как предлагала Глафира, я не соглашался.

Но к настоящему моменту я чувствовал, как изменяется не только моё физическое тело, но и аура — поглощенные отражения печатей проклятия тоже как-то на меня повлияли. Я ощущал, что стал намного сильнее в ведовском плане, вот только пока не понимал, как это оценить. Первый день моего пребывания в этом времени был просто сумасшедшим, и у меня не выдалось ни одной свободной минутки, чтобы даже открыть лету — наставления потомкам древнего колдуна, родоначальника ведьминской семейки Акулины. Ведь именно их семейный дар волею случая оказался у меня.

И вот, теперь это время появилось. В отличие от самого первого раза, когда страницы леты показались мне совершенно пустыми, теперь её листы оказались заполнены текстом, выписанным убористым витиеватым почерком. Глаз царапнули непривычные «еры» и «яти». Чтобы нормально и вдумчиво прочесть текст, нужно будет основательно постараться.

— Ш-шо ш-шитаеш-ш, х-хос-сяин? — Из стены дома неожиданно высунулась уродливая зубастая харя Лихорука, заставив меня непроизвольно вздрогнуть.

— Гребаный аппарат! — выругался я, поскольку оказался совсем неготовым к подобным «шуткам» моего «подопечного». А о его возможностях проходить сквозь стены, даже не задумывался. — Напугал, черт страшенный!

— Я не ш-шорт, х-хос-сяин, я с-слыдень, — с довольной донельзя харей, поправил он меня. Видимо, эпитет «страшный» был ему весьма по душе, хотя я и сомневаюсь, чтобы она у него когда-нибудь была.

— Больше так не делай, харя протокольная! — строго предупредил я своего подопечного. — Прокляну! Или вновь загоню под зачарованный камень на сотню лет, пока твоя клятва верности не выдохнется! — В шутку пригрозил я ему.

— Не х-хуби, х-хос-сяин! — А вот злыдень перепугался не на шутку. — Не х-хочу под камень!

Я припомнил недавний допрос, который устроил этому существу еще находясь в Тарасовке.

— Так кто ты, дядя? И откуда такой прыткий нарисовался? — спросил я его тогда.

— Так это, Лих-хорук я, — произнес зубастик, растянув рот в жуткой улыбке едва ли не до самых ушей. — С-с-слыдни мы…

— Злыдни? — переспросил я, поскольку из-за странного «дефекта речи» не совсем разбирал некоторые слова, произнесенные этим существом.

— С-с-слыдни- с-слыдни! — Тварь закивала огромной головой, посаженной на тонюсенькую шею. Я даже испугался, что его чердак сейчас нахрен оторвётся — уж слишком непропорциональными были размеры. Но ничего страшного не произошло, и башка не отвалилась. — Лих-хоруком клиш-шут! — шепеляво добавил тот, и плотоядно облизнулся.

— Злыдень Лихорук, значит? — подытожил я всё вышеперечисленное.

— Так и есть х-хос-сяин, — вновь ощерился головастик, превратив свою мезкую харю в один сплошной рот, полный острых зубов. Вот из-за них-то злыдень и шепелявил. К дантисту бы его сводить, да боюсь, что от такой картинки любой дантист тут же наложит полные штаны.

— Чёт не слыхал о таких, — расписался я в своем собственном абсолютном неведении потустороннего зоопарка.

Подробного каталога нечисти я еще не читывал. Да и существует ли он вообще? Возможно в моей «настольной библиотечке» — в ведах и летах найдется какая-нибудь информация на этот счет. Вот только я никак не могу выбрать времени, чтобы засеть за их изучение.

— Как жес-с-с, х-хос-сяин? — обиженно засопел злыдень. — О нас-с мнох-хие ф-федьмаки нас-слыш-шаны… Ф-фс-спомни! Ну? С-слыдни ше? Горе-Злосчастье, Лихо, Беда и я — Лихорук! — И он с надеждой, словно побитый пёс, заглянул мне в глаза.

— О! Лихо Одноглазое знаю… Постой, да ведь и у тебя всего один глаз…

— С-сес-стриш-шка моя, единоутробная. — Чудовище вновь расплылось в довольной улыбке, обдав меня смрадом из распахнутого рта. — Даф-фно не ф-фиделис-с-с. Уж не с-снаю, ш-шиф-фа ли?

— Вот вы значит какие, злыдни? — понятливо качнул я головой. — Людишек щимите не по-детски?

— Ну, да, — если Лихорук и не владел подобным сленгом, то смысл фразы он понял точно, — как к с-смертному прилепимс-ся, так его и наш-шинают прес-следовать с-самые рас-сные нес-счастья. Х-хде мы жиф-фем — там с-смертные болеют. И чем больш-ше мы им ф-фреда принос-сим, тем с-силуш-шки для нас больш-ше собираетс-ся — кормимс-ся мы с-с-с этого, х-хос-сяин.

— Значит, так, — командирским тоном, не подразумевающим возражений, произнес я. — Теперь кормиться будешь только с моих рук, или с тех смертных, на кого я тебе укажу. И если ты кого без воли моей замурыжить надумаешь…

— Понял х-хос-сяин! Лих-хорук я, а не дурак. Чую я в тебе с-силу ф-феликую, но с-спящую… отш-шего с-сие — не пойму… Не с-серчай с-сас-сря на прис-спеш-шника, ф-ферой с-слуш-шить тебе буду!

А куда ты денешься после такой клятвы? Вслух, конечно, я этого не сказал. А этого Лихорука нужно будет держать в ежовых рукавицах. Ему только дай волю, так он на шею заберется, ножки свесит[1] и присосётся к жизненной силе, словно клещ-кровопивец. Но в данный момент у меня есть много, даже очень много кандидатов для регулярной кормежки злыдня. Мниться мне, что к концу войны его худоба исчезнет, и он станет поперек себя шире.

— А как ты здесь-то очутился, Лихорук? — Пока было время, я решил выпытать всю подноготную своего нечаянного слуги. — В этой избе? И почему с жильцов не кормился? Людей-то много вокруг было?

— Так с-сакляли меня проклятые ф-фолх-хфы, иш-шо когда с-сдесь и ис-сбы-то никакой не было. Её много пош-ш-ше пос-ставили над камнем с-сакладным, которым с-силуш-шки лишили. Рас-сф-фоплотить не с-сумели, с-суки бородатые! На голодную с-смертуш-ку понадеялис-с-с, а я ф-фот ф-фыш-шил, ф-фс-сем назло!

— Волхвы? — удивленно произнес я. — Так сколько же времени прошло? Никаких волхвов уж как тыщу лет нету.

— Долго, х-хос-сяин, ош-шень долго, — подтвердил мое предположение Лихорук. — Ф-ф тень уш-ше преф-фратился. Еще шуть-шуть и рас-сф-феялся бы, как туман на с-солнце…

— В общем, мне всё ясно. — Я заметил сквозь открытое окно приближающуюся к дому Глафиру Митрофановну, и решил по-бырому свернуть нашу весьма информативную беседу. — Запомни, без моей команды никого не трогать! А вот, как только скажу «фас» прямо рвать моих врагов на куски! Я понятно объяснил?

— Понял, х-хос-сяин, не дурак Лих-хорук, — послушно закивал злыдень. — Удерш-шусь, ты меня добро подкормил. Но место еще осталос-сь. — Он погладил своей внушительной «клешней» впалый живот, который натурально прилип к позвоночнику. А затем во всю ширь распахнул свою зубастую пасть, словно демонстрируя, сколько туда может влезть за один раз. А влезет туда действительно не мало…

Усмехнувшись своим воспоминаниям, и отослав злыдня подальше, чтобы не мешал и бдил, я вновь погрузился в изучение дневника основателя рода.

На первых страницах открывшейся мне леты ничего особенного не было, чего бы я не знал из сказок, легенд, баек, слухов, многочисленных книг и фильмов, снятых уже там, в моём времени.

Как писал основатель, ведьмы (ведьмаки, колдуны, малефики) были всегда. Они существовали во все времена, сколько существует на свете само человечество. Точное время появления ведьм в истории не установлено, но одно из самых древних упоминаний о ведьме можно найти в Библии, в 1-й книге Царств, предположительно написанной в период между 931-ым и 721-ым годами до нашей эры.

В этой книге описывается, как царь Саул обратился к ведьме из Эндора с просьбой призвать дух умершего пророка Самуила, чтобы помочь ему победить армию филистимлян. Ведьма пробудила Самуила, который затем предсказал гибель Саула и его сыновей. В соответствии с Библией, на следующий день сыновья Саула умерли в битве, а Саул сам покончил жизнь самоубийством.

Вывод, который делала из этого печального случая «книга книг»: не допускай к жизни ведьму[2]. Да и другие библейские тексты постоянно предостерегали свою паству от гадания, колдовства или использования ведьм для связи с умершими.

Но, как говорится, человеческое любопытство неистребимо, а желание знать будущее зачастую перевешивает здравый смысл. Поэтому, даже если все ведьмы в один момент исчезнут с лица земли, их место займут обычные мошенники, использующие ловкость рук и «высокие технологии». А согласно третьему закону Кларка — «высокие технологии неотличимы от магии».

Ну, это я уже конкретную отсебятину понес, ничего подобного в лете, конечно же не было.

Ведьма (или ведьмак, колдун), говорилось в записях основателя — та, которая ведает, обладает ведовством, то есть знанием. В зависимости от того, где она обитала, её называли волшебницей, чаровницей, вештицей, колдуньей — всех названий не перечесть.

За свои способности ведьма расплачивается собственной душой и после смерти ей не будет покоя. Не будет ей покоя даже в том случае, если она будет игнорировать разрушительную сторону своего промысла и начнет лечить людей, вместо того, чтобы наводить порчу.

Что-что, а с откровенностью у основателя всё было отлично — сразу башкой, да в самое пекло! Чтобы четко понимали наследнички, с чем связались. Причем понимали даже тогда, когда заднюю включать было уже поздно. Ведь лета открывались только с получением первого чина. Хотя, это я такой бедовый, а у остальных же были наставники. Тот, кто не желал подобной участи, имел время на раздумья. Побольше, чем несколько секунд перед собственной смерть.

Но весь прикол в том, что я ничуть об этом не жалею! Этот проклятый дар поможет моей родной стране перенести тяготы войны хоть на самую малость легче. Ведь из уничтоженных мною сегодняшним утром фрицев уже никто не сможет взять в руки оружие и пойти убивить советских солдат и гражданское население. Никто из них никогда больше не сможет измываться над пленными, сжигать стариков и детей в избах прямо целыми деревнями.

А это значит, что наш жестокий мир уже стал немного чище! А я приложу все усилия, чтобы вычистить эту заразу целиком! А там уж будь, что будет! Я ради этого готов и в аду пожариться. К тому же я русскую баньку очень уважаю. Такую — погорячее, чтобы ухи в трубочку сворачивались. Так что и в аду, думаю, можно существовать.

И вот, когда в записках основателя начало проскакивать что-то интересное, так сказать какое-то объяснение первооснов функционирования колдовского дара, в избе опять нарисовался Лихорук:

— Х-хос-сяин, к тебе х-хос-сти пош-шалоф-фали. И с-соф-фс-сем не с-с-с добрыми намерениями…

[1] Согласно многим поверьям, если злыдень пробрался в дом, то помимо прочего, может залазить на обитателей дома «сесть на шею, свесив ноги» и ездить на них.

[2] Исход 22:18

Глава 3

— Гости, говоришь? — подобрался я, сбрасывая одеяло и поднимаясь на ноги.

В принципе, я уже понял, кого занесло в наш Гнилой угол. В принципе, это было ожидаемо. Я их ожидал еще вчера. Все-таки, интересно, кому-нибудь из гарнизона удалось спастись? Сумел кто-нибудь разминуться с про̀клятым поваром, и с про̀клятой пищей?

Ведь те же утыртки из команды «охотников», которые, гоняясь за мной весь остаток ночи и утро, так и не успели вкусить «заряженной дрисни». Их перебили партизаны обычным способом — накормили до отвала свинцом. Вроде бы, товарищ Суровый говорил, что и сумевших прорваться в лес немцев тоже выследили.

Но точный ответ на этот вопрос так повис в воздухе. Так или иначе фрицы начали искать виноватых. А днем раньше, днем позже — это уже не столь важно. Только надо Акулинку предупредить, чтобы она срочно спускалась к мамаше в подземелье, а не нарвалась бы случайно на этих «незваных гостей».

— Лухорук! — тихо окликнул я злыдня. — Знаешь, где сейчас девчонка с матерью находятся?

— Ф-фидел, как они в с-саш-шарованное подс-семелье ф-фместе с-спус-скалис-с-с, — тут же отозвалась нечисть. — На ш-шуть-ш-шуть промеш-ш собой болтали.

«Вот ешь твою медь! Точно бы проворонили фрицев, если бы не Лихорук!» — мысленно выругался я, но тут же поправился, — если бы его не было, я сам бы в «четыре глаза следил». НУ, с биноклем, то есть — оставили мне его партизаны.

— Только мне в подс-семелье х-хода нету — там такая прорф-фа с-саш-шитных-х с-саклинаний наф-феш-шана… — Продолжил доклад злыдень.

— Принял! — с облегчением выдохнул я. Главное, чтобы они теперь не вылезли в самый ответственный момент. — Сколько там «гостей»? — поинтересовался я у нечисти.

— Три руки и еще дф-фа пальс-са, — сообщил мне Лихорук, «просемафорив» два раза своим громадными ладонями.

Во втором случае трех пальцев на одной руке «не хватало» — злыдень их загнул. Значит, фрицев пожаловало на выселки по наши души аж семнадцать человек! А еще недавно эти фраера втроем на мотоциклах приезжали, чувствуя себя на нашей земле настоящими хозяевами жизни. Нет, бедолаги, зря вы сюда сунулись! Может быть сегодня вы и уцелеете…

— И еще шетыре рас-са по дф-фе руки только они ш-шуть дальш-ше ф-ф лес-су.

— Гребаный аппарат! — уже в который раз за день выругался я. — А вот это уже куда серьезнее… Эх, взглянуть бы на ситуёвину хоть одним глазком, — произнес я, понимая всю несостоятельность этой затеи. — Оценить…

Но с моим хилым телом не стоило об этом даже думать. Да еще и слабость от большой потери крови хоть и «смазалась», но всё равно еще давала о себе знать. Куда мне такому соваться к матерым воякам. Кто бы что ни говорил, но немец — вояка серьёзный! Не стоит недооценивать противника — это прямая дорожка к могиле! А я сейчас даже на реального бойца не тяну, так четвертинка половинки в самом лучшем случае.

— Одним глас-ском, хх-ос-сяин? — Неожиданно оживился злыдень. — Это мош-нно — с-смотри…

Неожиданно картинка перед моими глазами словно бы раздвоилась. Я одновременно смотрел на стоявшего передо мной одноглазого уродца, и в тоже время видел ошарашенную молодую физиономию моего реципиента. Ну, то есть самого себя.

За прошедшее время я еще не сумел свыкнуться с моей новой «фотокарточкой». Так-то я себя в зеркало-то всего лишь пару-тройку раз и видел. А чтобы мой мозг нормально научился идентифицировать этого вихрастого молодого паренька как самого себя — уже пожившего пятидесятилетнего мужика, прошедшего времени явно недостаточно. Надо почаще глядеться в зеркало, чтобы привыкнуть. А то так и буду каждый раз вздрагивать, не узнавая себя в зеркальном двойнике.

— Как это? — изумленно произнес я, резко закрывая глаза

Изображение со стоящим напротив меня злыднем пропала. Прекратился поток информации, получаемый мозгом от моих органов зрения. Зато четко проступила моя бледная физиономия, словно я продолжал смотреть на мир своими собственными глазами.

Только вот немного смущал непривычный угол обзора, словно усеченный с одной стороны торчащим длинным носом. Да качество «изображения» немного хромало — некоторые мелкие детали словно размазывались и теряли четкость.

Ах, да! — Запоздало пришло понимание. Ведь Лихорук, как его сестричка — Лихо, получившая в народе прозвище Одноглазое, тоже был лишён одного из двух органов зрения. А, как известно, при взгляде обоими глазами получается полный угол обзора в 180-ять градусов, тогда как при «одноглазом просмотре» этот угол сокращается и составляет около 135−150-ти градусов, да еще закрывается выступающим носом.

А нос у злыдня был действительно «выдающийся» и закрывал обзор куда больше общепринятой величины. То же самое творилось и с глубиной восприятия. Два глаза помогают нам получать стереоскопическое зрение, то есть способность регистрировать и осмысливать трехмерное пространство. С одним глазом это сделать куда сложнее.

Но это всё были такие мелочи, с которыми даже заморачиваться не хотелось. Я ради проформы покрутил головой и помахал руками. Изображение в моей голове послушно повторило за мной все телодвижея. Сказать, что я был приятно ошарашен открывшимися возможностями, это вообще ничего не сказать!

Ведь теперь я спокойно могу следить за врагами, приближающимися к дому Глафиры, не выходя из убежища! Мой верный зубастик может спокойно выступать для меня этакой самодвижущейся камерой, транслирующей изображение прямо мне на подкорку, минуя промежуточные устройства вывода визуальной информации, типа монитора или телевизора.

— Ну ш-што, х-хос-сяин? Так ш-шойдет? — полюбопытствовал злыдень, довольно щерясь.

— Ты еще спрашиваешь? — обрадованно выпалил я. — Как тебе это удалось?

— Наш-ша с-сф-фяс-с-с, — пояснил Лихорук. — Х-хос-сяин вс-сех-хда мош-шет с-смотреть х-хлас-сами с-сф-фоех-хо с-слух-хи. Хоф-форить ех-хо ртом, с-слушать ех-хо уш-шами, — принялся перечислять открывающиеся возможности злыдень.

— Хм, очень удобная опция, — понятливо мотнул я головой. — А почему ты мне об этом сказал, старичок? Ведь мог бы и промолчать. Я бы и не попросил. Мне вообще о такой функции было неизвестно.

— Мы сф-фяс-саны, х-хос-сяин, — шепеляво, но терпеливо, пояснил уродец. — Нерас-срывной с-сф-фясью с-сф-фяс-саны на ш-што лет. Ес-сли погибнет х-хос-сяин, с-сх-хинет и ех-хо с-слух-ха…

Ох ты, какой крутой клятвой я его повязать умудрился, сам того не зная! Теперь он меня беречь будет пуще своего единственного глаза. Как говорится: нахрена козе баян в таком случае? Видимо действительно настрадался и наголодался бедолага, сидя на волховской «удаф-фке». Лучше бы действительно замочили злыдня наглухо, чтобы не мучился. Живая ведь все-таки тварь, хоть и мерзопакостная и не человек.

«А вот как наоборот, — неожиданно подумал я, — если он ненароком сдохнет? Не придется ли мне тоже ласты склеить?»

Вот об этом-то я напрямую и спросил горбатого уродца.

— Нет, х-хос-сяин, не с-сдох-хнеш-ш-ш, — честно ответил Лихорук, а под магической клятвой он по-другому ответить и не мог. — Однос-стороняя она. Но бес-с-с неё я бы уш-ше с-скоро…

— Понял, — не стал я дослушивать злыдня. Нужно было что-то срочно решать с приближающимися к дому карателями. Сейчас высовываться я бы не рискнул, хоть и очень хотелось еще немного уменьшить чертово поголовье захватчиков. Ну, ничего, будет у меня еще достаточно возможностей посчитаться с ними.

А вот не запустить ли мне в их стан моего злобного горбуна? Кстати, я придумал, как буду его звать — Горбатый! Как погоняло у воровского авторитета из фильма «Место встречи изменить нельзя», неподражаемо сыгранного Джигарханяном.

А я все думал, на кого Лихорук смахивает? Да он просто гротескный шарж Кукрыниксов на злобного Джигарханяна в роли Горбатого! Просто один в один! Только раскормиться немного. Я бы еще злыдня и Карпухой кликал, но так звали и товарища политрука. Как бы потом не перепутать в запаре, а то еще неправильно поймет.

— Горбатый! — поддав в голос хрипотцы Высоцкого, произнес я. — Я сказал, Горбатый!

— Это ты мне, х-хос-сяин? — безо всякой обиды откликнулся Лихорук.

— Не против, если я тебя Горбатым звать буду? — спросил я на всякий случай. Мало ли чего…

— Так это я и ес-сть. — Словно само собой разумеющееся пожал своими костлявыми плечами злыдень. — Х-хорбатый, кос-сматый, одноглас-сый, тош-ший… — принялся перечислять свои «достоинства» Лихорук. — С-соф-фи х-хоть х-хорш-шком, только в пеш-шку не с-стаф-ф!

— Договорились! — Я вытянул руку и хлопнул его по плечу. — А теперь, Горбатый, слушай мою команду — можешь пойти, и поиграться с этими утырками в свои любимые игры. Я надеюсь, есть у тебя такие?

— Праф-фда мош-шно, х-хос-сяин? — В единственном глазу злыдня блеснуло настоящее предвкушение.

Было очень заметно, что Лихорук очень долго ждал этого момента. Несколько сотен лет — точно, даже к бабке ходить не нужно. И я понял, что кое-кому сейчас очень сильно непоздоровится.

— Выполняй! — отдал я окончательную команду, и Лихорук буквально размазался в воздухе — так ему хотелось поиграть «с едой». — Только это, Горбатый, показывать мне не забывай!

«Х-хорош-шо, х-хос-яин!» — отдалось у меня в голове, хотя злыдень был уже далеко, и слышать его я никак не мог.

«Это что, так тоже можно было?» — ошарашенно подумал я, и тут же получил оперативный ответ:

«Мош-шно, х-хос-сяин! Мы с-с-с тобой ош-шень крепко повяс-саны теперь!»

Так я с ним еще и переговариваться могу? Вот это номер! Такого царского подарка я даже и не мечтал заполучить. Так у меня теперь, выходит, видеокамера с дистанционным управлением имеется, да еще и со звуком… Блин, прямо настоящее 4D[1]-кино поучается — полное погружение в реальность. Вот тебе и запечный Лихорук. Ай да молодца, ай да сукин сын! Ну, теперь мы с ним таких дел наворотим, хрена лысого фрицы когда разгребут!

Пока я незаметно пробирался в летнюю кухню, в которой был расположен зачарованный вход в алхимическую лабораторию, злыдень долетел до первых оккупантов, постепенно бравших нашу стоявшую на отшибе избу в плотное кольцо.

Лихорук остановился в непосредственной близости от фрица, осторожно пробирающегося к заданной точке по не слишком густому подлеску. Мне, как человеку, обученному двигаться по лесу, было очевидно, что немец явно тоже имеет подобный опыт.

Мне не понадобилось много времени, чтобы догадаться, что это — не простой пехотинец, а один из бойцов контрпартизанского подразделения — ягдкоманды. Да и облачен он был не в обычную полевую форму вермахта, а в особую камуфляжную амуницию. Сразу становилось понятно, что это однозначно спецподразделение, заточенное для работы в лесных массивах.

«Не спеши сразу набрасываться, — телеграфировал я злыдню, — пробеги вдоль строя, растяни удовольствие».

«Х-хорош-шо, х-хос-сяин!» — даже мысленный голос нежити источал такое предвкушение будущей «жратвой», что даже меня проняло!

Я постарался побыстрее «закрыться», поставить какой-нибудь «мысленный блок», чтобы отсечь эти пагубные желания причинять как можно больше боли и страданий, абсолютно мне несвойственные. Да, я хотел уничтожить захватчиков любым способом, но обрекать их на муки я не желал.

Лихорук тем временем стремительно заскользил вдоль отряда «охотников», транслируя мне полную картину. Да, это были именно ягды, теперь я в этом уже абсолютно не сомневался. То, как они себя вели, как двигались и обменивались явно давно отработанными условными знаками, не позволяло в этом усомниться. Да еще и наличие нескольких собак только подтверждало эту догадку.

Только вот как они так быстро очухались? Ответа на этот вопрос у меня так и не появилось. Но это уже и не важно. Меня с Акулиной и Глафирой Митрофановной им не сыскать в потайной лаборатории, а партизаны, надеюсь, придумали, как сбить немцев со следа и нейтрализовать розыскных собак.

«А ну-ка стой!» — скомандовал я злыдню, неожиданно вычленив в средине цепочки истребителей знакомое лицо.

Ба! Да это же знакомый мне обер-лейтенант, которого мне «посчастливилось» встретить в самые первые минуты моего существования в сорок втором году. Благодаря бабкиному мороку он меня не заметил. В этом ему очень сильно повезло, как, впрочем, и мне — ведь я влегкую мог подорваться гранатой вместе с ним.

Так же я припомнил, что появился он в доме Глафиры Митрофановны не просто так — его интересовала деревенская ведьма. Которая, увы и ах, к этому моменту умерла. И именно он выжил после моего проклятия, уничтожившего весь гарнизон фрицев в Тарасовке?

Х-м, занятное совпадение… Или не совпадение вовсе. Либо он невероятный счастливчик, всё время ходящий от смерти, как колобок от бабки с дедкой, либо здесь не всё так просто…

Сейчас обер-лейтенат, единственный из всех солдат облаченный в обычную форму цвета фельдграу, неуклюже двигался по лесу, напряженно сжимая в руке взведенный пистолет. Бок о бок с ним, вальяжно, и даже с некой грацией матерого хищника, знающего себе цену, плавно скользил незнакомый майор.

Судя по той же камуфляжной форме, как и у остальных бойцов, именно он и являлся командиром этой команды «охотников за партизанами». В отличие от обер-лейтенанта, никакого напряжения в его поведении не было. Да он даже ствол не достал! Шел по лесу и непринужденно трепался с «коллегой» по службе, словно находился не в лесу на враждебной и оккупированной территории, а неспешно прогуливался перед обедом в каком-нибудь ухоженном баварском парке.

«Поближе подойди к этим двоим», — распорядился я, и Лихорук послушно выполнил это требование, хотя у него внутри все трепетало от предвкушения.

Наша с ним связь была настолько сильна, что у меня во рту даже слюна начала выделяться и заурчало в животе. Хотя я не думаю, что его «питание» происходит через рот.

Ведь, как я понял, основным блюдом для таких существ является человеческие страх, боль, страдания и болезни. А «мясные блюда» для него как сладенький десерт — просто порадовать «вкусовые сосочки». Хотя, если даже мельком взглянуть на внушительный набор зубов, можно подумать совершенно иначе.

Едва только Лихорук пристроился за спинами майора и обер-лейтената, мне стало отлично слышно, о чем они говорят. Да я прямо нарадоваться не могу от таких потрясающих возможностей! С ними я превратился в настоящего неуловимого шпиона.

— Willst du also sagen, Helmut, dass die Dorfhexe bereits tot war? — по-немецки спросил своего спутника ягдмайор.

[Так ты утверждаешь, Хельмут, что деревенская ведьма уже была мертвой? (нем.)]

Ну, вот с чем с чем, а с немецким языком у меня проблем никогда не было. И я его прекрасно понял. Причем разговор велся в опасном для меня направлении, и я к нему внимательно прислушивался, отдав распоряжение Лихоруку продолжать нагуливать аппетит. Похоже, что эти ублюдки в камуфляже вышли на охоту именно за мной.

— Ну, мне так сказали, — неопределенно пожал плечами обер-лейтенат, — и даже показали мертвую бабку. После я справлялся, это была именно та старая ведьма, о которой здесь все знают.

— А я слышал байки, дружище, что эти мерзкие суки могут перед смертью передавать свой колдовской дар кому-нибудь — ученикам, либо родне со способностями. Без этого, говорят, эти твари даже нормально умереть не способны. Проклятая колдовская сила терзает их неимоверно. Тебя, Хельмут, просто провели, как мальчишку, указав на мертвую старуху, потерявшую свою потустороннюю силу, — продолжал поучать летеху майор.

— Возможно, Зигмунд, всё возможно, — не стал спорить Хельмут. — Однако всё происходящее напоминает мне какой-то бред! Страшный ночной кошмар, а не победоносную войну!

— В этих диких краях, Хельми, далёких от нашей просвещенной родины, возможно и не такое! Здесь ведь не сжигали ведьм на кострах, вот и расплодились! Ну ничего, мы еще проредим их поголовье! Думаю, что от доброго свинца, они дохнут точно так же, как и красные комиссары… — И он весело загоготал, правда негромко, чтобы «дичь» не спугнуть.

Их разговор свернул на какие солдатские бытовые проблемы, и я понял, что пора действовать.

«Давай, родной, повеселись, как следует!» — отдал я злыдню долгожданную команду.

И веселье началось: Лихорук забежал немного вперед фрица-ефрейтора, идущего по левую руку от обер-лейтенанта и осторожно отвел толстую ветку по ходу его движения, а затем резко отпустил.

Ветка с силой стеганула ефрейтора, не ожидающего ничего подобного, по глазам. А Лихорук, тем временем сместился за его спину и, подтолкнув под руку, придавал палец фрица, лежащий на спусковом крючке шмайсера[2]…

От автора:

Друзья! Если нравится книга, щелкните сердечко, поставьте лайк! Спасибо!

[1] 4D-кино — маркетинговый термин, описывающий комбинацию 3D-кино и физических эффектов, синхронизированных с фильмом. Зрители могут ощущать движение и вибрацию кресел, ветер, дым, брызги воды, запахи. С пространственным четвёртым измерением не имеет ничего общего.

[2] Интересно, что автомат был изобретен Генрихом Фольмером, хотя называют оружие в честь другого немецкого оружейника — Хуго Шмайссера. Последний создал MP-18, а также модификацию MP-41, в которой был изменен спусковой механизм и появилась деревянная ложа. На MP-41 ставилось клеймо «Patent Schmeisser». В последствии название «Шмайсер» стало в западной и советской литературе использоваться и для обозначения прочих схожих моделей

Глава 4

Откуда дремучая нечисть, просидевшая туевую хучу лет на магической привязи за печкой, узнала, как обращаться с современным оружием, я поначалу не догнал. Хотя, возможно, у нее имелась некая «подвижность», когда в связывающем её камень-артефакте волховская магия стала ослабевать.

Вот и увидел Лихорук, как стрелять из автомата. Здесь, вообще-то, большого ума и не требуется — наливай, да пей! Вернее, дави со всей дури на гашетку и тыча стволом в противника.

Да и не дурак злыдень, весьма не дурак, хоть и выглядит недалеким и убогим ушлепком. Соображает он очень быстро — вона, как ориентируется в быстро изменяющейся обстановке, подстраивая каверзы фрицам. Тут явно четкий расчет и контроль. Ситуацию на самотек он не пускает.

После того, как выбранный Горбатым нацист получил хлесткий удар веткой по лицу, едва не высадивший ему глаз, а его палец «сам собой» дернул за спусковой крючок — автомат выдал короткую очередь. Резко запахло пороховыми газами, а звуки выстрелов разорвали лесную тишину, всполошив обитающих неподалеку ворон.

Мало того, вовремя подправленный злыднем локоток фрица так увел оружие в сторону, что его сослуживец, идущий немного в стороне, попал точно под поток смертоносного свинца и рухнул замертво.

Ягды, идущие в цепочке дальше других, явно заволновались, не зная истинной причины стрельбы. Но они отлично видели, как рухнул на землю один из их шайки. Однако, как бы мне не хотелось, паники они успешно сумели избежать. Матерые черти, опытные, обстрелянные. Поучаствовавшие не в одной облаве на партизан. Их вот так, за здорово живешь, не пронять.

Однако, кое-какая нервозность всё-таки пробежала по их рядам. Цепочка рассыпалась, «охотники» начали громко переговариваться друг с другом, наплевав на секретность передвижения. К упавшему подстреленному бойцу стремительно кинулся майор и еще пара человек из его команды.

Кстати, я уже успел заметить, что в присутствии злыдня люди начинают не совсем адекватно себя вести. Похоже, что это тоже одна из «фишек» одноглазой нечисти. Как-то умудряется влиять он на человеческий мозг, заставляя его сильно раздражаться даже по мелочам. Это я выяснил экспериментальным путем, когда общался с партизанами и Глафирой — отсылал злыдня подальше, а потом заставлял возвращаться.

Так вот, когда он находился рядом, никто и ни с кем не мог договориться. Все спорили буквально до хрипоты, едва удерживаясь, чтобы не броситься друг на друга с кулаками. Даже цвета ауры у них менялись. Но, едва Лихорук отбегал на существенное расстояние — хотя бы метров на сто, то сразу всё «выравнивалось».

Так что примерный радиус «ментального» действия моего психотронного оружия[1] составлял примерно те самые сто метров. И те из фрицев, кто оказался в этом радиусе, уже попали под влияние Лихорука.

— Was glotzest du, Hundesohn? — неожиданно визгливым голосом заорал майор на «невинную жертву» злыдня, так до сих пор и не понявшего, что он натворил.

[Чего вылупился, сукин сын? (нем.)]

Майор упал коленями на пожухлую прелую листву перед убитым немцем, и привычным движением приложил указательный и средний палец к его шее, выискивая пульс.

— Scheiße! — злобно выругался Зигфрид, не найдя искомого. — Er ist tot!

[Дерьмо! Он — труп(нем.)]

— Was ist passiert, Herr Major? — растеряно спросил у командира один из рядовых, тоже склонившийся над убитым.

[Что произошло, герр майор? (нем.)]

Зигфрид поднял налитые кровью глаза на ефрейтора, сделавшего роковой выстрел и злобно прорычал:

— Dieses krummarmige Affenbaby hat ihn getötet…

[Это криворукое уё.ище (дословно: ребенок обезьяны) его убил… (нем.)]

И тут произошло нечто, чего я, скажу откровенно, совсем не ожидал: Лихорук осторожно подошел к майору со спины и буквально его взнуздал, запрыгнув этаким лихим кавалеристом командиру ягдов на шею. Сел, как говорится, и ножки свесил. Ну, а дальше события понеслись натуральным галопом.

Майор вскочил на ноги и, дико вращая глазами, выдернул пистолет из кобуры,

— Ich werde den Bastard töten! — заорал он благим матом, нервно разрядив всю обойму в хлопающего глазами ефрейтора.

[Убью ублюдка! (нем.)]

Он так и продолжал нажимать на курок, даже когда магазин опустел. К нему кинулись подчиненные, пытаясь мягко скрутить явно обезумевшего командира, но не тут-то было — в него словно сам дьявол вселился, наделив майора немеряной силой. Ну, на самом деле — не дьявол, а всего лишь Лихорук, но хрен редьки не слаще!

Я с непередаваемым удовольствием наблюдал единственным глазом нечисти за «веселой вознёй», устроенной гребаными «охотниками». Похоже, что на этот раз охотники сами превратились в дичь, фонтанирующие эмоции которых с большим удовольствием пожирал невидимый для всех остальных мой смертоносный и неуловимый ниндзя, заставляя их биться «в экстазе» еще сильнее.

Поднатужившись, майор раскидал навалившихся на него бойцов. Освободившись, он подхвати с земли автомат, и несколькими точными и короткими очередями скосил первые ряды нападавших, прохрипев что-то в духе «врешь, не возьмёшь», только на немецком.

— Der Kommandant ist verrückt geworden! — прокричал один из уцелевших бойцов, но его голос потонул в громком треске выстрелов.

[Командир свихнулся! (нем.)]

И вот, наконец, устроенная злыднем веселуха приблизилась к своему апогею. «Охотники» находящиеся в конце цепочки, и непонимающие, что происходит, запаниковали, приняв раздающие выстрелы за нападение вражеских сил.

— Partisanen!!! Achtung!!! Partisanen!!! — начали раздаваться в лесу испуганные голоса «загонной команды», и тут же вразнобой застучали частые лающие выстрелы.

Лупили фрицы в белый свет, как в копеечку. И самое радостное, что нет-нет, да и умудрялись задевать даже своих, сея еще большую панику.

— Partisanen⁈ — брызжа слюной и при этом дико хохоча, щедро поливал свинцом своих же бойцов ягдмайор. — Verstanden, Dreckschweine!

[Попались, грязные свиньи! (нем.)]

Бойцы охотничьей команды падали один за другим, совсем потерявшись. И чем больше они пугались, паниковали, корчились от болезненных ранений и умирали, тем сильнее становилось влияние злыдня на их расшатанную психику. Я даже чувствовал, как стремительно растут его возможности.

Теперь он легко мог дурить людям голову, намного быстрее, качественнее и на более далеком расстоянии. Теперь он мог одновременно удерживать под своим полным контролем не одного человека, как это происходило с майором, а двоих-троих! Причём, для этого не нужно было в прямом смысле слова садиться бедолаге на шею.

Едва Лихорук покинул норовистую лошаку с майорскими погонами, раскинув еще шире свои сети, в лесу мгновенно развернулась эпичная битва всех против всех. Никто из фрицев уже не понимал, где друг, а где враг, безостановочно паля во все стороны разом и во всё, что двигалось. Буквально за десять минут всё было кончено — лес заполнила гнетущая тишина, нарушаемая лишь стонами тяжело раненных и умирающих немцев. И мне эта чудовищная картина лечебным бальзамом легла на мою чёрную душу.

Я заметил, что мой уровень еще немного подрос, но до третьей веды было еще далеко. Похоже, что «очки» колдовского чина начислялись по какой-то схеме, «формула» которой мне была неизвестна. Но в мою «копилку» всё равно что-то капнуло, хоть я и пальцем для этого не пошевелил, убирая врагов руками послушного мне злыдня.

И посередине всего этого побоища стоял я… э-э-э… стоял злыдень и тянул из умирающих фрицев эманации страха, боли и смерти, хищно шевеля ноздрями. Сегодня он хапнул столько силы, которую даже и не рассчитывал заполучить.

Вот теперь я понял, каким на самом деле существом являлся Лихорук. И по какой причине его припечатали закладным камнем волхвы, по-видимому так и не сумев его убить окончательно. Интересно, а до какого чина может расти нечисть подобного вида? Если сравнивать уровень их сил с ведьмами и колдунами? Сдается мне, что такие вот твари вполне могут и в настоящих демонов переродиться. А то и в князей ада.

Да уж, приручил я на свою голову «неведому зверушку». Как потом мне с ней разбираться? Хотя для войны с немцами более удачного подспорья и не найти. А проблемы буду решать по мере их возникновения. А сейчас надо похвалить Горбатого — он знатно поработал! Мне даже в подземелье спускаться не пришлось.

«Ну что, Горбатый? Хвалю за службу! — мысленно поздравил я злыдня с отлично выполненным заданием. — Ты сделал даже больше, чем я рассчитывал!»

«Рад с-старатьс-ся, х-хос-сяин!» — Даже мысленно Лихорук продолжал заикаться и шепелявить.

Интересно, у них в семейке все такие дефективные? Неожиданно откуда-то из «подсознания» неожиданно всплыло воспоминание, словно «распаковался» давным-давно забытый в дальнем чулане своего мозга «пыльный архивный файл». Я, как будто, уже когда-то обладал этой информацией и просто забыл.

Лихо, обозначающее в русском языке беду, зло или «нечет»[2], в первоначальном значении имело смысл — «остаточный, лишний». «Лишними» часто называли людей, имеющих аномалии — шесть пальцев, лишние зубы и т.п., из-за чего в народе их считали приносящими неудачу. Как следствие, Лихо нередко изображалось с различными физическими недостатками — Лихо Одноглазое. А, например, на сербохорватском языке лихоруком называли однорукого человека.

Интересно, откуда это из меня сербохорватский язык попёр? Так-то я, хоть и в некотором роде полиглот, но с сербохорватским языком дело не имел. Хотя, он, все-таки, славянский, а каждый славянин друг друга, хоть через пень-колоду, да поймёт.

Но все-таки, не так точно… А иногда и вовсе некоторые знакомые нам слова в других языках обозначают совершенно иное. Например, по-чешски «позор» — совсем не то, что подумал бы нормальный русский человек, а «внимание».

«Позор» однокоренное с «позрити», то есть «посмотреть», получается в чешском это слово приняло значение «смотри в оба», «будь аккуратен», а в русском — «позором» называлось место, где проходили казни: чтобы люди шли туда «позрити» на это «позорное» место.

Ну, а потом постепенно слово «позор» стало таким, что на тебя все смотрят, а ты выставлен перед всеми на посмешище. Поэтому, например, раньше этим словом могли назвать и половые органы или оголение перед другими людьми, то есть стыд.

Гребаный аппарат! Да откуда во мне всё это? Меня что, незаметно какой-то филолог покусал? Я сосредоточился, пытаясь «вспомнить» еще что-нибудь разэтакое. И у меня легко это всё получилось!

Польское «урода» означает «красота», а русское урод имеет значение человек с безобразной внешностью. По-польски вонь — это «запах, или аромат», а по-русски — отвратительное зловоние. Сербское вредность переводится как ценность, а «понос» по-сербски вообще гордость.

Неожиданно я поймало себя на мысли, что легко могу не только говорить по-сербски, но и мыслить на этом языке. И на польском, и на чешском, и на всех остальных языках, которые только сумел представить… Я мог воспроизвести даже латынь, считающуюся мертвым языком! Да это же просто охренеть — не встать! Неужели ведьмовской дар и такое может? Или это что-то другое?

Я задумался, перебирая в памяти название самого экзотического языка на планете, который точно не мог не то что знать, а даже слышать или читать. Память (только чья? Уж точно не моего реципиента) услужливо сообщила мне: чамикуро — язык одного племени в Перу, на нём разговаривают всего восемь человек во всём мире.

Думи — язык из восточного Непала, носителей которого осталось лишь семь человек. Онгота — Юго-Западная Эфиопия и шесть его носителей. Лики — язык церковнослужителей Индонезии, Новой Гвинеи и Полинезии, которым владеют всего пять человек. Каиксана, на котором говорили жители деревень в Бразилии, но теперь остался лишь один его носитель.

И что бы вы думали? Я легко мог разговаривать на любом из них, словно на родном русском! Я владел в совершенстве всеми языками, когда только существовавшими на земле! И хоть я человек по жизни совсем не ссыкливый, но в этот раз мне действительно стало страшно… Да кто же я такой, черт побери⁈

Но, как следует погрузиться в эти весьма интересные измышления, мне не дали. Небо над лесным массивом, где Лихорук так ловко и эпично разделался с командой охотников, неожиданно заволокло низко летящими предгрозовыми облаками. Мгновенно потемнело, словно наступил поздний вечер. Завыл невесть откуда налетевший ветер, заставивший испуганно трясти кронами и жалобно скрипеть стволами даже толстые вековые деревья.

Я почувствовал, как злыдня, наверное, впервые с момента нашей встречи охватил настоящий страх. Жуткий, лютый, идущий откуда-то из самой глубины его естества. Он резко попытался свинтить подальше от этого места — но не тут-то было. Его непредсказуемой стремительности оказалось совершенно недостаточно, чтобы смыться. Со стороны ближайших деревьев к его изломанному и худющему телу, метнулись какие-то растительные плетущиеся «лианы», типа хмеля или дикого винограда.

Точнее рассмотреть не удалось, но они мгновенно оплели забившегося в путах злыдня по рукам и ногам. Моя ручная нечисть панически забилась и жалобно заверещала, словно попавший в силки заяц. Но освободиться у него не получилось, от слова совсем.

Он даже попытался стать нематериальным — рассыпаться туманом, но и этот фокус не прошел. Тот, кто его пленил, пустил по «жилам» вьющихся растений какие-то «энергетические» потоки. Я их прекрасно улавливал, как, впрочем, и сам Лихорук. К тому же, удерживающих злыдня растений с каждым мгновением становилось всё больше и больше — какие-то мелкие вьюнки, травки и прочая зелень уже оплели трепыхающегося Лихорука до самого пояса. И продолжали ползти выше и выше.

Наконец, когда свободным у злыдня осталась только его несоразмерно большая голова, он перестал отчаянно дергаться, а продолжал неподвижно стоять, ожидая своей дальнейшей участи, испуганно подрагивая своим костлявым телом.

«Х-хос-сяин! — неожиданно вспомнил он про меня. — С-саклинаю, с-спаси! — истово взмолился он. — Ф-феш-шно тебе с-слуш-шить буду! С-спас-си! Прош-шу! Х-хо-с-сяин…» — И его униженная просьба превратилась в настоящий тоскливый вой.

[1] Психотро́нное ору́жие — вымышленное оружие, которое с помощью «биологической энергии» воздействует на мозг, что может вызвать физический дискомфорт, психическое расстройство или смерть.

[2] Дуалистические мифы — мифы, описывающие мироздание как единство противоположных явлений и символов. Представляют собой мифологические представления, основанные на противопоставлении двух рядов мифологических символов, считающихся полезными или вредными для племени, народа, религиозной или иной группы.

Дуалистические мифы последовательно воспроизводят универсальные двоичные классификации, основанные на соответствии биологических (мужское и женское), социальных (дуальная организация общества) и психологических характеристик мифологизированным оппозициям верха и низа, света и тьмы, правого и левого, солнца и луны, космоса и хаоса, чет — нечет и др., вплоть до этического противопоставления добра и зла.

Глава 5

Неожиданно «лианы» натянулись, растягивая руки и ноги злыдня в разные стороны. Его тело оторвалось от земли и зависло в позе Витрувианского человека[1] Леонардо да Винчи. Я слышал, как трещат от натуги его сухожилия, а сам Лихорук кряхтит и поскуливает от боли, которую я, благодаря нашей связи тоже чувствовал. Пусть и весьма-весьма ослабленно.

И какой-такой «хрен с горы» решил обидеть мою верную нечисть? Пусть Лихорук еще тот утырок и натуральный упырь, но это мой утырок! И обижать моего утырка никто не вправе, кроме меня самого. А я такого разрешения не давал! Ему еще благодарность за уничтожение роты ягдов надо выдать, с занесением, так сказать. А тут вместо заслуженных почестей — вона чё началось!

Не знаю, смогу ли я ему чем-нибудь помочь, находясь довольно далеко от места событий, но то, что я его не брошу в беде — сто пудов. Когда-нибудь, лет через сто, возможно, наши пути дорожки разбегутся, и мы, станем самыми заклятыми врагами. И тогда я его убью.

Но, во-первых, это случится не завтра, и даже не после завтра. А за этот, довольно долгий срок, я постараюсь его выдрессировать, и тогда мне не придётся его убивать. Железная логика! Логика — это вообще мой конёк! Постой, а чего он там про вечность талдычил? Так это и убивать его тогда не придётся… Так, стоп, его там сейчас какая-то тварь кошмарит, а я тут гипотетическим размышлениям предаюсь?

Я выскочил из летней кухни, и понесся со всех ног на помощь Горбатому. Пока он в моей команде, я его в обиду не дам! Каким бы гребаным утырком он не был! К тому же, он только-только встал на путь перевоспитания, и кое-какие «странности» ему пока простительны.

Короче, к черту все эти рефлексии, я ведь не какой-то рафинированный интеллигент, я — воин, я — боец, я — колдун-ведьмак, в конце концов! Только что же это за тварь, и как с ней бороться? Ладно, как там говорил Наполеон Бонапарт? On s’engage et puis… on voit! Вот так и поступим!

[Фраза, приписываемая Наполеону: «Начнем, а там посмотрим», или часто цитируемый вольный перевод: «Нужно сперва ввязаться в бой, а там видно будет» (фр.)]

Картинку с места событий, продолжающую транслироваться мне через единственный глаз злыдня, я отключать не стал. Хотя бежать по лесу, когда у тебя двоится в глазах, то еще удовольствие. Несколько раз я чуть не навернулся, не заметив торчащие из земли корни деревьев. Пару-тройку раз мне едва не выбило глаза торчащими веками и сучьями.

Но я, как те пресловутые Чип и Дейл, спешил на помощь, не обращал внимания на мелкие, но досадные неприятности. Я разодрал лицо до крови, решив срезать дорогу через какой-то колючий кустарник, порвал штаны в паре мест и превратил пиджак, экспроприированный у убитого мною полицая в натуральную ветошь.

Пока я бежал, спотыкаясь и падая, я не переставал следить за ситуацией. Ведь именно сейчас, по идее, и должен появиться «из тени» то самый фокусник. И фокусы у него — не чета моим. Его растительное шоу меня весьма «позабавило». Что же там еще за колдун такой выискался? Друид недоделанный, понимаешь!

Когда злыдень оказался растянут и надежно зафиксирован, бешеный ветер, ломающий тонкие ветки и срывающий листья с деревьев, так же неожиданно стих, как и начался. Низколетящие облака развеялись, а на полянку перед распятым Лихоруком выступил совершенно не страшный старичок-боровичок.

Выглядел он как обычный деревенский дедок-пенсионер, каких пруд-пруди в любом колхозе. Из тех, что даже летом не снимают основательно проношенный до дыр овчинный полушубок, либо фуфайку.

Лесной старичок, впрочем, фуфайки не имел, но был облачен в душегрейку-безрукавку из волчьей шкуры мехом наружу. Из-под душегрейки выглядывала грубая «домотканая» рубаха, относительно белого цвета, но с какой-то невнятной зеленцой. Полы длинной рубахи спускались чуть ниже колен старика, оставляя на виду растоптанные кожаные сапоги, размером бы подошедшие человеку куда большей комплекции.

Дедок был седым, как лунь, и заросший густой и длинной — чуть ниже пояса, слегка неопрятной бородой из которой торчал набившийся в неё лесной мусор — веточки, листочки и сухая трава. Но вместе с тем, смотрелась эта растительность весьма неплохо и придавала старику солидности.

Его лицо было изрезанное глубокими морщинами, и напоминало испещрённую трещинами кору столетнего дерева, а из-под раскидистых кустистых бровей, которым бы позавидовал и сам Лёня Брежнев, сверкали изумрудным огнём «глубокие» и проницательные глаза. Причем, один глаз был намного больше второго, да еще и постоянно прищуренного.

И только глядя в эту пронзительную зелень радужки, искрящейся неведомыми сполохами света, становилось понятно, что перед тобой не заплутавший в лесу путник, грибник или шишкарь, а вообще даже не человек. Из глубины разнокалиберных глаз на тебя взирала сама вечность. Но я, как-то, и не задумывался над этим, мне бы пока просто добежать.

Старик, постояв немного на месте, неспешно зашагал к злыдню, опираясь на кривую длинную клюку, из которой торчали молодые побеги и зеленые листочки. Не доходя пару шагов до моего зубастика, старик остановился и пару минут молча разглядывал «стреноженную» нечисть, задумчиво оглаживая свою седую бороду.

Мне это было как раз на руку, поскольку до места прошедшего (а возможно и будущего) боевого столкновения оставалось всего-ничего — преодолеть молодой перелесок, забраться на отлогий, но протяженный холм, а затем спуститься вниз.

«Держись, Горбатый! — послал я ободряющее сообщение злыдню. — Уже рядом — скоро буду! Делай, что хочешь, но чтобы дождался меня живым!»

«Быс-с-стрее, хос-с-сяин! Еще немного и ф-ф-с-с-сё для меня мош-ш-шет плох-х-хо конш-шитс-с-ся! Совсем плохо…» — жалостливым заканючил Лихорук.

«А кому сейчас легко?» — Рубанул я наотмашь железной отмашкой всех времен и народов.

«Он же меня опять закопает…» — испуганно заскулил злыдень.

«Как закопает, так и обратно откопает! В общем, чтоб не вздумал там умирать без меня!»

— Еще немного, еще чуть-чуть… — напевал я вполголоса, перепрыгивая и огибая попадающиеся завалы и буреломы. Я бежал, психологически настраиваясь на смертельную битву, однако, абсолютно не зная и не понимая, с чем же мне придётся столкнуться. — Последний бой — он трудный самый…

— Опять, как погляжу, выкрутился? — Дедок наконец открыл рот. — Не Лихорук ты, а чисто Лихокрут… — Его голос звучал как скрип надтреснутой старой сосны, раскачивающейся на сильном ветру.

— Лих-хорук я, дедко Больш-шак, никак не Лих-хокрут… — дрожащим голосочком проблеял злыдень. — Я ш-ш апос-с-сля ос-сф-фобождения никаких-х поконоф-ф тф-фоих больш-ше не наруш-шал — с-сла на меня не дерш-ши. Неч-ча нам с-с-с тобой с-сейчас делить!

Чего он пытался этим добиться, я не знал: то ли хотел разжалобить этого Большака, то ли настолько страшен был старик в гневе. И чем ему Лихорук умудрился насолить? С виду, вроде, такой благообразный старичок-одуванчик. И если в глаза ему пристально не смотреть, то и не подумаешь, что он такой страшный.

А мой злыдень вел себя сейчас как зэк, умудрившейся по счастливому стечению обстоятельств выскочить из тюряги по УДО[2], да и знатно накосячить в первый же день своей жизни на свободе. Да и мало этого: с поличным его поймал тот самый мент, который за решетку его в прошлый раз и спровадил.

— Говорил же я Светозару, — не слушая, чего там испуганно бормочет злыдень, продолжал по-стариковски брюзжать Большак, — что Круг надо набольший собирать, что маловата запирающая печать вышла в камене закладном, что не удержит она этакого Лихокрута. Он ведь и без мыла в любую щель пролезет… И пролез-таки, даже полвосьмиста весен не минуло!

Полвосьмиста? Я задумался, насколько это было возможно на бегу. Это же сколько, по-нашему-то, будет? И в моей голове вновь «распаковался» скрытый до времени «архивный файл», как это было в случае с языками. Оказывается, это старинная система счисления. А полвосьмиста — это семьсот пятьдесят[3]! А неслабо так Лихорука волхвы приговорили!

— Так нет уш-ше даф-фно, дедко Больш-шак, ни С-сф-фетос-сара, ни капиш-ш, ни круга ф-фолх-хоф-фского! — прошепелявил Лихорук, пытаясь что-то доказать старику. — Да и с-сами ф-фолх-хвы даф-фно с-сгинули… Ш-шего нам теперь делить-то? Я ф-ф твои дела не лес-су…

Старик вновь на мгновение задумался. Давай, бородатый, позависай еще немного! Мне до места уже осталось всего-ничего! А Горбатый-то у меня молодцом! Котелок варит еще! Дельный помощник у меня! Не знаю, что эти двое в прошлом не поделили, но появился шанс уладить миром возникшее недоразумение!

— С одной стороны, вроде, и прав ты… — Большак вновь огладил ладонью свою длинную бороду. — Неча нам делить — ты средь смертных кормишься, в мою лесную вотчину не лезешь. Да и смертные давно перестали мне требы класть. Не почитают совсем, — печально добавил он, а за его спиной из-под земли неожиданно «сам собой» вырос гигантский пень в виде этакого креативного кресла, на который, как на трон, со скрипом взгромоздился старикан, — и даже малого вежества от них теперь не дождешься…

— Вот ш-ше, с-сам понимае-ш-ш… — Оживился Горбатый, принимаясь додавливать Большака.

Глядишь, он так и без моей помощи справится. В общем, с инициативой у него всё в порядке. В будущем можно будет ему доверять и более ответственные задания. А насчет старика…

Когда он про свою лесную вотчину упомянул, я сразу нашел подтверждение своему первоначальному предположению, что он, никто иной, как сам хозяин леса. Леший он, гребаный аппарат!

Мало мне было колдовского дара и ведьм, библейских сюжетов с Отцом и Сыном, да со всадниками апокалипсиса заодно. А теперь что, еще и сказочные персонажи толпами попрут? Если леший в наличие имеется, то и водяной с русалками где-нибудь в ближайшем озере пузыри пускает. А на неведомых дорожках Кощей с Ягой над златом чахнут?

Черт, а это вообще моё прошлое? Вернее, прошлое моего мира? Может быть я в какой-то альтернативно-фэнтезийный мир попал, как в тех книжках у фантастов? А ответов-то на эти вопросы, как не было, так и нет…

— Понимаю, — степенно кивнул старичок, привычно развалившись «на троне». — Но с другой стороны — клятвою я связан, — нехотя сообщил он злыдню. — Обязался я перед волхвами приглядывать за тобой столько, сколько лес мой вокруг твоего узилища стоять будет… Либо до тех пор, пака сущность твоя злодейская, не развеется и в Чертоги Хаоса не вернётся. Ты не развеялся, а лес мой, как видишь, стоит еще… Хоть и существенно с тех пор в размерах уменьшился, — с горечью в голосе добавил лесной хозяин. — Скоро уже в трех соснах ютиться буду…

— Прости, дедко Большак, — шумно выдохнул я, стремглав выбегая из леса и останавливаясь перед сидящим на пне лешим, — но за злыднем этим, теперь я присматривать буду! Нет у тебя над ним власти! И, кстати, здрав будь, лесной голова!

И я, не придумав ничего лучшего, приложился правой рукой к груди, а затем отвесил глубокий поклон, достав ей же до самой земли. Как оно там правильно делается я не знал, но неоднократно видел это в кино, особенно в сказочных фильмах прошлого столетия, того же режиссера Александра Роу.

— Х-м, вежеству, гляжу, научен… — Не изменился в лице старичок, но глаза его при этом опасно сверкнули.

Неожиданно и сам лес замер, словно застыл в немом ожидании. И деревья как будто окаменели, боясь шевельнуть даже единым листочком. Не пели птицы, не жужжали вездесущие насекомые, не пищали под ухом кровожадные комары и мошки. На лес упала абсолютная и гнетущая тишина. Никто и ничто не хотел испытывать на себе гнев лесного владыки. Ну, а нам, как говориться не привыкать!

— Кто таков будешь, чтобы свои права на злыдня сего предъявлять? — Мерно и неторопливо произнес леший, сурово взирая на меня со своего трона.

— Ведьмак я, — спокойно ответил я, не показывая лешему своего страха, хотя под ложечкой у меня основательно «посасывало». — А на злыдня сего права предъявляю, потому что он мне принадлежит — клятвой абсолютной со мною связан! И только я над ним суд и расправу творить могу! — заявил я, нагло глядя в пронзительные зеленые глаза лесного хозяина.

— И когда только успел? — Не сумел сдержать удивления Большак — его лицо, так похожее на сморщенную кору дерева, наконец-то дрогнуло. Да он даже со своего блатного кресла привстал и бросил взгляд мне за спину, на плененного злыдня. — Точно говорю — Лихокрут он, а не Лихорук!

— Так решили миром это плёвое дело, дедко Большак? — Я продолжал ковать железо, ибо горячее, чем сейчас уже не будет.

— Плевое дело, согласен с тобой ведьмак, — уселся на прежнее место леший.

— Так пожмём руки…

— Погоди пожимать, — мотнул головой Большак. — Дело-то — плёвое, а вот клятва моя — нет! Не нарушал я никогда клятв своих, и нарушать не собираюсь. Так что иди с миром, ведьмак, до тебя мне никакого дела нет. А вот с дружком твоим так просто разойтись не получится… — Леший отвернулся от меня, глядя куда-то в сторону.

Этим он мне явно давал понять, что аудиенция лесного владыки для меня подошла к концу. Вали, дядя, по добру-по здорову, пока цел!

— Значит, и со мной у тебя разойтись не получится! — спокойно заявил я, внутренне уже приготовившись к смертельной схватке.

Перечить мне будешь, жалкий червяк⁈ — заревел леший, медленно поднимаясь со своего деревянного трона. — Мне⁈ В моем же лесу! — Его исказившееся яростью лицо не сулило мне ничего хорошего.

И лесная тишина мгновенно закончилась. В ушах засвистел ветер, бросив мне лицо колючий лесной мусор — сухой еловый опад, мелкие ветки, сухую траву и даже тяжелые шишки с налившимися орешками. Заверещали на все голоса перепуганные птицы, а небо вновь заволокли тучи.

— РАЗДАВЛЮ! — продолжал бушевать лешак, немощное стариковское тело которого неожиданно и прямо на моих глазах скачками увеличивалось в размерах.

Да и его внешний вид претерпевал стремительные метаморфозы. Теперь он уже не выглядел тщедушным добрым дедушкой, нет! Теперь передо мной стоял ужасающий великан, сравнявшийся макушкой с вершинами самых высоких деревьев.

На человека он теперь был похож лишь очень и очень отдаленно. Как сказал бы мой знакомый учитель-ботаник, преподающий со мной в одной школе — передо мной стояло фитоантропоморфное[4] существо, то ли ожившее тысячелетнее дерево, то ли, вообще, не пойми что, но явно растительного происхождения. И это «непоймичто» явно хотело меня заземлить. И у него, кстати, были на это все шансы.

— Бехи, хосяин! Бехи! — неожиданно совсем не заикаясь и почти не шепелявя, истошно заверещал злыдень. — В сфоём лесу он — бог! Ты не спрафишься с ним! Беги!

— Ну, это мы еще посмотрим, кто тут не справится? — сжав покрепче кулаки, небрежно процедил я, хотя внутри меня всё ухнуло на невообразимую глубину. Куда как ниже пяток ушло. Но бежать от этого гиганта я не собирался. По телу уже привычно заструилась ведовская сила, готовясь погрузить меня в аварийный режим…

Но неожиданный удар, тоже явно магического действия обрушился на меня с такой силой, что едва не расплескал меня по земле пузырящейся кровавой жижей. Натужно затрещали кости, испытавшие чудовищную нагрузку, а всё тело пронзила непереносимая острая боль.

«Насколько же ты еще жалок, Чума?» — Успела мелькнуть мысль, когда в глазах у меня стремительно потемнело.

[1] «Витрувиа́нский человек» (лат. Homo vitruvianus; итал. L’uomo vitruviano; другие названия: лат. Hmo quadratus — Квадратный человек, лат. Domus Aeternus — Вечный Дом) — рисунок выдающегося художника эпохи Высокого Возрождения Леонардо да Винчи, выполненный в 1492-ом году и изначально известный под названием «Пропорции тела человека согласно Витрувию». Рисунок, выполненный на бумаге пером и чернилами, изображает человека в двух наложенных друг на друга положениях с расставленными руками и ногами, вписанным одновременно в круг и квадрат.

[2] УДО — условно-досрочное освобождение.

[3] Полпята=4,5=1×5-(½)

Полшестадесять=55=(6×10)-(10/2)

Полтретьяста=250=(3×100)-(100/2)

Полвосьмиста=750=(8×100)-(100/2)

Т. е. «пол» — означает вычитание половины от порядка величины, «шеста» или «третья» — то, на что этот порядок умножается.

[4] Антропоморфи́зм (др.-греч. — «человек»+«вид, образ, форма») — перенесение человеческого образа и его свойств на неодушевлённые предметы и животных, растения, природные явления, сверхъестественных существ, абстрактные понятия и др.

Фито (от греч. — растение), часть сложных слов, указывающая на отношение их к растениям или науке о растениях — ботанике.

Глава 6

1942 г.

Третий рейх

Берлин

Гиммлер искренне радовался найденному артефакту. Ну просто как мальчишка. Он его разглядывал и так, и этак, сняв очки и уткнувшись в него носом, едва ли не роняя от вожделения слюни на засушенную и вонючую человеческую плоть.

— Нужно идти к Карлу! — наконец произнес он, распрямившись и вернув на нос свои круглые очки. — Пора ему показать нам, чего он на самом деле сто̀ит! И не водил ли он нас за нос всё это время.

— Может, обойдёмся своими силами, майн рейхсфюрер? — попытался соскочить Левин.

— О, нет, дружище! — Гиммлер остался непреклонен. — Пришло время задействовать настоящую магию, и доказать всему миру, что она — тоже может быть смертельным оружием! Ну, и уничтожить заодно эту мерзкую русскую ведьму! Никто, даже тварь, обладающая колдовским даром, не вправе убивать наших доблестных солдат! — пафосно закончил он. — Собирайся, Руди, навестим старика…

Рудольф, неожиданно вспомнив, с чего всё начиналось и как происходило становление его «Зондеркоманды», зябко передернул плечами. Он старался заставить себя позабыть те далекие события. Уж слишком много погибло тогда его друзей и соратников.

А началось всё с того, что в один прекрасный момент Генрих Гиммлер свел его со своим «духовным наставником», как он его называл — стареющим Карлом-Марией Виллигутом, являющимся широко известным в узких кругах верхушки СС эзотериком, оккультистом и ариософом[1], и именно эта встреча кардинально повлияла и на самого профессора Рудольфа Левина.

А ведь когда он впервые услышал, можно сказать, совершенно безумные выкладки о истинной природе окружающего их мира из уст бригадефюрера[2] СС Карла-Марии Вайстора[3], занимающего на тот момент в «Аненербе» пост главы «Отдела по изучению ранней истории», то, естественно, в них не поверил.

Этот, несомненно, удивительный и странный старик называл себя потомком древних «арийских» германских королей. Это родство, по его мнению, позволяло ему хранить в своей памяти события многотысячелетней истории. Так же он утверждал, что христианство возникло из религии древних германцев, почитающим создателем всего сущего Прабога Криста, которыми задолго до «семитов» была написана исконная Библия. А ненавистные евреи все узурпировали, извратив даже его Истинное Имя!

Как бы там ни было, но этому чудаковатому старику благоволил сам рейхсфюрер СС, называя Вайстора не иначе, как своим духовным наставником. Рудольф постарался сблизиться с эсесовским генералом и даже попытался стать его близким другом, чтобы почаще попадаться на глаза Гиммлеру. И это ему вполне удалось.

Однако, поближе познакомившись с престарелым «историком», профессор Левин с изумлением осознал, что с удовольствием проводит с ним время в псевдонаучных (с точки зрения классической науки) диспутах, во время которых самому Рудольфу частенько приходили в голову нестандартные решения вопросов, ранее казавшихся абсолютно неразрешимыми. А также Левин, как и все остальные, кому удалось лично встречаться с Вайстором, беседовать с ним и учиться у него, оказался весьма сильно впечатлен глубиной его мудрости и личной харизмой.

Он был, пожалуй, самой таинственной фигурой в «Аненербе», даже в официальных списках руководителей СС он значится под псевдонимом Вайстор, тогда, как о его настоящей фамилии — Виллигут, была в курсе всего лишь горстка посвященных. Даже сама фамилия этого очень и очень «непростого» человека звучала как «бог воли», а согласно мистической терминологии являлось синонимом понятия «падший ангел». Да и сами генеалогические корни рода Виллигутов терялись во тьме веков. На его родовом гербе, который впервые проявил себя аж в десятом веке, были изображены две свастики.

Биография же самого Карла Виллигута начиналась, как биография военного, потомственного офицера, верой и правдой служившего отечеству. В семье это было династическое: и отец, и дед его служили офицерами в австрийской армии, и, естественно, что и Карл последовал этой устоявшейся семейной традиции. Довелось ему и повоевать — Виллигут принимал участие в боевых действиях против русской армии в Карпатах. За время Первой мировой войны он дослужился до полковника и был награжден за храбрость. И лишь после почти сорока лет военной службы он ушел в отставку.

Постаревшего же Виллигута знали, как выдающегося специалиста в области «черной магии» и даже называли настоящим «Распутиным Гиммлера» из-за непомерного влияния на нацистскую верхушку СС. Как гласило предание, Виллигуты из поколения в поколение передавали наследникам рода загадочные таблички с тайными письменами.

Несведущие люди полагали, что в них были зашифрованы некие языческие ритуалы, за что на окаянную аристократическую семейку в Средние века сам Папа Римский наложил проклятие, за отказ уничтожить «Дьявольские Письмена». Вот эти самые таблички — семейная реликвия рода Виллигутов и послужили отправной точкой для поисков настоящей магии, ведьм, колдунов и всего остального, что было с ней связано.

Оказывается, эта древняя реликвия заключала в себе такие сведения, что простому и непосвящённому обывателю сложно было в них поверить. Тайные письмена, нанесенные допотопным руническим письмом на потемневшие от времени деревянные дощечки, мог расшифровать только их владелец, имеющий Ключ. Но старик в силу очень веских причин, не собирался им ни с кем делиться.

Однако, время от времени он открывал завесу тайны, и тогда благодарные слушатели могли погрузиться в настолько неизведанные глубины земной истории, о которых не напишут ни в одном учебнике истории.

Виллигут приписывал древним германцам историю, культуру и религию невероятного возраста. Его хронология начиналась примерно за 228-емь тысяч лет до нашей эры. В те времена на небе было три солнца, а землю населяли гиганты, карлики и прочие мифологические существа.

Для старика история начиналась тогда, когда его предки, Адлеры-Виллиготены, помогли установить мир после долгого периода войн, чем и ознаменовали наступление «второй культуры», символом которой стало основание города Гоцлар семьдесят восемь тысяч лет до нашей эры.

Последующие тысячелетия содержали подробное описание племенных конфликтов и массовых переселений на сказочные континенты, опознать которые сейчас не взялся бы ни один географ.

По утверждению Вайстора около тринадцати тысяч лет назад была провозглашена религия Криста, и она стала универсальной верой для германцев, пока ее авторитет не был подорван отколовшимися вотанистами[4].

Поэтому-то Левин, встретившись в очередной раз с бригадефюрером Виллигутом, и завел разговор о магии и ведьмах. Он надеялся, что старик сумеет натолкнуть его на новые идеи на поприще исследований колдовской силы, сумеет помочь с «мозговым штурмом» и, вообще, заставить его под новым углом взглянуть на поставленную рейхсфюрером задачу.

Ему надо было во что бы то ни стало найти не только записи о проклятых тварях — этого добра вполне хватало, ему нужно было разыскать хотя бы одну живую колдунью, чтобы предъявить её Гиммлеру. И, как ни странно, его надежды в чем-то оправдались.

Едва он поделился с Карлом своими наработками и соображениями, Виллигут многозначительно хмыкнул, пригладил ладонью усы и коротко произнес:

— Ты не там ищешь, Руди.

— Что ты имеешь в виду, Карл? — Решил уточнить профессор, но вместо конкретного ответа получил от старика еще одну непонятную фразу:

— Древние упыри точно знали ответ на твой вопрос, а я могу лишь предполагать…

Хорст с удивлением уставился в насмешливые и выцветшие от старости глаза бригадефюрера Вайстора:

— Я не понимаю, Карл… Причем здесь какие-то древние упыри?

— Ты плохо знаешь древнейшую историю, Волли. Когда-то в седой древности, миром, еще до богов, правили именно упыри. Правили столетиями и тысячелетиями, ибо были, как и боги, бессмертны! Ты же владеешь русским, мой мальчик? — неожиданно спросил Виллигут.

— В некотором роде… — не понимая, для чего старику эта информация, ответил Левин.

— В некоторых древнейших русских летописях есть такие строки: «Тако и до Словен доиде се слово и ти начата требы класти Роду и Рожаницам преже Перуна бога их, а преже того клали требу упирем и берегиням[5]». Понимаешь, Рудольф, о чем я? Что поклонение богам — Перуну, а до этого Роду и Рожаницам сменило поклонение упырям и берегиням!

— Но причём здесь магия, колдовство и ведьмы? — всё еще не понимая, переспросил старика профессор.

— Пока ты не разберешься, что есть эта самая колдовская сила, и откуда она берётся — ты ничего не найдёшь! — отрубил Виллигут. — Не зная основ, все твои поиски будут вести в никуда!

Рудольф незаметно для старика тяжко вздохнул. Иногда бригадефюрер становился просто невыносим. Виллигута несло непонятно куда, и понять его становилось практически невозможно. Его объяснения становились невыносимо путаны и туманны, и изобиловали сплошными аллегориями. В такие моменты можно было напрочь забыть о любой конкретике.

— А тебе известно, Руди, что упырь — это мертвец. И вера в этих существ была куда древнее веры в богов, пришедшей много позже! Но, если боги были рождены, либо созданы изначально бессмертными, то упыри — нет! А треба, покорм, жертва — это как раз то, что позволяло этим мертвецам не только «жить» бесконечно долго, но и использовать то, что ты называешь магией или колдовством, мой мальчик!

— Насколько мне известно из легенд и сказок, упыри пьют человеческую кровь. Ведь это так, Карл? — профессор.

— Да, они пили человеческую кровь, Волли, — величаво кивнул старик, — поглощая из своих жертв, не только саму жизнь! Они научились поглощать вместе с ней ту божественную «искру», которую вложил в человека Создатель. А ведь именно с помощью «Огня Созидания», Он и создал нашу вселенную! За семь дней, Руди! Что это, если не та самая пресловутая магия и колдовство, которые ты так упорно ищешь?

— Значит, — сделал неожиданный для себя вывод профессор Левин, — без людей не было бы магии?

— Смешной вопрос! — с отчетливой ноткой безумия в голосе расхохотался «главный эзотерик» Рейха. — Ответ же лежит на самой поверхности, Руди! Упыри и боги появились за столетия… нет, даже за тысячелетия до первых людей! И магия, которую они называли божественными силами, была им подвластна. Как думаешь, почему? — спросил он, но не став дожидаться ответа, озвучил его сам:

— Искра, вложенная в них Создателем, была куда мощнее человеческой!

— А как же упыри?

— Они истратили свою, но нашли ей равноценную замену, — пояснил Виллигут. — Кровь! Все ответы в ней!

— И как же выделить и измерить эту самую неведомую субстанцию «искры»? — воскликнул Левин, впрочем, и не надеясь на ответ.

— Ну, не знаю… Ищите и обрящете! — буркнул бригадефюрер, так и не пожелавшей поделиться информацией из своей книги. Если она там, конечно, была.

После этого разговора именным приказом Рейхсфюрера и была создана Зондеркоманда «Н», руководителем которой был назначен Рудольф Левин. О том, что они творили в поисках этой пресловутой «искры», профессор старался не вспоминать.

Зачастую слишком мерзко, страшно и «грязно» проходили эти «поиски». Реки пролитой крови на найденные при археологических раскопках (для этого тоже были созданы целые научно-исследовательские институты в «Аненербе») жертвенники ушедших в небытие богов, десятки, сотни и тысячи невинно замученных людей, пусть, в основном и неполноценных, унтерменшей. Тем не менее…

Если бы Левин заранее знал, на что ему придётся пойти, он бы, наверное, отказался от этой почетной должности, даже несмотря на гнев рейхсфюрера. Но сейчас было уже поздно давать задний ход — им, наконец-то, удалось выделить эту самую пресловутую субстанцию магии.

Осталось лишь проверить её работоспособность. А с этим им вызвался помочь сам Виллигут, попавший в длительную опалу у Гиммлера после того памятного разговора, произошедшего три года назад. Разозлившийся рейхсфюрер уволил престарелого генерала со всех занимаемых им должностей в «Наследии предков», по причине слабого «здоровья и возраста»[6].

Однако Гиммлер дал понять, что, если Виллигут наконец-то решит раскрыть им все свои семейные тайны, он будет прощен. Полностью и бесповоротно! И вот этот час наступил…

— И стоило так долго кобениться, Карл? — прибыв в родовое имение Виллигутов, на утро следующего дня, ехидно поинтересовался рейхсфюрер, вальяжно развалившись в предложенном стариком кресле у разожжённого камина. В древнем родовом замке Виллигутов[7], не смотря на жару, постоянно царила стылая сырость. — Я понимаю… Семейные тайны, передающиеся из поколения в поколение, достойны уважения… — Взгляд рейхсфюрера скользил по темным и закопчённым портретам предков бригадефюрера, развешанным по стенам старинного замка. — Но мы же строим новый порядок, Карл! Скоро весь мир изменится и будет у наших ног! А если мы еще будем использовать тайные знания древних, победить нас не сможет никто и никогда!

— Простите недостойного старика, майн рейхсфюрер, — униженно произнес Виллигут, основательно одряхлевший с момента их последней встречи. — Тяжело жить с даром, но не имея сил, чтобы творить настоящее колдовство…

— Ты об этом раньше не говорил, старина, — заинтересовано подался к нему Гиммлер.

— Это не только моя боль — это боль одиннадцати поколений моих благородных предков. Мы утратили возможность поглощать силу из эфира, а выделять её из человеческой крови, подобно легендарным упырям, мы так и не смогли… Дар регулярно передавался в моём роду из «рук в руки», но воспользоваться им мы не могли.

— А про магию в эфире ты раньше ничего не говорил, мой старый приятель. — Гиммлер с подозрением взглянул на старика, ожидая от него объяснений. — Откуда же она там берется?

— Скорее всего, это пока невозможно… — Пожал покатыми плечами старик. — Я точно не знаю, в отличие от крови… — немного сумбурно попытался отбрехаться он. — А в эфире она берется из того же источника — все люди на земле излучают её микроскопические объемы в течении жизни, как деревья выделяют кислород в атмосферу. Но для того, чтобы ей воспользоваться, колдуну нужен источник, с помощью которого магия сможет «усвоиться» в его организме. Мой источник, как и источники одиннадцати поколений моих предков — поврежден. Но я надеюсь, что вы принесли именно то, — он указал на слегка «флюоресцирующий» стеклянный пузырек в руках Гиммлера, — что поможет мне творить настоящую магию!

[1] Ариософия или арманизм — эзотерическое расистское этнонационалистическое учение, созданное австрийскими оккультистами Гвидо фон Листом и Йоргом Ланцем фон Либенфельсом в Австрии между 1890 и 1930 годами. В работах ариософов описывается доисторический «арийский» золотой век, когда мудрые хранители знания основывались на оккультно-расовых учениях и управляли «расово-чистым» обществом.

[2] Бригадефю́рер (сок. Brif) — звание в СС и СА.; соответствовало званию генерал-майора в Вермахте.

[3] Вайстор — псевдоним, под которым Виллигут вступил в ряды СС. Одно из имен скандинавского бога Одина.

[4] Вотанизм или одинизм — расовая религия. Названо по имени верховного божества в верованиях древних германцев — Вотана, известного также как Один — владыка воинств.

[5] С. П. Шевырев, Поездка в Кирилло-Белозерский монастырь, ч. II, М. 1850, стр. 33

[6] В реальной истории дело происходило следующим образом: после увольнения К. М. Вилигута из армии его преследовали финансовые и семейные проблемы, вследствие которых он попал в сумасшедший дом, уверенный, что является жертвой масонского заговора. В 1924—1927-ом году Вилигут находился в психиатрической клинике в Зальцбурге с диагнозом шизофрения. В 1938-ом году личный адъютант Гиммлера Карл Вольф разыскал жену Вилигута, Мальвину, и получил от неё документы и медицинские освидетельствования, весьма смутившие рейхсфюрера СС. В 1939-ом году Вольф сообщил Вилигуту, что тот уволен по причине слабого здоровья и возраста. Тем не менее, Гиммлер не отстранился от Вилигута полностью, порой обращаясь к нему за советами.

[7]В реальной истории никакого родового замка у Виллигута не было.

Глава 7

— Так что же мы сидим? — с воодушевлением воскликнул Гиммлер, а его глаза зажглись тем маниакальным блеском, который всегда пугал профессора Левина. — Вперед! На встречу новым возможностям! — возбужденно воскликнул он, буквально подпрыгивая с кресла, словно ему под зад кто-то подложил большую и мощную пружину. — А куда идти-то?

— Идите за мною, майн рейхсфюрер! — С полупоклоном пригласил его следовать за собой хозяин замка. — Нам нужно пройтись до семейного кладбища Виллигутов…

— Я так понимаю, будет очень интересно и познавательно, — с радостью согласился Гиммлер. — Где еще испытывать действия магии, как не на древнем кладбище? — риторически произнес он. — Далеко идти?

— Нет, герр рейхсфюрер, оно совсем рядом — в конце замкового парка, — степенно ответствовал бригадефюрер.

Но Левину было отлично видно, как старик Вайстор просто сгорает от нетерпения, зажав в трясущейся руке, украшенной старческими пигментными пятнами склянку со светящейся жидкостью. Ведь, возможно, сегодня сбудется мечта целых одиннадцати поколений семейства Виллигутов — овладеть, наконец, колдовской силой, которая на протяжении столетий никак не давалась им в руки.

— Тогда чего мы ждем? — Гиммлер тоже сгорал от нетерпения, но даже этого не скрывал.

В такие моменты он становился жутко суетливым и нервным донельзя. И если его чаяния не оправдывались, то лучше было бы не попадаться ему под горячую — это могло очень плохо закончиться. Скольким ученым рейхсфюрер таким образом сломал не только карьеру, но и саму жизнь, было не сосчитать.

И Левин с Виллигутом это прекрасно понимали, осознавая, что сегодня для них может закончиться всё хорошее. А, возможно, и плохое тоже. Несмотря на кажущуюся внешность этакого добрячка, рейхсфюрер Гиммлер был страшным человеком. Наверное, одним из самых безжалостных и бессердечных во всем Третьем рейхе.

— И, кстати, Карл, чего ты ко мне так официально — «герр рейхсфюрер»? Разве мы с тобой не камрады? Разве не мы с тобой придумали правила нашего «Черного Ордена»[1]? Вне службы в СС все равны! Это же не официальный приём в Рейхстаге, а наша «маленькая инициатива» на поприще поиска всего нового в «заветах древних». Так что расслабься, Карл! — И Гиммлер совершенно по-приятельски хлопнул старого бригадефюрера по плечу.

— Спасибо, Генрих! — Старик широко улыбнулся, так что дряблая кожа на его щеках пошла глубокими морщинами, которые до этого были почти незаметны. — Конечно мы камрады! А как же иначе?

Однако, профессор подметил, что как бы не пытался показывать радость старик, улыбается он весьма натужно. Ведь никто не знает, ни он, ни тем более рейхсфюрер, как сработает на Виллигуте «сыворотка магии».

Ведь никто до них и не пытался выделить из человеческой крови ту самую пресловутую «искру» — мизерную частицу «первоогня творения». Возможно, что вся работа, на которую были затрачены просто чудовищные ресурсы, закончится провалом. И не только материального и интеллектуального плана, но еще и человеческих жизней. Помимо замученных узников концлагерей, в результате этих чудовищных опытов по той или иной причине погибло несколько друзей профессора — из числа его коллег и учеников. Никогда еще Рудольф не терял столько близких ему людей за столь короткое время.

Следом за стариком гости прошли длинной анфиладой, ведущей в левое крыло древнего замка. Левин, раньше часто бывавший в родовом поместье Виллигутов, заметил, что на сегодняшний день замок пребывает в весьма неухоженном состоянии.

Большая часть челяди и слуг, куда-то разбежалась. В углах скопилась пыль, на рамах некоторых картин и на высоком потолке можно было заметить колышущуюся от сквозняка паутину. Даже невооруженным глазом было видно, что старик испытывает острую нехватку средств на содержание древней вотчины, если вообще не влачит жалкое существование.

После того, как решением всемогущего рейхсфюрера его отправили в отставку, уволив со всех занимаемых постов и отлучив от общения с верхушкой Третьего рейха, из которой хитрый старикан всевозможными путями тянул необходимые средства для содержания поместья, всё вокруг стало быстро приходить в упадок.

И пусть сейчас это еще не слишком бросается в глаза, но через несколько лет разруха станет видна даже невооруженном взглядом. И если сейчас старику не удастся доказать рейхсфюреру, что все его «сказочки» имеют под собой реальную основу, ему конец. Даже если на старика не обрушится гнев всесильно рейхсминистра, безденежье его окончательно доконает.

Большой и некогда ухоженный сад сейчас тоже представлял собой печальное зрелище. Заросшие сорной травой газоны топорщились неопрятными метёлками репейника и полыни, вымахавшей едва ли не под стать иным деревьям.

Парковая аллея, некогда щедро и аккуратно посыпанная просеянным песком, ныне ощетинилась вылезшими из земли вездесущими корнями и покрылась ямами, выбитыми обильными дождями, пролившимися на бывшую территорию Австро-Венгрии этим летом.

Да и сами деревья за прошедшие годы основательно разрослись, лишенные твердой руки садовника. Местами сад превратился в непроходимую дикую чащобу, вставшую по обеим сторонам от аллеи настоящей зеленой стеной. Теперь, чтобы навести здесь порядок, потребуются значительные усилия, и целая бригада садовников. А для этого нужны средства, которых у Карла не будет, если сегодняшний эксперимент с треском провалится. Да и без треска тоже.

Наконец, в конце запущенного сада показалась каменная ограда родового кладбища Виллигутов. Карл привычно направился к распахнутым настежь воротам погоста, который, похоже, тоже находился в таком же критическом состоянии, как и все поместье.

Сторож, который как помнил Рудольф, всегда встречал их у ворот, тоже отсутствовал. То ли был разжалован из-за отсутствия средств у бригадефюрера, то ли просто помер — он, на непредвзятый взгляд профессора, был в весьма преклонном возрасте. А нового нанять было, по всей видимости, не на что.

Зайдя на территорию «вселенской скорби и вечного покоя», Виллигут повел высокопоставленных камрадов из СС вдоль древних могил его предков по мощеной диким камнем «тропе». Причем эта тропа вела не к центральной части кладбища, где виднелись монументальные надгробные памятники, которые легко могли поспорить с иными могилами европейских монарших семейств, а куда-то в самый дальний и неприметный угол родового погоста.

Когда искусные творения средневековых мастеров сменились на обычные каменные плиты, непритязательные на вид, покрытые мхом и наполовину вросшие в землю, Виллигут остановился у маленького и неприметного склепа, сложенного без особых изысков из больших замшелых каменных блоков.

Вход в последний приют какого-то древнего родича старика перегораживала массивная деревянная дверь, местами изъеденная древоточцами и проклепанная проржавевшими полосами кованного вручную металла. Даже невооруженным взглядом было видно оставленные на металле следы тяжелого молота кузнеца.

Эпитафия, выбитая над самым входом в склеп, частично заросла мхом, а частично была сбита варварским способом — просто раздолблена вдрызг ударами какого-то тяжелого и тупого предмета. Кто-то явно не хотел, чтобы потомки старика получили это послание из прошлого.

Но остаток надписи Рудольф все-таки умудрился прочитать, хоть она была и выполнена на каком-то особо архаичном диалекте германского языка. Вырванный из контекста кусок эпитафии гласил: «…путь они удавятся и обосрутся от страха…».

«Недурственное послание потомкам, — мысленно усмехнулся Рудольф, „расшифровав“ древнюю надпись. — А это предок Карла был еще тем шутником».

— В 16-ом веке наш замок был захвачен врагами рода Виллигутов, — пояснил бригадефюрер, заметив заинтересованный взгляд профессора. — Эта эпитафия на склепе благородного рыцаря Гуго Виллиготена. Но он был не просто рыцарем, а древним Фюрстом[2], основавшим и построившим нашу семейную твердыню. Но врагов у нашего древнего рода всегда хватало, поэтому Гуго и распорядился выбить подобную эпитафию на собственном склепе, чтобы потомки не расслаблялись, а враги скрежетали зубами. Там были перечислены имена его заклятых врагов. Но пойдёмте же скорее… — Заторопился старик, вытащив из кармана большой медный ключ с очень сложной и фигурной бородкой, покрытый зелеными окислами патины.

Вставив его в огромный навесной замок, Карл с трудом провернул широкую головку ключа. Дужка распахнулась, и замок открылся.

— Помогите мне, мой юный друг, — попросил Рудольфа Виллигут, указав на болтающийся в петлях замок. — Боюсь, в моих руках уже нет той былой силы, чтобы его удержать.

— Давненько же ты не был здесь, Карл, — произнес, улыбаясь Гиммлер, пока Левин вытаскивал замок, действительно оказавшийся непомерно тяжелым, и распахивал скрипучую дверь склепа.

— Каждый поход в эту скорбную обитель, Генрих, лишь добавлял мне седых волос, — печально ответил, ступая на растрескавшиеся от времени каменные ступени, ведущие куда-то в кромешный мрак подземелья. — Знать, что сила где-то рядом, и не иметь возможности ей воспользоваться — тяжелое испытание, друзья…

— Я надеюсь, что все твои беды, как и разочарования целой вереницы твоих благородных предков сегодня закончатся, — весьма серьезно произнес рейхсфюрер.

И Левин понял, что этим Гиммлер давал старику понять, что, если его ожидания рухнут, бед у старого генерала станет еще больше. Виллигут тоже об этом догадывался, поэтому и спешил провести «ритуал познания силы», явно надеясь на чудо.

— Осторожно, камрады! Ступеньки местами разрушены! — Донесся из темноты дребезжащий голос несостоявшегося колдуна. — Сейчас я зажгу факел…

В темноте ослепительно сверкнула искра, затем другая — Виллигут старательно крутил колесико зажигалки, пока пропитанный бензином жгут на загорелся. Затем он поднес огонек к весьма обгоревшему факелу и постарался его разжечь. Некоторое время у него ничего не получалось — отсыревшая пакля, пусть и пропитанная горючим веществом, никак не хотела заниматься.

— Прощу прощения, друзья, — виновато кашлянул в кулак старый генерал, когда факел всё-таки разгорелся, — электричество я сюда не проводил… Слишком сыро… да и накладно весьма, — словно оправдываясь, наконец-то озвучил он настоящую причину.

— Ты сам виноват, Карл! — попенял Гиммлер. — Что тебе стоило открыть нам все карты еще в 39-ом?

— Виноват, герр рейхсфюрер! — По-военному вытянулся во фрунт старый бригадефюрер, щелкнув каблуками. — Этого больше не повторится! На этот раз я оправдаю оказанное мне высокое доверие…

— Ну, полноте, старина! Хватит! Мы же настоящие камрады! — воскликнул Гиммлер, но профессор Левин и на этот раз уловил фальшь в его голосе.

Рейхсфюреру было приятно, что несгибаемый ранее старикан, всю жизнь свято берегущий секреты своей колдовской семейки, наконец-то сдался, раздавленный свалившейся на его голову нищетой.

До Рудольфа даже доходили слухи, что Карл даже подумывал продать своё родовое поместье, либо сдавать его в аренду, чтобы хоть как-то свести концы с концами. И все эти проблемы создал старику никто иной, как сам Генрих Гиммлер. С его-то возможностями устроить старику проблемы не составило никакого труда. И Виллигут был об этом прекрасно осведомлён.

— Спасибо, Генрих! — Голос старика дрогнул. — Сейчас вы попадёте в самое потаенное место, куда никогда не ступала нога человека, не связанного родственными узами с Виллиготенами.

Старик выдернул факел из стены и вновь продолжил спуск в темное чрево древнего склепа. Огонь факела в его руке дрожал, и грузная фигура отставного бригадного генерала отбрасывала на выщербленные ступени его искаженную тень.

Профессору неожиданно показалось, что он видит отражение несуществующих крыльев, развернутых за спиной у теневого двойника Виллигута. Левин тряхнул головой, и «наваждение» исчезло. Затем он скосил глаза на идущего рядом рейхсфюрера, но по его непроницаемому лицу понял, что тот ничего не заметил.

Наконец, достигнув погребальной камеры, старик остановился, воткнув факел в пустую фигурную подставку, специально для этого предназначенную. В самом центре небольшого округлого помещения усыпальницы Рудольф рассмотрел массивную гробницу благородного фюрста Гуго Виллиготена.

Её каменная крышка представляла собой лежащего на смертном одре рыцаря в полных доспехах и с мечом в руках. Открытое забрало рыцарского шлема позволяло взглянуть на умиротворенное лицо прародителя Виллигута, котором профессор сразу углядел фамильные черты: тот же изгиб подбородка и тяжелый мясистый нос. Кровь древнего рыцаря явно текла в жилах старика. А скульптор, создавший этот шедевр, был настоящим мастером своего дела.

На монолитной стене, находящейся в ногах каменного рыцаря, был высечен грубый барельеф. Что там изображено в мерцающем свете факелов Левин так и не смог разобрать, но зато он отчетливо увидел две свастики — правостороннюю и левостороннюю, глубоко врезанные в древний камень. Вот к ним-то и направился старик Виллигут.

Профессор с интересом наблюдал за его действиями: сначала Карл подошел к солярному знаку, лежащему по его правую руку и вытащил из-за пазухи какое-то приспособление, отдаленно похожее на большую печать, сделанную из какого-то тусклого черненого металла. Вставив его в каменные углубления хакенкройца[3], он повторил процедуру и со вторым символом.

Это ключи, догадался Рудольф, продолжая следить за действиями старика. Взявшись за рукояти «печатей», Виллигут принялся их крутить, причем в разные стороны — по направлению «движения» символов, что-то при этом неразборчиво бормоча. Как ни вслушивался профессор в его невнятную речь, он так и не сумел разобрать даже принадлежность к какому-то языку или наречию.

Неожиданно печати засветились, словно метал из которого они были изготовлены, раскалился докрасна. Но если бы это было бы так, старик бы не смог их удерживать и сжег бы себе руки до костей. Но этого не происходило, а значит суть процесса была иная.

После полного оборота ключей древнюю усыпальницу пронзила мягкая дрожь, словно «проснулся» от спячки какой-то механизм. Раздался натужный скрип и, казавшаяся монолитной каменная стена, отъехала куда-то в сторону. Открывая очередную темную лестницу, ведущую куда-то вниз, как казалось профессору в самый ад. Где все им самое место.

А вот радости рейхсфюрера не было предела, он едва в ладоши не хлопал:

— Это магия, Карл? Самая настоящая?

— Самая настоящая, Генрих… — выдернув потухшие «печати», ответил старик. — Гуго был могучим колдуном, и заклятые им ключи работают до сих пор… Следуйте за мной, господа, вы первые, кто увидит святая святых семейства Виллигутов! — Карл вновь выдернул факел из подставки и пошел по лестнице первым.

Следуя за ним, Левин не переставал озираться, но ничего особенного на этот раз он не заметил. Разве что стена сама встала на место, когда они начали спускаться. Влажные каменные стены, по которым местами стекали струйки воды, источали стылую прохладу. Профессор, одетый довольно легко, уже основательно продрог, когда лестница вывела нацистов в большую рукотворную пещеру, вырубленную прямо в скальном массиве, на котором и располагался замок Виллиготенов.

Старик по очереди поджег несколько приготовленных факелов на стенах и липкий непроглядный мрак забился по углам.

В самом центре пещеры прямо в каменном полу была выбита громадная пентаграмма. По обе стороны от которой на специальных подставках лежали раскрытые книги. Одну из них, собранную из потемневших от времени дубовых дощечек, Рудольф узнал сразу — именно о ней ходило столько слухов. А вот вторая… Большой пухлый том с желтыми пергаментными листами был очень похож на настоящий колдовской гримуар или книгу заклинаний.

В своих поисках Левин неоднократно на такие натыкался, только все они не работали. Но именно содержащаяся в них обрывочная информация и позволила создать ту светящуюся субстанцию, которую сейчас сжимал в кулаке старый и бессильный колдун.

Вот только раскрытые страницы книги, лежащей на специальном постаменте, были абсолютно пусты. Профессор вспомнил, пока жив хозяин книги — колдун (или ведьма), никто посторонний не сможет воспользоваться его заклинаниями.

— Друзья, соратники… — Хрипло воскликнул Виллигут, но тут же закашлялся от волнения. — Я долго ждал этого волнующего момента… Если можно, все объяснения потом…

— Действуй, Карл! — решил приободрить старика Гиммлер. — Ведь именно за этим мы здесь! Давай уже, покажи нам настоящее чудо! Отдай ему «Руку славы», Руди — пусть заодно найдет и эту комиссарскую суку, погубившую наших солдат…

— Я постараюсь… герр рейхсфюрер… — Старик принял от профессора коробку с колдовским артефактом, и открыл её. — Отличный экземпляр «Руки славы», — качнул он головой. — Рука «пуста», но эманации дара прежнего хозяина несомненно присутствуют…

Виллигут прошел в центр пентаграммы и положил туда артефакт. Затем вышел из круга, распечатал пузырёк и нерешительно замер, глядя на пузырьки воздуха, играющие в субстанции легким изумрудным оттенком.

— Давай, старина! Сделай это! — воскликнул рейхсфюрер, наблюдая колебания старика. — Ну? Чего ждешь?

Под напором Гиммлера старый генерал сделал небольшой глоточек. Затем он постоял, прислушиваясь к ощущениям, но ничего особого не происходило.

— Ну? Ну же, Карл? — изнывал от нетерпения рейхсфюрер. — Чувствуешь что-нибудь? Здесь «выжимка искры», по меньшей мере, нескольких тысяч заключенных! Только не говори мне, что это не работает!

Заметив нарастающую нервозность и приближающееся негодование Гиммлера, старикан расстроенно покачал головой, а затем одним махом влил в себя всю оставшуюся жидкость.

— Доннерветер! — злобно прорычал Гиммлер, сжав кулаки от охватившей его ярости — с Виллигутом вновь ничего не произошло. — Какой же я болван, что поверил этому старому сморчку…

Но наговорить еще больше проклятий в адрес отставного генерала он не успел. Глаза Карла неожиданно мигнули тем же изумрудными светом, которым ранее светилась субстанция. А потом из них даже пошел изумрудный туман.

— Я МОГУ! — Виллигут дико захохотал и простер руку в сторону пентаграммы, которая тут же вспыхнула всё тем же зеленоватым излучением, исходящим призрачным изумрудным «туманом». И в этом призрачном мареве Гиммлер вполне отчетливо увидел миниатюрную объёмную «картинку» какого-то кусочка леса, где сошлись в смертельной схватке три существа. И двое из них, к полному изумлению рейхсфюрера, не являлись людьми.

— Это он! — замогильным голосом произнес Виллигут, из глаз которого продолжала сочиться изумрудная дымка. — Тот самый ведьмак, использовавший «Руку славы»! — И он указал пальцем на маленького человечка, противостоявшему какому-то огромному монстру, похожему на ожившее дерево.

— Уничтожь этих тварей, Карл! — распорядился рейхсфюрер. — Им всем нет больше места на нашей земле!

— Яволь, майн рейхсфюрер! — послушно произнес колдун.

Он поднял руку, которая вспыхнула во тьме зеленым «мертвецким светом», и с силой хлопнул ладонью по объёмной проекции леса в пентаграмме.

[1] Именно К. М. Виллигут придумал многие ритуалы и эмблемы СС (в частности, разработал дизайн кольца «Мертвая голова»), многое сделал для того, чтобы превратить Вевельсбург в орденский замок и мистический церемониальный центр СС.

[2] Фюрст (Fürst) — обозначал высшую знать германской империи. В России соответствовал титулу князя. Слово происходит от древнегерманского «virst», значившего «первый».

[3]Нацистами в качестве символа использовался характерный «хакенкройц» — свастика, стоящая на ребре в 45 градусов с концами, направленными в правую сторону.

Глава 8

Еще до того, как в глазах помутилось, мне показалось… Нет-нет, я совсем не сошел с ума! Но я отлично видел, что меня прибило к земле чудовищным ударом огромной призрачной, но явно человеческой ладони. И еще она светилась, словно гигантская гнилушка, этаким зеленоватым сиянием.

Что это было, или кто — я не знал, но точно мог сказать, что это не леший. Уже падая, я успел зацепить периферийным зрением, что ему тоже неслабо досталось — только ветки с треском в разные стороны полетели. Окружающие его деревья с хрустом сломались, раздробившись едва ли не в щепки, словно были не столетними дубами, а тоненькими спичками.

Лианы, растягивающие злыдня, не выдержав нагрузки оборвались, и Лихорук с размаху впечатался в податливую лесную землю, да так и замер неподвижно, придавленный к преющей листве словно гигантским прессом. В общем, досталось всем и каждому от неведомого супостата.

Хотя, такому ли неведомому? Готов поклясться, что за мгновение до этого чудовищного удара, я услышал «отголоски фраз», произнесенных явно на немецком языке. Что-то типа: «Вали их, Карл!» и «Яволь, майн рейхсфюрер!». Гребаные фрицы! Как они сумели меня найти? Что эта магическая атака была нацелена именно на меня, я уже ни капли не сомневался.

Однако, предаваться сейчас досужим размышлениям было бы откровенной глупостью. Поэтому я попытался хоть что-то сделать, пустив в ход свои, пока еще хиленькие возможности ведьмака. Моё зрение уже восстановилось после удара, ноничего рассмотреть я не мог — перед моими глазами маячила сломанная ветка с густой листвой.

Я уже привычно пустил силу по жилам и попытался хотя бы немного приподняться над землей. А вот хрен! Усилия были несопоставимы! Я словно ничтожный муравей, возомнивший себе, что сможет сдвинуть с места многотонную плиту, конечно же ничего не достиг.

— МЕНЯ?!!! В МОЁМ ЖЕ ЛЕСУ?!!! ЗАДНИЦЕЙ НА СУК НАТЯНУТЬ РЕШИЛИ?!!! — неожиданно раздался бешеный рёв лешего, и давление на мою многострадальную тушку немного ослабло. — ХРЕНА ВАМ ЛЫСОГО НА ВОРОТНИК, УПЫРЯКИ!!!

Похоже, что хозяин леса наконец-то собрался с силами, и решил дать отпор грёбанному фашистскому колдуну. Он ревел так, что земля на которой я неподвижно лежал, дыша через раз, ощутимо подрагивала. Давление спало еще чуть-чуть, и я, чудовищно напрягая мышцы, залитые под завязку ведовской энергией, сумел сначала оторвать голову от земли, а затем, и вовсе усесться, привалившись спиной к стволу изуродованного дерева.

Предо мной, словно штангист «в полуприсяде», пытающийся взять неимоверный вес, раскорячился леший. Его одревесневшее тело трещало от натуги, но лесной хозяин не сдавался, постепенно распрямляясь во весь свой немалый рост. Превращаясь в этакого Атланта, держащего небо на своих могучих плечах.

Однако, я заметил, что не все так безоблачно у моего сказочного приятеля: от его ног в разные стороны медленно начало распространяться «темное пятно». Трава в этом месте стремительно жухла, чернела и умирала прямо на глазах, как будто её прибило неожиданными осенними заморозками…

И тут до меня дошло, что леший потратив все имеющиеся у него силы, принялся тянуть их из самого леса. Пятно все расширялось и расширялось. Любая растительность, попавшая в его «радиус», даже кустарники и деревья, мгновенно засыхали и сбрасывали черную листву.

Если так и дальше пойдет, то вся округа превратиться в сплошной мёртвый лес. Нужно было срочно что-то делать — меня такой исход совершенно не устраивал. Что-что, а разозлился я жутко, куда сильнее, чем при встрече с двумя уродами-полицаями. Сила стремительней потекла по жилам, и я уже реально ощущал её неудержимый бег.

И буквально через мгновение из моих ладоней начал исторгаться наружу черный непроглядный мрак. Подозреваю, что мои глаза сейчас тоже натурально так дымятся. Пришедший в себя злыдень, технично сгрызший (ну, да, с такими-то зубами) опутавшие его лианы, в испуге отшатнулся, увидев мою искажённую гневом физиономию. А может быть, и не только её…

Не знаю, каким образом, но в моих руках из призрачных клубов мрака соткался самый настоящий лук со стрелами. Точно такой же формы, как я видел в том бреду, когда возомнил себя одним из четырех всадником апокалипсиса — тем самым, на белом коне. И Чума имя ему… мне…

Голова неожиданно закружилась, а мысли спутались. Я уже опять не понимал: где он, а где я? И где проходила та тонкая грань, разделяющая две этих личности. Я тряхнул головой, стараясь выбросить из головы все мысли. Сейчас совсем не важно, «ху ис ху». Главное — есть враг, что хочет в настоящий момент убить не только меня, но и моих «друзей-приятелей»! Пусть, и некоторые из них и не такие уж и друзья…

Без долгих раздумий я привычным и отточенным до полного автоматизма движением, словно тренировался долгие и долгие годы, а то и тысячелетия, наложил стрелу и натянул тетиву.

Мне даже целиться было ненужно — гигантская полупрозрачная ладонь была повсюду, куда ни брось взгляд. Сейчас хозяин этой руки пытался стереть в древесную труху лешего, который стойко держал на своих плечах чудовищное «давление». Но он при этом уже пожертвовал большим куском своей лесной вотчины, превратившейся по сути в «выжженную землю».

Выпустив стрелу из захвата пальцев, я с удовлетворением пронаблюдал за тем, как она, стремительно набирая скорость понеслась в направлении гигантской ладони, оставляя за собой черный дымный шлейф. Не знаю, был ли он виден в обычном зрении, но для меня картина была просто фееричная.

Столкнувшись с возникшим на её пути препятствием, которое я, в принципе, и старался поразить, она не воткнулась, как я того ожидал, а наоборот — взорвалась с жутким грохотом и шумом. Только взрыв тот получился не огненным всполохом, а большой чернильной кляксой, которое на мгновение заслонила собой половину неба.

— А-а-а!!! — Донёсся до меня, словно из каких-то неведомых далей, крик боли.

Ага, всё-таки проняло гребаного ушлёпка! И тут же после этого давление резко исчезло, как исчезла и гигантская призрачная рука, только разрозненные «черные облачка», оставшиеся от взрыва стрелы, медленно таяли в светлой синеве неба. И тут же в моих руках развеялся и лук со стрелами.

Леший, не удержавшись на ногах, рухнул на землю, как подрубленное дерево и стремительно обернулся тем самым тщедушным стариком, каким я его увидел в первый раз. Только вот выглядел он сейчас «не айс» — как будто постарел лет на двести. Его шикарная седая борода утратила свой благообразный вид, и торчала в разные стороны, буквально встав дыбом. Яркие зеленые глаза потускнели, словно налились осенней желтизной, а кожа на лице все еще продолжала напоминать растрескавшуюся древесную кору.

Старик, едва волоча ноги в огромных, не по размеру сапогах, подошел ко мне и остановился.

— Благодарствую за помощь, Чума… — Тихо, словно листва при слабом ветре, прошелестел он. — Прости, что сразу не признал — ты у нас редкий гость. Без тебя бы не выжил, да и лес бы на корню погубил, — с горестью добавил он, кинув взгляд на мертвый кусок еще недавно благоухающего зеленью леса.

Я увидел, как по изрезанной морщинами щеке скатилась большая одинокая слезинка и исчезла в растрёпанной бороде. И это всё — леший взял себя в руки, и его слёз я больше не видел.

Чума… Вот и он туда же — разглядел что-то, прячущееся глубоко-глубоко во мне. Неужели действительно этот пресловутый всадник затаился где-то на самом дне моего подсознания? Там, откуда я пока не могу его выковырять.

В связи с этим у меня возникает резонный вопрос: что будет со мной, с моей личностью, когда он решить полностью «всплыть»? Закончится ли на этом существование Виктора Чумакова, а ныне Романа Разумовского, или мы как-то разойдемся краями?

Но ответов на эти вопросы я пока найти не мог, поэтому решил и не грузиться понапрасну. Чего время терять? Доползем мы и до этого момента тихой сапой, а уже после и порешаем…

— Всегда рад помочь, дедко Большак! — радушно улыбнувшись лешему, как старому приятелю, произнес я. — Без твоей стойкости и мне бы несладко пришлось… Я пока еще не совсем…

— Да вижу, — ворчливо отмахнулся от моих объяснений лешак, — что нонче в смертном теле ты возродился, и погибнуть, опять же, как обычный человечишка можешь. А без твоего пригляда Раздор совсем распоясался, — как будто бы даже попенял мне лесной хозяин, указав рукой на многочисленные трупы ягдов, — Смерть за ним «прибирать» совсем не успевает. Ты, уж, давай, «расти» поскорее — в мире, да спокойствии, куда как веселей жити-поживати!

— Постараюсь, дедко Большак, — «пообещал» я лесному хозяину. — Только у нас с тобой дело незаконченное осталось…

— Ты насчет злыдня что ль? — догадался леший. — Да на кой он тебе, Чума? Намучаешься с ним! И что-то я ни разу не слышал, чтобы всадник спутника себе завел.

— Тяжелые времена, требуют тяжелых решений, дружище, — туманно произнес я. — И всё-таки, я жду ответа.

— Никогда клятвы свои не рушил… — недовольно проворчал лешак, поглядывая на злыдня, прилипшего к поломанному стволу огромного дуба.

— Так и не нарушишь ты ничего, — мне в голову неожиданно пришла светлая мысль. — Ты где за ним присматривать должен был? Не в своем лесу ли? — ехидно поинтересовался я.

— Так знамо — в лесу. — Утвердительно кивнул своей косматой головой Большак. — За его пределами у меня и сил никаких-то нет.

— Ну, вот, — довольно рассмеялся я, — ты сам на свой вопрос и ответил. Не в твоей юрисдикции… э-э-э власти мой злыдень теперь. Какой лес в деревне? Нет его там уже несколько сотен лет! — наконец добил я лесного владыку. — Так что твоя клятва давным-давно устарела! И нарушать нечего!

— Ох, и хитер ты, Чума! Ох, и умен! — У лешего словно камень с души упал. — Недаром ты над всеми всадниками верховодить поставлен! Прав ты! Сорок сороков раз прав! Это я старый всё проворонил! Забирай своего злыдня — нету у меня над ним власти! — Словно какую-то клятву произнес старый лешак. — А в моём лесу ты теперь всегда — гость дорогой! В любом месте покликай, если нужда заставит — тут же на твой зов явлюсь! — Уцелевшие деревья за его спиной заскрипели и затрясли ветками, словно подтверждая его слова. — Вот теперь можно и руки пожать, — и леший протянул мне свою маленькую крепкую ладонь.

Рукопожатие было странным — словно деревяшку в руках подержал. А чего еще от лесного хозяина можно было ожидать? Ведь он — плоть от плоти лесной. Леший же!

— А вот скажи мне паря, откель у нас опять упыри объявились? — неожиданно поинтересовался Большак. — Мне казалось, что боги во времена своего могущества их полностью извели. А потом уже Он и их самих к Падшим причислил, и нас — дивных существ, средь смертных нечистью называть стали. А какая же мы нечисть?

— А почему думаешь, что упырь это? — Вернул я старичка-лесовичка на нужное мне направление разговора.

— Так смердит же от них! Спасу нет! — искренне удивился тот моей непонятливости. — Я их поганую силу, что на человеческой крови, боли и страданиях — за версту почую. А тут, вон как придавило. Упырь это, точно тебе говорю! Ты как в полную силу войдешь — разберись, будь другом!

— Обязательно разберусь, дедко! — А вот это обещание я точно исполню, что бы не произошло.

И так разберусь, что забудут у меня, как вообще на свете жить! И «запах» той могучей силы, которой нас едва не расплющило, я тоже отлично запомнил. Теперь и вовек не забуду. Словно ищейка буду эту сволочь фашистскую искать!

— Только это, Чума, будь осторожен, — предостерёг меня леший. — Кровопивец такую силу набрал, что древним богам стал подобен! Шутка ли, в один удар столько мощѝ вложить! Думаю, что для этого не одну сотню смертных извести-осушить ему пришлось. А ведь меня в моём лесу уничтожить не всякому под силу… А тут едва-едва устоял… Благодарствую, Чума, за помощь-поддержку…

Вот интересно, как все они просекают, что я как-то со всадником связан? Вот я лично, ничего такого не чувствую, пока странности всякие со мной твориться не начинают.

— Спасибо, дедко Большак, за предупреждение! — искренне поблагодарил я лешего. — Есть у меня к этому упырю свой счёт, и ко всем, кто за ним стоит. И думаю, что рано или поздно, взыщу я с них по всем счетам…

Я задумался, припоминая обрывки слов, что мне удалось уловить перед самым нападением. Фигурировало там два человека — один отдавал приказы — рейхсфюрер СС, а второй — послушно исполнял, отзываясь на имя Карл. Исполнитель же, по заявлению лешего — и являлся тем самым упырем, использующим кровь людей для пополнения своих сил.

Но если с идентификацией рейхсфюрера СС, который и отдал приказ о нашей ликвидации, сомнений не было — Генрих Гиммлер собственной персоной (вот уже и я успел закуситься с одним из фашистских главгадов), то насчет второго я мог только предполагать…

Благодаря деду и моему увлечению немецким языком, кое-что про нацистов я всё-таки знал. Мне нужно было найти в ближайшем окружении Гиммлера человека по имени Карл. Таковых, в самом ближайшем окружении рейхсфюрера оказалось двое.

Одним из них являлся личный адъютант Гиммлера — Карл Вольф, пребывающий в этой должности как бы не десяток лет. Один из высших офицеров Третьего рейха — целый обергруппенфюрер[1] СС и генерал войск СС. Играл важную роль в аресте многих руководителей СА во время «Ночи длинных ножей». Участвовал в создании СС, ближайший соратник и наиболее доверенное лицо Гиммлера. Один из авторов символики и идеологии СС.

Но, поразмыслив немного, я понял, что это явно не он — он прожженный аппаратчик. А вот второй…

Бригадефюрер СС Карл Мария Вайстор. Я запомнил его не только потому, что оно являлось одним из имен одноглазого скандинавского бога Одина — этот псевдоним носил один очень мутный субъект в Третьем рейхе, отъявленный оккультист, мистик и «магнетизёр», прозванный за глаза соратниками по Черному Ордену СС «Распутиным Гиммлера» — Карл Мария Вилигут!

Не сказать, чтобы я уж настолько интересовался историей, чтобы знать имена всех эсэсовских генералов, но имя этого деятеля, стоявшего у самых истоков нацистского мистицизма, главного разработчика вычурных языческих ритуалов и бросских оккультных атрибутов — того же перстня «Мертвая голова», было на слуху. Я даже посмотрел в своё время (не без ленивого интереса) несколько передач по ящику на тему оккультизма Третьего Рейха, поэтому и знал, кем на самом деле является Карл Мария Вайстор, урожденный Вилигут.

Вот этот деятель куда как больше, чем Вольф, подходил на роль «ручного упыря» Генриха Гиммлера. Но тогда выходило, что вся та мистическая и оккультная чушь, о которой в своё время кричали все желтые бульварные газетки, являлась чистой правдой. Я в этом сегодня убедился на собственной шкуре.

И судя по той силе, против которой я даже рыпнуться не смог! А о «сидевшем» во мне всаднике, я вообще постарался забыть, ведь алгоритм его появления, мне был совершенно неизвестен. А если так, то мне придётся приложить массу усилий, чтобы хотя б дорасти до уровня этого упыря, чтобы сразиться на равных… А лучше ваще развиться так, что бы вколотить его в ад одним лишь щелчком пальцев.

[1] Обергруппенфюрер — звание в СС, СА, соответствовавшее званию генерала рода войск в вермахте.

Глава 9

Пока я прокручивал в голове варианты возможных кандидатов магического нападения на нашу веселую гоп-компанию, леший с основательностью рачительного хозяина взялся за уборку основательно загаженной лесной территории.

— Эй ты, тунеядец! — окликнул он моего «адъютанта» и «гонца по особым поручениям». — Если делать нечего, кроме как в носу ковырять, собери эти железяки, — попросил леший, пнув валяющийся под его ногами автомат.

— Точно-точно! — поддержал я лешего. — Дедко Большак плохого не посоветует! Тащи всё оружие сюда, да и карманы заодно у гребаных нациков почисть — может, чего полезного в них найдем…

Лихорук, донельзя довольный, что удалось и на этот раз выйти сухим из воды, вприпрыжку убежал выполнять мое распоряжение. По его подобострастной роже, мне стало понятно, что теперь он окончательно уверился в моем напрочь «демоническом статусе» и абсолютной непобедимости.

Как же, самого упыря отвадить сумел, с которым и леший совладать не смог! А ведь Большак находился не где-нибудь в лугах или полях, где сила его минимальна, а в собственной вотчине, где ему каждая травинка-былинка помогает. И не появись в моих руках супер-пупер-мегаплюшка — лук первого всадника апокалипсиса, вообще неизвестно, чем дело бы закончилось.

После того, как Лихорук основательно обшмонал мертвецов и собрал всё оружие в одну большую кучу, леший шевельнул своей растрепанной бородищей и сверкнул зелеными глазами, слегка вернувшими свою прежнюю яркость и глубину. Неподвижно лежащие трупы фрицев в мгновение ока оплели неожиданные вылезшие из-под земли толстые корни деревьев.

Не прошло и нескольких секунд, как они вернулись обратно в почву, утаскивая за собой мертвые тела ягдов. Еще некоторое время я слышал, как трещат кости мертвых оккупантов под толстым слоем почвы. Но, наконец, затихли и эти мерзкие звуки.

Если бы не размочаленные вдрызг толстые деревья и черная проплешина «мертвой земли», никто никогда бы и не узнал, что здесь произошло настоящее побоище. На небе вновь сияло яркое летнее солнце, приятный ветерок, играющий листвой, приятно ласкал разгоряченную кожу, а мелкие птахи вновь заливисто услаждали слух витиеватыми трелями.

— Так-то оно получше будет! — Впервые после схватки добродушно улыбнулся лешак. — Его настроение, как и самочувствие, заметно пошли в гору. — А эти раны залечим со временем, — указал он на тёмную плешь земли, на засохшие и разломанные деревья. — Время — самый лучший целитель, — выдал он избитую, как сам мир, истину.

— Тут и спорить не буду, — согласился я с ним, присаживаясь на корточки над кучей барахла, собранного злыднем.

Чего в ней только не было кроме оружия и документов. Лихорук подошёл к «мародерке» (На самом деле, это настоящие военные трофеи! Что с бою взято — то свято!) с толком и расстановкой — стащив в кучу все, что можно было вытащить, «выпилить и вырвать».

Здесь были награды, ложки-вилки-кружки, запасные обоймы и патроны, даже вырванные с мясом пуговицы имелись. И над всем этим барахлом светилась счастливая харя моего «напарника-помощника-слуги».

— Я вс-сё с-сделал, х-хос-сяин! — отчитался о проделанной работе Лихорук.

Вот только куда мне всё это барахло девать. Только как-то переправить партизанам. Мне самому больше пары-тройки автоматов-пистолетов, да патронов к ним в избытке и не надо больше. Ну, разве еще Акулинку до зубов вооружить с мамашкой её. На всякий, так сказать, пожарный.

Я выбрал из кучи все документы, какие смог найти: солдатские книжки — так называемые «зольдбухи», планшеты с картами — покопаюсь на досуге, чтобы владеть обстановкой. По любому что-нибудь интересное, да обнаружится…

Вот только я что-то трупов старших офицеров так и не увидел. Ни обер-лейтенантика, что ведьму у Глафиры искал, ни сведенного с ума Лихоруком майора ягдов. Неужели выжили эти оба-двое фашиков? Везет, сволочам, правда, как утопленникам — за потерю целого подразделения «охотников» всяко придётся им перед высшим начальством ответ нести. Хотя эти проблемы меня уже не касаются.

Я забил бумагами и патронами пару ранцев, которых навьючил на злыдня. Поднявшись на ноги, оглядел оставшуюся кучу добра. А с этим-то что делать, пока я всё это добро партизанам не передам? Тут на руках не донесёшь — тут целая подвода нужна…

— Чего задумался, всадник Чума? — Незаметно подошел ко мне леший.

Передвигался по лесу он совершенно бесшумно. Мне так никогда не суметь, хоть я тоже в этом деле совсем не новичок. Но с хозяином леса соревноваться благоразумно не собирался.

— Товарищ Чума, — поправил я лесного хозяина. — Не всадник я пока. И где бродит мой белый конь — мне неведомо.

— Товарищ… — задумчиво поглядел на меня своим мудрыми глазами леший. — Никогда и не мечтал, что товарищем самого Чуму заимею!

Было видно, что лешак придает большое значение этому привычному многим слову. Ведь, по сути, что такое товарищ? Это друг, союзник или коллега. То есть, очень близкий в чем-то человек. Ну, или какое иное разумное существо. А мы с лешим, считай, в боевом товариществе теперь состоим — вместе одного супостата били.

— И для меня это тоже большая честь самого дедку Большака товарищем считать, — вернул я ответную любезность. — Не будь тебя, и от меня бы сейчас только мокрое место осталось.

— Ну, так для всадника эта бяда не особо страшна, — возразил лешак, — возродился бы вновь в каком-нибудь другом теле…

— А если я, допустим, не хочу? — усмехнулся я. — Мне и это тело нравится?

— Так тебе и решать, товарищ Чума! Я разве ж против? Чего задумался-то? — вновь повторил он свой вопрос.

— Да вот решить не могу, что с этим железом делать? — честно ответил я. — Есть куда пристроить, но сейчас совсем недосуг…

— Ну, так и оставь у меня, — предложил Большак. — Пригляжу за твоим добром, хоть и не по нраву мне подобные штуки. Нету в них жизни — мертвые они, и только смерть вокруг себя сеют. А в моём лесу всё живое! — с гордостью произнес леший. — Даже самый распоследний камешек! Но для тебя — сберегу!

— Да это барахло лучше бы под открытым небом не хранить, — заикнулся было я. — Не ровен час найдет кто…

— Обижаешь, товарищ… — с деланным разочарованием протянул Большак. — Чтобы у настоящего лешего в лесу кто-то чего без его ведома нашел? Да ты, наверное, посмеяться над стариком решил? — Леший только глазом моргнул, и вся груда барахла мгновенно «растворилась» в траве, словно её здесь никогда и не было. — Да не смотри так, не смотри, — пряча улыбку в бороде произнес Большак. — Твоё барахлишко там же, где ты его и оставил, только найти, как не пытайся — не найдешь! Если я, конечно, не разрешу…

— Выручил ты меня, дедко! — обрадованно воскликнул я. — А если дождь? — неожиданно мелькнула мысль, но леший вновь меня перебил:

— Ох, и далек ты еще до осознания самого себя, товарищ мой Чума. В моем лесу, без слова моего никакой дождик не пройдет, даже роса не выпадет! Мой лес! И в этом лесу я — хозяин! Всё здесь по воле моей крутится!

— Ладно-ладно, вижу, что крут ты, дедко, как варёные яйца! — я добродушно рассмеялся.

— Как сказал? Крут, как варёные яйца?

Похоже, что эта бородатая шутка мимо него прошла.

— Шутка такая, дедко Большак, — пояснил я хозяину лесному. — Ты тут в одиночестве совсем замшел. Что в мире творится, знать не знаешь, ведать не ведаешь. Активнее надо быть в твоем-то возрасте, деда!

— Ась? — Вновь затупил лешак.

— Домой, говорю, мне пора, дедко — сил совсем нет.

— Еще бы! — ухмыльнулся леший. — Вообще чудо, что уцелели. Давай я тебе тропку «быструю» открою, предложил леший, и в ближайших зарослях появилась узкая неприметная тропинка.

У меня едва челюсть не отпала, когда буквально в десяти метрах я увидел Гнилую балку и Глафирину избу. А ведь я сюда даже не пять минут бежал, а намного дольше! Это что же выходит, что лешак какой-то пространственной магией владеет, чтобы так дорогу срезать? Надо будет с ним при случае поговорить, может, он и меня такому фокусу научит. Ну, или сдаст «в аренду» эту свою чудесную тропку. Мне бы такое средство передвижения весьма пригодилось.

— Бывай, дедко Большак! Надолго не прощаюсь — встретимся еще! — Махнул я на прощание лешему рукой, и ступил на тропу.

Рядом со мной тут же пристроился злыдень. Хоть леший больше и не пытался его куда-нибудь законопатить, но осадочек-то, видать, остался. И страх перед почти всесильным хозяином леса.

— И ты меня не забывай, товарищ мой Чума, — степенно произнес лесной хозяин. — Заходи почаще — только рад буду. Да, а ворогов своих можешь в Ведьминой балке теперь не опасаться, не найдут они её теперь — плутать всё время будут…

— А вот за это, дедко Большак, не знаю даже, как и отдариться, — растрогавшись, произнес я.

Теперь у меня появилось по-настоящему защищенное убежище. О том, как леший людей даже в трех соснах заморочить может и с пути сбить, что они дороги домой не найдут — веками легенды ходят. А выселки с избой Глафиры, как раз в его лесу и расположились. Не в самой чаще, конечно, но точно на его земле. Не знаю, как он со старой каргой Степанидой уживался, надо будет поинтересоваться при случае.

— Хороший ты человек… пока человек, — поправился леший, — товарищ мой Чума. — Вот, как в полную силу войдешь — тогда и поговорим-посмотрим, насколько она, сила эта, тебя изменит. А сейчас я очень рад, что нас с тобою судьба свела.

Вот на этой мажорной ноте[1] мы и расстались. Я прошел по тропе всего лишь несколько шагов и не заметил, как оказался у самой стены избы, что с краю «слегка» заросла сорняком. Обернувшись, я никой тропки не обнаружил, даже трава не шелохнулось у того места, где мы со злыднем должны были выйти.

— Свободен пока, Горбатый, — произнес я тихо — не нужно было привлекать к моей нечисти лишнего внимания. — Отдыхай пока — заслужил!

— Х-хос-сяин, — уже привычно прошипел мне в ухо Лихорк, — ты крут, как ф-фаренные яйтс-са! Лих-хорук ф-феш-шную клятф-фу готоф-ф принес-сти… С-спас-с Чума с-слыдня, а не брос-сил, а мог как прош-шие…

— Насчет клятвы твоей подумаю еще… — чтобы не особо баловать нечисть, произнес я. — Нужен ли мне такой слуга… Посмотрим на твоё поведение. Но вечную службу надо еще заслужить.

— Лих-хорук зас-слуш-шит! — Радостно оскалился злыдень. — Ф-феш-шно Ш-шуме с-слуш-шить будет.

В общем, отправив нечисть расслабляться, да «переваривать» ту силу, что Лихорук с мертвых фрицев поимел, я отправился на поиски моих прекрасных дам. А они уже со всех ног сбились, разыскивая меня по всему подворью. Ну, естественно, что у них ничего не получилось.

— Ты где был⁈ — едва ли не в унисон завопили они, когда моя улыбающаяся симпатичная рожа, замаячила на пороге. — Мы уже с ног сбились…

— Товарищи женщины, успокойтесь! Никакой опасности уже нет! — повысив голос, попытался я их успокоить, но не тут-то было.

Меня чихвостили и в хвост, и в гриву. И Акулинка, и моя «любимая тёщенька» туда же. Я прямо-таки в прошлое вернулся, когда моя бывшая со своей мамашей вот так же мне всю плешь проедали. Я, конечно, понимаю, что все это с абсолютно благими намерениями и для моей же пользы, но терпеть этого я был не намерен и тогда, и сейчас. И доводить до крайности, как в прошлый раз не собирался.

Перекрикивать их мне не хотелось, поэтому я сделал вид, что неосознанно сконцентрировал в руках сгусток мрака, и принялся перекатывать в ладонях этот «черный снежок» проклятой силы. Похоже, что её концентрация была достаточной, чтобы заметить его в моих руках без каких-либо дополнительных приспособлений (если таковые вообще существуют «в природе»).

Мамашка охнула, толкнула дочу локтем в бок, и они обе заткнулись. Кто-кто, а она прекрасно понимала, что не стоит злить только-только «народившегося» ведьмака, у которого психика еще нестабильная и чердак на раз сносит. В общем, абсолютно я непредсказуемый теперь чел.

Я стоял и просто наслаждался благословенной тишиной, поглядывая то одну, то на другую. Первой не выдержала Акулинка.

— Ну, чего ты, Ром… товарищ Чума? — поправилась она.

— И вправду, что случилось? — поддержала дочь Глафира Митрофановна.

Вот как они спелись за довольно короткое время. А буквально недавно жили как кошка с собакой.

— Что случилось, говорите? — поддав немного ведьмовского промысла в голос, принялся распекать я своих хозяек теперь уже я.

В основном за самовольное оставление поста, в результате которого приближающихся немцев никто и не заметил. Ну, и за всё «хорошее» — тоже. Так сказать, на будущее, чтобы жизнь малиной не казалась. А вот после взаимных обменов «любезностями» мы уселись за стол, где я подробно и обстоятельно рассказал обо всём, что со мной произошло. Не став больше утаивать информацию ни о Лихоруке, ни о лешем.

— Так вот, значит, в чём проблема была? — с облегчением произнесла Глафира Митрофановна. — Новый жилец у нас, оказывается, появился? Да еще и злыдень. А я всё понять не могла, отчего мы вот уже третий день постоянно собачимся и друг на друга орём? А теперь всё ясно стало… В общем так, товарищ Чума, — даже с каким-то вызовом заявила мамаша, — ты своего приспешника-вредителя подальше от дома держи, а то мы скоро совсем друг на друга бросаться начнем, а то и покусаем! А оно нам надо?

— Нет, — согласно мотнул я головой, — нам такого «счастья» и даром не нать! Да и с деньгами тоже не нать. Я ему прикажу, чтобы он промысел свой при вас придерживал, и волю ему не давал.

— Э, нет! — возразила Глафира Митрофановна. — Не получится у тебя, паря, ничего.

— Это почему же? Он мне клятву абсолютной верности дал и выполнит всё, что я прикажу.

— Выполнить-то он выполнит, и специально свои «силки» на нас расставлять не будет. Но вот только свойство у злыдней такое, что рядом с ним люди всё равно сильно раздражаться начинают и конфликтовать друг с другом, даже если он сам никаких усилий к этому прилагать не будет. Если сказать научным языком — физиология у него такая.

— Слышал, Горбатый? — бросил я в пустоту, чувствуя, что Лихорук крутится где-то рядом. — Чтобы в избу больше ни ногой! Не хочу я с нашими милыми, да красивыми хозяйками ругаться…

При этих словах расцвели обе моих женщины. Вот прям, ей-ей майские розы, которые с мороза.

— Ой! А он что, сейчас здесь, товарищ Чума? — Не сумела сдержать удивленного возгласа Акулинка. — А можно хоть одним глазком на настоящую нечисть посмотреть? А, Рома? Ну, пожалуйста? — Захлопала она своими пушистыми ресницами.

Ну, и как я мог отказать такой красавице, да в сущей мелочи?

— Покажись, Лихорук, — распорядился я, и злыдень мгновенно проявился в дальнем углу избы.

— Ох! — Акулика прикрыла рот ладошкой, чтобы еще раз не закричать. Так-то видок у нечисти тот еще — не только детей по ночам пугать можно, но и некоторые взрослые с перепугу в штаны наделают.

— Лих-хорук. С-слыдень, — со всевозможной слащавостью, прошепелявил Горбатый, засветив в широкой улыбке набор зубов, которым обзавидовался бы и сам Гена крокодил.

— О-очень п-приятно… — заикаясь от волнения, произнесла девчушка. — Спасибо вам, что помогли Роме с фрицами разобраться! — наконец, взяв себя в руки, поблагодарила она злыдня.

Представляете? Поблагодарила! Кого? Злыдня! Нечисть, предназначение которой — вредить людям! Ну, не это ли самый настоящий разрыв всех шаблонов? А самое смешное, знаете что?

Злыдень застеснялся! Засуетился, ковыряя деревянные половицы носком ноги. А затем попытался ввинтить свой кривой указательный палец правой руки в ладонь левой! Представили? Получился этакий Карлсон перед домомучительницей Фрекен Бок. Осталось только произнести «а мы тут плюшками балуемся» для полноты картины.

— Ладно, свободен! — Я решил больше не «мучить» моего зубастика, чай, не зоопарк. — И помни, к дому близко не подходи!

— Да как ты можешь так с челов… — запнулась она, видимо вспомнив, что Лихорук, вообще-то, ни разу не человек. — С ним… Да, пусть он не человек, но он — настоящий герой! В одиночку уничтожить целую ягдкоманду — это… это же настоящий подвиг!

Ага, а давайте ему, чего уж мелочиться, сразу звезду героя ему дадим! Представляю себе эту картинку, как сам товарищ Сталин цепляет к лохмотьям моего злыдня высшую государственную награду… Первая русская нечисть, удостоенная подобной чести…

Вслух, конечно, я этого не сказал, но едва сдержался, чтобы не расхохотаться в голос. А если серьёзно, не будь злыдня, неизвестно еще, как дело бы повернулось. Могло так статься, что промухали бы мы фрицев, и повязали бы они нас одним махом… Так что, Акулинка в чем-то права — надо бы его отблагодарить, как следует.

— И что предлагаешь? — миролюбиво произнес я, стараясь погасить возникшую между нами агрессию. — Оставить его дома? Так ты же первая мне в глотку вцепишься. Такое у него влияние на людей. Физиология, как твоя мама говорит.

— Доча, Рома прав, не можем мы его пока с нами оставить — поубиваем мы друг друга, как те фрицы!

— Так что же делать? — едва не плача, произнесла Акулинка. — Неужели и выхода никакого нет?

— Выход-то есть, — немного подумав, ответила Глафира. — Амулеты нам специальные нужны, чтобы от его вредоносного влияния защитить. Бабушка такие делать могла…

— Рома, а ты сможешь? — С надеждой взглянула на меня девчушка.

— Не сможет он, — отрезала мамаша. — Только после третьего чина нужный раздел в веде откроется… А Роман едва через первый переступил…

— Второй у меня, — сообщил я Глафире. — Чуть-чуть до третьего не хватает…

— Это невозможно… — ахнула тёщенька.

— Ну, — развёл я руками, — виноват, что не оправдал ваших ожиданий.

— Подожди! — воскликнула мамаша. — Если чуть-чуть — материна настойка поможет! Там на донышке осталось еще!

— Эх! — махнул я рукой. — Раз пошла такая пьянка — режь последний огурец!

«А ты сгинь пока, Горбатый!» — Мысленно просемафорил я злыдню, и тот мгновенно растворился в воздухе.

— Куда это он? — переполошилась Акулинка.

— Место пока себе присмотрит, пока я амулеты для всех нас не смастерю, — ответил я. — Пока лето на дворе, он с радостью и на улице поспит.

Хотя, хрен его знает, спит ли вообще нечисть по ночам?

Глафира уже притараканила уже знакомую мне зеленую настойку, которой в бутыли осталось совсем на донышке.

— Должно хватить на один маленький шажок в чинах, — вылив остатки в стакан, «на глаз» прикинула она.

— Опять вырубит? — поинтересовался, подвигая тару к себе.

— Наверняка, — не стала она темнить. — Но рост веды сразу почуешь!

— Закусить есть? — спросил я, примеряясь к стакану.

— Акулинка, на стол накрой! — толкнула она дочку плечом. — Не сиди, как на поминках! Всё будет хорошо с нечистью твоей!

— Не моя она, но нельзя так поступать с людьми… Ни с кем так нельзя, — сказала она напоследок, доставая из печи еще теплый чугунок с резваристой пшённой кашей, щедро сдобренной мясом.

— Ух, ты! — удивленно присвистнул я, сглатывая слюну — время обеда уже давным-давно прошло. — Откель такое богатство?

— Так трофеи ж, — усмехнулась Глафира. — Ты же сказал, что проклятие больше не действует, вот я и набрала…

— Ну… — произнес я, поднося стакан ко рту. — За единение! — И всадил залпом остатки бабкиной настойки.

На этот раз всё прошло без сучка, без задоринки — пролетело, как по маслу. Я наскоро закусил всё это горячей кашей, стараясь не вырубиться. Но и тут пронесло — на меня только усталость еще больше навалилась, как будто кто пару кулей картохи мне на плечи бросил, и всего-то!

Однако, я реально почувствовал, как уровень моего чина медленно пополз вверх, завалив за третью веду. Есть контакт! Мне до сих пор был непонятен сам принцип определения чина. Но я всегда точно его чувствовал. Может быть где-нибудь в записках основателя и найдется объяснение сему феномену.

Только вот усталость давила и давила, так что я, откланявшись, отправился в койку — ноги совсем не держали. Да и голова норовила все время клюнуть носом в тарелку. Никто возражать мне не стал. Поэтому я дополз до кровати, скинул одежду и накрылся одеялом.

К моему великому изумлению, мне не удалось провалиться в сон. Наверное, я так устал за день, что даже уснуть не сумел, не смотря на дозу старухиной настойки. Тогда я вытащил веду с заклинаниями со слова, решив посмотреть, что там мне еще открылось.

А открылось мне на этот раз еще много чего: наверное, не меньше четверти основного объёма и это не могло не радовать. Среди прочего черного колдунства мне попалась приворотная печать. Судя по описанию, она распаляла настоящую страсть к заказчику, который заказывал такого рода действо у колдуньи.

Мне, по пьяной лавочке, пришла в голову шальная мысль, а не попробовать ли мне запустить эту печать в отношении… Нет-нет! Ввязываться в эту авантюру мне не хотелось, но, помимо воли на моём лице гуляла одновременно хитрая и глупая улыбка.

Я не почувствовал, как книга выпала из моих рук и упала на грудь. А я незаметно вырубился, даже этого не осознав. Всю ночь мне снился такой страстный и жгучий секс, которого я не испытывал никогда в своей жизни, хоть и разменял без малого пять десятков лет.

А наутро я проснулся свежим, бодрым и готовым на новые подвиги и свершения. Настроение тоже улетело куда-то в заоблачные выси. Не открывая глаз, я потянулся и… почувствовал, что лежу в кровать не один. Осторожно повернув голову, я открыл глаза и разглядел иссиня-черные локоны, разбросанные по подушке — Акулинка!

Одеяло, наброшенное на её стройную и точеную фигурку, слегка сползло, открывая очень соблазнительный вид на небольшую крепкую, да просто идеальную грудь, к которой мне непреодолимо захотелось прикоснуться губами…

«Черт, как же так? — пронеслась в голове заполошная мысль. — Ведь я ничего не помню!»

Я осторожно пошевелился, чтобы вытащить затекшую руку из-под головы мамаш…

Чёрт! Чёрт! Чёрт! С другой стороны, прижимаясь ко мне горячим и абсолютно обнажённым телом (и весьма аппетитным, по правде сказать), сладко посапывала Глафира Митрофановна…

Вот это я, товарищи дорогие, запопал…

[1] Закончить «на мажорной ноте» — закончить хорошо. «На минорной» — плохо.

Глава 10

Да уж, ситуация… Веселее не придумаешь! Дочка с мамой со мной в одной постели. И, если судить по полному отсутствию на них какой-либо одежды… Я осторожно, чтобы никого не разбудить, заглянул под одеяло.

Гребаный аппарат! На мне, ожидаемо, одежды тоже не оказалось! Как же это я так? И они? Нет, не укладывалась эта ситуация у меня в голове. Что же такое должно было произойти, чтобы они одновременно занырнули ко мне в постель?

Неужели… — Я пошарил глазами по сторонам. Так и есть — моя книга заклинаний валялась возле самой кровати. А последним заклинанием, на котором меня и вырубило, была та самая «печать вожделения». Похоже на то, что я, как-то неосознанно — во сне, умудрился каким-то образом её сформировать и запустить.

Помечтал на свою голову, етить-колотить! Хотя, это всего лишь мои предположения. Возможно, что ничего и не было. Ну, по крайней мере, я ничего не мог вспомнить, кроме яркого, страстного и совершенно крышесносного эротического сна, деталей которого я тоже не помнил…

Твою же за ногу! Неужели всё-таки между нами что-то было? А я совершенно не запомнил мой единственный и, возможно, первый и последний тройничок в своей жизни…

А вот то, что я такую ценную книгу на виду оставил и на слово не убрал — совсем не есть гут. Лишиться единственного источника действующих заклинай, автоматически означало полный закат моей стремительной карьеры ведьмака. Я беззвучно прошептал «Навуходоносор», убирая книгу на слово, и она тут же испарилась.

Нужно уже было опускать одеяльце обратно, но я никак не мог заставить себя это сделать — уж очень шикарная картинка мне открывалась в этот момент. Такой красоты, признаюсь честно, я никогда в своей прошлой жизни не видел. Если только опять же — во сне, или в совершенно непристойной порнушке. Хотя, разве порнушки бывают пристойными?

Но то, что сейчас радовало глаз — это вам не какое-нибудь пошлое «хоум-видео» с расфуфыренными «элитными», но насквозь фальшивыми силиконовыми телами продажных девок. Нет! Здесь мне открывался прекрасный вид на натуральную природную красоту женского тела, не испорченного никакими «высокими технологиями», генетически модифицированной жратвой, фастфудом, отвратной экологией — в общем, всеми «благами» цивилизации.

Прижимаясь ко мне обнаженными телами, лежали две настоящие красотки. Да что там красотки — богини! (Или это во мне спермотоксикоз молодого реципиента бродит?) И вот что я скажу, товарищи дорогие, а Глафира-то Митрофановна совсем не уступала статью и упругостью своего крепкого и поджарого тела своей дочурке.

А в некоторых местах, так и вообще, куда поинтереснее смотрелась (А вот это уже мои собственные предпочтения вылезли, уже пожившего мужика за пятьдесят). Одним словом, как будто не мама с дочкой ко мне прижались с разных сторон, а две родные сестрички с весьма незначительной разницей в возрасте.

И вот скажите, как мамаша умудрялась всю эту «роскошь и богатство» прятать под невзрачными и бесформенными «крестьянскими» одеждами? Ведь они же напрочь убивали в ней всю красоту и грацию, как оказалось, практически идеального тела. А с лицом что она делала? Максимально невзрачное — серая мышь и то привлекательнее выглядит.

Её бы приодеть по-человечески, прическу, минимум косметики и, я уверен, любой настоящий мужик будет реально пускать слюни, едва увидев такую королеву. Вот и сейчас, взглянув в её выразительное и умиротворенное лицо, так разительно отличающееся от её постоянно недовольной физиономии, мне захотелось…

Черт! Черт! Черт! Мой молодой организм, к которому с обеих сторон прижимались две абсолютно обнаженные и просто умопомрачительные красотки, сработал, как ему и положено — теперь одеяло на весу поддерживали не только мои руки.

Неожиданно Акулина слегка повернулась, я резко отпустил одеяло, совершено растерявшись, и не зная, за что хвататься самому, когда с двух сторон такое… такое… такое…

Держаться стало совершенно невозможно, но в этот момент Акулина открыла глаза и встретилась с моим совершенно «бешенным» взглядом. Ага, посмотрел бы я на вас в подобной ситуации! Хорошо еще, что ведьмовская сила из меня изливаться не начала, а то натворил бы я тогда делов! Можно сказать, что повезло на этот счет.

— Рома?.. — изумленно произнесла девушка, хлопая очаровательными ресницами. — А что ты здесь делаешь?

— Акулина? — буквально через мгновение раздался из-за моей спины слегка хрипловатый со сна, но такой сексуально-очаровательный голос «тёщеньки». — А что вообще происходит?

Она недрогнувшей рукой стащила спасительное одеяло, прикрывающее наши обнаженные тела, и неподвижно замерла, не зная, как вообще реагировать на открывшуюся пикантную картину. Немая сцена, заставившая моих девушек буквально окаменеть на довольно-таки длительное время, переплюнула бы, наверное, и саму легендарную ревизоровскую сцену, вздумай кто поставить нашу историю в театре.

Но нам и без большой сцены было веселее некуда. Я видел, как округлились глаза Глафиры… Хотя, кто его знает, как повлияло на неё очень плотное общение со своей прожжённой матерью-ведьмой, которым, как известно, вообще никакие законы не писаны? Ведь их же хлебом не корми дай только на какой-нибудь лысой горе групповушку устроить. Ну, шабаш которая.

Но из всех этих, весьма познавательных ощущений, я успел сделать один очень обнадеживающий меня вывод: у меня, наконец-то, пробудились ментальные способности! И пусть я еще не могу читать мысли, но их общее направление и «окраску» улавливаю вполне четко.

Первой из общего ступора вышла, как ни странно, Акулина. Она резко, словно ожегшись, вновь натянула одеяло, прикрывая мой… В общем, чтобы опять ничего не было видно. В избе вновь воцарилась мертвая тишина. Было даже слышно, как где-то в горнице бьется в стекло особо упорная муха, пытаясь его проломить. И в этой тишине за моим вытянувшимся лицом наблюдали две пары прекрасных женских глаз. И каждая из моих хозяек была прекрасна по-своему.

Если бы мне в этот момент пришлось выбирать с кем бы я хотел (ну, вот как в такой момент могут лезть в голову подобные мвсли?)… Ну, уединиться… Я бы, наверное, конкретно тупил бы, ибо был абсолютно не готов отказаться ни от дочки, ни от её матери. Ну, вот что хотите со мной делайте — они обе оказались весьма и весьма… Такого со мной никогда не было, хоть это и неправильно… что ли…

Черт, а ведь они обе тоже меня хотят! — неожиданно понял я. Дико, жгуче и страстно — я видел это по изменившемуся цвету их аур, которые просто полыхали сейчас таким пламенем, что могли спалить им целую вселенную!

Крупные соски Глафиры Митрофановны стремительно затвердели и уже «царапали» под одеялом мою кожу, мгновенно покрывшуюся мурашками. Да и со стороны Акулины, творилось примерно то же самое — мои прекрасные дамы изнывали от охватившего их возбуждения.

Да уж, ситуация патовая. Взрывоопасная. Но, многие мужики всю жизнь, наверное, мечтали оказаться на моем месте. Но я сейчас просто был не в состоянии рассуждать здраво. В паху уже просто ломило от чудовищного желания разрядки, но… Я держался.

— Это ты меня спрашиваешь, что происходит, мама? — неожиданно взвизгнула Акулина, первой разорвав вязкую тишину. — Почему ты здесь и…и… и… — Она даже задохнулась от возмущения, едва не прожигая мамашу гневным взглядом. — Совершенно голая! — наконец выдохнула она.

— Я могу задать тебе тот же вопрос, доча, — в голосе Глафиры Митрофановны явственно послышалась ехидная усмешка. — Почему ты тоже здесь? И тоже абсолютно без одежды?

Воздух между дочкой и матерью словно сгустился и заискрил, наэлектризовавшись от двух весьма возбужденных женщин. Как бы мне сейчас в замес между ними не попасть.

— Я? — возмущенно воскликнула Акулина и неожиданно замерла. — Я… я не помню… совсем не помню… Как же так?.. Мама?

— Так вот, я тоже ничего не помню, доча, — уже без всякого ехидства усмехнулась Глафира Митрофановна. — Он, — она стрельнула глазами в мою сторону, — ведьмак.

— Если вам это интересно, — я решил, что сейчас самый подходящий для признания момент, — я тоже ничего вспомнить не могу.

— Да? Правда? — С какой-то робкой надеждой взглянула мне в глаза девушка. — Совсем-совсем ничего?

— Он колдун, доча, пойми уже это! — с жаром воскликнула Глафира Митрофановна, слегка приподнимаясь на локте. Её изумительная грудь тягуче колыхнулась, заставляя меня напрячься еще сильнее. А я и так уже еле сдерживался. — Он могучий ведьмак, слишком резко набирающий свою силу, но еще не умеющий её контролировать! А ведьмовской дар — он довлеет… Романа нельзя подогнать под обычные человеческие мерки — они к нему неприменимы! А дальше будет еще сложнее…

— Но как же тогда?.. — едва не плача, прошептала она. — Как же нам всем с этим жить?

— А так! — довольно жестко произнесла Глафира Митрофановна. — Мы либо принимаем эти правила «игры», либо срочно прощаемся! Дальше будет намного сложнее… — После этих слов Глафира Митрофановна, тут же соскочила с кровати и, молча подхватив свою одежду, разбросанную по полу, стремительно выбежала из избы, напоследок сверкнув в дверном проеме белыми соблазнительными ягодицами.

Блин, вот натворил я делов с этой «печатью вожделения»… Только никто не знает, «был ли мальчик, либо его вовсе не было»? Но на будущее, надо очень осторожно обращаться с такой фигней.

Потому, как оказалось, это вовсе не фигня, а настоящее оружие массового поражения. Ведь как-то оказались они в моей постели? Да еще и голышом? А если бы поблизости был десяток неудовлетворенных женщин? А сотня? Да меня бы на кусочки разорвали! Это еще нормально обошлось…

— И как же мы будем дальше, Рома? — продолжая неосознанно прижиматься ко мне, спросила девушка.

— Не знаю? — честно ответил я, пожав плечами. — Я могу уйти в любой момент, если ты захочешь, либо мама твоя…

— Нет! — неожиданно заявила она. — Не уходи! Мы справимся вместе с любыми трудностями!

— Даже с такими? — Я указал на оставленную открытой дверь, за которой исчезла Глафира Митрофановна. — Ты уверена?

— Я… я буду стараться… — уже не так уверенно ответила она. — Отвернись, я оденусь…

Пока она одевалась, я глядел в бревенчатую стену и обдумывал эту ситуацию с весьма странным пробуждением. Которая, честно говоря, откровенно поставила меня в тупик и основательно выбила из колеи. Как мне дальше быть с моими весьма привлекательными хозяйками? А если последствия применения «печати» необратимы?

Я все-таки склонялся, что стал свидетелем именно её действия. Смущали только провалы памяти у всех троих. А если они теперь каждую ночь будут лезть ко мне в кровать? Не сказать, чтобы меня это сильно расстраивало, даже наоборот… Но вместе с тем вбитые в подкорку нормы морали, не позволяли мне полностью расслабиться и насладиться пикантностью сложившейся ситуацией. Было это как-то… неправильно, что ли…

Недаром же бывшая называла меня не иначе, как моралистом, душнилой, или занудной-консерватором, совершенно неспособным на какой-то безумный поступок. А утро, проведенное в одной постели одновременно с мамой и дочкой, основательно меня встряхнуло, заставив засомневаться в собственной нормальности. А я теперь хотел их обеих… Такая вот херабора, товарищ капитан…

Ведь заявила же Глафира, что после обретения силы у ведьмаков основательно буденовку подрывает, и подходить к ним, то есть ко мне, с обычными мерками нельзя. Дар, полученный от старой умирающей ведьмы, с чудовищной скоростью перестраивал мой организм, влияя и на самый главный орган — головной мозг. Все мои чувства сильно обострились и вышли на какой-то новый уровень.

Слух, зрение, обоняние, осязание… Да, черт возьми, я даже «оттенки» чужих мыслей стал распознавать! А еще раньше научился «видеть» ауру и эмоции. Я неожиданно для самого себя превращался в какого-то гребанного экстрасенса, обладающего куда большим спектром чувств, чем обычные люди.

Да и у женщин, находящихся со мной под одной крышей, тоже с психикой, похоже, не всё в порядке. Я это прекрасно видел по изменению ауры, где постепенно начинали преобладать цвета страсти и желания. Похоже, что я каким-то образом умудрился растормошить их основательно «зажатое» либидо, с помощью печатей, либо как-то еще — я не помнил, а теперь пожинал плоды. Да и как мне теперь с ними общаться?

Мне нужно было срочно проветрить мозги, и я, не придумав ничего лучшего, отправился в лес. Искупался в теплой речушке, провел комплекс физупражнений и устроил легкую пробежку, но ничего путного так и не придумал. Однако, когда я вернулся, немного остудив закипевшие мозги, мамашка с Акулинкой о чем-то весело шушукались на кухне, словно две самые лучшие подружки.

А считав мимоходом их эмоциональные реакции, я с удивлением понял, что они вполне себе счастливы и довольны жизнью. Причём, наверное, впервые за довольно долгое время не имели друг к другу никаких претензий. Даже после того, как очутились со мной в одной постели. Драться между собой из-за меня они явно не собирались.

Я не особый знаток женской психологии, вернее, совсем никудышний знаток, но их поведение меня порадовало: едва я зашел в избу, как «подружки» подскочили со своих мест, и принялись водить вокруг меня «хороводы». Словно по мановению волшебной палочки из печи появились настоящие вкусняшки: свежий хлеб, картошка с мясом, запеченные в сметане, овощной салат, ягодный морс и даже бутылочка французского коньяка «Chateau Fontpinot XO», видимо, приватизированного Глафирой Митрофановной у фрицев.

Увидев эту бутылочку, заполненную жидкостью янтарного цвета, с характерным писательским пером на этикетке, я едва в осадок не выпал. Такие дорогие сорта коньяка были мне совсем не по карману в моей прошлой жизни.

Но вот историю семейного коньячного дома «Frapin» я знал. Первое упоминание о семье Фрапен, относилось аж к 1270-му году, но не этот факт заинтересовал меня в своё время, а его самый знаменитый член семьи — писатель и гуманист эпохи Возрождения Франсуа Рабле, автор бессмертного сатирического романа «Гаргантюа и Пантагрюэль», в честь которого был выбран символ дома — писательское перо.

А коньячные сорта «Chateau Fontpinot XO» являются настоящими сокровищем дома «Frapin», с долгой, не менее 19-ти лет, выдержкой в сухих погребах.

Так что у фашистского руководства, уничтоженного в Тарасовке гарнизона, губа, что называется, была не дура. Грабанули, наверное, в оккупированной Франции какой-нибудь коньячный склад, и оставили несколько бутылочек про запас. До лучших времен. Только кто бы знал, что лучшие времена для них никогда не наступят. И я сделаю все возможное, чтобы для остальных нацистских отморозков они никогда не наступили!

Завтрак, а скорее уже обед, прошел в совершенно непринужденной обстановке, словно развеялась какая-то злая волшба, а мои постоянно ругающиеся промеж собой «девчонки», наконец-то обрели к друг другу настоящую любовь и согласие.

Они весело перешучивались, однако, совершенно не приближаясь к событиям сегодняшнего утра. Словно их никогда и не было. И это меня весьма порадовало. Признаюсь, были на этот счет определенные опасения.

Отобедав, я от души поблагодарил хозяек дома за доставленное удовольствие (не без двойного умысла, а они пусть понимают это как хотят), и удалился в свой «угол». Нужно было заняться изучением наследия старого ведьмака. И без того я с этим делом очень затянул.

Глава 11

Солнце уже клонилось к закату, когда я оторвал голову от записок моего предшественника — ведьмака Афанасия Никитина[1], далекого предка Глафиры и Акулины, да еще и полного тезки знаменитого русского купца и путешественника.

Ну, это я поначалу думал, что они тезки. А когда погрузился с головой в его историю, оказалось, что это и есть тот самый Афанасий, что раньше всяких Васек да Гамов добрался до Индии. Вот там-то он впервые и столкнулся с пхасингарами[2] или тхагами — разбойниками, посвятившими себя служению самой кровавой индийской богине — Кали[3].

Именно эти фанатики-душители ограбили один из его караванов (в процессе путешествия Афанасия грабили несколько раз) и захватили в плен самого купца. Выжить в тот раз ему удалось просто каким-то чудом — случайно получив «в наследство» странный дар от одной умирающей в жутких муках индийской старухи.

Ничего не напоминает этот интересный поворот? А по мне так один в один! После этого случая тхаги с почестями освободили Афанасия, заявив, что в нем теперь поселилась маленькая частичка само̀й неистовой Кали — Ракти-Кали (Красной Кали), символизирующей ужас и смерть и обладающей поистине чудовищной и разрушительной силой.

Только для того, чтобы воспользоваться этими силами, необходимо было их развивать и развиваться самому. Несколько лет русский путешественник провел в тайном храме богини смерти и ужаса, освоив под руководством опытных жрецов-наставников необходимые основополагающие принципы магии, создания заклинаний и колдовских печатей.

Самой богине такие «костыли», конечно, не требовались — она легко повелевала и куда более могучими энергиями только лишь одной силой своей мысли, а вот её «аватару» в жалком человеческом обличье, без этого было не обойтись.

Купец оказался весьма хватким человеком, сумев понять, чего можно достичь, освоив эту весьма опасную «профессию», и рьяно взялся за дело. В Россию он вернулся уже весьма искусным мастером заклинаний и проклятий разного рода. Каково же было его удивление, когда, посетив первую попавшуюся ему на родине православную церковь, он едва не отправился в мир иной, который знал под простым и коротким названием — ад.

Специально отправленный по его душу князьями ада мелкий «демон для поручений», быстро и популярно разъяснил Афанасию, что он теперь натуральный ведьмак. И покровители теперь у него совсем другие. Деваться было некуда — Никитин быстро и достоверно изобразил свою смерть, оставив для потомков лишь часть своих записок, которые мы знаем под названием «Хождение за три моря». Полная же история его сочинений превратилась вот в эту самую лету, которую я и держал сейчас в руках.

После своей «скоропостижной кончины» под Смоленском осенью 1474-го года, Афанасий еще несколько сотен лет (как выяснилось, продолжительность его жизни, при соблюдении определенный условий и правил, весьма и весьма увеличилась) бродил по всему земному шару.

Где его только не носило — жаркая Африка, где он изучал проклятое искусство вуду; холодная Сибирь с её заклинателями и шаманами; созерцательный Китай и Тибет, в которых он провел не одно десятилетие в «шаолиньских монастырях», откуда его и не думали изгонять, считая богиню Кали не демоном, а одной из десяти дашамахавидья[4].

Он побывал и в Америке, и Австралии, был участником неудачных экспедиций к обеим полюсам… По-моему, не осталось ни одного места на планете, где бы он не успел побывать.

На выселках Тарасовки Афанасий осел на самом рубеже 17−18-го веков. Собственно, он сам и выстроил эти самые выселки, получившие в будущем пугающие прозвища Гнилого угла и Ведьминой балки. Строился он на весьма солидном от села расстоянии, оборудовав «для вида» кузню с производством собственного обжига угля.

Бывший купец действительно кузнечил какое-то время, поскольку не понаслышке был знаком с этим ремеслом, и даже женился на одной из деревенских девушек, особо пришедшихся ему по душе. Но со временем люди стали замечать за кузнецом Никитой Афанасьевым, именно под таким именем его знали в Тарасовке, странные и пугающие вещи. Слухов ходило много, но про кузнецов всегда складывали байки, что они общаются с нечистой силой.

Однако, время шло, а Никита не старел. Постепенно на это тоже стали обращать внимание деревенские сплетницы, хоть он и старался совсем не показываться на людях, обесцвечивал бороду, стараясь хотя бы визуально добавить себе волзраста, совсем перестал кузнечить, ссылаясь на старческую немочь.

Его две дочери-красавицы (из трех имеющихся) к тому моменту уже были выданы замуж с хорошим приданым и оставили отчий кров. А вот третья дочь — Аглая Никитина и стала первой настоящей и известной на всю волость ведьмой Гнилого угла. Ведь сам Афанасий, наоборот, старался скрывать свои колдовские способности от «широкой общественности».

А вот дальше начиналось самое интересное: ведьмак на полном серьёзе заявлял, что все три дочери, рожденные от его семени, имели ведовской задел. И все они могли стать носителями колдовского дара — сильными ведьмами. Старшие, успешно вышедшие замуж, отказались, а вот младшая, продолжающая жить под одной крышей с отцом — согласилась.

И вот что меня поразило больше всего: передав дар дочери, и обучив её основам вед, Афанасий (к тому моменту схоронив любимую жену, прожившую с его помощью до весьма глубокой старости) вновь отправился покорять неизведанные земли и континенты.

Белых пятен на картах того времени еще было достаточно. Может, его «проклятая» неприкаянная душа и до сей поры бороздит моря, покоряет степи, небо и горы. Может, к примеру, он Тур Хейердал, Юрий Сенкевич, или Федор Конюхов, на худой конец. Но не это главное! Нет!

Передав дар, он «отправился покорять»! Понимаете? То есть, для того, чтобы передать дар ему не пришлось умирать! Причем, он предлагал сделать ведьмами всех своих дочерей. Значит, он мог это себе позволить. Значит, дар можно каким-то способом разделить, и передать эту часть человеку, имеющему задел.

А вот уже его потомки-ведьмы этого делать не умели. Они передавали дар, так сказать, из рук в руки в момент своей смерти. Значит ли это, что только ведьмаки могут освоить этот процесс? Не знаю. Дневник родоначальника Никитиных, в открывшейся мне части не содержал подобных сведений.

И только ли собственным отпрыскам (раз в лете сказано «семени моего») можно передать только часть дара? Тоже не известно. И еще момент — «разделы» веды, так же, как и страницы леты, раскрываются в соответствии с чином ведьмы. Возможно, за пробежавшие столетия ни одна ведьма из рода Афанасия так и не смогла приблизиться к этому высокому уровню, на котором раскроются все тайны ведьмака-путешественника.

И есть у меня подозрение, что Глафира Митрофановна отлично знала историю своего рода. Думаю, бабка Степанида ознакомила её с тем материалом, к которому у неё был доступ. Зачитывала, пересказывала — не суть. Но она точно знала, что ведьмак может наделить детей своего семени ведьмовским даром!

В общем, к вечеру я бегло перелистал дневник, мельком ознакомившись с историей прародителя семейства Никитиных. Обстоятельно ознакомлюсь попозже с этими весьма примечательными страницами его биографии. А сейчас меня больше всего интересовал именно прикладной аспект его знаний — те самые основы магического искусства, с помощью которых я должен был еще сильнее продвинуться в ведовских чинах.

Пока же, несмотря на резкий, а со слов Глафиры — просто-таки фантастический подъем в чинах, я продолжал оставаться типичным нубом, совершенно не разбирающимся в «темном» колдовстве. Да и в светлом, к слову, тоже ничего не смыслил.

И еще один факт меня основательно обрадовал — я поднялся еще на одну ступеньку, заполучив в свою копилку третью веду. Я почувствовал это еще утром, когда проснулся в одной постели с моими прелестными хозяйками. Разбираться с этим мне было недосуг (сами понимаете по какой причине), но остатки зеленой старухиной настойки, похоже, отработали на все сто.

А вот после «несостоявшегося утреннего интима» с моими очаровательными девчонками мой ранг неожиданно еще повысился. Да и как бы не на целую треть веды! Я заметил это только на прогулке, когда приводил в «порядок мысли». Как так могло произойти? Точного ответа на этот вопрос у меня не было, но было одно предположение. Ведь для чего-то ведьмы, слетаясь на шабаш, устраивали там свои «мерзкие оргии»?

Да-да, ведь это — нарушение одной из семи заповедей — не прелюбодействуй! А поскольку в роли ведьмака (а, возможно, что мой реципиент никогда этим не занимался) я нарушил её впервые. Вот и отсыпалось мне от щедрот за этот невинный «почти тройничок». Хотя, может быть, что-то и было? Но, думаю, что это — некая замануха от тварей из ада: типа отвалим побольше, если чего пожёстче замутишь.

С чего я это взял? Да тут же всё логично: за первое убийство, что тоже является смертным грехом, мне щедро «воздалось» — подрос аж на целый чин! А вот за уничтожение целого гарнизона фрицев, капнуло уже не так щедро.

С прелюбодеянием, думаю, тот же принцип работает: чтобы двигаться в ведах, «уровень греха» надо постоянно повышать. Вот и мотаются «бедные ведьмы» на всевозможные «лысые горы», где занимаются особо жестким и извращенным поревом, чтобы еще хоть чуточку повысить уровень своей крутости.

Я решил пока задвинуть размышления о посещении подобных «протокольных мероприятий» в дальний и пыльный чулан своей памяти. Вот как начнет проклятый дар меня корёжить по этой части, тогда и задумаюсь, как с этим быть, сейчас надо заняться прилежным изучением матчасти, которую я постоянно манкировал.

Записки Афанасия о природе ведьмовства оказались весьма конкретны и структурированы. Они оказались похожи на учебник «по магии» для младших классов, что меня весьма порадовало. Никакого долгого размазывания по пожелтевшим от времени страницам какой-нибудь мутной субъективной херни, в которой сам чёрт ногу сломит, а одна лишь конкретика.

Однако Афанасий оговорился в самом начале, что некоторые «постулаты» весьма спорны — и не претендуют на конечную истину. Он лишь сделал соответствующие выводы из имеющейся информации. В «предисловии» древний ведьмак призывал «наследников», идущих за ним по пятам, постоянно вносить уточнения в текст, «буде новые знания им открываша».

Однако, судя по открывшимся мне текстам, никаких правок со времен написания леты внесено не было. Никто из потомков и наследников Никитина даже ни на йоту не приблизился к тому запредельному уровню владения «профессией» ведьмака, каким обладал сам Афанасий.

Ну, скажите, какой кругозор может быть у деревенской ведьмы, всю жизнь просидевшей в своём Гнилом углу, в сравнении с, не побоюсь этого слова, поистине великим путешественником, объездившим практически весь мир?

Мало того, что объездившего, так еще и занимающегося изучением схожих колдовских практик в разных странах, культурах и верах. Да он просто обязан быть профессионалом высочайшего класса.

Не удивлюсь, если вдруг узнаю, что именно он достиг всех тринадцати вед — взял тот высочайший уровень, на котором заканчивается рост ведьмака… Вот только, что скрывается за ним? Кем придётся стать, переступив эту недостижимую черту? Бесом, демоном или каким-нибудь князем преисподней?

Мне вспомнился рассказ монаха Евлампия о святом Киприане, которого тоже прочили в адские «столоначальники». Тогда выходит, что переступив последнюю черту, отправишься прямиком в ад? А где еще обитают князья ада? Естественно, что в аду. А мне бы этого ужасно не хотелось.

Вот бы встретиться с этим Афанасием, да задать ему хотя бы пару-тройку насущных вопросов… Ладно, это всё несбыточные мечты, а пока придется разбираться со всем самостоятельно.

В первых вступительных главах к «самоучителю ведьмака» говорилось непосредственно о природе магии. Как бы это не показалось странным, но магия целиком зависела от нас, то есть людей. Нет, не так — в самой своей первооснове лежал, как утверждал Афанасий, изначальный и пресловутый «Огонь творения», с помощью которого Демиург [5] и создал землю, вселенную, короче, весь известный нам мир.

И в каждую живую тварь вложил Всеотец частичку этого огня — «Искру творения». В кого-то больше, как, например, в ангелов, языческих богов, Титанов, дивных существ и легендарных хтонических тварей, большей частью уже вымерших к нашему времени. А в кого-то меньше, как, например в человека.

Что поделать, ведь Он, чтобы достичь настоящей гармонии, должен был постоянно экспериментировать. И результаты этих экспериментов не всегда Его устраивали. И именно человек, на первый взгляд абсолютно слабый и никчемный, не обладающий никакими могучими силами, к удивлению и ярости прежних созданий, был назван венцом творения.

Кто-то из первых с этим смирился, приняв как должное, а кто-то, напротив, затаил зло и начал строить козни, старясь извести этот «венец» под самый корень. Это, согласно записям Никитина, разделило всех созданий Демиурга на два противоборствующих лагеря — условно названные им «силами Света» и «силами Тьмы или Зла».

Была, правда, и еще одна небольшая «прослойка» сил, не вмешивающаяся в эту извечную борьбу. Но их было так мало, что старый ведьмак их даже не поименовал, просто упомянул, как некое исключение из общих правил. На общий расклад сил они не влияли никоим образом.

В самом начале времен, когда люди еще не расплодились и не разбрелись по планете, магического эфира — этой первоосновы для создания всех заклинаний, печатей, проклятий — как бы и не существовало в природе.

Первые же дети Творца беспечно транжирили свои мощные искры для удовлетворения своих желаний. И первыми кто растратил (или «потушил») свои искры, были упыри. Именно им поклонялись люди прежде языческих богов.

Эфир, в том своем виде, в каком, опять же по утверждению Афанасия, существовал и по нынешний момент, сформировался только по достижению человеческой популяцией какой-то критической величины. И пусть Огонь творения в каждом отдельном человеке был не велик, но наши предки брали, что называется, своим количеством.

Каждая, пусть и самая малая искра, заключенная в живом разумном существе (в обычных животных она так же имелась, но была настолько мизерной, что никакой существенной роли для насыщения магией эфира не играла), что называется, продолжала «фонить», излучая в пространство «энергию творения».

Ведь какой бы ни была магия или колдовство, «светлой» или «темной», «доброй» или «злой», «созидала» или «разрушала» — это была единая сила. Ведь вздумай Демиург превратиться в Деструктора [6] и разрушить созданный им мир, он обязательно воспользовался бы той же самой силой — просто низринул бы сей несовершенный мир в горнило первозданного пламени, и дело с концом.

Излучаемой людьми энергии становилось все больше и больше, наполняя эфир, как первобытные растения постепенно наполняли кислородом атмосферу нашей планеты. Но воспользоваться «плодами своих рук» люди не могли, за исключением каких-то единиц, оказавшихся (по неизвестным Афанасию причинам) способными оперировать накопленной за тысячи лет энергией эфира.

[1] Афана́сий Ники́тин (первая половина XV века, Тверь — ок 1475, под Смоленском) — русский путешественник, писатель, тверской купец, автор знаменитых путевых записей, известных под названием «Хожение за три моря». Одним из первых среди средневековых европейцев (после Никколо Конти) достиг Индии (за 30 лет до португальского мореплавателя Васко да Гамы).

[2] Тхаги (или тхуги, туги, пхасингары, душители или фансигары) — ссредневековые Индийские Бандиты и разбойники, посвятившие себя служению Кали как богине смерти и разрушения. Тхаги пользовались особыми опознавательными знаками и жаргоном.

[3] Кали — богиня смерти, разрушения и ужаса в индуизме.

[4] Дашамахавидья («десять великих знаний») — группа из десяти женских божеств в индуизме, наибольшую роль играют в его тантрических направлениях — в тантрическом шактизме и тантрическом шиваизме. Почитаются как формы Великой Богини.

[5] Демиу́рг, или Димиу́рг (др.-греч. — «мастер, знаток, специалист; ремесленник, мастеровой; создатель, творец» от др.-греч. — «земля, народ» + др.-греч.— «дело, труд, работа»):

В античной философии (преимущественно в платонизме) — создатель вещей чувственно воспринимаемого космоса.

В христианском богословии — одно из именований Бога как создателя и строителя всего существующего.

В гностицизме — создатель (церк.-слав. зиждитель), справедливый творец видимого космоса и бог евреев, занимающий среднее место между всеблагим Первоотцом совершенного духовного бытия (Богом гностиков) и злым, тёмным началом — сатаной, богом материи, хаоса и язычества.

[6] Деструктор — противоположность Творца (Демиурга), разрушительная энергия которого направлена на уничтожение созданного мира.

Глава 12

Третий Рейх

Берлин

Один из закрытых

институтов «Аненербе»

под управлением «Зондеркоманды 'Н»

Майор ягдкоманды Зигмунд Кранке к собственному изумлению пришел в себя не в диком русском лесу, а в нормальной кровати. Его самочувствие было вполне приемлемым, если не учитывать разливающуюся по телу предательскую слабость. Отчего-то болели ребра, отбитые неизвестно когда, ныли ушибленные лоб и челюсть, да и вообще голова трещала жутко. Причём, он совершенно не помнил, как и почему здесь очутился. Судя по белоснежным стенам и запаху лекарств — он явно находился в каком-то госпитале. Почему он так решил? А тут все просто — в воздухе висел стойкий аромат лекарственных и дезинфицирующих препаратов, которых ни с чем не перепутать. Ну, тот, кто хоть раз попадал на больничную койку, с легкостью это поймут.

В голову Кранке закрались нехорошие подозрения: а сколько же он пребывал в отключке? На тяжелое ранение не особо похоже… Вот только слабость такая, что он кое-как голову от подушки сумел оторвать, и едва удерживал её на напряженной шее.

Зигмунд зацепил пальцами подрагивающей от слабости правой руки (в левой же руке торчала игла капельницы с резиновым шлангом) чистейшую и белоснежную простынку, которой был накрыт, и откинул её в сторону. С трудом приподнял голову и оглядел свое голое тело, на котором, за исключением небольших синяков и царапин, не было никаких ран.

Что же, все-таки с ним произошло? Вопросы-вопросы, и никаких ответов… Он прикоснулся рукой к голове, в надежде там обнаружить причину его появления в лечебнице. Но и голова майора тоже оказалась в полном порядке — ни повязок, ни контузии, ни даже маленькой шишки обнаружить не удалось.

Продолжающей треморить рукой он натянул прохладную простынку обратно на себя, не дело это — потомственному офицеру вермахта, кавалеру Рыцарского креста Железного Креста[1] причиндалами светить! Ведь под простыней Кранке лежал абсолютно голым. После чего майор вновь бессильно уронил голову на подушку. Эти, в общем-то, нехитрые телодвижения отняли у него все оставшиеся силы.

Несколько минут он бездумно пялился в обычный побеленный потолок обычной больничной палаты. В палате он находился в полном одиночестве. Никаких коек здесь больше не было. Только металлическая кровать, тоже белого цвета, со слегка скрипучей панцирной сеткой. Возле кровати — стандартная деревянная тумбочка, выкрашенная белой краской, и белый стул. Все — больше ничего в поле его зрения не попадало.

Единственное окно, сквозь которое в небольшую палату попал солнечный свет, было забрано толстой металлической решеткой. Для чего были приняты такие меры предосторожности, Зигмунд тоже не представлял. Если он что-то и натворил, то абсолютно этого не помнил, как ни старался напрячь свою память. От этих бесплодных попыток у него только чудовищно разболелась голова.

Деревянные фрамуги окна, так же, как и все вокруг, окрашенные белой, но уже слегка облупившейся краской, были настежь распахнуты, и в палату задувал теплый приятный ветерок, хоть немного разбавляющий неприятный «больничный дух». У Зигмунда с самого детства больница всегда ассоциировалась именно с этим специфическим запахом.

Любому смертному, кто хоть раз бывал в больнице, непременно должен быть знаком запах формалина — этот особый «больничный» аромат, который мало кому нравится. А запах формальдегида очень похож на него.

Это специфическое больничное «благоухание» всегда психологически подавляло Кранке, и вселяло мысли о бренности жизни, хотя трусом он себя никогда не считал. А Рыцарский крест — это признание его храбрости на поле боя. Не каждый старший офицер мог похвастать такой наградой!

Но только попадая в больницу, Кранке вновь превращался в того маленького мальчишку, которого до болезненных колик в животе пугал этот страшный запах формалина, ассоциирующийся у него со скоропостижной смертью.

На самом же деле так пах обыкновенный фенол — «карболовая кислота», в простонародье — «карболка». Сильный антисептик, которым с давних пор дезинфицируют практически все медицинские учреждения по всему миру, а не только в Германии. После обработки карболкой микробы в таких местах не выживают.

«Если на улице еще тепло, — подумал майор — стало быть, на дворе еще лето. Или, на худой конец, начало осени. Было бы куда хуже, если бы за окном хлопьями валил снег».

От этих мыслей он невольно улыбнулся — несколько дней беспамятства можно было спокойно пережить. Во входной двери неожиданно щелкнул замок (ага, а его все-таки держат в запертой палате, и решетки на окнах, отнюдь, не элемент интерьера), и в палату неспешно вошла худая, словно деревянная оглобля, медсестра в белом переднике с красным крестом и накрахмаленном чепце на голове.

Перед собой она толкала металлическую тележку, заставленную хромированными медицинскими инструментами и стеклянными ампулами с лекарством.

— Oh mein Gott! Er kam zur Besinnung! — возопила медсестричка, заметив, что Кранке, наконец, перестал изображать собой бессловесный овощ. — Herr Levin! Herr Professor! Er ist aus dem Koma aufgewacht!

[ О ! Боже мой ! Он пришел в себя! Герр Левин! Герр профессор! Он вышел из комы! (нем.)]

«Хорошо, хоть у своих! — с облегчением подумал майор, заслышав немецкую речь. — Только что же со мной все-таки произошло? Почему я взаперти и за решеткой? Надеюсь, что вскоре получу ответы на свои вопросы… Если не расстреляют…»

А «сушеная вобла» в белом переднике всплеснула руками и, позабыв о тележке, что-то заполошно вереща, бросилась стремглав обратно в коридор — только длинная юбка в дверном проеме мелькнула. Даже дверь запереть и то забыла — так спешила сообщить своему боссу радостную весть!

— Куда вы, фрау⁈ — Кранке резко привстал на локтях — но тут же со стоном вновь рухнул на подушки — тело его совсем не слушалось. Да и вообще, куда это он собрался в голом виде? Костлявых немок голыми мудями смешить? К слову сказать, аппетитные славянки ему нравились куда как больше, чем угловатые и лошадиноподобные «чистокровные арийки».

В коридоре еще раздавался дробный перестук каблуков бегущей медсестры, а в оставленную открытой дверь палаты заглянул «охранник», упакованный в черную форму СС с двумя рунами «Зиг» в петлицах.

Его внимательный, и чрезмерно подозрительный взгляд пробежался по палате, а потом остановился на Зигмунде. Не увидев ничего опасного, эсэсовец аккуратно закрыл дверь, и запер её на ключ.

Ах, вот даже как? Оказывается, помимо всего прочего у него и персональная охрана под дверью имеется! Что же, доннерветер, он такого натворил, что к дверям его палаты поставили целого гауптштурмфюрера СС? У самого Кранке голова до сих пор работала как-то «с перебоями». Хотя, если он действительно только что из комы вышел, как сообщила эта заполошная медсестра — то и не удивительно.

Профессора Левина ожидать долго не пришлось — он появился буквально через пару минут после того, как Зигмунда, вышедшего из комы, обнаружила медсестра. Он ворвался в палату, словно ураган, разбросав полы идеально белоснежного халата в разные стороны.

Профессор как будто еще не верил в произошедшее чудо и прямо-таки пожирал майора глазами. Складывалось такое ощущение, что он как будто узрел превеликое чудо, в которое, в общем-то, уже и не верил.

— Какое счастье, герр майор, что вы, наконец-то, пришли в себя! — громко, видимо, от нервного возбуждения, воскликнул профессор. Да он едва Кранке на грудь не бросился от искреннего счастья. — Как вы себя чувствуете, Зигмунд? Мы очень переживали за ваше здоровье! Особенно рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер…

— Рейхсфюрер… очень п-переживал… за мое здоровье? — Майор даже заикаться начал от волнения, постоянно облизывая языком пересохшие губы. — Но… что я такого сделал, герр Левин, — чтобы мной заинтересовался Сам?..

— О! Нет, зовите меня Рудольф — не люблю излишнего официоза, — заявил профессор.

— Хорошо, Рудольф… Но все же? — Едва сумев погасив предательскую дрожь в голосе, продолжал настаивать Кранке.

Для начала он просто хотел определиться, в какое-такое дерьмо попал на этот раз. Были определенные сомнения, что он совершил какой-нибудь героический поступок во славу Рейха, и его приедет награждать сам Генрих Гиммлер.

— И что со мною произошло, герр… Рудольф? — продолжал блеять майор. — Я даже с кровати слезть не могу…

— Самое главное, мой друг — вы живы! — Профессор просто лучился добродушной улыбкой, словно кот обожравшийся сметаны. — И это — главное на данный момент!

— Герр профессор, почему я здесь, а не на фронте? — Зигмунд вновь задал терзающий его вопрос. — Ведь я не ранен… А такое ощущение, что превратился в настоящий овощ… И… можно мне воды… пожалуйста! Во рту пересохло…

— О! Прошу простить, герр Кранке… — поспешно расшаркался профессор. — Зелна! — во всю глотку заорал он. — Где тебя черти носят?

Не прошло и пары мгновений, как в палату забежала давешняя костлявая немка в накрахмаленном чепчике и с испугом в глазах преданно уставилась на Левина:

— Извините, герр профессор! Я…

— Потом! — резко перебил её Рудольф. Вот только майор всё никак не мог понять, кто он? На врача особо не похож. Тогда каких наук он профессор? — У майора жажда! Дай ему пить, пока не наступило обезвоживание организма! — распорядился он, пугающе зыркнув на медсестру из-под насупленных бровей.

— Обезвоживание ему не грозит, герр профессор! — робко сообщила Зелда. — Мы внимательно следили с доктором Вернером за его состоянием все время нахождения пациента в коме…

— Я понял! — повелительно поднял руку Рудольф, затыкая медсестре рот. — Просто дай ему напиться!

Немка мгновенно исчезла за дверью, а после так же быстро вернулась, держа в руках небольшой керамический чайничек, похожий на обычный заварник. Простучав по половицам каблуками, она подлетела к кровати Кранке и, наклонившись, поднесла холодный носик чайника к его губам.

В пересохший рот майора хлынул поток настоящей живительной влаги. Хотя, какой поток? Вода текла хилой тонкой струйкой, но ему и этого сейчас было вполне достаточно. Он с наслаждением поглощал эту сладкую жидкость, омывающую ссохшийся рот, горло и язык. И на данный момент Зигмунд испытал ни с чем не сравнимое блаженство, на мгновение даже позабыв про все свои беды.

— Все! Достаточно на первый раз! — непререкаемо заявила медсестра, отнимая носик чайника от потрескавшихся губ пациента.

— Данке, Зелна! — произнес Кранке с показной благодарностью, ссориться с тем, кто тебя поит-кормит, пичкает лекарствами, капельницами и уколами, а то еще и утку из-под тебя выносит, было бы верхом глупости. — Вы моя спасительница!

— Не стоит благодарностей, герр майор! — произнесла скрипучим голосом медсестра. — Это мой долг! — А сколько пафоса в глазах — так просто и не измерить.

— Сколько я был в беспамятстве, Рудольф? — неожиданно встрепенулся майор, ожидая все-таки получить ответ на свой насущный вопрос.

— Совсем немного — всего лишь трое суток, — продолжая довольно улыбаться, ответил Левин.

— А что со мной? — задал следующий вопрос Кранке, после приёма воды ему немного полегчало. — Почему я в коме?

Майор как-то раз нажрался в компании врача. По какой-то причине зашел разговор о коме, Кранке не помнил, но теперь точно знал, что кома — это не самостоятельное заболевание, это специфическое состояние человека, находящегося между жизнью и смертью, вызванное нарушением кровообращения головного мозга или повреждением центральной нервной системы.

Медикам хорошо известно, что пребывание в коме остается плохо предсказуемым. В коматозе человек может находиться от нескольких минут до десятилетий. Считается, что в коме человек может находиться до четырех недель, а всё, что происходит после этого, имеет, ну, очень печальные последствия. Но даже при самом положительном исходе пребывание в коме не может пройти бесследно — остаются двигательные, речевые и когнитивные нарушения, и даже происходят изменения личности.

— Вот ответ на этот вопрос нас сейчас интересует больше всего? — признался профессор Левин. — С вами все в порядке, Зигмунд? — обеспокоенно поинтересовался он.

— Да… в порядке… — немного заторможено ответил майор. — Только голова болит…

— Ему надо отдохнуть, герр профессор, — вмешалась в разговор Зелда, — поспать…

— Пусть поспит, — согласился Левин. — Если не сможет — дайте ему снотворного. Друг мой, не волнуйтесь — с вами все будет хорошо! Я обещаю! И, да — пусть его хорошенько обследует доктор Вернер…

Но Кранке прекрасно понимал, что выйти из коматозного состояния без серьезных последствий редко кому удается. Хоть ему и «повезло» с выходом, но, возможно, ему предстоит долгая и упорная реабилитация. Но раздумывать над этим совсем не осталось никаких сил, голова буквально разламывалась и пульсировала от боли. Майор закрыл глаза и попытался заснуть.

Профессор сделал знак медсестре, чтобы она внимательно следила за «больным», а сам покинул палату майора. В коридоре он остановился у тройки охранников-эсэсовцев, и тоже отдал им соответствующие распоряжения. После чего свернул за угол г-образного коридора и подошел к двери еще одной палаты.

Возле неё никаких охранников не было — здесь они и не требовались. От обитающего в ней пациента Левин не ждал никакого подвоха. Это был проверенный человек, с которым Рудольф был давно знаком, и даже дружен. А еще он считал его старшим товарищем и, в некоторой мере, своим учителем и наставником. К тому же после недавних событий к нему вновь вернулось утраченное расположение рейсфюрера СС Генриха Гиммлера.

Толкнув дверь, Рудольф стремительным шагом вошел в палату, и остановился возле кровати, на которой лежал уже пожилой и грузный человек.

— Приветствую, Карл! — радушно поздоровался с ним Левин. — Как ты сегодня?

Пожилой бригадефюрер отложил в сторону книгу, которую читал до появления в палате профессора, и поднял на него глаза, увеличенные мощными линзами очков:

— Спасибо, Руди! Сегодня уже намного лучше. Думаю, что завтра я уже приду в норму… К-хе, если можно так выразиться в моём-то возрасте.

— Ты еще совсем не дряхлый старик, — с оптимизмом заявил профессор. — А в будущем нас еще ждут великие дела!

И, действительно, этот Вилигут, к которому они с рейхсфюрером нанесли визит три дня назад, разительно отличался от того, дряхлого, обрюзгшего и полностью павшего духом старикашки, словно это были два разных человека.

Этот же, обновленный Вилигут, несмотря на еще не совсем сошедший болезненный ожог лица, полученный в первой магической (Левин до сих пор так до конца этого и не осознал) схватке, просто воспарил духом к неведомым еще вершинам.

Ведь именно при нём сбылась мечта одиннадцати поколений его древнего рода — магия вновь действовала! Конечно, способ её «добычи» несколько смущал старика, но для величия Рейха и рода Вилигутов это не имело никакого значения. Он был на это готов! И пусть неведомый русский ведьмак (да-да, не ведьма, а именно ведьмак) вышел на этот раз из неё победителем — всё еще впереди! А Карл явственно предчувствовал, что они еще встретятся и сойдутся в смертельной схватке. Возможно, что и не один раз…

[1] Ры́царский крест Желе́зного креста́ (нем. Ritterkreuz des Eisernen Kreuzes) — степень военного ордена Железного креста, высший орден нацистской Германии, признание особой храбрости в бою или успехов в руководстве войсками во время Второй мировой войны. Введён 1 сентября 1939 года с восстановлением ордена Железного креста. Имел пять степеней, появлявшихся по ходу войны. Самой распространённой была низшая степень — собственно Рыцарский крест

Глава 13

Третий Рейх

Берлин

Один из закрытых

институтов «Аненербе»

под управлением «Зондеркоманды 'Н»

Тот день, когда бригадефюрер СС Карл Мария Вайстор впервые осознано и успешно применил магию, навсегда войдет в анналы истории Рейха. Теперь профессор Левин в этом ни капли не сомневался. К тому же, он был непомерно счастлив, что престарелый генерал не оказался банальным лжецом. Нет, все его «байки» оказались чистейшей правдой! И он, Рудольф Левин, видел это собственными глазами.

И его собственное имя, как главного первооткрывателя и разработчика способа выделения «субстанции магии» или «искры творения», тоже будет выбито золотыми буквами на незыблемом постаменте величия Тысячелетнего Рейха, и навсегда останется в памяти благодарных потомков.

А в том, что Рейх простоит тысячу лет оберштурмбаннфюрер СС Рудольф Левин теперь тоже не сомневался ни единой секунды. Ибо по-другому просто не может быть! А все те унтерменши, замученные до смерти в процессе опытов, не стоят и выеденного яйца. Зря он раньше так переживал на этот счет.

«Препарат Левина», так уже мысленно называл сыворотку магии сам профессор. Ему теперь есть, чем гордиться. А все те умники от науки, брезгливо морщащие свои носы, пусть жрут от злости свои галстуки на завтрак, либо вообще сдохнут, ибо пользы от них для великого арийского государства никакой.

— С тобой действительно всё в порядке, Карл? — вновь уточнил Левин у старика-генерала.

Ведь удар, нанесенный исподтишка вражеским ведьмаком, был страшен. Он вырубил новоявленного колдуна Вилигута почти на целые сутки, заодно опалив ему неведомой энергией лицо и часть тела. И это еще при условии постановки мощной защиты, как позже признался сам старик, которая сожрала прорву магических сил. Но без этой защиты он был бы уже трупом, как, впрочем, и Левин с Гиммлером.

— Еще никогда в жизни я не чувствовал себя настолько живым! — весело отозвался престарелый малефик, сбрасывая ноги на пол и усаживаясь на кровати. — Меня прямо распирает от желания прямо сейчас продолжить колдовскую практику, Руди. Я потерял столько времени, что, боюсь не успеть исполнить всё запланированное…

После того, как колдун очнулся в одном из секретных медицинских центров «Аненербе», еще на этапе становления зондеркоманды переданного профессору рейхсфюрером СС, Левин с Гиммлером накинулись на него с расспросами.

Общую картину произошедшего они видели собственными глазами в «проекции», возникшей над активированной пентаграммой, и сумели оценить способности Вилигута. Но Гиммлер непременно хотел получить ответы на вопросы: что именно происходило в том злополучном лесу, и с кем еще, кроме русского ведьмака, пришлось так неожиданно схлестнуться бригадефюреру СС Вайстору?

Левину так же было интересно, что это за древесное чудовище успешно противостояло их колдуну? И едва Карл пришел в себя, они с рейхсфюрером, даже не дав Вилигугу нормально «отдышаться», насели на него с вопросами.

— Это точно не человек… — после небольших раздумий выдал старый генерал. — Могучее существо… Некий дух… Да, точно, — немного подумав, сообщил Карл, — это дух леса, наподобие эльфов… Только куда древнее их и могущественнее… Я вспомнил — русские зовут этого духа лешим. Собственно, он сам и есть лес… — слегка сумбурно пояснил Вилигут. — Они были одними из первых детей Творца — стихийные и природные… духи морских и речных глубин, воздушных высей и горных кряжей, диких лесов и бескрайних полей… Дивные существа чудовищной силы, наделенные разумом… В наше время их почти не осталось…

— По крайней мере, одного такого мы видели, — недобро усмехнулся Гиммлер. — И он действует в одной связке с этим ведьмаком! Может быть, поэтому наши охотники и никак не могут выйти на след партизан? А как их отыщешь, если их скрывает сам лес? Но если мы сумеем противопоставить ему твой дар, дружище — мы раздавим их всех!

— Я конечно приложу все усилия, чтобы как можно скорее приблизить этот момент, майн рейхсфюрер, — как можно осторожнее произнес старик, он знал, чем может закончится очередное недовольство Генриха, — но я боюсь, что второй раз поймать врасплох этого лешего не удастся. А на своей территории такие существа могут на равных сражаться даже с богами!

— Настолько сильны? — заинтересованно произнес рейхсфюрер. — Вот бы поставить таких чудовищ в строй и заставить крушить наших врагов, — мечтательно произнес он.

— Боюсь, это невозможно… — робко произнес старый генерал. — Но леший не действовал заодно с ведьмаком, Генрих, — поспешно добавил он, — скорее наоборот — они собирались сразиться друг с другом… Просто я не вовремя вмешался в их «спор», и моим ударом досталось им обоим… Ну, и эти русские твари поспешили объединиться против общего врага. В общем, вышло, что вышло… — Виновато развел руками колдун. — У меня ведь нет никакого опыта…

— Не переживай, Карл! — Благодушно отозвался Гиммлер. — Ты и без того сделал для нас очень много. Я же понимаю, что если бы ты вовремя не прикрыл нас с Рудольфом… Готовь шею под орденскую ленту, герр бригадефюрер СС, такой героизм достоин настоящего поощрения!

— Служу фюреру и фатерлянду! — напыщенно произнес Виллигут, сделав попытку подняться с кровати, но Гиммлер придержал его за плечо:

— Не надо, Карл! Лежи, восстанавливай силы! Ты нужен Рейху здоровым и полным сил!

— Яволь, майн рейхсфюрер! — И Виллигут послушно опустился на подушки.

Буквально через несколько часов Гиммлеру доставили срочную секретную депешу о полном разгроме роты «охотников» в той же самой злополучной Тарасоффке, где несколько дней назад от темного колдовства русского ведьмака погиб целый охранный гарнизон вермахта.

Чудом удалось уцелеть лишь двоим: уже знакомому обер-лейтенанту Хельмуту Штольцу, с чьим докладом рейхсфюрер уже знакомился в прошлый раз, и командиру ягдкоманды майору Зигмунду Кранке. Причем, Кранке пребывал в бессознательном состоянии.

Как утверждал Штольц, во время рейда по окрестным лесам майор Кранке настолько обезумел, что «своими руками» начал убивать бойцов своей команды. Да и сами «охотники», весьма бывалые вояки, участвовавшие не в одной кровавой заварушке — этакие умудренные боевым опытом «волкодавы», отчего-то поддались банальной панике, словно сопливые необстрелянные рекруты.

Каим образом ужалось выжить Штольцу, тот и сам не понимал. Словно кто-то там, в далеких облачных высях, ему сильно благоволил. Проклятие, от которого погибли в жутких муках кровавого поноса его сослуживцы, обошло его стороной. Кровавая баня, в которой погибла рота «охотников» за партизанами, тоже его минула. Да он даже ни одной царапины не получил!

По личному распоряжению Гиммлера этих двоих выживших срочно погрузили на транспортный самолет и отправили прямым рейсом в Берлин. Допросы обер-лейтенанта, которыми его мучили вот уже несколько дней, ничего не добавили к уже известной информации.

Штольца премировали небольшим отпуском, отправив за казенный счет в ведомственный санаторий СС подлечить расшатавшиеся нервишки. Вся надежда (хоть и совсем незначительная) на прояснение ситуации была возложена на майора Кранке, пребывающего, как оказалось, в глубокой коме. И когда он из неё выберется не могли предсказать даже его «лечащие» врачи.

И вот, наконец, к несказанной радости Левина Кранке пришёл в себя. Предварительно переговорив с Вилигутом, профессор поставил об этом в известность и Гиммлера, позвонив ему по телефону. Но Генрих, сославшись на очень важный приём у самого фюрера, приехать не смог. Хотя, судя по возбужденного голосу одного из первых лиц Рейха, очень этого хотел. Просто жаждал. Но и пропустить встречу с Гитлером он не мог.

— Не подведи меня, Руди! — строго произнёс он, перед тем, как положить трубку. — Нам, как воздух, нужна информация, как можно свести с ума целую роту опытных и подготовленных бойцов?

Так что Левину осталось уповать только на то, что старик Виллигут с помощью своих «вновь приобретённых» способностей, сумеет вынуть из головы майора Кранке нужные сведения. Ведь, выйдя из комы', командир ягдкоманды не помнил абсолютно ничего.

— Ты точно способен на такое, Карл? — все еще пребывая в сомнениях, уточнил у колдуна профессор. — Ты еще не до конца восстановился после того удара. Может быть, лучше всё отложить до лучших времен?

— Ерунда, дружище! — воскликнул старый генерал, почесывая шелушащуюся после ожога кожу лица. — Я готов горы свернуть! А еще сыворотка есть? А то я после того удара совсем опустошён, — признался он Левину.

— Держи, старина, — профессор протянул колдуну заранее приготовленный пузырек с «препаратом Левина», за который Виллигут тут же ухватился дрогнувшей рукой.

— И совет на будущее, Руди, — произнес бригадефюрер СС, — сделай однократные «дозы» малой ёмкости. Мне просто повезло, что мой резерв оказался в состоянии вместить такое количество магии. Будь он много меньше — меня… вернее, мое «тонкое тело», да и всю энергоструктуру порвало бы в клочья! И не факт, что я бы выжил. Скажу тебе по секрету, мой друг — такое количество магии сделало бы «честь» даже какому-нибудь мелкому языческому божку. Сколько здесь «искр»? — Вилигут поднес слабо светящийся пузырёк к глазам, и посмотрел «на просвет».

— Порядка тысячи узников, — не стал скрывать Левин. — А, возможно, чуть больше…

— Тысяча жертв? — удивленно качнул головой Вилигут. — Даже солидным богам не всегда столько перепадало за один раз. Мне очень повезло, что я унаследовал подобный резерв… Нужны испытания… расчёты… Нужно составить градацию зависимости определенных заклинаний от расхода сыворотки… Дел много, Руди, практически невпроворот! В следующий раз попробуй «расфасовать» свой препарат не более сотни душ на ёмкость… Давай так, — предложения так и сыпались из старика, — фасуем по десять, двадцать пять, пятьдесят и сто. Да, думаю для последующих опытов это то, что нужно!

— Сделаем, Карл, — заверил его профессор.

— Тогда пойдем, посмотрим на нашего бедолагу, потерявшего память, — произнес Вилигут, поднимаясь с кровати и набрасывая на плечи форменный мундир со всеми регалиями и наградами. — Надеюсь, что у нас все получится, — добавил он, отпивая из пузырька совсем маленький глоток.

— Позвольте представить вам, уважаемый Зигфрид, — произнес профессор Левин, когда они с Вилигутом зашли в палату Кранке, — поистине самого необычайного человека в Третьем Рейхе. Да и на всем земном шаре такого больше не найти! Знакомьтесь, господа: бригадефюрер СС Карл Мария Вайстор!

Генерал слегка наклонил седую голову, «украшенную» редкими волосиками, но его глаза продолжали цепко следить за майором.

— Герр бригадефюрер… — попытался подорваться с постели майор, при виде столь высокого чина. — Хайль…

— Ну-ну-ну! — Укоризненно покачал головой колдун. — Отдыхайте, майор. Мы не на плацу. Вот у меня даже штаны от больничной пижамы в полоску, — он попытался шуткой разрядить неловкую паузу. — Мы с вами соседи по палате. Я, как бы это сказать, тоже «больной». Так что просто будем знакомы, майор! — Продолжая гипнотизировать Кранке взглядом, протянул руку Вилигут.

— Очень рад с вами познакомиться, герр… бригадеф…

— Карл, — поправил майора старик. — Какие между нами, вояками на отдыхе, могут стоять чины? Ты ведь тоже из потомственных военных? — Наметанным глазом определил старик. — Я сорок лет прослужил еще в имперских войсках.

— Зигфрид, — произнес майор и пожал протянутую руку бригадефюрера СС. — Так точно, из потомственных!

Рукопожатие старого мистика оказалось на удивление крепким. И, видимо, даже под старость генерал не утратил богатырской хватки, хоть и выглядел весьма рыхлым и обрюзгшим. Да и выправка профессионального кадрового военного была налицо. Может быть, с годами старый пройдоха немного ссутулился и раздобрел, но спину он до сих пор держал ровно, словно кол проглотил. Да и подбородок постоянно выпячивал вперед.

Старый колдун, цепко ухватившийся за ладонь Кранке, и не думал её отпускать, продолжая сверлить майора пронизывающим холодным взглядом. В какой-то момент Зигфрид почувствовал в этой руке болезненное покалывание, как обычно происходит при нарушении кровообращения.

Колючие мурашки сначала охватили его ладонь, затем распространились по всей руке до самого плеча. Конечность майора словно бы потеряла чувствительность. Он даже хотел выдернуть руку из ладони отставного генерала, но не смог пошевелить даже мизинцем!

Этот чертов Вайстор его словно околдовал! Он попытался шевельнуть головой, чтобы уйти от пронизывающего блеклого взгляда старикана. Но, не тут-то было — мышцы шеи тоже неожиданно онемели. Закрыть глаза Зигфрид тоже не сумел, продолжая пялиться в улыбчивую физиономию доброго престарелого дядюшки, желающего ему, несомненно, только всего самого наилучшего.

Старый эсэсовец улыбнулся еще радушнее, а его колючие зрачки неожиданно резко расширились, поглотив собой практически всю выцветшую старческую радужку. Голова майора резко закружилась, и он «провалился» в эти огромные черные зрачки, словно нырнул в темный и бездонный омут, со дна которого уже не всплыть ни за что на свете…

Его сознание тянуло куда-то «вглубь», а поток неведомой силы заставлял вращаться, словно на бешеной карусели с пошедшим в разгон движком. «Перед глазами» проносились кусочки жизни. Они накладывались друг на друга, растягивались во времени, либо стремительно проносились мимо.

Зигфрид уже совсем не понимал, где он, кто он, и зачем он. Мимо него проплывали неясные фигуры людей, которых он никак не мог вспомнить, хотя был уверен, что прекрасно их знает.

Все перемешалось: обрывки бредовых мыслей и воспоминаний- он словно бы распался на какие-то не связанные друг с другом части, окончательно потерявшись в глубоком холодном омуте глаз старого колдуна. А после майора захлестнул неведомый ранее страх, что он может навсегда остаться здесь. И будет вечно плутать в этом мрачном месте. Тьма вокруг Кранке резко сгустилась и, наконец, захлестнула его целиком…

Зигфрид не видел, как безвольно обмякло его тело, а старый эсэсовсский генерал придержал его руку под локоть, на дав свалился на пол. Не видел, как профессор Левин подхватил его под мышки и, уложив головой на подушку, прикрыл майора простынкой, оставив только лицо с широко распахнутыми остекленевшими глазами. Не видел, как бригадефюрер с трудом отцепил скрюченные и сведенные судорогой пальцы от своей ладони.

— Что скажешь, мой старый друг? — спросил Вайстора Рудольф.

— Похоже, что ты был прав, мой мальчик, — сипло произнес бригадефюрер, тяжело падая мощным телом на единственный в палате стул. — Никогда не сталкивался ни с чем подобным… Хотя, нет, вру, — покачал он головой, волосы на которой слиплись от пота, — когда меня заперли в психушке, я встречал нечто подобное у пациентов этого неприятного во всех смыслах заведения…

— Ты хочешь сказать, что он «того», Карл? — Вопросительно посмотрел на Вайстора профессор Левин. — Действительно свихнулся, когда убивал своих подчинённых?

После проведенного сеанса «наставник Гиммлера» выглядел не лучшим образом. Одутловатая физиономия еще больше обрюзгла, серые мешки под глазами набрякли, и сквозь дряблую кожу проступили синевато-багровые вздувшиеся вены. Белки глаз покраснели от полопавшихся сосудов, так что сейчас своим внешним видом бригадефюрер СС был похож на восставшего из могилы мертвеца, либо того самого упыря, давно не пробовавшего человеческой крови.

Не хватало только точащих из-под верхней губы острых клыков. За несколько минут Вилигут как будто постарел лет на двадцать — на лице прорезались глубокие морщины и в изобилии выступили старческие пигментные пятна.

Благо, что Левин уже не раз, и не два (еще до опалы Виллигута) бывал на подобных сеансах «магнетизма» старого колдуна, и имел представление, как ужасно выглядит после них старик. Но тогда у него не было магии, и все, что он показывал, было лишь театральным представлением. Но сил старикан там тратил изрядно.

Не зря, ох не зря в средние века семейку Вилигутов проклял Папа Римский — даже у не верящего ни в черта, ни в дьявола профессора иногда что-то трусливо екало в груди после демонстрации подобных нечеловеческих возможностей. Но на этот раз бригадефюрер СС Вайстор выглядел хуже, чем обычно.

— Увы, но это так, — выдавил сквозь сиплую отдышку старик. — Его сознание чудовищно раздроблено… Его память невозможно считать, она настолько запутана, что вытащить из неё хоть что-нибудь путное — настоящая проблема. И еще, я явственно уловил устойчивый «привкус» какой-то твари… Нет, это не леший, с которым я дрался… Я впервые не понимаю, что происходит, Руди! Я еще никогда так сильно не уставал… — нехотя признался он своему собеседнику. — А может быть я просто стар и мне пора на покой…

— Нет, только не это, Карл! — Нервно ударил себя кулаком по раскрытой ладони Левин. — Нам нужна информация о том, — Левин указал на безвольное тело, накрытое белой простыней, — что заключено в его свихнувшейся голове! Гиммлер требует немедленного результата! Что делать, Карл? — Схватился за голову профессор. — Что делать?

— Есть у меня один вариант, — устало проскрипел Вилигут, вынимая носовой платок из внутреннего кармана и вытирая с дряблой кожи крупные капли пота, — рассчитанный на самый крайний случай…

Левин и не заметил, что вместе с платком на простыню рядом с неподвижным телом из кармана колдуна выпала перьевая ручка с автономной заправкой. Не заметил профессор и того, как престарелый генерал незаметно сковырнул пальцем колпачок, предохраняющий от поломок и загрязнения золотое перо, а после зажал пишущую принадлежность обратным хватом в кулаке, оставив торчать острый наконечник. И только после того, как Вилигут, коротко размахнувшись, всадил ему золотое перо прямо в левый глаз, профессор понял, что-то пошло не так…

Глава 14

— Что ты сделал? — Вот уже битый час я «пытал» злыдня, поскольку ничего не мог понять из его путанных объяснений. Да еще это заикание и шепелявость… Да у меня от них уже голова кругом шла.

— Х-хоф-форю ш-ше, х-хос-сяин — с-саклад в том с-смертном ос-стаф-фил. Ш-шас-сть с-себя. Поэтому и отпус-стил. Ф-фидел я, как ф-ф его х-холоф-фе наш-ш ф-фрах-х копаться будет…

— В заклад часть себя? Серьёзно? И как это можно оставить в чьей-то голове «часть себя»? — Вот как хочешь, так и понимай этого Лихорука. — Хочешь сказать, что ты еще и будущее прозревать можешь? Вот так запросто и увидел, что наш враг в его голове копаться будет? У меня самого уже в голове настоящая каша.

— Так мы ш-ше, с-слыдни, с рош-шанис-сами ф-ф родс-стф-фе… — попытался мне что-то разъяснить злыдень, но я этого так и не понял.

— И причем здесь какие-то рожаницы, Горбатый? Ты меня совсем заморочил…

— Богини это, — ответила зашедшая в избу Глафира Митрофановна и услышавшая часть разговора со злыднем, — наши, исконно-русские. Как древнегреческие мойры, римские парки, или скандинавские норны. Слышал о таких, товарищ Чума?

С недавних пор Лихорук, пусть и ненадолго, мог появляться в избе на глазах у моих хозяек, при этом негативно не влияя на их рассудок. Мне удалось раскопать в веде, «инструкцию» по изготовления простенького оберега, предохраняющего обычных людей от воздействий всевозможной нечисти, типа злыдней, лиха и подобных существ.

Правда, выдерживал оберег недолго — сил у моего «протеже» после всех приключений, основательно прибавилось. Опытным путем удалось установить срок службы оберега, собранного практически «на живую нитку» из говна и палок. Ну, и служил он соответственно — рассыпался через пару-тройку часов от присутствия рядом с ним одноглазого злыдня.

Но и это я считал достижением. Хоть и маленьким, но показывающим, что мой прогресс движется в нужном направлении. Я и бы и посерьёзнее вещицу был бы не против слепить, но подходящего примера в веде больше не нашёл. Поэтому, если Лихорук появлялся рядом, мои девчонки должны были внимательно следить за оберегами, и менять их при полном утрачивании свойств. А таких одноразовых артефактов я наготовил целый мешок.

В целом и общем, изучение леты Никитина весьма продвинуло меня в понимании основных принципов и постулатов колдовского искусства. Теперь я понимал, из каких-таких источников ведьмаком берётся энергия для создания волшбы. Афанасий в своих записях всё чётко разложил «по полочкам».

И главное не было никакой гребаной непонятной размазни, типа «это необъяснимо, потому как магия». Все полученные мною сведения отлично укладывались в рамки закона сохранения энергии. Ну, не может энергия взяться из ничего. Чтобы где-то прибыло, откуда-то должно и убыть. Только так, а не иначе.

Просто к известным мне на данный момент энергиям, представлена в виде комбинаций разных форм, таких как механическая, тепловая, электромагнитная, ядерная и других, для различных систем, таких как элементарные частицы, макроскопические тела, звёзды и галактики, добавился еще один вид — магия.

И эта магия, по утверждению того же Афанасия, есть ничто иное, как ничтожные доли — «искры» того самого первоначального пламени — Огня Творения. Что тоже, по сути, и является той же самой энергией.

Причем энергией «единой», из которой создано всё сущее: как материальное, так и нематериальное. Так сказать — универсальный инструмент, заточенный под любые нужды, какие только сможешь себе представить. Главное — понять, как с ним работать.

Вот для этого-то веда и была нужна. Она, на мой непредвзятый взгляд, являлась букварем любого «оператора» магической энергии. Нечисть же (и иже с ними) в подобных букварях не нуждалась, поскольку имела «врожденный дар» управления магической энергией, наполнявшей окружающий нас эфир.

Но основной массе людей магические способности были недоступны. И только малая часть человечества, имеющая задаток, могла освоить этот процесс. Да и то, при условии, что им когда-нибудь передадут дар. Без дара задаток оставался абсолютно никчемной способностью, как говорится — не пришей кобыле хвост.

Чем же таким являлся этот самый дар, Афанасий точно не знал. Но предполагал, что он является чем-то вроде катализатора, позволяющего запустить спящие врожденные способности — задаток.

В пример он приводил «школьный» химический опыт с куском сахара, который в обычных условиях не горит. Если поднести к нему огонь, сахар будет плавиться, частично обугливаться, но не загорится. Но если же на кусок сахара насыпать совсем немного табачного пепла и снова поднести огонь, кристаллическая сладость загорится синевато-желтым пламенем.

Как я понял из прочитанного в дневнике, после обретения колдовского дара и активации способностей у ведьмы (ведьмака или колдуна) формировалась некая энергетическая структура, состоящая из источника, энергетических каналов — меридианов, пронизывающих весь организм, и резерва.

С помощью источника, «сырая» или «свободная» энергия магии поглощалась из эфира и, пройдя некую трансформацию, накапливалась в резерве для последующего использования при создании различных форм заклинаний. Меридианы в этом случае использовались для выведения энергии из резерва «во вне».

И здесь выходило следующее, что чем развитей каждая часть энергетической системы — тем сильней колдун. Единственное, что не поддавалось развитию, по утверждению Афанасия, это источник. Если он был от рождения слабым и хилым, то стремительно хапнуть энергии из эфира не получится.

Такие маги могли компенсировать проблему раскачкой резерва, и рассчитывать только на него. Так же скорость конечного результата зависела от меридианов. Чем развитей и «толще» энергетические каналы — тем выше энергопроводимость. Тем быстрее ведьма может «кастовать»[1] определенное заклинание.

А в бою частенько так бывает, что каждая секунда на счету. Поэтому развивать мне придется не только своё физическое тело, но и элементы энергетической системы — резерв и меридианы. Не всё из сказанного, конечно, я прочёл, многое пришлось додумать и «перевести» на современный язык. Но, думаю, общий смысл от этого не изменился.

О некоторых моментах, которые я уже успел испытать на собственной шкуре, вообще ничего не было сказано. Как, например, об обратном поглощении «расплодившихся» печатей проклятия. Когда я, а вернее мой резерв, едва чуть не порвался от глобального притока энергии. И если бы я не ухнул её в пасть злыдню, даже не знаю, что могло бы со мной стать?

Однако был и положительный момент от случившейся оказии — мой резерв основательно «растянулся», и стал больше раза в три от первоначальной величины. И я это реально ощущал. Каким таким органом? Да хрен его знает?

Но, похоже, что именно так резерв и тренируют опытные колдуны, чтобы он со временем вмещал в себя всё больше и больше энергии. Только надо с этим делом поосторожнее — оказывается не всегда можно перекрыть вливающийся поток и не всегда под рукой может оказаться голодный Лихорук.

Мои меридианы во время той же, как оказалось, весьма опасной и непредсказуемой процедуры, весьма окрепли и увеличились «в диаметре». Их тоже распирало от чудовищного энергетического потока, который я никак не мог остановить. Но, как оказалось, нет худа без добра — и я к сегодняшнему моменту не только основательно продвинулся в чинах, перескочив через третью веду, но и основательно укрепил свою внутреннюю энергосистему.

— О мойрах и норнах слышал, — ответил я на заданный мамашкой вопрос. — А вот о Доле и Недоле… Как-то мимо меня прошло, — пришлось мне признаться, хоть это и было весьма неприятно.

— Вот удивляюсь я с вас, ребятки, — ворчливо заметила Глафира Митрофановна, — чужие истории знаете, а о собственной — словно её и не было никогда. Вот спроси я про Зевса, Тора или, какого-нибудь там Посейдона, так вы, наверное, про них многое рассказать сможете. А про нашего исконно-русского Дажьбога, Семаргла или Рода и двух слов связать не сможете. Не скажешь, почему?

Я задумался, а ведь и вправду, почему? Я до сих пор помнил, как еще школьником на уроке истории учитель заставлял нас буквально заучивать наизусть имена древнегреческих богов. Они до сих пор у меня на слуху — так хорошо въелись в память с тех давних времен, что их не вытравить никакими «химикатами». А в моем времени они и вовсе окружают нас со всех сторон — в названиях магазинов, коммерческих фирм, адвокатских контор, кафе и ресторанов, салонов красоты и фитнес-клубов.

Афродита, Аполлон, Фемида, Афина… Продолжать можно бесконечно. Эти имена удобные, звучные, запоминающиеся — именно потому, что хорошо всем известные.

Вспомните мультфильмы про подвиги Геракла, и про аргонавтов, про Минотавра, про Медузу Горгону и Прометея — это только что я сходу смог назвать. И в каждом из них присутствуют образы древнегреческих богов. А про наших… ни одного… Права Глафира Митрофановна! Ох, как права!

Да и в современных (моего родного времени) учебниках (а я ведь учитель, хоть и не истории) ситуация особенно и не изменилась. Впрочем, я ничего не имею против. Древнегреческая культура — это неотъемлемая часть общемировой культуры, и знания эти важны для понимания многих мировых культурных течений и процессов.

А вот древнерусская культура похоже не часть… И не важна… Судя по тому, насколько мало внимания ей уделяется на уроках истории и литературы в современной, да, насколько мне припоминается, и в советской школе тоже. Что там в учебниках в пункте параграфа «Культура и верования древних славян»? Один абзац? Одни общие фразы, никакой конкретики и никакой сути.

Так что на вопрос «почему?» ответа у меня нет.

— Молчишь? — видимо, тоже и не надеясь получить ответ на свой вопрос, ядовито бросила мне Глафира Митрофановна. — То-то же! Ну, ты хотя бы не полный неуч, про норн знаешь. Так вот, Доля и Недоля — богини судьбы, провидицы-прорицательницы, пряхи нитей человеческих жизней. А твой злыдень утверждает, что с ними в родстве, и тоже иногда грядущее узреть может, пусть и одни глазом.

— Правду что ль? — Повернулся я к нечисти и уставился в его единственный слезящийся глаз.

— Так и ес-сть, х-хос-сяин! — прошипел Лихорук, растянув тонкие губы в широкой ухмылке.

— Тьфу, ты! — ругнулась мамашка, которую аж перекосило от одного вида жутких зубов злыдня. — Ну, до чего же страшен!

— Да-да! — еще шире улыбнулся Горбатый, по всей видимости принявший ругань Глафиры Митрофановны за некий комплимент. — Лих-хорук такой, Лих-хорук с-сташ-шный!

— Ты это, скаженный, ночью по дому чтобы не шатался! — поморщившись, грозно надвинулась на злыдня мамаша. — А то рожу ненароком, хоть и не беременна пока!

Вот это «пока» меня так-то немного напрягло. Мы ведь так и не разобраллись, что было той странной ночью. Мало ли, как дело повернулось? Ведь Глафира Митрофановна еще вполне «понести» может — возраст у неё не критичный. Да и форма вполне… Помимо воли перед моими глазами вновь встала та самая «картинка» голенького сочного тела, прижимающегося ко мне под одеялом…

Блин! Только не надо об этом думать… А подумать нужно совсем о другом: вдруг она пребывала не в таком уж и беспамятстве в тот момент? А зная о её патологическом стремлении во что бы то ни стало оставить проклятый ведовской дар в семье…

А как писал в лете Афанасий «все дети семени моего задаток имеют»… Мало ли на что она готова пойти ради этого… Нет, лучше пока не буду раскачивать эту скользкую тему. А то можно так себя накрутить, что потом и не расхлебать. Но внимательность повысить все же не помешает!

В общем, путем дальнейших расспросов злыдня удалось выяснить следующее: в то время, когда он кошмарил ягдов, к нему пришло видение. Посещают они его иногда, сказывается родство, пусть и дальнее, с богинями-провидицами. Только посещают его такие видения очень и очень редко. А жаль, такое свойство мне бы несомненно пригодилось.

Предвидев встречу командира охотников с нашим главным врагом, Лихорук и оставил в голове майора так называемый заклад — кусочек собственного то ли разума, то ли силы, я так до сих пор это не до конца понял.

Они вместе с «тёщенькой» попытались мне разъяснить, что и сильные колдуны тоже так могут. Ну, дробить сознание на «куски». А боги, так и вовсе, умели создавать совершенно автономных аватаров. Вообще, тема дробления разума показалась мне весьма перспективной. Я поставил себе мысленный крыж: разобраться с этим «эффектом» более тщательно.

В общем, из сказанного Лихоруком я понял, что диверсию нашему «недоброжелателю» он устроил мощную, но одноразовую. Причём, как она сработала, либо сработала вообще, мы так никогда и не узнаем. Если только случайно.

Но меня очень порадовала такая инициатива моего, не побоюсь этого слова, боевого товарища. Я решил, что даже в мыслях не буду называть его слугой. Помощником, подчиненным, младшим по званию. Кем угодно, номне он больше не слуга, хоть мы и связаны магической клятвой.

— Слушай, Горбатый, не зови меня больше хозяином, — произнес я, наблюдая, как обиженно вытягивается и без того уродливая харя злыдня. — Зови меня лучше командиром, товарищем Чумой или еще как. Понял?

— Понял х-хос-с… командир, — быстро исправился Лихорук. Не смотря на свою «неидеальную» внешность, мозги у него работали будь здоров.

— Вот и здорово! — обрадовался я, что не пришлось ничего доказывать. Хотя я мог просто приказать.

Отпустив злыдня на все четыре стороны до «особого распоряжения», никаких особых заданий или вопросов у меня не осталось, я наполнил квасом из запотевшей крынки большую глиняную кружку. Прихватив с собой кроме нее еще и краюху свежего хлеба, я вышел из дома и уселся на крылечке. Солнце приятно припекало левый бок, а слабый ветерок обдавал меня потоком свежего воздуха, замешанного с ароматами луговых трав и близлежащего леса. Лепота, да и только. Всю бы жизнь так и просидел!

Я вонзил зубы в хрустящую горбушку, прожевал и запил прохладным квасом. «Шепнув» слово, я раскрыл веду на том месте, где остановился в прошлый раз и погрузился в чтение. Через пару страниц я добрался до недавно открывшегося раздела, носившего очень заинтересовавшее меня название: «Управление живыми тварями и оборотничество».

Конечно, в своем времени я прочитал массу книг и просмотрел много фантастических фильмов, в которых колдуны были способны вселяться в тела других живых существ, завладевать их разумом, управлять ими на расстоянии и видеть их глазами.

В веде были приведены несколько печатей разной степени сложности и энергозатратности, для совершения этих действий. На первый взгляд ничего сложного. Можно в любой момент попробовать их в действии. Но я решил повременить, пока не ознакомлюсь со всем списком возможностей.

Народные суеверия приписывали ведьмам способность превращаться не только в животных, но и в неживые предметы (нафига только это нужно, я так и не догнал) и самое интересное, что это оказалось чистой правдой.

Ведьма могла оборачивается иглой, клубком, мешком, катящейся бочкой, копной сена. Однако чаще всего мои «товарки» принимали облик птицы: сороки или вороны, змеи, свиньи, лошади, кошки, собаки, стремительно катящегося колеса.

И способы превращения тоже оказались весьма разнообразными: можно было обратится, кувыркаясь на печном шестке или в подполье, или на гумне, через огонь, через ножи и вилки, через двенадцать ножей, через веревку. У меня даже в глазах от этого изобилия зарябило. Так же присутствовал очень сложный рецепт оборотнической мази, натеревшись которой, можно было приобрести необходимый облик.

Я догрыз краюху и допил квас, оставив пустую кружку на ступенях крыльца. Ну, что ж, с теорией я ознакомился, пора переходить к практическим занятиям.

[1] Кастовать — жарг. в компьютерных играх: применять заклинание, создавать что-либо с помощью заклинания.

Глава 15

Поскольку «перекидываться» с помощью заклинания в какую-либо тварь я пока, честно сказать, опасался (хрен его знает, вдруг обратно не смогу), то вначале решил освоить «дистанционное управление» живой силой. Давно уже хотел, но соответствующий раздел в моей книге заклинаний всё никак не открывался. И вот, наконец, сбылась моя заветная мечта.

Чем, скажите, какая-нибудь ворона отличается от того же БПЛА? Да ничем! Это, так сказать, настоящий «биодрон»! Это ведь какие перспективы открывает использование в боевых целях результатов такого полезного колдовства?

Разведка с воздуха — раз! Возможность управления огнём и целеуказания — два! Да никто из фрицев и подумать не сможет, что корректировщик — это какая-то безмозглая птаха. А вот вычислить такую птичку, скорее всего, только такой же ведьмак и сумеет.

Но не думаю, что у них колдуны в каждом подразделении имеются. Тот, который нас с лешим едва не размазал, возможно, и единственный на весь Рейх вот, что силищи этот упырь немеряной, забывать никак нельзя — в прямом столкновении я его не вывезу. Только хитростью пока одолеть могу.

И на самое сладкое — мои пернатые биодроны могут наносить удары и вести бомбардировку противника с воздуха! Сбрасывать на головы ублюдкам и непосредственно над заданными целями очень неприятные «сувениры и подарочки»: ручные гранаты — вообще легко; различные снаряды, типа минометных — тяжелее конечно, но можно выбрать птичку и посолиднее.

А боезаряды можно и отдельно начинять взрывчатыми веществами, острой осколочной начинкой, типа гвоздей — благо этого поражающего добра в любой деревне можно найти. Ну и до кучи, не будем забывать о химической и биологической начинке.

И главное, у моих птичек нет никаких заморочек с питанием и дополнительными приблудами, типа пульта дистанционного управления. Всё находится непосредственно у тебя в голове. И никакой тебе уязвимости систем дистанционного управления — нету против этого оружия у фрицев никакой защиты!

И это я только про птичек подумал, а ведь есть еще и другая весьма приятная живность: крысы, мыши, тараканы, вши, блохи… Да у меня пальцев не хватит, чтобы на всякую гадость один загибать. В общем, жопа вам фашисты! Натуральная жопа! Вы еще обдристанные штаны не кипятите? Тогда мы идем к вам!

Для управления тварями неразумными веда предлагала всего два способа: печать подчинения и непосредственное взятие живности под контроль, проецируя свое сознание прямо ему в голову. То есть, колдун по сути, сам частично становился этим животным: смотрел его глазами, ходил его ногами, ел его ртом — одним словом, полностью распоряжался его телом изнутри.

При активировании печати ведьмак просто-напросто навязывал свою волю любому животному, транслируя своё желание через сформированный с помощью магии конструкт. А уже само подконтрольное существо исполняло его в силу своих возможностей.

Каким образом вкладывалось это в мозг подконтрольному существу, в веде я ответа не нашел. Похоже, что печать каким-то образом трансформировала приказ колдуна в сигналы, понятные попавшему в его сети животному, выдавая его за свои собственные желания.

Понимает же как-то дрессированный пёс приказ своего хозяина принести тапки? Понимает, и точно исполняет его желание. А с печатью подчинения это получается легко и просто, как по щелчку пальцев. Главное, чтобы ты достиг определенного «уровня» и у тебя было достаточно колдовской энергии в резерве, чтобы запитать печать.

Честно говоря, очень удобный и быстрый способ заставить животное выполнить требуемое действие. За исключением одного «но» — полностью отсутствует обратная связь, как во втором случае, когда ты можешь сам, так сказать, непосредственно участвовать в процессе. А я с самого детства запомнил одну нехитрую истину: хочешь сделать всё хорошо — сделай всё сам!

Однако, и первый способ тоже хорош, если не требуется тотального контроля. Так что придётся осваивать оба. Я спустился с крыльца во двор и расположился под навесом, который стоял в том же самом месте, где и в моё время. Правда, я почти его не запомнил — был совсем плох в тот момент, но это было совсем другое строение, собранное из неошкуренных бревен и местами уже основательно подгнившее. Но этот момент меня совсем не волновал.

Я положил раскрытую веду на стол и сосредоточился на печати. Через пару минут она четко запечатлелась в моей памяти, и я попробовал её воспроизвести, «рисуя» в воздухе не очень сложный конструкт указательным пальцем. Своим измененным зрением я видел, как струится из резерва сила и расходится по меридианам, ведущим именно к этому месту.

Основная сложность — это с точностью повторить все фигурные завитки и странные символы, из которых и состояла, собственно печать. После моего первого знакомства с подобными колдовскими конструктами, у меня возник вопрос: а по какому принципу «собраны» эти заклинания?

За что отвечает, допустим, вот эта загогулина, похожая на свернувшуюся змею, готовящуюся к прыжку? Или вот эта «галочка», поставленная «на попа» и так похожая на закрывающую кавычку? Ведь не просто же так от балды они распложены внутри этого сложносоставного знака.

Возможно, что когда я еще подрасту в чинах, мне откроются и эти фундаментальные знания, и сам смогу конструировать заклинания, а не тупо повторять то, что придумали другие. И кто вообще, всё это первым придумал? Все эти колдунские штуки? Тот, «который наверху», или «тот, который, как баба-яга, всегда против»? Надеюсь, что когда-нибудь я окончательно разберусь с этим вопросом.

Печать наконец, заполнилась силой и оторвалась от моего пальца, зависнув передо мною в воздухе. Нужно было срочно найти объект, на котором и испытать работоспособность активированного заклинания. Никакой живности, кроме пары важно вышагивающих куриц мне на глаза не попалось. Ладно, хоть курица и не птица, но для моих нужд вполне себе сгодится.

Я мысленно направил печать в сторону ближайшей ко мне пеструшки и с удовлетворением наблюдал за полетом «сгустка» структурированной силы до объекта, и его скорого внедрения в плоть ничего не подозревающей курицы. И в тот момент, когда печать полностью поглотилась, я ощутил, как между мной и курицей образовалась какая-то связь.

Курица неожиданно замерла на месте с поднятой лапой, а затем резко повернулась ко мне и послушно уставилась в глаза. Типа, слушаю и повинуюсь, хозяин! И что же мне такое для пробы учинить? Начнем, пожалуй, с самого простого:

— А ну-ка, Пеструшка, равняйсь! Смирно!

Я едва чуть от смеха не задохнулся, когда курица повернула голову направо, а при команде «смирно» подтянулась, став даже выше ростом, выпятила грудь колесом и вернула голову в прежнее положение.

— Шагом марш! — не переставая смеяться, отдал я следующее приказание.

И курица, как заправский солдат на плацу, принялась чеканить шаг, только пыль из-под лап полетела. Ха! Да я с такой фигнёй в цирке могу работать. И никакие Дуровы, Багдасаровы или Запашные со мной не сравнятся! А я влегкую народного артиста СССР получу. Ну это всё, конечно, шуточки, ни в какой цирк я устраиваться не пойду.

Вторая печать у меня вышла куда быстрее, и через минуту в затылок первой пеструшки пристроилась вторая курица, а затем третья и четвертая. А вот когда мне на глаза попался и петушок, я просто не удержался, и пристроил его первым номером — командиром над своим хохлатым воинством.

Теперь куры вышагивали по двору настоящим слаженным отрядом, только пыль во все стороны летела. Ну а я, веселился от души, перестраивая их то в колонну по два, а после отрабатывая четкий разворот «левое плечо вперед», то «на месте раз-два», то «на первый-второй рассчитайсь».

— Забавляешься, товарищ Чума? — Увлёкшись, я и не заметил, как ко мне со спины подобралась мамашка.

— Отрабатываю навыки использования «печати подчинения», — ни разу не смутившись (не то что давеча в кровати) спокойно ответил я. — На первый взгляд, всё отлично работает! — Указал я на идущий в ногу отряд куриц.

— Вижу, что работает, — согласилась со мной Глафира Митрофановна, как-то ехидно улыбнувшись. — Я уже успела убедиться, что у тебя всегда всё отлично работает, Рома… — добавила мамаша и, словно бы незаметно (но я всё отлично подметил), облизнула губы алым языком.

Тьфу, чёрт! Вот о чём это она сейчас? Едва я отвлекся, одна из куриц сбилась с шага, наступив на лапу впереди идущей хохлатке. В результате чего всё построение смешалось и рассыпалось. Куры продолжали идти туда, куда я им приказал, но уже не в строю и совершенно не в ногу.

Вот ведь, пойми этих женщин… Чего им от меня надо? Хоть атмосфера в семье моих хозяек и наладилась — больше мама с дочкой не ругались, да и относились друг к другу с должной любовью, почтением и уважением, но всё-таки чувствовалась какая-то недосказанность.

О том случае в постели никто больше не упоминал, однако Акулина старалась как можно реже попадаться мне на глаза, постоянно находя повод куда-нибудь улизнуть. Но я не настаивал на обязательном общении со мной. Понимал, что тот пикантный случай основательно пошатнул принципы и шаблоны девушки.

К тому же, до сих пор никто точно не знал, чем мы все занимались (или нет) в том «сумеречном» состоянии под действием «печати вожделения». Нужно было дать Акулине немного времени, чтобы всё это осознать и уложить в голове. Думаю, что она и с этим справится — она сильная девчонка.

А вот Глафира Митрофановна, наоборот, чувствовала себя со мной вполне нормально и комфортно. Она как будто расцвела, стала еще краше, и даже шутить и ёрничать по поводу нашего совместного времяпрепровождения в одной постели пыталась время от времени. Ну, так-то у неё вообще нервы стальные — лагеря и зоны бесследно не проходят.

— Надеюсь, что и дальше все будет работать, как часы. — Я отпустил кур на свободу, развеяв печати и поглотив остатки выделившейся энергии. — Вот хочу попробовать разобраться с перекидыванием, — сообщил я мамаше, — может, подскажете чего? А то немного не по себе — вдруг, обратно в себя вернуться не смогу…

— Перекидывание в иную сущность дело действительно сложное и опасное, — согласилась Глафира Мирофановна. — Если, допустим, через ножи перекидываться надумаешь, то место такое особо тайное у тебя быть должно, чтобы ни одна тварь до инструментов не добралась! Ну или помощник верный, которому ты всецело доверять сможешь… Но лучше всего, чтобы магической клятвой верности связан был.

— Как Лихорук? — уточнил я.

— Лихорук для тебя вообще идеальный вариант! Абсолютная клятва верности дорогого стоит — он за тебя и в огонь, и в воду без раздумий пойдет, и как черт драться будет — до самой своей смерти! Ведь стоит только тот нож, через который ведьма перекувыркнулась, вынуть, так и бегать тебе в зверином обличье до скончания своих дней!

— Как-то совсем не радостная перспективка… — задумчиво протянул я. — Даже при наличии тайного места и злыдня-охранника, существует, пусть и небольшая, но всё-таки вероятность провести остаток дней в звериной шкуре. Как-то ссыкотно Глафира Митрофановна, — положа руку на сердце, честно признался я мамашке.

— А вот это молодец, что в ненужный героизм играться перестал! — искренне похвалила меня «тёщенька». — Настоящий ведьмак осторожным должен быть, как настоящий дикий зверь! Мне когда мать части из леты зачитывала…

Ага, я всё-таки, прав оказался — читала старая карга дочери дневник прародителя.

— Афанасий, — продолжила она, — тоже старался все сомнительные способы отметать. Он для перекидывания всегда только мазью собственного приготовления пользовался — а у нее срок действия ограниченный. Как только положенное время выйдет — так сразу обратно в человеческое обличье возвращается.

— Не-е-е, отпадает этот способ, — обреченно вздохнул я, — видел я в веде тот рецепт. Там одних ингредиентов до хрена, да и сам процесс приготовления весьма и весьма непрост. Чуть не полгода его варить при особых условиях, а потом еще пару десятилетий настаивать…

— Вот же нашел проблему? — пожала плечами Глафира Митрофановна. — Да прародитель наш этого рецепта в своё время столько приготовил, что до сих пор часть полок в лаборатории от него ломятся.

— Вы сейчас серьёзно, Глафира Митрофановна? — Пристально посмотрел я в хитрющие глаза «тещеньки», которая опять меня явно поддразнивала. Или это у меня после «ночи любви», которую никто из нас не помнил, такой вот бзик развился. — И за столько лет не выдохлась эта мазь, а до сих пор работает?

— Не знаю, как сейчас, но мать моя несколько раз пользовалась, — усмехнулась Глафира Митрофановна. — Все работало. Можешь прямо сейчас и опробовать…

А тож! Расспросив «тёщеньку» где найти всё это богатство, оставленное кроме всего прочего могучим ведьмаком Афанасием Никитиным свои хилым потомкам, я, сломя голову кинулся в подвал. Уж очень мне захотелось опробовать вполне безопасный (по заверениям Глафиры Митрофановны) способ оборотничества.

Спустившись в «тайную комнату» мне без труда удалось обнаружить искомые складские полки — «подземное хозяйство» Глафира Митрофановна содержала в образцовом порядке. Все-то у неё подписано и пронумеровано. Весьма похвально. Хотя, настоящий хирург обязан быть педантом. Иначе пациенту точно придет каюк.

Я с изумлением оглядел ряды аккуратных глиняных горшочков, стоявших бок о бок и друг на друге. Запасов крема, действительно хватало. Даже с лихвой. Куда его, интересно, Афанасий столько заготовил? Он что, чуть не ежедневно какой-то тварью лесной оборачивался?

Взяв с полки один горшочек, я отошел в сторонку к большому прозекторскому столу, поблескивающему надраенным до блеска металлом. Сбросил с себя гимнастерку, стянул сапоги, а после избавился и от исподнего. Не одежду же мне этим кремом натирать?

Затем развязав тесемку на горлышке и сковырнув «крышечку» из слегка заскорузлой и немного потрескавшейся кожи, заглянул внутрь. На первый взгляд, крем оказался похож на жирный и черный сапожный крем. Я таким раньше берцы начищал до зеркального блеска. Понюхал. Пахло так себе, какой-то псиной, прогорклым жиром, плесенью и мышиными пометом. Но мы люди привычные, нас вонью не напугать.

Я зачерпнул полную горсть этой черной дряни и равномерно размазал по всему телу. Ничего так, словно в грязелечебнице на процедурах. Да и мазь так приятно охлаждает тело, словно с ментоловой добавкой…

Ох, ты ж! Я заметил, как мазь стремительно светлеет, постепенно впитываясь в кожу. Вскоре от неё практически ничего не осталось. Но никаких изменений с моим организмом так и не произошло. Только кожа слегка зазудила, да покрылась крупными мурашками от холода — похоже, что переборщил старый колдун с мятой. Я еще раз себя оглядел. Нет, каким я был, таким остался. Может, выдохлась вся волшба за несколько столетий?

Неожиданно свербеть стало куда основательнее, а по поверхности кожи начали пробегать какие-то «волны». Не знаю, как сказать, но вся поверхность моего тела словно мелко-мелко завибрировала, постепенно теряя четкость очертаний. Это что, уже началось? Блин, а я так и не решил в кого перекидываться буду!

Мысли в голове понеслись галопом. Я спешно вспоминал: чего там веде было понаписано?

Ага, вот: ведьма могла оборачиваться иглой, клубком, мешком, катящейся бочкой, копной сена. Однако чаще всего мои «товарки» принимали облик птицы: сороки или вороны, змеи, свиньи, лошади, кошки, собаки и стремительно катящегося колеса от телеги.

Может, колесом от телеги прикинуться? Ну его: как согнусь, потом не разогнусь вовсе! А то еще и под воз какой пристроят, и что — катать всякую ерунду на своем горбу остаток жизни пока совсем не рассохнусь? Хотя нет, действие мази закончится — вновь человеком стану. Только Глафира не сказала, сколько эта мазь действовать будет. Ну, ничего, узнаю опытным путем.

Я взглянул на часы, которые благоразумно снял с руки, и засек время. Вопросом, куда при трансформации девается лишняя масса я решил не задаваться. Недосуг сейчас. Оставлю этот вопрос на попозже. И тут «грянуло» — моё тело зарябило, задергалось и буквально рассыпалось на элементарные частицы…

Глава 16

Не скажу, что в действительности произошло, но мне показалось, что в сам момент трансформации тело на какой-то момент стало газообразным что ли, бестелесным, туманным и зыбким. Как это можно определить при отсутствии глаз? Не знаю, словно какое-то неизвестное доселе чувство подсказало.

А потом раз — и сразу другая «ипостась»… Круто! Аж дух захватило от необычности ощущений! И какой, скажите, умник решил, что оборотничество — это непременно адская боль? Всё голливудские фильмы виноваты, ети его на лево! Вспомните, как мерзко в их ужастиках оборотней ломает при трансформации.

Да стала бы какая старая карга, пользующая ведьмовской дар, прикола ради оборачиваться, каждый раз кожу на лоскуты распускать, да ломать и выворачивать себе кости? Они у нее и так к старости ломят, спасу нет, а тут еще эта нечаянная радость.

Так что не болело у меня ни чуточки! Да я и не почувствовал ничего! Хотя, с другой стороны, может «классического» нормального оборотня (только какая к чертям собачьим это норма?) и ломает всякий раз, словно на живодерне. Но к ведьмам и ведьмакам это, похоже, не относится.

Теперь вопрос: а в кого же я все-таки «перекинулся»? Что это что-то шерстяное и четырехногое — я и так понял. А вот что именно? Я крутанулся вокруг оси, высматривая что-нибудь, во что можно посмотреться. И нашел — большое старое зеркало в массивной литой раме. Для чего такая солидная «рама» в алхимической лаборатории? Явно же не на балы перед ним прихорашиваться. Но сейчас посмотреться — самое оно!

А посмотреть было на что: на меня из зазеркалья пялилась какая-то «адская тварь». Вот недаром же этот крем псиной вонял! Я ведь и не хотел в пса… А, точнее, в матерого волчищу перекидываться, особенно в такого… особенного….

Ростом с полугодовалого телёнка и шерсть, что характерно — каштановая, в тон моих человеческих волос. Каштанка я теперь, братцы, только страшная, зубастая и уродливая до жути! Если меня сейчас какой Герасим случайно углядит, реально немым станет. И это в лучшем случае.

Насмотревшись на своё новое обличье, я выскользнул ужом из потайного погреба и рванул в сторону леса. Главное сейчас на партизан не нарваться, а то шмальнет какой-нибудь «зоркий глаз» типа деда Маркея из трехлинейки, привет — пишите письма мелким почерком.

Но и возле дома околачиваться точно не стоило, а то перепугаю еще до нервных колик моих женщин, разбирайся потом с ними. Хотя, я больше за Акулинку переживал. Глафиру Митрофановну не так-то просто напугать. Она сама, кого хошь, напугает. Да и знает, что мазь оборотную опробовать решил. Так что её врасплох не возьмёшь.

Вот уж не думал, что «на четвереньках» так удобно бегать. Дорога легко стелилась под передние лапы, а две других, оказывается, придавали поразительную маневренность и устойчивость на окутанной голубоватой лунной дымкой траве. Пока я экспериментировал, уже и ночь наступила.

В ноздри шибануло запахом, резким, пряным. Вся живность в округе, которая чуяла меня так же, как и я ее, стремилась побыстрее убраться с пути. С опушки воровато выглянула лисица, что приноравливалась чувствительным носом к запаху из курятника. Она на миг окаменела, завидев мою тушу, несущуюся во весь опор, а потом легко и невесомо канула в лес, только закачались высокие и сухие от августовской жары стебли травы…

Ветер засвистел в прижатых к башке ушах, тропка слилась в одну непрерывную линию и совсем не ощущалась. Было светло, гораздо яснее чем в самом продвинутом приборе ночного видения, а я уж их в своей прошлой жизни на фронте, все виды поюзал…

Да еще и луна. Огромная, серебристая, источающая одуряющий дух свободы. Недаром же говорят, что луна каким-то странным образом на волков действует. А на оборотней тем паче. Хоть я и «не натуральный» перевертыш, а искусственный.

И вот лечу на всех парах: свист в ушах, бешенная скорость, одуряющая первобытная радость. Все воспринималось непривычно, словно раздвоено: я одновременно чувствовал тело, ипостась, но краешек сознания словно оставался в стороне, наблюдая за происходящим словно в очках боевого FPV дрона.

Казалось, еще немного и, перемахивая очередной буерак, того и гляди пойду на взлет. Почему нет? Должна же лишняя, высвобожденная при трансформации энергия куда-то деваться? Меня несло, захватывало волной эйфории, восторга, и, сам того не понимая, я взлетел!

Правда, понял я это не сразу, а лишь когда разлапистые ели проползли под брюхом. Стоп! Я изумленно посмотрел вниз. Прямо подо мной, на залитой лунным светом полянке, словно застыл перед прыжком матерый волчище. Да нет, не волчище, а я сам, сменивший ипостась. Ведь тело-то, как ни крути, оставалось моим собственным. И если я в таком вот виде получу серьезную рану… Ну, переднюю лапу мне, допустим, отрубит кто-то, перекинувшись обратно, я останусь без руки. Если, конечно, раньше не сдохну.

А сейчас что же получается? Мое сознание на скорости взлетающего самолета покинуло волчью черепушку (вообще-то, черепушка моя, только видоизмененная) и спокойненько пребывает вне тела, не испытывая ни малейшего дискомфорта? Собственно, выходит, сейчас я бестелесный сгусток сознания (поди ж ты, не врала поповская братия!) этакий дух?

Вот это номер. У меня даже дух захватило от открывающихся перспектив в диверсионном деле! И главное, ни одна вражеская собака меня в таком виде не почует, ну разве только иной колдун, у которого в башке стоит прошаренный радар на обнаружение бестелесных сущностей.

Однако, этот случайный эксперимент не был завершен — мне еще как-то нужно было обратно заскочить. И как, скажите, мне теперь возвращаться? Да и вообще, как мне теперь двигаться-то? Никаких приспособлений у меня для этого не имелось. Ну, разве что «мысленно», просто пожелать. Насколько мне доводилось слышать, главным движителем бестелесной сущности являлся именно разум.

И, вуаля, мне легко удалось приземлится перед волком на траву. Из его (моей) распахнутой пасти вывалился мокрый язычище, бока вздымались как кузнечные меха, но в светящихся глазах не было даже проблеска жизни, либо сознания. Ни дать, ни взять, остановленная на обочине машина с работающим двигателем, водитель которой на минутку вышел.

Я с опаской «прикоснулся» к огромной лобастой башке, явственно ощущая густую и жесткую, словно щетина, звериную шерсть. Вот и очередная задачка нарисовалась: а чем же я мог их ощущать, если у меня ни рук, ни ног, ни даже лап на данный момент не было? Однако, я все прекрасно ощущал и осознавал. Видимо у тонкого тела, по общей аналогии, имелись все пять органов чувств, да еще и куча других обнаружилась в придачу.

И в тот же момент «фокус зрения», сознания, души, называйте как хотите, изменился — и я снова смотрел на «светлый» ночной лес волчьими глазами. Для первого раза ощущений было, ну, просто завались! Пора поворачивать обратно, пока мазь еще действует. Полученный опыт стоило еще «переварить». Да и не хотелось бы с голым задом по темному ночному лесу шариться — приятного маловато.

Я уже развернулся к дому, но «тропка» по которой бежало моё стремительное волчье тело, неожиданно исчезла. Вот прямо так, только что была, а теперь нет. Даже ни следа, ни запаха от неё не осталось. А обоняние у меня сейчас, я вам скажу, просто охренительное!

Я такие нюансы лесных ароматов «научился» распознавать, что даже с закрытыми глазами, наверное, в лесу ориентироваться смог бы. Но, видимо, что не сейчас. Сейчас меня со всех сторон обступили толстые деревья и колючие кустарники. Вот только что этого ничего не было — лес, как лес.

И вдруг я словно в клетку попал, откуда вырваться — ну, никаких шансов. Проломить переплетение зеленых растений, ощетинившихся такими шипами, что мои теперешние когти — тьфу, плюнуть и растереть, нечего было и думать. Пусть и шкура у меня «антивандальная» с очень жестким волосом и густым подшерстком, но эти «нежные вьюночки» вмиг меня на ремни располосуют.

— А я думаю, кто это в моём лесу безобразничает? Что это за дикого оборотня в мои владения занесло? — раздался за моей спиной знакомый скрипучий голос. — Ночной покой порушил, зверье распугал… Пойду, думаю, взгляну на этого возмутителя спокойствия. А это, оказывается, мой знакомый ведьмачок.

Я резко обернулся, только собственный хвост перед глазами мелькнул, успев заметить, как межу волшебным образом раздвинувшимися деревьями к месту моего заключения степенно и неторопливо, как и подобает владыке, прошел небольшой бородатый старикашка.

Ну, да — леший собственной персоной. А кто еще в его вотчине на подобную «волшбу» способен. Возможно, в мире еще остались какие-нибудь волхвы, либо друиды, которые вот так же запросто могут с растительностью управляться. Но в этом лесу имелся свой господин-хозяин-барин — леший.

И именно он сейчас и стоял передо мной в образе неказистого крестьянина-лапотника. Лапотником, это я к слову — на ногах у лешего были добротные кожаные сапоги, хоть, и на мой взгляд, несколько великоваты ему по размеру, да надеты не на те ноги.

— Гой еси тебе, товарищ мой Чума! — степенно поприветствовал меня лесной хозяин.

А я вдруг неожиданно вспомнил, как еще в школе «пытал» свою молоденькую учительницу русского языка: что это еще за «гой еси» такой, что его чуть не в каждой сказке добрым словом поминают. И она так и не смогла мне пояснить смысл этого туманного понятия. Зато смог историк, сумевший разжевать любопытной Варваре, что «еси» — это устаревшая форма настоящего времени второго лица единственного числа глагола «быть».

Так, дескать, написано в словаре по древнерусскому языку. То есть, если буквально перевести на современный, получится «ты есть». А «гой» — произошло от древнерусского «гоить» со значением жить. Так же в старинных текстах слово «гой» зафиксировано и со значениями «мир» и «покой». Получается, что «гой еси» — это «мир тебе». Вполне разумное приветствие, не правда ли?

— И тебе мира, лесной владыка! — прохрипел я видоизмененным горлом, но леший меня прекрасно понял. — Извини, что так вышло — не хотел тебя беспокоить…

— Ерунда! — отмахнулся старичок. — А ты, я гляжу, весьма в ведовской науке преуспел, — верно подметил Леший, — уже и волком-оборотнем быстроногим по лесу моему сигаешь. А всего несколько дней, как дар от Степаниды получил.

Хм, он уже и это знает? А ведь я на этот счет в прошлый раз и намека не дал.

— Да ты не тушуйся, товарищ мой Чума, — словно прочитал мои мысли лешак. — Я опосля нашего знакомства задумался крепко, откуда ведьмаку в наших краях взяться? И припомнил, что ведьма с Гнилого угла на днях преставилась, — пояснил он ход своих мыслей. — А из её родни никто ведьмовской промысел так в наследство и не получил. Вот и прикинул пестик к тычинке, что это ты дар у семейки Афанасия умыкнул…

— Де, не умыкнул, — недовольно рыкнул я, неосознанно наморщив нос и оскалив зубы, — Степанида сама его отдала. Я вообще до этого ни в ведьм, ни в леших, даже в чёрта лысого не верил!

— Хочешь сказать, — лукаво прищурил один глаз лесной владыка, — надула старая карга?

— Нет! — Мотнул я лобастой головой. — Честь по чести всё было. Сдох бы я уже без дара ведовского. Да, в общем-то, и не жалею, что согласился.

— А вот это правильно! — одобрил моё решение леший. — Ты это, заходи когда-никогда в гости, — неожиданно предложил он. — Только в человечьем обличье. Я тебя такой медовухой угощу — даже меня временами пробирает! — Хохотнул он, взмахнув руками. — Посидим, покалякаем за жизнь, товарищ мой Чума. А то временами такая скука заедает, — признался он, — что хочется лет на сто в спячку залечь.

Повинуясь его жесту, деревья, что незыблемой стеной стояли вокруг меня, неожиданно расступились, а колючая зелень вмиг исчезла, как её и не было. Дорога домой была свободна.

— Благодарствую за предложение, лесной владыка! — Я вытянул перед собой передние лапы, изобразив этакий полупоклон. — Обязательно заскочу!

— Ты меня кликни, как созреешь, — произнес леший, — я тебе тропинку к моей берлоге открою, чтобы не плутал. Сейчас-то дорогу домой найдёшь?

— С таким-то носом? — Я фыркнул и оскалился, пытаясь изобразить смех в волчьей ипостаси. Но, волк — не гиена, что постоянно мерзко смеётся, поэтому, вышло только так. — Да я эту дорогу теперь даже с закрытыми глазами найду! Если ты, дедко, мешать не будешь, — добавил я с ехидством через некоторое время.

— Беги уж, не буду! — Большак расплылся в добродушной улыбке. — И это, как соберешься, закуски нормальной прихватить не забудь! Особенно хлебушка свежего, да побольше. Я, страсть, как по душистой выпечке соскучился.

Точно, я же читал в сказках, что леший любит принимать подношения от лесных путников, да от грибников-ягодников особенно хлебом и молоком.

— Я тебе еще и молочка прихвачу, дедко Большак, — пообещал я. — А теперь, звиняй, побегу, пока действие мази оборотной не закончилось.

— Беги, хвостатый, беги! — произнес напоследок старичок, и сгинул в один миг, словно под землю провалился.

А я, взял четкий след, помчался к дому, вновь наслаждаясь стремительным легким бегом молодого и крепкого четвероногого тела. А вот дома, на подворье, меня ждал сюрприз — дверь в летнюю кухню, а, следовательно, и в подземелье, оказалась заперта.

То ли рачительная Глафира запахнула её от греха подальше, то ли Акулинка, но мне то от этого легче не стало. И что делать прикажете? Звать их своим нечеловеческим голосом? Так они ни разу не леший, перепугаются еще мои хозяюшки. Хотя, они меня не такие уж и нежные — всё-таки ведьмина родня.

Или свернуться клубком и растянуться среди двора как собака у всех на виду, засунув морду под хвост и ждать до самого утра? Как-то тоже не по душе мне этот способ. Да и действие мази скоро закончиться должно. Я это чувствовал каким-то звериным чутьём. А потом скакать голышом по двору? Тоже так себе вариант. Решено, попробую так моих дам на улицу вытащить.

Я подошел к ярко освещенному окошку, занавешенному чуть линялыми цветастыми, занавесками и, привстав на задние лапы, осторожно постучал в стекло своими когтищами.

— Глафира, Акулина, отворите! Это я — товарищ Чума! — засипел я и тут же «испугался» своего страшного скрипящего голоса.

Ну, тля, прямо «волк и семеро козлят»! В лесу волчий рык как-то скрадывался, а здесь звучал совсем по-другому. Если бы я сам, к примеру, услышал такой вот голос, то ни хрена бы дверь не открыл. Нафиг-нафиг! Это ж страшно до жути!

Но мои дамы среагировали должным образом, хотя и не таким, как я предполагал изначально: до моего чуткого слуха донесся звук взводимого оружия. Епта! Я же сам трофейные немецкие стволы и снарядил, на всякий про всякий случай. И вот он, как говорится, пришел это светлый миг…

— Кого там еще черти принесли? — раздался раздраженный возглас «тёщеньки». — Сейчас как шмальну!

Ох, ты ж, жопа какая! Я опрометью отпрыгнул от распахнувшегося настежь окна, откуда совсем негостеприимно выглянул куцый ствол «шмайсера». Едва-едва успел юркнуть за тяжелые потемневшие дубовые бочки, которые еще вчера с кряхтением и натугой выкатывал из погреба.

В них Глафира Митрофановна собиралась квасить капусту, но сейчас, видимо, будет шинковать туда меня. Для разнообразия еще и нашпиговав свинцом. Ствол автомата задрался к небу и дал короткую очередь, на мгновение ярко осветившую двор и болезненно резанувшую мне по привыкшим к темноте звериным глазам.

— А ну, живо вылазь! — зычно скомандовала Глафира Митрофановна, недрогнувшей рукой взявши бочки на мушку. — Не то сейчас дуршлаг из тебя сделаю!

Я вот слышал, что пуля из «калаша» в упор пробивает железнодорожный рельс, интересно, а как с этим обстоят дела у «шмайсера»? В смысле не с рельсой, а с пробивной способностью пули. Пробьет пустые бочки, или нет? И какие только дурацкие мысли сейчас в голову лезут…

— Считаю до трёх! — громко крикнула Глафира Митрофановна.

Блин, вот как угадать? Вылезешь — пришьёт, и не вылезешь — тоже. Может, дождаться, когда мазь выдохнется наконец?

— Три! — крикнула она, пропустив первые две цифры.

— Да твою же дивизию… — выругался я, когда плотно летящие пули начали дробно вышибать из бочки острую щепу.

Глава 17

Мало этого, рядом распахнулось второе окошко, из которого в многострадальную бочку вонзилась еще одна протяжная очередь из «шмайсера». Твою же мать! Это что, и Акулинка никак к мамашке присоединилась? Похоже на то…

Только вот никакого опыта стрельбы из автомата у молодой девчонки не было. Пусть она хоть сто раз обладатель значка «Ворошиловский стрелок», но «мосинка» — это тебе не автомат! Тут особая сноровка нужна.

Ещё дед мне рассказывал, что из этого оружия не стреляли «от бедра», как это любят показывать в кино. Это — всего лишь миф. Немецкий автомат сильно «носит», и попасть из него в цель, стреляя подобным образом — практически невозможно.

Не палили из него и длинными очередями: он быстро перегревался. Стреляли или одиночными, или короткими очередями: по 2–3 выстрела за раз. При этом приклад оружия надо было разложить и крепко прижать к плечу. И это — здоровому мужику!

Что уж говорить о юной миниатюрной девушке, никогда прежде не палившей из подобного оружия (а вот, когда мамаша научилась так сноровисто палить, вопросик остался). Конечно, автомат в её руках тут же увело вверх и вправо, хотя, как утверждали специалисты, дуло МР-40 обычно «клевало носом».

И хотя при заряжании это было недостатком, на практике это помогало свести к минимуму задирание ствола и его занос. На точность стрельбы отрицательно влияли тяжелый ход затвора и его сильные удары в конце хода. Однако, из-за небольшой мощности патронов, которыми стрелял автомат, отдача была небольшой.

Но Акулине хватило и этой небольшой мощности — автомат в её раках задергался, как паралитик в приступе, мотыляясь из стороны в сторону. Несколько пуль просвистело у меня над самым ухом. И если бы не моя звериная реакция, то я бы точно схлопотал свинцовую пилюлю.

Не знаю, каким образом мне удалось выйти сухим из воды? То ли бочка, действительно, оказалась непробиваемой, то ли звериное чутьё… Но я успел под прикрытием её деревянных бортов отскочить в темные спасительные кусты и распластаться по земле.

Теперь в меня попасть было довольно-таки проблематично. Но расслабляться всё равно не стоило — девчонки мои палили в белый свет, как в копеечку. Похоже, решили развлечься по полной. То ли уверены в моей полной безопасности, то ли наоборот, решили заняться моим членовредительством. То ли я чего-то об оборотнях не знаю.

И тут действие мази закончилось, моё тело вновь рассыпалось невесомым туманом, а после вновь собралось. Мигом исчезла широкая гама запахов и звуков, а по глазам ударила практически кромешная темнота, разрываемая лишь огненными всполохами автоматных очередей. Такое ощущение, что я сразу оглох, ослеп и нос у меня заложило.

Дождавшись, когда мои девчушки наиграются в мужские игрушки, и закончат уже бессмысленно жечь боезапас, я громко крикнул:

— Вы чего там, с дуба рухнули или белены объелись, товарищи женщины? А так ведь и ухлопать вполне могли…

— Это ктой там из кустов гавкает? — грозно крикнула Глафира Митрофановна. — Выходи с поднятыми руками, гад такой! — И она с громким клацаньем заменила опустевший магазин автомата.

Похоже, что совсем в голове у моих женщин трындец наступил. Может, противозлыдневые обереги на них разрядились, а новые не надели? — стремительно пролетали мысли в моей голове. Я все никак не мог срастить, какая же муха их укусила? Причём, сразу обеих.

— С тобой не гавкает, а разговаривает товарищ Чума! — закосил я под капитана Жеглова, свинью[1], правда, опустив. — Глафира Митрофановна, Акулина, не узнали, что ли?

— Я, по-твоему, слепая, что ль? Или глухая? — Глафира Митрофановна-таки отложила «шмайсер» на подоконник. — Мазь, пользованную, видала, так все и поняла, куды ты намылился…

— Так чего вы тогда тут комедию ломаете? Да еще и с огнестрелом? — Моему возмущению не было предела. — Пришили бы еще ненароком!

— Так ты в следующий раз поменьше бы в лес бегал в кобелином обличье, — неожиданно зло и борзо заявила мамашка. — Может, и не ломали бы мы сейчас комедию…

Меня такое заявление словно обухом по голове нахлобучило. Это что, скажите, такое? Бунт на корабле? Женская ревность? Или я еще чего-то не знаю? Но что могло произойти пока меня не было дома? Ведь я отсутствовал всего ничего. А это странное поведение действительно очень похоже на действие промысла Лихорука. И где же мой «юный падаван»? Нужно поспрошать его немного…

«Горбатый, ты где?» — мысленно окликнул я злыдня, чтобы мои разгневанные амазонки зазря не дергались.

С них станется высадить в мою сторону еще по одному рожку. А то, что они уже успели перезарядиться, я уже слышал.

«Я с-сдес-с, х-хос-с-с… тоф-фариш-ш х-хомандир! — поправился Лихорук, отозвавшись на ментальном диапазоне. Его, поначалу призрачная горбатая фигура обрела материальность рядом со мной. — С-слуш-шаю и поф-финуюс-с…»

«Надо отвечать „по вашему приказанию прибыл, — поправил я его. Ну, не по душе мне его 'слушаю и повинуюсь“. Еще добавить „о достославный Волька ибн Алёша“, и я словно в сказку о старике Хоттабыче попал. — Рассказывай, что тут за дичь творится?»

«Какая дич-чш?» — Явно не понял меня злыдень.

«А чего с ними не так? — Я указал в сторону дома. — Или ты слишком часто рядом с домом крутился и обереги разрядил, либо они их просто сами забыли поменять?»

Лихорук неожиданно засуетился, шумно втянул своим вытянутым носом воздух, чуть отдающий прелой листвой и созревшими травами, а его единственный глаз зарделся багровыми углями преисподней. Я почувствовал, как слегка колыхнулся тягучий ночной воздух, словно от дуновения легкого ветерка. Хотя никакого ветра и в помине не было. Похоже, что это врожденная магия злыдня породила похожую ассоциацию, уносясь к освещенным окнам избы.

— Оп-перех-хи ф-ф порядке, тоф-фариш-ш Ш-шума, — тихо прошипел вслух Горбатый, но вел себя при этом как-то странно. Он весь напрягся, даже реденькие волосюшки, оставшиеся кое-где пучками на его большой лысой голове, встопорщились. — Но ты праф-ф: не ф-ф с-сееп-пе они…

— Как это не в себе?

— С-силу ш-шуш-шую ш-шую…

— Силу чужую чуешь? — переспросил я злыдня, с трудом разбирая все его пришепетывания.

— С-силу ш-шуш-шую, — кивнул Лихорук. — Оп-пратка это, тоф-фариш-ш Ш-шума. Да ты ш-шам пос-смотри — п-польш-шое оно…

Какая опратка? Какое оно, да еще и большое? — Я нихрена не понял из объяснений Горбатого (надо будет всё-таки отвести его к дантисту), но взгляд на избу кинул. Тот, ведьмачий, которым ауру видно. Обычным взглядом в такой темноте ничего не углядеть.

— Грёбаный аппарат… — пораженно прошептал я, наконец-то углядев темное (темнее даже ночного мрака, подобные «оттенки» тьмы обычным зрением не рассмотреть) марево, поглотившее избу и всё, что находится внутри. Включая, конечно, и моих дорогих дам.

— Ну, ты где там затихарился, зятёк? — продолжала громко изгаляться надо мной мамашка. — Или тебя любимым муженьком теперь назвать? Обычных русских баб, причем, сразу двух, ему, видите ли, мало! Так он еще и в кобелином обличье теперь и по лесу всяких сучек собирает! Ну, давай уже, выходи, падишах недоделанный! Потряси и перед нами голыми мудями-то! Чай, одёжки-то на тебе нет, а мы с дочуркой весьма по мужской ласке соскучились…

— Точно, маменька! — раздался звонкий голос из соседнего окошка. — Выходи, кобеляка! Или тебе лесные сучки волосатые нас с маменькой милее? — И ночную тишину вновь раскололи громкие звуки выстрелов — Акулина явно была не в себе.

Ага, вот, значит, на какой теме чужое колдовство свои корни пустило. Нашло, значит, червоточину и поселилось в головах, раскачав, ну очень будоражащую тему. Вон, как моих красавиц плющит не по-детски! Интересно, сколько мне моя оплошность отливаться будет? И ведь так и не вспомнил никто ничего… Было, или не было?

Так, хватит, над этим заморачиваться, нужно думать, как моих девчонок спасать. Это сейчас их гнев и обиды на мне сосредоточились, а ну, как на спад пойдут, и они друг на друга окрысятся? Того и гляди поубивают друг дружку. Срочно надо что-то делать! Только вот что?

Я вдруг поймал себя на мысли, что совсем перестал чувствовать их эмоции. Даже ауры разглядеть не мог, хоть и было рукой подать. Да силуэты моих хозяек на фоне освещенных окон смотрелись вполне отчетливо. Но между мной и девчонками словно какая-то стена выросла.

— Что скажешь, товарищ Горбатый? — не придумав ничего лучшего, поинтересовался я у Лихорука. — Как женщин от этой напасти избавлять будем? — Злыдень ведь нечисть древняя, можно сказать, с тысячелетним опытом. Не то, что я — без году неделя ведьмак. Может, и присоветует чего по колдовской части. — И вообще, чего она именно к ним прицепилась? Логичнее было по мне ударить? И кто, мать его, всё это устроил? — Я уже так разозлился, что готов был порвать этого гребанного засранца на мелкие куски. Только вот кто он? И как его найти?

— С-след ос-сталс-ся, — немного подумав, выдал Лихорук. — Чуф-фс-ствую тот ш-ш-е приф-фкус-с с-силы, как тогда ф-ф лес-су…

— Хочешь сказать, что эта та же тварь, что нас с лешим едва не пришибла? — наконец-то стало доходить до меня, о чем толкует злыдень.

— Он, — закивал огромной головой Лихорук, — упыряка! С-сила мертф-феш-шиной так и рас-сит!

— Но как он нас нашёл, Горбатый? — Я пока не понимал, как такое вообще возможно провернуть? И в первый раз не допёр, а сейчас вообще всё стало запутаннее во много раз.

— С-след, х-хос-сяин… — вновь прошипел злыдень. — Ш-што-то, што принадлеш-шало одноф-фременно ф-фам ф-фс-сем… — Как мог старался помочь мне Лихорук. — Ф-феш-ш, или артеф-факт…

— Вещь или артефакт?

Чёрт, я, наконец-то, понял, что могло одновременно принадлежать нам с хозяйками дома. По крайней мере, с Глафирой Митрофановной точно. Проклятый артефакт — та самая пресловутая «рука славы», что подвела меня в самый неподходящий момент. Когда меня ранили в руку, я выронил этот кусок засушенной плоти. Посчитал, что тот уже пришел в негодность, и мне больше не понадобится.

Мне он и не понадобился, а вот моим врагам он очень даже и пригодился. Похоже, они сумели отыскать артефакт, а уже с его помощью вышли на меня и мою семью. Да-да, я уже считал приютивших меня женщин практически родными (а после случившегося (или не случившегося) в общей постели, так и подавно), ибо никого ближе них у меня в этом мире не было.

Но на будущее стоило принять для себя важное правило: не оставлять после себя никаких следов, особенно магической природы. Да и обычных физических следов тоже не следовало оставлять. Ни волосинки, ни ноготка, а, тем более, следов крови.

Еще в своем времени я читал, что в древности даже просто так выбрасывать волосинки являлось строгим табу, чтобы никто не воспользовался ими со злым умыслом. Наши предки в обязательном порядке прятали или уничтожали состриженные, или вычесанные волосы. Женщины, например, набивали волосами подушки, которые впоследствии клались им в гробы.

Кроме того, локоны можно было закопать или бросить в воду. Но чаще всего волосы просто сжигали в печи. Тогда считалось, что на сгоревшие в огне волосы ни один колдун не сможет навести порчу.

Дело в том, что волосы являлись олицетворением здоровья в частности и жизни вообще. Недаром существовали такие выражения как: «волос с головы не упадет» или «жизнь висит на волоске». А где-то в Африке, если я ничего не путаю, у тамошних правителей даже существовал специальный человек, который съедал состриженные волосы и ногти, чтобы их не смогли заполучить колдуны, для своих «черных дел».

Так что вся инфа, которую я считал в своём времени не более, чем «пережитком», суеверием своих темных и необразованных предков, оказалось вполне себе правдивой. Ведь смог же по оброненному артефакту выйти на меня фашистский упырь? Смог! И это — неоспоримый факт, к которому стоило отнестись более, чем серьёзно.

Вот только, как мне моих девчат-то спасти? Кто его знает, что они под действием этого вражеского колдовства вытворят в следующий момент? Время не ждет! А мои дамы так и продолжали бесноваться и поносить меня всяко-разно. Порою от услышанных высказываний, даже у меня привычного к горячему словцу, уши в трубочку сворачивались.

По примеру злыдня, я умудрился выпустить из себя несколько «энергетический нитей», при помощи которых и старался найти брешь в клубящейся вокруг избы колдовской отраве. Но пока ничего путного не выходило.

— Ну, что, Чума, — заорала мамашка, высовываясь в окно по пояс, — хочешь моего сладкого тела? — И она с силой рванула цветастую кофточку, с хрустом оторвав все пуговицы. Ее крепкая и упругая грудь белесо заколыхалась в ночной темноте. — Смотри, какое оно ладное и сочное! — Игриво приподняв груди руками, томно произнесла она, проведя языком по губам. — Без единой волосинки!

— И у меня не хуже! — заорала из соседнего окна Акулина, одним махом сдергивая простенькое ситцевое платьишко через голову. — Даже лучше, пусть и сиськи не такие здоровые как у мамки! Гляди, Рома, гляди! Это все может стать твоим — только выйди, и возьми меня!

— Я первой буду! — заорала из своего окна Глафира Митрофановна. — Я ж мать! Я тебя родила! Мучилась несколько часов…

— И чего? — не отступилась, Акулина.

— А то, — злобно ощерилась «тёщенька», — должна ты мне! По гроб жизни обязана за все те муки, слёзы и за лучшие годы жизни, которые я на тебя потратила!

— Хрен вам, маменька, а не Рома! — Скрутила фигу Акулина и показала её матери. — Мой он! И только мой!

Ага, понеслась душа в рай, — подумалось мне. Насланное вражеским колдуном проклятие набирало обороты, постепенно вовлекая в противостояние близких мне людей. Я видел, как слабенькие искры постепенно превращались в ревущее пламя. Еще немного, и потушить его не удастся — женщины поднимут оружие уже друг против друга.

— Попропуй ударить с-сырой с-силой, — посоветовал мне Лихорук. — С-создай ф-фолну. Ф-фыдуй проклятие из дома.

Легко сказать — выдуй! Еще бы знать, как это делается. Такого заклинания я в веде не встречал — их-там всего-ничего открылось. Но меня уже настолько переполняла злоба, что я просто исторг из резерва всю ту энергию, которая там скопилась, а сам рванул по направлению к избе.

Я чувствовал, как разрывая энергетические канала наружу хлещет «сырой» поток силы, не обличённый ни в какую структурированную форму. Просто поток колдовской энергии — «ф-фолна», как выразился Лихорук. И этот поток буквально сметая и поглощая любые магические проявления на своём пути, рванул впереди меня по направлению к дому.

Я видел, как рухнул попавшийся на его пути старый подгнивший навес, когда-то давным-давно укрепленный магическим конструктом. Да он, в принципе, на этом конструкте и держался в последнее время. А теперь он развеялся, и навес обрушился на сухую землю, подняв кучу пыли.

Поток сырой магической силы, разогнавшийся до умопомрачительной скорости, ударился о клубящееся марево вражеского проклятия. Поначалу туман «прогнулся», немного сдав свои позиции, но он не выпустил из зоны своего влияния обезумевших женщин, уже забывших про меня. Теперь они вспоминали друг другу давние обиды, нервно тиская в руках рифленые ручки автоматов.

[1] Оригинальная цитата звучала так: 'С тобой, свинья, не гавкает, а разговаривает капитан Жеглов.

Глава 18

Третий Рейх

Берлин

Рудольф Левин стоял у большого зеркала в приёмной собственного кабинета и нервно теребил руками черную повязку, за которой пряталась всё еще горящая огнём и зияющая пустотой глазница. Кто бы мог подумать, что ему, главному специалисту по ведическим знаниям и эзотерике РСХА[1], доктору наук и оберштурбанфюреру СС, являющегося, к тому же, еще и советником самого рейхсфюрера СС, будет угрожать опасность в самом сердце Германии — Берлине?

Мало того, что в Берлине, так еще в одном из самых секретных и защищенных научных центров «зондеркоманды 'Н», руководителем которой он являлся в данный момент! Даже во время его тайной миссии в Египте, закончившейся несколько месяцев назад, он не был так близок к смерти.

Хотя, нахождение его научной экспедиции в районе некрополя Саккары, было очень опасным. Чиновники, которые на тот момент прикрывали команду специалистов Рудольфа, выдавая их за норвежцев и датчан, а также английский консул, который за вознаграждение сделал им паспорта Британской Империи, как беженцам от нацизма, были арестованы.

Тогда им чудом удалось вырваться из засушливой пустыни, положив большую часть своей охраны. Но недавний случай напрочь перечеркнул уровень Египетской опасности — на этот раз Рудольф по-настоящему увидел смерть и рассчитался за это собственным глазом.

Ему просто повезло, что охрана за дверями вышедшего из комы майора Кранке оказалась весьма расторопной. Бравые ребята из СС, отобранные когда-то им самим в ряды «зондеркоманды», успели ворваться и заломить руки неожиданно обезумевшему пожилому бригадефюреру СС Вайстору. Но глаз уже было не вернуть.

Еще бы чуть-чуть, и его седовласый камрад, друг, наставник и учитель, ни с того ни с сего вонзивший ему в глаз золотое перо, пробил бы дорогой пишущей принадлежностью тонкую кость и повредил мозг. И тогда всё — усыпальница братьев по черному ордену СС стала бы его последним пристанищем.

И это в лучшем случае! В худшем, он бы остался либо никчёмным инвалидом, либо улыбающимся и пускающим слюни идиотом. Такой исход для Левина был бы куда страшнее смерти, хоть он и подсознательно страшился того, что ждёт его за последней чертой. Слишком много эзотерической «литературы» он прочел за последнее время.

И это, спустя всего лишь несколько дней, как они обрели настоящую магию! Война на тайном эзотерическом фронте, о котором и знать не знали непосвященные, оказалась не менее опасной, чем та, которую Германия в данный момент вела на Востоке с дикими русскими варварами.

Уже уничтожены две роты вермахта, и одна специальная ягдкоманда, предназначенная для борьбы с партизанами. Едва не погиб от колдовства Карл Вилигут — первый человек в Рейхе овладевший магическими силами. Благодаря ему чудом спасся от удара русского ведьмака рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер, да и сам Рудольф едва уцелел. Старик Вилигут их тогда спас, приняв удар на себя. А после всего этого…

Вспоминать не хотелось, но полученная рана болезненно саднила, напоминая, как близко он прошелся по краю. Левин в очередной раз поправил повязку, желая, хотя бы, смотреться мужественнее. Ведь шрамы, особенно боевые, как известно всякому — только украшают мужчину.

И пусть кто-нибудь попробует только ему заявить, что свой глаз он потерял не в бою! Этот «шутник» очень сильно пожалеет, что не сумел держать язык за зубами! Да он теперь вообще, как великий бог Вотан[2] — отец боевых дружин, отдавший свой глаз великану Мимиру в обмен на безграничную мудрость…

— Но, чёрт подери, — недовольно произнес профессор, пристально вглядываясь в своё отражение, — я же сейчас вылитый оберштурмбаннфюрер СС Курт Айсман[3]! По РСХА точно поползут шепоточки и шуточки, что в команде одноглазых пиратов прибыло.

Но Рудольфу, по большому счету, было на это плевать — его карьера в СС благодаря потерянному глазу, резко пошла в гору. Забыв о боли, он полюбовался на дополнительные ромбовидные звездочки, упавшие на плетеные погоны. Но и это было еще не всё — на петлицах вместо двойной руны «зиг» теперь красовалось по два дубовых листа!

Утраченный на службе глаз неожиданно «произвел» его в оберфюреры[4]! Рудольф резко перескочил через одну ступеньку иерархии СС, пропустив звание штандартенфюрера. Теперь он приблизился к «генеральским лампасам» настолько, насколько это было возможным.

Да он уже, практически, вошел в генералитет СС — звание оберфюрера уже выделяло его над старшими офицерами, хоть и погоны у Левина соответствовали полковничьим. И ещё — рейхсфюрер посулил Рудольфу «за заслуги перед фатерляндом» Рыцарский крест Железного креста с дубовыми листьями и мечами — одну из самых почетных и высших боевых наград Третьего Рейха.

При всём, при этом, Гиммлер даже наплевал на тот факт, что одним из условий награждения орденом было обладание низшей степенью награды — Рыцарским крестом Железного креста с дубовыми листьями. До этого случая профессор не удостаивался таких почестей.

Левин даже приосанился перед зеркалом, представив, как будет смотреться на его шее чёрно-бело-красная лента с орденом. Носители Рыцарского креста имели право не закрывать воротник шинели, чтобы награда была всем видна.

На «солдатском» жаргоне Рыцарский крест имел неофициальные названия «жестяной галстук» и «шейное железо». Да, уже скоро сослуживцы и подчиненные Рудольфа по РСХА будут говорить, что у него «болит шея», либо он «страдает ангиной» — такие плоские шуточки постоянно преследовали кавалеров высокого ордена. Но, такова жизнь — завистников во все времена и во всех структурах хватало с лихвой.

Не успел Рудольф вернуться в кабинет и усесться за свой стол, как к нему ворвался сам рейхсфюрер. Честно сказать, Левин не ожидал его сегодня увидеть у себя «в гостях». Профессор хотел, чтобы бы его «не трогали» еще какое-то время — с момента трагедии (а потерю глаза он считал едва ли не самой большой потерей в этой жизни) прошло совсем немного времени. Но рейхсфюреру же об этом не скажешь.

— Зиг хайль, майн рейхфюрер! — Подскочил с кресла Левин, резко выбросив правую руку в нацистском приветствии.

— Оставь это, Руди! — Поморщился Гиммлер, словно от зубной боли. — Садись! Ты и так до конца еще не восстановился. Я с неофициальным визитом… Да садись уже! — слегка повысил голос Генрих. — И прошу, Рудольф, держи себя в руках! Карл, заходи!

В принципе, профессор и так уже всё понял, еще до того, как рейхсфюрер позвал стоявшего за дверью пожилого «членовредителя». С момента происшествия Левин еще не встречался с Вилигутом — тот всё это время пребывал в беспамятстве. То ли охрана его сильно приложила, то ли старческий организм не справился с непомерной нагрузкой и отключился, то ли от открывшихся перспектив у отставного генерала просто поехала крыша.

Ведь напал же старик на профессора по какой-то неведомой причине? Да и сам Левин, переживший чудовищное потрясение, боль и операцию по удалению остатков глаза, который уже невозможно было спасти, даже не справлялся о здоровье наставника. Не до того было — самому бы пережить этот кошмар.

Дверь, легонько скрипнув, открылась. И в кабинет профессора, робко протиснулся старый генерал. Рудольф обратил внимание, как за очень короткий срок изменился Карл. Он похудел, обрюзг еще сильнее, чем во время их последней встречи. Даже руки у первого мага Третьего Рейха по-старчески тряслись.

Пятнистая кожа лица, с которой все еще не сошли следы магического ожога, было помято, а ввалившиеся глаза с набрякшими под ними мясистыми и багровыми мешками, казалось, потеряли свой живой блеск. Перед Левином стоял человек, потерявший всякий смысл в дальнейшей жизни. Таким Вилигута профессор еще не видел.

— Прости меня, мой мальчик… — тяжело выдохнул старик, с трудом подняв голову и встретившись взглядом с единственным глазом Левина. — Мне не место в ваших рядах… Мне пора на покой… Я… Я… Я не хотел причинять тебе боль…

— Так, камрады! — недовольно рявкнул рейхсфюрер, которого нисколько не разжалобил ни одноглазый вид профессора, ни чрезмерное самоедство старика-генерала. — Прекратить лить слезы и размазывать сопли по лицу! Вы, забыли кем являетесь? Вы — стержневая раса Великой Германии! Истинные арийцы с железным нордическим характером! Бесстрашные воины-рыцари, не знающие страха! Или унтерменши, недочеловеки, не стоящие даже грязи под нашими ногтями? А? Кто вы? Кто, я вас спрашиваю? — Гиммлер неожиданно вошел в раж, неосознанно копируя поведение и интонации Гитлера во время выступлений перед заведенной толпой. — А? — Гиммлер «грозно» свел к переносице жиденькие брови и сурово взглянул сначала в один глаз профессора, а затем в потухшие и лишённые жизни глаза старика Вайстора. — Как же быстро вас поимел этот русский ведьмак! Тьфу, слизняки! Да вы должны сейчас свои задницы на железный крест разорвать, чтобы отомстить этому красному колдуну!

— В смысле, ведьмак? — неожиданно встрепенулся профессор. — Вы думаете, что это всё он устроил?

— Вот я тебе удивляюсь, Руди, — поморщился, словно от дольки кислого лимона рейхсфюрер, — вроде и не дурак — целый профессор, почти генерал, а словно дитя малое, неразумное! Скажи мне, ну с какого черта старина Карл тебе бы глаз захотел высадить, или вообще убить? Назови мне хотя бы одну вескую причину?

— Да я… — Левин неожиданно стушевался под яростным напором Гиммлера. — Я как-то не задумывался… Не до того было, герр рейхсфюрер… — И профессор осторожно прикоснулся рукой к черной повязке, закрывающей зияющую «кровавым мясом» дыру в голове.

— А мы разве перешли к официозу, Руди? — не сбавляя напора, продолжал яриться Гиммлер уже совсем по другому поводу. — Или ты забыл, как меня зовут? Ты вообще что-нибудь помнишь? О долге каждого арийца перед фюрером и фателяндом? Или тебе вместе с глазом удалили все мозги?

— Виноват… Генрих… Был полностью деморализован случившимся… — попытался оправдываться профессор, но рейхсфюрер его уже не слушал, пробурчав только:

— Деморализован он…

— Исправлюсь, майн рехсфюрер! — отчеканил ему в спину Рудольф, кляня себя в душе за проявленное малодушие. После встряски, устроенной Гиммлером, даже боль в пустой глазнице утихла.

Повернувшись к престарелому генералу, Гиммлер пристально заглянул в его потухшие безжизненные глаза.

— И ты тоже деморализован, мой старый друг? — вкрадчиво поинтересовался рейхсфюрер.

Пожилой бригадефюрер печально качнул седовласой головой, отведя понурый взгляд в сторону.

— Вот от кого, от кого, а от тебя я такого не ожидал, Карл! Ладно Рудольф — он, всё-таки, больше ученый, чем солдат. А люди науки, как известно, существа с более тонкой «душевной организацией», чем военные. Им свойственны сомнения и колебания… Но ты-то, старый солдат, как можешь так падать духом? Забыл уже, как бил русских в Карпатах в пятнадцатом году[5]? Как спал на снегу, в окружении трупов своих боевых друзей, как отступал, сдавая города… Но ты хотя бы на миг усомнился в своём долге и в своем предназначении? Скажи мне, если я не прав!

— Никак нет, герр рейхсфюрер! — Генерал неожиданно подтянул отвисший живот, прилепил руки к бедрам и, задрав подбородок так, что натянулась дряблая кожа на шее, прищелкнул каблуками давно нечищеных сапог. — Ни на минуту не усомнился!

— Так что, камрады, отставить нытьё и забыть про собственные беды! Рейх и победа — вот за что нам нужно сражаться! И попомните мои слова: фатерлянд вас не забудет! Всё понятно? И, надеюсь, что у вас не осталось друг к другу никаких претензий?

— Так точно, герр рейхсфюрер! — в унисон отчеканили Левин и Вилигут.

— Тогда присаживайтесь, господа, — Гиммлер первым уселся в услужливо предоставленное Левиным кресло, — устроим разбор полётов. Нам нужно разобраться, как такое вообще могло произойти? И что нужно сделать, чтобы такие «казусы» больше не повторялись. А то так никаких глаз не напасёшься! Карл, кроме тебя некому пролить свет на случившееся, можешь что-то нам с Рудольфом пояснить?

— Да, Генрих, пожалуй, смогу… — после небольшой паузы, ответил явно повеселевший Вилигут.

Это было видно по его коже, сменившей оттенок с серого на розоватый, и заблестевшим глазам, возвращающим свою прежнюю «глубину».

— Как можно подробнее, старина, — попросил Гиммлер, — я тоже хочу разобраться.

— Конечно, — кивнул старик. — Тогда начну издалека… Зачастую сверхъестественная сила шамана покоится не в нем самом, а в тех духах-помощниках, которые находятся в его распоряжении, — словно читая лекцию за кафедрой, произнес Вилигут. — Без этих духов шаман бессилен. Шаман, потерявший своих духов, перестает быть шаманом, иногда даже умирает…

— Подожди, — перебил Гиммлер старого генерала, — причем здесь шаманы? Мне известно, что сила шамана заключается в подчиненных ему духах. Но мы же сейчас говорим о колдунах, или ведьмаках.

— Я поясню, — ответил Карл, — магическая сила колдуна также может материализоваться в его помощниках. Только малефики, подобно языческим шаманам, вместо духов используют различных представителей так называемой «нечистой силы». Чем больше таких помощников у колдуна, тем более сильным «ритуальным специалистом» он считается. Слабый колдун может отдавать приказания одному-двум «чертям», а сильный — словно генерал, может командовать их легионами! Даже в Библии существует персонаж — святой Киприан. Он был могучим языческим колдуном, которому «князья тьмы» отдали в услужение целый полк бесов!

— И его еще считают святым? — Удивленно приподнял брови Гиммлер.

— Он искупил свои грехи истовой верой, принял сан, и после вел такую праведную жизнь, что сравнялся со многими великими святыми. Ну, а мученическая смерть во имя веры, поставила Киприана с ними в один ряд. По крайней мере, так утверждает Библия…

— Хватит про него! — распорядился рейхсфюрер. — Время дорого, чтобы его тратить на каких-то еврейских святых!

[1]Главное управление имперской безопасности (нем. Reichssicherheitshauptamt, сокр. RSHA, РСХА) — руководящий орган политической разведки и полиции безопасности нацистской Германии, входил в состав СС.

[2]Скандинавский верховный бог Один (Вотан в мифологии древних германцев) — верховное божество, бог Неба, творец мира и бог войны.

[3] Оберштурмбаннфюрер СС Курт Айсман (IV отдел РСХА), — выдуманный второстепенный персонаж романов о Максиме Исаеве (Штирлице), написанных Юлианом Семёновым был одноглазым. В телевизионном фильме «17 мгновений весны» сыгран актером Л. Куравлевым.

[4]Оберфюрер (нем. Oberführer, сок. Oberf) — изначально должность, введённая в нацистской партии ещё в 1921 году. С 1925 г. — звание в СА. Соответствия в вермахте нет. В войсках СС и полицейских структурах оберфюреры СС на всех видах формы, кроме партийной, носили погоны оберста (нем. Oberst, полковника) так же, как и штандартенфюреры СС, но, вопреки распространенному заблуждению, это звание не могло быть условно сопоставлено воинскому званию полковник. В действительности это звание было промежуточным между званиями старших офицеров и генералов и, теоретически, отвечало должности командира бригады СС.

[5]Карпатская операция, называемая также Зимнее сражение в Карпатах — крупное сражение на Восточном фронте Первой мировой войны.

Глава 19

Пожилой генерал хотел возразить, что святой Киприан не еврейский святой, а византийский православный. Но, подумав, он не стал спорить с высоким начальством, прекрасно зная об антисемитских взглядах рейхсфюрера и его патологической ненависти ко всему христианству, которое Гиммлер считал еврейской верой, а продолжил:

— Вместе с тем, до сих пор не существует точного определения способов существования ведьмаков и возобновления их магической силы…

— Как это? — вновь вмешался Гиммлер. — Неужели в твоих древних книгах этого нет? Ведь твои предки тоже были колдунами.

— Всё сугубо индивидуально, Генрих, — ответил старик. — На мой взгляд, можно выделить несколько типов «одарённых» на основе различных признаков: «силы» или «знания». И эти два понятия следует четко разделять. Моя семья столетиями шла по пути «знания»…

— А русский ведьмак, стало быть, идёт по пути силы? — вновь перебил Карла рейхсфюрер.

— Скорее всего, так, Генрих, — кивнул Вилигут. — Но, я думаю, что он пытается идти сразу двумя путями, а это — заведомо распыляет его силы! К тому же…

— Так, подожди, Карл! — в очередной раз остановил старика рейхсфюрер. — Расскажи-ка поподробнее об этих путях развития: «силы» и «знаний».

— Хорошо, Генрих, — послушно ответил бригадефюрер. — Мои одарённые предки выделяли несколько видов магической силы. Прежде всего, это магические дары, которыми человек наделен от рождения. Такие индивидуумы считаются самыми сильными «ритуальными специалистами». Это, как раз, магическая сила ведьм и «природных» колдунов, которая представляется как некая «субстанция», локализованная в их теле — «энергия», переработанная источником дара «искра творения».

Сакральное, вещее, или сверхзнание, полученное после пребывания колдуна в «ином» мире, заключается в его способности владеть помощниками-духами, бесами, чертями, демонами…

— То есть, шаманы тоже идут путем знания? — уточнил Гиммлер.

— Да, — ответил старик, — для этого они проходят соответствующую инициацию, во время которой их души путешествуют по другим, нематериальным мирам. После инициации это знание может проявляться и в способности к превращениям в животных. Для шаманов это в основном тотемные твари его рода: волки, медведи, собаки, лисы, олени, лошади — но только что-то одно. Свободный колдун, не зависящий от подобных условностей, может превращаться во что угодно — хоть в тележное колесо или копну сена! Сильным колдунам подвластны и стихийные формы, например, вихрь или туман. Ну, а самые могучие способны превращать в животных других людей…

— Серьёзно? А я считал, что уж это-то точно сказки, — покачав головой, произнёс Генрих, поправив очки на носу.

— Я сам тоже не встречался с подобной волшбой, — признался старик, — но в моих книгах об этом написано, а я привык полностью доверять своим предкам! — пафосно заявил генерал. — Достаточно четко дифференциация понятий «магическая сила» и «тайное знание» прослеживается именно на примере колдунов. Возможности шаманов весьма однобоки. Колдун, теоретически, может одновременно заполучить и магическую силу, и тайное знание, иначе — «понимание» и «видение». И заполучить себе помощника. Вот именно такой помощник и нанес нам подлый удар, лишивший Рудольфа глаза…

— Ты хочешь сказать, это даже не сам ведьмак? — Нервно вскочил со своего места профессор, которого отчего-то задели слова старика. Словно этот русский ведьмак побрезговал лично приложить свою руку.

— Не кипятись, Руди! — тут же осадил его рейхсфюрер. — А ты, Карл, продолжай. Что за помощники? Что собой представляют? И самое главное, как можно противостоять их влиянию?

— В материальном плане помощники колдуна, что в Европе, что в России, да и во всём мире тоже, могут принимать облик животного, — продолжил старик. — Например, северно-русская икота предстает в виде хтонических животных: лягушки, ящерицы, мыши, реже насекомого — мушки, паука, или комара…

— Так они еще и облик менять умеют? — изумился Гиммлер.

— Увы, могут, — подтвердил старый генерал. — Но в основном помощники имеют «облик дьявольский» — антропоморфный, карикатурно повторяющий человеческие черты. Это так называемая в народе «нечистая сила». Её вид всегда страшен или весьма уродлив. Помните сказочных кобольдов, гоблинов, троллей? Вот помощники могут представлять собой нечто подобное.

— Понятно, — произнес рейхсфюрер, — та еще мерзость.

— Еще какая! — согласился с ним Вилигут. — Магическая сила ведьмы, как и колдунов-ведьмаков, проявляется в их способности портить людей, насылая всевозможные проклятия и порчи. В частности — путем вселения помощников.

— Это, как я понимаю, — подобрался рейхсфюрер, — именно наш случай? В майора Кранке ведьмак засунул своего помощника?

— Правильно, Генрих, — кивнул старик. — Причем, не всего помощника, а лишь его малую часть — называемую закладом. Древние и сильные твари обладают подобными умениями. Такой заклад практически невозможно обнаружить, пока он сам себя не проявит… — Виновато развел руками Карл. — И его проявление стоило глаза Рудольфу. Прости меня, мой мальчик…

— Не начинай, Карл! — пресек проявления поползновения Вилигута рейхсфюрер. — Мы только в начале пути. Что еще могут эти помощники? — вернул он бригадефюрера к предыдущей теме разговора. — Мы должны как можно чётче представлять, с чем ещё можем столкнуться в будущем.

— Помимо порчи мелефики могут и лечить, — сообщил Вилигут, — приобрести провидческие способности: благодаря помощникам колдун может предвидеть будущее, определять вора, находить потерянные вещи и клады. И еще малефик находится с помощниками в особых отношениях. Он именуется как их «хозяин» — «нечисть» находится в зависимом от него положении. Все его приказы выполняются беспрекословно.

— Что ж, это разумно, — выразил своё мнение Гиммлер.

— Однако, отношения эти иногда могут быть и равноправными, — добавил старик, — тогда колдун называет помощников «товарищами». Вместе с тем, колдун также находится в своеобразной зависимости от своих помощников: он должен постоянно их «кормить», а если помощником является особо могучая тварь — даже приносить ей жертвы.

— Понятно, — кивнул рейхсфюрер, — ничего в мире не дается просто так. За всё приходится платить. Порой — большой кровью.

— Помощники колдуна постоянно требуют от него «работы», — дождавшись, когда высокое начальство соизволит замолчать, продолжил Карл, — заставляют «вселить их в кого-то». Основная функция колдуна — порча людей. Помощники, внедрившиеся в тело «больного», похищают его жизненную силу: «ломают кости», «сушат сердце», «пьют кровь», «едят тело». Они буквально уничтожают целостность организма и забирают жизненную энергию, поддерживая, таким образом, свою силу. Заимствование жизненных сил людей способствует его существованию в человеческом мире…

— Значит, если лишить эту тварь подпитки, она сдохнет? — подытожил Гиммлер.

— Да. Но если нечисть сильная, может пройти довольно долгий срок, прежде чем она развоплотиться. В моей книге есть пример, когда нечисть держали на «голодном пайке» столетиями, но она так и не сдохла.

— М-да… — Рейхсфюрер задумчиво почесал гладко выбритый подбородок. — Поразительная живучесть!

— На то они и твари. Если колдун по какой-либо причине не сможет внедрить помощников в тело жертвы, они непременно будут причинять вред ему самому — такова их природа. Если нет работы, то малоопытных и слабых колдунов нечисть будет мучить с особой жестокостью. Это, кстати, касается и малефиков, идущих путем силы — если колдун постоянно не портит людей, он теряет силы, хиреет и умирает в жутких мучениях. В большинстве случаев именно таким способом кончают свою жизнь большинство ведьм, если не сумеют передать свой проклятый дар «наследникам», или любому человеку с потенциальным задатком одарённого.

— Следовательно, колдун вынужден быть «злым» и причинять вред окружающим в любом случае? — Четко определил главную мысль пожилого генерала Гиммлер.

— Это аксиома, Генрих, — усмехнулся Вилигут. — Основная характеристика колдуна — «злоба». Колдуны вынужденно «злы», они заложники своего дара и своих помощников. С одной стороны, проклятый дар помогает осуществить их притязания власти над миром, людьми, животными, природными силами и явлениями. Но с другой стороны, колдуны обязаны постоянно вредить людям, наводить порчу, проклинать — иначе дар или помощники будут причинять вред им самим, и без этого их сила может иссякнуть. Все, Генрих, мне больше нечего сказать по этому вопросу, — выдохнул Вилигут, отирая со лба выступившие капли пота.

— Интересно-интересно… — Гиммлер отвлеченно побарабанил пальцами по полированной столешнице. — Выходит так, что ведьмы и ведьмаки должны постоянно причинять вред простым людям, независимо от их национальности?

— Конечно, Генрих, — отозвался старик, — нет никакой разницы. Там, — он указал пальцем вниз, не сортируют на русских и немцев.

— То есть, если бы ему не попались наши солдаты, то он отыгрывался бы на своих? Например, на партизанах, если никого не окажется поблизости?

— Я думаю, что не всё так просто, как кажется, — возразил Виллигут. — За партизанами еще по лесу побегать надо. А наши бойцы ни от кого не скрываются — найти их проще, да и больше их. Думаю, что ведьмак будет идти по пути наименьшего сопротивления. А чем больше количеству людей он будет вредить, причинять страдания и убивать, тем сильнее поднимется в ранге. Думаю, только, что факт гибели в жутчайших муках от кровавого поноса двух наших роты, принес ему неплохой куш. Война — настоящее благо для ведьм!

— Значит так, камрады, — Гиммлер поднялся на ноги, а следом за ним резко подскочили со стульев и генерал с профессором, — нам нужно срочно уничтожить этого русского ведьмака! Я так понимаю, что на достигнутом он не остановится?

— Нет, Генрих, — мотнул головой Вилигут, — его деятельность будет только набирать обороты с каждым днем. Такой шанс возвыситься выпадает далеко не каждому ведьмаку или ведьме! Каждый из них мечтает устроить на земле настоящий апокалипсис, чтобы занять достойное место в адских чертогах…

— Пока ситуация не превратилась в критическую, — Гиммлер по очереди оглядел каждого из собеседников, —, следует подготовить систему противодействий для этого… «Meister der Flüche». Да-да, так и назовем операцию — «Meister der Flüche»! Мне нужен живым или мертвым этот «мастер проклятий»! Ведь должны же существовать какие-то способы защиты от его колдовства?

— Конечно они есть, Генрих, — ответил профессор Левин, практически молчавший всё это время. — С ведьмами успешно боролась инквизиция, практически уничтожив этих тварей на нашем континенте. Я прямо сейчас же займусь поиском и сбором необходимой информации. Материала по этой теме «зондеркоманда» в своё время «накопала» достаточно, изымая его даже в Ватикане! Его просто надо еще раз внимательно изучить и структурировать, сосредоточившись на моменте противодействия колдовству.

— Отлично, Руди! — воскликнул Гиммлер. — Брось на это все имеющиеся силы! Подключи резервы! Если нужно, я походатайствую о переводе необходимых специалистов из «Аненербе». Если есть кто на примете, подготовь докладную записку на моё имя — я её рассмотрю в первую очередь.

— Слушаюсь, майн рейхсфюрер!

— Теперь ты, Карл, — Гиммлер обратил свой взор на старика, глаза которого уже не выглядели мертвыми и потухшими, как в начале беседы.

— Я, Генрих! — Теперь старый генерал и сам рвался в бой. Он был готов разорвать подлого врага на кусочки своими собственными руками и отомстить за нанесенное унижение, за рану Рудольфа, за поруганную честь. Он был готов сдохнуть, но поквитаться с русским ведьмаком.

— Ищи, Карл! Перерой свои пыльные книги! Но найди то, что сможет защитить наших солдат! Артефакты, амулеты, обереги! От вредоносной магии противника нужно использовать собственную магию! Ну, что-то же должно давать хотя бы временную защиту от его проклятий?

— Костьми лягу, но найду! — произнес старый генерал, стукнув себя кулаком в грудь.

— Верю, мой друг! Но поспеши! А сможешь достать его еще? Воздействуя на расстоянии, как в прошлый раз?

— Боюсь, что нет… — Покачал головой Вилигут. — Рука славы, которую я использовал в прошлый раз, пришла в полную негодность. Единственное, что можно из неё еще «выдавить» — выйти на создателя этого артефакта. Либо на его кровных родственников, если создатель уже мёртв. И воздействовать уже на них.

— Займись этим неотложно! — распорядился Гиммлер. — Скорее всего, ведьмак с ними плотно связан. Если можешь, приложи хорошенечко этого создателя или его родню! Это его тоже притормозит. Он будет вынужден защищаться, а не нападать на наших солдат.

— Слушаюсь! Сделаю всё возможное, майн рейхсфюрер!

— Я же срочно распоряжусь, чтобы предполагаемое место дислокации ведьмака взяли в плотное кольцо наши войска. Чтобы ни одна мышь не проскочила! Да и проутюжить этот лес артиллерией не помешает… И вообще, нам нужно узнать всю его подноготную: кто он вообще такой? Ведь есть же у него какое-то имя? Не мог же он нигде не засветиться? — размышлял вслух Генрих. — В Тарасоффке он действовал совместно с партизанами. Значит, как минимум, кто-то из них с ним знаком, либо в курсе его «оккультной» деятельности. Хотя, для красных комиссаров, это вообще-то нонсенс — в магию они не верят…

— Может быть, попытаться внедрить в этот отряд наших людей? — предложил профессор. — У меня в «зондеркоманде» есть группа специалистов подходящего профиля…

— Нет, Руди, боюсь, что компетенции твоих «специалистов» не подойдет, — возразил Гиммлер. — Да, они хорошо зарекомендовали себя в европейских странах, в Америке и Египте, но для СССР они не годятся! Да и профиль не тот… Придется, видимо, подключать к этому делу Хитрого Лиса[1]…

— Но он же ни в грош не ставит все наши исследования! Считает их полным бредом и заведомо никчёмной тратой средств! — воскликнул Вилигут, зная насквозь «материалистичный» и прагматичный склад ума начальника «Абвера» — службы военной разведки и контрразведки.

— Канарис будет знать об операции лишь то, что ему будет положено знать для выполнения задания, — успокоил старика Гиммлер. — Главное — это добыть хоть какую-то информацию об этом ведьмаке. Особенно, его внешние данные. Жаль, что в прошлый раз мы так не смогли его как следует разглядеть, — с сожалением произнес рейхсфюрер. — Тогда бы мы уже сейчас распространили на наших новых территориях листовки с наградой за его голову. С хорошей наградой! А за «тридцать серебряников» нашлось бы немало охотников сдать его нам с потрохами. Посудите сами, ведь не может же он совсем ни с кем не общаться? Он должен где-то жить, есть-пить. А через пару-тройку месяцев наступит зима… Нет, без поддержки местного населения он попросту не выживет! Мы должны обложить его со всех сторон, как загнанного на охоте волка! Всем всё понятно, камрады?

— Яволь, майн рейхсфюрер! — вновь в унисон ответили эсэсовцы.

— И поторопитесь! Время дорого, господа! Используйте любые ресурсы! Без ограничений! — произнёс рейхсфюрер, подходя к двери. — Но помните, результат должен быть! Хайль Гитлер! — И Гиммлер, не оглядываясь стремительно вышел из кабинета.

— Зиг хайль! — Отсалютовали уже ему в спину Вилигут и Левин.

Едва дверь закрылась, эсэсовцы обессиленно упали на стулья. Разговор с рейхсфюрером их основательно вымотал.

— Что будем делать, Карл? — подал голос через некоторое время профессор.

— Выполнять поставленную задачу, мой мальчик… — пересохшим горлом проскрипел старик. — А для начала я использую «руку славы». Не хочешь помочь мне с этим разобраться?

— С удовольствием, Карл! — Злобно ощерился профессор, неосознанно прикоснувшись к черной повязке на лице. — Эта падаль еще ответит за мой глаз!

Друзья! Большая просьба, если книга нравится, оставьте пожалуйста отзыв. Не обязательно большой, можно просто написать «понравилось». Это поможет другим читателям определиться с выбором.

Ссылка: https://author.today/work/378474

Заранее благодарен!

[1] Вильгельм Франц Кана́рис — немецкий военный деятель, адмирал, начальник службы военной разведки и контрразведки (Абвер) в нацистской Германии (1935—1944). Казнён нацистами 9 апреля 1945 года за государственную измену. Носил прозвище «Хитрый Лис» и «Янус».

Глава 20

«Связка» из двух ворон, успешно отбомбившись по заданной мною цели камнями, примерно равными весу обычной лимонки, вернулась «на базу». Как оказалось, на данный момент две вороны — это тот максимум, которым я могу оперировать. Управлять с помощью печати подчинения более чем двумя птицами за один раз, сейчас мне не под силу.

После столкновения с вражеским колдуном, решившим на этот раз взять в оборот дорогих мне женщин, я находился в весьма истощенном состоянии. И не только я — злыдню тоже основательно досталось. Не будь между нами «связки», завязанной на абсолютной клятве верности, я бы,наверное, и вовсе не выжил…

Фокус со «сдуванием» насланного фрицем проклятия мощным потоком сырой силы у меня не прошёл. Это я понял в тот момент, когда врезался в прогнувшийся от моего воздействия «туман» всей массой своего тела.

Я почувствовал, как его плотная и вязкая субстанция, попыталась обволочь меня со всех сторон. Сдавить, расплющить и размазать — настолько насыщенной колдовской энергией она оказалась. Самое интересное, что на моих продолжающих собачиться дам, угрожающих друг другу автоматами, она такого воздействия не оказывала. Да они просто её не замечали.

Я резко впитал в себя рассеянную в воздухе сырую магию собственного «приготовления», спешно формируя вокруг своего тела что-то наподобие энергетического «кокона» — этакой силовой брони. Некий подобный конструкт я видел на одной из страниц веды, но особого значения ему в тот раз не придал, поскольку от физического урона он вообще не защищал.

С колдунами и ведьмами я пока что воевать не собирался — слишком редкий это «зверь» в наше время. А вот магический броник от пуль и осколков мне бы очень не помешал. Но походящего заклинания в книге не было. Но злодейке-судьбе было откровенно наплевать на мои хотелки и домыслы — она вносила в мою жизнь собственные коррективы.

Теперь мне приходилось буквально на ходу изобретать велосипед. Точную формулу конструкта я не помнил, но какие-то общие «фигуры» из памяти выудил. И, как ни странно, созданная мною «по памяти» донельзя кривая печать сработала, окутав тело аспидно-чернильной тьмой, куда темнее, чем туман, заполонивший избушку.

К тому же, при ближайшем рассмотрении, вражеское проклятие оказалось не черным, а темно-темно красным, словно свернувшаяся подсыхающая кровь. Да еще и этот явственный запах смерти и страданий. Я даже без подсказок мог опознать колдуна, того же самого фашистского упыря, как обозвал его леший.

Едва состряпав какую-никакую, а защиту, я вновь собрал остатки сил в единый и монолитный кулак и попер буром на незыблемую стену проклятия, не пропускающую меня в избу. Поле третьего удара этим самым «кулаком» преграда дрогнула, и еще немного откатились назад, позволив мне переступить порог, а затем сама нанесла мне мощный и сокрушающий удар.

Сначала я сам не понял, что же произошло, тяжелая и липкая обволакивающая тяжесть неожиданно исчезла, а мне стало до удивления легко. Я резко обернулся, и успел проследить «глазами» за медленным «планированием» собственного тела, выброшенного прочь из дома.

Как это? Это я опять, что ли, из собственного организма вылетел? Только теперь уже не по собственной воле. Туман набросился на мой опустевший «костюмчик», обступил, навалился, пытаясь, видимо, совсем в кровавую кашу размазать. Но я сейчас этого давления вообще не ощущал.

Хотя, по всем прикидкам, должно быть, как раз наоборот. Должно же моё «духовное тело» как-то ощущать магический прессинг этого урода? Но, как бы там ни было, своего я добился — в дом попал. Правда, частично — тело-то моё снаружи осталось. Но я, не раздумывая об этом, кинулся на выручку мои хозяйкам, готовым вот-вот в прямом смысле слова, «взорваться» и отнюдь, не матюками, а горячими автоматными очередями.

В том состоянии, в котором я находился — бесплотного духа, мне прекрасно были видны их полыхающие ненавистью ауры. Мозги Акулинки и Глафиры Митрофановны, были словно пронизаны тончайшими энергетическими ниточками, тянущимися из кровавого колдовского тумана, сгущающегося в центре горницы.

Не знаю, на самом ли деле всё так и выглядит, или это моё сознание в таком вот образе интерпретирует действие вражеского колдунства. Не важно! Главное, что я понял, нужно срочно оборвать эти «нити»! Каким угодно способом, иначе, всё кончится очень и очень плохо. Либо они женщины сойдут с ума, либо укокошат друга, щедро нашпиговав свинцом.

Недолго думая (на самом деле все мои размышления не занимали и доли секунды), я зачерпнул те остатки сил, которые еще оставались в моём резерве (связь с ним, из-за «потери» тела я окончательно не утратил), я влетел своим… своим… (хрен его знает, из чего я сейчас состою) в самое переплетение черно-красных нитей, стараясь по возможности их зацепить.

Не зная, что делать, я представлял, как режу их ножом, рублю топором и хреначу бензопилой, щедро заливая свои «фантазии» магией. И к моей нечаянной радости, всё у меня прекрасно получилось! Мне даже чудился какой-то противный хруст или скрежет в тот момент, когда они обрывались.

Как только последняя энергетическая нить, окопавшаяся в голове Акулины была обрублена, девушка без сознания рухнула на пол, сильно ударившись головой о широкий подоконник. Я набросил на неё силовую броню, уже опробованную на своём собственном теле, чтобы не дать проклятию вновь её «поработить».

Больше мне помочь Акулинке было нечем. Надеюсь, что с ней всё будет в порядке. Метнувшиеся «щупальца» тумана вновь попытались прорваться ей в голову, но не тут-то было! Моя защита отлично работала! К тому же, силовая броня скрыла от моих «глаз» под непроницаемым черным покровом соблазнительную фигурку девушки, пребывающую то̀плесс. Даже в такой сложный момент (да еще и вне тела) я, нет-нет, да и отвлекался на её прелести.

— Ну, и чего разлеглась, словно барыня? — недовольно рыкнула Глафира Митрофановна, и теперь уже её крепкие и оголенные груди мерно качнулись из стороны в сторону.

Грёбаный аппарат! Ну и когда всё это закончится? Ведь я уже и вне тела, и нет у моей духовной сущности никаких гормонов, чтобы в голову шибать! Да и головы, собственно никакой и нет, как и остальных «органов»! Ничего нет, а желание есть! Ну, и как мне со всем этим бороться?

Но для начала нужно было освободить и мамашку от вражеской волшбы, а потом уже и разбираться в своих собственных чувствах, влечениях и остальной «сопутки». По уже отработанной схеме я оборвал все вредоносные нити, окутал рухнувшее тело «тёщеньки» силовой броней и, наконец-то, занялся самим «проклятием», или что там гребаный нацик на этот раз замутил?

На мгновение я почувствовал, как сквозь кровавую взвесь «тумана» на меня взглянул кто-то с «той стороны». Похоже, что мерзкая волшба, так сильно отдающая сотнями, а то и тысячами замученных жертв, творится как раз в этот момент!

Желание поквитаться стало настолько сильным, что я ощутил, как с хрустом сжались мои кулаки и скрипнули зубы. Я и не заметил, как вновь оказался в собственном теле, выстоявшем в схватке с «туманом» и без моего непосредственного участия. Вскочив на ноги, я буквально разорвал в клочья выстроенную колдуном стену, даже этого и не заметив.

Добежав до кровавого сгустка, продолжающего висеть в центре горницы и, без всякого успеха пытающегося вскрыть защиту моих девчонок, я зарядил в самый его центр ментальное послание, сдобрив его всей оставшейся у меня силой, собранной в настоящий пробивной таран:

«Я тебя найду, кровавый упырь! Где бы ты ни был — я тебя достану и сожру твою чёрную душу! Твою и твоих хозяев! Лучше сразу пустите пулю себе в лоб! Когда я приду, живые позавидуют мертвым!»

Колдун за кровавым сгустком дрогнул, замешкавшись буквально на мгновение, а затем придавил меня такой мощью, до которой я, наверное, еще долго буду расти. Я ощущал собранные в этом «мареве смерти» тысячи и тысячи «искр», с помощью которых и было достигнуто такое могущество.

Но на этот раз лешего «под боком» у меня не было, чтобы дать мне хотя бы секундную передышку. Хотя, чем бы она мне помогла? Мой резерв пуст, а чертов утырок всё давил и давил, не давая даже вздохнуть. Видимо, моё гневное послание сыграло злую шутку и чёртов колдун тоже решил поставить всё на кон. И, похоже, я в этот раз откровенно сглупил — наши силы были несопоставимы…

«Лоф-фи, тоф-фариш-ш Ш-шума!» — раздался в моей голове шепелявый голос злыдня, и в мой резерв хлынул довольно мощный поток энергии.

Я даже не ожидал, что он окажется настолько мощным, а Литхорук — настолько щедрым. И когда он такую прорву магии-то накопить умудрился? Неужели всё это «богатство» на одной лишь «кровавой дрисне» поднял?

Хотя, нет,– он же еще целую роту «охотников» уработал, с которой мне тоже не слабо перепало. Правда, не магией, а чином — мой резерв к тому времени был полон под завязку. Мне только что оставалось подивиться величине его резерва, но и на это времени не было.

«Ф-фс-сё… — услышал я слабый отголосок мыслей моего одноглазого товарища. — Пус-ст Лих-хорук. Соф-фсем пус-ст… Еш-ше немнох-хо и конес-с с-слыдню…»

«Спасибо, дружище! Помирать команды не было! Держись!»

Вкинув изрядную долю магии в своё тело, я ощутил, как подрагивающие ноги окрепли, а я смог вдохнуть пьянящий воздух полной грудью. Из остатков энергии, которую мне перекинул Лихорук, я сформировал в своей руке настоящий «богатырский меч», только сочащийся натуральным мраком, которым и рубанул наотмашь кровавый сгусток тумана.

За его пеленой раздался крик боли, а меч в моей руке просто испарился без остатка — теперь и я был начисто опустошен. Не осталось совершенно никаких сил: ни магических, ни физических, ни моральных. Колени вновь подогнулись, а руки задрожали, как у лишенного опохмела алкаша.

Не имея больше сил удерживать в вертикальном положении свое тело, враз отяжелевшее, ставшее абсолютно неуправляемым и вялым, я рухнул на пол как раз меж моих спасённых красоток. И прежде чем отрубиться, я успел увидеть, как колдовской туман сыпанул в разные стороны яркими рубиновыми брызгами…

— И что на это раз приключилось? — выдернул меня из забытья такой знакомый и родной голос любимой «тёщеньки». — Только не говорите мне, что опять никто ничего не помнит!

Открыв глаза, я успел заметить, как Глафира Митрофановна, с удивлением озираясь по сторонам, запахивает разорванную на груди кофточку, пряча под ней обе свои «прелести». На которые я, если честно признаться, так бы смотрел и смотрел.

Акулина тоже ошарашенно прижимала к груди своё ситцевое платье, сброшенное вчера под действием проклятия чертового упыря. Так что насладиться красотами изумительных женских тел, прекрасных каждое по-своему, мне так и не удалось. Кстати, магической силовой брони ни на ком из них уже не было.

Хех, а ведь мы опять проснулись все вместе, пусть и не настолько в неглиже, как в первый раз, но всё-таки… Пока мои девчата одевались и приводили себя в какой-никакой порядок, я продолжал неподвижно лежать на полу, наблюдая за ними из-под прищуренных век. Но я валялся не просто так — чудовищная слабость во всем теле не давала мне подняться на ноги. Я чувствовал себя, как выброшенная на берег медуза, растекшаяся по деревянным половицам избы.

— Мама, что здесь произошло? — воскликнула девушка, быстро натянув платье через голову, только мелькнули светлые кружевные панталончики и стройные бедра.

Она нервно толкнула ногой россыпь стреляных автоматных гильз, щедро рассыпанных по всей избе, а особенно возле раскрытого окна.

— Понятно… — глухо отозвалась Глафира Митрофановна, поднимаясь на ноги, придерживая руками все время пытающиеся разъехаться края разорванной кофты. — Ты тоже ничего не помнишь, — она не спрашивала дочку, а лишь констатировала факты.

— Ничего! — Ожидаемо кивнула Акулина, выглядывая в распахнутое окно. — Кто это всё натворил? — вновь задала она матери вопрос, ответа на который у Глафиры не было. А при виде во дворе расстрелянной в щепки бочки, она и вовсе впала в небольшую прострацию.

— По всей видимости, это всё мы и натворили…- Глафира Митрофановна недовольно оглядела погром в избе: перевернутую мебель, битую посуду и валяющееся на полу оружие, за которым и наклонилась.

— А почему мы опять голые проснулись? — перебила её Акулина, взглянув на вывалившуюся грудь матери, в очередной раз порадовавшую меня своим видом.

А затем она остановилась на моём, уже абсолютно обнаженном теле, и поспешно отвернулась.

— Ну, мы на этот раз не совсем голые… Только он… — ворчливо произнесла мамаша, скрываясь в своем огороженном углу. Через мгновение она появилась уже в другой кофточке, застегнутой под горло на все пуговицы. — Я же говорила тебе, поведешься с ведьмаком — вся жизнь станет с ног на голову. А мы тут действительно, словно отбивались от целой армии фрицев.

— Так и было… — Я решил, что мне тоже пора «просыпаться», и со стоном уселся на полу, кое-как прикрыв срам руками.

Да уж, погром мы действительно устроили знатный. Я как-то вчера и не заметил, как разнес весь этот нехитрый «интерьер» с посудой заодно. Из избы до сих пор не выветрился кислый пороховой запах — патронов мои девчонки вчера спали изрядно. Хорошо, что хоть сами живы остались.

— Что было-то, Рома? — кинулась ко мне девушка. — Ой! То есть, что было, товарищ Чума? — быстро поправилась она, ухватив меня под руку и помогая подняться на ноги. При этом она старалась смотреть куда-то в сторону, чтобы ненароком не встретиться с моими причиндалами.

Меня действительно штормило, что я без помощи не мог и шагу ступить. Странно как-то влияет магическое истощение на мой организм. «Физика»-то тут причём? Я покачнулся и едва вновь не завалился на пол, утащив легкую Акулинку за собой.

Благо, меня вовремя подхватила под руку «тёщенька» с другой стороны. Вдвоем они наскоро доволокли меня до кровати, куда я и был водружён со всей возможной осторожностью. Слегка переведя дух, я, ничего не скрывая (давно уже зарекся женщин обманывать, пусть жесткая — но правда), в подробностях поведал о случившемся.

— А мы и погибнуть могли? — ахнула девушка.

— Ты же слышала, — горько усмехнулась Глафира Митрофановна, — запросто! Перестреляли бы друг друга не за хрен собачий! — забывшись, жестко припечатала она.

— Мама? — Акулина с удивлением подняла глаза. Видимо, раньше мать её «не баловала» крепким словцом. А сейчас, на нервах, забылась — вот годы отсидки из неё и полезли. Зону и лагеря просто так из себя не вытравить.

— Эх, слышали бы вы свои вчерашние «дебаты»! — Я откровенно, но абсолютно беззлобно, потешался над ничего не понимающими женщинами. — У самого прожженного прапорщика-матершинника уши бы в трубочку свернулись!

— Что, и я тоже матом ругалась? — не поверила мне Акулина.

— Еще как! — смеясь, заверил я её. — Было бы у меня побольше времени, я бы эти многоэтажные выражения в тетрадку записал, чтобы не забыть! Это просто вершина матершинного мастерства!

— Ну тебя! — Слегка надула губы Акулина, шуточно стукнув меня кулаком. — Дурак какой-то!

— Всё-всё! Не буду! — Я выставил перед собой руки. — Только не бей! Меня вот что беспокоит, Глафира Митрофановна, — задал я мамаше мучающий меня вопрос, — почему этот колдун напал именно на вас? Ведь, если подумать, ему нужен был только я?

— Похоже, что у него какая-то «вещь», — немного поразмышляв, озвучила мамаша мои догадки, — принадлежащая нам одновременно… Скорее всего, это «рука славы» — ты ведь её где-то обронил при ранении. А немцы нашли. Первый раз вражеский колдун взял именно твой «след». А вот на второй, после учиненной им волшбы, твоих «эманаций» на артефакте не осталось, — рассуждала Глафира Митрофановна словно заправская ведьма, — слишком мимолетным был контакт. — Но имея подобный артефакт, можно попробовать наслать проклятие на его изготовителя, либо на весь его род. Похоже, что немецкий колдун пошел именно этим путем.

Недаром же я сделал ставку на её знания, все-таки она очень плотно работала со своей матерью, и много у неё переняла. Вот бы кому дар по праву должен был достаться, но ей не повезло — задаток перешел к её дочери, которую колдовской промысел тяготил после этого всю жизнь. И от которого она избавилась довольно хитрым способом, полностью изменив свою прошлое и свою судьбу.

Глава 21

— Ну, хорошо, что хоть живы остались, — философски произнесла Глафира Митрофановна. — Не пойму, что за вонь стоит? — Она недовольно принюхалась, а затем открыла нараспашку оставшиеся закрытыми окна. Как будто крыса где-то за печкой издохла?

Действительно, неприятный запах сгоревшего пороха в избе никак не хотел выветриваться, отдавая «кислятиной» и дымом. Да и тонкий, едва ощущаемый на грани восприятия «аромат смерти», не добавлял приятных ощущений.

Действительно, славно крыса за печкой не так давно сдохла и не успела еще сильно завоняться. Очень уж неприятный «след» оставил после себя неожиданный магический удар вражеского колдуна.

Сквозь распахнутые настежь окна в избу ворвался свежий и бодрящий ветер, мгновенно наполнив горницу непередаваемыми ароматами утреннего леса. Буквально через несколько минут он начисто выдул неприятную вонь, ощущаемую всеми, без исключения домочадцами.

— Это злыдень нас всех спас, — открыл я «тайну» Горбатого моим домашним. — Если бы не его помощь, мне бы точно полный трындец наступил — слишком уж силён оказался фашистский упырь!

Я попробовал мысленно призвать своего верного боевого товарища, не побоявшегося рискнуть ради меня своей головой. Но тот почему-то не отзывался. И почувствовать я его никак не мог. Жив ли еще мой одноглазый помощник?

— И чем же таким он тебе помог? — с интересом осведомилась Глафира Митрофановна.

— Всю свою силу мне отдал, — ответил я, продолжая попытки мысленно достучаться до Лихорука. — Себе практически ничего не оставил…

— Это злыдень-то? — Удивленно покачала головой мамаша. — Что-то не верится, чтобы нечисть, созданная лишь для того, чтобы пакостить, да жизненную силу из людей тянуть, добровольно на такую жертву пошла.

— Ну, не совсем добровольно… — скрепя сердце, признал я её правоту. — Мы с ним, как-никак, абсолютной клятвой верности связаны. Если бы меня колдун убил, и ему тут же конец пришёл…

— Погоди-ка, хлопчик, — как-то странно посмотрела на меня мамашка, — а не ты ли его давеча товарищем Горбатым называл?

— Ну, называл, — не понял я «сарказма» Глафиры Митрофановны. — И что?

— Ты сейчас серьёзно? — Мамашка даже глаза выпучила, глядючи на меня, словно на идиота, или на неразумное дитё. — Я так понимаю, что ты раздел веды «Нечисть и нечестивые помощники» даже бегло не просмотрел?

— Ну… я его и не открывал даже… — Признавать горькую правду тяжело, но необходимо. — Времени, как-то, всё время не хватает… — Тупая, конечно, отмзака, но другой не нашлось. — Не особо важным посчитал — я, для начала, те разделы осваивать начал, которые в борьбе против фрицев пригодиться могут…

— Запомни уже, родной, — серьёзно произнесла Глафира Митрофановна, — в промысле ведовском «не особо важных» вещей не бывает! Тебе, конечно, простительно, что без знающего наставника колдовскую науку осваиваешь. И за несколько дней сумел такое учудить, на что у иных ведьм десятилетия уходят. И с меня толку мало…

— Глафира Митрофановна, — мягко прервал я её «причитания», — давайте ближе к делу — проехали уже!

— Ну, проехали, так проехали, — легко согласила подобревшая «тёщенька». — Ты ведь своего злыдня товарищем называл?

— Ну, называл, — скрывать мне было нечего, да и слышали об этом все. — И чего в этом такого?

— Ну, среди нас, простаков, — она ехидно усмехнулась, типа: «еще кто из нас больший простак?», — обычные слова, может, большой силы не имеют. Но в мире магии и колдовства за своим длинным языком нужно следить весьма внимательно… Ведь в этом мире слово не воробей, выско…

— Да рожайте уже, Глафира Митрофановна! — Не дал я «тёщеньке» насладиться собственным «триумфом» и потыкать меня носом в собственную дремучесть: кто это наделал? Кто, я спрашиваю? — Сколько можно вокруг да около ходить?

Вот ей-ей, анекдоты про тёщу не на пустом месте придуманы. Хоть мы с Акулиной и не женаты, а мамашка евойная все чаще и чаще «режим тещи» врубать начинает. Природой это так заложено, что ли? Ладно, это не беда — так, недоразумение. Не о том сейчас речь идёт.

— Ты если бы в веду хоть одним глазком, как у злыдня твово, заглянул, — Глафира вновь не упустила случая меня поддеть, но я-то на провокации не поддаюсь, — то знал бы, что способов общения ведьмака с «нечистыми помощниками», а злыдень для тебя сейчас именно в этом статусе находится, существует, всего-то навсего, два: либо ты хозяин, либо товарищ! Да-да, именно товарищ, так это в веде и поименовано! Ведьмак всегда находится со своим помощником в особых отношениях, практически всегда связанных разными клятвами. Если он хозяин, да еще и на клятве абсолютной верности — все его приказы выполняются беспрекословно… Да что я тебе объясняю? Ты и сам это знаешь.

И тут я словно бы наяву услышал шепелявое злыдневское «х-хос-сяин». И затем припомнил, как искренне обрадовался Лихорук, когда я ему предложил себя товарищем называть.

— А вот если отношения равноправные, — продолжила «добивать» меня «тёщенька», — тогда колдун называет помощника «товарищем» и никакие магические клятвы больше не действуют, если, конечно, сама нечисть пожелает оставить их в неизменности. Но это, вообще, что-то из области фантастики! Абсолютно нереальная ситуация!

А вот «ха»! Даже два раза: «ха-ха»! То, что я полнейший лошара, это я уже понял. Но, если всё сказанное Глафирой Митрофановной правда, выходило, что Лихорук отдал мне практически все свои силы по собственному желанию. Хотя вполне мог этого не делать и с «чистой совестью» разорвать нашу магическую клятву. Ему бы тогда не грозила смерть, если бы вражеский упырь меня уработал.

Но он этого не сделал! Понимаете? Он остался со мной до самого конца! И наша двухсторонняя клятва продолжала действовать до сих пор. Я чувствовал это, как чувствовал и то, что злыдень жив. Вот только что с ним, и где именно он находился сейчас, я определить не мог. На зов он не откликался, но я чувствовал, что ему необходима моя помощь.

В горле неожиданно встал ком, который мне все никак не удавалось сглотнуть, а в глазах предательски защипало. Ведь Горбатый для меня теперь стал настоящим боевым братом, как мои парни из разведгруппы, оставшиеся там, в моём родном времени.

Валяться в кровати в такой момент я больше не мог себе позволить — нужно было срочно попытаться отыскать злыдня. Может быть, любая минута промедления, будет для него равноценна смерти. Я сбросил ноги на пол, и резко поднялся.

Ну, это мне показалось, что резко. На самом деле я двигался как в замедленной съемке, со скоростью заторможенной осенней черепахи, что вот-вот впадет в спячку. Ноги подогнулись, и меня вновь повело в сторону. Я бы упал, если бы судорожно не вцепился в металлическую спинку кровати.

— И куда это мы собрались? — Иронично приподняла одну бровь Глафира Митрофановна. — Ты даже от кровати отлепиться не можешь!

— Лихорук… — коротко выдохнул я, когда стены и потолок перестали нарезать круги, а перед глазами потухли мельтешащие «мушки». — Плохо ему… помереть может…

— А ну, ложись! — тоном, не терпящем возражений, произнесла мамашка. — Ишь, герой выискался! Ты ведь и сам досрочно можешь на тот свет отправиться! Это я тебе не только как врач говорю. От магического истощения тоже очень просто можно в мир иной отойти!

— Мне надо… — попытался возразить я. Но стоило мне оторвать руки от спинки кровати, я едва не рухнул на пол.

— Рома, тебе ведь действительно очень плохо! — Стремглав подскочила ко мне Акулинка. — Послушай маму! — В кои-то веки она согласилась с матерью. — Тебе лучше прилечь…

— Ложись, кому говорю! — рыкнула Глафира Митрофановна. И они вместе с дочерью едва ли не насильно уложили меня вновь на кровать. — А твоего злыдня мы поищем, можешь не беспокоиться.

— Как… — просипел я, уронив голову на подушку — сил у меня действительно не осталось. — Как вы его найдёте?

— Остался у меня от матери один артефакт, — сообщила Глафира Митрофановна, — что как раз для распознавания нечисти и предназначен. Найдем мы твоего ущербного циклопа. Не боись! И не вздумай мне тут вставать, — предупредила она, уже стоя с Акулиной у дверей, — ты еще не знаешь, насколько я страшна в гневе!

Когда женщины ушли, я устало обессиленно распластался на матрасе и закрыл глаза. Чувствовал я себя не просто выжатым лимоном, а так, как будто меня с особой жестокостью всю ночь кухонным молотком отбивали, с целью превратить в настоящую отбивную. И у гребанных ублюдков это отлично получилось.

Через какое-то время я даже задремать умудрился. Но и сон этот был подобен какому-то странному состоянию между сном и явью. Скорее всего, я в тот момент не спал, а находился в каком-то забытьи, стирающем грани не только между сном и бодрствованием, но и между самой жизнью и смертью.

Не знаю, почудилось мне это в бреду или нет, но, когда я в определенный момент открыл глаза, рядом с кроватью на массивном табурете восседал странный, но отчего-то смутно знакомый мне «посетитель».

Его бледно-аскетическое неулыбчивое лицо, скрывающееся в тени глубокого капюшона, отчего-то напомнило мне оскаленный человеческий череп. Да и сам он не выглядел былинным богатырем — под пыльным и заношенным, едва ли не до дыр, длинным плащом проглядывало тощее жилистое тело.

Но вступить с ним в «прямое» противостояние я бы никогда не решился — от него веяло такой древней мощью, потусторонней жутью и могильным холодом, что даже просто находиться рядом с ним было тяжело. Мысли в голове ворочались еле-еле, и я никак не мог вспомнить, где же я все-таки с ним встречался. Но я мог поклясться, что это не первая наша встреча, да и далеко не последняя.

Незнакомец наклонился надо мной, и впился своими блеклыми выцветшими глазами, в которых практически не было заметно радужки, в моё лицо. Буквально мгновение длился этот взгляд, но я почувствовал себя так, как будто меня вывернули наизнанку, да еще и встряхнули хорошенько.

— Твою же мать… — Наконец пришло узнавание, когда я увидел жуткий инструмент, который незнакомец сжимал в одной руке — гигантскую ржавую косу, словно сплошь покрытую запёкшейся кровью. — Ты за мной? — едва шевельнул я губами, но древнее существо, что никогда не являлось человеком, лишь качнуло головой:

— Ты еще слаб, брат. Слаб и немощен, как никогда ранее. Твоё время еще не пришло. Но помни, чем дольше ты не осознаёшь своего предназначения, тем сильнее становится Брань. Если его вовремя не остановить — он вновь «заиграется» и пойдёт вразнос, как это уже не раз ужу было за тьму веков. Ты нужен всем нам, брат Чума.

Брань? Где-то далеко-далеко в голове, практически на самой грани восприятия возник образ весьма мускулистого воина, этакого «железного Арни», гарцующего на злобном жеребце цвета алой пролитой крови. Здоровяк играючи помахивал огромным мечом, по которому время от времени пробегали огненные всполохи. Только мне он был привычен под другим его именем — Война.

Неожиданно на улице раздалось громкое призывное ржание, от которого у меня отчего-то поползли мурашки по коже, а незнакомец в сильно поношенном плаще с капюшоном поднялся на ноги. Перед тем, как встать, он прикоснулся своими мертвецки холодными пальцами к моей руке.

Кисть мгновенно онемела — до полного бесчувствия, как будто я её основательно отлежал, или отморозил. Но вместе с тем, я почувствовал неожиданный прилив сил. Слабость, приковавшая меня к постели, практически исчезла. Что такого сделал со мной этот «незнакомец» по имени Смерть или Всадник на бледном коне, я так и не понял.

— Мне пора — дела не ждут! Но, мы еще увидимся, брат мой Чума, — произнес он напоследок и, опираясь на древко своего жуткого инструмента как на посох, пошел к выходу из избы. При каждом соприкосновении древка с половицами длинная и ржавая полоса металла подрагивала, издавая неприятный звук, от которого болезненно ныли зубы.

Я проводил его до дверей, пялясь в худую сутулую спину с узкими плечами. И только когда он исчез, смог вздохнуть с облегчением и расслабиться — встречаться с этим «братом» еще раз мне абсолютно не хотелось. Лучше я еще раз отобью атаку вражеского колдуна, чем выдержу минуту совершенно «необременительного» разговора.

После его ухода я вновь погрузился в какую-то прострацию, но на этот раз не от непомерной слабости, а, наоборот, я чувствовал, что мой организм восстанавливается стремительными темпами. И постепенно я провалился в крепкий и здоровый сон.

Разбудила меня Глафира Митрофановна, осторожно тронув за плечо:

— Просыпайся, Рома! Нашли мы твоего злыдня…

— И, как он? — Мгновенно сбросив сонливость, уточнил я.

— Ты был прав, — ответила мамашка, — плох нечистый. Совсем плох, — добавила она, не дрогнув ни единым мускулом. — В физическое состояние он перейти не может, и жизнь в нём едва-едва теплится… Акулинка подле него осталась — но помочь ничем не сможет!

Я вскочил на ноги, сбросив одеяло, при этом совсем забыв о том, что лежу под ним абсолютно голым. Поймав заинтересованный взгляд Глафиры, в очередной раз пробежавшийся по моему немного окрепшему телу (хотя взяться за него всерьез я так и не успел, похоже, что это «работа» дара), я не стал даже обращать на него внимания — привык за последнее время, а бросил:

— Одежда моя где?

— Так вот же, — Глафира указала на табурет, на котором недавно восседал мой бледный «братишка», продолжая откровенно на меня пялиться, словно оценивая, — ты её в подвале оставил, когда в оборотня перекидывался.

— Спасибо! — Я быстро натянул на себя исподнее, штаны с гимнастеркой и стремглав кинулся из избы следом за мамашкой, показывающей дорогу.

Она привела меня в небольшой запущенный фруктовый сад, в котором я за всё время нахождения в Ведьминой балке и не удосужился побывать. А год явно выдался урожайным — ветви деревьев гнулись от груш, яблок и других фруктов, которых даже на земле валялось видимо-невидимо. Но нам сейчас явно было не до этих прелестей.

Акулинку я заметил у подножия старой и толстой яблони, приствольный круг которой был весь усыпан спелыми плодами. Девушка сидела на траве, подтянув под себя коленки и, что-то тихо нашептывая, словно бы гладила ладошкой пустое место. Другой бы на моем месте подумал, что свихнулась, бедная, воздух гладить, но я-то знал, как обстоят дела на самом деле.

Уже подбегая к девушке, я переключился на своё ведьмачье зрение, позволяющее видеть ауры не только людей, но и других живых существ. В том числе и нечисти. И то что я увидел, мне совершенно не понравилось. Аура злыдня едва мерцала, вспыхивала и гасла, словно светлячок в летней ночной темноте. Похоже, что Лихорук действительно отдал мне слишком много сил.

— Рома! Ромочка… — Акулинка подняла ко мне своё залитое слезами лицо. — Ты же спасешь его? Не дашь погибнуть…

— Конечно спасу, товарищ Красавина! — Я ободряюще улыбнулся девушке. — А ты иди к маме, чтобы не мешать…

Акулинка беспрекословно поднялась и отошла. А я присел возле «невещественной субстанции» (хрен его знает, как еще назвать такое состояние нечисти) злыдня и попытался до него «достучаться». С уменьшением расстояния наша связь усилилась, и был реальный шанс пообщаться с Лихоруком хотя бы мысленно.

«Ты как это, дружище, до такого состояния себя довёл?» — с изрядной долей бодрости ментально «телеграфировал» я.

«Не рас-сш-шитал с-сил Лих-хорук… С-спас-сти тоф-фариш-ша Ш-шуму ош-шен х-хотел…» — Донесся до меня едва слышный мысленный посыл нечисти. И если бы я не находился рядом, я мог его и вообще не расслышать. «Мощностей» у моего одноглазого друга и не осталось совсем.

«Ты ведь мог этого не делать, старина, — ну, не мог я его об этом не спросить. — Зачем?»

«Ты перф-фый, х-хто меня тоф-фриш-шем нас-сф-фал… ниш-шех-хо не требуя ф-фс-самен… Лих-хорук с-са тебя х-хотоф-ф ум…» — Мыслеголос злыдня неожиданно совсем затих, а его призрачное тело начало стремительно развеиваться как утренний туман под восходящим жарким солнцем…

Глава 22

Бледнеющая на глазах аура злыдня стала напоминать разорванное решето, прорехи в котором стремительно расширялись. Её структура буквально растворялась в воздухе прямо на моих глазах, грозя исчезнуть с минуты на минуту.

— Э-э-э! Ты чего это удумал, братская чувырла! — заорал я одновременно во всех «диапазонах» — на ментальном и физическом уровнях. — Не смей умирать, Горбатый! Я тебе приказываю! Приказываю! Слышишь? Не смей!

«Прос-сти тоф-фариш-ш, — едва уловил я сквозь шум листьев над головой, — ш-шис-сн…»

Что хотел мне сказать Лихорук, я не расслышал, видимо даже на это у него не хватало сил. Но просто так отпускать на тот свет моего боевого товарища и друга, не пожалевшего отдать за меня самое дорогое, что у него было — очень и очень длинную жизнь, я не намерен.

Я был готов за него побороться, да хоть бы и с самой Смертью! К тому же, если это не было бредом, я оказался близко знаком с четвертым всадником на бледном коне. Он даже называл меня братом. И, если он сейчас сюда явится за моим злыднем, думаю, порешаем с ним эту проблему по-нашему, по-пацански.

Наплевав на все условности, я «ухватился» за то единственное, что продолжало нас связывать с нечистью — резко усыхающий канал так и не разорванной Лихоруком магической клятвы. И пусть у меня не было в резерве ни капли колдовской энергии, я с усилием начал вгонять в этот канал свою жизненную силу.

Как мне удалось это провернуть? Не спрашивайте, я так и не понял. Поросто было огромное желание спасти бедолагу, и я был готов закачать в одноглазого пройдоху хоть всю свою жизнь. Ведь он же не остановился в тот момент, когда мне грозила опасность, и я мог реально погибнуть. Вот и я не собирался останавливаться — долг, он платежом красен.

Я почувствовал, как мне резко поплохело, закололо где-то в районе сердца, а ноги стали ватными и отказались держать моё враз потяжелевшее тело. Я едва успел выставить вперед дрожащие руки, чтобы смягчить своё падение на землю. Но не очень в этом преуспел, проехавшись щекой по жестким стеблям вызревшей травы.

Я услышал, как что-то закричала Акулина, бросаясь ко мне на помощь. Но что она конкретно кричала, разобрать уже не удавалось — голова почти перестала соображать. Но я продолжал закачивать в злыдня собственные секунды жизни, складывающиеся в минуты, переходящие в часы и дни. Я чувствовал, как откручиваются недели, месяцы и годы.

Меня не интересовало, сколько их уйдет и что со мною случится после этого. Разбираться буду позже, если уцелею. Главное, чтобы Лихорук сумел вывернуться из цепких костяных пальцев Смерти и вернуться обратно! И я буду не я, если мне не удастся победить в этой тихой, но от того не менее тяжелой схватке.

Последним усилием я бросил взгляд на нашу магическую связь, и с удовлетворением отметил, что она весьма окрепла, и даже переросла свои предыдущие размеры. Грубо говоря, теперь вместо жиденькой пеньковой веревки, нас связывал толстенный корабельный канат. И разорвать этот связывающий нас канат не удастся никому!

«Лих-хорук ш-шиф-ф?» – неожиданно раздался у меня в голове мысленный голос злыдня, в котором плескалось неподдельная радость и изумление.

Сейчас он уже не был едва слышным шорохом у меня в мозгах, который могла перебить любая случайная мысль. Нет, на этот раз он звучал почти как обычно — полным сил и энергии! Значит, моя миссия по спасению нечисти, ставшей мне боевым товарищем и другом прошла успешно.

— Жив, братишка… — выдохнул я, держась из последних сил. — Если вздумаешь еще раз помирать — я тебя сам пришибу! С превеликим удовольствием!

— Пратиш-шка? — Изумлению и радости нечисти, наконец-то сумевшей проявиться в своём физическом теле, вообще не было предела. — Лих-хорук теперь пратиш-шка с-с-самох-хо Ш-шумы?

— А как мне тебя… еще… теперь называть? — с трудом ворочая заплетающимся языком, но не без некоторого ехидства, произнес я. — Ты у меня… лет десять жизни оттяпал… Ладно-ладно… шучу… — Заметив, как исказилось от печали и без того уродливая физиономия злыдня, поспешил я утешить Лихорука. — Для братишки… мне ничего не жалко… И не вздумай… мне силы возвращать! — предупредил я его, чувствуя, что сейчас отключусь. — Я… сейчас помирать не собираюсь… просто… мне… отдохнуть надо… устал… я… сильно… очень… устал… — продолжали шептать мои губы, когда на глаза упала непроницаемая тьма.

Очнулся я уже в доме, в своей кровати, раздетый, умытый и в чистом исподнем. Интересно было бы узнать, кто же это занимался со мной гигиеническими процедурами? Но, немного подумав, решил не поднимать этот щекотливый вопрос. Как говорится: не буди Лихо…

А вот Лихо… то есть Лихорук, как раз оказался тут как тут. Едва я открыл глаза, он тут же материализовался в своём физическом теле рядом с кроватью (похоже, он так и болтался здесь, пока я пребывал в отрубе) и заорал на всю Ивановскую, как обычно картавя и пришепетывая:

— П-пратиш-шка Ш-шума ош-шнулш-ша! Ш-шиф-фой и с-сдороф-фый!

И, честно говоря, он оказался прав: я был вполне себе живой, да и чувствовал себя неплохо. А в моем резерве даже успело скопиться некоторое количество магической энергии. Значит, источник ведьмака исправно работает, даже когда его хозяин изволит пребывать в полной отключке. И это здорово! Теперь узнать бы, сколько времени я провалялся в беспамятстве?

Едва только громогласный возглас злыдня, в котором я, даже без задействования своих расчудесных умений, распознал обожание, преданность и почитание, всколыхнул тишину избы, как в горницу ввалились мои прекрасные хозяйки и, визжа от радости, повисли у меня на шее. Обе-двое одновременно! Что сказать? Я тоже был очень рад их видеть в добром здравии и ощущать прижимающиеся ко мне их горячие, крепкие и упругие тела. Ну, мужик я или где?

— Всё-всё, красавицы! Задушите ненароком! — со смехом произнёс я, крепко их обнимая и целуя в щеки (поцеловал бы и в губы, но посчитал, что это уже перебор).

Наконец девчонки от меня отлипли, и я коротко поинтересовался:

— Сколько я тут валяюсь, родные мои?

— Так третьи сутки вот-вот выйдут, Рома, — произнесла Акулина, вытирая со щек слезы радости.

— Сколько? — не поверил я. — Трое суток пластом?

— Да, — подключилась к разговору Глафира Митрофановна. — Честно сказать, думали, что не выживешь ты… Если бы не злыдень твой, который утверждал, что с тобою всё в порядке будет… А! — Она тоже неожиданно всхлипнула, и резко отвернулась.

Вот уж чего не ожидал от «тёщеньки», так это слез. А где же та кремень-баба, сумевшая пройти все те нелегкие и горькие испытания, что подкидывала ей судьба? Которую не сломали лагеря, зоны, издевательства конвоя и блатных? Нет, я её конкретно не узнавал. И это было хорошо, просто замечательно. Значит, потихоньку оттаивает её душа, покрывшаяся ледяной коркой, а сердце до сих пор не превратилось в мертвый и холодный камень.

— Так, бабоньки, и чего сырость развели? — подражая какому-то персонажу из еще довоенных черно-белых фильмов, прикрикнул я на расклеившихся красавиц. — Я — жив! Братишку у смерти отбили! Радоваться надо, родные! Глафира Митрофановна, найдется, чем эту радость спрыснуть?

— Чем спрыснуть найдем, — заверила меня мамашка, справившись с нахлынувшими эмоциями.

Если таки дальше пойдет, мы действительно станем одной семьёй. Если уже не стали.

— Я того французского добра у фрицев целый ящик заховала! — похвалилась «тёщенька». — Только это… Ром… — Как-то замялась она, словно не решаясь мне о чём-то сказать. — Прежде чем радоваться… Тебе бы узнать кое-что… Не очень-то приятным для тебя это известие будет… — немного нервно добавила она.

— Что еще случилось? — произнес я, приподнимаясь повыше на подушках. — Да говорите уж, Глафира Митрофановна, безо всяких там обиняков и экивоков.

— Вот… — Акулина, стараясь не смотреть мне в глаза, протянуло небольшое круглое зеркальце, перед которым иногда прихорашивалась. А после того, как я его взял, всхлипнула и закрыла лицо руками.

— Интересно-интересно… — произнес я, пока еще не догадываясь о причинах такого странного поведения.

Но едва мне стоило взглянуть в зеркальную поверхность, я сразу понял в чем дело. Да уж, на такое даже я не рассчитывал. Хотя и перенес это вполне себе легко — ведь тело, в котором я находился, изначально не было для меня родным.

Причина оказалась одновременно «банальна» и страшна, если бы на моём месте оказался бы настоящий Роман Перовский, двадцати пяти лет от роду, а не пятидесятилетний мужик Виктор Чумаков из будущего. Из зеркала на меня смотрел основательно «возмужавший» мужик под сорокет! В котором, конечно, легко определялись знакомые черты молодого парня, каким я себя видел в зеркале в последний раз.

— Грёбаная тётя, как ты постарела! — всё-таки не удержался я от эмоционального восклицания.

Даже для меня это оказалась неприятной неожиданностью, чего уж говорить о моих девушках. А чего, собственно, я хотел, заливая свою жизненную силу в злыдня? Сам же чувствовал, как утекают к братишке минутки, месяцы и годы. И вот этих самых лет незаметно скопилось десяток-полтора!

Вот и отразились они на совсем уже не мальчишеской физиономии. Теперь меня по документам и не признает никто. Там-то мне двадцать пять, а визуально… Хорошо еще, что партизаны меня до всей этой «внезапной старости» видели. Мне ж у них еще боеприпасами запасаться придётся. Того, что есть, для моей задумки не хватит.

А им я что-нибудь наплету о последствиях для организма «секретного оружия». Они-то после «кровавой дрисни» так прониклись, что могу им сейчас свистеть, что угодно — всё за чистую монету примут. Кстати, мне этот вариант даже на руку сыграет. Тут даже дебил поймет, что с таким «оружием» лучше особо не связываться.

А еще я «немного» поседел — мои каштановые «кудри» словно мукой присыпало. Я крутил зеркальце и так, и этак, стараясь запечатлеть в мозгу мой новый образ. А что? Вполне даже ничего получился! Солидный и весьма серьёзный мужик, много чего повидавший в жизни — теперь уже никто меня сопливым пацаном не назовёт.

— Ой, Ромочка! — Вновь захлюпала носом Акулинка. — Как же ты теперь?..

— Помолчи, дурёха! — резко оборвала её Глафира Митрофановна. — Радуйся, что живой и здоровый! А лицо что? С лица воду не пить… — успокаивала она рыдающую дочурку. — А так посмотри, какой солидный мужчина получился, а не желторотый сосунок! — Озвучила она размышлизмы, только-только отзвучавшие в моей голове.

И вот как у неё это получается? Ведь нет у неё дара! Даже задатка хоть какого маленького не имеется, а она словно мысли мои читает!

— К тому же не забывай, доча, что он — ведьмак, — продолжила она, неожиданно обняв девушку и прижав к своей груди. — А срок жизни ведьмака, побольше обычного, если он высот в своём промысле достигнет. А товарищ Чума у нас с тобою уникум, каких поискать! — приговаривала она, поглаживая Акулинку по роскошным волосам.

Вот сегодня поистине день неожиданных открытий! Мать с дочкой явно пересмотрели своё отношение друг к другу. И произошло это, по всей видимости, не без моего, пусть и пассивного, участия. Я ж их не уговаривал, быть добрее друг к другу. Девушка уткнулась матери в шею, подрагивая всем телом. Она всё никак не могла успокоиться от моего изменившегося вида.

А вот Глафира Митрофановна поглядывала на меня с еще большим интересом, чем до этого. Оно и понятно, я теперь ей «по возрасту» куда больше подхожу, чем тот сопливый юнец, в теле которого я пребывал до этого. Да уж, и не знаю, куда дальше нас заведет эта взаимная тройная «симпатия»… Даже загадывать не буду… Нравятся они мне… Причём обе… Вот такая дилемма образовалась… И как её разрулить, даже не представляю…

Хотя, может попробовать злыдня к этому вопросу подключить? Ведь был же у него какой-то дар предвидения? Пусть пошарит своим единственным глазом в будущем — чего там и как? Предупрежден — значит, вооружен!

— Так, дамы! Ничего страшного не произошло! — отложив зеркало в сторону произнес я. — Акулина, хватит плакать — Глафира Митрофановна права: жив-здоров, а значит — всё со мной в порядке! А лицо… с него точно воду не пить. Товарищ у меня был, — вспомнил я историю, рассказанную еще дедом, — танкист. В танке он горел — в первые дни войны фрицы подбили. Обгорел жутко, но выжил каким-то чудом. Так вот вместо лица у него ничего не осталось — настоящая «маска», сплошной шрам… И ничего! Духом не упал! Рад, что хотя бы выжил. Бьёт теперь фрицев с новыми силами! А из меня такой брутальный мужик получился — что жаловаться грех!

— Какой мужик? — переспросила Глафира Митрофановна и, как мне показалось, плотоядно сверкнула глазками.

Нет, не открыто и демонстративно, а так — исподволь, надеясь, что я не замечу. Ну, это она зря, я-то её насквозь вижу! Вернее, её ауру, полыхающую цветами неодолимого сексуального желания. Я к сегодняшнему моменту этот нюансы отлично научился распознавать. Но «тёщенька» молодец, что умеет так держать себя в руках. Другая бы на её месте…

Ладно, не буду об этом думать! А то начало подниматься что-то у меня «в душе». Не думать! Не думать! Не думать! Но, чем больше я «не думал» об этом, тем больше я возбуждался. Перед мысленным взором побежали «картинки» наших совместных «голых вечеринок». Тьфу, черт! Вот теперь мне точно с кровати не встать! Потому что часть меня уже встала.

— Брутальный[1], — хрипло произнес я, постаравшись так сморщить одеяло, чтобы появившийся внезапно «холмик» был не так заметен. — Ну… — Я запоздало вспомнил, что подобный термин появился куда позже, как бы, даже не в моём времени. — Мужественный, суровый, грубоватый, жесткий. Одним словом — выраженно маскулинный[2], — этот-то термин она как доктор медицины должна знать. — Не мальчик, а настоящий мужик!

— Теперь понятно, — иронически улыбнулась Глафира Митрофановна, явно заметив случившийся со мной «казус». — Я рада, что тебя это не шокировало, — добавила она, уводя дочку с собой к печке, чтобы та не успела заметить еще и это. — Ты пока попривыкай еще, а мы пока на стол накроем.

Вот это она здорово придумала, чтобы я еще и перед Акулиной не краснел, как нецелованый пионер. Большой ей за это поклон, а я пока дух переведу. Пока хозяюшки гремели посудой, я успел немного «остыть» и одеться. Так что к столу вышел уже при полном «параде» — в штанах и гимнастерке. А то мы что-то в последнее время встречаемся в довольно «фривольных» для этого времени нарядах, а то и вовсе голыми.

Я уселся во главе стола, показывая тем самым, кто теперь в доме хозяин. И мне никто не возразил. Глафира Митрофановна лишь улыбнулась украдкой, дескать, молодец, товарищ Чума — настоящий мужик только так и должен поступать. А Акулинка, похоже, до сих пор не решалась смотреть на моё заматеревшее лицо. Ну, ничего, привыкнет еще.

А еще, к моему изумлению и несказанной радости, за стол вместе с нами Глафира усадила и Лихорука. Не забыв, правда, при этом про обереги, которые я изготовил. Ведь, независимо от желания злыдня, вред простым смертным он приносил лишь одним своим присутствием. Но что поделать, вот такая уж у него природа.

[1] Прилагательное брутальный вошло в словари русского языка лишь в 1990-е годы. Правда, в «Большой советской энциклопедии» (1969) зафиксированы термины брутализм, необрутализм и бруталисты: брутализм — 'одно из направлений современной архитектуры. Возникло в середине 1950-х гг.

[2] Маскули́нность (от лат. masculinus, мужской) — совокупность телесных, психических и поведенческих особенностей, рассматриваемых как мужские. Маскулинность в русском языке отличается от мужественности. Словосочетание «мужественная женщина», например, характеризует не маскулинность женщины, а стойкость её характера.

Закинул описание злыдня в нейросеть. Вот четыре самых удачных на мой взгляд))) А вам какая картинка ближе?

Глава 23

Ох, и душевно мы посидели все вместе, отмечая наше общее чудесное спасение. Ведь каждый из нас в последние дни буквально под смертью ходил. Глафира Митрофановна с Акулинкой чуть друг друга не перестреляли из «шмайссеров» под действием проклятия фашистского упыря.

Лихорук, так и вовсе концы уже отдал, и только настоящее чудо, за которое мне пришлось заплатить десятилетиями своей жизни, сумело вернуть его назад. Да я и сам три раза чуть не склеил ласты: красавицы-хозяюшки меня чуть не укокошили, затем гребаный колдун едва в бараний рог не согнул, а потом и спасение злыдня чуть «под ручку» не подвело.

Однако, всё закончилось благополучно! Вот за это я и поднял первый тост. Выпили, закусили, поболтали ни о чём, наслаждаясь такими редкими, как оказалось, минутами тишины и спокойствия. Даже потанцевать умудрились под звуки старинного патефона, неожиданно обнаружившегося у моих хозяюшек.

Засиделись допоздна, даже расходиться не хотелось. Но Глафира Митрофановна в один прекрасный момент включила у себя «режим врача», напомнив некоторым, что кое-кто целых три дня без сознания валялся. А здоровье, пусть даже и ведьмаку, но поберечь стоит.

В общем, разогнала всю нашу шайку-лейку, пребывающую навеселе, по кроватям. По разным, естественно, не настолько уж мы и напились. Так, испытали легкое приятное опьянение, отлично снимающее стресс. Коньяк был наивысшего качества, а не какая-нибудь «клоповка», от которой дуреешь, а с утра голова трещит.

Проснулся я с утра бодрый, как огурчик, словно и не пил вовсе. Мои красавицы уже встали, и хлопотали где-то во дворе, по хозяйству, оставив мне на столе сытный завтрак, собранный частично из остатков вчерашней трапезы, а частично из свежих овощей, яиц и молока.

Даже початую бутылку конька выставили, по всей видимости, на опохмел. Но мне подобная поправка здоровья была абсолютно не нужна. Поэтому из жидкости я обошелся большой кружкой парного молока, которую выдул с превеликим удовольствием.

Выйдя во двор после завтрака с отличным настроением, я раскланялся с девушками и ушел в ближайший перелесок, решив, что пора уже начать серьезно заниматься магией. А то уже сколько дней впустую прошло? И первое, с чего я начал свои упражнения, были попытки заполучить в своё пользование те самые «биодроны», о которых я раздумывал уже давно.

В качестве самих летательных аппаратов я решил остановиться на «corvus corone» — вороне обыкновенной, как любила называть это «чудо природы» учительница биологии из моей школы. Дама она была весьма возрастная, и иногда её прибивало на небольшие «спичи» для коллег по работе.

Вот от неё-то я и нахватался — оказывается, что ворона — птичка очень разумная и сильная физически. Ещё сто с лишним лет тому назад вороны не умели объединяться в стаи. Сейчас они весьма поумнели, и ловко действует как в стаях, так и индивидуально. И этот факт мне был весьма на руку.

И самое главное — птичка легко поднимает «в гору», то есть вверх, предметы, которые ей не под силу расколоть мощным клювом, а после сбрасывает их с высоты и ждет результата действий. Средняя ворона весит около трехсот грамм. Поднять в воздух она способна вес примерно вдвое-втрое больше собственного, то есть чуть меньше килограмма.

К примеру, вес гранаты «Ф-1», в просторечии «лимонки», составляет примерно шестьсот грамм, что вполне по силам удержать в лапах среднестатистической птахе, а после сбросить именно туда, куда мне будет нужно.

И если уж тупые куры смогли точно выполнить мои приказы, то с врановыми[1] уж точно должно как по маслу пойти, при минимальных затратах магической энергии — их высокий интеллект в разных задачах, особенно в работе «с инструментами» всяко должен пригодиться…

И чем вам не дрон? А если я заряжу таким Макаром сразу десяток птиц? А сотню? Представляете, как можно развернуться? Жаль только, что солидный вес она не поднимет. Даже с противотанковой РПГ-43 не справиться, поскольку та весит, если я ничего не путаю, больше одного килограмма.

И еще один немаловажный факт я хотел использовать в будущем — эти птицы умеют подражать человеческой речи, и очень часто даже понимают значение многих слов и высказываний. Я собирался сделать из них еще этаких «говорящих гонцов», если мне когда-нибудь придется работать в связке с теми же партизанами.

Только вот одна «незадача» вылезла: больше двух птиц одновременно я подчинить себе не мог — накопленной за время беспамятства магии хватило только на них. Причем, печати подчинения сжирали куда больше сил, чем требовалось на тех же куриц. Похоже, чем умнее и сообразительнее животное, тем больше сил на его подчинение приходится затрачивать. И, если применять подобную волшбу для людей — магии потребуется куда больше! Так что пока все мои планы летели в тартарары.

Ну, по крайней мере, до тех пор, пока я опять не заполню резерв. А для заполнения резерва в усиленном темпе, мне срочно нужно было устроить оккупантам какую-нибудь каверзу. Только для этой каверзы мне опять нужна магия… Какой-то замкнутый круг получается, еханый бабай!

— Развлекаешься, товарищ мой Чума? — Неожиданно раздался за моей спиной голос так похожий на скрип сухого дерева. — Смотрю, оправился ужо…

— Здравствуй, дедко Большак! — Уверенно обернулся я к неожиданному гостю. — Всё-то ты знаешь! Всё-то тебе известно!

Хотя, это надо посмотреть, кто еще здесь гость? Ведь неприметный и улыбчивый старичок, восседающий на удобном пеньке (которого, вот ей-ей не вру, пять минут назад и в помине не было) был настоящим владыкой леса, окружающего Ведьмину балку. Конечно, это был Леший собственной персоной.

— А как же иначе, товарищ мой Чума? — степенно ответствовал щуплый старичок, поглаживая седую бороду ладонью с морщинистой кожей, так похожей на древесную кору. — На то я и хозяин окрестных мест! А рачительный хозяин всегда знает, где и что у него творится, — наставительно произнес он. — А от вашей схватки, что ты с заморским упырём учинил, эфир до сих пор прийти в равновесие не может.

— Сильным, зараза, оказался, — произнёс я, отпуская ворон, подчиненных печати.

— А то мне ли не знать? — Печально улыбнулся в усы леший. — Кабы не твоя помощь в прошлый раз — не уцелеть бы и мне. Как выстоял-то в одиночку против силищи такой? — полюбопытствовал хозяин леса между делом.

— А вот и не один я был, дедко Большак, — довольно произнес я. — Злыдень меня спас…

— Неужто тот самый, за которого ты едва против меня не попёр? — Вновь усмехнулся леший, но теперь уже по-доброму. — Не думал, что эти твари подлые на такое способны… — Удивленно покачал он головой.

— А ты другого в своём лесу стал бы терпеть? — Слегка поддел я старика.

— Прав, не стал бы, — кивнул лесной хозяин, — тотчас же пришиб… Если бы сил на то хватило, — подумав чуть-чуть, добавил он. — Злыдни — они живучие весьма, не так-то просто его к Ящеру[2] в Кощные Палаты определить, если он в полную силу вошел. Твоего-то даже круг волхвов не смог уничтожить, только связать и сумели.

— И вот что, дедко Большак, ты Лихорука больше тварью подлой не зови, — вежливо попросил я лешего. — Не тот он уже, что давеча. Сил, да и жизни своей не пожалел, чтобы меня спасти! Ну, и я за него, стало быть… Братишка он мне теперь, названный… Договорились?

«П-пратиш-шка Ш-шума за Лих-хорука перед леш-шим отф-фет дерш-шит… — послышался шепелявый говорок в моей голове — значит, рядом где-то злыдень мой. Охраняет братишку. — Не с-сап-пудет с-слыдень ш-шес-сти окас-саной…»

— Чудны дела в моём лесу нынче творятся, — прогудел леший, еще больше изумившись. — Да не прячься ты, оглоед одноглазый! Всё одно же знаю, что ты здесь! Давай, появись, раз сам товарищ мой Чума тебя так привечает!

Подле меня тут же соткалась из воздуха горбатая фигура злыдня.

— Иш-шполать теп-пе, дедко Больш-шак! — опасливо косясь на лешего единственным глазом, прошамкал злыдень.

— И тебе не хворать, одноглазый! — вполне себе добродушно произнёс старичок-лесовичок. — Не боись, не забижу! Не каждого первый всадник братом называть будет. А уж чтобы злыдня… Честь это большая — гордись, одноглазый, оказанным доверием!

— Лих-хорук не п-подф-федёт п-пратиш-шку! — подал голос злыдень, раздувшись и выпятив грудь колесом. Ну, насколько горб позволил. — Лих-хорук люп-похо ф-ф х-хлош-шья за п-пратиш-шку п-порф-фёт! — Он даже зубами клацнул, показывая, как будет это делать.

— Ну, вот, видишь, какой у тебя защитник! — расхохотался дребезжащим смехом леший. — Он, пожалуй, даже пострашнее твоего «бледного» брата будет. Не подскажешь, товарищ мой Чума, по чью душу он недавно в мой лес заявлялся? — неожиданно перестав смеяться, спросил лесной владыка. И в его изумрудных глазах я заметил тщательно скрываемые «искорки» страха.

Значит, всадник по имени Смерть мне действительно не привиделся в горячечном бреду, как я необоснованно надеялся. Он приходил, сидел у моей кровати, позвякивал своим жутким инструментом, призывая поскорее себя осознать. Это, якобы, необходимо, чтобы осадить не в меру разошедшегося Войну…

Самое интересное, что я никак не ощущал в себе этого моего «тёзку» — Чуму-Завоевателя, как и не ощущал никаких остатков личности первого владельца моего тела — музыканта Рому Перовского. Нет, мне, конечно, было бы интересно «познакомиться» с такой легендарной фигурой, как первый всадник апокалипсиса, но жертвовать ради этого своей личностью, я был абсолютно не намерен.

— Похоже, что по мою, дедко Большак, — честно ответил я лешему.

— И чего он хотел? — продолжал допытываться старичок, выдохнув с облегчением. Неужели думал, что Смерть за ним явился?

— Наверное, чтобы я закончил маяться дурью, — я пожал плечами, — и побыстрее вспомнил, кто я такой есть.

— А, понятно, — поспешно кивнул Большак, и больше к этому вопросу мы не возвращались. — Я вот чего пришёл-то, ведьмак… — Леший неожиданно замялся, словно сам не знал, с чего начать.

Но я, по его встревоженному и напряженному виду уже понял, что всё остальное было лишь необременительной беседой перед грядущим обстоятельным разговором. Типа, потрепались о здоровье и погодах, а теперь пора и к серьёзным проблемам переходить.

— Тут такое дело, товарищ мой Чума… такое дело…

— Давай уже, не ходи вокруг да около, дедко Большак! — Решил я ускорить события и взял быка… то есть лешего «за рога». — Вижу, что проблемы у тебя какие-то приключились? Если чем помочь могу, ты говори — не стесняйся.

— Беда, товарищ мой Чума! — наконец, откинув все условности, заговорил леший. — два дня назад на самой границе моего леса настоящая прорва смертных и их железных зверей скопилась. Окружили со всех сторон, вороги, хоть лес мой и немал… Но и невелик, всё же… Сердцем чую — не к добру это! Пожгут-попалят мои угодья! Зверья погибнет тьма-тьмущая… А без леса и мне смерть придёт… страшная… неминучая!

— Постой, да с чего ты это взял? Я же сказал, что ко мне Смерть приходил, и к твоим делам он никакого отношения не имеет.

— Хорошо бы так, товарищ мой Чума, но… Поймал я несколько смертных… ну, из тех, что возле леса моего стали тереться… Расспросить хотел: чего они удумали, паразиты?

— Ну-ка, ну-ка? Поведай, старче, поподробнее? — Если уж сам леший на такую откровенную «авантюру» пошёл, значит точно плохи наши дела. И есть у меня стойкое подозрение, что это по мою душу… Не успокоится немецкий упырь, пока русского ведьмака со свету не сживёт!

— Да только жидковаты оказались людишки… — разведя руками, виновато сообщил леший. — Или ребятки-зверятки мои перестарались — один только и выжил, да и тот по-нашему ни в зуб ногой! — расстроенно заявил Большак. — Всё больше под себя гадит, да мычит. Выручай, товарищ мой Чума, — «слёзно» попросил он меня. — Распроси-разузнай, чего эти твари задумали? Вы-то, всадники, любой язык разумеете, не то что мы владыки дремучие… Поможешь, а?

Кстати, да — с языками у меня полый порядок. Может, поэтому в меня всадник и вселился? Или он изначально «там» был… Б-р-р! Голова от таких мыслей кругом идёт. Ну его — потом буду разбираться. А вот лешему помогу — мне информация о вражеских планах тоже не помешает.

На том и порешили, и по рукам ударили. А через мгновение тропинка чудесная в лесу открылась. Которая прямо к «берлоге» лешего и привела. А у лесного хозяина избушка оказалась, что надо — большая и просторная. И ощущение такое, как будто он её натурально вырастил.

Но полностью оценить уровень комфорта лесного владыки мне не удалось — тот сразу потащил меня пленнику, единственному оставшемуся в живых. Фриц, упакованный в черную униформу танкиста, обнаружился в «растительной» клетке в совершенно неприглядном виде. Мало того, что он обделался в самом прямом смысле слова, так еще и «по фазе» основательно двинулся.

Я задал ему несколько вопросов на немецком, типа «имя, фамилия, звание», но ответа на них не получил. Как и сказал мне ранее Большак, пленник только невразумительно мычал и пачкал штаны.

— Бесполезно, — потратив некоторое время на допрос фашиста, покачал я головой, — слишком уж ты его напугал, дедко Большак. Ну, или подручные твои. Ничего мы от него сейчас не добьемся…

— А мош-шно мне попропоф-фать, п-пратиш-шка? — неожиданно поинтересовался злыдень, который не пожелал меня оставить наедине с лешим.

— Да что ты можешь, балаболка? — возмутился лесной хозяин.

— Подожди, дедко Большак, — попросил я лешего не суетиться, — дай пацану шанс. И поверь мне, Лихорук сможет тебя удивить.

— А, делайте что хотите! — Лесной владыка совсем пал духом — терять свой лес, как и помирать, ему совершенно не хотелось.

Это было видно даже невооруженным глазом. Да и кто из нас этого хочет? Только полные идиоты, да окончательно отчаявшиеся люди. Леший к их числу не относился. Жить, как говорится, хорошо! А хорошо жить — еще лучше! Да, вы и сами всё знаете. В общем, леший взмахнул рукой, и зеленая клетка открылась, пропустив к пленнику моего одноглазого братишку. Лихорук подскочил к немцу и положил свою огромную ладонь ему на голову. Фриц мгновенно престал дёргаться и затих, глядя куда-то в пространство затуманенным взглядом.

— С-спраш-шиф-файте… — прошипел злыдень, — долх-хо он так не протянет!

— Name… — Вновь завел я свою немецкую шарманку, и на этот раз она заиграла.

Пленник, обер-ефрейтор Пауль Безлер, действительно оказался танкистом, а конкретно — механиком водителем 4-го танкового полка 13-ой танковой дивизии 3-го такового корпуса 1-ой танковой армии. На вопрос: «за каким хреном они оказались здесь?» ничего путного танкист пояснить не смог.

НУ, разве что, кроме каких-то услышанных слухов и домыслов, что это, дескать, личное распоряжение самого рейхсфюрера Генриха Гиммлера. На вопрос о поставленной руководством задаче, мехвод назвал блокировку лесного массива и, возможно, его полное уничтожение. Одним словом, сжечь, а пепел развеять…

После этих слов ничто уже не могло спасти фрица от гнева лесного хозяина. От ушлепка даже мокрого места не осталось, настолько рассвирепел наш старичок-боровичок. В таком состоянии ему под горячую руку лучше не попадаться. Хорошо еще, что немец успел выложить всё, что знал. Так-то и знал он немного. Для уточнения ситуации нужно было ловить птичку покрупнее.

— Выручай, ведьмак! — едва ли не на коленях умолял меня леший. — Не справиться мне одному с этим супостатом! А ты сможешь, ты ведь — сам Чума!

— Я бы рад, старина, да только сил у меня нет, — виновато развел я руками. — Совсем резерв пуст из-за недавней схватки с упырём. А без магии не сильно-то и повоюешь…

— Погоди! Ты только согласие дай, — продолжал напирать на меня леший, — а насчет того, как силу тебе быстро восстановить, есть у меня одна мыслишка. Только мне пару дней надо…

— Да хоть три! — усмехнулся я. — Если сила восстановится — отобьём у супостата мы твой лесок!

— По рукам? — Протянул мне свою сухую «одревесневшую» ладошку леший.

— По рукам! Только это… ты открой мне секрет своей тропки — хочу к ночи на разведку к фрицам сходить. Поглядеть незаметно: что там, да как? — Пока суть, да дело, нужно тряхнуть лесного владыку на разные добряки. Мне такой, почти мгновенный способ передвижения с одного конца леса в другой совсем не помешает.

— Э-э-э… — Леший помялся, видимо, борясь с чувствами. Но, в конце концов, сдался. — Слушай слово заветное, — произнёс он шёпотом, едва не прилипнув губами к моему уху.

Ту белиберду, что он мне произнес, я с первой попытки даже не воспринял, как слово — просто набор абсолютно несочетаемых друг с другом звуков.

— Попробуй, друг мой Чума, быструю тропинку открыть, — предложил Большак. — Вслух можешь ничего не говорить. Всё уже у тебя в голове. Только место сначала представь, куда попасть хочешь.

И действительно, стоило мне подумать о Гнилой балке и «произнести» слово (а мысленно я его совершенно без запинки воспроизвёл. И как только запомнить умудрился?), как зеленые кусты и деревья разошлись в стороны, открывая проход к родному дому.

Пока я «тренировался», леший уже куда-то свинтил, даже не попрощавшись. Но меня это ни капли не расстроило: за такой царский «подарок» (и пусть я его сам выпросил) я готов был простить ему многое.

— Ну, что, братишка, — я дружески хлопнул Лихорука по горбатому плечу, — домой зайдем, а потом наведаемся в гости к фрицам? Тебе, небось, давно «горяченького» отведать хочется?

— Еш-ше как х-хош-шетс-ся! — Распахнув зубастую пасть, истекающую слюной, поспешно кивнул злыдень, сразу смекнув, о чём это я. — А праф-фда мош-шно? — Преданно заглянул он мне в глаза.

— Можно, дружище, еще как можно…

[1] Вра́новые, или во́роновые (лат. Corvidae), — широко распространённое семейство птиц отряда воробьинообразных, включающее такие виды, как чёрная и серая воро́ны, ворон (это не муж вороны, а большая черная птица совсем другого вида), сорока, галка, сойка и некоторые виды попугаев.

[2] Бог Ящер (Юша, Яша, Йеша, Яже, Язе, Юша-змей, Jasse) — один из богов древних славян-язычников, который заведует подземным и подводным миром. Сам вид бога Ящера представлялся славянам по-разному — огромный змей, дракон, ящер о двух головах, крокодил. Именно он в виде драконов и змей изображен на многих предметах быта, архитектурных элементах, элементах одежды, амулетах. Несмотря на распространенность Ящера в прикладном искусстве, вышивке, резьбе по дереву, украшениях, амулетах и так далее, сведений о боге Ящере сохранилось крайне мало, и поэтому его роль в верованиях приходиться читать по тем древнейшим артефактам, что достались нам от предков, и по скудным записям, которые всё же зафиксировали существование божества, заведующего нижним миром.

Эпилог

СССР

Москва

Ставка Главковерха

Ночь уже давно накрыла своим черным крылом притихшие улицы Москвы, охладила растопленный от жары асфальт и принесла долгожданную прохладу в дома и квартиры москвичей. Август сорок второго года выдался жарким, как никогда. И не только погодой, но и сложной ситуацией на фронтах. Серьёзные силы вермахта форсировали Дон и вышли к Волге в районе Сталинграда, одновременно захватив Майкопский нефтяной район.

Август стал временем тяжелейшего кризиса для Советского Союза — враг на юге страны стремительно продвигался вглубь, и в какой-то момент многим показалось, что отлаженной германской военной машине, так же, как и в сорок первом году, нечего противопоставить. Любые попытки хоть как-то затормозить эту лавину, сносящую все на своем пути, приводили к тому, что вермахт наносил Красной армии одно поражение за другим, продвигаясь сразу в двух расходящихся направлениях.

Боевые действия на Северном Кавказе развивались драматически для советских войск, которые стремительно отступали под натиском соединений группы армий «А». Локомотивом летнего наступления 1942-го года выступила 17-я германская полевая армия, поддержанная 1-й германской танковой армией. Об этот «железный кулак» и разбивались контратаки советских частей.

Немцам сравнительно легко удалось преодолеть реку Кубань, захватить города Ставрополь, Армавир, Майкоп, а затем и Краснодар. Майкопские нефтескважины в спешном порядке пришлось уничтожить. Кровопролитные бои за Новороссийск не утихали ни днем, ни ночью. Город обороняли не только стрелковые части 47-й армии, но и моряки Черноморского флота и Азовской военной флотилии.

В конце августа пал Моздок, и противник стал угрожать Грозному. В конце месяца немцы захватили Анапу и части советской морской пехоты, оборонявшие Таманский полуостров, оказались в окружении, из которого им пришлось прорываться с помощью кораблей Азовской военной флотилии.

В целом, первый раунд битвы за Кавказ остался за Третьим рейхом, который вплотную приблизился к запасам стратегического сырья СССР в виде грозненской и бакинской нефти, а также месторождениям вольфрамо-молибденовых руд, необходимых в производстве танковой брони. С военно-политической точки зрения захват Кавказа мог подтолкнуть Турцию к вступлению в войну на стороне Германии.

Не лучше обстояли дела на Сталинградском направлении, где буквально на днях авиация люфтваффе нанесла по городу массированный авиаудар, в ходе которого погибло более сорока тысяч человек, в основном местных жителей. Чуть позже немецкие танковые части прорвались к Волге, близ северной окраины Сталинграда. Телефонно-телеграфная связь армии с Москвой прервалась, и доклад Сталину о прорыве врага удалось передать только по радио.

Захват такого крупного индустриального населенного пункта на берегу Волги позволял Германии перерезать жизненно важные для СССР водные и сухопутные пути, создав серьезные трудности со снабжением для Красной Армии. Кроме того, падение города, носящего имя Сталина, помогало нацистам нанести сильный идеологический и пропагандистский удар по противнику.

Иосиф Виссарионович открыл глаза и, опустив босые ноги на пол, уселся на диване. Заснуть, хотя бы на несколько часов, ему никак не удавалось. Он вот уже несколько дней не уезжал домой, ночуя прямо здесь, на жестком кожаном диване в личном кабинете ставки. Мало остального, так еще и жара изматывала.

Сталин взглянул на часы — почти четыре утра, а улегся он около трёх. Просто так валяться, гоняя в голове мрачные мысли, было тошно. Обувшись, вождь подошел к распахнутому окну и вдохнул полной грудью слегка охладившийся за ночь воздух. Прострел под лопаткой, отдавшийся острой болью в левую руку, не дал ему в полной мере прочувствовать эту прохладу.

«Скоро уже рассветёт, — подумал Иосиф Виссарионович, — а уснуть сегодня похоже не получится. Попросить у Виноградова[1] еще снотворного? — размышлял он. — Но, опять же, Владимир Никитич будет ему выговаривать, что свою безопасную дозу лекарств он уже давно съел. Ладно, обойдусь пока без снотворного, — решил Сталин. — Но надо бы взбодриться, и выгнать эту хмарь из головы. Интересно, а Поскрёбышев[2] ещё не ушел?»

Хотя, задаваясь таким вопросом, Иосиф Виссарионович откровенно лукавил. Кто-кто, а он прекрасно знал, что работал его личный секретарь, практически так же интенсивно, как и он сам — сутками! Уезжал с работы глубокой ночью, никак не раньше четырёх-пяти часов утра, и возвращался обратно не позднее десяти.

И вообще, с секретарем Сталину весьма повезло — в окружении вождя, и те, кто знал Поскрёбышева лично, говорили — он ходячая энциклопедия. Александр Николаевич мог дать ответ, практически не задумываясь, на любой вопрос, который ему задавали.

У Поскрёбышева была просто феноменальная память. Он помнил все телефоны наизусть и никогда их не записывал. Мало того, через него проходила, и им же отфильтровывалась практически вся информация, предназначенная для передачи верховному главнокомандующему. И выдержки из обширных докладов он мог цитировать по памяти, лишь единожды с ними ознакомившись.

Иосиф Виссарионович подошел к двери, открыл её и выглянул в приёмную. Он ожидаемо увидел секретаря, работающего в темноте при свете настольной лампы за своим столом.

— Алэксандр Николаевич, ты ещё нэ ушёл? — В слегка охрипшем голосе вождя слышался явный «горский» акцент. В моменты сильного волнения, при плохом настроении или самочувствии он прорезался больше всего.

— Иосиф Виссарионович, — Поскрёбышев оторвал голову от бумаг и взглянул на помятое и осунувшееся лицо вождя, — вы опять так и не отдохнули? Нельзя же так! Владимир Никитич опять будет ругаться, — напомнил Сталину о его лечащем враче секретарь.

— Нэ спится… — Вяло отмахнулся вождь. — И снотворного ужэ пэрэбор…

— Тогда чаю, Иосиф Виссарионович? — поинтересовался Александр Николаевич, поднимаясь из-за стола.

— Пожалуй. — Кивнул Сталин. — Взбодрится нэ помешает. И сэбэ налей, Алэксандр Николаевич — вместэ попьём.

Через несколько минут Поскрёбышев занес в кабинет вождя два исходящих паром стакана в массивных серебряных подстаканниках. Кабинет мгновенно наполнился ароматом свежезаваренного чая с добавлением листьев монарды. Именно их мягкий и сладковатый вкус, так похожий на бергамот и мяту, предпочитал вождь. И Поскрёбышеву было об этом прекрасно известно.

— Как у нас дэла? — поинтересовался Иосиф Виссарионович, с удовольствием отхлебнув ароматного напитка. Он прекрасно знал, что к этому моменту его секретарь уже наверняка просмотрел все значимые новейшие сводки с фронтов, и обладал необходимой информацией.

— Пока все по-прежнему, товарищ Сталин, — ответил Поскрёбышев. — Никаких существенных событий не произошло, разве что за исключением одной странности…

— Что ещё за странности, Алэксандр Николаевич? — Усы главковерха слегка встопорщились, кода он приподнял верхнюю губу, обнажив желтые, прокуренные, но крепкие зубы. В это мгновение он напомнил Поскрёбышеву старого, но еще очень и очень опасного тигра, которого они с младшей дочерью видели в московском зоопарке. — Нэ люблю странностей… Особэнно в такое тяжелое врэмя… Давай, выкладывай уже, — недовольно дернув щекой, произнес вождь, глотнув еще чаю для успокоения нервов. Ничего хорошего он уже не ждал.

— Сегодня я разбирал два доклада, товарищ Сталин, — спокойно произнес Поскрёбышев, не дернув не единым мускулом лица, — поступивших на ваше имя из двух разных источников. Первый пришел из 4-го управления НКВД[3]…

— От Судоплатова[4], значит, — кивнул Иосиф Виссарионович, достав из ящика стола курительную трубку и пачку «Герцеговины флор».

— Так точно, товарищ Сталин, — подтвердил секретарь, — от Павла Анатольевича. — Помните тот злополучный железнодорожный узел в Тарасовке, через который немцы гнали основные силы на кавказское направление?

— Конэчно помню, — сверкнув желтыми тигриными глазами, рыкнул товарищ Сталин. — И который всё никак нэ удавалось хоть нэмного разрушить…

Но Поскрёбышев и ухом не повёл — ему и не такое в своей жизни приходилось слушать.

— Он уничтожен, товарищ Сталин, — спокойно продолжил Александр Николаевич свой доклад, так и не притронувшись к собственному стакану с чаем. — Уничтожен вместе со всем гарнизоном, численностью не менее двух рот. А от железнодорожных путей и моста через реку партизаны «товарища Сурового», дислоцирующиеся в окрестных лесах, вообще не оставили и камня на камне. Восстановить этот важный узел за короткое время противнику не удасться…

— Э-э-э! Генацвале! Алэксандр Николаевич! Чего жэ ты молчал? Это жэ отличная новость… Постой… А какие странности в этой прэкрасной новости? — неожиданно вспомнил вождь.

— А странности такие, Иосиф Виссарионович: согласно информации, переданной из партизанского отряда, весь охранный гарнизон немцев был уничтожен буквально одним человеком.

— Как это, одним человеком? — не понял Сталин. Он даже трубку перестал набивать, настолько его поразила эта необычная новость.

— И это еще не самое странное, товарищ Сталин, — с железным спокойствием продолжил Поскрёбышев, — этот человек представился в отряде разведчиком-диверсантом, якобы, отправленным ставкой главковерха в тыл врага с целью испытания «особо секретного оружия». С помощью этого оружия он, собственно, и уничтожил весь немецкий гарнизон за весьма короткое время.

— Что ещё за сэкрэтное оружие⁈ — в возбуждении воскликнул вождь. — И почэму я об этом ничэго нэ знаю, Алэксандр Николаевич⁈ И что ещё за нэизвэстный дивэрсант? — Кавказский акцент в моменты наивысшего волнения вождя, проявлял себя в наибольшей мере.

— Этот человек — «товарищ Чума»…

— Какая ещё Чума? — нахмурился вождь, перебивая секретаря. — Нэ знаю я никакую Чуму!

— Именно так он себя назвал в партизанском отряде, — пояснил Поскрёбышев. — Это якобы его «оперативный псевдоним» в Ставке. Согласно же докладной записке Судоплатова, таким оперативным псевдонимом не обладает ни один из агентов 4-го управления…

— Тогда, черт побэри, кто о нём хоть что-нибудь знает? — немного «вскипел» Иосиф Виссарионович. — Можэт быть, это агэнты Фитина[5]? — Сталин, наконец, набил трубку, и нервно её раскурил. По кабинету поплыл ароматный запах качественного табака. Сделав несколько глубоких затяжек, Иосиф Виссарионович немного успокоился. — Хотя, это жэ «вотчина» имэнно Судоплатова… Нэ так ли, Алэксандр Дмитриевич?

— Всё верно товарищ Сталин, — согласился Поскрёбышев, успевший отхлебнуть глоток слегка подостывшего чая, — 1-е управление НКВД[6] не занимается планированием подобных операций. Вот теперь мы подошли и ко второму источнику, полученному уже из ведомства Павла Михайловича.

— Ну-ка, ну-ка, это уже становится вэсма интэресно… — произнес Иосиф Виссарионович, откидываясь на спинку кресла.

— По сообщению глубоко залегендированного агента, в самых верхах рейха — в окружении рейхсфюрера Гиммлера, наблюдается какое-то странное «оживление», — сообщил Поскрёбышев. — Согласно информации нашего агента, дело связано с ким-то новым и особо секретным проектом — «Meister der Flüche». Но кроме названия нашему разведчику ничего узнать больше не удалось.

— Что значит эта «флюча»? — поинтересовался Сталин, вновь глубоко заятгиваясь.

— В переводе это звучит, как «мастер проклятий», — сообщил Поскрёбышев.

— Да они там совсэм в своём Третьем рэйхе на мистике двинулись! — попыхивая трубкой, едко, но метко, заметил товарищ Сталин. — Особенно Гиммлер. Пуст играюца, рэбятишки — нам лэгче будэт с ними справица.

— Но и это еще не всё, товарищ Сталин, — продолжил доклад Александр Николаевич, — именно с этим проектом наш агент связывает личный приказ рейхсфюрера о снятии с кавказского направления и переводе в озвученную выше Тарасовку ряда частей первой танковой армии вермахта, а именно: пятую моторизованную дивизию СС «Викинг» — в полном составе, и бо̀льшую часть 13-ой танковой дивизии, находящейся в составе 3-го танкового корпуса.

— Ого! — покачал головой Иосиф Виссарионович. — Не многовато для одного человечка?

— Возможно, как сообщил резидент нашей разведки, — вставил еще «пять» копеек Поскрёбышев, — Гиммлер не ограничится даже этим.

— Кто жэ ты такой, товарищ Чума? — задумчиво попыхивая трубкой, произнес вождь. — Что за «звэрь», если тэбя собрались травить такими силами?

— Согласно шифровке из партизанского отряда, использование неизвестного ранее «биологического» оружия, произвело на бойцов товарища Сурового неизгладимое впечатление.

— Похожэ, что на Гиммлэра тоже… Вот что, Алэксандр Николаевич, срочно вызови ко мне Фитина и Судоплатова! Надо разобраца с этим «товарищем Чумой»!

Однако, ни одновременное присутствие в кабинете Верховного главнокомандующего обеих руководителей отделов разведки, ни вызванного срочно народного комиссара внутренних дел товарища Берии, не пролило дополнительного света на существующую проблему — пресловутого товарища Чумы не существовало.

Нет, «в природе» он, как бы, и существовал — это подтверждали шифровки партизан и глубоко законспирированных агентов в верхушке рейха, а вот по документам — его не было вовсе.

— В общэм так, товарищи, — не добившись никакого вразумительного ответа, подвёл итог Иосиф Виссарионович, — необходимо срочно добыть рэальную информацию! А еще лучше — разыскать этого «товарища Чуму». — Какие будут прэдложения?

— Предлагаю забросить в район Тарасовки разведгруппу… — первым предложил Лаврентий Павлович. — Товарищ Судоплатов, найдется у вас такая?

— Так точно, найдется, товарищ народный комиссар государственной безопасности! — отрапортовал начальник 4-го управления. — Однако, из-за большого скопления сил противника на этом направлении, большая группа с большой долей вероятности потерпит неудачу. Предположительное место расположения этого… «товарища Чумы» находится под плотным… даже очень и очень плотным контролем немцев! Я даже не припомню, чтобы настолько плотно гитлеровцы всё обложили — мышь не проскочит!

— Есть какие-то идэи, товарищ Судоплатов? — поинтересовался вождь.

— Так точно, товарищ Верховный главнокомандующий! Идея, конечно, немного безумная… Но именно поэтому и может сработать.

— Слюшаю вас внимательно, товарищ Судоплатов, — заинтересованно произнес Иосиф Виссарионович.

— Предлагаю забросить в интересующий нас район не группу, а одного человека. И не к партизанам, а к немцам, под видом офицера, переведенного на фронт из Берлина за какой-нибудь проступок…

— И где ты такого подготовленного агента найдешь, Пал Анатольич? — неожиданно подал голос Фитин. — Насколько мне известно, спецов такого класса у тебя не осталось. И, уж прости, подготовить за такой короткий срок…

— Лейтенант госбезопасности Чумаков! — неожиданно резко произнес Судоплатов. — Он точно справится!

— Нет! — неожиданно забывшись, где находится, резко возразил Фитин. — Только не он… — резко прикусил язык начальник 1-го управления, но было поздно.

— А в чём, собствэнно проблема с этим Чумаковым, товарищ Фитин? — тут же поинтересовался Иосиф Виссарионович. — Нэ поясните товарищам?

— Лейтенант госбезопасности Чумаков груб, дерзок и невоздержан на язык…

— Конфликт на личной почве у товарища Фитина с товарищем Чумаковым случился, — резанул правду-матку Судоплатов. — И чтобы его не развивать, капитан попросился во фронтовую разведку, а вполне бы мог быть работать в тылу врага…

Сталин поднял тяжелый взгляд на Фитина, от которого тот съёжился.

— С вами, товарищ Фитин, мы позже разбэрёмся…Павэл Анатольевич, а ты увэрен, что этот Чумаков справится?

— Так точно, товарищ Сталин! — твёрдо стоял на своём Судоплатов. — Я преподавал у него в Школе особого назначения НКВД[7], где он показывал поразительные результаты! В январе была уже «слегендирована» биография немецкого офицера… Можно, кстати, её и использовать, немного поправив… Той же зимой он был переведён в лагерь для немецких военнопленных в Красногорске, где осваивал на практике порядки, быт и нравы армии Германии… Его немецкий идеален! Никто из немцев так и не сумел заподозрить, что он русский агент-разведчик! Я считаю, что преступно разбрасываться такими специалистами…

— Успокойтэсь, Павэл Анатольевич! — остановил разгорячившегося Судоплатова Иосиф Виссарионович. — Вы ручаетесь за то, что лейтенант госбэзопасности Чумаков справица с этим сложным заданием?

— Так точно, товарищ Сталин!

— Тогда, надэюсь, товарищ Судоплатов, — вождь усмехнулся в прокуренные усы, — вы помните о главном нашэм принципе: нэ сдэлал — отвэчай?

— Помню, товарищ Сталин! — четко отрапортовал начальник 4-го отделения НКВД. — При провале миссии, отвечу по всей строгости закона.

Тогда вам и карты в руки, товарищ Судоплатов — действуйте так, как сочтётэ нужным! — распорядился вождь. — Отчитываться по итогам операции «товарищ Чума» будете лично мнэ…

КОНЕЦ ВТОРОЙ КНИГИ продолжение уже выкладывается: https://author.today/reader/387933

Друзья! Огромное вам спасибо! Ваша поддержка помогает мне работать с удвоенной энергией! Каждый автор мечтает о таких читателях, а у меня они есть!

Всех вам Благ и приятного чтения!

[1] Владимир Никитич Виноградов — советский терапевт, кардиолог. Академик АМН СССР (1944), заслуженный деятель науки РСФСР (1940), Герой Социалистического Труда (1957). Лечащий врач Иосифа Сталина.

[2] Александр Николаевич Поскрёбышев- государственный, политический и партийный деятель СССР. Личный помощник Иосифа Сталина (более 20 лет).

[3] В задачи 4-го управления НКВД наряду с организацией партизанского движения на временно оккупированной территории Советского Союза, входило ведение разведки о военных планах гитлеровского командования на советско-германском фронте и ведение диверсионной работы. Это управление возглавлял генерал-лейтенант П. А. Судоплатов.

[4] Павел Анатольевич Судоплатов — видный сотрудник советских спецслужб, разведчик, диверсант, сотрудник ОГПУ, а позже НКВД — НКГБ; перед арестом в 1953 году — генерал-лейтенант МВД СССР.

[5] Павел Михайлович Фитин советский государственный деятель, руководитель внешней разведки СССР (ИНО ГУГБ НКВД-НКГБ, 1-е управление НКВД- КГБ СССР) (1939—1946). В годы Великой Отечественной войны внешнюю разведку органов госбезопасности бессменно возглавлял П. М. Фитин, которому впоследствии было присвоено звание генерал-лейтенанта (1945).

[6] 1-е управление НКВД занималось ведением разведки на территории иностранных государств.

[7] Школа особого назначения НКВД — учебное заведение спецслужб СССР, созданное 3 октября 1938 года. В 1943 году была переименована в Разведывательную школу 1-го Управления Народного комиссариата государственной безопасности СССР. В настоящее время — Академия внешней разведки.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Товарищ "Чума"#2

Content

Товарищ «Чума»#2

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Эпилог

Nota bene