Кобурн Майк

Солдат номер пять [ЛП]

Майк Кобурн Солдат номер пять

Настоящая правда о миссии патруля «Браво Два Ноль»

Эта книга посвящается памяти Винса, Боба и Стива, и моей всегда любимой жене Сью, ради которой стоило возвращаться домой.

SOLDIER FIVE

The real truth about Bravo Two Zero mission

By

MIKE COBURN

ПРЕДИСЛОВИЕ

Это не только история Майка, но и моя. Я сам не смог бы рассказать о событиях более правдиво и объективно. Майк передает чувства разочарования, предательства и неуверенности в себе, которые мы испытали во время злополучного выхода под кодовым названием «Браво два ноль». Хотя нас считали погибшими, мы, вопреки всему, добрались домой, не без потерь, но имея возможность рассказать эту историю. И это была та история, которую нужно было поведать друг другу, Полку и, не в последнюю очередь, семьям погибших.

Когда подробности этой операции вырвались из рамок положенного полкового форума и стали достоянием общественности, многие из нас были шокированы. Однако прошло уже более десяти лет, а вопросы, связанные с гибелью патруля, до сих пор не решены. Для тех из нас, кто до недавнего времени продолжал служить в САС и, следовательно, был связан кодексом

Теперь я могу поддержать этот достоверный рассказ о событиях так, как они происходили. Несмотря на жесткость и бескомпромиссность, в ней присутствует разумный анализ событий по мере их развития. Майк не уклонился от описания некоторых неприятных инцидентов, но и не наделил участвовавших в них людей качествами, которыми они не обладали. Иное противоречило бы всему, за что выступает Специальная Авиадесантная Служба. В этом он придерживается идеалов Дэвида Стирлинга, в частности профессиональной честности и смирения. Майк — человек из САС, который стоит выше и не боится правды, и его захватывающий рассказ является впечатляющим отражением самого автора. Прежде всего, это достойная дань уважения «единственным настоящим героям “Браво два ноль”», нашим товарищам, которые успели сделать всего, пока не истекло их время, нашим друзьям, которых мы никогда не забудем: Бобу, Винсу и Легзу.

Мэл

ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА

Книга «Солдат номер пять» родилась скорее из разочарований: многих лет разочарований от того, что нас заставляли молчать и не давать комментариев; от того, что мы не могли ответить на обвинения или искажения фактов, касающихся патруля «Браво Два Ноль», событий и персоналий, с ним связанных; многих лет отсутствия права голоса.

После войны в Персидском заливе 1991 года секретность, окружавшая операции САС в Ираке, неуклонно снижалась. Перечислять все эти события нет необходимости, но достаточно сказать, что для тех, кто остался в полку САС и хранил молчание, это был очень тревожный период. В частности, в связи с операцией «Браво Два Ноль» разоблачения становились все более и боле возмутительными, кульминацией которых стали книга и фильм «Тот, кто ушел», в которых один из погибших патрульных, сержант Винс Филлипс, был выставлен в несправедливом и недостойном виде. В ходе открытого судебного заседания бывший командир 22-го полка САС назвал очернение сержанта Филлипса «самым отвратительным поступком», что отражало мнение большинства военнослужащих САС в то время, и это мнение было признано Высоким судом[1] несколько лет спустя.

В 1996 году трое оставшихся в живых военнослужащих патруля, не опубликовавших свою версию произошедших событий (Мэл, Динжер и я), сочли, что политика «отсутствия комментариев» от САС и Министерства обороны в отношении «Браво Два Ноль» достигла той точки, когда она фактически вредит репутации как Полка, так и самого патруля, и впоследствии потребовали от полка официально ответить на неправду и искажения фактов, которые сейчас циркулируют в обществе. Хотя нынешний командир 22-го полка САС согласился с тем, что необходимо сделать что-то более существенное, отказ Министерства обороны поддержать такие действия исключил возможность каких-либо комментариев. Сам Полк в целом, и три все еще продолжавших службу военнослужащих патруля в частности были крайне разочарованы отказом министерства; однако Мэлу, Динжеру и мне было разрешено написать личные письма семье Филлипсов, выражая нашу поддержку им и памяти Винса. Несколько лет спустя этот инцидент, а также несколько других, стали частью «медленно разгорающегося фитиля», который в конце концов и побудил написать в 1998 году книгу «Солдат номер пять».

О том, что сейчас стало печально известной историей, было написано несколько рассказов, поэтому, прежде чем начать, я хотел бы сказать следующее: в книге «Солдат номер пять» предпринята попытка дать реалистичный взгляд на события, которые привели к гибели трех и пленению четырех бойцов патруля «Браво Два Ноль». В ходе написания книги некоторые события и личности были изменены, чтобы сохранить их безопасность.

Однако, к сожалению, и немного неожиданно, в процессе написания этой истории я снова оказался на волоске от гибели. Когда я взялся за перо, я думал, что дни моих главных сражений давно прошли, но, увы, события доказали, что я ошибался. Хотя я понимал, что, отправляя свою рукопись в Министерство обороны Великобритании, я вызову определенную реакцию, на самом деле она оказалась совсем не такой, как можно было бы предположить при обычных обстоятельствах. Здравый смысл подсказывал, что министерство захочет вступить в практический диалог и переговоры, которые, надеюсь, приведут к разумному заключению, приемлемому для обеих сторон. Реальность не могла быть дальше от этого: последовали драконовские угрозы, запугивание и непреодолимая враждебность, которая не ослабевала в течение четырех с половиной лет последовавших за этим судебных разбирательств.

И в течение этих лет о патруле «Браво Два Ноль» появлялось все больше и больше откровений (о которых говорилось на открытых судебных слушаниях или в более поздних публикациях), а также комментарии экспертов: чаще всего это были комментарии людей, которые никогда не были там, но все же считали, что у них есть обоснованное мнение, которое они могут предложить. Сидеть молча, с кляпом во рту, пока все это происходило, порой было по меньшей мере утомительно.

Однако, несмотря на все усилия юридической армии Министерства обороны, суды наконец-то дали мне возможность высказаться. По иронии судьбы, дальнейшее распространение информации другими людьми дало возможность несколько расширить историю «Браво Два Ноль», насколько это позволяют новые откровения, и тем самым более полно и точно зафиксировать события, связанные с той злополучной операцией.

Вспоминая события, определившие мою жизнь, и в частности время службы в Специальной Авиадесантной Службе, мне часто бывает трудно связать их с собой. Чаще всего в том, что я делал, или в том, как я выполнял свою работу, не было ничего особенного — это была просто часть работы, продолжение моего обучения. Теперь, когда я стал гражданским лицом, мои приоритеты изменились, и, возможно, именно поэтому я счел возможным рассказать о своем участии.

На самом деле сесть за написание отчета о собственной жизни не так-то просто: осознание того, что твои действия, эмоции и взгляды будут публично оцениваться, чрезвычайно пугает. Но можно также сказать, что для меня это было частью процесса исцеления, поскольку, безусловно, написание этого рассказа стало катарсисом, открывшим давно подавленные воспоминания, как хорошие, так и плохие. Временами эмоционально это очень изматывало.

Однако в процессе написания книги «Солдат номер пять» и последующей борьбы за ее публикацию мне посчастливилось получить поддержку от многих близких друзей и родственников, как старых, так и новых, от Окленда до Херефорда, и если бы не они, я, без сомнения, давно бросил бы это дело.

Наконец, можно сказать, что это история о мужестве перед лицом невзгод, несчастий и обстоятельств, ведь в конечном итоге все эти факторы сговорились, чтобы лишить три семьи мужей, отцов и сыновей. Винс Филлипс, Боб Консильо и Стив Лейн — герои, которые не вернулись; ушли, но не забыты.

БЛАГОДАРНОСТИ

В написании книги «Солдат номер пять», а также в борьбе за ее публикацию мне оказали помощь многие люди. Большое спасибо моему хорошему другу и товарищу по оружию Мэлу. Без твоей поддержки, вклада и участия как в написании книги, так и в судебном процессе, этот проект не был бы реализован.

Я также в долгу перед Уорреном Темплтоном, нашим рыцарем в сияющих доспехах. Без его адвокатских навыков, дальновидности, силы и терпения, в сочетании с нашей страстной верой в моральную справедливость этой книги, я сомневаюсь, что мы когда-нибудь выиграли бы суд, не говоря уже о том, что книга была бы опубликована. Благодаря его неослабевающему энтузиазму, который Барбара умело поддерживала дома, то, что когда-то казалось отдаленной возможностью, наконец стало реальностью.

В это дело значительный вклад внесли Пол Ришворт, Рейнор Эшер, Рик Бигвуд, Джули Макстон, Питер Твист и Грант Иллингворт, а также многие другие друзья и коллеги Уоррена. Всем вам — моя бесконечная благодарность.

Динжеру, чья молчаливая поддержка была известна, но никогда не могла быть признана, и Кену, чья поддержка и свидетельство проявились тогда, когда это было особенно необходимо: «Ура, ребята».

Я также в долгу перед советом по юридической помощи Новой Зеландии, который проверил все вопросы и пришел к выводу, что это борьба, которую стóит финансировать.

Моя благодарность всем неупомянутым друзьям, которые помогали просто снять стресс и напряжение последних лет. Ваша беспристрастная дружба помогла сделать повседневную жизнь настолько нормальной, насколько это было возможно в сложившихся обстоятельствах.

И последнее, но не менее важное, что я хочу сказать, — это поблагодарить мою жену Сью, которой за последние несколько лет пришлось вынести больше, чем, я уверен, она могла себе представить, когда мы обменивались клятвами в церкви. На протяжении всех поворотов судьбы ее поддержка и ободрение помогали нам всем оставаться на высоте.

Не критика важна, не тот, кто указывает на то, как спотыкается сильный, или где свершивший достойный поступок мог бы совершить его лучше. Заслуга принадлежит тому, кто действительно находится на арене,… кто доблестно борется,… кто… в худшем случае, если и терпит неудачу, то, по крайней мере, терпит неудачу, будучи очень смелым, так что его место никогда не будет среди тех холодных и робких душ, которые не знают ни победы, ни поражения.

ТЕОДОР РУЗВЕЛЬТ

ПРОЛОГ

Великобритания, март 1991 года

Я смотрел в мутный от дождя иллюминатор вертолета «Аугуста-109», летевшего в сторону Херефорда над бесконечными милями затопленных пастбищ, напоминавших о том, что зима выдалась одной из самых влажных за всю историю наблюдений. Мой мозг фиксировал перемещение вертолета, но тот факт, что я действительно вернулся в Великобританию, еще осознавался не до конца. В тесном пространстве летательного аппарата я легко вспомнил другое путешествие на вертолете, которое казалось таким давним, но на самом деле произошло всего восемь недель назад. Ожесточенность и темп войны в Персидском заливе вместили в несколько коротких месяцев конфликт, который мог бы продолжаться годами. Однако наследие этого конфликта невозможно стереть за столь короткий срок.

Я бросил быстрый взгляд через правое плечо на Мэла, который, казалось, тоже был погружен в свои мысли. Учитывая то, что нам пришлось пережить, можно было ожидать, что безостановочное веселье и мальчишеский энтузиазм будут в порядке вещей. В конце концов, мы выжили и добрались до дома; мы просто победили время. Однако казалось, что все ушли в защитный кокон молчания. Если мы не говорим об этом, то, возможно, этого и не было. Может быть, это чувство вины выжившего?

Двадцатиминутный перелет с авиабазы Лайнэм, казалось, занял всего несколько секунд. В голове мелькало столько мыслей, что ход времени не замечался. Неожиданное изменение шага двигателя и крен вертолета вернули меня в настоящее. Внезапно я увидел город, залитый дождем, и различил впечатляющие очертания знаменитого Херефордского собора — ориентир и знак приветствия для всех, кто знает этот сонный городок.

Когда высокая вышка связи, возвышающаяся над лагерем, с горящими красными сигнальными фонарями, направила летчиков на крайний заход, мы снизили скорость, и прежде, чем сесть на площадку у Стирлинг Лэйнз, «Августа-109» занял нужное положение; его сестринский «борт» с Динжером и Энди на борту приземлился мгновением позже.

С одной из сторон собрался небольшой приветственный комитет, терпеливо ожидавший, пока остановятся лопасти. Среди них я разглядел неулыбчивое лицо адъютанта — высокий, коренастый йоркширец, несмотря на слои камуфлированной непродуваемой куртки, защищавшей его от непогоды, был вполне узнаваем.

Мы начали выходить из кабины, Мэл помогал мне, пока я пытался выбраться, пытаясь зацепиться за скользкий асфальт. Я еще не привык к роскоши свободы, не говоря уже о неловкости попыток маневрировать на костылях с загипсованной ногой. Адъютант приблизился и пожал каждому из нас по очереди руку; его стоическое выражение лица не менялось, пока он переходил от одного человека к другому. Остановившись, он на мгновение оглядел всех нас: четыре исхудалые, бледные фигуры, едва напоминавшие тех, кто покинул Херефорд два месяца назад.

— С возвращением, ребята, — единственное, что вырвалось из его уст, после чего он крутанулся на каблуках и велел нам следовать за ним в штаб, где нас ждал командир 22-го полка Специальной Авиадесантной Службы.

ЧАСТЬ I

НАВСТРЕЧУ БОЯМ

ГЛАВА 1

Передовая оперативная база, Саудовская Аравия, 22 января 1991 г

Когда мы с Динжером выгрузили с хвостовой рампы камуфлированного «Чинука» свои последние грузы, я вздохнул с облегчением. Хотя отбор я прошел совсем недавно, мы с Динжером[2] уже пересекались, когда я служил в новозеландской САС. За год до этого его эскадрон прибыл на двухмесячные учения в Новую Зеландию, и в перерывах между службой, прыжками с парашютом и употреблением горячительных напитков мы очень хорошо поладили. Обладатель безукоризненных личных и профессиональных качеств — высокий, подвижный и обманчиво сильный, этот бывший парашютист был ветераном Фолклендской войны и абсолютно заядлым, вплоть до самоубийства, регбистом в придачу. Игре он отдавался целиком, без остатка, выставляя свое тело перед всем, что двигалось. Если бы не постоянно тлеющая во рту самокрутка, то можно было бы даже разобрать, что он говорит.

— Так, ты, бесполезный болван Киви,[3] давай убираться отсюда, пока кто-нибудь еще не решил подарить нам лишние 50 фунтов снаряжения! — ругался он, одновременно глубоко затягиваясь сигаретой. Я не обращал внимания на его уничижительный тон — мы все так разговариваем друг с другом; на самом деле, если бы он был вежлив, я бы забеспокоился.

Я на мгновение отошел от вертолета и осмотрел количество снаряжения, которое нам предстояло нести. Наши личные «бергены»[4] весили, должно быть, около 150 фунтов,[5] а кроме того, было и другое специализированное снаряжение, дополнительные пайки и вода — все, что необходимо для проведения разведки наблюдением на НП (наблюдательном пункте) далеко в тылу противника. Это, безусловно, выглядело устрашающим грузом.

Мой взгляд обратился к остальным парням, расположившимся по одну сторону от взлетно-посадочной полосы. Энди, назначенный командиром патруля, разговаривал с борттехником. Я уже встречался с Энди в Новой Зеландии, и он показался мне вполне нормальным парнем. Он был насквозь кокни, с соответствующим акцентом и манерами. Если нужно было что-то сказать, независимо от темы, можно было быть уверенным, что у Энди есть свое мнение на этот счет.[6]

Следующим был Винс, заместитель командира патруля. Вообще-то он был старше Энди, но это была операция эскадрона «B», а мы с Винсом были прикомандированы из эскадрона «A». Винс был крепким старым орешком, служившим в Полку уже много лет. Специалист по альпинизму и подводному плаванию, он имел за плечами большой опыт работы в САС, а также обладал весьма переменчивым нравом.[7]

Австралийцы Мэл и Боб стояли вместе и посмеивались над тем, как один из наших летчиков проводит предполетную проверку. Командир эскадрильи Королевских ВВС был не самым крупным мужчиной, но на нем был пуленепробиваемый кевларовый бронежилет с керамическими пластинами, что придавало ему вид Шалтая-Болтая.

Я подошел к Мэлу.

— Что думаешь, Сквизер,[8] он знает что-то, чего не знаем мы?

— Кого ты называешь Сквизером, ты, кивийская деревенщина?! Это ты здесь единственный Сквизер, — последовал обычный ответ. Надо признать, что это чудовище ростом 6 футов 6 дюймов[9] было великолепным парнем, даже учитывая его австралийские корни, но естественное транстасманское соперничество диктовало, что мы всегда шли друг у друга на поводу.

Мы все считали, что если бы он захотел, то Мэл мог бы с легкостью пройти прослушивание на роль Джеймса Бонда — он обладал внешностью, манерами, стилем в одежде и «краснобайством», чтобы выпутаться из любой сомнительной ситуации, особенно если она касалась женщин. Подтверждением тому был национальный и международный шлейф разбитых сердец, который тянулся за ним.[10]

Как только Мэл встал, он стал возвышаться над Бобом, рост которого, если повезет, составлял около 5 футов 6 дюймов.[11] Мы все очень потешались над Бобом, когда после того, как он надевал «берген», сзади можно было видеть только два фута камуфлированных ног — его рюкзак занимал почти всю длину его тела. Однако то, чего Бобу не хватало в размерах, он с лихвой компенсировал силой и мужеством. Бывший коммандос Королевской морской пехоты, Боб решил уйти из корпуса и попробовать свои силы в САС.[12]

Джорди (Крис)[13] проводил последнюю инвентаризацию своей ременно-плечевой системы, проверяя, есть ли у него все необходимое не только для выживания, но и для базового медицинского случая, если таковой случится. Тихий и немногословный, он всегда производил впечатление исключительно серьезного человека, — если, конечно, вы не сталкивались с ним в городе после пяти бутылок «Ньюкасл Браун».

Последним бойцом нашей разношерстной группы был «Легз» Лейн.[14] Как и Динжер, бывший парашютист и ветеран Фолклендского конфликта, он поначалу перевелся в Инженерный корпус, а затем попал в руки САС. Легз был в патруле гуру радиосвязи, и бóльшую часть времени его можно было найти за шифровальными книгами, инструкциями или за проверкой длины антенн. Профессионал на все сто, Легз никогда не оставлял ничего на волю случая.

* * *

К этому времени все военнослужащие патруля были в сборе. Стремительно приближались сумерки; скоро раскрутятся винты, и мы улетим. Оглядывая авиабазу, я не мог не поразиться ее масштабам. Приехав из страны, в которой вам повезет, если вы найдете два самолета «Геркулес» C-130, пригодных к эксплуатации одновременно, при виде почти безграничных просторов, заставленных вооружениями, и самолетов, растянувшихся по всей взлетно-посадочной полосе, я почувствовал себя маленьким винтиком огромного механизма. Ряды ударных вертолетов «Апач», истребителей-бомбардировщиков F-111, истребителей F-15, штурмовиков A-10, танков, артиллерии, зенитных батарей — при виде всего этого у редакторов журнала «Джейнс» слюнки бы потекли. Мне стало жаль иракцев, поскольку я сомневался, что они хоть немного понимают, во что втянули их руководители.

Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как я встал в строй эскадрона «B» на базе сосредоточения, таща за собой все свое снаряжение и проклиная власть предержащих за то, что они перевели меня из моего эскадрона.

Четырьмя днями ранее, полковая база сосредоточения в Объединенных Арабских Эмиратах

Я болтал с Питом, еще одним Киви, и моим старым приятелем, который прошел отбор вместе со мной и попал в эскадрон «А». Вместе с этим бывшим солдатом Королевского новозеландского пехотного полка и новозеландской САС, мы с ним прошли удивительно схожие пути в нашей армейской карьере, вплоть до того, что в один и тот же день покинули новозеландскую армию, чтобы отправиться в Великобританию и вступить в ряды 22-го полка САС. Изначально мы познакомились в Сингапуре, когда служили в новозеландской пехоте, и у нас завязалась дружба, которая укрепилась во время службы в Специальной Авиадесантной Службе Новой Зеландии. Его сплющенное лицо боксера и седеющие волосы выдавали в нем подтянутого, умного и профессионального солдата. Однако здесь, среди множества вертолетов, особенно боевых, он окончательно «двинулся» на этой теме — будучи сам пилотом частного вертолета, он просто не мог молчать о технике, стоящей на асфальте.

Мы сидели на его походной кровати, когда к нам подошел сержант-майор эскадрона. Один взгляд на его лицо сказал мне, что новости плохие; вопрос был только в том, для кого они плохие — для Пита или для меня.

Мак, бывший армейский чемпион по боксу, никогда не скупился на слова, но, несмотря на это, его известие стало для меня полным шоком.

— Майк, собирай свои вещи. Отправляешься в эскадрон «B», пока остальная часть их подразделения не прибудет на театр военных действий. Встреться там с Винсом, Бобом и другими ребятами и доложись сержант-майору эскадрона «B» в 14:00.

Не сказав больше ни слова, он крутнулся на пятках и исчез, чтобы сообщить кому-то еще свои хорошие новости.

Пит повернулся ко мне со взглядом, который говорил: «Не повезло, приятель, но я рад, что это был не я».

Штаб Полка приказал эскадрону «А» выделить в эскадрон «В» восемь человек. Там и так не хватало личного состава, поскольку половина его личного состава все еще находилась в Великобритании, а некоторых отрядили в поисково-спасательную группу на театре военных действий. Так что, поскольку я только что прошел отбор, перевели меня вместе с пятью другими младшими военнослужащими эскадрона «А» и двумя командирами патрулей.

Перемещаясь по ангару и собирая все свое снаряжение, я наблюдал за выражением лиц остальных парней: они сочувствовали моей участи, но в то же время радовались, что перевели не их.

— Хреново, конечно, — прокомментировал один из парней, помогая мне выгрузить «берген» и коробку с пайками из того, что всего несколько минут назад было моим «Лендровером». — Забирают парней из эскадрона как раз перед тем, как нам нужно отправляться. Факапный вызов.[15]

Когда я перетаскивал свои вещи на новое место, ко мне подбежал Пит. Пройдет немного времени, и он отправится за границу.

— Майк, — произнес он, немного запыхавшись. — Рад, что застал тебя вовремя. Мы готовимся к отъезду, так что увидимся, когда увидимся.

Я протянул руку, ревниво желая, чтобы мы поменялись местами.

— Не высовывайся, приятель.

— Киа, Каха, — ответил он, пожимая мою руку. — И тебе того же, приятель.

Когда я смотрел, как он бежит обратно в том направлении, откуда пришел, волна ревности улеглась. «Береги себя, Пит», — сказал я себе, и тут меня кольнула совесть. Пройдет много месяцев, прежде чем мы увидимся снова.

* * *

Чувствуя себя удрученным, я нашел место для койки в рядах бойцов эскадрона «В» и задумался о том, чем бы сейчас занимались остальные бойцы эскадрона «А». Не то чтобы в эскадроне «В» было что-то не так; напротив, на тот момент это был, пожалуй, самый сильный эскадрон в Полку. Однако я служил в «А» уже четыре недели, и все это время занимался подготовкой к ночному выводу в тыл противника наземным транспортом. Я не очень-то верил в свои шансы вернуться в свое подразделение, когда они окажутся в Ираке, — я сильно сомневался, что если только не будет потерь, кто-то через какое-то время захочет поменяться со мной местами.

Что еще хуже, я видел, как в тот день днем тяжело нагруженные «Пинки» (Автомобили «Лендровер-110», специально модифицированные для нужд САС),[16] включая мой бывший позывной, грузили на транспортный самолет «Гэлэкси», и к ночи парни готовились к переходу границы. Единственная работа, которую я мог себе представить в обозримом будущем, — это патрулирование лагеря и дежурство на радиостанции.

Я как раз раскладывал свое снаряжение, когда Боб придвинул стул, чтобы поболтать об организации в эскадроне тренировок с тяжелым вооружением. Боб, инструктор постоянного штаба,[17] прикомандированный к эскадрону «R», отвечал за организацию материально-технического, административного обеспечения и учебного процесса личного состава эскадрона Территориальной армии. Это он устроил нас с Питом в эскадрон «R» по прибытии в Великобританию, а затем в течение всех последующих учебных выходных с удовольствием гонял нас по всему Брекону. «Как вы тренируетесь, так и будете сражаться». — Боб жил и дышал этой фразой, всегда подавая пример. Хотя ему было уже за сорок, он был здоровее и сильнее большинства парней вдвое моложе его, и у него был богатый опыт, который он мог использовать.

Ему удалось добраться до Персидского залива в составе эскадрона «А» в надежде увидеть хоть какие-то активные действия, и перевод в эскадрон «В» в качестве одного из командиров патрулей не входил в его планы.

— Послушай, Майк, — начал он со своим сильным шотландским акцентом. — Эти ребята не проходили никакой подготовки по тяжелому вооружению с тех пор, как покинули группу [имелась ввиду контртеррористическая группа]. Парни хотят пройти обучение, но их сержант-майор эскадрона не хочет об этом знать, поэтому я организую для них кое-что. Ты ведь владеешь.50-м калибром и минометами, не так ли?

Это было типично для Боба — увидеть проблему и сразу же взяться за ее решение.

— Конечно, приятель. Я могу помочь с ними, без проблем.

— Хорошо, вместе мы сможем подтянуть тех, кому это нужно.

— Как ты думаешь, приятель, каковы шансы на то, что нам удастся пересечь границу с эскадроном «В»? — Спросил я, выдвигая на первый план вопрос, который больше всего занимал мои мысли.

— Как не слишком большие на данном этапе. До меня дошли слухи, что пара патрулей может отправиться в путь, но вероятность того, что мы попадем в один из них на глазах у парней из «В», невелика.

Он встал, чтобы уйти, одновременно хлопнув меня по спине.

— Не волнуйся, Киви, я буду продолжать давить на командиров, чтобы они нас во что-нибудь втянули. Послушаются они или нет — это уже другая материя…

Он исчез в лабиринте тел, снаряжения и походных кроватей, чтобы найти других парней из эскадрона «А», которые могли бы помочь в обучении, оставив меня размышлять о том, что теперь ждет нас в будущем.

* * *

Я смотрел демонстрационный ролик по разборке и сборке 40-мм гранатомета M19, когда рядом со мной появился Винс, ухмыляющийся, как чеширский кот. Это было необычно, поскольку Винс не отличался подобными проявлениями эмоций.

— Смотри-ка, живчик Киви, у нас есть работа, чертовски большая работа!

Мое настроение моментально изменилось — возможно, я все-таки не прогадаю.

Мы быстро прошли в импровизированную оперативную комнату, которая с помощью хитроумных отрезков битумизированной мешковины была разделена на различные секции. Винс провел меня через занавеску с надписью «Картографическая комната», где мы обнаружили остальных военнослужащих патруля, собравшихся вокруг огромной карты Ирака.

Не успел я войти в комнату, как начался гвалт.

— Ну что, болванчик Киви, пришел поработать настоящим солдатом, да? — Таков был теплый прием из уст Динжера, за которым быстро последовали другие невоспроизводимые высказывания большинства остальных парней. Я и сам успел вставить пару колкостей, прежде чем Энди восстановил порядок на инструктаже.

— Так, ребята, позакрывали рты и слушаем дальше. — Шум быстро стих. — Это предварительное боевое распоряжение о проведении разведки наблюдением с НП на ОМС [основном маршруте снабжения].

Я, как и остальные ребята, наклонился вперед, чтобы посмотреть, куда он указывает. Линия, на которой остановился палец Энди, тянулась от Багдада на северо-запад до иракско-сирийской границы, и указанный район определенно находился далеко от территории, занятой дружественными войсками.

Боб высказал вслух то, о чем мы все думали:

— Господи, еще немного севернее, и мы окажемся в Сирии. Надеюсь, нам не придется рысачить [делать форсированный марш].

— У нас нет выбора, приятель, — перебил Винс, — мы крайние в списке. Все «Пинки» распределены по другим патрулям и эскадронам. Придется использовать старые добрые «девять десяток».[18]

В этот момент вошел командир эскадрона «В», за которым следовал сержант-начальник связи подразделения. В своем пустынном камуфляже офицер выглядел не в своей тарелке; я подозревал, что он выглядел бы более уместно с дробовиком под мышкой, трубкой во рту и лабрадором у пятки.

— Эскадрон «В» наконец-то получил несколько важных боевых задач, — таковы были первые слова из уст командира. — Мы будем подразделением самой глубинной разведки, а вы — самым дальним патрулем в Ираке.

Для усиления эффекта он сделал многозначительную паузу.

— В вашем районе будут действовать еще два патруля, по одному на каждом из этих ОМС, — вклинился начсвязи, жестом указывая на две другие линии на карте, расположенные сразу под нашей. — У всех будут позывные эскадрона, ваш позывной — «Браво Два Ноль». — Он повернулся к Легзу. — К вечеру я должен получить из штаба Полка порядок связи для этого района, так что приходите ко мне около 20:00, и мы все решим.

— Я знаю, что это выглядит немного рискованно, — продолжил командир эскадрона, — но если еще один «Скад» упадет на Тель-Авив или что-то подобное, и израильтяне вступят в войну, коалиция может распасться. Последствия этого, вероятно, дестабилизируют весь регион. Поэтому штаб полка разработал план организации наблюдения за северными ОМС, в надежде поймать ТПУ [транспортно-пусковые установки] в движении. Предотвращение запуска одного «Скада» может оказаться жизненно важным. О любом обнаружении ракетных установок следует немедленно сообщать по спутниковой связи, истребители-бомбардировщики будут находиться в состоянии полной готовности для работы без предупреждения 24 часа в сутки.

Он коротко оглядел нас всех, прежде чем продолжить.

— На случай возникновения серьезных проблем весь район действия будет круглосуточно прикрыт наблюдением с АВАКСов.[19] Если ничего не сработает, будет немедленно перехвачен сигнал по тактическому радиомаяку с вашим позывным. Ответ вы получите в течение 20 секунд, после чего вам на помощь отправится поисково-спасательная группа. Поскольку вы будете находиться более чем в 350 кликах от границы с Саудовской Аравией, я решил, что ваш план ухода и уклонения от попадания в плен должен привести вас на север, в Сирию. Это гораздо ближе, и у ЦРУ есть конспиративные квартиры, оборудованные в населенных приграничных деревнях. Их можно будет опознать по белой ткани, которой задрапированы окна.

— Ваша легенда для прикрытия, если она вам понадобится, заключается в том, что вы — группа спасения, отправленная в Ирак для поиска, обнаружения и возвращения сбитых летчиков коалиции. Это дает вам правдоподобную причину нахождения так далеко за линией фронта.

Командир эскадрона оглядел собравшихся и продолжил.

— Сейчас вы находитесь в изоляции; оперативная маскировка должна соблюдаться постоянно. Я ожидаю, что эскадрон выдвинется на ПОБ [передовую оперативную базу] в ближайшие сутки или около того, и как только мы там окажемся, вы получите уведомление о готовности к высадке в течении 24-х часов.

Он снова сделал паузу.

— Вопросы? — Это было скорее утверждение, чем вопрос. — Хорошо. Энди, продолжай.

И с этим он ушел.

— Белая ткань на окнах — он что, серьезно? — спросил я, когда офицер вышел из комнаты.

— Не волнуйся об этом, Киви, я не намерен приближаться к Сирии. Если мы окажемся в дерьме, быстрый взрыв по TACBE, и парни придут за нами. Что может быть проще?

Энди повернулся к Винсу.

— Я знаю, что у нас нет 110-х, но я уверен, что здесь есть несколько «Динки» (короткобазные «Лендроверы»).

— Есть, — ответил Винс. — Три штуки. Проблема в том, что один из других патрулей уже поймал двоих, а я сомневаюсь, что мы сможем уместить восемь парней плюс снаряжение в «Лендровере» размером в три четверти.

— И где мы вообще будем прятать эту чертову штуку? — сказал Джорди. — Это задача по ведению наблюдения, а не разведки (патрулирование).

Дебаты в таком духе продолжались еще пару часов, пока патрульные обсуждали различные планы, варианты, нештатные ситуации и непредвиденные обстоятельства (этот процесс в Полку неофициально называли «китайским парламентом»). По окончании обсуждения каждый имел общее представление о своих задачах и о том, как будет проходить патрулирование. Детали плана Энди должен был изложить в своих приказах.

* * *

«Изоляция» — термин, используемый для описания административного, материально-технического этапов, а также этапа планирования патруля перед его выходом в тыл врага. Обычно это подразумевало отделение патруля от остальной части эскадрона для обеспечения оперативной маскировки.

Однако в реальности ограничения, в которых в то время находился не только патруль, но и эскадрон, означали, что оперативная маскировка в ее традиционной форме выходила за рамки и требовала обязательных изменений, чтобы дать возможность тем, кто мог протянуть руку помощи, сделать это.

Следующие тридцать шесть часов оказались суматошными. Из-за нехватки «Пинки» единственным снаряжением, которое мы могли взять, было то, что патруль мог нести на спине. Нас с Бобом назначили ответственными за станцию тактической спутниковой связи (SATCOM/TACSAT) — устройство, которое никто из нас раньше не видел, не говоря уже о том, чтобы работать на нем.

Оно было одним из элементов системы связи патруля. Основным средством связи являлась радиостанция PRC-319 — высокочастотный импульсный приемопередатчик закрытой связи, очень надежный. У нас также были аварийные радиомаяки — небольшие портативные устройства, работающие на незашифрованных международных частотах.

Однако само устройство тактической спутниковой связи представляло собой устройство связи в реальном времени, которое должно было обеспечить полевым и тыловым командирам большую гибкость и точность в получении информации с поля боя.

Из-за его громоздкости — он состоял из двух больших отдельных блоков и вспомогательного оборудования — было решено, что мы с Бобом разделим нагрузку между собой и каким-то образом втиснем части устройства среди остального снаряжения. Нам пришлось пройти ускоренный курс обучения механике, теории и порядку действий, необходимым для работы системы спутниковой связи. Обычно на это уходила неделя, но мы могли выделить на это всего несколько часов.

— Итак, — начал начальник связи эскадрона «В». — Первое, что вы должны понять, работая с этой штуковиной, — это то, что при передаче сигнала она дает сигнатуру, которая возвещает всему миру, где вы находитесь. Если передача займет более 15–20 секунд, противник запеленгует вас на все сто.

Радиопеленгация — это термин, используемый для описания способности противника обнаружить источник ваших радиопередач. Обычно для этого использовались различные станции прослушивания, которые непрерывно сканировали весь спектр радиочастот в поисках вражеских сообщений. Как только станция обнаруживала частоту, она направляла в этот же диапазон другие посты прослушивания, и таким образом начинала триангулировать источник радиопередачи. Чем больше станций смогут принять передачу, тем надежнее и точнее будет результат.

— Итак, вы используете станцию только в экстренных случаях или если заметите «Скад». Это понятно?

Мы кивнули головами в знак согласия.

— Когда антенна будет настроена на нужную частоту, на этом дисплее появится ряд полос, — он указал пальцем на маленький серый ЖК-дисплей, — и вы услышите в сети довольно плотный траффик. Ваши коды перечислены на обратной стороне памятки.

После пары часов таких занятий мы просто пошли и попрактиковались с этой штуковиной. Если мы сможем заставить ее работать, то этого окажется достаточно. Разумеется, если за нами вслед прилетит вертолет.

* * *

Динжер и Мэл были заняты отработкой строительства укрытия для НП в пустыне, стараясь сделать его как можно более простым и функциональным. Тренировки и практические занятия — важная часть любой непосредственной подготовки по задаче, а поскольку все снаряжение придется нести на себе, необходимо было постараться свести запасы к минимуму. Заблаговременно соорудив укрытие, они смогут определить наиболее эффективный способ достижения этой цели.

Джорди, специалист по альпинизму, был патрульным медиком. Каждый патруль САС имеет при себе полный медицинский комплект, который позволяет справиться с большинством экстренных ситуаций, встречающихся в полевых условиях, — от диареи до открытого пневмоторакса. Идея заключается в том, чтобы любыми доступными средствами сохранить жизнь пострадавшему до тех пор, пока не будет обеспечена более квалифицированная медицинская помощь. Базовую медицинскую подготовку проходят все военнослужащие патруля, но назначенные патрульные медики проходят интенсивный трехмесячный курс по анатомической и физиологической теории и продвинутым протоколам жизнеобеспечения при травмах. Они также должны пройти минимум шестинедельную стажировку в больнице скорой помощи. По окончании курса патрульные медики получают авторитетную квалификацию, соответствующую квалификации продвинутого специалиста по медицине катастроф.

Джорди снова пришлось постараться свести к минимуму запасы медицинских средств, проверить, чтобы все лекарства были в наличии и функциональны, оформить медицинскую карту каждого военнослужащего патруля.

Легз бóльшую часть времени совещался с начсвязи, разбираясь со сложной серией изменений в кодах и частотах, от которой зависело не только успешное выполнение задачи, но и наша безопасность в случае нештатной ситуации.

Радиостанция PRC-319 была особенно восприимчива к изменениям ионосферных условий, и поэтому прогнозирование частот в зоне операций должно было быть безусловно точным. К счастью, это была проблема не патруля, а связистов из штаба полка. Сложность заключалась в проверке связи, поскольку, находясь так далеко к югу от целевого района, мы не могли с уверенностью определить, точны ли прогнозы частоты или нет. В такой ситуации первостепенное значение имело доверие к системе.

Будучи заместителем командира патруля, Винс занимался материально-техническим и административным обеспечением. Любой предмет снаряжения, все боеприпасы, пайки, взрывчатка — в обязанности Винса входило выпрашивать, одалживать или красть их.

Быстрый темп, в котором развивалась война и, в частности, операции САС, означал, что многие предметы, обычно считающиеся основными, находились в дефиците, например, противопехотные мины «Клеймор». Обычно каждый боец патруля мог рассчитывать на то, что на время патрулирования в его распоряжении окажется хотя бы одна из этих маленьких красавиц.

Маленькая, компактная и легкая мина «Клеймор» представляла собой то, что в минно-подрывном деле называется изогнутым зарядом. Он представлял собой комбинацию взрывчатки и сотен маленьких шариков от подшипников, заключенных в пластиковый корпус, сформованный в виде небольшой дуги, и предназначенный для направления энергии взрыва в одну сторону. С тех пор как американцы начали применять ее во время войны во Вьетнаме, она многократно доказала свою ценность как в качестве оборонительного, так и наступательного оружия.

Винс решил эту проблему с помощью взрывчатки PE4, пустых коробок из-под мороженого, гаек и болтов, а также детонирующего шнура. В кратчайшие сроки он заставил нас соорудить «импровизированные Клейморы», которые по своим характеристикам не уступали настоящей вещи.

Бóльшую часть времени Энди не обращал внимания на эти занятия, сосредоточившись на механике боевой задачи и подготовке приказов по патрулю, которые он должен был в скором времени передать в штаб эскадрона и отдать патрулю.

Боевые приказы являются неотъемлемой частью любой военной операции, будь то простой переезд с одного места на другое или сложное наступление на нескольких направлениях на огромном поле боя. Приказы передаются по командной иерархии, начиная с первоначального замысла операции, разработанного командующим, через различных командиров бригад, полков, рот/эскадронов, пока, наконец, в виде отдельных задач не попадут в отдельные подразделения. Получив конкретную боевую задачу, командир подразделения отправляется планировать ее выполнение, и после этого отдает приказ своим бойцам. Учитывая стратегическую важность операций САС, приказы патруля также передаются в управление эскадрона, который в свою очередь отчитывается перед штабом полка; таким образом, система повторяется в обратном порядке. Это гарантирует отсутствие двусмысленности или недопонимания при выполнении задачи на всех уровнях командования.

Энди время от времени собирал патруль вместе, чтобы обсудить некоторые моменты плана, узнать наши мнения и, если нужно, принять общее мнение. Однако, поскольку времени было впритык, таких встреч было немного.

* * *

Период, предшествовавший переброске эскадрона, стал полным бедламом. Разочарование и раздражительность могли легко выплеснуться наружу, но, несмотря на это, среди всей этой неорганизованности ребята из эскадрона по мере возможности помогали друг другу, а постоянное подшучивание и подколки в значительной степени способствовали снятию напряжения. Где-то среди всей этой активности нам удавалось уместить свежие разведданные, инструктаж по целям, строевые смотры эскадрона, еду и немного сна. Война оказалась, мягко говоря, хаотичной.

Полтора дня пролетели с пугающей быстротой, и мы были вынуждены приостановить работу, поскольку потребности эскадрона и переброска вперед были превыше всего. Автомобили, мотоциклы, запасы всех видов… список вооружения и снаряжения был бесконечен, и все это требовало укладки на поддоны и погрузки в «Геркулес».

Вскоре мы оказались зажаты в задней части C-130, расположившись на горе взрывчатки и боеприпасов, предназначенных для Саудовской Аравии и полковой передовой оперативной базы.

Динжер, никогда не упускавший такой возможности, зажег одну из своих вечных самокруток и уселся на ящик с 81-миллиметровыми минометными минами.

— Черт побери, приятель, «крабы»[20] с ума сойдут, если увидят, что ты тут делаешь, — сказал я, сам немного обеспокоенный мыслью о том, что открытый огонь может находиться так близко ко всем этим боеприпасам.

— Дружище, если посмотреть на ту смесь, что у них в этом ящике, то мой дым — это ничто. В чем дело, немного ветрено, правда?

— Можешь отвалить и все такое, единственный ветер здесь — это дерьмо, вылетающее из твоей глотки!

Динжер лишь ухмыльнулся и неторопливо затянулся сигаретой, после чего достал старую газету и расположился для перелета.

Двадцать второе января, с последними лучами Солнца

— Итак, ребята. — В мои мысли ворвался чрезвычайно шикарно звучащий голос. — Мы все отправляемся около десяти. Все как обычно, остановка на FARP [передовой пункт дозаправки] для дозаправки и подтверждения безопасности движения, а затем полный вперед.

Теперь нужно было скрестить пальцы, ведь 24 часа назад миссия была прервана из-за проблем с инцидентами во время военной деятельности. Надеюсь, на этот раз проблем не возникнет.

К ним подошел борттехник.

— Мне нужны эти «бергены» сзади.

В это время подъехал джип, и из него выскочили Фред, предыдущий сержант-майор эскадрона «В» и пара парней, Пол и Мик, у одного из которых была покоцаная камера.

— Дайте нам минутку, — сказал Динжер, направляясь к вновь прибывшим. — Привет, Фред.

Фред подошел и пожал нам обоим руки. Почти перекрикивая шум винтов массивного двухмоторного «Чинука», он сказал голосом, преисполненным гордости:

— Не высовывайтесь, парни, удачной охоты.

Я видел, что его присутствие много значит для парней из эскадрона «В», и удивился, что других представителей командования эскадрона «В» там не было.

— Ты в порядке, Киви? — спросил Пол, пожимая мне руку. — Нужно остерегаться этих самоубийственных миссий. У меня было то же самое, когда я только поступил в эскадрон: прямиком на Фолкленды для высадки с C-130 и атаки силами эскадрона на материковую Аргентину.

Я посмотрел на него, не совсем понимая, шутит он или нет, и ответил,

— Да, не беспокойся, приятель. Спасибо за поднятие боевого духа.

Он рассмеялся и хлопнул меня по спине.

— С вами все будет в порядке.

— Тогда вперед, ребята, — щебетал Мик с фотоаппаратом в руках. — Давайте сделаем снимок для книги рекордов.

Мы все пристроились на задней части рампы, Энди постоянно подавал голос, Мэл и Джорди прихорашивались, как будто это был конкурс красоты, и все мы боролись за то, чтобы попасть в кадр. Затем, без предупреждения, щелчок — и все готово, и в течение нескольких секунд после этого никто не произнес ни слова. Возможно, значение этой фотографии почувствовали все мы, кто знает? Но с пророческой точки зрения, это был снимок для книги рекордов, поскольку в реальной жизни он никогда не будет повторен. Пять дней спустя Винс, Боб и Легз будут мертвы.

ГЛАВА 2

Передовой пункт дозаправки, Саудовская Аравия, 22 января 1991 г

Как только «Чинук» коснулся площадки, из него выскочил борттехник и помчался к автозаправщикам, чтобы организовать заправку. Я поплелся в заднюю часть вертолета, где можно было глотнуть свежего воздуха. Это может показаться смешным, но я всегда страдал от ужасной морской болезни, а тактические полеты на сверхмалой высоте в сочетании с вонью авиационного топлива совсем не шли на пользу моему организму. (На курсе затяжных прыжков в новозеландской САС после двух с половиной часов бреющего полета и примерно такого же количества времени, проведенного в борьбе с тошнотой, я испытал такое облегчение, покинув самолет на высоте 3000 метров, что потерял всякий страх перед прыжком; в итоге я совершил идеальный прыжок и посадку как по учебнику, однако порицание со стороны моих товарищей до сих пор звучит в моих ушах).

Я сделал несколько глубоких вдохов, и тошнота сразу же прошла. Инженеры были неподалеку, сражаясь с огромным шлангом топливозаправщика. В ночном полусвете он был похож на огромную черную анаконду, и из-за нагнетаемого лопастями воздуха его подача доставляла им не меньше хлопот. Наконец его удалось закрепить на боку «Чинука», и почти сразу же шланг согнулся и распрямился под огромным давлением, когда через него в топливные баки хлынул керосин.

Было около 21:00, и, посмотрев в небо, я стал свидетелем невероятного зрелища. Небо было заполнено группами разнообразных самолетов — бомбардировщиков, истребителей и заправщиками, — видимых только благодаря посадочным огням. Единственными самолетами, которые можно было опознать, были американские бомбардировщики B-52, — их огромные размеры делали их безошибочно узнаваемыми. Когда первая волна самолетов приблизилась, они все в унисон внезапно исчезли, так как синхронизированные по часам голосовые команды приказали им «погрузиться в темноту» и погасить все огни. Волна за волной, они достигали одной и той же точки и по команде выполняли идентичную процедуру.

Поначалу, наблюдая за пролетающим мимо огромным авиационным парадом, я не мог отделаться от ощущения жалкой неважности исхода этой войны. Учитывая превосходство коалиционных сил в воздухе, на суше и на море, оставалось только удивляться, чего может добиться маленький патруль САС в Богом забытой дыре посреди пустыни. Однако если нам удастся предотвратить запуск хотя бы одного «Скада», мы, возможно, спасем бесчисленное количество жизней. Когда знаешь, что кто-то оказал доверие и возложил на тебя такую ответственность, это вызывает чувство гордости за себя и свой Полк.

Прошло, наверное, минут семь или восемь, прежде чем крайний из самолетов пронесся над головой, и вскоре, как только в фокусе вновь появилось все необъятное пространство ночного неба, все признаки их пролета исчезли. Через пять минут на борт поднялся борттехник, и мы тоже оказались в воздухе, причем уже в Ираке.

* * *

От передового пункта дозаправки до назначенного нами пункта высадки было около двух часов полета, и чтобы избежать всех известных позиций ПВО на маршруте, летчикам пришлось идти «змейкой». К границе мы приближались на высоте около 150 метров и на скорости 120 узлов. Внезапно вертолет стал «темным», — все освещение погасло, кроме тусклого малинового свечения внутренних дежурных огней, предназначенных для защиты ночного зрения, но при этом обеспечивающих разумное функционирование вертолета.

Я посмотрел на Энди, который сидел в наушниках, подключившись к внутренней системе связи экипажа. Он наклонился вперед и сквозь шум двигателей прокричал:

— Мы на месте!

«Борт» выровнялся на высоте около 30 метров, при этом скорость его заметно не уменьшилась. Выглянув в иллюминатор, я увидел жуткие очертания лопастей, светящихся в темноте желтым и серебристым светом, так как воздушный поток от них вздымал огромное количество песка, разнося его по всей округе.

Мое сердце бешено колотилось, в венах бурлил адреналин. Это было оно, мы оказались в Ираке! Годы тренировок должны были вступить в силу; это были уже не выдуманные учения, а самые настоящие боевые действия. Я посмотрел на Динжера с глупой ухмылкой на лице, как школьник, отправившийся на поиски великого приключения. Тот лишь коротко улыбнулся и кивнул головой, снова глубоко затянувшись своей вечной самокруткой. Он уже бывал здесь раньше.

Казалось, полет длится целую вечность. После первых впечатлений от пересечения границы отсутствие всякой активности заставило меня почувствовать, что это «просто очередная поездка на такси». Однако примерно через полтора часа полета нас толчком вернули на землю.

Летчики виляли влево и вправо, резко меняя курс, и вели «Чинук» как можно ниже к земле, чтобы уменьшить радиолокационную заметность. Внезапно начали мигать огни, борттехники закричали бог знает что, карабкаясь по нам, а вертолет стал подпрыгивать на месте — все выглядело как полный хаос. Если вы летите на высоте около 30 метров со скоростью 100 узлов над вражеской территорией и обнаруживаете себя подсвеченным зенитным радаром, то вы в полном дерьме, поскольку деваться некуда.

Тем временем остальные пассажиры молились о прощении, понимая, что ситуация полностью вышла из-под нашего контроля. Спустя, казалось, целую вечность, — хотя на самом деле это была всего лишь минута или около того, — вертолет выровнялся и вышел на нормальную траекторию. Не успев начаться, кризис уже закончился.

Единственной моей мыслью после этого было: «Уберите меня с этой штуки как можно скорее!» Если меня собирались пришибить, я бы предпочел сделать это стоя на земле, а не во время полета в затемненном гробу. Лучше иметь хоть какой-то шанс, чем вообще никакого. Я, конечно, не завидовал экипажу на обратном пути, пусть даже полет будет осуществляться и по другому маршруту.

В тот вечер двумя «Чинуками» выводились все три патруля. «Браво Один Ноль», разделенный между двумя «бортами», был высажен первым. Их задача касалась самого южного основного маршрута снабжения (ОМС), и им повезло, что они смогли использовать две машины, «Динки», как их называли. Будучи по размерам меньше своего старшего собрата, «Пинки», они и близко не имели такой грузоподъемности, как модифицированные 110-е «Лендроверы», — но это было лучше, чем ничего.

«Чинуки», летящие колонной, стремительно снижались, и наш вертолет с гулким толчком ударился о твердую поверхность пустыни. Ребята уже сидели в своей машине, и, когда задняя рампа опустилась, машина вылетела в песчано-пыльную бурю, поднятую винтами, чтобы через несколько секунд исчезнуть из виду.

— Все чисто! — Борттехник подал сигнал и крикнул в свой микрофон. Вертолет поднялся и взлетел еще до того, как рампа начала подниматься — очень ловкий отлет.

Наблюдая за их высадкой, я понимал, что скоро настанет и моя очередь, но все равно все это казалось немного сюрреалистичным. Я пытался представить, что сейчас творится в головах моих товарищей: они напуганы, взволнованы или просто слишком заняты, чтобы замечать какие-либо эмоции?

Через четверть часа мы получили сообщение о десятиминутной готовности, и вскоре я получил ответ на эти вопросы. Вытащив из ушей мягкие губчатые беруши, не обнаружив, к своему удивлению, никакой разницы, и в тысячный раз обшарив карманы и сумки, убедившись, что все цело и надежно, я извлек из кармана свой шемаг (арабский головной платок) и туго обмотал его вокруг головы и лица. Это действие перед высадкой было отработано сотни раз до этого, в самых разных условиях, во время бесчисленных других операций, — операций, которые были лишь учениями. Все собственные фантазии остались позади, по ту сторону иракской границы. На этот раз разница была ощутимой.

Я натянул на глаза горнолыжные очки, чтобы защитить их от небольшой песчаной бури, которую поднимут винты вертолета, когда мы приземлимся, и проверил, стоѝт ли мой «Миними» на предохранителе. Наконец, времени на размышления больше не осталось, пришло время действовать.

* * *

Когда «Чинук» заходил на посадку, хвостовая рампа уже была опущена, чтобы ускорить наш выход из вертолета. Мы с Бобом присели настолько близко к краю, насколько позволяли требования безопасности, готовые выпрыгнуть, как только «борт» коснется земли. Я настолько сильно сконцентрировался, что за колотящимся сердцем мог слышать только шум двигателей. На фоне освещенного тускло-красным светом салона вертолета я видел смутные очертания борттехника, который, вытянув шею, отсчитывал футы.

Толчок. Едва коснувшись поверхности, мы с Бобом, словно спринтеры со старта, помчались по морю взбитого песка в поисках точки обзора, чтобы обезопасить площадку высадки. Следом за нами рванули Легз и Мэл: каждая «двойка» заняла точку на возвышенности над вàди, чтобы наблюдать за окрестностями и обеспечивать охранение, пока остальные солдаты патруля будут разгружать вертолет.

Само сухое русло было порядка 20 метров в ширину и 7 метров в глубину, с пологими галечными склонами. Мы находились на вершине вàди всего несколько секунд, когда все более громкий звук двигателей «Чинука» возвестил нам о его отлете. Вертолет медленно поднимался из сухого русла реки, постепенно увеличивая скорость и высоту, пока его черный силуэт не слился с ночной темнотой. Прошло несколько минут, прежде чем гул двигателей окончательно исчез, и наступила оглушительная тишина.

Благодаря полной Луне и усыпанному звездами небу — одному из самых потрясающих, которые я когда-либо видел, — вокруг было удивительно много света. Однако все это было нам совсем не на руку, ведь ночь должна была стать нашим союзником, помогая нам передвигаться и скрывая наше присутствие. А в таких условиях все легко могло бы быть наоборот.

Я слегка поёрзал, пытаясь поудобнее устроиться на усыпанной камнями земле, а мои глаза непрерывно обшаривали местность вокруг в поисках необычных объектов или движений, которые могли бы свидетельствовать об опасности. В то же время я включил портативную систему глобального позиционирования (GPS) «Магеллан», чтобы подтвердить наше местоположение и оценить расстояние до заранее выбранной точки забазирования.[21]

Внизу, в вàди, оставшаяся часть патруля методично собирала груз для тайника, — для запасов пайков и воды естественным укрытием должны была служить небольшая скала. Это должно было быть лишь временное укрытие, пока не найдется более подходящее.

«Магеллан» закончил загрузку информации со спутников и вычислил наше местоположение. Ожидаемый результат должен был всего на несколько градусов отличаться от места, которое я уже помнил, что позволило бы нам оказаться примерно в 12 километрах к югу от нашего объекта. К моему удивлению и тревоге, полученные координаты совершенно не совпадали с заданными; на самом деле расхождение оказалось таким, что я не мог даже мысленно оценить ошибку в определении местоположения. Внизу послышалось легкое поскрипывание, и я увидел, как ко мне медленно направляется Энди.

— Киви, ты уже разобрался? — прошептал он, опускаясь на колени рядом со мной.

— Да, и тебе это не понравится, — ответил я. — Думаю, «крабы» завезли нас не туда, но сначала надо проверить это на карте.

— О, чертовски здорово, — тут же выругался Энди. — Доверьтесь Королевским ВВС, чтобы на настоящей работе они облажались и бросили нас в беде.

Я тихо прошептал ему на ухо:

— Подмени меня здесь и дай мне несколько минут, чтобы нанести на карту эти координаты. Мы не сможем никуда двинуться, пока не узнаем, где мы, черт возьми, находимся!

Энди переместился ближе к вершине гребня, начав вести наблюдение, а я отошел от линии горизонта, достал карту и прикинул, где мы примерно находимся. Через несколько минут у меня изо рта вырвалось тихое: «Да чтоб тебя!» — КВВС, благослови их хлопчатобумажные носки, испортили всю свою хорошую работу по доставке нас сюда целыми и невредимыми, бросив нас почти у объекта, примерно в двух километрах от основного маршрута снабжения — и чертовски близко, чтобы это было тактически оправдано.

Снизу раздался тихий свист Винса, означавший, что все запасы собраны в тайнике, а оставшееся снаряжение готово к маршу. Мы начали медленно сходиться к своим «бергенам».

Мои глаза уже привыкли к местности, и когда я направился к остальным, то был потрясен, увидев, что приземлились мы посреди какого-то импровизированного кладбища. Повсюду лежали холмики из мелких камней длиной с человеческое тело, плотно прижатые к стенкам вàди. В спешке покидая вертолет, я совершенно не обратил на них внимания, не распознав их форму.

— Должно быть, это местное деревенское захоронение, — прошептал Винс, когда мы собрались. Я лишь надеялся, что это не было каким-то дурным предзнаменованием.

— Это меньшее из того, что нас беспокоит, — продолжил Энди, повернувшись ко мне. — Так, Киви, куда нас засунули на этот раз?

Я вкратце рассказал всем о нашем местонахождении. Легз сразу же добавил еще одну жемчужину информации.

— Это не единственная хорошая новость. В 500 метрах к западу видны огни, и похоже, что это крупное человеческое жилище.

— Военная разведка снова наносит удар, — вмешался Боб.

Согласно нашей разведсводке, ближайший населенный пункт находился предположительно в 15 километрах от этого места. Из того, что описал Легз, следовало, что в паре минут ходьбы от нашей позиции находилась небольшая деревня. Еще бóльшее беспокойство вызывал тот факт, что не услышать «Чинук» было невозможно. Вопрос заключался в том, проигнорируют ли его в населенном пункте?

Было уже за полночь, что давало нам около пяти часов темноты, — очень важно было до рассвета найти хорошее место для дневки. После быстрого обсуждения было решено выслать на рекогносцировку две подгруппы: одну на север вдоль вàди, а другую — на юг. Энди и Динжер пошли по северному маршруту, Винс и Джорди — по южному, остальные остались у «бергенов» и запасов.

Через час обе подгруппы вернулись, и мы быстро собрались, чтобы узнать результаты, но, к сожалению, и местность, и новости были мрачными.

Винс заговорил первым.

— Ну, в том направлении вообще ни хрена нет, там все голое, как задница у младенца. — Его шепот не скрывал явного разочарования в его голосе, разочарования, которое мы все начали чувствовать.

— Что ж, тогда, видимо, придется идти в сторону ОМС, — заключил Энди, оглядывая собравшийся патруль в поисках дальнейших комментариев.

Судя по докладу Энди, наиболее перспективная позиция находилась примерно в 1200 метрах к северу, в небольшом овраге, где можно было укрыться от посторонних глаз. Проблема заключалась в том, что мы должны были двигаться к истоку вàди, которое находилось у подножия возвышенности рядом с ОМС. Чем ближе вы продвигались к нему, тем мельче становилось сухое русло, а значит, шансы найти приличное место для дневки сильно уменьшались.

Решение, по сути, было принято за нас. Учитывая ограниченность по времени, мы не могли позволить себе роскошь еще одного длительного поиска лучшей позиции. У нас было слишком много снаряжения, которое нужно было тащить с собой, и овраг был лучшим вариантом из всех возможных. Я только что усвоил свой первый урок войны: ничто не идет по плану. Решение было принято, все взяли свои «бергены» и приготовились к передвижению. Пока Боб, опустившись на одно колено, прикрывал меня, я взвалил на спину свой 150-фунтовый рюкзак, чувствуя, как тело и душа пытаются взбунтоваться от непомерного веса. Прошло несколько минут, прежде чем мышцы, конечности и разум привыкли к дополнительной нагрузке, которую им предстояло нести.

Как только «берген» был взгроможден на место и отрегулирован, я взял свое оружие и прикрыл Боба, пока он проделывал то же самое; аналогичную процедуру выполнили остальные бойцы патруля. Подобная работа в паре обеспечивает безопасность патруля и со временем становится автоматической. Я вновь не смог удержаться от улыбки, увидев, как над затянутыми в камуфлированные брюки ногами Боба громоздится рюкзак.

Он заметил мое веселье и когда мы строились в боевой порядок патруля, выразительно пробормотал: «Отвали». Мы с Бобом оказались замыкающими.

Джорди, как и во время разведки, взял на себя роль головного дозорного, поскольку он единственный из нас имел ПНВ (прибор ночного видения). Остальные молча шли позади, глаза и оружие двигались вместе, никогда не задерживаясь на одной точке, а просто постоянно осматривая местность.

Патрулирование было намеренно медленным, около 500 метров в час с частыми остановками, не только из-за «бергенов», но и с учетом тактической обстановки. Меньше всего нужно было мчаться по незнакомой местности ночью; скрытность была главным условием.

Каждый шаг отдавался эхом, а ночная тишина, казалось, усиливала почти неслышный хруст песка и гравия, когда ботинки касались земли. Время от времени вàди практически исчезало, и патруль оставался торчать на открытой аллювиальной равнине, отчаянно ища след сухого русла, которое, как правило, снова начиналось через 100 метров или около того. Несмотря на прохладную температуру, уже через 20 минут патрулирования я был весь в потỳ: сочетание физической нагрузки и адреналина полностью уничтожило ощущение холода.

Через пару часов мы добрались до предполагаемого места дневки, и стало совершенно очевидно, что нам восьмерым со всем нашим снаряжением будет очень трудно скрыться на этом пространстве. Поэтому Энди выслал еще один дозор из двух человек, чтобы попытаться улучшить положение, и через 30 минут те вернулись с хорошими новостями.

— Так, мы нашли хорошую позицию у истока вàди. Это небольшой выступ в русле с огромным валуном, скрывающим его. Это великолепно! — Наконец-то госпожа удача решила немного нам улыбнуться.

Мы добрались до позиции примерно через час, и выглядела она слишком хорошо, чтобы быть правдой. Мы могли легко спрятать себя и свое снаряжение, были хорошо прикрыты от огня, и даже нашлось место для всех припасенных вещей. Все складывалось как нельзя лучше.

Время было на исходе. Половина патруля подготовила дневку к занятию, установив импровизированные мины «Клеймор», оборудовав наблюдательный пункт, организовав склад снаряжения и выставив часовых. Другая половина, в том числе и я, вернулась к месту высадки, чтобы забрать оставшиеся запасы. Передвигаться без груза оказалось значительно легче, а поскольку путь к тайнику был уже в какой-то степени известен, мы смогли действовать быстрее и добрались до места тайника за полчаса, сразу же начав перебрасывать запасы на место дневки/наблюдательного пункта.

Запасы были подготовлены к переноске: они были уложены в два мешка из битумизированной мешковины, и связаны между собой веревкой наподобие вязанки. Всего было собрано четыре комплекта мешков, а также две канистры с водой.

Перенося запасы по очереди, мы выдвинулись на передовую позицию как патруль, где двое парней обеспечивали охранение спереди и сзади, а двое других, первоначально австралиец и я, выполняли роль носильщиков — роль, которую Динжер счел особенно подходящей для нас, «чертовых иностранцев».

Обратный путь был тяжелым и снова мучительно медленным, но, к счастью, мы добрались до дневки без происшествий. Крайние 50 метров Винс провел нас по коварному лабиринту из импровизированных мин направленного действия и мин «Элси», которые он установил.

Когда мы проходили мимо его позиции, охранявшей вход на патрульную базу, нам кивнул Легз. Джорди и Энди уже находились на месте и наблюдали за местностью, пытаясь определить, где проходит настоящий основной маршрут снабжения.

— Так, сваливаем эту кучу за валуном, а потом собираемся на инструктаж, — прошептал Винс, когда мы подошли к скале.

Пока Легз и Джорди стояли на часах, мы прижались к основанию валуна, а тусклый свет первых солнечных лучей отбрасывал на нас жуткие тени. Энди начал работу.

— Так, Винс составил порядок несения дежурства, со сменами через два часа. Здесь довольно опасно, поэтому, как только взойдет Солнце, все перемещаемся на подветренную сторону вàди и держимся подальше от посторонних глаз.

Полученные нами на передовой базе разведданные об активности пусковых установок «Скад» указывали на то, что передвигаются они только ночью, поэтому не было смысла подвергать себя возможной демаскировке в светлое время суток.

— Устраивайтесь поудобнее, мы здесь надолго, — продолжил Энди и повернулся к Легзу. — Настраивай связь, я дам тебе сообщение для передачи на базу примерно через десять минут.

В свою очередь, все мы встретились с Винсом, отметили свое время дежурства, а затем те, кому повезло, устроились поудобнее в спальном мешке, чтобы немного поспать.

Передовая оперативная база САС, Аль-Джуф

В Аль-Джуфе царила полная темнота — это было сделано для того, чтобы защитить базу от нападения иракцев. Но те, кто находился внутри обложенных мешками с песком зданий, в которых размещался штаб 22-го полка САС, не обращали на это внимания. Оперативный офицер и командир эскадрона «B» стояли над радистом и напряженно ждали донесений от трех патрулей, высадившихся этим вечером.

— «Браво Один Ноль» в безопасности, сэр, — взволнованно доложил радист, прикрывая микрофон одной рукой. — Летчик считает, что до высадки «Браво Два Ноль» осталось 28 минут,

— Что насчет «Три Ноль»? — с нетерпением спросил командир эскадрона.

— Пока никаких сообщений, сэр.

Через час пришло подтверждение об успешной высадке «Браво Два Ноль».

— «Два Ноль» высадился, «Три Ноль» докладывает, что высадки пока нет.

— Что, черт возьми, происходит? «Три Ноль» должен был высадиться 20 минут назад. Запросите донесение о состоянии дел.

— На данном этапе от них мы мало что узнаем, сэр, они все еще используют кодовые слова. Подождите… — Радист плотно прижал наушники к ушам, а затем повернулся к двум офицерам. — Прерванная высадка. «Три Ноль» возвращается на базу.

Эскадрон «В» теперь действовал двумя патрулями.[22]

ГЛАВА 3

Ирак, январь 1991 года, день второй

Я проснулся, дрожащий и дезориентированный, от настойчивого шепота Динжера и Энди, стоявших надо мной на уступе вàди, и по их напряженному тону сразу понял, что что-то случилось. Во время ночного марша я не обратил особого внимания на холод, но теперь, уже не будучи согретым физическими нагрузками, я слишком хорошо понимал, что наступила настоящая стужа.

Болезненное, неотвязное ощущение под глазами «мне нужно поспать еще восемь часов» подсказало мне, что еще очень рано, и необходимость сверяться с часами отпала. Свернув свой спальный коврик и стараясь не потревожить еще спящих, я осторожно направился к бровке вàди, и чем ближе я подходил, тем разборчивее становился разговор.

— Ну, так я и не видел их прошлой ночью, черт возьми, — шептал Энди, глядя на какой-то невидимый объект над уступом.

— Уже слишком поздно, мы все равно не сможем передвигаться до наступления темноты, — ответил Динжер. — Они перекрыли всё вàди.

Услышав мое приближение, когда я старался не проецироваться без необходимости на линии горизонта, оба повернулись.

— Что случилось?

— На возвышенности прямо к северу от нас, примерно в 800-1000 метрах, похоже, расположена позиция зениток С-60, — объяснил Энди, указывая на зенитчиков легким движением головы. — Я наблюдаю пару грузовиков и контуры самих орудий, но никаких разведпризнаков того, сколько войск их сопровождает, не видно.

— Можно предположить, что помимо самих расчетов зенитных орудий, это как минимум взвод, — вмешался Динжер.

Я проскользнул к краю сухого русла и осторожно взглянул в направлении, указанном Энди, и сразу же заметил очертания явно рукотворных объектов, маячившие на возвышенности не очень далеко от нас. Две темно-зеленые брезентовые громадины находились близко друг к другу, очевидно, это были тенты четырехтонных грузовиков или их иракских аналогов — на таком расстоянии их очертания были размыты, — а также платформа для РЛС и сами артиллерийские орудия.

Я смог разглядеть крошечную фигуру человека, идущего между машинами, его спокойная манера поведения указывала на то, что о нашем присутствии в километре к югу от него он не подозревал.

— Ну, по крайней мере, они не догадываются о том, что мы здесь, — рискнул предположить я, отходя от края. — Это просто чудо, учитывая, что мы чуть не приземлились прямо на них.

— Да, — продолжил Динжер, — но их радар, должно быть, отследил траекторию нашего полета. Даже они не могут быть такими тупицами!

Энди резко закончил разговор:

— Ну что ж, нет смысла жаловаться, мы все равно ничего не можем сделать в данный момент. Просто информируйте каждого дозорного при заступлении в охранение, а вечером мы еще раз проанализируем обстановку.

С этими словами он сполз по склону обратно в сухое русло, разбудив при этом Легза.

— Доставай 319-ю, Легз, и дави связь. Мне нужно как можно скорее отправить донесение об обстановке в штаб эскадрона!

Я повернулся к Динжеру.

— Ты тоже можешь преклонить голову, приятель, мне все равно через десять минут заступать в охранение.

Динжер перевернулся на бок, чтобы оказаться лицом ко мне, и его покрытое светлыми волосами лицо расплылось в кривой ухмылке.

— Предлагаешь дополнительную работу? — язвительно проворчал он. — Такое, пожалуй, впервые…

— Мне просто жаль твое стареющее тело, и, кроме того, ты выглядишь так, будто тебе нужна никотиновая добавка. — Динжер бессвязно пробормотал что-то ругательное себе под нос, одновременно указывая пальцем в небо, что определенно должно было дополнить его комментарий, и удалился обратно в вáди, оставив меня в покое.

Вернувшись на край русла, я начал осматривать окрестности, пытаясь найти асфальтированную площадку или другие предметы, по которым можно было бы сориентироваться. Мне понадобилось тщательно осмотреть участок пару раз, чтобы понять, что никакой твердой поверхности здесь нет. На самом деле весь район основного маршрута снабжения представлял собой огромную систему пустынных троп, разнесенных друг от друга примерно на 600 метров.

Казалось, что здесь нет никакой видимой схемы, просто плоская пустынная равнина, а сами колеи извиваются вдоль хребта на севере. Учитывая, что два южных основных маршрута снабжения были асфальтированными и имели те же обозначения на карте, что и этот, для нас стало неожиданностью обнаружить, что дорога не заасфальтирована. Кроме того, это создавало нам проблемы при выполнении дополнительной задачи — найти и перебить волоконно-оптические кабели связи, которые должны были проходить параллельно ей.

Я не стал долго раздумывать над этим. Несомненно, на каком-то этапе будет выслан патруль с различными заданиями, одним из которых будет доразведка ОМС.

Мое двухчасовое дежурство прошло без происшествий, единственной проблемой, несмотря на раннее утреннее Солнце, был пронизывающий холод. В Саудовской Аравии и в Эмиратах было гораздо теплее, чем здесь.

Ко мне подполз Винс, его голова и лицо были обмотаны вечно актуальным оманским шемагом, скрывавшем все черты его лица, кроме стальных карих глаз.

— Бодрое утро, Киви, я слышал, у нас теперь есть соседи, с которыми мы делим эту дыру.

Осторожно положив свою винтовку с подствольником M203 рядом со мной, он двинулся вперед к бровке сухого русла, осознавая вероятность своего обнаружения даже на таком расстоянии.

Я сориентировал его в нужную сторону.

— Как раз в направлении на один час от острого уступа на возвышенности.

— Да, вижу, — ответил он. — Какого черта они охраняют всю эту дорогу? Вокруг на 20 кликов не должно быть никаких военных объектов.

— Что бы это ни было, оно должно быть достаточно важным, потому что их там достаточно. Они на ногах последние полчаса или около того. Точное количество не могу определить, но их не меньше дюжины.

Винс хмыкнул в знак признательности и вернулся ко мне.

— Итак, кроме того факта, что на расстоянии беличьего пука от нас засел взвод иракцев, есть ли еще что-нибудь, что мне нужно знать?

— На данный момент счет таков, приятель, а я собираюсь немного попрыгать, чтобы согреться. Чертовски холодно.

— Чертовы антиподы![23] Вам нужно пережить пару хороших английских зим и съездить в Норвегию, чтобы у вас появился повод для стонов.

Я быстро исчез, пока Винс не начал рассказывать одну из своих военных баек; в противном случае я бы проторчал там еще два часа.

Не успел я спуститься вниз в сухое русло, как ко мне бросился Энди. Вид у него был весьма взволнованный.

— Ты же тоже проходил подготовку по связи, Майк? — налетел он на меня.

— Да, а что? В чем проблема?

— Посмотри, сможешь ли ты помочь Легзу. У него сейчас большие проблемы со связью!

Мне это показалось немного странным. Легз был самым опытным связистом среди нас, и если он не мог решить проблему со связью, то можно было быть чертовски уверенным, что и я не смогу.

Я подошел к Лейну, прислонившемуся к валуну и пристально вглядывающемуся в ЭБС (электронный блок сообщений) на 319-й радиостанции.

— Ладно, приятель, — произнес я, присев рядом с его неподвижной фигурой, — могу я чем-нибудь помочь?

Легз на меня даже не глянул, а просто покачал головой в замешательстве, проверяя свои частоты и выглядя озадаченным.

Наконец, он повернулся ко мне.

— Я не получаю никаких сообщений. Вообще ничего.

К рации была подключена гарнитура, из ее крошечного динамика доносилось тихое шипение фоновых помех. Однако в этих помехах отсутствовал один существенный компонент — точки и тире, передаваемые с высокой скоростью, и характерные для пакетной радиопередачи кодом Морзе. Эти два звука должны были сопровождать друг друга, обеспечивая пакетную передачу данных на базовую станцию.

Еще более тревожным был тот факт, что передача данных должна была быть постоянной, и, — если, конечно, предположить, что нам дали правильные частоты, — не было никакой логической причины для их отсутствия, кроме серьезной механической неисправности.

Единственный способ решить проблему такого рода — начать все с самого начала и методично проработать все возможные причины, надеясь, что решение окажется весьма простым — ослабленный провод антенны или, возможно, что-то столь же обыденное.

— Я проверял все соединения снова и снова, делал проверку функционирования, менял направление и длину антенны, но каждый раз результат один и тот же: ни хрена не работает!

— Отдохни пару минут, давай я сделаю то же самое. Если ничего не заработает, мы хотя бы будем знать, что это не мы налажали.

Легз передал мне радиостанцию, медленно поднялся на ноги и отправился восстанавливать кровообращение после длительного бездействия. На многое я не надеялся. Если Легз перепробовал все, пока я сидел в охранении, то вряд ли он мог многое упустить, но в нашем деле перепроверка — самое главное, так что я принялся за работу.

Через полчаса я сдался, совершенно не понимая, почему радиостанция не может принять сообщение. Это не имело смысла. Теоретически оставались только следующие причины: (а) радиостанция неисправна, однако встроенный механизм проверки на ЭБС и самого приемопередатчика показал бы это; (б) базовая станция вышла из строя; или (в) нам дали неправильные частоты, что было крайне маловероятно.

К этому времени все уже проснулись, и те, кто был в курсе, собрались вокруг приемопередатчика. Начался мозговой штурм, каждый пытался внести свою лепту в решение возникшей проблемы.

В какой-то момент мы с Мэлом оказались на противоположных сторонах вáди, держа над головой натянутую между собой антенну более 20 минут (максимальное время между сообщениями должно было составлять всего несколько минут). Все оказалось безрезультатным: экран оставался пустым.

Ближе к полудню патруль созвал «китайский парламент», чтобы взвесить наши возможности и сформулировать новый план действий. Энди открыл заседание, адресовав свой первый комментарий Легзу.

— Полагаю, со связью по-прежнему никаких изменений?

— Наш милый зам, как и все, кто хоть немного разбирается в связи, уже все перепробовали. Я даже пробовал передавать код Морзе по дежурной сети; должно быть, радиостанция сгорела.

— Но у нас все еще есть тактическая спутниковая связь, — присоединился Винс. — Если дерьмо попадет на вентилятор, мы сможем воспользоваться ею.

Проблема с тактической спутниковой связью, или SATCOM, как ее еще называли, заключалась в том, что при передаче она создавала в эфире огромный «след», что повышало ее восприимчивость к перехвату противником и, следовательно, увеличивало риск демаскировки в десятки раз. Отсюда и строгие предостережения, установленные по поводу ее использования: только при обнаружении «Скадов», или если группа окажется в глубоком дерьме.

— Когда вступает в действие порядок действий на случай потери связи, Легз? Примерно завтра в обед, не так ли? — Тот кивнул в знак согласия. — Поэтому мы не можем рассчитывать на то, что вертолет доставит новый комплект радиостанции ранее полуночи завтрашнего дня.

Порядок действий на случай потери связи представлял собой сценарий нештатной ситуации, «на чрезвычайный случай», который обычно приводился в боевом приказе, где патруль указывал заранее определенное время и место, чтобы либо получить новую радиостанцию, либо, если того требовала обстановка, эвакуироваться. Такой порядок действий вступал в силу, если патруль не выходил на связь в течение определенного периода времени.

Я решил вставить свои десять центов.

— Да, ну в какую точку встречи они отправятся? В ту, в которой они должны были нас высадить, или в ту, в которой они нас высадили, или, — что еще лучше, раз уж мы воочию убедились в их навыках ориентирования, — в какую-нибудь совершенно другую?!

С минуту все молчали, осмысливая сказанное. Это прозвучало как недовольство, но дело было в том, что мы не могли точно гарантировать, где появятся «крабы».

Молчание нарушил Винс.

— Если дело до этого дойдет, нам придется разделить патруль, чтобы прикрыть оба места встречи. Но нам также придется решить, будем ли мы удерживать эту позицию или нет. Мысль о том, что три наши отдельные подгруппы будут бродить по пустыне, не имея возможности поддерживать связь друг с другом, мне не нравится. Кроме того, однажды нам удалось избежать посадки вертолета близко к объекту, и мне бы не хотелось рисковать во второй раз.

Собравшиеся закивали головами в знак согласия, переваривая полученную информацию и пытаясь найти подходящее решение. Как ни подходи к проблеме, итог был один: нам придется оставить эту позицию и выдвигаться дальше на юг, чтобы обеспечить надежный тыл. Даже если бы вертолет прибыл в исходную точку высадки, мы никогда не смогли бы снова занять то место, которое оставили; риск демаскировки был бы слишком велик.

— Итак, — продолжил Энди. — Походу, решение действительно принято за нас. Если завтра к полудню не удастся восстановить связь, начнем готовиться к эвакуации отсюда и с последними лучами Солнца уйдем на юг, на исходную точку, где «крабы» должны были высадить нас изначально. Там мы закрепимся и оборудуем тайник с запасами, после чего я с еще одним человеком вернемся на место фактической высадки, и, надеюсь, нам удастся встретить вертолет и получить новую радиостанцию. Тем временем, мы продолжаем действовать согласно порядку действий на НП и продолжаем «качать» связь. Если все пойдет наперекосяк, и в конце концов нас отсюда вытащат, то по крайней мере, никто не сможет сказать, что мы не пытались.

Оставив Энди и Винса обсуждать ситуацию, я вернулся к своему «бергену», чтобы полакомиться аппетитными сублимированными пайками, прежде чем возобновить работу по связи. Это придумали мы с Бобом, чтобы дать Легзу возможность передохнуть от его радиозабот. Но по правде говоря, мы больше беспокоились о сохранности рации, чем об облегчении состояния Легза — если бы внешность могла убивать, то эта рация была бы убита многократно.

Остаток дня прошел довольно спокойно. Единственное движение, которое наблюдалось на ОМС, — это гражданский транспорт: несколько потрепанных пикапов или полноприводных автомобилей, скачущих по пересеченной местности, их пыльные следы виднелись на тысячи метров в каждую сторону. Но даже такие случаи были редки.

На ум пришла давно забытая поговорка: «Война — это на 99 процентов скука и один процент ужаса». В тот момент скуки было хоть отбавляй.

Ближе к полудню патруль был поднят по тревоге, встревоженный звуком маленьких колокольчиков, звенящих на шеях каких-то невидимых животных на непросматриваемом участке местности к западу от нас. Одно из этих животных, а именно коза, направилось к краю вáди, несомненно, желая найти какой-нибудь клочок пищи, — пустынный кустарник или что-то подобное. Мы все затаили дыхание, наблюдая за тем, как копытное, задрав голову, вглядывается в нашу позицию, удивленная увиденным зрелищем.

Вдалеке послышался голос мальчика, который пас свое стадо, подбадривая его по пути, ведущему в деревню, расположенную примерно в двух километрах. Коза, между тем, отказывалась слушать своего хозяина, предпочитая оставаться на краю сухого русла, наслаждаясь необычным разнообразием своей повседневной жизни.

Не нужно было быть гением, чтобы понять, что если она не уйдет, то вслед за ней появится мальчик, и тогда ситуация может очень быстро превратиться из потенциально демаскирующей в определенно демаскирующую.

Джорди начал атаку первым: он бросил небольшой камень в направлении животного, не пытаясь его сильно встревожить, просто чтобы отпугнуть его. Оно не сдвинулось с места. Тогда присоединился Энди, находившийся чуть ближе, и метнул в надоедливого зверя довольно большой снаряд, но он был безнадежно неточен. В конце концов Боб бросил в козу меткий камень, который угодил ей прямо в бок, что привело к поспешному отступлению, сопровождавшемуся возмущенным блеянием.

Мы ждали, будет ли какая-нибудь реакция, напрягая слух в поисках малейшего намека на то, что что-то не так, но, к счастью, мальчик остался на некотором расстоянии и, вероятно, даже не заметил отклонения своей подопечной.

Все с облегчением слушали удаляющиеся звуки, издаваемые стадом и его опекуном, которые продолжали двигаться на восток к деревне, пока, наконец, звон колокольчиков не перестал быть слышен.

Патруль отступил, успокоив свои опасения. Инцидент прошел без каких-либо видимых последствий. Однако никому и в голову не пришло, что пастухи обычно следуют по одним и тем же устоявшимся маршрутам, а значит, вероятность повторения этого происшествия более чем велика. И возможно, в следующий раз судьба окажется не столь благосклонна.

ГЛАВА 4

Ирак, январь 1991 года, вечер второго дня

Вечер мы приняли, как давно потерявшегося родственника, благодарные за временную защиту, которую он давал. Безлунная ночь накрыла весь окружающий пейзаж черным саваном, чему после случая с козой все были особенно рады. С наступлением темноты мы смогли отойти подальше от сухого русла, обеспечив более полный вид на наше временное жилище.

Кроме самого вáди, окружающая пустыня представляла собой плоскую равнину, нарушаемую лишь возвышенностями на севере. Суровость местности, подчеркнутая темнотой, напомнила мне фотографии с поверхности Луны — сплошную каменно-песчаную пустошь.

Быстро выяснилось, что, если не считать холмов, уже занятых иракскими войсками, наша позиция была единственной в радиусе километра, где было хоть какое-то подобие укрытия от наблюдения и огня. Но мы также оказались похожими на крыс в ловушке. Сам характер сухих русел загнал нас в тупик, единственный выход из которого был либо обратно в ущелье, либо через исток вáди на окружающий бильярдный стол. Если обстоятельства обернутся против нас и заставят быстро эвакуироваться — при самом худшем раскладе в светлое время суток, — то прогноз на успешный отход будет не очень благоприятным. Пока патруль собирался вместе для очередного сеанса мозгового штурма, все эти факторы принимались во внимание.

Энди начал разбор ситуации, повторив то, что мы все уже знали.

— Если все так и останется без изменений, завтра вечером уходим отсюда и возвращаемся к месту высадки. Мы с Винсом тут посовещались и решили, что было бы неплохо разведать позиции противника на севере. По крайней мере, если нас эвакуируют, будет казаться, что мы чего-то добились, пока были здесь.

— Если нас эвакуируют, то лучше сразу отправиться обратно в Великобританию, — перебил Динжер. — То, как нас будут поносить ребята, станет легендой.

— В крайнем случае, — продолжал Энди, — мы сможем точно определить местоположение для последующего авиаудара, если начальство сочтет нужным, — кто знает, может, мы наткнулись на центр управления «Скадами» или что-то столь же важное. Если мы не посмотрим, то никогда не узнаем.

Энди оглядел группу в поисках противоположного мнения, но все головы качнулись в знак согласия. Патруль уже наполовину превратился в сущий кошмар; любой шанс извлечь хоть что-то из подобной обстановки стал бы благословением.

— Отлично. Сегодня вечером я возьму с собой Динжера, Осси и Майка. — Энди посмотрел прямо на меня. — Я хочу, чтобы эта позиция была сохранена в «Магеллане», как и все остальные возможные цели, которые нам попадутся.

— Не беспокойся. Я настрою его так, чтобы мы могли брать координаты на ходу, а не искать спутники, пока система запускается. Это потребует много энергии от батарей, но сэкономит нам кучу времени.

— Хорошо, — подытожил командир патруля, — в таком случае в 22:00 я отдам приказ всем задействованным лицам.

* * *

За пять минут до назначенного времени мы все собрались в углу вáди вокруг импровизированного макета гряды и прилегающей местности. Энди, Динжер, Мэл, Винс и я укрылись от посторонних глаз, а остальные либо отдыхали, либо стояли в охранении.

Винс должен был точно знать о замысле действий полупатруля, чтобы избежать возможного инцидента «синие по синим», или дружественного огня, который очень легко может произойти в ночной темноте на вражеской территории.

Как и прежде, Энди начал с описания «макета» местности, расположенного перед нами, с указателем на север в виде штыка. Он вполне соответствовал поставленной задаче.

Быстро были рассмотрены пункты «Местность» и «Обстановка», на самом деле это было просто подтверждение фактов, которые мы и так все знали. Прежде чем перейти к сути приказа, Энди кратко изложил факты, касающиеся противника и нашего нынешнего положения.

— Задача: провести разведку позиций противника в точке с координатами: широта: …, долгота: … для возможного использования в будущем. — формулировку боевой задачи Энди повторил дважды.

— Общий замысел выполнения боевой задачи. Операция будет состоять из пяти этапов: этап 1 — подготовка и тренировка; этап 2 — выдвижение к передовому пункту сбора (ППС); этап 3 — выдвижение от ППС к объекту; этап 4 — отход от объекта к ППС; этап 5 — возвращение из ППС обратно на НП.

И так продолжалось до тех пор, пока не были охвачены все аспекты ночного задания, и каждый человек не уяснил, что входит в его обязанности.

Время выхода было назначено на полночь, что давало нам полтора часа на то, чтобы внести последние коррективы в свое снаряжение и справиться с некоторыми физиологическими функциями. Мне даже удалось поспать 20 минут. (Я вспомнил старую солдатскую пословицу: всегда пользуйся возможностью поспать, если у тебя есть время; никогда не знаешь, когда такая возможность представится в следующий раз).

Близилась полночь, и патруль выстроился в положенный боевой порядок: Энди впереди, я, Мэл и Динжер замыкающий.

Выглядели мы скорее как подразделение для атаки, чем для проведения разведки. Наши камуфлированные пустынные комбинезоны, шемаги и скрытые камуфляжным кремом лица слились в тусклой иракской ночи в единое целое; оружие делало сцену еще более зловещей. Энди, вооруженный винтовкой с подствольным гранатометом M203 с 40-мм гранатами, пристегнутыми к поясу, выглядел как персонаж из фильма о Рэмбо.

Остальные несли легкие 5,56-мм пулеметы «Миними» с коробчатыми магазинами на 200 патронов в лентах. Эти пулеметы были выбраны перед высадкой в противовес более известному и давно проверенному предшественнику — пулемету GPMG (общего назначения). Пулемет GPMG был неоднократно проверен в бесчисленных конфликтах, но его вес и логистические проблемы, связанные с переноской огромного количества 7,62-мм боеприпасов в лентах, определили его судьбу в небольших тактических патрулях.

Для сравнения, «Миними» представлял собой легкую, надежную и высокоэффективную альтернативу, с дополнительным бонусом в виде использования боеприпасов калибра 5,56-мм, которые были и легче, и (что более важно для Министерства обороны) дешевле в производстве. Таким образом, солдаты могли переносить на себе больше, а поскольку стандартным калибром Британской армии (да и НАТО тоже) был 5,56-мм, патроны были взаимозаменяемы с другими системами вооружения, используемыми в патрулях.

Парни сгрудились у исходного пункта из вáди, проверяя свое снаряжение, прыгая вверх-вниз, чтобы проверить, нет ли шума или незакрепленных предметов.

Динжер подошел ко мне, делая вид, что интересуется загрузкой системы «Магеллан».

— Значит, ты знаешь, что делаешь, да? — услужливо подсказал он, пока я ждал, пока система запустится и примет сигнал от спутников. Полк только недавно получил эти портативные версии GPS-приемников «Магеллан», и поэтому лишь несколько человек прошло обучение по их использованию.

Легкий, портативный и обеспечивающий точность до десяти метров, «Магеллан» был неоценимым помощником в пустыне, особенно там, где преобладала картография сомнительного качества. По сути, это был небольшой приемник, который сканировал небо в поисках множества спутников, постоянно обращающихся вокруг Земли. Каждый из них посылает на Землю сигнал, который, очевидно, показывает и его собственное положение. Получая информацию от трех или более спутников, «Магеллан» просто интерпретирует данные и триангулирует их, чтобы обеспечить чрезвычайно точную привязку к местности. Чем больше спутников связывается с ним, тем точнее будет фиксация. В своих предыдущих командировках я нигде не встречал подобных спутников и наверняка знал, что пройдет несколько лет, прежде чем новозеландскому подразделению посчастливится воспользоваться такими преимуществами.

Я запрограммировал соответствующую информацию, чтобы система глобального позиционирования работала непрерывно, позволяя нам прокладывать и записывать в память «Магеллана» контрольные точки, или важные позиции, к которым можно было бы обратиться позже. Что в патруле меньше всего нужно было — так это ждать десять минут, пока система загрузится и найдет спутники всякий раз, когда требовалось зафиксировать местоположение.

— На эти деньги, наверное, можно купить половину Новой Зеландии, а? Не то чтобы кто-то этого хотел, конечно…

Я бросил язвительный взгляд на самодовольное ухмыляющееся лицо Динжера, на удивление лишенное длинной тонкой самокрутки, которая обычно ассоциировалась с ним. Динжер был одним из самых «деятельных» солдат, но нельзя было давать понять, что так оно и есть. Более того, если ваши ответы были недостаточно быстрыми, он мог наброситься на вас и вообще забить словесно. Другими словами, нападение — лучшая форма защиты.

— Да, может быть, это и так, но я не вижу в твоем будущем ничего подобного. Ты должен быть способен хотя бы на подобие чтения и письма, прежде чем возьмешь в руки одну из этих штук.

— У вас есть только часть горла. Киви едва могут говорить по-английски, не говоря уже о том, чтобы читать и писать!

— Да, я могу за это поручиться, — подхватил австралиец, влезая в разговор.

— Ты смотри, какое глубокое высказывание от Сквизера в углу! Должно быть, тебе очень грустно и одиноко, раз ты решил встать на сторону Помми![24]

— Все готовы? — перебил нас Энди, как раз когда разговор стал накаляться.

В полночь патруль выбрался из вáди на открытую пустынную равнину к северу, и единственным шумом стал легкий хруст гравия и песка под ногами.

Боб находился на часах на вершине сухого русла, уложив сбоку «Миними», и через ПНВ сканировал местность на предмет любых признаков движения. Энди ненадолго остановился рядом с ним, опустился на одно колено и тихо прошептал:

— Все в порядке, Боб, есть что-нибудь интересное?

— С тех пор, как заступил в 23:00, я ничего не видел и не слышал.

Энди слегка шевельнул головой, подтверждая сказанное.

— Как только мы пройдем мимо, включи инфракрасный источник света, чтобы обозначить свою позицию, и убедись, что под рукой есть инфракрасный маяк для опознавательного сигнала.

Когда Энди поднялся на ноги и оглянулся, чтобы проверить остальных, Боб передал ему ПНВ. Быстрый кивок головой, и он ушел, медленно продвигаясь по равнине. Я дал возможность Энди продвинуться на пару метров вперед, а затем последовал за ним. Дистанция между членами патруля диктовалась как опытом, так и сложившимися условиями.

Поравнявшись с Бобом, лежавшим на земле, я просунул ботинок ему между ног, чтобы дать быстрый пинок под зад.

— Не похоже на морского пехотинца, чтобы он оставлял заднюю дверь открытой, — прошептал я. — Или нет?

Пока он медленно отводил взгляд от своего прицела и, переворачиваясь на бок, смотрел на меня, я проскользнул дальше.

— Отвали, антиподский болван, пока я тебя не пристрелил, — это было последнее, что я услышал, когда мы скрылись в ночи.

Медленно, сначала почти нерешительно, мы продвигались на север, к гряде холмов, расположенной на удалении около 1000 метров, осознавая, что на равнине мы полностью открыты. Однако, когда все поняли, что эти самые открытые пустынные просторы, похоже, поглощают весь окружающий свет, это неприятное ощущение очень быстро прошло. В любом направлении было трудно что-либо разглядеть дальше нескольких метров.

Через несколько секунд не только вáди, но и Боб исчезли из виду, подчеркивая тот факт, что, хотя открытость пустыни и создает впечатление видимости любой вещи, ночью все происходит наоборот. Ночное освещение играло в игры с нашими глазами: оптическая иллюзия заключалась в том, что темнота казалась разной по интенсивности. От уровня земли до высоты собственного роста во всех направлениях стояла кромешная тьма. Можно было видеть всего на метр или около того, прежде чем очертания и предметы исчезали во мраке. Однако, когда мы смотрели выше этого уровня, видимость была довольно значительной, причем настолько, что мы чувствовали себя уязвимыми для обнаружения.

Мы прошли не более 100 метров, прежде чем Энди остановился, чтобы проверить наше местоположение по отношению к НП. Он поднял оружие к плечу и всмотрелся в ночной прицел, ища инфракрасный маяк, который должен был стать нашим ориентиром на обратном пути.

— Боб, где ты находишься, черт возьми? — вырвалось у него, когда ствол покачался на несколько градусов влево и вправо.

Прошло еще несколько секунд.

— Ага, вот он. Черт, слабовато. Ты уверен, что занес координаты НП в GPS-приемник, Киви?

Я бросил на него быстрый взгляд.

— Успокойся, Энди, конечно, они там есть. «Магеллан» доставит нас обратно без проблем, верь.

Он хмыкнул, повернулся на пятках и снова двинулся в прежнем направлении.

Я повернулся к тому месту, где стояли на коленях Осси и Динжер, каждый наблюдавший в своем секторе. Быстрое, почти неслышное двойное щелканье языком привлекло их внимание и дало понять, что мы снова уходим на север. Когда я повернулся и последовал за медленно удаляющимся силуэтом Энди, они молча выстроились за мной.

Прошло всего несколько минут, прежде чем мы вышли на первую глубокую колею, обозначавшую границу основного маршрута снабжения, — если его можно было так назвать. Чем бóльшее расстояние мы проходили, и чем ближе подходили к возвышенностям, тем многочисленнее и запутаннее становились следы шин, пока они не сошлись в одну сплошную массу, покрывавшую твердую гравийно-песчаную поверхность.

Время от времени патруль останавливался на прослушивание — пауза длилась не более пары минут, чтобы напрячь уши и уловить возможную опасность. Плоская открытая местность значительно увеличивала расстояние, которое может преодолевать звук, особенно ночью. Этим можно было пользоваться, чтобы предупредить патруль о возможных осложнениях, будь то человеческие или иные. С другой стороны, это также требовало, чтобы наш собственный шум был сведен к минимуму. Преимущество, которое легко превращалось в недостаток: кашель или неосторожный стук металлических предметов могли обернуться катастрофой.

Мы методично продолжали двигаться к гряде, осторожно пробираясь по изрезанной земле. Возвышенность вырисовывалась впереди все больше и больше, заставляя нас помнить об известных вражеских укреплениях наверху и в равной степени о звуках наших собственных едва слышных шагов.

Наконец основание холмов было достигнуто, и над нами возвышалась отвесная 40-метровая стена из спрессованного песка, камня и гравия. Отбрасываемая ею тень создавала вокруг патруля непроницаемую черную стену, порождая впечатление невидимости и защищенности после открытости равнины.

Патруль сблизился, чтобы занять оборонительную позицию в заранее определенном передовом пункте сбора. Каждый человек последовательно приближался, пока мы не образовали небольшой крест, в котором каждый член патруля находился лицом во внешнюю сторону, контролируя свой сектор. Когда наши плечи почти соприкасались, было легко общаться, не повышая голос выше шепота.

В течение последнего часа мы продвигались к самой высокой точке на линии горизонта и теперь находились прямо под ней. Я ввел точное местоположение в память «Магеллана», сохранив его как контрольную точку.

— Внимание всем, — прошептал Энди. — Это место — пункт сбора на случай нештатных ситуаций. Делаем пятиминутный привал, а затем продолжаем разведку на восток, следуя вдоль гряды. Посмотрим, что удастся обнаружить.

Пункт сбора на случай нештатных ситуаций — это хорошо узнаваемое место, куда члены патруля смогут вернуться в случае разделения или потери ориентировки, что легко может произойти при ночном контакте с противником. Таких мест могло быть много, но крайняя обозначенная точка всегда имела приоритет перед остальными.

— Киви, запиши эту позицию в GPS-приемник.

— Готово, приятель.

— Хорошо. Еще пара минут, и начинаем.

Все встали, опираясь на одно колено, глаза постоянно сканировали черноту, а уши были настроены, готовые уловить малейший шум, что-либо необычное.

Минуты пролетели быстро, и Энди подал знак, что пора отправляться в путь, медленно поднявшись на ноги. Все последовали его примеру, и как только он двинулся вперед, остальные снова выстроились в боевой порядок патруля.

Мы осторожно патрулировали в восточном направлении вдоль основания гряды, стараясь уловить любой намек на активность, и одновременно искали практичный и скрытый маршрут, который позволил бы нам добраться до гребня выше. Первые признаки человеческого жилья стали заметны не сразу. Выброшенные бутылки из-под воды, разноцветные пластиковые пакеты и другие предметы захламляли местность, свидетельствуя о том, что военное присутствие врага для этой части пустыни не было необычным. Чем дальше на восток мы продвигались, тем больше казалось, что поблизости расположено какое-то серьезное жилье, а к общему мусору добавились выброшенные бочки из-под масла.

Внезапно сверху раздался гортанный хохот, а затем послышалась арабская речь. Все мгновенно остановились и тут же прижались к стене, укрываясь у подножия высоты, в готовности к любой реакции на наше вторжение.

Я открыл рот, чтобы освободить барабанные перепонки и повысить их чувствительность. Мы оставались неподвижными, казалось, целую вечность, пытаясь вобрать в себя как можно больше информации о происходящем наверху.

Разговор не прекращался, то затихая, то возникая вновь в ночном воздухе. Иногда речь слышалась четко и ясно, как будто была совсем рядом с нами, а иногда — как слабый, едва слышный шум на заднем плане. Это давало некоторое представление о направлении, расстоянии и размерах лагеря, но для подтверждения всех этих деталей требовалось дальнейшее исследование.

Аккуратно положив оружие рядом с собой, я осторожно потянулся к поясному ремню и извлек «Магеллан». Накрыв GPS-приемник своим шемагом, чтобы скрыть подсветку дисплея, я ввел нашу позицию в качестве контрольной точки, обеспечив тем самым ориентир для дальнейшего использования.

Нам еще предстояло найти приемлемый маршрут для подъема на вершину уступа. На самом деле вся эта местность оказалась гораздо более сложным препятствием, чем можно было предположить поначалу. Обрывистые склоны в сочетании с сыпучим гравием и песком делали скрытное восхождение практически невозможным и уж точно оно не было бы тихим.

Энди осторожно придвинулся ко мне, делая каждый шаг как можно более медленным и обдуманным. Наклонившись ближе, он прошептал:

— На наше присутствие никто не отреагировал, так что идем дальше. Предупреди остальных.

Кивнув головой в знак понимания, я повернулся к Мэлу и передал сообщение, а он в свою очередь — Динжеру. Когда Энди поднялся и незаметно удалился, патруль сделал то же самое, возможно, чуть более осторожно, чем раньше, и двинулся на восток.

Теперь задача приобрела новую остроту. Хотя мы всегда ожидали и готовились к присутствию врага, осознание того, что он находится буквально над нами, добавляло в это уравнение новое измерение.

Я чувствовал возникшее среди нас напряжение. Одно дело — говорить о ближней разведке объекта, но совсем другое — проводить ее на самом деле. Более того, единственные занятия по ведению ближней разведки, в которых мне доводилось участвовать, проводились в джунглях Малайзии и Брунея или в густом буше Новой Зеландии. Это была совершенно другая штука, и отсутствие укрытий сильно смущало.

Огибая уступ, мы начали находить в скале небольшие выемки: галереи, древние выветрившиеся водотоки, не использовавшиеся веками. Каждый из них мы тщательно обыскивали на предмет наличия признаков противника или возможного выхода на плато выше.

Выйдя из одного из таких переходов, мы наткнулись на лагерь, неясно видневшийся в ночной темноте. Энди напрягся и остановился передо мной, немедленно вызвав такую же реакцию у остальных членов патруля. Он начал двигать головой из стороны в сторону, пытаясь сфокусироваться на чем-то, находившемся на самом краю поля зрения, и снова приложил ночной прицел к глазам, регулируя кольцо фокусировки, чтобы получить более четкое изображение.

Метрах в пятидесяти или около того впереди виднелось тусклое зарево от затухающего костра. Время от времени, когда порыв ветра раздувал тлеющие угли, он слегка разгорался, выхватывая из темноты очертания нескольких потрепанных палаток.

Все опустились на одно колено, размышляя о плюсах и минусах продвижения вперед для более тщательного осмотра. Расстояние в сочетании с отсутствием окружающего света не позволяло определить, является ли это жилище гражданским или военным.

Просканировав глазами палатки перед нами, Энди медленно поднялся на ноги и начал осторожно продвигаться вперед, стараясь сократить расстояние между палатками и нами. Жилища не выглядели военными, но это не обязательно означало, что в них не живут солдаты.

Новый звук голосов заставил патруль застыть на месте. Даже в столь поздний час обитатели жилища еще не ложились спать. Энди снова повернулся ко мне и, прижавшись ртом к моему уху, начал:

— Обходим вокруг к югу, постараемся подойти с востока, чтобы не попасть под отблеск огня.

Мы снова осторожно двинулись вперед, незаметно ставя ноги на внешнюю сторону ботинок, чтобы минимизировать шум, а пальцы легли на спусковые крючки нашего оружия. Держа костер и палатки слева от себя, все начали медленно огибать лагерь, стараясь концентрироваться не только на палатках, но и на всем вокруг. Зацикленность только на цели может очень дорого обойтисьто!

Наше внимание привлекло какое-то движение у костра, и патруль снова замер. Кто-то либо стоял на страже, либо просто не мог уснуть. Часовой или пастух, без разницы — это был враг.

Все молчали и не двигались в течение добрых пяти минут, просто слушая и наблюдая, оценивая обстановку и собирая как можно больше информации. Все наши органы чувств были напряжены до предела.

Сократившееся расстояние позволило нам разглядеть четыре большие палатки, установленные вплотную к скале, не похожие на стандартные палатки Британской армии, рядом был припаркован пикап или «Ленд Круизер». Это больше походило на военный лагерь. Четыре палатки, по шесть-восемь солдат в каждой: вполне себе взвод.

Убедившись, что двигаться дальше безопасно, Энди тихонько щелкнул языком. Кивнув головой в знак понимания, я уж было собирался повернуться к Мэлу, когда мое внимание привлекло легкое движение: из темноты к нам направлялась небольшая фигура.

Помимо самого объекта разведки, у разведгруппы есть один истинный враг, который стал причиной провала многих операций: животные. В данном случае это был самый страшный их вид — собака.

Поскольку эта шавка приближалась с фланга, то вероятно, что это такое все поняли одновременно. Не нужно было ничего говорить: если эта тварь начнет тявкать, нам крышка.

Собака остановилась метрах в десяти от нас, пытаясь понять, кто мы — друзья или враги. Без сомнения, Энди к тому времени уже принял решение, и мы начали пятиться в ту сторону, откуда пришли. Собака зарычала, и, как по команде, из ниоткуда появились еще пять или шесть зверей, — стая приближалась к нам, чтобы напасть.

— Давай уходить прямо к ОМС, — прошептал я Энди, когда наш темп немного увеличился. Все прекрасно понимали, что на этом пути мы вернемся прямо туда, где, как известно, обитают враги. — Эти собаки не собираются вечно молчать, и если они сорвутся, пока мы будем находиться рядом с позицией зенитчиков, то жизнь может стать интересной.

Энди, очевидно, подумал о том же, поскольку, не останавливаясь, изменил курс, взяв направление на юг через ОМС в сторону открытой пустыни.

Все было слишком хорошо, чтобы долго продолжаться. Мы отошли от палаточного городка всего на 200 метров, когда одна из собак залаяла, и ее призыв, естественно, подхватили ее мужественные компаньоны. Соответственно, наш темп увеличился, так что за несколько минут мы втрое увеличили расстояние между жильем и собой, и все это время, на небольшом удалении, нас сопровождала стая гавкающих шавок, не желая скучать в этой специфической игре.

Собаки быстро прекратили лаять, очевидно, довольные тем, что мы покинули их территорию и больше не представляем угрозы. Однако это не помешало им преследовать нас еще добрых пару сотен метров, когда, наконец, последняя из них удовлетворилась и прекратила погоню на трех четвертях пути через ОМС.

Когда последние собаки скрылись из виду, патруль остановился и присел, чтобы оценить обстановку.

— Наверное, это долбаный лагерь бедуинов, — выругался Динжер. Бедуины, племенные арабы-кочевники, обычно держали собак, чтобы охранять свое имущество и держать на расстоянии надоедливых людей.

— Знаете, если бы я были параноик, то у меня могло бы возникнуть ощущение, что нас сглазили, — начал я, присев на корточки. — Никогда еще мне так не везло в течение нескольких дней, это просто смешно.

— Можно посмотреть на это с другой стороны и сказать, что нам очень повезло, что нас сейчас никто не обнаружил, — возразил Мэл.

Энди закончил сканирование местности с помощью прицела «Кайт». Убедившись, что собаки никого не насторожили, он добавил:

— Что ж, я согласен с Осси, потому что, похоже, никто не обратил на это ни малейшего внимания. Может быть, собаки бродят так каждую ночь. Думаю, мы и так уже зашли достаточно далеко на сегодня, лучше уйти, пока мы оторвались. — Эти слова совпали с мнением всех присутствующих.

— Ты ведь засек основание гряды, Майк?

— Да, и могу без проблем определить местоположение палаток. Так что это даст нам ориентир, чтобы вызвать истребители, если понадобится.

Энди снова поднес к глазам ПНВ, выискивая инфракрасный маяк, обозначавший наш НП.

— Что ж, попробовать стоило. Давай посмотрим, работает ли твоя штуковина, Киви. Дай мне направление и азимут на НП.

— Две секунды, — ответил я, снова опуская свой «Миними». Патруль замолчал, каждый оставался наедине со своими мыслями, пока я работал с меню GPS-приемника и прокладывал наш обратный курс.

— 650 метров на юго-запад, азимут 240 градусов, — наконец прошептал я Энди, наблюдая, как он выставляет соответствующим образом компас.

Когда я спрятал «Магеллан», Энди кивнул, чтобы мы начали двигаться в направлении, указанном на компасе.

— Будем идти спокойно. Последнее, что нам сейчас нужно, — так это дружественный огонь.

Каждые несколько минут патруль останавливался, чтобы проверить наличие инфракрасного маяка у часового, который подскажет нам, куда направлять коды опознавания.

Мы оказались прямо возле поста часового прежде, чем стало видно его маяк. Патруль немедленно остановился и лег на землю, а Энди слегка выдвинулся вперед с небольшим фонариком, оснащенным инфракрасным фильтром. Используя азбуку Морзе, он подал сигнал «Браво» в направлении позиции охранения, а затем посмотрел через прицел «Кайт» на такой же ответный инфракрасный сигнал часового.

После этого Энди ушел вперед и подтвердил свою личность часовому, а мы продолжили ждать в 50 метрах от него. Через несколько минут он вернулся.

— Добро, ребята, пошли. Я слышу, как меня зовет моя яма.

Мы прошли мимо Винса, который находился в охранении на кладбище, и спустились в вáди для быстрого подведения итогов.

Вытащив «Магеллан» из чехла, я отключил систему, сберегая остатки заряда батарей. Запасных батарей хватало на неделю или около того, но непрерывная работа приемника этот срок резко сокращала.

— Неужели все эти арабы не знают, что в течение двадцати с лишним кликов здесь не должно быть никакого жилья? Разве они не слушают доклады разведки?

— Может, нам стоит потребовать, чтобы зеленая слизь [Разведывательный корпус] пришла сюда и дала им одну из своих железобетонных разведывательных сводок? Тогда им придется уйти и оставить нас в покое, — добавил Динжер, одновременно доставая флягу, чтобы глотнуть воды.

Наконец, к нам в вáди присоединился Энди.

— Я проинформировал Винса о том, что происходит сегодня ночью, и он передаст это остальным, когда они будут в охранении. Я сказал, что нужно быть особенно бдительными; мы не можем надеяться, что собаки не вызвали тревогу или что утром кто-нибудь не проведет дополнительное расследование.

Энди подождал каких-либо комментариев, затем продолжил.

— Как бы то ни было, нам удалось примерно определить местоположение противника, определенно точнее, чем по карте.

— Да, а еще мы знаем, что здесь в буквальном смысле слова живет каждый человек со своей собакой! — С отвращением заметил Мэл.

— Я так и не увидел никакого пути на гребень. Кто-нибудь еще что-то видел?

Мы все покачали головами. Мэл добавил:

— Судя по рельефу местности, проходы должны быть за лагерем, дальше на север или восток.

— Да, судя по карте, с северной стороны местность выравнивается в плато, и простирается на восток на пять кликов от ОМС.

— Черт его знает, мы можем так рассуждать весь день, — продолжил Энди. — Я просто напишу, что мы нашли и чего не нашли, а слизь пусть интерпретирует это как хочет. Кому-нибудь есть что добавить?

Он посмотрел на часы.

— Сейчас 04:10. Винс и остальные ребята будут находиться в охранении до 09:00. Потом снова настанет наша очередь. Всем отдыхать.

Повернувшись ко мне, он закончил:

— Да, Майк, не мог бы ты дать мне координаты вражеского лагеря? Тогда мне не придется выпытывать их у тебя утром.

— Конечно, я дам их тебе через пару минут.

Я достал GPS-приемник и записал местоположение. Надеюсь, эти несколько цифр будут означать, что патруль чего-то добился, немного преуспел, возможно, нашел достойную цель для авиационного удара, по крайней мере. Это могло стать нашим единственным спасением, поскольку все остальное, похоже, шло не по плану.

Передав информацию Энди, я вернулся к своему «бергену», с удовольствием залез в спальный мешок и погрузился в глубокий сон. Мой разум еще блаженно не знал о травмах и мучениях, которые ждут меня впереди.

ГЛАВА 5

Ирак, январь 1991 года, день третий

И снова пронизывающий ранний утренний холод пробился сквозь спальный мешок и слои одежды, покрывавшие меня, заставляя меня проснуться. Взглянув на часы, я внутренне застонал: трех часов, которые мне удалось поспать, было явно недостаточно, чтобы пополнить заряд своих батарей.

Из-под камуфляжного одеяла Динжера, лежащего в нескольких футах напротив, виднелась макушка его черной шапки и доносился легкий храп. У меня даже мелькнула мысль швырнуть в него чем-нибудь; я завидовал тому, что он все еще может спать, не обращая внимания на условия. Но, полагаю, они были просто роскошными по сравнению с тем, что ему пришлось вытерпеть на Фолклендах.

К этому времени я уже окончательно проснулся, и пытаться убедить свое тело в обратном было бессмысленно. Стараясь не потревожить остальных, я тихо собрал свой спальный комплект, сначала скатав спальник в тугой шар, а затем засунув его в вещевой мешок. Все, что у меня было из личного снаряжения и одежды, хранилось именно так, поскольку мешки позволяли значительно уменьшить размер вещей, а значит, они занимали меньше места в «бергене». Устроившись поудобнее у основания большого камня, я вскрыл верхнюю часть вакуумного пакета из фольги, в котором находился мой завтрак, и стал с жадностью запихивать в рот холодный фруктовый салат.

— Что-то ты рано проснулся, Киви, — прошептал Винс, придвигаясь ко мне. — Что случилось, не спится?

Я кивнул в знак согласия между ложками персика и груши.

— Не волнуйся, еще пару дней такой рутины, и ты будешь включаться и выключаться как солнечный свет, неважно холодно или нет.

Облизнув свою ложку от сиропа, я поинтересовался у Винса его мнением о вчерашнем вечере.

— Энди передал тебе информацию о вчерашней ночи, не так ли?

— Да, но это могут быть чертовы бедуины, они здесь повсюду. Кочевники пустыни. Но палатки в армейском стиле и «Ленд Крузер» — не совсем их стиль.

— А что ты думаешь о собаках?

— Ну, скорее всего, их проигнорируют. Так же, как за проливом, собаки — хороший сдерживающий фактор, но чаще всего люди просто не обращают внимания на их лай, потому что он раздается весьма регулярно, — если, конечно, он потом прекращается.

Фразу «за проливом» ребята использовали для описания Северной Ирландии. Я был единственным в патруле, кто не проходил там действительную службу; даже Сквизер направлялся в Северную Ирландию в краткосрочную командировку. Это сильно подчеркивало тот факт, что в этой группе я был «вишенкой».[25]

Мы поболтали еще несколько минут, прежде чем я отлучился по естественным надобностям. Одна из самых неприятных вещей во время службы на НП — это то, что все, что ты носишь в себе, ты забираешь с собой. Я имею в виду в буквальном смысле все.

Искусство выкрутасов в таком положении, чтобы вывалить содержимое своего кишечника в небольшой пластиковый пакет, с годами не становилось для меня ни привлекательным, ни искусным. Найдя не слишком заметное место, я как раз завершал этот акт, когда раздался тревожный неестественный щелчок. Я с ужасом посмотрел вверх, и мои худшие опасения оправдались. В нескольких футах от меня, самодовольно размахивая маленьким одноразовым фотоаппаратом в руке, стоял набравшийся тестостерона австралиец.

— Как думаешь, приятель, стоит выпить пару кружек пива?

Все еще занятый попытками привести себя в порядок, я выругался в сторону Мэла, говоря о его сомнительном происхождении и о том, какой гнев он навлечет на себя, если фотографии когда-нибудь будут обнародованы.

— Что, черт возьми, ты собираешься с этим делать?

— Я думаю, что это позорит девушку с третьей страницы газеты «Сан», но все обсуждаемо, — ответил Мэл, убирая фотоаппарат в сумку на поясе.

Я мысленно отметил подсумок, в котором он исчезла, и тут же ответил:

— У тебя нет шансов, если ты думаешь, что выберешься отсюда с этим в целости и сохранности, Сквизер. Тебе тоже нужно когда-нибудь спать.

Мэл лишь тихо рассмеялся, осторожно отодвигаясь от меня и возвращаясь к остальным.

Передовая оперативная база САС, Аль-Джуф, 12:30 пополудни

На узле связи (COMCEN)[26] царила оживленная обстановка. С двумя с половиной эскадронами, развернутыми в полевых условиях, это было самое крупное развертывание полка со времен Дофара двадцать лет назад.

— Сэр.

Офицер повернулся и оторвал взгляд от своего стола.

— Мы вышли за пределы срока потери связи, не получив ответа от «Браво Два Ноль». Хотите запустить порядок действий на случай потери связи патрулем?

— У них ведь есть спутниковая связь, не так ли?

— Да, сэр, но у них также есть строгие инструкции не использовать ее, если только не возникнет чрезвычайная ситуация или пока они не увидят «Скад».

— Перед высадкой их радиосвязь с нами была в порядке?

— Да, сэр, но они могли подтвердить связь только с базовой станцией эскадрона, а не с «Лесным героем».

(«Лесной герой» был позывным полковой базовой станции; как таковая, вся связь в районе должна была проходить через нее, прежде чем передаваться на передовую оперативную базу).

— Хорошо, я свяжусь с вами.

Связист повернулся на пятках, чувствуя облегчение от того, что решение теперь зависит не от него.

Повернувшись к соседнему столу, за которым сидел его коллега, офицер начал:

— У нас один патруль возвращается к саудовской границе, боевая задача сорвана, второй даже не высадился на землю, а теперь еще и третий, с которым я не могу связаться. Эскадрон «B» станет посмешищем всего полка!

— Ну, у них, очевидно, нет проблем, иначе ты бы услышал о них по спутниковой связи, да к тому же я никак не могу выделить им «Чинук» на сегодня; вертолеты пополняют запасы эскадронов «A» и «D» в полевых условиях.

— Что ж, тогда это дело не в моей власти. Как только они появятся на спутниковом канале, мы получим лучшее представление об их положении и сможем работать дальше. Как скоро у тебя появится свободный «борт»?

— На данном этапе трудно сказать, но ближайшие 48 часов они определенно заняты. Не волнуйся, скорее всего, в ближайшие несколько часов тебя наберут по спутнику и скажут, что они в Дамаске и смогут прилететь на следующей неделе.

При этих словах оба засмеялись, но тут их снова прервал сержант, который теперь выглядел явно встревоженным.

— Да, в чем дело, парень?

— Сэр, мы только что еще раз просмотрели суточный график частотных прогнозов для нашего района, и один из людей заметил отклонение. Они не совпадают с теми, что были переданы в «Браво Два Ноль». Им выданы частоты для пограничной зоны вокруг Кувейт-Сити.

— Что вы хотите этим сказать?

— В общем, сэр, с этими частотами у них нет ни малейшего шанса связаться с нами.

* * *

Наступил полдень, а вместе с ним вступило в действие автоматическое решение оставить НП тем же вечером. Это будет долгий и тяжелый путь обратно к аварийному пункту сбора, но альтернативы не было, — нам нужна была новая радиостанция.

— Боб, — подозвал его Энди. — Настрой спутниковую связь и проверь, нет ли сообщений о прибытии «Чинука» сегодня вечером или чего-нибудь, связанного с нами. Просто следи за этим.

Боб подошел ко мне и сказал:

— Энди хочет, чтобы была настроена и проверялась спутниковая связь.

Я кивнул головой, показывая, что понял, и принялся извлекать необходимое оборудование из своего «бергена». Боб сделал то же самое.

На сборку радиостанции у нас ушло около десяти минут. Она состояла из двух больших черных коробок: собственно приемопередатчика и шифратора/дешифратора, соединенных между собой несколькими кабелями. Вместе с ними шла антенна, помещенная в похожий на трубку контейнер с 20 с лишним метрами коаксиального кабеля, которая раскладывалась наподобие зонта в небольшую спутниковую тарелку на проволочном каркасе.

Я настроил антенну в соответствии с указанным Бобом направлением, а затем попросил его дать мне указания по тонкой настройке. При переводе ЖК-дисплея в режим приема, радиостанция могла засечь спутник и вывести на экран информацию об уровне сигнала. Таким образом, можно было точно настроить антенну: чем больше полосок появлялось на дисплее, тем лучше было качество приема.

— Попробуй влево, вот так, еще, еще, — упорствовал Боб, пока на экране не появилось максимальное количество полосок. — Все, этого хватит.

Осторожно, чтобы не повредить легкую алюминиевую антенну, я спустился со своего насеста и присоединился к Бобу в основании вàди.

— Что-нибудь слышно?

С момента прибытия на место НП мы неоднократно настраивали спутниковую связь, но пока ничего не слышали. Это обескураживало особенно сильно, поскольку нас убедили, что на данной нам частоте работает множество различных организаций, а значит, где-то рядом должны быть слышны и другие сообщения.

Но из трубки доносилось лишь тихое потрескивание помех, и уверенности в том, что мы умеем ею пользоваться, это не прибавляло.

— Может, мы в Бермудском треугольнике Ирака, — прошептал мне Боб. Конечно, то, что ни одно из наших средств связи не хотело работать, было очень странным.

Я отправился доложить Энди, оставив Боба на месте, чтобы он продолжал слушать эфир.

— Спутник настроен, но в сети по-прежнему нет траффика.

— Ладно, к черту все это. Проверь радио. Посмотрим, не прослушивает ли его кто.

— А как насчет радиопеленгации? У нас прямо над головой вражеская позиция. Если у них есть кто-то, кто следит за местностью, мы можем оказаться в заднице через несколько минут.

Прежде чем мы смогли продолжить, нас прервал Легз.

— Я только что частично получил сообщение по дежурной сети! Мы должны быть в состоянии передать ответ!

— Хорошо, передай сообщение о местоположении и обстановке и скажи им, что сегодня вечером мы отправляемся на пункт сбора на случай нештатных ситуаций, чтобы получить новую радиостанцию. Удостоверься, что также отправлены координаты позиции противника.

Повернувшись ко мне, Энди закончил:

— Вы с Бобом продолжайте слушать эфир. Я хочу знать, как только что-нибудь появится в сети.

Я показал Энди большой палец вверх и вернулся к Бобу, объяснив ситуацию.

— Спасибо, черт возьми, хоть за это, — горячо воскликнул он. — Теперь они хотя бы будут знать, что мы живы.

Патруль охватило почти осязаемое чувство облегчения: настолько велико было напряжение, в которое нас всех повергло отсутствие связи. Внезапно мы оказались не такими уж одинокими. Если бы все пошло прахом, мы могли бы хотя бы попросить о помощи.

— Хорошо бы сегодня и выбраться отсюда. Забрать новую радиостанцию и найти место, где можно оборудовать НП заново. У этого места плохая карма.

К сожалению, оптимизм был недолгим. Прошел слух, что, хотя Легз и отправил свое сообщение, никакого подтверждения о его приеме он не получил, что должно происходить автоматически в течение двух минут после получение сообщения на базе.

И, что еще более досадно, снова создалось впечатление, что патруль попал в бездну связи — Легз потерял связь с дежурной сетью.

Энди двинулся к нам, теперь еще более напряженный, чем раньше.

— Проверьте по радио эту штуку, я хочу знать, что, черт возьми, происходит!

Я не стал медлить, просто поднял трубку и начал передавать:

— «Ноль Браво», «Ноль Браво», это «Браво Два Ноль», «Браво Два Ноль», проверка связи, проверка связи, прием.

Отпустив тангенту, я стал ждать ответа. Вызов занял около десяти секунд. Энди пристально наблюдал за мной, держа трубку у уха. Покачав головой, я произнес:

— Ничего.

— Попробуй еще раз.

— «Ноль Браво», «Ноль Браво», это…

Тут Боб крепко схватил меня за руку, заставив остановиться на полуслове.

Звяк, звяк. Сверху послышался звук маленького колокольчика, за которым очень скоро последовало блеяние коз.

— Черт! — выругался Энди. — Все вниз, под прикрытие русла!

Я увидел, как Винс уже пробирается от того места, где он вел наблюдение, чтобы предупредить нас о надвигающейся опасности.

— Этот гребаный мальчишка вернулся со своими гребаными козлами, — прорычал он. — Только на этот раз он идет прямо на нас!

Мы все бросились к основанию сухого русла, пытаясь протиснуться за большой валун, лежавший там, в надежде, что он скроет нас от пастушка. Но если он подойдет очень близко, нам придется несладко.

Все мы никак не смогли бы спрятаться от него, и в любом случае задолго до этого он увидел бы наши мины «Клеймор» и антенны. Вопрос заключался в том, стóит ли нам уничтожать его прямо под носом у солдат, находившихся выше, или же рискнуть оставить и броситься наутек?

Я надеялся, что такое решение придется принимать не мне — не хотелось, чтобы на моей совести была смерть девяти- или десятилетнего мальчика.

* * *

— Сэр, — молодой связист сунул офицеру под нос бланк с сообщением. — Это от «Браво Два Ноль», нам удалось ненадолго связаться через дежурную сеть связи, но они не подтвердили наше сообщение с их новыми частотами.

— Значит, они до сих пор не поняли, что у них неправильные частоты?

— Именно, сэр.

— Здесь говорится, что они уходят из НП сегодня вечером и отправляются за новой радиостанцией на аварийный пункт сбора. Это их порядок действий на случай потери связи?

— Так точно, сэр, мы должны были отправить вертолет в это место с последними лучами Солнца либо с новой радиостанцией, либо с запасными частями.

— Ну, теперь в этом нет необходимости, не так ли? Они восстановили связь.

Он передал сообщение на другой стол.

— Взгляни.

Его коллега внимательно прочитал его.

— Здесь говорится, что возле их позиции находится зенитные установки С-60. Я бы не разрешил вертолету к ним приближаться.

В этот момент подошел Гарри, один из командиров патруля эскадрона «B».

— Итак, босс, — рявкнул он через стол, — каков счет?

Гарри был бывшим морским пехотинцем, переполненным яростной агрессивности и горячей крови, свойственными молодости. Ростом более шести футов, худощавый и злобный, он всегда был готов к действию.

— Мы только что получили сообщение от «Браво Два Ноль». Они в порядке, но у них проблемы со связью.

— Значит, мы вышлем к ним еще одну радиостанцию? — продолжил Гарри. — Я бы не отказался от полета на вертолете, чтобы выбраться из этого места.

— В данный момент мы как раз обсуждаем этот вопрос. Ваше добровольное участие принято к сведению.

Тут в разговор ворвался другой связист, протягивая офицеру дрожащими руками хлипкий листок бумаги.

— Сэр, сообщение от «Браво Два Ноль»!

Офицер взглянул на сообщение и почувствовал, как у него кровь холодеет в жилах. Под кодом была написана его расшифровка:

«ПАТРУЛЬ ОБНАРУЖЕН. ТРЕБУЕТСЯ НЕМЕДЛЕННАЯ ЭВАКУАЦИЯ».

* * *

Мы никак не могли протиснуться за скалу. Четверо — без проблем, пятеро — куда ни шло, а вот восемь — безнадежно.

Я лежал на спине, прижав к груди «Миними», глядя прямо на вершину вàди, и отчетливо слышал мальчика, который говорил на высоких незрелых октавах, свойственных подростковому возрасту. Козы теперь были хорошо видны, их любознательная натура заставляла их заглядывать за край сухого русла в поисках чего-нибудь съедобного.

— Кыш, кыш, — приговаривал мальчик, пытаясь отвести их от края и направить к какой-то неизвестной цели.

Мы с Джорди оказались по одну сторону, Винс и Энди — по другую. Я мог только разглядеть его кудрявые черные волосы, которые то появлялись, то исчезали из виду между неровными скальными образованиями, усеявшими край русла. Достаточно было бросить один любопытный взгляд на уступ, и он гарантированно увидел бы кого-то из нас.

Его непрерывная болтовня резко оборвалась, как будто кто-то схватил его за горло. Он находился за пределами моего поля зрения, и я не мог понять, почему он вдруг замолчал, но прежде чем кто-то успел отреагировать, пастушок продолжил снова, точно так же, как и раньше.

Мы видели, как козы бредут по краю вàди, никуда не торопясь, и медленно, но верно вместе с мальчиком продолжают свой путь, наконец-то оказавшись вне пределов слышимости.

— Так, — начал Энди, как только голос мальчика перестал быть слышен, — он кого-нибудь видел?

— С этой стороны он нас точно не видел, — быстро сказал Джорди.

Энди повернулся.

— Что скажешь, Винс?

— Трудно сказать. В какой-то момент я увидел всю сторону его лица, но если он и видел меня, то никак не выдал этого факта.

— Дуй наверх и посмотри, не спешит ли он куда.

Винс кивнул головой в знак согласия и медленно поднялся на край сухого русла.

Боб прошептал ему вслед:

— Не думаю, что мы можем рисковать. Нужно ожидать худшего.

— Да, — добавил я. — С того места, где он находился, он должен был быть слепым, чтобы не увидеть мины и провода антенн. Надо полагать, нас обнаружили, независимо от того, заметил он кого-то или нет.

Небольшая лавина щебня пронеслась за Винсом, когда он скатился вниз по склону.

— Мне это не нравится — он направляется к возвышенности, что может означать лагерь бедуинов, или солдат, или и тех, и других. Кто знает!

Энди оглядел патруль, оценивая общее мнение.

— Что скажешь, Динжер?

— Думаю, пора делать диди-мау[27] и валить отсюда. Бросить все ненужное снаряжение и превратиться в змей. До заката еще час, а я не собираюсь задерживать Республиканскую гвардию в этом вàди при свете дня.

Большинство из нас кивнули головой в знак согласия: лучше удалиться от места НП на некоторое расстояние, пока у нас еще есть возможность выбора.

— Тогда давайте сделаем это, — наконец решил Энди. — Выбрасываем все ненужное и готовимся к отходу.

Решение было принято, и больше не нужно было беспокоиться о тишине. «Бергены» раскрывались, и все ненужное сбрасывалось в расщелину за большим валуном. Разведывательно-сигнализационная аппаратура, оборудование для НП, костюмы химзащиты, дополнительные пайки и канистры с водой — все это летело туда.

Я переместился к установке спутниковой связи, чтобы начать ее разбирать, когда услышал шум, который в таких условиях не хотел бы услышать ни один пехотинец: лязг танковых гусениц. На мгновение никто не пошевелился и не произнес ни слова: шок от звука танка привел нас в состояние временной неподвижности.

Однако шум становился все ближе, а мы оставались солдатами. Если уж здесь нам предстоит прорываться, значит, так тому и быть. Профессионалы взяли верх. Мы заняли огневые позиции за ненадежными укрытиями. Вырвав из «бергена» одноразовый противотанковый гранатомет М72, я поднял его на плечо, взял «Миними» и побежал к валуну — самому надежному укрытию. Динжер сделал то же самое на противоположной стороне.

Рев двигателя был уже почти оглушительным, а лязг гусениц, прокладывающих себе путь по гравию и песку, становился все ближе. Раздвигая тубус РПГ, и готовя его к стрельбе, я надеялся, что к нам приближается не Т-72 или что-то подобное, иначе ракета была бы не лучше камня, — настолько толстой и прочной была броня этого основного боевого танка.

— Осторожнее, Майк, — вдруг заговорил Джорди, когда я приладил пусковую установку на плечо. Этому лицу еще предстоит торговать в «Стикки», знаешь ли.

«Стики» — это был один из клубов в Херефорде, и Джорди имел в виду тот факт, что обратная струя от M72 на близком расстоянии была не менее опасна, чем передняя.

— Лучше пригни свою гребаную башку, приятель, потому что я точно не буду беспокоиться о твоем внешнем виде, когда танк выскочит из-за угла!

В 60 метрах от нас за поворотом вáди показался черный танк, и, когда я прикрыл один глаз и сосредоточился на этом зрелище, в моем мозгу возникло ощущение, что здесь что-то не так. Форма танка была совсем не похожа на ту, что я видел раньше.

Вскоре до меня дошло, что передо мной не танк, а чертов бульдозер, на котором сидел очень растерянный арабский водитель, явно пытавшийся выбраться из сухого русла. Даже с такого расстояния я видел, как на его лице отразился шок, как при виде представшей перед ним картины его глаза вылезли из орбит. Запаниковав, он тут же отвернул бульдозер вправо и исчез из нашего поля зрения, двигатель заработал на полную мощность.

— Ну, если нас не обнаружили раньше, то теперь уж точно увидели, — рассмеялся Мэл, снимая напряжение. — Думаю, нам лучше поторопиться.

Вот теперь нас охватило настоящее чувство срочности. До заката оставалось еще около получаса, а до войск противника наверху было явно не 30 минут езды. Я немедленно вышел на связь, пытаясь в последний раз связаться с базой и сообщить о нашем затруднительном положении.

— «Ноль Браво», «Ноль Браво», это «Браво Два Ноль», «Браво Два Ноль», прием. — Ничего, кроме ровного гудения и шипения помех.

В то же время Легз схватил 319-ю и передал по дежурной сети наше заранее заготовленное кодовое слово, означавшее обнаружение патруля, снова и снова нажимая на кнопку передачи.

— «Ноль Браво», «Ноль Браво», это «Браво Два Ноль», передаю вслепую без приема, патруль обнаружен, требуется немедленная эвакуация! Повторяю, патруль обнаружен, требуется немедленная эвакуация!

— Майк, Легз, сворачивайтесь! — крикнул нам Винс. — Уходим отсюда!

Мы с Бобом быстро разобрали радиостанцию и уложили части между собой, Легз сделал то же самое с 319-й.

Динжер носился по вáди, обезвреживая мины «Клеймор» и уничтожая их детонаторы, чтобы они не пригодились. И последнее, но не менее важное: Винс минировал брошенные запасы.

— Вот так, засранцы, — бормотал он про себя, аккуратно укладывая гранату с белым фосфором среди снаряжения. — Вот вам небольшой подарок.

Я жадно вливал в себя воду, опустошив флягу, а потом вновь наполнив ее из канистры. С этого момента единственной доступной водой будет та, которая будет у нас при себе.

— Брось мне свою бутылку, Мэл, я сейчас наполню ее.

Мал бросил наполовину наполненную емкость и закончил перепаковывать свой «берген».

— Все готовы? — спросил Энди. — Тогда вперед, надеваем «бергены» и выдвигаемся.

Мы направились на юг, следуя вдоль извилистого сухого русла, что позволило нам временно укрыться от посторонних глаз. Винс и Энди возглавили патруль, двигаясь в ровном темпе, Динжер и я шли сзади с двумя «Миними», остальные расположились между нами в колонну. По мере удаления от места расположения НП мы по очереди разворачивались к северу, автоматически применяя принцип «одна нога на земле, другая в движении». Я занимал позицию, чтобы прикрыть тыл патруля, и вызывал Динжера к себе, а он, в свою очередь, делал то же самое.

Хотя наши «бергены» стали значительно легче, они все еще были бы слишком тяжелым бременем, если бы мы вступали в контакт с противником. Мы отчаянно нуждались в темноте, чтобы замести следы.

«До заката осталось недолго, — подумал я про себя. — Еще четверть часа или около того, и мы будем в безопасности».

Поднявшись со своей огневой позиции, после того, как мне свиснул Динжер, я заметил, что патруль теперь растянулся на значительное расстояние, вероятно, около 100 метров между головным и замыкающим человеком. Вдруг я увидел Винса и еще нескольких человек, которые размахивали руками в воздухе, словно приветствуя кого-то, и подумал: «Что за хрень?»

Ответ был получен очень скоро, когда над головой раздался первый отчетливый треск и грохот винтовочных выстрелов, и я увидел, что головная часть патруля развертывается вправо в боевой порядок.

— Противник слева, — крикнул я Динжеру и тут же развернул в ту сторону свой «Миними», чтобы отреагировать на угрозу, но ее не было. Прерывистый залп выстрелов, доносившийся до патруля, был направлен всего лишь на 50 метров передо мной, а я просто уставился на трехметровый отвесный скальный выступ, все еще укрытый от посторонних глаз.

Бам, бам, бам, бам, бам, бам… Темп стрельбы начал стремительно расти, поскольку невидимый противник начал использовать еще несколько стволов.

— Вперед, ты, кивийский придурок, уходи вправо! — крикнул мне Динжер, когда остальные скрылись из виду. Он находился на противоположной стороне вáди, стоял на колене с «Миними» наготове, прикрывая мой отход через углубление. Я промчался мимо него, забыв о «бергене» на спине, как будто он и не весил вовсе, и занял позицию метрах в пятнадцати позади.

— Динжер, пошел! — крикнул я, побуждая его проскочить мимо меня на следующий рубеж.

— Пошел! — ответил Динжер через несколько секунд, одновременно выпустив очередь из своего оружия.

Когда я повернулся и двинулся к Динжеру, до меня дошло наше затруднительное положение. Мы внезапно стали видимы для врага на противоположной стороне сухого русла, а склон, по которому нам предстояло двигаться вперед, был голым, как спина младенца. Наступило время стрелять по уткам.

Мой разум смутно уловил вспышки огня пулемета «Миними» дальше вдоль вàди, которые теперь стали перекрывать приближающийся шум — Мэл и Боб открыли огонь, но местность была такова, что они были совершенно невидимы для меня, как и я для них.

Бам, бам, бам, бам, бам, бам — новый, более глубокий и медленный звук возвысился над непрекращающимся грохотом пулеметного и винтовочного огня, когда в бой вступили рокочущие ноты 12,7-мм тяжелого пулемета ДШК.

Мои легкие горели, силясь втянуть воздух, кровь стучала в ушах, как кувалда. Я протиснулся мимо Динжера, его пулемет отстреливался ритмичными очередями по четыре-пять патронов, пока он прикрывал меня. «Берген» теперь брал свою плату, поскольку уклон берега вáди увеличивался, одновременно обеспечивая врагу напротив гораздо более легкую цель.

Это было похоже на дурной сон — один из тех моментов, когда тебе кажется, что ты бежишь по воде. Я споткнулся и упал на землю. Вокруг меня взлетали вверх куски гравия и камня — невидимые снаряды со смертоносным намерением врезались в окружающую пустыню.

Перекатившись на спину, я потянул за быстросъемный ремень на правом плече, но защелка была так сильно натянута, что не поддавалась. Пока я лежал, пытаясь освободиться от рюкзака, казалось, время остановилось. Почти застыв, я наблюдал за белым трассирующим следом, несущимся ко мне, причем расстояние между мной и стрелком было таким, что смертоносный снаряд летел внутрь как в замедленной съемке, ускоряясь в последний момент с пугающей скоростью.

По иронии судьбы, я провел некоторое время, стреляя из ДШК в ОАЭ в рамках подготовки к развертыванию эскадрона «А», и оказаться на стороне принимающего такой выстрел никогда не входило в мои планы.

Трассирующая пуля хрустнула в гравии рядом со мной, — тот парень становился чертовски хорош. Однако меня беспокоило то, что на каждый трассер, который можно было увидеть, приходилось четыре других, не видимых пули. О том, куда они попадают, думать не хотелось.

— Бросай свой гребаный «берген»! — крикнул мне Динжер, проносясь мимо и одновременно опускаясь, чтобы выпустить свою очередь.

— Что, блядь, я и пытаюсь сделать!

Теперь я мог хорошо рассмотреть наших врагов, и их было чертовски много.

ДШК был установлен на бронетранспортере, находившемся примерно в 600 метрах от нас, и ровный темп его выстрелов немного отставал от вспышек света, вырывавшихся из ствола. Примерно в 100 метрах перед ним стояло два белых пикапа «Тойота», которые, очевидно, также перевозили солдат, и все они залегли рядом, ведя огонь в нашу сторону.

Наконец я освободился и промчался мимо Динжера несколько метров, чтобы занять огневую позицию, готовый к тому, что он следом пронесется мимо меня.

До темно-зеленых солдат оставалось еще около 400 метров, их огонь из стрелкового оружия на таком расстоянии был очень неточным, но я продолжал выпускать короткие очереди в их направлении. Это не было односторонним движением.

Бум — над нами появилось темное черное облако.

Посмотрев вверх, я произнес:

— Что это было, мать вашу?

— Сука, не могу в это поверить! — крикнул Динжер, — только не это! Это по нам стреляют гребаные С-60!

Вытащив из подсумка гранату с белым фосфором, Динжер бросил ее прямо перед нами, и легкий хлопок, когда она воспламенилась, практически потонул в окружающем грохоте.

Тут же из нее повалили клубы густого белого дыма, обеспечив нам временную защиту от посторонних глаз, за которой мы могли спокойно скрыться.

— Пошел, пошел, пошел! — крикнул я Динжеру. Не то чтобы он особо нуждался в подбадривании, но мы вместе промчались оставшиеся 50 метров до гребня в относительную безопасность.

* * *

Гарри помчался в расположение эскадрона «В», хватая на ходу попадавшихся ему навстречу людей.

— Внимание! — то кричал он всем и каждому, кого видел: — «Два Ноль» в дерьме! Берем несколько человек и отправляемся за ними! Так, Мик, берешь «Джимпи»![28] Скауз, ты, Джон и Тафф — со мной на вертолет! Собирайте снаряжение, шевелитесь, мать вашу!

— Заводи эту штуку! — рявкнул Гарри, набрасываясь на ничего не подозревавшего офицера КВВС. — У нас тут патруль в дерьме, и нам нужна немедленная высадка!

Парни из эскадрона «В» суетились, на ходу надевая РПС и взводя оружие. В тот же момент появился офицер САС, выглядевший не слишком довольным.

— Какого хрена вы делаете? Этот вертолет никуда не летит!

Все движение прекратилось, и люди повернулись, чтобы посмотреть на офицера.

— Что это значит? — ответил Гарри, одарив человека таким взглядом, что тот был вынужден сделать шаг назад.

— Нельзя вот так просто взять и перелететь через границу! Необходимо определить меры по предотвращению инцидентов, утвердить в штабе маршруты полета… Более того, прямо над их позицией находится батарея зениток С-60. Я не стану подвергать вертолет и экипаж такому риску!

— «Два Ноль» находится в десяти кликах к югу от той позиции, это полная чушь, — подсчитал Гарри.

— Слушайте все, вам приказано остаться. Обстановка под контролем. Мы отправим к ним кого-нибудь.

Летчик «Чинука» держался на расстоянии, не желая участвовать в противостоянии. Если шесть вооруженных до зубов солдат САС приказывают ему лететь в Ирак за своими товарищами, он, конечно, не собирался с ними спорить. За это платили офицеру САС.

— Мы внимательно следим за ситуацией. У них достаточно пайков, средств связи и боеприпасов. Давайте успокоимся и позволим «Два Ноль» доложить нам об обстановке и получить больше информации. Тогда мы сможем организовать что-то рациональное.

Тупик длился еще секунд тридцать, прежде чем Гарри наконец заговорил.

— Отставить, ребята. — Это было самое трудное, что ему когда-либо приходилось говорить в своей жизни.

Злоба в глазах солдат разгорелась с новой силой, но они отступили. В конце концов, они были в армии, а приказ есть приказ, независимо от того, согласен ты с ним или нет.

— Полнейшее дерьмо… — ворчание продолжалось всю обратную дорогу к расположению.

* * *

Безумный рывок закончился на гребне вáди, и мы с Динжером бросились туда, как спринтеры, отчаянно пытающиеся догнать финишную ленточку. Гребень оказался выше, чем окружающая пустыня, и мы ненадолго залегли там, временно укрывшись от опасности, задыхаясь и благодаря за передышку.

— Нужно бросать курить. Я определенно слишком стар для этого дерьма, — хриплый голос Динжера вполне соответствовал тому, что я чувствовал. Мне потребовалось добрых полминуты, чтобы восстановить дыхание и ответить.

— И это все, о чем ты беспокоишься? Я должен быть дома, загорать на пляже, а не выдавливать из себя десять бочек дерьма посреди какой-то богом забытой пустыни. Когда у меня случился первый бой, я рассчитывал, что шансы будут немного выше, чем сейчас!

Эта попытка проявить легкомыслие, вероятно, была способом выразить облегчение, которое мы оба испытывали от того, что до сих пор оставались целыми и невредимыми. Осознание того, что нас не продырявили пулевыми отверстиями, вызывало чувство восторга — как будто мы только что выиграли соревнование.

С каждым менее сильным вдохом воздуха жжение в груди уменьшалось, как и адреналиновый звон в ушах. Мне казалось, что я в хорошей физической форме.

Стремительно спускались сумерки, и едва различимые иракские войска в своих серо-зеленых мундирах сливались с ночной темнотой. Они проиграли эту гонку с минимальным перевесом. По крайней мере, в этом отношении мы оказались на высоте.

Наш короткий отдых прервал шум движущихся вперед машин, сопровождаемый тяжелыми пулеметными очередями. Хотя он был не очень точным, но достаточно метким, чтобы напомнить нам, что мы еще не совсем выбрались из задницы.

— Где, черт возьми, все остальные? — спросил Динжер, осматривая местность вокруг нас.

— Черт его знает, приятель, но нам лучше поторопиться, пока кто-нибудь не предложил нас подвезти.

В полуприседе, мы двинулись в западном направлении, над головой все еще раздавались звуки спорадической стрельбы. Теоретически патруль должен был собраться на небольшом расстоянии от места боестолкновения; во всяком случае, так считалось в джунглях. Чего бы я только не отдал за то, чтобы сейчас вокруг меня была густая зеленая растительность. Девяносто процентов времени своей армейской карьеры я потратил на подготовку к бою в джунглях, а когда мне впервые выпал шанс повоевать, на сотни километров вокруг не было видно ни единого деревца. Чертовски здорово!

— О чем ты там говорил, Динжер, когда сказал «только не это»? — спросил я его, пока мы рысцой двигались бок о бок, ища хоть какие-то признаки присутствия остальных.

— На Фолклендах у аргентинцев были зенитки С-60, и во время нашей атаки они использовали их для стрельбы по наземным целям. Тогда это напугало меня до смерти, и я не хотел, чтобы такое повторилось в этот раз.

— Вон там, — я указал на фигуру человека в полумраке. Наращивая темп, так как вражеские машины остались далеко позади в сгущающейся темноте, мы догнали Боба и Мэла, тоже без «бергенов». Они оба выглядели целыми и в относительном порядке.

— Что, черт возьми, там произошло? — задыхаясь спросил Боб, когда мы подошли, все еще тяжело дыша от напряжения.

— Думаю, нас застали на открытой местности, и все разделились. Нам с Майком повезло, что благодаря рельефу мы разбились на пары и смогли выпутаться.

— Да, в общем-то, так было и с нами, — добавил Мэл. — Ты видел кого-нибудь из остальных?

— Я видел, как Энди и Джорди ушли в том направлении, — сказал Боб, указывая в сторону, куда мы все направлялись.

— Ну что ж, тогда давайте двигать, — ответил Динжер, взяв ситуацию под контроль. — Они наверняка где-то затаились и ждут нас.

Он взял на себя инициативу, и мы снова двинулись на запад в поисках хоть каких-то признаков остальных.

Через несколько минут мы услышали тихий свист и, приблизившись, обнаружили, что Энди, Джорди, Винс и Легз затаились у основания небольшого уступа.

— Все в порядке? — спросил Энди, осматривая нас по мере приближения.

Джорди через ПНВ наблюдал за далекими фарами машин противника, которые прыгали вверх-вниз по неровной местности, отчаянно выискивая хоть какие-то наши следы, время от времени выпуская беспорядочные очереди красно-белых трассирующих пуль.

— Они движутся на юго-запад, явно прочесывая местность в направлении, в котором мы первоначально шли. У нас есть немного времени, чтобы реорганизоваться.

Динжер опустился рядом с Энди и тут же спросил:

— Что за хрень там произошла, Энди? Мы были хорошо укрыты.

— У нас закончилось сухое русло. Знаешь, это такой участок, где оно исчезает на 100 метров, а потом начинается снова. Мы прошли примерно половину пути, когда подъехали два пикапа и БТР. Мы попытались блефануть, замахав руками, но прилетевшая 7,62-мм пуля поставила точку. Остальное — история.

Я оглядел группу — ни одного «бергена» не было видно. Очевидно, всем пришлось бросить свое снаряжение. Что ж, не слишком большая проблема, вертолет будет здесь через несколько часов, и у нас все еще оставались для связи радиомаяки.

— Легз, — прошептал Энди. — Тебе удалось взять с собой радиостанцию?

— Ты, блядь, шутишь, да? — ответил Легз. — Я еле-еле выбрался, не говоря уже о чертовой радиостанции. Но у меня остались коды и ЭБС, всегда держу их при себе.

Электронный блок сообщений — это электронный мозг 319-й радиостанции, который управлял всеми функциями связи и шифрования сообщений. Без него радиостанция была просто приемопередатчиком кода Морзе и голоса.

— Лучше всего мне связаться с АВАКСом и убедиться, что помощь уже в пути.

Энди достал из подсумка радиомаяк и вынул штырек, предохраняющий от непреднамеренной передачи. Из маленького динамика доносилось ровное хлюпанье помех, которое оборвалось, как только он нажал кнопку передачи.

— Старлайт, Старлайт, это «Браво Два Ноль», передаю на Турбо, прием.

Энди попытался использовать заранее согласованную последовательность кодовых сигналов, установленную для патруля. Когда он отпустил переключатель, мы все напряженно вслушивались, ожидая услышать в ответ дружелюбный английский говор.

Прошло десять, двадцать, тридцать секунд, но тишину нарушало лишь шипение помех.

— Старлайт, Старлайт, — снова начал Энди, но уже несколько более настойчиво. — Это «Браво Два Ноль», это «Браво Два Ноль», передаю на Турбо, передаю на Турбо, слышите, прием!

И снова тот же результат.

— Черт! Попробуйте кто-то еще. Может, у меня батарея разрядилась или еще что?

У патруля было четыре тактических радиомаяка, и те, кто нес оставшиеся три, немедленно бросились доставать свои и устанавливать контакт с самолетом ДРЛОиУ, но ответа не последовало.

— АВАКС обычно отвечает в течение 20 секунд, — произнес Мэл. — Ничего не напоминает? Что за хрень!

В километре от нас виднелись четыре или пять пар фар, которые медленно ползали по пустыне, прочесывая местность. Пора было действовать; вскоре количество фар удвоилось, поскольку на помощь прибывали все новые и новые иракские подразделения.

— Нам лучше определиться с планом действий, да побыстрее! — произнес Боб, настороженно глядя на видневшиеся вдали машины. — Они не позволят нам сидеть здесь и устраивать перекур на всю ночь.

— Ну, а вы что думаете? — Энди ни к кому конкретно не обращался.

— Вертолет должен был вылететь еще засветло, а может, и раньше, если наше сообщение об обнаружении патруля до них дойдет. — Легз взглянул на часы, прежде чем продолжить: — Значит, можно предположить, что он должен быть на аварийном пункте сбора не позднее 23:00.

— Это да, но чертов враг тоже движется в ту сторону. До пункта сбора всего десять кликов, — добавил Винс.

«Магеллан» уже закончил определять нашу позицию, когда я достал из кармана брюк свою карту масштаба 1:250,000. Осторожно, стараясь заслонить крошечный огонек, плясавший на ней, я предложил план действий, который, по крайней мере, заставит нас двигаться в правильном направлении.

— Мы здесь, — мой карандаш указал точку на карте, — а аварийный пункт сбора находится здесь. Мы можем продолжить движение на юг, параллельно вáди, и пройти мимо пункта сбора, держа тот же азимут на запасной пункт сбора, вот здесь. — И снова мой карандаш ткнул в карту с пластиковым покрытием в точке, расположенной примерно в 25 кликах к югу.

— Чтобы пройти над обеими точками, «Чинук» должен держать основной курс на север, а поскольку дальность действия радиомаяка в режиме «земля-воздух» составляет около 70 кликов, то мы сможем навести его на себя и потом обозначить свое место, без проблем.

— Однако мы не можем заходить слишком далеко на юг, — снова вмешался Винс. — Они будут использовать тот основной маршрут снабжения с твердым покрытием в качестве естественной границы района, наводненного войсками. Продолжая давить на нас с этой стороны, они попытаются загнать нас к ожидающим силам. Прямо как фазанов.

Конец дискуссии положил Динжер.

— Слушайте, у нас не такой большой выбор. Пойдем на юг, как сказал Майк. К тому времени, как мы доберемся до запасного ПС, «Чинук» уже должен быть на месте. Если вертолета не будет, то мы отправимся на запад на несколько кликов, потом снова на север и уйдем в Сирию. Это ведь именно то, что предусмотрено планом побега и уклонения от попадания в плен, не так ли?

Энди еще раз окинул взглядом патруль, ища другие мнения, но, как справедливо заметил Динжер, все варианты быстро заканчивались. Лучше принять решение и действовать в соответствии с ним, чем барахтаться здесь и ждать, пока события пойдут своим чередом.

— Хорошо, тогда выдвигаемся. Джорди, у тебя ПНВ, так что идешь впереди и направляешься прямо на юг. Остальные следуют сзади, оба «Миними» в тылу колонны.

Передовая оперативная база САС, Аль-Джуф / Штаб группы сил специальных операций, база «Виктор», ОАЭ

Командир 22-го полка САС вошел в свой штаб на передовой оперативной базе и направился сразу же в комнату связистов.

— Соедините меня по спутниковой связи с базой «Виктор», — приказал он дежурному связисту, — мне нужно как можно скорее переговорить с полковником.

Связист подтвердил распоряжение командира и повернулся к стоящему перед ним массиву средств связи. Схватив одну из множества телефонных трубок, он быстро установил защищенную голосовую связь со своим коллегой в штабе группы сил спецназа в ОАЭ.

— Добрый день, сэр, — единственная формальность, которую соблюли в разговоре командир со своим старшим начальником. Закончив с любезностями, командир перешел сразу к делу: — У нас небольшая проблема.

— И что же это? — поинтересовался далекий голос, слегка заторможенный сложной механикой передачи данных, присущей спутниковой связи.

— Патруль «Браво Два Ноль»: они обнаружены и нуждаются в немедленной эвакуации.

Последовавшее за этим молчание — то ли вследствие вынужденной задержки передачи, то ли по умыслу — длилось несколько секунд, прежде чем прозвучал ответ.

— Я бы решил, что это несколько преждевременно, не так ли?

— Оперативный дежурный сделал аналогичный вывод, и я с ним согласен. Группа быстрого реагирования эскадрона «В» отменена до получения дополнительной информации.

— Что ж, тогда, — перебил заместитель директора, — похоже, решение все равно не в нашей власти. Держите меня в курсе, ладно?

Командир вернул трубку связисту и удалился, не обратив внимания на то, что их рутинная оперативная оценка военных обстоятельств теперь мгновенно превратилась в нечто гораздо бóльшее. За несколько коротких часов была достигнута и пройдена точка невозврата, были приняты решения, которые необратимо предопределили судьбу восьми человек из патруля «Браво Два Ноль».

ГЛАВА 6

Ирак, январь 1991 года, вечер третьего дня

Освободившись от громоздкого груза, мы с бешеной скоростью двинулись на юг, стремясь поскорее избавиться от нежелательных преследователей. Метры превратились в километры, и огни вражеских машин вскоре исчезли в темноте. В ночи, которая пришла нам на помощь и скрыла наш побег, их поиски были бесполезны.

Уверенные в том, что иракцы не смогли бы так быстро скоординировать ответные действия на юге, мы непрерывно продвигались вперед, останавливаясь для прослушивания и проверки «Магеллана» каждые 20 минут или около того. Спустя чуть более часа после начала отхода я передал командиру патруля информацию с «Магеллана».

— Аварийный пункт сбора находится примерно в 500 метрах к востоку от нас. Если мы сейчас свернем налево, то через пару минут попадем в вáди.

— Спасибо, Киви, — ответил Энди.

Не останавливая патруль, мы изменили направление и сбавили скорость до более осторожной. Приближение и выход на пункты сбора и в лучшие времена было деликатной процедурой, что уж говорить о таких условиях, как сейчас. Через несколько минут мы снова были на краю сухого русла, проверив местность вокруг и убедившись, что там нет врага.

— Сейчас 22:10, — сообщил Винс. — Считаю, что нам лучше отправиться на юг к запасному пункту сбора. Это более безопасный вариант, чем торчать здесь. Десять кликов — ничто на такой местности, а место встречи с противником все еще слишком близко.

Запасной пункт сбора находился еще в 15 километрах к югу, и, хотя мы его никогда не видели, на карте он был вполне узнаваем: там сходились несколько крупных вáди.

— Да, — согласился Энди. — Мне тоже не очень нравится это место. К тому времени, когда мы прибудем на запасной ПС, будет уже полночь, и не должно быть никаких причин, чтобы там не было вертолета. Он знает, что нужно пролететь над обеими пунктами сбора! Джорди, включи свой радиомаяк. Никогда не знаешь наверняка, может, раньше мы были в мертвой зоне.

Патруль занял круговую оборону и терпеливо ждал, пока Джорди пытался вызвать АВАКС. Но доверие к этой штуковине быстро испарилось — и неудивительно, ведь ответа снова не последовало.

— К черту всех и вся! — Выругался Энди. — Когда вернемся, я кого-нибудь за это прибью. Давайте, выдвигаемся.

И мы снова отправились на юг. По крайней мере, было приятно делать что-то для себя, принимать активные решения — это позволяло сдерживать ноющие сомнения.

До запасного пункта сбора мы добрались заблаговременно, задолго до полуночи. Все было как обычно, мы сблизились и, убедившись в том, что местность безопасна, расположились в ожидании вертолета.

Спустя час все начали чувствовать себя очень неуютно.

— Где этот чертов вертолет? — прошептал мне Боб, когда мы лежали на склоне вáди, наблюдая за пустынной равниной вокруг нас. — Расскажи мне об этом. Как долго мы можем позволить себе ждать?

Низкий свист прервал нашу беседу, — очевидно, кто-то еще размышлял о том же.

— Полное дерьмо! — выплюнул Джорди. — Что за хрень там творится?

Никакого логического объяснения тому, почему вертолет до сих пор не прибыл, не существовало. Тем более что время приближалось к часу ночи.

— Энди, — сказал я, — пока мы сидим и ждем, расстояние между нами и местом встречи с противником не увеличивается. Через несколько часов начнет светать, и я не хочу быть всего в 25 кликах от нее.

— С первыми лучами Солнца это место будет кишеть всякими ребятами в чалмах, — продолжил Динжер. — Может, вертолет сбили или еще что. Черт его знает, но пора отправляться в Сирию.

Я видел, что Энди колеблется в нерешительности: остаться в надежде, что вертолет появится, и поставить нас в крайне уязвимое положение, если его не будет; или покончить с этим делом прямо здесь и сейчас и направиться к иракско-сирийской границе, находившейся на расстоянии около 200 километров.

Одно дело рассуждать о побеге и уклонении, и даже разрабатывать план на случай нештатных ситуаций и непредвиденных обстоятельств, но совсем другое — выполнять его на практике. Как только вы отправлялись по этому маршруту, вы действительно оказывались предоставлены сами себе.

— Энди, дружище, вертолета не будет, — тихо сказал Мэл. — Пойдем.

Энди кивнул головой в знак согласия, и мы отряхнулись, собираясь в путь.

— Джорди, ты впереди. Отправляемся на запад на десять кликов, а потом поворачиваем обратно на север. Я хочу к рассвету быть намного дальше этой точки. Пятиминутный привал каждый час. Вопросы?

Вопросов не было.

— Тогда давайте сделаем это.

Если раньше наш темп был быстрым, то теперь он был просто бешеным: наша единственная цель заключалась в том, чтобы пройти как можно бóльшее расстояние между собой и тем местом, где, по нашим Ву он, были сосредоточены иракские войска.

Замыкая свой маршрут в «квадрат», мы надеялись сбить наших преследователей со следа, хотя я и сомневался, что они ожидали, что мы направимся в Сирию. Но даже прохождение этих необходимых нескольких километров на запад вызывало беспокойство, сжигая драгоценное время, которое можно было потратить на сокращение десятков километров, простиравшихся до северной границы.

Местность, по которой мы двигались, полностью отличалась от той, к которой мы привыкли. Крутые вáди, усыпанные камнями равнины и крутые фалезы[29] — здесь можно было хорошо спрятаться, но, к сожалению, это не было нашей целью. Мы все еще находились на расстоянии легкого выстрела от врага, и, несомненно, эта местность сразу же привлекла бы их внимание.

— Десять кликов, — передал я Энди.

— Хорошо. Привал пять минут.

Я воспользовался возможностью отдохнуть, так как чувствовал себя так, словно несколько дней подряд находился в непрерывном движении. Достав из подсумка флягу с водой, я начал утолять жажду, как вдруг меня осенило, что три пол-литровые фляги с водой, которые у меня были при себе, — это весь мой суммарный запас воды на обозримое будущее. Мой глоток тут же превратился в маленький глоточек; организм может неделями обходиться без пищи, но вода — совсем другое дело, а доступный источник водоснабжения находился очень далеко отсюда.

Внезапно, без предупреждения, далекое ночное небо на востоке озарилось ярким светом, как будто произошел сильный взрыв, за которым последовал ослепительный огненный шар, уносящийся в небо с огромной скоростью.

— Охренеть можно, — прошептал Боб в благоговейном ужасе. — Это, должно быть, «Скад», да?

— Да, ну и толку от него сейчас, — ответил Джорди. — Мы все равно не смогли бы сообщить об этом. Для этого нужны работающие рации.

Неподдельная горечь в голосе Джорди была очевидна, и ее чувствовали все. Но таковы были карты, которые нам выпали, и теперь ничто не могло изменить такой расклад.

— Ну что ж, давайте отправляться. До рассвета осталось четыре часа, и нам предстоит преодолеть немалое расстояние.

Этой ночью мы увидели еще два пуска — доказательство того, что, хотя нас и проинформировали почти обо всех аспектах этой операции, по крайней мере, в одном они были правы: мы находились в центре «Аллеи Скадов».

Патруль снова занял свой порядок, и мы быстро двинулись в путь, стремительно пересекая темную местность, все дальше на север, в сторону Сирии.

Однако еще через полчаса темп движения значительно замедлился, — Мэл начал сдавать. Джорди объявил привал, обеспокоенный нарушением у товарища координации. Патруль занял оборонительную позицию с Мэлом и Джорди в центре.

— Что случилось, приятель? — спросил Энди, когда Джорди навис над тяжело дышащим австралийцем.

— Думаю, у него тепловое истощение, — ответил Джорди. — Форсированный марш, многослойная одежда, включая термобелье, в сочетании с недостатком жидкости — все это приводит к росту температуры тела.

Не спрашивая, Боб протянул Мэлу одну из своих драгоценных фляг с водой, сказав:

— Это поможет тебе восстановиться.

Тот выпил содержимое за несколько секунд.

— Остаемся здесь на 20 минут, дадим Мэлу возможность прийти в себя, а потом продолжим, — сказал Энди. — Когда мы снова стартанём, немного сбавь темп, Джорди.

Мы все уже очень устали, начинали сказываться последствия последних дней — и особенно последних часов, но мы не могли себе позволить такую роскошь, как отдых. Время играло против нас.

Как бы то ни было, через десять минут Мэл почувствовала себя достаточно окрепшим, чтобы продолжить путь.

— Давайте продолжим, ребята. Я готов идти.

Патруль снова двинулся в путь, Мэл шел сразу за Джорди, чтобы тот мог задавать темп.

Заняв место хвостового «чарли», я продолжал осматривать местность у нас за спиной, помня о том, что в любую минуту из ниоткуда может появиться свет фар. Не успели мы выбрать новое направление, как я заметил в небе к юго-востоку от нас инверсионные следы в виде «восьмерки», характерных для реактивных самолетов, которые ожидают свою очередь начать атаку.

— Боб! — Быстро выкрикнул я. — Скажи Энди, пусть остановится!

Боб кивнул в ответ и передал сообщение по цепочке.

Энди направился ко мне ровной рысью.

— В чем дело? — спросил он, вертя головой из стороны в сторону в поисках невидимой угрозы.

— Посмотри туда. — Его глаза повернулись туда, куда я указывал. — Там реактивные самолеты в режиме ожидания.

— Да, ну и что?

— Ну, они не более чем в 70 кликах от нас. Ты сможешь поймать их на чертовом радиомаяке, не так ли?

Я увидел, как на его лице промелькнуло понимание, и он тут же опустил свою M-16 и открыл подсумок.

Бах, бах. Вдалеке послышались разрывы 1000-фунтовых бомб, упавших на намеченную цель, и их огромные вспышки на время озарили небо.

— Воздух, воздух, это «Браво Два Ноль». Вызываю Турбо, вы слышите, прием?

Мы оба напряженно вслушивались в ровное шипение помех, почти умоляя их заговорить с нами. Тишина.

Энди попробовал снова.

— Воздух, воздух, это «Браво Два Ноль». Вызываю Турбо, вы слышите, прием?

— «Браво Два Ноль», это Воздух, слышу вас очень слабо, прием. — прозвучал в ответ славный техасский говор.

— Да, сука! — Я ударил кулаком по воздуху от восторга. Наконец-то помощь была под рукой.

Энди с трудом сдерживал волнение в своем голосе, шепот исчез.

— Воздух, это «Браво Два Ноль» на Турбо. Мы — британский спецназ и нуждаемся в немедленной помощи, прием! — Крикнул он в маленький ручной прибор.

— Подтвердите Турбо, вы прерываетесь, повторите мне… — голос летчика прервался.

— Поворачивайте на север, поворачивайте на север! — Энди уже почти кричал. — Воздух, как поняли, как поняли? — Смертельное шипение фонового шума вернулось, наш призыв остался без ответа, и, что еще важнее, вместе с ним исчез и инверсионный след.

— Воздух, воздух, как поняли, прием?

— Энди, смотри. Он сообщит о контакте, либо сейчас, либо по возвращении на базу. В любом случае, должны быть подняты по тревоге поисково-спасательная служба и АВАКС.

— Да, чертовски здорово! Но нам нужно убираться отсюда в мгновение ока. Давай, расскажем остальным.

Мы снова повернули на север, ожидая увидеть остальную часть патруля, но вокруг была лишь голая пустыня и чернота.

— Дьявол, — произнес я. — Где остальные?

Мы быстро начали продвигаться по первоначальному маршруту и примерно через 20 метров обнаружили Боба, затем Динжера и Легза, которые стояли на одном колене и ждали нас. Но на этом колонна заканчивалась. Не было видно ни Джорди, ни Мэла, ни Винса.

— Где, черт возьми, остальные? — Немедленно начал Энди, ни к кому конкретно не обращаясь. — Я передал Джорди, чтобы он ждал!

Вопрос не нуждался в ответе, это было очевидно для всех. Сочетание усталости, плохой передачи информации и темной пустынной ночи способствовало тому, что наш патруль разделился. Оставалось надеяться, что Джорди и остальные залегли где-то впереди и ждут, когда мы их догоним.

Энди снова достал свой радиомаяк, одновременно приказав нам выстроиться в вытянутую колонну и продвигаться вперед.

— Крис, Крис, это Энди, прием?

Тишина.

Мы продолжали двигаться на север в том же духе еще полчаса, прежде чем наткнулись на небольшой фалез, контуры которого, насколько хватало глаз, простирались в обе стороны.

— Черт! — выругался Динжер, — Отсюда они могли пойти в любую сторону!

Энди в последний раз попробовал сделать вызов по радиомаяку, но результат был тот же. Теперь патруль оказался полностью разделенным друг от друга.

Мы собрались впятером и оценили ситуацию.

— У нас до рассвета осталось два часа, — начал Энди. — Я предлагаю покончить с этим делом прямо здесь и на полной скорости двигаться на север. Мы еще даже не пересекли основной маршрут снабжения.

Энди был прав, хотя никто из нас не хотел этого признавать. Мы не могли позволить себе и дальше тащиться по эту сторону дороги в надежде, что снова встретимся с остальными. Время поджимало. Я посмотрел на Динжера и увидел, что он, как и все мы, был потрясен. В этой операции многое пошло не так, но в этом были виноваты только мы, никаких оправданий не было.

— Может быть, мы пересечемся с ними где-нибудь по пути, — тихо ответил он. — Они все еще должны двигаться на север.

— Вот именно, — закончил Энди, — так что давайте, черт возьми, пошевеливаться!

Вся наша радость от того, что мы связались с самолетом, давно улетучилась, и я даже не знаю, произвела ли эта новость впечатление на остальных, когда они ее услышали. Когда мы снова тронулись в путь, я не мог не думать: «Может ли еще что-нибудь пойти не так?» Ответ на этот вопрос я получил довольно быстро.

Вскоре после того, как мы преодолели фалезу, мы вышли на основной маршрут снабжения, где ширина следов от колес составляла всего пару сотен метров. Возникло желание сразу же преодолеть ее, но возвышенность на противоположной стороне заставила нас насторожиться. Местность не сильно отличалась от другого участка пустыни чуть дальше к востоку.

— Черт! — Внезапно выругался Энди. — Джорди забрал с собой прицел «Кайт»!

До этого момента я совсем забыл о приборе ночного видения, и вдруг его важность и тот факт, что у нас его не было, стали очевидны. Одно такое устройство могло означать разницу между правильным решением и катастрофой, особенно в условиях ограниченной освещенности ночью.

— Ну, мы же не можем торчать здесь всю ночь, — прошептал Динжер, с подозрением оглядывая холм впереди. — Придется рискнуть. Я не собираюсь бездельничать. Чем быстрее мы окажемся на другой стороне, тем лучше.

Приняв решение, мы помчались через колеи, держа оружие наготове, почти уверенные, что в любую секунду на нас посыплется град пуль. К нашему облегчению, этого не произошло, и ОМС был пройден без происшествий, что позволило нам перевалить через небольшую гряду и выйти на равнину.

Через пару километров после дороги мы наткнулись на сухой бетонный канал глубиной два метра, который тянулся с востока на запад, насколько хватало глаз.

— Зачем, черт возьми, он здесь нужен? — в недоумении спросил я, не понимая, зачем посреди пустыни такое сооружение.

— Может быть, это часть грандиозного плана по орошению пустыни, как это делают израильтяне, — ответил Боб, но, похоже, он тоже не был в этом уверен.

Повернув на запад, мы прошли параллельно каналу несколько сотен метров, пока не показалось подходящее место для перехода: небольшой бетонный мост, который стоял на водопропускной трубе, достаточно большой, чтобы укрыть нас пятерых.

— Что скажете? — спросил Энди. — Это, возможно, лучшее, что есть в наличии, а светает через час.

— Это чертовски близко к ОМС, приятель, — ответил Динжер. — Не думаю, что нам стоит рисковать.

Как бы мы ни устали, Динжер был прав. Это был очень заманчивый вариант, особенно на исходе ночи, но в такой близости от основного маршрута снабжения мы могли навлечь на себя неприятности.

— Хорошо, — продолжил Энди, — но нам лучше найти что-нибудь до рассвета. Я не хочу, чтобы нас было видно, когда взойдет Солнце.

Идя все дальше на север, мы стали заметно замедлять шаг. В то же время небо на востоке становилось все светлее; наш союзник покидал нас по мере приближения раннего утреннего Солнца.

Мы отчаянно осматривали местность впереди, призывая полумрак показать подходящее укрытие, которое уберегло бы нас от опасности и скрыло от посторонних глаз.

Наконец, ночь ослабила свою хватку и позволила местности развернуться перед нами. На западе, на расстоянии не более километра, наше внимание привлекла группа небольших гравийных холмиков, предлагавших себя в качестве потенциального места обитания. К тому времени, когда мы добрались до дальних курганов, тусклое утреннее Солнце уже взошло, но, к счастью, мы уже находились среди этого странного скопления извилистых бугров, самый крупный из которых был не более 15 метров в высоту.

На одном из них мы увидели некое подобие укрытия от посторонних глаз. Невыразительная среди своих соседей, эта высота хорошо сочеталась с окружающими ее холмами, и что еще более важно, с одной стороны у нее была частичная скальная стенка высотой не более трети метра. Выбирать не приходилось: это было лучшее, что мы могли получить.

Во время подъема по пологому склону, ведущему к гребню, подул сильный ветер, и наши уставшие тела возопили о необходимости отдыха. Я опустился рядом с небольшой стенкой, Боб сделал то же самое рядом со мной.

— Я устал, — устало произнес я. — Мне кажется, что я мог бы проспать целый год.

— Я тоже, приятель. Думаю, после всего этого мне придется уйти на пенсию.

Энди сел по другую сторону от меня.

— Майк, ты можешь определить, где мы?

— Да, конечно, дай мне минутку.

Ветер усилился, и темно-серое небо стало казаться совсем черным. Боб произнес:

— Ты же не думаешь, что будет дождь?

Я бросил короткий взгляд на экран «Магеллана»:

— Не знаю, приятель. Я бы подумал, что дождь в пустыне — это необычно, но, судя по тому, как нам везет, он меня ничуть не удивит.

На ЖК-дисплее наконец-то появились широта и долгота, и я смог определить наше местоположение.

— Черт побери, мы таки покрыли несколько километров прошлой ночью! — Воскликнул я.

Указав командиру патруля наше местоположение, я продолжил:

— Полагаю, за ночь мы отмахали в общей сложности около 75 кликов. Удивительно, что можно сделать, когда кто-то пытается засунуть 7,62 мм ствол тебе в задницу, не так ли? Это дает нам 20 с лишним кликов к северу от ОМС. Не так уж плохо, я могу с этим смириться.

— Ко мне, парни. — Энди проинформировал остальных о нашей позиции, а затем добавил порядок нашего пребывания здесь. — Дежурим по часу, хорошо? Я начинаю. Остальным спать. Если нам повезет, тот летчик самолета уже доложит о случившемся, и сегодня мы можем получить поисково-спасательную службу, так что, когда будете в охранении, прислушивайтесь, нет ли самолетов.

С нашего места на вершине холма открывался отличный вид на окружающую пустыню, что позволило бы заранее предупредить о чьем-либо приближении.

— Что это? — Я толкнул Динжера, указывая на северо-запад.

Динжер с не меньшим интересом рассматривал эту штуку.

— Черт его знает.

Примерно в 400 метрах от нас на пустынной земле стоял большой ржаво-коричневый металлический объект цилиндрической формы, высота его конусообразной крыши достигала почти пяти метров.

— Может, это какой-то маркер?

— Не волнуйся об этом, Киви, там нет полчищ иракцев, а на данный момент это главное. Вот, выпейте глоток.

На своей мини-плитке Динжер заварил сладкий горячий чай.

Мы впятером в мгновение ока расправились с этим напитком, и реальность снова обрушилась на нас.

Сев, положив «Миними» на колени, я осмотрел пластиковый короб, в котором первоначально находилось 200 патронов калибра 5,56-мм. Темп стрельбы этого оружия был настолько высок, что после коротких очередей, которыми я отвечал при нашем контакте с противником, первоначальный запас патронов сократился на треть. Два других запасных короба с боеприпасами находились в моем «бергене», который в этот самый момент, вероятно, осматривала иракская разведка.

Я быстро представил себе, как какой-нибудь офицер разведки роется в моих вещах, ожидая найти всевозможное секретное оборудование и коды, и, к своему удивлению, натыкается на мой тайник с шоколадными батончиками. Я немного шокоголик и на этот выход взял с собой 20 батончиков «Йорки». Мысль о том, что эти плитки шоколада окажутся в чьих-то руках, а у меня их не будет, крайне удручала.

Уже через полчаса после того, как я устроился на дневке, я понял, что заснуть будет невозможно. Бешеная активность предыдущей ночи скрывала угрозу, о существовании которой мы все знали, но забыли, пытаясь спастись от вражеских сил. Теперь же, когда мы пытались расслабиться и наш метаболизм пришел в норму, эта угроза появилась снова, — ледяной холод проникал сквозь нашу слабую одежду и пробирал нас до костей. Мое тело кричало о сне, но неконтролируемые приступы дрожи не давали на это никаких шансов. Я попытался прижаться к низкой искусственной стене, которую, возможно, построил кочевой пастух, но она была настолько мала, что треть моего тела оставалась открытой, становясь жертвой пронизывающего ветра.

Все, что у меня было для защиты от стихии, — это мой пустынный камуфляж и стандартный армейский шерстяной свитер. Остальное снаряжение осталось упакованным в «бергене». Сев, я снял с себя свитер и футболку, поменяв их местами, чтобы шерсть покрывала кожу. Это оказалось не на многим лучше, но хоть какое-то улучшение. Однако дрожь не уменьшилась; наоборот, она становилась все сильнее. Я посмотрел на Боба и увидел, что он находится примерно в таком же состоянии. Собственно, мы все были в таком состоянии.

«К черту все это, — подумал я про себя. — Пора прекратить изображать из себя недотрогу и получить немного общего телесного тепла, пока мы все не получили обморожение».

Я с завистью посмотрел на толстую стеганую куртку Энди. Раньше я ее не замечал, но теперь точно обратил внимание. Ни у кого больше не было ничего даже отдаленно похожего на нее, но даже этого было недостаточно, чтобы справиться с морозом.

— Эй, Энди, — прошептала я, — думаю, нам стоит лечь всем вместе. В таких условиях пройдет немного времени, как кто-нибудь свалится.

Подозреваю, что я просто произнес вслух то, о чем все остальные уже думали, но стеснялись сказать, потому что, не раздумывая, мы все сгруппировались, и преимущества стали заметны сразу.

— Хорошая идея, — сказал Энди. — Парни с краю более уязвимы, чем остальные трое, так что будем чередоваться с теми, кто снаружи, каждый час, совмещая это с дежурством.

Наконец-то удалось уснуть — двадцать минут здесь, пять минут там; не так уж много, но уже явно лучше по сравнению с тем, что было раньше.

День тянулся бесконечно долго, один из нас постоянно был в охранении, пытаясь уловить малейшую опасность, остальные старались как можно больше отдыхать, но у природы оставалась еще одна карта в рукаве, и сразу после полудня она решила ее разыграть.

Температура падала все утро, а темные тучи над головой намекали на дождь почти с первых лучей Солнца, но все это не подготовило нас к последовавшему за этим шторму. Казалось, он возник из ниоткуда: сначала мелкие крапинки, которые можно было принять за дождь, вскоре сменились более крупными хлопьями, которые очень быстро превратились в метель.

— Не могу в это поверить, — простонал Легз. — С каких это пор в пустыне идет снег?

Через несколько минут весь окружающий пейзаж оказался залит белым потоком, который скрыл от глаз всё. Свежевыпавший снег, оседавший на нашей одежде, скопился в таких количествах, что не имел ни малейшего шанса растаять, и просто покрывал нас с ног до головы ледяным одеялом.

Мы лежали вместе, как сардины в консервной банке, изо всех сил стараясь укрыться от непогоды. Если вам выпадала очередь оказаться с краю, то минуты тянулись как часы, пока неумолимый снег, ветер и холод терзали открытые части тела.

К четырем часам дня патруль превратился в одну большую дрожащую массу — условия были ужасающими.

Первым заговорил Боб.

— Послушай, Энди, — начал он, — я не могу здесь так оставаться. Этот чертов холод меня убивает. Думаю, нам лучше двигаться, попытаться разогнать кровь и немного согреться. Что скажешь?

К этому моменту я лежал с краю и дрожал, как пневматический отбойный молоток.

— Твоя правда, — сказал я, соглашаясь с Бобом. — Если мы будем продолжать в том же духе, кто-то определенно обморозится. Давайте убираться.

Остальные пробормотали свое согласие: по любому, хуже, чем сейчас, быть уже не могло.

— Ладно, — согласился Энди, — все равно нас никто не увидит в этом дерьме.

Я встал и тут же споткнулся — мои замерзшие конечности отказывались работать. Остальные находились в таком же состоянии, шатаясь, как пьяные, и отчаянно пытаясь восстановить координацию и равновесие.

— Ложись! — Внезапно крикнул Легз. Не успели мы подняться, как снова оказались на земле и поползли в сторону скальной стены, пытаясь укрыться от посторонних глаз. Теперь я слышал рев дизельных двигателей, за которым последовал лязг гусениц: в поле зрения появились две БМП, каждая из которых буксировала небольшой прицеп.

— Господи, да они едут прямо на нас, — крикнул Энди. — Должно быть, они нас засекли.

— Черт, я слишком замерз для боя, — сказал я, ни к кому конкретно не обращаясь, пока мои онемевшие пальцы пытались установить «Миними» на позицию. Остальные делали то же самое по обе стороны от меня.

БМП находились не более чем в ста метрах от нас, когда головная машина внезапно изменила направление вправо и направилась прямо к металлическому объекту на востоке, а за ней последовала вторая.

Обе машины проехали не более чем в 50 метрах от нашей позиции, надежно задраив люки и не обращая внимания на наше присутствие. Достигнув отметки, они снова слегка изменили направление, а затем понеслись на северо-восток, и вскоре их стало не видно, так как снег скрыл их от нашего взгляда.

— Ну, если это не самый странный геодезический пункт, который я когда-либо видел, то я даже не знаю, — сказал Динжер, как только они скрылись из виду, снимая напряжение момента. — Я определенно думаю, что нам пора убираться отсюда.

Мы снова поднялись на ноги, теперь уже с большим желанием покинуть это место и отдалиться от того, что казалось контрольно-пропускным пунктом для автомобилей, пересекающих пустыню. Кто знает, что могло появиться у нас на пороге.

Хотя был еще поздний день, снег почти так же хорошо укрывал нас, как и ночью, и мы могли беспрепятственно двигаться на север. Поначалу медленно, но все же мы пробирались сквозь непрекращающуюся метель, все ближе и ближе к границе, до которой, по нашим расчетам, оставалось еще три ночи пути. Поначалу мы шли в хорошем темпе, и ощущение тепла, вызванное нашей активностью, скрашивало плохие условия и придавало нашему боевому духу столь необходимый подъем. Но избавление от лютого холода оказалось недолгим, а напряженная ходьба создавала лишь видимость тепла. На самом деле ни лежание под открытым небом на вершине холма, ни безрассудная прогулка в эту бурю не приносили никакой пользы.

День вскоре перешел в ночь, а погода не улучшалась.

Заходящее Солнце только усугубляло ситуацию: жалкое количество тепла, которое оно излучало на это забытое богом место, теперь полностью исчезло, когда оно скрылось за горизонтом. К тому же, что казалось почти невозможным, буря надвигалась с севера, вынуждая нас идти прямо в ее гущу.

Чем дольше длилась ночь, тем более измотанными и уставшими все становились. Теперь мы уже даже не выглядели как патруль, пятеро из нас растянулись на 50 или 60 метров, спотыкаясь и сгорбившись от стихии, снег перешел в снежную крупу. Не обращая внимания на все вокруг, очень скоро мы снова потеряем кого-нибудь или, что еще хуже, погибнем от переохлаждения.

Динжер, шедший впереди, остановился и повернулся спиной к непогоде.

— Энди, думаю, нам пора искать укрытие, это просто смешно (нелепо, отвратительно).

— Ну и где, черт возьми, мы найдем укрытие от этого дерьма? — Крикнул тот в ответ, стараясь, чтобы его услышали за воем ветра.

Остальные нас догнали, все уже промокли до нитки, наша скудная одежда не выдерживала того, что на нас обрушивалось. У этого маршрута мог быть только один исход: гипотермия, и я знал, что если мы продолжим идти, то я скоро скончаюсь. Мне было так холодно, что мой мозг практически отключился, выключив все функции, кроме самых необходимых, и превратив меня почти в автомат.

— Не знаю, как остальные, — сказал я, — но холод пронизывает меня до костей. С такими темпами мы к утру все кончимся.

— Майк прав, Энди, — добавил Боб. — У нас нет снаряжения, чтобы оставаться снаружи в такую погоду, но даже если бы оно у нас было, все равно было бы плохо.

— А как насчет той небольшой канавы, которую мы прошли час или около того назад? — Продолжал Динжер. — По крайней мере, там мы сможем укрыться от ветра.

В этом и заключалась суть нашей проблемы. Местность, через которую мы проходили, была настолько открытой, что стихия могла беспрепятственно избивать нас без всякой передышки. Если бы мы продолжили двигаться на север, то могли бы часами не находить укрытия. Но по крайней мере, местность, по которой мы прошли, была уже нам известна, и мы знали, что там сзади можно найти хоть какое-то укрытие.

Энди не пришлось долго уговаривать. Даже его одежда не слишком хорошо справлялась с этими условиями.

— Тогда давай найдем эту канаву.

Душа разрывалась от необходимости поворачивать назад и повторять пройденный путь: эти несколько километров были завоеваны дорогой ценой. Единственное утешение, которое мы могли извлечь из нашего отступления, — это то, что как только мы развернулись, буря сразу же стала более терпимой. Мы перенеслись в канаву, глубиной не более метра, через полчаса, и когда мы впятером с благодарностью укрылись в ее неглубоких стенах, оставив бурю завывать над открытой пустыней, облегчение наступило почти мгновенно.

Мое телосложение «не жителя Северного полушария» в этих условиях, напоминающих арктические, сильно сдавало, поэтому Боб и Легз пару минут энергично растирали меня, пытаясь разогнать тепло через промокшую одежду. Толку от этого было немного, но все прекрасно понимали, что нужно присматривать друг за другом.

Динжер снова достал волшебную маленькую жестяную печку, и через несколько минут на ней уже пыхтела кружка приторно-сладкого черного чая. По мере того как ее передавали по кругу, изменения в моральном состоянии стали очевидны: то и дело раздавались смешки и язвительные замечания; это было то, в чем мы все нуждались.

— Энди, ты классный парень, — прошептал Легз, — у тебя на пальцах суперклей или что?

Энди передал кружку Легзу.

— Да, и у тебя тоже! — добавил следующий в очереди.

Чувствуя себя намного лучше, я достал из сумки пакетик с фруктовой смесью. В моей разгрузке было достаточно фруктов, чтобы продержаться неделю или около того; проблема была только в воде.

— Боб, передай это всем, — сказал я, кусая персик. — Получился обычный пикник, не так ли?

И по сей день я считаю удивительным, как среди этих трудностей и стресса простой глоток горячей чашки чая мог оказать такое глубокое воздействие на наши эмоции и мышление. На несколько важных минут все наши проблемы были забыты, и ситуация не казалась такой уж плохой.

Однако Боб вернул нас к реальности.

— Интересно, как поживают Джорди, Мэл и Винс?

— Да, — добавил Легз, — надеюсь, они выбрались из этого дерьма.

Пройдет два месяца, прежде чем мы узнали ответ на этот вопрос, — ответ, о котором никто из нас в то время не хотел задумываться.

В тот день и в ту ночь Джорди, Мэл и Винс оказались под ударом. Вечером, в самый разгар метели, Винс отстал от остальных двоих и, несмотря на все их попытки его найти, больше не появлялся. Замерзшее тело Винса, погибшее от гипотермии, было найдено иракцами несколько дней спустя. «Браво два ноль» потеряло своего первого солдата, а вскоре за ним последовали еще двое.

ГЛАВА 7

Ирак, январь 1991 года, день четвертый

К четырем часам утра буря окончательно утихла, и мы продолжили путь на север. Несмотря на то что ветер все еще был холодным, условия стали гораздо более благоприятными, чем раньше, чему способствовало то, что местность наконец-то начала меняться. Плоская, открытая пустыня уступила место более разнообразным участкам, вáди и холмам, которые помогали разбавить непогоду.

Перед самым рассветом мы вышли на главную автомагистраль Багдад — Сирия и заняли позицию в неглубоком сухом русле примерно в километре от нее, чтобы и расположиться на дневку, и понаблюдать за дорогой.

На пятерых из нас оставалось два радиомаяка, и мы чередовали вызовы по ним, выходя в эфир каждые 12 часов, чтобы как можно дольше сохранить заряд батарей. Ни на один из вызовов так и не было получено ответа. Никто из нас не мог смириться с этим постоянным отсутствием связи с АВАКСом. Если бы мы не вышли на связь с летчиком самолета накануне, это можно было бы списать на неисправность телефонной трубки или еще что-то подобное, но тот факт, что нам удалось установить связь, доказывал, что по крайней мере одна из раций работает, так почему же от АВАКСа не было ответа? Пройдут месяцы, прежде чем мы получим ответ на этот вопрос.

Не успел начаться день, как по шоссе начал идти непрерывный поток гражданского транспорта, который, казалось, не замечал всего происходящего в стране.

— Похоже, здесь каждый владеет полноприводным автомобилем, — заметил Энди, наблюдая за проезжающим транспортом. — Я бы сейчас не отказался от одного из них. Мы бы пересекли границу за пару часов. Пересечем пустыню на колесах, и никто нас даже не заметит.

— И как, черт возьми, мы сможем остановить машину, не расстреляв к чертям собачьим? — спросил Боб. — Они, должно быть, мчатся по этой дороге со скоростью 80-100 миль в час. Ты же знаешь, каковы арабские водители.

— Да, — вклинился я, — это будет хорошо смотреться на твоем надгробии. Погиб в ДТП в 400 кликах за линией фронта.

— Не забывайте, до границы еще около 150 кликов. Как думаешь, сколько еще таких ночей, как последняя, ты сможешь выдержать?

В этом сержант был прав: еще одни сутки, даже наполовину такие же плохие, как предыдущие, — и нас, вероятно, не останется в живых. Семя было посеяно, и Энди уже разрабатывал план. Он видел наш выходной билет отсюда; оставалось только придумать, как попасть на борт.

День тянулся бесконечно долго, его монотонность усугубляла постоянная дрожь наших замерзших тел. Как ни странно, мы оказались в безвыходной ситуации. Нам нужна была ночь, чтобы марш мог продолжаться незаметно, но мысль о нестерпимом холоде, который будет сопровождать заходящее Солнце, делала день еще более желанным. Но мы никак не могли позволить себе двигаться при свете дня: риск был слишком велик. Мы проигрывали в любом случае, однако то немногое тепло, которое давало Солнце, имело одно преимущество: оно давало возможность просушить нашу промокшую одежду. Это само по себе могло оказаться спасительным средством против пронизывающего ночного ветра.

Ближе к полудню госпожа удача, решив, что в данный момент нам явно слишком хорошо, подкинула еще одну задачу. Мы полудремали, насколько позволяли условия, когда всех разбудил Легз.

— Подъем, мать вашу! — Прошептал он. — К нам идет еще один гребаный козопас!

Стоны были единодушны:

— Ты, должно быть, шутишь.

Но, к сожалению, это было правдой. Уже слышался звон колокольчиков. Мы прижались к краю вáди, стараясь как можно меньше выделяться.

— Есть шанс, что он пройдет мимо нас, — начал Динжер. — Это вáди постоянно извивается, мы сможем уйти.

Я огляделся. Теперь охотились мы, и при дневном свете это было заметно по всем нашим лицам. Три ножа были наготове, в том числе и мой. Если пастуху посчастливится на нас наткнуться, не думаю, что он долго проживет на этом свете.

Та часть вáди, где мы укрылись, имела в длину около десяти метров, и шансы на то, что он нас не увидит, были достаточно велики, — пока четыре его козы не решили присоединиться к нашей банде.

Через несколько минут над нами стоял пожилой бедуин лет 80-ти, затянутый в толстый, абсолютно черный диш-даш (арабский халат), не проявлявший никаких эмоций. Внезапно на его лице появилась широкая беззубая ухмылка, и он начал что-то лепетать на каком-то совершенно чужом языке, даже не похожем на арабский. Почти испытывая чувство вины, я убрал нож в ножны, не собираясь убивать старика. И как я подозревал, никто другой тоже не собирался этого делать.

— В распоряжении этого парня вся иракская пустыня, — начал я, — а ему приспичило идти прямо к этому десятиметровому участку вáди. Да вся Республиканская гвардия не смогла бы найти нас лучше!

— Ну и что мы будем с ним делать? — спросил Боб. — Нет смысла его убивать.

— Хаджи, где здесь сук? Сук?[30] — пробормотал Энди в ответ старику. «Хаджи» — это уважительное арабское обращение к человеку преклонных лет.

Указывая на юг, бедуин со скоростью в сто миль в час отчеканивал какие-то непонятные слова, время от времени в его монологе проскальзывало слово «сук».

— Чертовски хорошо, Энди, — рассмеялся Динжер. — Он скажет нам, где можно купить пару кур и овец.

Старик не спешил идти дальше, вполне довольный тем, что он сидит на корточках на краю вáди и болтает со своими странными, вновь обретенными спутниками. Снова указывая на юг, он начал делать знаки руками и издавать звуки, которые, как я мог предположить, относились к военным самолетам и бомбардировкам, одновременно прикладывая руки к ушам и качая головой. Для постороннего наблюдателя это выглядело бы довольно странно: араб, сидящий на корточках на краю сухого русла и ведущий оживленную беседу либо с самим собой, либо со своими козами. Так продолжалось минут десять, мы впятером слушали его безостановочную лекцию, пока он наконец не встал, не поднял ладони к небу и не произнес: «Иншалла (если на то будет воля Аллаха)».

С этими словами он отправился на север вслед за своими все еще бродячими козами, которые уже давно ушли, устав от нашего общества.

Когда мы смотрели, как крошечная фигурка хаджи исчезает среди пиков и впадин пустыни, я почувствовал волну облегчения от того, что никто из нас не счел нужным убить его. Убийство невинных гражданских не было чем-то, с чем я ассоциировал жизнь в САС, и к тому времени, когда он найдет кого-нибудь, кто будет готов выслушать его невероятную историю, и не думать о том, что тот принял слишком много гашиша, мы уже будем далеко.

— И что нам теперь делать? — спросил Боб, когда звон козьих колокольчиков окончательно затерялся вдали.

Энди взглянул на часы.

— До рассвета еще час. Как думаешь, рискнем?

Я ответил первым:

— Мы должны предполагать, что где-то по пути старик расскажет свою историю, так что обеспечение любого расстояния между нами и этой позицией, даже при дневном свете, должно стать приоритетной задачей.

— К тому же здесь есть достаточное количество укрытий, — добавил Динжер. — Так что, возможно, мы сможем продержаться до заката.

— Хорошо, тогда я попробую еще раз запустить радиомаяк, а потом выдвигаемся. А ты, Динжер, иди впереди и держи нас среди этих вáди.

Динжер и остальные кивнули в знак согласия, а Энди принялся за 12-часовую проверку радиосвязи на радиомаяке, хотя к этому времени наш скептицизм был настолько велик, что мы даже не удосужились послушать его вызовы.

— Любой позывной, это «Браво Два Ноль», передаю на Турбо. Вы слышите, прием? — Мы не только отказались от попыток связаться с АВАКСом напрямую, но теперь делали свой вызов на любую станцию, которая могла слушать на аварийной частоте, в надежде, что кто-то, где-то, сможет нам помочь.

— К черту, все бесполезно. — Энди бросил радиомаяк обратно в подсумок, больше не пытаясь даже повсторить вызов. — Погнали.

Взяв курс на север, мы снова направились в пустыню, чувствуя себя более комфортно и уверенно в окружающей обстановке. Пересеченная местность вокруг нас почти все время хорошо скрывала нас от посторонних глаз и давала свободу передвижения, которой мы до сих пор не испытывали.

В двадцати-тридцати минутах движения от места дневки мы получили удар, который развеял все иллюзии относительно нашего положения. Боб, как замыкающий, заметил машины первым.

— Черт возьми! Два четырехтонника только что съехали с дороги на юг, в районе нашей дневки!

От нашего текущего местоположения до места отдыха было около полутора тысяч метров, и на таком расстоянии два оливково-зеленых грузовика были легко различимы.

Не паникуя, патруль залег на землю. Укрытий было предостаточно.

— Что скажете? — Спросил Энди, сосредоточенно вращая глазами, пытаясь сосчитать высаживающихся из машин врагов.

— Тридцать-сорок, я бы сказал, — ответил Динжер. — Не очень хорошие шансы.

— Ну, в этой работе нет ничего нового, не так ли? — Добавил Легз. — Мы определенно кому-то не нравимся.

— Странно, — начал я, — грузовики приехали с юга, а старик хаджи ушел на север, в пустыню.

— Да, но он, очевидно, сразу же пошел и рассказал об этом каким-то гребаным солдатам, не так ли? — Ответил Энди, в его голосе явно слышалось разочарование. — Мы никак не можем продолжить путь. Придется ждать, пока не скроется Солнце.

Наблюдая за десятками миниатюрных фигурок, спрыгивающих с машин, я понял, что это очень плохие новости. Теоретически иракские войска должны были думать, что мы движемся на юг, но это событие поставило крест на этой идее. Напряжение среди нас снова стало большим, чем когда-либо прежде; мы почти чувствовали, как вокруг нас стягивается ловушка.

— Так, — внезапно произнес Энди. — Будем угонять транспортное средство.

— Энди, — ответил Динжер, — мы это уже проходили. Как ты собираешься остановить машину? Если вы пойдете пострелять на дороге, то через минуту нас настигнет эта толпа.

— Слушай, сделаем так: “раненый человек”. Двое из нас на дороге, один из которых выглядит пострадавшим, махают руками, останавливая машины. Ночью, когда на нас надеты шемаги, никто ничего не заметит, пока не станет слишком поздно. Тогда остальные выходят из укрытия на обочине, и у нас есть полноприводный автомобиль. Все просто.

— Мне это не нравится, — ответил Боб. — Слишком много вещей может пойти не так. Для начала, что если машина не остановится и поедет прямо к ближайшему полицейскому или армейскому посту?

— А если он не остановится и врежется в вас? — Добавил я.

— Ради всего святого, оцените наше положение! Мы все полумертвые от холода, у нас кончается вода, а менее чем в километре нас ищут 40 гребаных «тапочников»! Кто-нибудь из вас предложите что-нибудь получше.

Все молчали. Если так рассуждать, то мы, конечно, оказались по уши в дерьме.

— Хорошо, — продолжил Энди. — Значит, решено. Боб, мы с тобой будем выступать на сцене. Мы двое самые маленькие и представляем наименьшую угрозу. Динжер, берешь вместе с собой Майка и Легза и устраиваешь засаду, чтобы среагировать в тот момент, когда машина остановится. Ясно? — Энди внимательно посмотрел каждому в лицо. — Ну что ж, давайте отправляться.

Может, я и не был самым опытным членом группы, но даже я понимал, что этот путь чреват опасностью. Мы выходили за рамки наших тренировок, шли на риск, чтобы выбраться из все более тяжелой ситуации, в которой оказались. «Отчаянные люди ищут отчаянные решения», — вспомнилась мне поговорка. Как ни странно, до этого момента я не думал о нашей ситуации в таких терминах, но, если принять во внимание все факты и доказательства, выстроенные против нас, шансы были невелики. Отчаяние, пожалуй, было самым подходящим описанием.

Как только свет начал меркнуть, патруль двинулся к дороге, все время настороженно поглядывая в ту сторону, где, как мы знали, рыскал враг. Энди чуть поотстал и пошел рядом со мной, пока мы патрулировали дорогу.

— Ты когда-нибудь думал о смерти? — Неожиданно спросил он. — Тебя это волнует?

Я с минуту смотрел на него, застигнутый врасплох таким вопросом.

— Это совсем не то, о чем я когда-либо задумывался, приятель, — все, что я смог ответить.

— А я думаю об этом. Знаешь, у меня есть маленькая девочка.

Этот разговор продолжался следующие десять минут, Энди рассказывал мне о том, как он хочет быть уверен, что если что-то случится, то о его дочери позаботятся как следует. Тогда до меня дошло, что он тоже не был уверен в том, что этот вариант развития событий — лучший.

Когда я шел с Энди, пока он рассказывал мне свою историю, меня вдруг осенило, какое огромное напряжение испытывают парни с семьями, с женами и детьми, сидящими дома и не подозревающими об опасности, которой подвергаются их мужья или отцы. Я только начал встречаться со своей девушкой, Сью, и у меня не было дома таких обязательств. Должно быть, требовалось огромное мужество, чтобы сесть в вертолет и отправиться на задание, не зная, увидишь ли ты снова своих близких. Я быстро познавал реалии войны, и это точно не было самым большим приключением.

* * *

Когда мы добрались до дороги, уже стемнело, и, что было еще более тревожно, мы уже давно не видели проезжающих мимо машин.

— Как, черт возьми, мы узнаем, какая машина остановилась? — Спросил Динжер. — Все, что вы сможете увидеть, — это фары, светящие на дорогу.

— Большие круглые фары — это грузовик, и мы не обращаем на него внимания. Маленькие круглые фары — это легковая машина или что-то в этом роде, и мы ее останавливаем, хорошо? — Энди не терпелось поскорее приступить к делу.

Быстро найдя подходящее место, мы разделились на соответствующие подгруппы, а затем уселись ждать. К нашему удивлению, через несколько минут с севера показался свет фар, который на длинном прямом участке дороги был виден за километр.

— Вот она, — произнес Энди, обмотав лицо и голову своим шемагом. — Боб, обопрись на меня, как будто ты ранен, а когда машина приблизится, ложись на землю, хорошо? Так водитель меньше встревожится.

Энди и Боб оставили свое оружие в небольшом вáди, в котором расположились остальные, и направились к обочине шоссе. До машины оставалась всего минута или около того. Когда в лучах света начали вырисовываться силуэты, Энди с Бобом на руках вышел на дорогу. Автомобиль замедлил ход, все еще неразличимый из-за бликов, и Энди дал возможность Бобу упасть на землю, взмахнув руками, давая машине сигнал остановиться. Она послушно остановилась, и как только мы услышали скрип колес, Динжер, Легз и я выскочили из своего укрытия и настигли машину, надеясь, что элемент неожиданности помешает водителю уехать.

Когда я подбежал к машине, не знаю, кто удивился больше: толстый бородатый водитель или я — нам только что удалось задержать огромное ярко-желтое такси «Додж» с пятью пассажирами.

— Вылезайте из машины! — Кричали мы все ее обитателям. — Двигайтесь, мать вашу!

Когда мы подбежали к машине, ее двигатель заглох. Один за другим окаменевшие пассажиры выскочили наружу и были немедленно отконвоированы с дороги в сухое русло. С самим таксистом проблем оказалось больше. Очевидно, не желая бросать свою гордость и радость, он, похоже, собирался попытаться удрать. Я подошел к нему, когда он потянулся к ключу, чтобы запустить двигатель. Ударив дулом «Миними» ему в голову, я попробовал вытащить его из машины, но он не двигался.

— Вылезай, мать твою! — Кричал я, снова тыча в него пулеметом. Ему не нужно было понимать по-английски, — угроза, исходящая от солдата, размахивающего оружием перед вашим лицом, наверняка понятна каждому.

Чувствуя, что мое терпение иссякает, он начал ерзать, освобождая машину, и тут же стало ясно, почему у меня не получалось сделать это самому. Он был настолько толстым, что руль действовал как якорь, заклинивая на месте его тучный живот. Когда он наконец освободился, я перетащил его к остальным.

— Что же нам теперь делать? — спросил Боб. — Их, черт возьми, шестеро.

Один из группы выглядел беспокоился, и при ближайшем рассмотрении стало ясно, почему.

— Эй, на этом парне форма, — заметил я. — Похоже на полицейскую или жандармскую.

Энди бросился к нему и отделил его от остальных, одновременно быстро обыскав. Полицейский был в полном ужасе.

Вытащив с шеи распятие, он начал непрерывно повторять: «Христианин, христианин», — очевидно, думая, что это принесет ему дополнительные очки.

— Мы можем использовать его как проводника. Он может сказать нам, где находятся войска.

— Энди, — сказал Динжер, — он даже не говорит по-английски, он обосрался, как, черт возьми, он нам поможет?

— Мы заберем его, хорошо! Этих оставляем, — добавил он, жестом указывая на оставшихся иракцев, а затем повернулся обратно к машине. — Я за рулем, Майк и Боб, берите копа!

Мы с Бобом и копом забрались в заднюю часть такси, а Энди, Легз и Динжер заняли передние сиденья. Запустив двигатель, Энди включил первую передачу и начал разворачиваться.

— Осталось сто двадцать кликов. Через час мы будем в Сирии! — С этими словами Энди нажал на педаль газа, и такси рвануло на север, оставив на обочине пятерых ошеломленных и недоумевающих бывших пассажиров.

Передовая оперативная база САС, Аль-Джуф

В оперативной комнате царила суматоха. Десятки связистов, представителей разведки и старших офицеров перемещались по тесному помещению, которое теперь стало центром, из которого исходили приказы о выполнении заданий более чем двум эскадронам солдат САС.

— Когда в крайний раз вы получали сигнал от «Браво Два Ноль»? — спросил командир.

— Около 48 часов назад, — ответил командир эскадрона «В». — Он был прерывистым, но подтверждал, что произошло обнаружение патруля, и в нем содержалось требование немедленной эвакуации.

— Как, ради всего святого, они могли отправиться на задание с неправильными частотами?

— Мы выясняем это, сэр.

— Что именно говорится в этом сообщении от американцев?

Оперативный офицер передал листок с сообщением.

— Летчик самолета забыл о радиосообщении, и о том, что нужно о нем доложить, вспомнил только сегодня днем.

— Но в этом сообщении говорится, что он установил контакт с «Турбо» к северу от ОМС. Почему они направляются на север? Во всех полковых инструкциях о стандартном порядке действий, которые мы разработали для эскадронов, было указано, что любые действия по побегу и уклонению должны быть направлены на юг, к саудовской границе. Они уходят все дальше от дружественных сил!

Командир эскадрона «В» неловко прочистил горло.

— Это я велел им направиться в Сирию, сэр. Это было гораздо ближе, чем саудовская граница.

Командир холодно посмотрел на офицера, а затем продолжил:

— В этом донесении говорится, что передача произошла в 02:15, то есть примерно 40 часов назад. — Повернувшись к оперативному офицеру, он спросил: — Есть ли в нашем распоряжении свободные «Чинуки»?

— Никакой из наших «бортов» не высвободится еще три дня. Ближе всех к этому району находится эскадрон «D», и я уже сообщил им, чтобы они знали, что «Два ноля» могут направиться в их сторону, но теперь это представляется маловероятным. Как бы то ни было, обе половины «D» находятся более чем в 150 кликах к юго-западу от первоначального места расположения НП. Бог знает, как далеко они сейчас. Но я могу всегда обратиться к американцам, может, они организуют поисково-спасательную операцию.

— Нет, с последствиями будем разгребаться сами. Запишите личный состав «Браво Два Ноль» как пропавших без вести. Сообщите об этом всем наземным позывным, а также предупредите всех наших вертолетчиков, чтобы они следили за аварийными частотами, когда будут находиться к северу от саудовской границы, на предмет возможных передач.

— Ближайшие родственники? — спросил оперативный офицер.

— Нет, с этим мы пока повременим. Я хочу быть на сто процентов уверенным, что они потерялись, прежде чем сообщать родственникам. Нет смысла беспокоить их без необходимости.

Командир обратил внимание на огромную оперативную карту, закрепленную на стене: булавки, ленты, линии ручкой указывали на текущие операции и местоположение групп. Просканировав карту, его взгляд наконец сфокусировался на отметке «Браво два ноль», все еще стоявшей на месте рядом с северным ОМС, примерно в 200 с лишним километрах к северо-западу от Багдада.

— До Сирии еще чертовски далеко, особенно если учесть, что там нет друзей, готовых помочь. И что произойдет, если они туда доберутся? Мы даже не знаем, как отреагируют сирийцы. Возможно, они просто передадут патруль обратно иракцам.

Обернувшись к двум молчаливым офицерам, он продолжил:

— Не самое удачное начало нашей кампании, не так ли? Будем надеяться, что они выберутся целыми и невредимыми. Лучше пойду и сообщу полковнику. Уверен, он будет очень доволен. Какой провал!

С этими словами он удалился, оставив двух своих подчиненных обдумывать дальнейшие действия.

Прошло несколько дней после сообщения об обнаружении патруля, прежде чем поближе к району его ответственности смогли отправить вертолет. Но к тому времени бóльшей части патруля было уже невозможно оказать какую-либо помощь.

ГЛАВА 8

Ирак, январь 1991 года, вечер четвертого дня / день пятый: последние часы на свободе

Такси никак не было рассчитано на перевозку шести человек, тем более если пятеро из них были одеты в военное снаряжение, поэтому пространство внутри машины было сильно ограничено.

— Вот так-то лучше, правда, ребята? — Энди был в полной эйфории. — Давайте включим обогреватель. — Он начал возиться с несколькими кнопками на приборной панели, и через мгновение по салону распространился великолепный поток горячего воздуха.

Я достал карту и «Магеллан» и начал определять наше местоположение; нам меньше всего хотелось подъехать прямо к пограничному посту, не заметив его. Посветив лучом фонарика вдоль отметки трассы на карте, я заметил к северу от нас указатель поворота на дорогу, которая отходила от основного шоссе и шла на северо-запад к границе.

— Энди, примерно в 70 кликах отсюда есть развилка. Нам нужно свернуть на нее, чтобы съехать с основной трассы и выйти к границе.

— Да, хорошо, Киви, — ответил он. — Спроси у нашего друга, что там на пограничном посту, что за военные.

— Как, черт возьми, я должен это сделать? Он не говорит по-английски!

— Просто покажи ему карту, чтобы он понял.

Я повернулся к сидящему рядом со мной арабу. Его глаза были такими огромными, что, если бы они увеличились еще больше, то уверен, они буквально выскочили бы из глазниц.

— Этот парень просто обделался, — сказал я Бобу. — Надо было просто оставить его с остальными.

— Да, но теперь уже слишком поздно. Ему просто нужно вести себя прилично и не делать глупостей.

Голова полицейского нервно вертелась между нами, он понимал, что разговаривают о нем, но не знал, хорошо это или плохо. Положив перед ним карту, я попытался показать ему то, что хотел узнать Энди.

— Сирия здесь. — Я ткнул пальцем в карту. — Ирак здесь. — Я повторил этот жест еще раз, и потом провел пальцем по шоссе до иракско-сирийской границы. — Солдаты, полицейские, военные? — спросил я, упираясь пальцем в границу.

Он с минуту изучал карту, потом его осенило, что я имел ввиду, и очень разволновался. Бормоча по-арабски, он пару раз вклинился с фразой «Солдаты, солдаты, много солдат…». Затем сделал вид, что стреляет из винтовки, при этом все больше и больше нервничая. Думаю, он представлял себя в зените славы, в пограничной перестрелке с сумасшедшими иностранцами, набившимися в машину.

— Ладно, все в порядке, — произнес я, похлопав парня по руке и пытаясь его немного успокоить. Меньше всего нам нужно было, чтобы он сходил с ума на заднем сиденье машины.

— Энди, я думаю, он пытается сказать, что на границе полно войск. — Меньшего я и не ожидал.

— Хорошо, хорошо. Я понял.

Мы сделали уже около десяти кликов, когда я взглянул на «Магеллан».

— Думаю, минут через сорок тебе стоит начать искать этот поворот, приятель.

— Хорошо, Киви, не беспокойся.

Жара в машине была довольно сильной, но после последних нескольких дней это только усиливало удовольствие. По мере того как тепло расслабляло наши мышцы, до этого скованные холодом, нас начало все больше клонить в сон. Уже минут через двадцать мы начали дремать.

Хотя я и не спал, но определенно грезил, когда смена направления движения машины вернула меня в осязаемый мир. Дорога наконец прервала свое устойчивое прямое направление на северо-запад, отклонившись на 20 или около того градусов вправо, чтобы уйти в основном на север.

Выглянув в левое окно, я с тревогой увидел, как мимо промелькнул нужный нам поворот. Скорость автомобиля почти не изменилась.

— Энди, — начал я. — Вон та дорога, по которой нам нужно ехать.

— Не беспокойся об этом, — ответил он голосом, не терпящим возражений. — Мы проедем здесь, бросим машину, а затем пройдем последние пару километров до границы. Следи за картой… Далеко еще до границы? — последовал затем вопрос: — Походу, ехать еще недолго.

Еще раз взглянув на карту, я быстро прикинул расстояние.

— Примерно 40 кликов. При такой скорости мы окажемся там меньше чем через полчаса.

— Хорошо. Скажи мне, когда мы будем в паре кликов.

Оставшись при своем собственном мнении, я еще раз взглянул на карту. Мне хотелось, чтобы к моменту, когда нужно будет бросить машину, мы находились уже рядом с границей. В паре километров от нее находилась разросшаяся пограничная деревня, которая образовалась вокруг контрольно-пропускного пункта. Кроме того, практически рядом с деревней протекала река Евфрат, а это означало, что здесь, вероятно, также находилось большое количество сельскохозяйственных рабочих. Не самое лучшее место для того, чтобы пытаться бросить машину, особенно в столь ранний вечер.

Как оказалось, мы уже добрались до окраины города. Фары такси все чаще освещали ветхие постройки и небольшие посевы у дороги. Все, кто находился в машине, были настороже, — все чаще встречающиеся фермы и дома не оставались незамеченными.

— Думаю, нам лучше поскорее бросить машину, Энди, — начал Динжер. — Здесь становится немного оживленно.

Не успел он произнести эти слова, как справа от нас появился знак, написанный на арабском и английском языках: «Контрольно-пропускной пункт».

Энди притормозил машину за заброшенной развалюхой у обочины, когда показался «хвост» автомобильной колонны. Примерно в 700 метрах впереди виднелся тускло освещенный военный блокпост, солдаты осматривали очередь машин, ожидающих проезда.

— Черт! — Выругался Энди. — Как далеко мы находимся от границы?

— Примерно 16 кликов, — сразу же ответил я.

— Открывай капот, — сказал Динжер. — Пусть все выглядит так, будто мы сломались.

Он выпрыгнул из машины и поднял капот. Хотя у солдат не было никаких шансов разглядеть нас ночью на таком расстоянии, лучше перестраховаться.

Энди повернулся на своем сиденье и заговорил прямо с полицейским.

— Переезжайте на ту сторону, — сказал он, выполняя руками жесты, будто он управлял автомобилем. — Потом заберете нас.

Ты, должно быть, чокнулся, — проворчал Боб, — он ни за что не сделает этого. Он побежит прямо на КПП и сдаст нас!

— Вперед, — шипел Динжер через открытую дверь, прекращая дискуссию. — Давайте пошевеливаться!

Я открыл дверь и направился к задней части такси. Боб последовал за мной, проговорив:

— Знаешь, надо бы его убрать… Он направится прямо к тому участку, и мы снова окажемся в дерьме.

Пока мы размышляли, полицейский вышел из машины и стоял возле нее, нервно разминая руки, качая головой то в одну, то в другую сторону.

Думаю, в глубине души все понимали, что должны были убить его, но, находясь так близко к границе, мы были уверены, что сможем проехать оставшиеся несколько километров под покровом темноты с запасом времени. Как оказалось, его убийство, возможно, только отсрочило бы нашу участь.

Нам еще не было это известно, но мы уже вклинились на некоторое расстояние вглубь позиции иракской бригады. На километры вокруг были сотни войск, сгрудившихся в казармах и окопавшихся на оборонительных позициях.

Мы быстро свернули на западную дорогу, идущую перпендикулярно шоссе, а затем изменили курс и снова направились на север. Поездка в такси, безусловно, принесла одну пользу: моя одежда была совершенно сухой. Впервые за несколько дней я чувствовал себя хорошо отдохнувшим и почти не замечал холода.

Мы держались параллельно дороге на расстоянии около километра и вскоре миновали блокпост, который, судя по всему, работал в прежнем режиме.

К сожалению, на этом передышка закончилась, потому что, когда мы преодолели небольшой подъем, расположенный перед нами, начался настоящий ад.

Бам, бам, бам. Град автоматного огня и красных трассеров пронесся над нашими головами, заставив пятерых из нас упасть на землю. Мы тут же открыли ответный огонь, трассирующие пули из наших пулеметов прочертили смертоносную полосу в сторону врага, развернувшегося внизу.

— Отход влево, отход влево! — Крикнул Энди, вскакивая на ноги и направляясь к заброшенным зданиям, которые находились так заманчиво близко, не более чем в 70 метрах от нас.

Противник под нами представлял собой значительные силы, в темноте невозможно было угадать его численность, но масса огня, направленного в нашу сторону, говорила о том, что численно мы сильно уступаем. К счастью, как это обычно бывает с неопытными стрелками, большинство их выстрелов прошло мимо, поскольку солдаты не предусмотрели возможность стрельбы ночью. Впрочем, долго это не продлится — очень скоро они разберутся, что к чему.

К вражеской позиции подъехали две машины, ненадолго осветив десятки лежащих на земле солдат, после чего погасили фары и выгрузили новых бойцов.

— Пора убираться отсюда, — крикнул Легз, когда мы один за другим последовали примеру Энди и благополучно пробрались в скопление заброшенных домов, причем весь огонь противника по-прежнему был направлен на наше прежнее место.

— Должно быть, мы, когда переваливали через гребень, спроецировались на фоне неба, — выдохнул Боб между вздохами. — И очевидно, они снова потеряли нас из виду, когда мы опустились на землю.

Пробежав между домами, мы направились к границе, пройдя в 100 метрах от вражеских войск, которые все еще с энтузиазмом вели огонь.

В конце концов нам повезло: раздался вой сирены воздушной тревоги, за которым почти мгновенно последовали гулкие раскаты выстрелов из зенитной артиллерии в ночное небо. Военные самолеты союзников были начеку. Земля содрогалась от ярости артиллерийского обстрела, огромный зонтик красных трассирующих снарядов тянулся в иракское небо, отчаянно ища ненавистные бомбардировщики.

Чтобы сократить расстояние до границы и сбить с толку преследователей, мы свернули на восток, к Евфрату, и быстро выбежали на дорогу, хотя нам пришлось спрятаться от проезжавших мимо бронетранспортеров, которые заставили нас остановиться на обочине шоссе. Несомненно, они направлялись на подкрепление войскам, уже прочесывающим местность позади. Как только машины проехали, мы перебежали дорогу и сразу же оказались среди небольшого квартала глиняных и каменных домов. Это было типично для многих маленьких деревень, возникших вблизи приграничного дороги; здесь люди могли воспользоваться проходящим транспортом, а также богатыми сельскохозяйственными угодьями, которые граничили с рекой.

Быстро и бесшумно двигаясь по голой грунтовой улице, разделявшей дома, мы через несколько минут добрались до реки.

— Подожди секунду, — срочно прошептал я Энди. — Давай возьмем по фляге воды, пока есть такая возможность.

Нам всем не хватало драгоценной жидкости, и минутка, потраченная на то, чтобы наполнить флягу в Евфрате, могла оказаться спасительной в дальнейшем.

Спустившись к кромке воды, я впервые взглянул на могучую и древнюю реку. Она была огромной, шириной не менее 600 метров, и течение было сильным.

— Закончили? — Спросил Энди, и получив в ответ кивок, добавил. — Тогда пошли.

Сам же он пошел впереди. Я был следующим, за мной шли Боб, Легз и Динжер. Поначалу мы двигались по небольшой дорожке, идущей вдоль реки. К счастью, над нами возвышался трехметровый берег, скрывавший наше продвижение. Но вскоре берег исчез, и тропинка вернулась обратно к деревне, заставив нас срезать путь на север, чтобы не сбиться с направления.

Пока мы патрулировали, каждый мускул в моем теле был напряжен, готовый взорваться действием. Кровь снова стучала в ушах, глаза вглядывались в ночь в поисках возможной угрозы. «Миними» в моих руках, снятый с предохранителя, был уже совсем легким, и я знал, что еще один залп — и последние боеприпасы будут израсходованы. Помимо этого, у меня оставалась пара магазинов от винтовки М16, которые я все еще носил с собой на крайний случай (приемное окно у «Миними» было взаимозаменяемо, в него можно было вставлять магазины от М16).

Мы подошли к окраине еще одной небольшой деревни, и Энди на минуту остановился, чтобы сориентироваться.

— Далеко еще до границы, Майк?

Взглянув на ЖК-дисплей «Магеллана», я увидел мигающий индикатор низкого заряда батареи. «Не делай этого со мной, мне просто нужно, чтобы ты продержался еще пару часов», — мысленно произнес я, пытаясь заставить прибор работать. С трудом, но она начала выдавать информацию.

— Осталось чуть больше шести кликов. — На карте была отмечена телекоммуникационная вышка на границе между Сирией и Ираком, и по мере того как мы незаметно продвигались на север, ее красные сигнальные огни становились видны даже на таком расстоянии. Мы были уже так близко.

Теперь наш азимут привел нас к полю с посевами. Продвигаясь вперед, мы снова оказались в необычной ситуации: на расстоянии более чем на пару метров в любом направлении ниже уровня головы невозможно было ничего разглядеть, но все остальное выше этого уровня было легко различимо, купаясь в радужном лунном свете. Мы чувствовали себя совершенно незащищенными.

Двадцать минут спустя наступил конец нашей попытки уйти на свободу; это был последний раз, когда мы впятером действовали вместе как патруль.

Мы остановились, чтобы осмотреть большой овраг, который теперь преграждал нам путь, небольшой ручей у его основания вливался в Евфрат в 50 метрах к востоку.

— Мы с тобой спустимся вниз и осмотрим другую сторону, — сказал мне Энди. — Передай это остальным».

Я кивнул и поднялся, чтобы вернуться к Бобу, который стоял в десяти метрах позади. Пока я это делал, с тыла патруля раздался спорадический огонь, за которым сразу же последовала длинная автоматная очередь, которая могла быть только из «Миними» Динжера. Внезапно трассирующие пули полетели со всех сторон, в том числе и с другой стороны оврага. Мы умудрились выйти прямо на подготовленные оборонительные позиции иракцев.

Качнувшись влево, я припал к земле, вытянув вперед левую руку, чтобы откинуть складные сошки, которые находились под цевьем пулемета. Я услышал тот приятный звук, с которым отработали рабочие части «Миними», выпустив очередную порцию огня в сторону маленьких красно-белых вспышек, сверкавших вокруг. Пулемет Боба сделал то же самое.

И снова большинство пуль летело над моей головой, но на этот раз это было слабым утешением — возможности у нас заканчивались.

Клац — мое оружие перестало стрелять.

— Черт! — Заорал я, ни к кому конкретно не обращаясь, и снова взялся за рукоятку затвора. Тренировки по устранению задержек при стрельбе, предусмотренные руководящими документами, ушли в прошлое. Потребовалось бы слишком много драгоценных секунд, чтобы завершить сложную процедуру освобождения патронника и перезарядки, которую мы изучали на тренировках. Я знал, что у меня в ленте только что закончились последние патроны, поэтому перекатился на правый бок, достал из подсумка магазин и с силой всадил его в корпус «Миними», и на миллионную долю секунды позже дослал вперед патрон, передернув затвор.

Вражеский огонь уже начал нащупывать наше местоположение, подбираясь слишком близко. Посмотрев направо, я увидел, что Энди уже скрылся в безопасной лощине — разумный шаг, учитывая обстоятельства, — и оглянулся назад, туда, где был Боб, чтобы передать ему, чтобы он сделал то же самое, но его не было видно.

Пришлось принимать решение. Если я останусь на месте, то в мгновение ока превращусь в швейцарский сыр. Поднявшись на одно колено, я опустошил остатки магазина в направлении, откуда велся наиболее плотный огонь, а затем промчался десять с лишним метров до оврага и бросился вниз по его крутому склону. Каскад камней и земли сопровождал мое падение на дно, где меня ждал Энди.

— Где, сука, остальные? — Потребовал он голосом, едва слышным из-за непрекращающегося винтовочно-пулеметного огня.

— У меня нет ни малейшего понятия! — Крикнул я ему в ответ, мое сердце колотилось так быстро, что казалось, оно вот-вот взорвется. — Там, наверху, просто кошмар какой-то! В одну минуту Боб был рядом со мной, в другую — ничего. Должно быть, он отошел к реке вместе с Динжером и Легзом!

— Ладно, давай спустимся вниз, к Евфрату, и посмотрим, сможем ли мы их встретить.

Сердцебиение пришло в норму, наверное, всего 180 ударов в минуту против 300 несколькими минутами ранее.

— Давай, приятель, все равно надо уходить отсюда.

По мере того, как мы продвигались по оврагу, огонь вокруг нас начал стихать, пока, наконец, не стали раздаваться лишь редкие выстрелы.

— Похоже, у них вышло время для стрельбы, — сказал я, вынимая пустой магазин из своего оружия и убирая его в подсумок. Но на этом закончилась и моя замена магазина. — Вот дерьмо! — Прошипел я.

Энди остановился и повернулся ко мне, держа оружие наготове.

— В чем дело?

— Я потерял последний магазин. Должно быть, он выпал где-то во время контакта.

— Господи, и это все? Не волнуйся об этом, через час мы будем за границей, и тогда это не будет иметь значения.

Через несколько минут мы наткнулись на препятствие. В овраге оказалась большая бетонная плотина, слишком высокая, чтобы ее преодолеть. Пришлось выбираться обратно на поле, а затем продолжать путь на восток, к реке. Через сто метров мы оказались на берегу Евфрата и начали искать хоть какие-то следы Боба, Легза или Динжера, но их нигде не было.

— Черт! — Выругался Энди. — Ну, теперь остались только мы с тобой, Киви. По крайней мере, у тебя есть «Магеллан».

Глядя на темные воды, я на мгновение почувствовал искушение прыгнуть в воду и переплыть на другой берег, чтобы избежать петли, которая медленно, но верно затягивалась на нашей шее. Но я знал, что пытаться преодолеть в нашем состоянии ледяное, быстрое течение — значит навлечь на себя беду. Это должно было оставаться последним вариантом.

— Мы не можем двигаться по берегу реки, — начал Энди. — Вон на том мосту взад-вперед ходят часовые.

Не далее, как в 150 метрах к северу через реку проходил автомобильный мост, охраняемый иракцами.

Повернувшись к сержанту, я сказал:

— Очевидно, у них тут прорыто что-то вроде стрелковых окопчиков. Войска сидят на месте и либо ждут, когда мы свалимся туда, либо дожидаются рассвета. В любом случае нам придется пробиваться. У нас осталось несколько драгоценных часов темноты.

— Что ты предлагаешь?

— Думаю, нам придется пробираться через них на леопардовых лапах. Так мы увидим их раньше, чем они нас, и сможем избежать столкновения. Есть шанс, что, как только мы пройдем, то сможем добраться до границы. Сколько у тебя осталось патронов?

— Кончились, — ответил Энди.

— Я не собираюсь отдавать свой «Миними» иракской армии без боя.

Я посмотрел на кусок черно-синего металла, ставший за последние несколько дней частью меня, но теперь лишенный зубов, позволявших ему больно кусать. Переместившись к берегу реки, я погрузил оружие в камыши, росшие в мутной воде у самого берега.

После снял с себя РПС и начал рыться в различных подсумках, перекладывая нужные вещи из ременной системы в карманы. Полная фляга воды, «Магеллан», немного сублимированной еды, мой аварийный комплект выживания… Все остальное было отправлено в Евфрат. Энди без колебаний последовал моему примеру. В предстоящем пути нам нужно было быть как можно менее обремененными. Через несколько минут мы были готовы.

— Это все, Киви! — Подтвердил Энди. — Веди!

Я снова двинулся впереди, на запад через поля, чувствуя себя без оружия совершенно голым, но уверенный, что узнаю точку, где нам нужно будет спуститься на землю и начать ползти. Через десять минут или около того я опустился на одно колено, совсем недалеко от места нашей последней встречи с противником, и обратился к Энди:

— Теперь нужно двигаться ползком.

— Тогда давай сделаем это.

Опустившись на живот, я начал мучительно медленно ползти на коленях и локтях по ровной пашне, лишь изредка приподнимая тело на несколько дюймов, чтобы перебраться через одну из многочисленных насыпей, пересекавших этот участок.

Наш маршрут пролегал мимо трех вражеских позиций, причем одна из них находилась так близко, что я мог разглядеть силуэты четырех солдат в окопах, которые передавали друг другу сигареты и тихо шептались на арабском языке. Когда мы находились так близко, с каждым дюймом я приостанавливался, чтобы проверить, не заметили ли нас, но враг, казалось, не замечал нашего продвижения. Это было одно из самых нервных занятий в моей жизни.

Попеременно сменяя друг друга, мы двигались так, казалось, целую вечность, но на самом деле это был всего лишь час — час, чтобы преодолеть около 100 метров. Время работало против нас, и это была тяжелая цена за столь малое расстояние. Наконец показалось, что линия вражеских войск преодолена, что мы успешно прорвались. В течение 20 минут я не видел и не слышал ничего, что говорило бы об обратном, поэтому, поначалу нерешительно, я медленно поднялся на одно колено, и на пару минут застыл неподвижно в таком положении, проверяя поверхность воды и оценивая ситуацию.

— Вроде бы все выглядит нормально, приятель. — Я вернулся к Энди и снова начал двигаться вперед в полуприседе. — Давай делать диди-мау.

Еще некоторое время мы двигались так же, каждые несколько минут делая паузы, чтобы осмотреть местность и послушать, нет ли врага. Вскоре, однако, местность начала работать против нас: сочетание застроенной территории на юге и оврагов на севере направило нас в ту сторону, куда нам идти не хотелось. В конце концов до нас дошло, что местность заставит нас вернуться на основную дорогу, где мы точно не хотели оказаться.

— Нам придется пересечь перекресток, иначе через минуту мы снова окажемся на главной дороге, — прошептал я.

— Черт, на той стороне вáди куча солдат. Только этого нам не хватало!

— Ну и что ты предлагаешь? Они здесь повсюду, черт возьми!

Энди на минуту замолчал.

— Придется рискнуть. Может быть, мы уже находимся дальше к западу от них.

Без лишних разговоров мы снова стали пробираться на север и спустились в глубину сухого русла. За пару минут я добрался до противоположного края — само русло оказалось гораздо мельче. Остановившись на вершине, я простоял неподвижно около пяти минут, отчаянно ища хоть какой-то намек на то, что находится дальше, но мои пытливые глаза и уши встретили лишь тишина и непроницаемая чернота.

Снова полуприседая, я начал медленно пробираться вперед, с каждым шагом обретая уверенность. Возможно, все было так, как предположил Энди, и войска находились дальше на восток. Все произошло в тот момент, когда я был в 50 с лишним метрах от вáди, а Энди шел чуть позади меня.

Жизнь мне спасло взведение затвора АК-47. Резкое лязганье металла дало мне долю секунды, чтобы упасть на землю до того, как все полетит кувырком. Я только успел увидеть, как Энди успел прыгнуть под прикрытие сухого русла, прежде чем на меня обрушился град огня из целого ряда стрелковых ячеек, которые тянулись с востока на запад, насколько хватало глаз. Теперь стало понятно, что у меня серьезные проблемы.

Иракцы находились примерно в 20 метрах от меня, с интервалом в 10 метров, и, к счастью, они выбрали для своих позиций поля с посевами. Каждое поле было отмечено небольшими валами из утрамбованной земли, один из которых в этот самый момент стал объектом моей привязанности. Я отчаянно вжимался в скудное укрытие, используя вал в качестве насыпи для поглощения тех пуль, которые действительно почти находили свою цель.

Должно быть, солдаты потеряли меня из виду, как только я упал на землю, и поэтому их неточный и спорадический огонь теперь велся во всех направлениях, — они пытались перестрелять любую тень или куст, под которым им мерещилось движение, и который представлял угрозу. Минут через десять или около того стрельба снова затихла до редких выстрелов.

Двое более смелых солдат набрались храбрости и двинулись вперед, чтобы осмотреть «место убийства» на предмет наличия того, что должно было быть очень изрешеченным трупом. Пошатываясь, как пара обезьян, они спустились к краю оврага и прошли в двух метрах от того места, где лежал я. Пока они стояли и осматривали сухое русло, направив свои АК вглубь него, разговаривая и смеясь, я затаил дыхание, боясь, что они увидят пар, который я выдыхал.

«Ну же, ублюдки, отваливайте». — Думал я про себя, впившись глазами в их спины, желая силой воли заставить их повернуться и уйти, не заметив меня.

Как ни в чем не бывало, через цепь иракцев проехал автомобиль, водитель которого маневрировал таким образом, чтобы осветить вáди по всей длине. Путь к отступлению теперь был просто отрезан.

Затем оба солдата вернулись к своим товарищам, даже не взглянув на меня, уверенные в том, что никто не воспользуется сухим руслом, чтобы напасть на них снова этой ночью.

В голове у меня все крутилось, я пытался разработать план действий, чтобы выбраться из этого щекотливого положения с целыми и невредимыми яйцами. Удивительно, но, оценивая ситуацию и свои шансы на выживание, я чувствовал себя очень спокойно.

Первым делом мне нужно было уйти от света фар автомобиля, который определенно фокусировал внимание солдат прямо передо мной. Извиваясь, как гусеница, я начал отползать в противоположном направлении, прижимаясь к невысокой стенке вала, чтобы спастись от смерти. Мне потребовалось больше часа, чтобы продвинуться на 20 с лишним метров и выйти из-под слепящего света фар.

С этого момента я начал ползти вдоль вала немного быстрее, пока не наткнулся на первое препятствие: еще один вал, перпендикулярный тому, вдоль которого я двигался. Перебраться через него означало бы выставить себя солдатам наверху, а такая возможность мне не нравилась. Изменив положение так, чтобы теперь растянуться рядом с новым валом, я поднял над ним правую руку и, используя ее как рычаг, медленно втащил оставшуюся часть тела наверх. Оказавшись там, я быстро перекинул ногу, а затем как можно тише перекатился на дальнюю сторону. Закончив процедуру, я затаил дыхание, ожидая, не заметил ли кто-нибудь. К счастью, иракцы наверху были вполне счастливы дождаться рассвета, который теперь стремительно приближался.

Я позволил себе взглянуть на подсвеченный циферблат своих дайверских часов. «Вот дерьмо! — Подумал я про себя, — у меня осталось чуть больше 80 минут до того, как ночь превратится в день».

Перевалившись на новое поле, я лишился прикрытия в виде вала и, соответственно, продолжил ползти на восток со скоростью, которая, как я надеялся, не привлечет внимания. С поля, на котором я находился, открывался неограниченный обзор местности, мне удалось разглядеть, что иракцы оборудовали свою оборонительную линию параллельно небольшой дороге, несомненно, ведущей к мосту неподалеку. В ста с лишним метрах к востоку от моей нынешней позиции были установлены две большие военные палатки, которые, как я предполагал, должны были служить командным пунктом для этих войск.

О движении на юг, запад или восток не могло быть и речи; вариант пробраться через разрозненные позиции в двадцати с лишним метрах к северу тоже не слишком привлекал, но мне нужно было принимать решение. Я отчаянно осматривал местность, ища хоть какую-то отсрочку, хоть какой-то путь к спасению, и наконец моя сосредоточенность была вознаграждена. Небольшое изменение рельефа местности в 30 метрах от меня подсказало, что здесь, возможно, проходит небольшая канава или вал, идущий с севера на юг, разделявшие две иракские позиции. Это было не так уж много, но и других вариантов не было.

Настолько быстро, насколько я осмелился, мне удалось добраться до участка пересеченной местности и, к своему удивлению и огромному облегчению, обнаружил, что это была дренажная канава глубиной около полуметра — идеальный вариант. Не теряя времени, я проскользнул в нее и сразу почувствовал себя в безопасности. Они никак не могли увидеть, как я сюда заползаю. Единственная причина для беспокойства заключалась в том, что дно канавы было выложено гравием, и мне нужно было быть осторожным с шумом, который могли вызвать мои движения.

Кому-то другому такой образ действий мог показаться самоубийством, невозможным безумием — ползти навстречу врагу, пытаясь проскочить мимо него. При других обстоятельствах я, возможно, и согласился бы, но сейчас мне было уже все равно. Мне нужно было действовать, и это был мой выбор. Медленными, контролируемыми, извивающимися, как гусеница, движениями я начал бесшумно пробираться вперед, прижимая лицо к земле так, чтобы не допустить ни малейшего отблеска света от него.

Все мое естество было сосредоточено на этом единственном действии: я все ближе подбирался к вражеским позициям и относительной свободе, которая, как я надеялся, ждала меня на другой стороне. Я убедил себя в этом: как только мне удастся пройти эту оборонительную линию, я буду дома, а до границы останется всего пара километров. Именно эта цель и заставляла меня идти вперед.

Я находился в пяти метрах от ближайших иракцев, когда моя отчаянная попытка обрести свободу была окончательно пресечена, и самое ужасное было в том, что я чувствовал себя совершенно беспомощным, чтобы это предотвратить.

Из одного из окопов вылез иракский солдат и подошел к канаве. Затем он спрыгнул в нее и начал идти вдоль нее, болтая при этом со всеми своими товарищами, вероятно, чтобы они его не подстрелили. Осознание того, что должно было произойти, пришло ко мне в тот момент, когда он впервые ступил в траншею.

Лежа там и не имея ничего, чем можно было бы защититься, кроме ножа, я был уверен, что мое время вышло. Нас всех проинструктировали, что иракцы не будут брать пленных, и в моей голове промелькнули рассказы о солдатах САС, чьи отрезанные головы вывешивали на пиках во время кампании в Дофаре. Почти как в замедленной съемке я начал подниматься на ноги, крепко сжимая нож в правой руке, готовясь броситься на приближавшегося ко мне солдата, но это уже был жест отчаяния.

Он заметил мое движение примерно с двух метров и в испуге отпрыгнул назад. Сжимая в руках АК-47, солдат бешено закричал своим товарищам, одновременно разряжая оружие в мою сторону. Двое его друзей присоединились к нему, сделав то же самое несколько секунд спустя. Это был конец пути.

ЧАСТЬ II

ЗОВ ОРУЖИЯ

ГЛАВА 9

Ранние дни

Я родился в районе Грей Линн, в Окленде, Новая Зеландия, второго мая 1964 года. Усыновленный при рождении, я стал первым ребенком в семье британцев-эмигрантов из среднего класса, оба из которых служили офицерами в армии.

После Второй мировой войны в Австралию и Новую Зеландию хлынул поток иммигрантов из Великобритании, и оба моих родителя оказались частью этой волны. Мой отец, уроженец лондонского района Вест-Хэм, эмигрировал в Новую Зеландию сразу после демобилизации. Бывший штурман бомбардировочной авиации, он откликнулся на призыв Королевских ВВС Новой Зеландии (RNZAF), которые в то время испытывали острую нехватку квалифицированных штурманов. Посетив Верховную комиссию Новой Зеландии в Лондоне, заполнив соответствующие бланки и пройдя строгий медицинский осмотр, он просто ждал, пока после процедуры проверки не получит «добро», и уже через несколько недель оказался в самолете на полностью оплаченном рейсе (любезно предоставленном RNZAF), и вылетел в Новую Зеландию. Первое, что узнала его семья в Великобритании об эмиграции в Новую Зеландию, было письмо, которое он отправил своему брату примерно два года спустя. Больше вернуться в Великобританию моему отцу не довелось.

Сначала он был направлен на авиабазу Хобсонвилл, расположенную в получасе езды на северо-запад от центра Окленда, где в то время базировались летающие лодки «Сандерленд».

Моя мать родилась в шотландском Джонстоне, и была старшей из двух детей. Ее родители-англичане, оба учителя, решили покинуть разоренную войной Британию ради лучшей жизни в доминионах. Первоначальным пунктом назначения они выбрали Канаду, но, не найдя в Лондоне канадского представительства, они наткнулись на его новозеландский аналог. Остальное — уже история. Моей маме было 15 лет, когда она вместе с братом и родителями сошла с корабля «Капитан Кук» в Веллингтоне.

В 18 лет она начала свое обучение на медсестру в госпитале Веллингтона, а по окончании курсов в звании лейтенанта поступила в армейский корпус медсестер и была направлена на авиабазу Венуапаи, расположенную прямо за углом от Хобсонвилля. Таким образом, мои родители познакомились в армии и поженились в 1962 году.

Поскольку в то время моя мать делала успешную карьеру, вместе с отцом они решили, что, хотя они и хотят детей, но на том этапе предпочтут усыновить ребенка, чем потерять работу на какое-то время. Однако мое усыновление прошло не слишком гладко. Поскольку мои родители в то время жили на Фиджи, а отец служил в эскадрилье летающих лодок «Сандерленд», дислоцированной там, власти не хотели разрешать мне покидать страну в столь юном возрасте.

Шесть недель бесплодных переговоров с органами здравоохранения не привели ни к каким сдвигам в этом вопросе. В конце концов, моей матери это надоело, и она обратилась за помощью к своему другу, который по стечению обстоятельств оказался местным членом парламента. После этого ситуация разрешилась очень быстро, и в мгновение ока я уже летел на Фиджи, где провел следующие 18 месяцев своей жизни.

По возвращении в Новую Зеландию моя семья переехала в Западный Окленд и в конце концов поселилась в районе Те Атату Саут, являвшийся пригородом, особенно удобным для того, чтобы добираться и в центр Окленда, и в район Венуапаи. Дополнительным бонусом было то, что он находился в месте, откуда можно было легко добраться до прекрасных пляжей восточного и западного побережья северного Окленда и удивительных природных зарослей хребта Уайтакер. Что еще более важно, в получасе езды от дома находился Эден-парк, где играла оклендская команда по регби.

Говорят, что жизнь в Новой Зеландии — это как возвращение на десять лет назад по сравнению с Великобританией, но, по правде говоря, различия гораздо глубже. Новозеландский образ жизни — это нечто уникальное для «Страны длинного белого облака», что невозможно оценить, пока не поживешь за границей.

После нашего возвращения в Новую Зеландию мой отец вернулся в Венуапаи, а мама начала карьеру медсестры в гражданском секторе. Где-то между ночными сменами, работой по дому и обязанностями жены она успевала воспитывать еще троих детей, все девочки, и все они были не такими уж непоседливыми, как я. Через пару лет мой отец тоже вышел на гражданку, так как его служба подошла к концу, и он был уволен из ВВС. На свою пенсию он смог купить скромный угловой книжный магазин неподалеку от нашего дома в Те Атату, которым управлял много лет до выхода на пенсию.

К тому времени, как я закончил начальную школу, мои родители решили, что меня нужно готовить к бóльшим свершениям. Мои успехи в учебе оказались весьма неожиданными, и не в последнюю очередь для меня самого, и после долгих размышлений было решено, что я должен учиться в гимназии для мальчиков, поскольку, по идее, такая обстановка будет способствовать развитию моих академических способностей.

Гимназия Mount Albert Grammar School (MAGS) сыграла огромную роль в становлении моей личности, привив мне великое чувство традиций, патриотизма и преданности своей стране — качества, которые помогали мне на протяжении всей моей военной карьеры. Именно здесь зародились первые зачатки романтических представлений молодого парня о воинской службе и героической защите своей страны от какой-либо национальной или международной угрозы.

Каждый год, в дни, предшествующие «Дню АНЗАКа»,[31] главный зал украшали фотографии бывших учеников MAGS, которые отдали свои жизни в двух мировых войнах, защищая наш образ жизни. Я бродил по залу — огромному внушительному помещению со сводчатым потолком — и смотрел на молодых людей с цветущими лицами, каждый из которых принес себя в жертву. Даже в моем юном возрасте это было очень трогательно.

В старших классах у меня проявилась любовь и склонность к истории, особенно европейских стран. С помощью очень толковых и увлеченных учителей я добился успехов в изучении этого предмета, который увлекал меня на протяжении всех школьных лет и завершил тем, что получил в аттестате оценку с отличием как лучший ученик по историческим предметам.

Однако даже самые благие планы мышей и людей зачастую не сбываются, и, как может подтвердить любой родитель, эти судьбоносные и тревожные подростковые годы, через которые должны пройти дети на пути к своей взрослой жизни, несут в себе множество благих намерений. В последние годы моего обучения в MAGS мои родители разошлись, и я немного потерял берега. Я перешел на сторону «мальчиков в ботинках» — скинхедов в Doc Martens, и с соответствующим отношением к окружающим[32] — все это совпало с резким падением моей успеваемости в гимназии.

Моя мать и сестры переехали в Веллингтон, куда должен был последовать и я, но мне не хотелось туда переезжать. Как это часто бывает в таком возрасте, с отцом мы не ладили, поэтому оставаться с ним тоже было не лучшей идеей. Последним и предпочтительным вариантом, по моему мнению, было остановиться у друзей нашей семьи, Майка и Кайе Трубухович.

Итак, в семью Трубуховичей вошел 17-летний мальчик-скинхед, жестко настроенный на то, чтобы обвинить весь мир во всем, что пошло не так в его жизни. Но благодаря терпению и более чем настойчивости им удалось направить меня по верному пути, удержать на прямой дороге и добиться того, чтобы на другой стороне появился вполне вменяемый и достойный уважения молодой человек.

* * *

Мое обучение в MAGS продолжалось до седьмого класса, и в конце 1981 года я оказался на одном из многочисленных жизненных перекрестков в своей жизни — с треском провалив свои школьные экзамены, я все-таки получил право на получение аттестата о среднем образовании и поступление в университет. Я был в растерянности, не зная, в какую сторону повернуть, и в конце концов, решил дать себе передышку, поступив в следующем году на комбинированную программу бакалавриата и магистратуры в Оклендский университет.

Следующие несколько месяцев, посещая лекции по политологии, шекспировскому английскому и другим не менее увлекательным предметам, я обманывал себя, утверждая, что это то, чем мне хочется заниматься, но в глубине души я всегда знал, что это просто способ скоротать время. Единственная проблема заключалась в том, ради чего?

В апреле 1982 года аргентинские вооруженные силы вторглись на малоизвестную группу островов в Южной Атлантике, удерживаемых Великобританией, заявив, что они являются суверенной территорией Аргентины. Я внимательно следил за событиями Фолклендской войны и был очарован героикой, связанной с такими названиями, как Гус-Грин и Уайрлесс Ридж. Об этих событиях слагали легенды, и это был, возможно, звездный час Британии, последняя великая колониальная война. Спустя годы я ощущал великую честь в том, что мне довелось служить рядом с людьми, которые могли по праву заявить, что были там и «делали дело».

К тому времени, когда наступил июнь, и Фолкленды были успешно возвращены под контроль Великобритании, идея пойти в армию прочно засела в моей голове, поэтому я явился в вербовочный пункт на Куин-стрит в Окленде. Поскольку на тот момент я был студентом университета, меня направили на комиссию по комплектованию офицерскими кадрами. Через несколько недель меня вместе с десятками других рекрутов отправили на семь дней в Бёрнхем (недалеко от Крайстчёрча) на сдачу экзаменов в офицерском совете, призванного выявить потенциальных кандидатов в офицеры для дальнейшего обучения и карьеры в армии.

Хотя этот курс мне очень понравился, я его не прошел, и все мои надежды были развеяны. Тем не менее, я получил небольшое представление об армейской жизни, и она мне понравилась.

* * *

В начале 1980-х годов 1-й эскадрон новозеландской Специальной Авиадесантной Службы находился в тисках кризиса комплектования. Строгий и сложный режим, установленный для отбора солдат, желающих вступить в ряды САС, оказался слишком большим препятствием для ограниченного числа претендентов, которые прибывали туда для прохождения службы. Поэтому тогдашний командир части и его помощники разработали план по расширению базы потенциальных кандидатов за счет их набора непосредственно с гражданки.

Эта идея была не новой. На самом деле, когда новозеландская САС была сформирована в 1955 году для участия в Малайской кампании, по всей стране была проведена большая кампания по набору подходящего личного состава. Тогда это сработало успешно, так почему бы не сработать этому и сейчас? Итак, была развернута полномасштабная рекламная кампания, призывавшая всех желающих в возрасте от 20 до 35 лет подавать заявления о вступлении в Специальную Авиадесантную Службу.

Бумаги подало порядка 320 человек. К сентябрю их число сократилось до дюжины людей, которая затем отправилась на трехмесячные учебные сборы перед собственно отбором; пятеро из них в 1984 году прошли обычный курс отбора в САС. Одним из этих пятерых оказался и я, и в свои девятнадцать лет стал самым молодым кандидатом, прошедшим отбор. Мне сделали поблажку по возрасту, так как в случае успешного прохождения отборочного курса, на торжественной церемонии зачисления в состав части мне должно было исполниться 20 лет.

Трехнедельный отбор в новозеландскую САС показался мне одним из самых изнурительных в моей жизни, и несомненно, более тяжелым, чем отборочный курс 22-го полка САС Великобритании.

Если в британском отборе упор делался на длительные тяжелые пешие марши (марш-броски), то новозеландский отборочный курс того времени (сейчас его формат более схож с британским) включал элементы лишения сна и пищи, а также физическое и психологическое давление.

Однако, несмотря на все это, курс показался мне весьма увлекательным и, несомненно, авантюрным, и по истечении трех недель я оказался в числе тех кандидатов, которые остались в живых (на самом деле выжили все гражданские кандидаты).

В течение последующих трех месяцев те из нас, кому удалось пройти всю дистанцию, проходили специальную подготовку в различных областях, имеющих ключевое значение для базовой подготовки бойца САС. Связь, медицина, тактика спецназа, выживание и уклонение от попадания в плен — все эти навыки преподавались в рамках первого этапа цикла боевой подготовки. По его окончании кандидаты зачислялись в часть, отчислялись или, — если они не соответствовали установленным требованиям, но имели потенциал, — им предоставлялась возможность перейти на службу в пехоту. Последняя награда досталась и мне.

Я отчетливо помню, как предстал перед офицером по боевой подготовке. Ветеран Вьетнама и солдат с 20-летним стажем, капитан Билл был тем человеком, которому хотел подражать любой начинающий молодой солдат САС. Он вызывал такое уважение, что я и по сей день считаю его одним из главных авторитетов в своей армейской карьере. Стоять перед ним и слушать, что меня отправляют совершенствовать базовые пехотные навыки, оказалось совершенно деморализующим опытом.

В то время уход из части стал для меня огромным ударом, но в ретроспективе я понимаю, что капитан Билл и инструкторский состав оказали мне огромную услугу. У меня определенно не было ни зрелости, ни достаточной пехотной подготовки, чтобы достичь требуемых стандартов, а у САС не было ни времени, ни людей, чтобы помочь мне наверстать упущенное.

Из пяти первоначальных гражданских кандидатов один был отчислен за драку до завершения курса подготовки, двое решили перейти в территориальное подразделение САС; из оставшихся только один, здоровяк Кен, продолжил службу и через три года перешел в 22-й полк САС, где сделал очень успешную карьеру. И наконец, что не менее важно, меня на год отправили в пехоту.

Я с завистью попрощался с теми, кто получил заслуженные знаки отличия спецназовца, сел на самолет в Крайстчёрч и приготовился войти в состав 1-го батальона Королевского новозеландского пехотного полка (RNZIR).

* * *

Новозеландскую армию нельзя назвать одной из самых больших, хорошо оснащенных или высокооплачиваемых военных организаций в мире, но она, без сомнения, является одной из наиболее профессионально подготовленных и высокомотивированных. В частности, Королевский новозеландский пехотный полк, состоящий всего из двух регулярных пехотных батальонов, имеет гордую и почетную историю, а его солдаты пользуются заслуженным уважением во всем мире.

Расположенный среди бескрайних просторов Кентерберийских равнин на Южном острове Новой Зеландии, Бёрнхем стал домом для боевого пехотного батальона, а его родственное подразделение, дислоцированное в Сингапуре, получило название учебного пехотного батальона. По прибытии туда я был направлен в складскую роту, куда определялись все новички, и сразу же окунулся в суровые будни пехотинца.

После напряженного и требовательного режима обучения в САС «зеленая армия» стала для меня полнейшим шоком. Я также оказался в некотором роде загадкой для своих пехотных инструкторов, командиров отделений и взводных сержантов, многие из которых в прошлом пытались пройти отбор в САС, зачастую безуспешно. У них появился солдат, который отлично разбирался в тактике ведения ближнего боя малыми группами, был хорошо подготовлен по вооружению, связи и медицине, но при этом имел крайне смутное представление о пехотной тактике и боевых порядках, не мог маршировать или выполнять строевые упражнения, чтобы спасти свою службу. Ситуация была довольно нелепой.

Должен сказать, что мои инструкторы прекрасно справились с этим делом и без всякой злобы или недоброжелательности интегрировали меня в роту, взвод и отделение настолько хорошо, что уже через несколько недель никто и не догадался бы, что я служил где-то еще. Спустя три месяца я выпустился из учебки вместе с ноябрьским набором, и занял свое место среди остальных пехотинцев во 2-м батальоне 1-го Королевского новозеландского пехотного полка.

Примерно через шесть месяцев после прибытия в батальон я оказался перед довольно серьёзной дилеммой. Все знали, что через несколько месяцев мне предстояло вернуться в САС, но командир моей роты предоставил мне возможность пройти двухгодичную службу в Сингапуре. Я решил этот вопрос, позвонив капитану Биллу, поскольку опасался, что, отправившись в командировку, я потеряю право вернуться в Специальную Авиадесантную Службу без прохождения еще одного отборочного курса. Его ответ послужил для меня стимулом: «Тащи туда свою задницу, и увидимся через два года». Три недели спустя я уже сидел в самолете, летящем в Сингапур.

Сингапур, 1985 г.

Когда я вышел из самолета в международном аэропорту Чанги, меня чуть не сбила с ног гнетущая влажность. Уже через несколько минут после прибытия и выхода из терминала я промок насквозь от пота, а моя шикарная зеленая униформа превратилась в мокрое месиво.

Поскольку я впервые оказался за границей начиная с двухлетнего возраста, мне, как и большинству новичков, все это казалось захватывающим приключением.

После прохождения таможенных и иммиграционных формальностей нас проводили в зону ожидания за пределами терминала, предназначенную, очевидно, для прибытия организованных групп и т. п., а затем подняли на борт знаменитых, выкрашенных в белый цвет автобусов, ласково называемых «белыми слонами», которые и доставили нас в пункт дислокации.

В казармах Дьепп, расположенных на северной оконечности острова, размещался 1-й батальон Королевского новозеландского пехотного полка — единственное иностранное подразделение, оставшееся в Сингапуре после ухода британцев в 1971 году. Батальон получил известность в регионе, прежде всего, во время «чрезвычайных ситуаций» в Малайе и на Борнео, а затем во время Вьетнамской войны; на самом деле, большинство старших унтер-офицеров, служивших в батальоне, носили на груди ленты за войну во Вьетнаме.

Сам Сингапур оказался мечтой молодого солдата, — экзотическим, хорошо оплачиваемым местом службы, где упорно трудились и много отдыхали. Это было главное учебное заведение новозеландской армии, занимавшее почетное место среди всех воинских частей Новой Зеландии.

Первая неделя в Сингапуре прошла в подготовке к вводному курсу по ведению боевых действий на данном театре военных действий, — курс, который ласково называют курсом ТИК.[33] Этот курс должен был пройти каждый, кто прибывал в батальон, будь то в первый раз или в десятый. Его задача состояла в ознакомлении и акклиматизации тех, кто недавно прибыл в Сингапур и Малайзию, с чудесами джунглей Юго-Восточной Азии.

Через пять дней мы покинули лагерь Дьепп и направились в штат Джохор на юге Малайзии. Переход между Сингапуром и Малайзией чаще всего осуществляется по дамбе — длинному мосту, соединяющему островное государство с Малайским полуостровом. Одним из первых приветственных знаков, которые мы увидели возле зоны таможенного контроля, было огромное изображение висящего скелета с надписями «наркоторговля» и «смерть» на малайском и английском языках. Больше ничего говорить было не нужно.

Сразу же после пересечения дамбы вы понимали, что попали в другую страну. Контраст между режущей глаз роскошью Сингапура и разросшейся нищетой Джохор-Бахру вряд ли мог быть более разительным.

Курс ТИК стал в своем роде уникальным опытом и, безусловно, достиг всех своих целей. На протяжении 23 дней мы проходили интенсивную подготовку — от ориентирования и патрулирования в джунглях до полевой гигиены и стерилизации воды. Ни один камень не оставался незамеченным, ни один час не пропадал даром в стремлении вырастить солдата, способного эффективно действовать в джунглях. Первоначальные опасения и страх перед всеми жуткими гадами, которые могут причинить вам вред в тропиках, по мере увеличения нагрузки быстро исчезали.

Была одна история, которую пересказывали много раз. Первые пару ночей в джунглях для организации лагеря вы расчищали участок размером с вертолетную площадку, но спустя несколько дней тренировок вы навсегда от этого излечивались, и в итоге просто спали там, где остановились, совершенно обессиленные и не думая о том, что может оказаться под вами.

Итак, спустя 23 дня мы вышли из-под деревьев значительно похудевшими, воняющими до небес и, конечно, гораздо более мудрыми в вопросах выбранной профессии. Вернувшись в лагерь Дьепп, мы разошлись по своим ротам и снова погрузились в батальонную жизнь.

* * *

Молодой одинокий солдат жил в Сингапуре жизнью, которую я никогда раньше не мог себе представить, и которая, безусловно, была завидной. Смесь разнообразных азиатских культур, объединенных в полузападном стиле, опьяняла и притягивала. Потрясающая ночная жизнь с ночными барами и клубами (что было совершенно неизвестно в Новой Зеландии в то время), возможность посещать зарубежные страны практически по своему желанию в сочетании с беспрецедентным товариществом позволили двухлетней сингапурской командировке пролететь незаметно.

Во время службы в 1-м Королевском новозеландском пехотном полку я успел послужить и в штабной роте, и в роте «А», мне посчастливилось принять участие в различных представительных учениях, таких как гонконгские минометные стрельбы, стрелковые соревнования в Брунее и турнир по регби-7 в Малайзии. Только когда наступил срок моего возвращения в Новую Зеландию и в ряды САС, я в полной мере осознал, насколько более компетентным и уверенным в себе я стал.

Помню, как за два дня до отъезда в Новую Зеландию я плюхнулся на землю. Заснув в пересыльном бараке вместе с остальными солдатами своего взвода, я был разбужен командиром лагерного караула.

— Майк, Майк, — произнес он, одновременно тряся меня за плечи. Я уставился на него мутными от сна глазами и взглянул на часы. Было 03:30 утра.

— Что? — Это все, что я смог вымолвить в этот нечестивый час.

— Мне звонили из штаба сухопутных войск в Окленде. Мне очень жаль, но твой отец только что умер.

Это было сказано очень прямолинейно, но полагаю, что другого простого способа передать такую трагическую новость не существует. Знаю, что мне бы точно не хотелось этого делать.

Через пять часов я уже летел домой рейсом «Air New Zealand», все еще не веря, что это могло случиться. Я не видел и не разговаривал с отцом с момента своего отъезда в Сингапур, единственной формой общения между нами была пара писем, и то, что он умер за два дня до моего возвращения, стало жестоким ударом.

Думаю, что по-настоящему это осозналось только после похорон. Пока не увидишь тело, лежащее в гробу, все кажется каким-то нереальным. Мой отец всегда был очень замкнутым человеком, после развода жил один, никогда никому не доверял и уж тем более не хотел рассчитывать на чью-то помощь. В день своей смерти он дошел до местной станции скорой помощи, расположенной в 15 минутах езды от дома, и сказал: «Кажется, у меня только что случился сердечный приступ». Через шесть часов в больнице у него развился обширный инфаркт, и он скончался.

Через неделю после возвращения в Новую Зеландию я возобновил свою подготовку в САС, но у моего отца уже не было возможности увидеть, как я служу.

ГЛАВА 10

Пункт постоянной дислокации 1-го полка Специальной Авиадесантной Службы Новой Зеландии, военная база Папакура, 1985 г

Интенсивный режим цикла боевой подготовки САС стал, пожалуй, лучшим эликсиром для меня в то время. Возможность с головой погрузиться в процесс подготовки отвлекла меня от мыслей о смерти отца. Мне повезло, что в это же время курс проходили несколько моих хороших друзей из Сингапура: Пит, Экс, Дэйв и большой Хоки, — все они сплотились и в этот трудный период поддержали меня, в основном благодаря хорошим сессиям популярной музыки.

Поскольку мои навыки по связи и медицине уже практически устарели, я повторно прошел эти курсы вместе со своими товарищами, будущими спецназовцами. Самым сложным для меня оказался курс тактики малых подразделений, называемый по-другому «патрулирование», который стал камнем преткновения при моей первой попытке. На этом курсе изучались основные навыки патруля САС в составе четырех человек, составляющего основу сабельного (боевого) эскадрона.

Курс патрулирования требовал больших умственных и физических усилий, и чаще всего именно он оказывался самым показательным фактором, определяющим процент отсева курсантов после самого отбора. Курс обучения патрулированию охватывал широкий круг вопросов, включая навыки, порядок и способы патрулирования, организацию и порядок работы на наблюдательном пункте, навыки действий при встрече с противником, организация засад, устройство мин-ловушки, проведение ближней разведки целей и многое другое. Все это завершалось контрольным упражнением, которое призвано было проверить как отдельного человека, так и весь патруль во всех приобретенных навыках.

На этот раз я был полон решимости не оступиться и, вооружившись сингапурским опытом, был уверен, что повторного разочарования не будет. Так оно и оказалось, и в конце курса обучения я получил блестящий отчет, который развеял последние остатки сомнений, терзавших меня. Я не только оправдал себя, но и система проявила веру в мои способности, разрешив мне вернуться, и я полностью оправдал это решение.

Патрулирование — это еще и курс, который по-настоящему скрепляет курсантов курса подготовки, заставляя их полагаться друг на друга, доверять своим товарищам и верить им. За эти недели сформировалось почти непобедимое чувство товарищества; завязались дружеские отношения, которые останутся на всю жизнь. Четверо из этого набора потом успешно поступили на службу в 22-й полк САС Великобритании.

После курса патрулирования мы приступили к ужасному «боевому выживанию». Я уже проходил этот курс во время своей первой подготовки, сбросив при этом не менее стоуна веса,[34] так что давление на меня в какой-то степени спало. Первые две учебные недели курс я проходил, но когда дело дошло до финального упражнения, меня, слава Богу, пощадили.

Боевое выживание — это именно то, что следует из его названия. Поскольку патрулю САС чаще всего приходится действовать на значительном расстоянии в тылу противника, шансы попасть в плен в случае обнаружения чрезвычайно высоки. Целью этого курса было научить спецназовцев искусству выживания во враждебной окружающей среде, предполагая самый худший сценарий: что они потеряли все свое снаряжение, находятся в бегах от врага, и живут за счет земли.

Для этого на курсе преподаются различные навыки, позволяющие максимально увеличить шансы на выживание: ориентирование по небесным светилам, распознавание фауны и флоры, искусство охоты и установки ловушек, организация встреч с агентами, изготовление импровизированной одежды и укрытий, уклонение и уход от выслеживания людьми и собаками, и, наконец, сопротивление допросам. Последняя неделя этого курса чрезвычайно интересна, когда бывшие военнопленные рассказывают о своем пережитом опыте, а настоящие следователи приходят и читают лекции о методологии своей профессии.

Курс этом в целом довольно приятный и, безусловно, информативный, вплоть до контрольного упражнения, которое является тяжелейшей задачей. Сценарий упражнения имеет многократно испытанный и проверенный формат. Кандидатов собирают, завязывают им глаза и везут на грузовиках в заранее оговоренное место: обычно это безлюдная пустошь армейского полигона Вайуру. По прибытии, уже в составе патрулей, их высаживают в ночной темноте, выдают импровизированную карту для уклонения и побега, сообщают место и время встречи с первым агентом, а затем велят убираться восвояси. Теперь патруль принимает облик четырех беглецов из лагеря для военнопленных, которые пытаются избежать захвата, живя за счет земли и проходя через серию встреч с агентами; в то же время «охотники», в распоряжении которых имеются значительные силы и средства, как на земле, так и в воздухе, пытаются их поймать.

Этот курс всегда проводится в середине зимы и обеспечивает то, что вы будете холодными, мокрыми, голодными и несчастными на всем протяжении своего пути. Особенно деморализует, когда на месте встречи с агентом вам в холодные онемевшие руки суют пакетик с пайком на ближайшие 24 часа. При ближайшем рассмотрении в нем оказывается по паре ломтиков хлеба, две-три картофелины и кусок сырой требухи — очень аппетитно.

Если вас не поймали раньше, курсанты передвигаются от агента к агенту в течение примерно недели, после чего их намеренно отлавливают и подвергают изнурительному допросу. Имя, звание, личный номер и дата рождения — вот примерно общий объем информации, которую вам разрешено разглашать; если вы скажете больше, вам выдадут «волчий билет».

Спустя 30 с лишним часов, сидя в комнате для допросов, с ваших глаз внезапно снимают повязку, и перед вами стоит офицер-инструктор с повязкой судьи на руке и говорит: «Конец упражнению». Это один из самых запоминающихся моментов в вашей жизни. С благодарностью принимается горячая чашка до безобразия сладкого чая, и вас ведут в комнату, где достаточно еды, чтобы накормить целую армию. Наконец-то вы можете осмелиться подумать: «Слава Богу, все закончилось!». Один за другим проходят другие курсанты, все с ошеломленно-облегченным выражением лица. А потом вы начинаете говорить, и вдруг оказывается, что все не так уж и плохо.

На следующий день после обеда весь курс собирается в баре вместе с остальными военнослужащего группы. Без всяких притворств и церемоний командир вызывает каждого из успешных кандидатов вперед, чтобы вручить ему знаменитый бежевый берет с прикрепленным к нему крылатым кинжалом. Достаточно сказать, что пиво льется до глубокой ночи. Вспоминая тот вечер, когда я получил свой берет, я никогда бы не подумал, что через пять лет четверо из этих гордых, только что получивших значок спецназовцев завершат свою службу в новозеландской САС и сделают все заново в стране, находящейся за 20 000 километров от нас.

Однако на церемонии награждения в Новой Зеландии цикл боевой подготовки не заканчивается. В отличие от своих более известных британских коллег, в САС продолжается обучение другим боевым навыкам, таким как минно-подрывное дело, альпинизм, амфибийное дело, ведение специальных боевых действий (иначе называемое контртеррористической подготовкой) и курс парашютно-десантной подготовки для тех, кто ее еще не прошел.

Именно на курсе альпинизма я впервые попробовал, что такое «жизнь на краю» в составе САС. Начальный этап курса скалолазания проходил в Лей, идиллическом месте в нескольких часах езды к северу от Окленда. Поначалу мне показалось, что это довольно пугающе. Идея карабкаться вверх по отвесной скале с веревкой, прикрепленной к маленьким проволочным клиньям в качестве единственного средства безопасности, поначалу не казалась мне забавной. Однако по мере того как шли дни, а моя уверенность росла, я начал получать от этого все больше удовольствия.

Начали мы с «боулдеринга» — лазанья по огромным отколовшимся кускам, разбросанных у подножия скал, отрабатывая приемы и технику, необходимые для успешного преодоления этих самих скал. Вскоре последовали восхождения, постепенно увеличивающиеся по сложности и продолжительности. Однако, как и во всех других случаях в САС, именно тогда, когда вам кажется, что вы попали в хорошую ситуацию, они начинают вводить военный элемент. Внезапно я обнаружил себя привязанным к веревке, в кромешной ночной тьме, взбирающимся на 50-метровый утес, таща за собой «берген» и винтовку. Добро пожаловать в реальный мир.

Тем не менее, мне удалось пережить этот этап целым и невредимым. Далее нам предстояло перейти собственно к альпинизму и арктическому выживанию, базовая подготовка по которому также проходила в Лей. Для подготовки альпинистов, разумеется, нужны горы, поэтому курс был отправлен южнее, на расположенный на высоком центральном плато Северного острова, 2797-метровый, периодически действующий вулкан Руапеху, который доминирует над своими меньшими и менее известными вулканическими сестрами — Тонгариро и Нгаурухоэ.

На горнолыжном курорте мы выглядели жалкой кучкой людей, одетых в мешанину из белых и зеленых камуфляжных цветов, с «бергенами» в руках, пробиравшихся к вершине мимо полчищ модных лыжных фанатов со всеми их наборами «Гуччи». Именно на этом этапе боевой подготовки в наш лексикон вошла поговорка «Не играйся с горами». Каждый, кто проводил время в горах, будь то катание на лыжах или скалолазание, знает, насколько изменчивой, опасной и непредсказуемой может быть альпийская погода.

Мы прошли примерно две трети расстояния до нашего приюта, когда разразилась буря. Казалось, не было никаких предупредительных признаков: в одну минуту ясное голубое небо, а в следующую — сплошная белая мгла. В течение нескольких минут на нас обрушился ветер, несущий со скоростью 100 километров в час поднятый снег и лед. Вам сильно везло, если вы могли видеть больше метра перед собой. Свирепость бури была такова, что единственный способ выстоять — повернуться спиной к вихрю и пригнуться; у стоящей фигуры противостоять натиску не было шансов.

Наши инструкторы очень быстро поняли, что ситуация плачевная. Их было всего трое, и они присматривали за четырнадцатью начинающими альпинистами, большинство из которых никогда раньше в горах не были, не говоря уже о том, чтобы столкнуться с такими условиями. Хотя до вершины и безопасного горного приюта оставалось всего несколько сотен метров, найти его в такую погоду не представлялось возможным, — как и безопасно спуститься с горы при оставшемся дневном свете. Инструкторы быстро посовещались и решили, что единственным вариантом остается оставаться на месте и попытаться переждать бурю.

Теперь в нас летели ледяные пули, которые становились все больше и больше. Фил, один из инструкторов, подошел к Питу, Бомберу и мне, прокричав нам сквозь рев ветра.

— Мы остаемся на месте! Доставайте лопаты и копайте снежную пещеру!

Несколько дней назад в безопасных и уютных стенах учебного класса нам рассказывали, как оборудовать снежные пещеры, но применять эти знания на практике в таких условиях — значит довести практическое применение урока до крайности. Я принялся возиться с зажимами на своем «бергене». Урок первый: держите лопату снаружи рюкзака — клипсы оказались прочно вморожены в уплотненный лед. Бомберу удалось достать свою лопату, и я одолжил ее, и бил свой «берген» до тех пор, пока не отколол лед, и не достал затем свою.

Первым делом нужно было вкопать рюкзаки, потому что ветер к этому времени был настолько сильным, что начинал сдувать со склона оставленные без присмотра «бергены». Когда с этим было покончено, мы начали копать снег, начиная с траншеи, которая должна была быть около двух метров глубиной и полтора метра длиной, под прямым углом к направлению преобладающего ветра. На рытье траншеи ушла целая вечность, и то, что примерно через десять минут работы лопатами наши руки начали терять чувствительность, нам абсолютно не помогало. Пришлось снять перчатки, чтобы засунуть замерзшие пальцы в подмышки и согреть их. Как только тепло восстанавливалось и чувствительность возвращалась, боль становилась мучительной, но единственной альтернативой этому была ветро-холодовая травма, такая как обморожение или еще что похуже.

Бомбер, бывший стрелок и бодибилдер, рост которого достигал всего 5 футов 6 дюймов,[35] и то на каблуках, орудовал лопатой как берсеркер — настолько, что в спешке он выронил лопату, и это был последний раз, когда мы ее видели — она кувыркнулась в снегу, снесенная ветром, и исчезла в ночи.

Мы втроем чередовали работу: двое копали, а один пытался выстроить снежную стену против наступающего на нас натиска, но без особого успеха. Как только траншея была готова, началась собственно работа по раскопке пещеры. Это и в обычных условиях достаточно сложно сделать, не говоря уже о таких условиях, как были сейчас. Нам пришлось прорыть вход под прямым углом к траншее, а затем вырыть саму пещеру. Работать сейчас, когда не было ветра, снега и льда, оказалось намного легче.

Инструкторы постоянно переходили от группы к группе, проверяя правильность конструкции и соблюдение мер предосторожности против обморожения, переохлаждения и т. п. «Всегда следите друг за другом», — таков был их напутственный совет.

К трем часам утра все группы благополучно зарылись под землю, и передышка от бури была просто райской. Однако теперь, как никогда, мы должны были быть начеку — если не оборудовать вентиляционное отверстие, в снежной пещере легко скапливается угарный газ. Сделать такое отверстие позволяло проталкивание лыжной палки через крышу, но нужно было следить за тем, чтобы оно оставалось чистым; поэтому один человек постоянно бодрствовал.

Несмотря на передышку от непрекращающегося ветра, внутри было все еще отчаянно холодно; в попытке согреться на наши тела накатывали сильные приступы дрожи. Ни у кого из нас не было арктического снаряжения, необходимого для длительного бодрствования в таких условиях; мы были экипированы для неспешного отдыха в горном приюте. Замысел горной подготовки заключался в том, чтобы тренироваться на снегу и льду на протяжении дня и возвращаться в относительную роскошь горного домика при первых признаках неблагоприятной погоды.

Хотя мы освободили достаточно места, чтобы улечься втроем, отдыхать все равно приходилось по очереди, хотя о полноценном сне в таких условиях и речи не шло. Мы дежурили по два часа, заваривая чай, поддерживая вентиляцию в крыше и выход из пещеры, но самое главное — присматривая за двумя другими своими товарищами, пытавшимися заснуть.

К девяти утра метель все еще не утихла, и предстояло принять еще одно важное решение. Оставаться ли нам на месте, пока буря окончательно не утихнет, или рискнуть спуститься с горы при свете дня, опасаясь ухудшения физического состояния? Наши инструкторы выбрали последнее, и уже через час мы отправились в обратный путь. Оглядываясь назад, можно сказать, что это решение, несомненно, оказалось спасительным. Лучше было предпринять попытку, пока все были еще достаточно сильны, чем сидеть и ждать.

Оказаться обратно в эпицентре этого шторма было, по меньшей мере, кошмаром. Пробыв несколько часов вне его яростных порывов, я добровольно вернул себя в его лапы, и ситуация стала казаться еще хуже.

Все начали медленно спускаться с горы, видимость перед собой составляла всего несколько метров. Мы шли цепочкой, постоянно наблюдая за теми, кто идет впереди и сзади, и медленно, но верно снижались, постепенно вырываясь из лап снежной бури, пока наконец, словно оазиса в пустыне, не достигли безлюдного убежища лыжной трассы и нашего базового лагеря.

Из всех опасных мероприятий, в которых я участвовал, именно этот случай мне особенно запомнился по многим причинам. Во-первых, мы были еще неподготовленными новичками, и благодаря вере в своих инструкторов, собственные возможности и своих товарищей мы выжили в испытании, которое могло иметь гораздо более серьезные последствия. Уроки, полученные на суровом опыте, не забываются никогда, и на той горе я получил много уроков. Однако самым печальным из них стала судьба другой экспедиции, отправившейся на ту же гору пару лет спустя.

Группа из девяти солдат, двое из которых были инструкторами, отправилась в поход к приюту на вершине, чтобы пройти курс обучения, но попала в снежную бурю. Один из инструкторов сумел найти дорогу к горноспасательному центру и поднял тревогу. Из-за ужасных условий группу не могли найти в течение трех дней, а когда спасатели добрались до них, то обнаружили, что двое из них погибли, а оставшиеся в живых пострадали от переохлаждения и обморожения. И по сей день я знаю, что нам исключительно повезло, что нас не постигла подобная участь.

* * *

После окончания рождественского отпуска меня направили на службу в авидесантный отряд эскадрона «B». В Специальной Авиадесантной Службе Новой Зеландии всего два эскадрона, которые несут службу по принципу ротации: один год в «зеленой роли», относящейся к более традиционным сферам деятельности САС — вывод в тыл противника и патрулирование, и один год в «черной роли», включающей в себя группу по борьбе с терроризмом. Эскадрон «B» находился в процессе принятия на себя ответственности за контртеррористическую деятельность, и те из нас, кто недавно вошел в его состав, сразу же включились в программу боевой подготовки.

На снайперском курсе, проводимом на этапе подготовки к ведению специальных боевых действий, я стал лучшим, опередив Пита. К его большому раздражению, такой же подвиг я повторил четыре года спустя на снайперском курсе в 22-м полку САС, — и, естественно, я никогда не напоминал ему об этом факте.

Вики, такой же бывший выпускник гимназии MAGS, как и я, был снайпером номер один, к которому меня назначили напарником, и именно под его руководством мне предстояло научиться многим снайперским хитростям. Когда речь заходит о борьбе с терроризмом, снайперы получают лучшее из двух миров, — они тренируются как в своей основной роли, так и во второстепенной роли «штурмовиков».

Между двумя этими группами всегда было много раздоров и соперничества: снайперов звали «Джулиями» — потому что позывной снайперской группы был «Джульет», а также из-за того, что их задача казалась проще. Штурмовики, с другой стороны, имели честь быть известными как «Орехи», потому что для того, чтобы пролезть через окно и поразить цель в нескольких метрах, требовался мозг размером с орех. Однако за всем этим скрывалось взаимное профессиональное уважение, которое делало эскадрон почти похожей на большую семью.

Командиры обеих групп в то время являли собой совершенную противоположность друг другу. Броццо, командир штурмовой группы, был одним из моих инструкторов на курсе боевой подготовки и недавно был переведен обратно в эскадрон «B» после завершения своей командировки в учебное подразделение. Ростом около 5 футов 10 дюймов и весом 13 с лишним стоунов,[36] Броццо был скрупулезным профессионалом, прирожденным лидером, вдохновлявшим окружающих, помешанным на физической подготовке. Агрессивный и очень амбициозный, он также взял на себя роль инструктора по рукопашному бою — роль, которой он особенно наслаждался, обычно в ущерб остальным. Будь то работа, регби или выпивка, вы могли быть уверены, что он будет в гуще событий.

Фил, командир снайперской группы, был настолько расслаблен, что почти спал. Жилистый и высокий, он только что вернулся в группу после добровольного отсутствия в течение нескольких лет, проведенных в составе поддерживаемых ЮАР вооруженных сил Намибии, действовавших против ангольских повстанцев-террористов.[37] Вооруженный этим опытом и множеством новых идей, он за время своего командования изменил подготовку снайперской группы, внедрив множество приемов, приобретенных за годы действительной службы. Закаленный годами охоты на террористов в африканском буше, он был уверен, что единственное, что может поднять его кровяное давление, — это мысль о том, что ему придется заниматься физической подготовкой, или о том, что бар закроется раньше, чем он успеет заказать еще одну кружку пива. Одним из его любимых приемов было держать на расстоянии вытянутой руки головную мишень, а затем по радиосвязи вызвать снайперов, чтобы они проверили на ней пристрелку на 100 метров.

Первые три месяца нашего пребывания в контртеррористической группе были очень напряженными: все необходимые навыки отрабатывались и применялись до тех пор, пока не становились привычными. Для снайперской группы три дня из обычной пятидневной недели обычно отводились на снайперскую подготовку, включавшую, как правило, стрельбу по движущимся целям на дистанции до 600 метров. Оставшиеся два дня отводились на штурмовую подготовку и все связанные с ней навыки: скоростной спуск по тросовым системам, ближний огневой бой в помещениях, взрывной способ проникновения и многое другое. Кроме того, не реже одного раза в месяц (неизменно в пятницу во второй половине дня) вся группа «упражнялась» в сценарии захвата заложников, вводя как можно больше элементов и неожиданных вводных, максимально проверяя каждого бойца, группу и командира.

Для молодого спецназовца с неутолимым аппетитом к обучению и подготовке это были захватывающие времена. Хотя мне и понравилось служить в пехоте, это и близко не могло сравниться с реалистичными и уникальными тренировками, которые проходили в САС. Именно это и побудило меня вступить в ее ряды.

ГЛАВА 11

Пункт постоянной дислокации 1-го полка Специальной Авиадесантной Службы Новой Зеландии, военная база Папакура, 1989 г

По причине изменений в оперативной деятельности подразделения срок пребывания эскадрона «B» в составе контртеррористической группы (КТГ) был продлен с одного до почти двух лет. На первый взгляд, в этом нет ничего страшного, однако с учетом ограничений, налагаемых на КТГ, даже у лучших командиров рано или поздно заканчиваются идеи о том, как не повторяться во время тренировок. Поэтому я с огромным облегчением наконец-то сдал снайперское и штурмовое снаряжение каптёрщику, не понеся никаких расходов за возможные утери, и был готов к тому, что мой коллега из эскадрона «А» распишется в его получении. Но самым приятным моментом стало избавление от настоящего бича моей жизни — чертова пейджера. Провести 22 месяца в 30-ти минутной готовности к выезду несколько утомительно.

На первом построении эскадрона, состоявшемся в конце октября, было принято решение довести до необходимого уровня тех, кто еще в своих отрядах не получил навыков проникновения, а таких было немало. Те, кто были постарше, либо распределялись по своим отрядам для продолжения службы, либо уходили на дополнительные курсы, такие как усовершенствованные курсы минно-подрывного дела, тактической медицины, связистов — вариантов было бесконечное множество.

Вместе с пятью другими военнослужащими, включая Пита и Марша, я начал проходить курс затяжных парашютных прыжков, проводимый в школе парашютно-десантной подготовки (PTSU)[38] на авиабазе Венуапаи. Продолжительность курса составляла шесть недель, если позволяли погодные условия и наличие самолетов, и к исходу этого времени курсант должен был быть достаточно подготовлен, чтобы самостоятельно выполнять парашютные прыжки как с принудительным раскрытием парашюта, так и затяжные прыжки, в том числе ночью и с полным снаряжением (то есть «бергеном», ременно-плечевой системой и вооружением).

Первые пару дней курса вы проводили в классе, изучая метеорологию и знакомясь с расчетами для определения точек выброски и приземления, или в огромном ангаре для парашютной подготовки, отрабатывая правильное положение тела во время свободного падения, управление куполом и порядок действий на случай нештатных ситуаций.

Порядок действий на случай нештатных ситуаций, не только при затяжных прыжках, но и в любом другом виде парашютного спорта, имеют гораздо бóльшее значение, чем в других учебных дисциплинах. Я считаю, что это связано с тем, что здесь вы уже находитесь в значительно повышенном состоянии психического восприятия. Знания могут быть контрпродуктивными, особенно когда вы впервые собираетесь выйти из совершенно исправного самолета на высоте N тысяч метров, и мысль о том, что вы будете падать на землю со скоростью более 160 километров в час, может показаться малопривлекательной. Единственное утешение — два заранее упакованных куска хлипкого шелка, прикрепленные многочисленными маленькими нейлоновыми стропами к вашей спине, — вот ваша надежная защита от безвременной кончины.

Вот такие мысли роились у меня в голове, когда я сидел в самолете C-130 «Геркулес», летящем на высоте 3000 метров, и заходящего против ветра над гаванью Вайтемата, за несколько минут до того, как мне предстояло совершить свое первое погружение в неизвестность. Все усугублялось тем, что за день до этого я уже находился на этой стадии, стоя на хвостовой рампе в готовности к выброске, и в последнюю минуту прыжок был отменен, так как на посадочную площадку надвинулась туча, скрывшая ее на весь день. Теперь, 24 часа спустя, я наблюдал за Беном и Чарли, стоявшими на опущенной хвостовой рампе, вокруг нас свистел ветер, один инструктор держал их обоих, а второй лежал на палубе и визуально определял точку выброски. Затем, по сигналу руки и после похлопывания по спине, они исчезли.

Мы с Роком были следующими, стояли у заднего люка и смотрели в бездну, а непрекращающийся гул двигателей и засасывающий вихрь, хлеставший меня по ногам, дополняли барабанный бой в ушах.

— Две минуты!

Команда была передана вместе с соответствующим сигналом рукой, и инструктор по парашютно-десантной подготовке подтолкнул нас на расстояние метра от пропасти. Несмотря на то, что я осознавал все происходящее вокруг, я чувствовал себя автоматом, выполняющим движения, независимо от того, нравятся они мне или нет.

— Внимание! — у моего уха прозвучал сигнал о 30-ти секундной готовности, за которым последовал крик «Пошел!» и хлопок по плечу.

Я вынырнул из самолета и на миллисекунду удивился спокойствию окружавшего меня воздуха, но это продолжалось очень недолго, и когда я вышел из вакуума, который создается сразу за самолетом, то заскользил в полновесном потоке. Выгнув спину дугой, и одновременно отводя плечи назад, я попытался занять позу «лягушки», которая стабилизировала бы мой полет. Несмотря на тряску, я занял устойчивое положение и наконец-то смог перевести дух, хотя и не был еще достаточно уверен в себе, чтобы наслаждаться окружающим видом.

Внезапно передо мной появился мой инструктор, ухмыляющийся от уха до уха и показывающий мне большой палец вверх. Затем он начал стебаться, облетая вокруг меня, ставя мои ноги в правильное положение, после чего отошел в сторону и приготовился наблюдать за тем, как я буду «распечатываться» (открывать парашют).

Во время первых двух прыжков нашими парашютами управлял специальный прибор с высотомером, раскрывавший купол автоматически, и который предварительно калибровался и настраивался перед каждым прыжком. Устройство работало на основе барометрического давления и автоматически раскрывало либо основной, как в данном случае, либо запасной парашют, в зависимости от высоты, на которую он был выставлен.

Однако несмотря на наличие высотомера, мы по-прежнему отрабатывали все действия, которые должны были выполнять перед раскрытием парашюта. Я проверил свой прибор: при прыжке с высоты 3000 футов до высоты раскрытия парашюта оставалось 100 футов. Несколько раз скрестив руки перед собой в знак того, что мой парашют сейчас будет раскрываться, я прекрасно понимал, что даже такое легкое движение дестабилизирует мой полет. Тут с треском сработало устройство автоматического раскрытия парашюта, и за несколько секунд моя скорость падения снизалась со 160 километров в час примерно до двадцати пяти.

Сила раскрытия оказалась ужасающей. Мне показалось, что моя спина раскололась на две части, а боль в носовых пазухах и барабанных перепонках после быстрого замедления и сброса давления была мучительной. Хуже всего, однако, была мысль о том, что я только что обеспечил себя самым лучшим средством контрацепции и мне потребуется серьезная хирургическая операция по удалению из брюшной полости того, что осталось от моего мужского достоинства.

Я проверил купол, отпустил клеванты рулевых строп, затем быстро зажал нос и пробил уши. Сориентировавшись на площадку приземления, я поправил подвесные ремни, чтобы вернуть себе голос и дыхание, после чего взял паузу, чтобы насладиться полетом и полюбоваться захватывающим видом.

В парашютной школе среди тех, кому посчастливилось пройти начальный курс парашютно-десантной подготовки, на котором изучаются прыжки с вытяжным парашютом, бытует поговорка: «Ты не приземляешься, ты прилетаешь!». Такова сила удара, сотрясающего кости, когда тело встречается с землей — стандартный армейский парашют T10 не самый щадящий.

Несмотря на то, что «крыло» MT1X — это управляемый парашют, обладающий всеми качествами обычного спортивного парашюта, но немного бóльшего размера, чтобы выдерживать бóльшие нагрузки, до тех пор, пока вы не приземлитесь во время затяжного прыжка, вы не узнаете, насколько сильным будет удар. Поэтому к маркеру площадки приземления я подошел с естественным цинизмом десантника.

Инструктор, находящийся на площадке, держал в руках ручные панели, очень похожие на те, которыми подают сигналы самолетам, и на последних 50 футах полета он начал махать ими, чтобы дать мне понять, когда нужно сделать «подушку».[39] На всякий случай я уже приземлялся «передним правым», и когда «распустил» парашют, он отреагировал соответствующим образом, сложившись в последний момент и обеспечив мне достаточно мягкую посадку. Из-за того, что в полете я все равно напрягся, то приземлился, как идиот, на задницу и попытался перекатиться, чтобы скрыть свое смущение. Вытянув и собрав парашют, я затем захватил свой второй парашют и направился к уже выруливавшему C-130. Мне не терпелось повторить все сначала — это было самое захватывающее занятие в моей жизни.

* * *

Чтобы успешно пройти квалификацию на курсе, нежно было сделать минимум 40 затяжных прыжков, из которых определенное количество нужно было выполнить днем, ночью, со снаряжением, а также сделать длительное планирование под куполом. При мерно на половине курса в моей подготовке возникла огромная проблема, которая сделала вероятность выполнения требуемого количества прыжков за отведенное время практически невозможной.

Основным самолетом, который мы использовали, был «Эндовер»,[40] поскольку транспортников C-130 было слишком мало, и они не могли постоянно находиться в нашем распоряжении на протяжении не менее шести недель. Один из «Эндоверов» после налета в X тысяч часов проходил капитальный ремонт, и в ходе осмотра на фюзеляже было обнаружено большое количество заклепок, которые либо отсутствовали, либо были едва закреплены. В течение часа эксплуатация всех «Эндоверов» в стране была запрещена на неопределенный срок, до проведения детальной проверки. Наш график проведения прыжков сократился с двух в день примерно до двух в неделю. К счастью, помощь пришла с совершенно неожиданной стороны.

К нам по обмену на двухмесячную стажировку, которая должна была охватить как Новую Зеландию, так и Австралию, прибыл эскадрон «B» 22-го полка САС Великобритании. В частности, авиадесантный отряд эскадрона «B» британцев должен был разместиться вместе с нами на базе Венуапаи для участия в учениях «Фаст Глайд», что, по сути, означало, что они будут прыгать до шести раз ежедневно, используя свой собственный C-130. Потребовался всего один день, чтобы получить разрешение на использование их самолета, и, естественно, предложение было встречено взаимностью. В кратчайшие сроки мы вернулись на прежний уровень и в конце концов преодолели магическую отметку в 40 прыжков.

Это был первый раз, когда я работал с другим подразделением спецназа, и он стал важной вехой в моей армейской карьере. К концу нашего учебного курса работа 22-го полка САС произвела огромное впечатление и на Пита, и на меня.

* * *

Кульминацией визита британцев к нам стал матч по регби между двумя подразделениями Специальной Авиадесантной Службы, и эскадрон «В» 22-го полка САС, безусловно, оценил свои шансы против своих менее именитых соперников.

Большой Кен служил в эскадроне «B» британцев уже два года. Он покинул 1-й полк новозеландской САС в тот год, когда я вернулся из Сингапура, и в том же году успешно прошел отборочный курс в 22-й полк. Как регбист я был полезным игроком, способным показать достойную игру, но редко когда выдающуюся. Кен, имевший рост 6 футов и вес около 16 стоунов,[41] напротив, был выдающимся регбистом, бывшим игроком сборной Новой Зеландии среди школьников. Он был типичным представителем своего отряда в то время, лодочного отряда эскадрона «В», который тогда в полку ласково называли «отрядом сумо». Почти вся передняя линия британцев состояла из военнослужащих отряда сумо, и большинство из них отличались немалыми габаритами.

Каждый раз, когда мы встречались на привале, Кен рассказывал, что они были чемпионами полка по регби и как ему понравится надрать нам задницы, особенно мне. Разговор всегда сворачивал на эту тему.

— Да, Большой Нос, а что ты будешь делать, когда я ворвусь в схватку и прижму тебя в сокрушительном захвате? — обычно это была его любимая фраза.

— Смирись, Выступающая Челюсть, тебе придется сбросить не меньше трех стоунов,[42] чтобы догнать меня. Единственное, что ты увидишь, — это цвет моих шипов на бутсах, когда я пронесусь мимо тебя к зачетной линии, — ну и так далее.

Наконец, наступил день большой игры. Это событие заслуживало такого внимания, что начальник базы Папакура предоставил всем военнослужащим и сотрудникам, не занятым по службе, выходной, чтобы понаблюдать за игрой. Команда хозяев, и я в том числе, последние пару дней репетировала хаку,[43] чтобы придать игре местный колорит и бросить традиционный вызов сопернику. К сожалению, половина команды была пакеха,[44] и наши жалкие попытки изобразить боевой вызов оказались настолько постыдными, что многие из нас были изгнаны в заднюю шеренгу, где нам, безусловно, и было самое место. Нет нужды говорить, что в тот день белые парни выглядели неважно, но наши товарищи, занявшие место впереди, заставили гордиться своей командой, и хака произвела на всех нас желаемый эффект: мы были готовы к убийству.

Многие люди, играющие в эту игру по всему миру, не понимают, что для новозеландцев регби — это не просто игра; это религия, образ жизни, к которому мы все относимся очень серьезно. Будь то соревнование или просто товарищеская встреча, вы можете быть приятелями в противоположных командах до и после матча, но во время игры пленных не берут и там пощады не жди.

Главный сержант гарнизона, наш полковой сержант-майор, судивший игры в местном чемпионате графств по регби, взял на себя руководство игрой, и с первых же свистков понял, что ему придется несладко. Первые 20 минут были, по сути, массовой дракой, когда две противоборствующих схватки и полузащитники пытались завладеть преимуществом. Собственно, самого регби было очень мало. Таймы были сокращены до 30 минут, чтобы дать хозяевам меньше преимущества, однако к концу первой половины счет показал, что в этом не было необходимости. При счете 13:0 в нашу пользу британцы держались более чем уверенно. Но во втором тайме все изменилось.

Мы начали вторую половину встречи, решив не позволить тактике эскадрона «B» британцев испортить игру, и начали выбивать быстрый мяч на заднюю линию, что сразу же принесло результаты. К финальному свистку мы набрали в общей сложности 48 очков, единственным провалом стал перехват сомнительного качества (уверен, что полковой сержант-майор их пожалел), который занёс чертов Динжер. После его заноса празднование и самодовольство было таким, что можно было подумать, что они только что выиграли чемпионат мира.

Мне и самому удалось забить, но самым запоминающимся моментом стало то, как я вальсировал вокруг Кена, демонстрируя ему свои пятки. Я даже позволил себе оглянуться через плечо, когда приближался к зачетной линии, как раз вовремя, чтобы увидеть, как он отказывается от погони и приветствует меня поздравительным жестом. Этот момент я всегда люблю вспоминать, когда он выходит из себя, и мы с ним знаем, что существует неопровержимое доказательство этого события: оно было записано на видео, и я являюсь гордым обладателем ее копии. А вот Кену еще предстоит ее найти.

* * *

Такая совместная подготовка новозеландского и британского спецназа оказалась тем самым катализатором, который мы с Питом искали. Мы оба уже подумывали о том, чтобы уволиться из новозеландской армии и отправиться за границу, чтобы попытать счастья на отборочном курсе в 22-м полку САС, но визит к нам эскадрона «В» этого полка послужил окончательным стимулом.

Мы чувствовали себя как регбисты на скамейке запасных, неделя за неделей, жаждущие войти в игру, доказать свою состоятельность, но так и не получившие такого шанса. Будучи солдатами новозеландской армии, мы не имели возможности проверить себя, поэтому пришлось искать выход за пределами страны.

Для нашего поколения солдат такой переход не был уникальным — путь в 22-й полк САС был проторен еще до того, как я, Пит или Кен окончили начальную школу. Со времен войны во Вьетнаме в материнское подразделение постоянно прибывали киви из подразделения, которое тогда называлось 1-м эскадроном рейнджеров Специальной Авиадесантной Службы. Амбициозные, уверенные в себе и достаточно решительные, чтобы преодолеть 20 000 километров, рискнуть всем и начать все с нуля, большинство из них добилось успеха. Это был поток людей, который в 22-м полку не поощряли, но, в то же время, и не особо препятствовали.

На мероприятии по случаю отъезда эскадрона «B» британцев на родину я отозвал Кена в сторону и сообщил ему о нашем решении. Даже в нетрезвом состоянии его поддержка вырвалась наружу:

— Молодец, Большой Нос, значит у меня еще будет шанс надрать тебе задницу на «Вентиляторе».[45]

Мы с Питом решили поучаствовать в отборочном курсе, проводимом в августе 1990 года, через девять месяцев, и поэтому составили планы с учетом этой даты. Первым делом мы подали в часть рапорт, заполнив форму № 717 — рапорт о добровольном увольнении с военной службы. Мы оба, каждый в отдельности, прошли собеседование с командиром эскадрона, а затем с командиром полка, но когда причина нашего ухода стала очевидной, они воздержались от попыток отговорить нас и пожелали нам удачи.

Поездка эскадрона «B» в Малайзию в январе следующего года оказалась последними учениями, в которых мы участвовали в составе подразделения новозеландского спецназа. Эскадрон поднялся на борт самолета C-130 «Геркулес» на авиабазе Венуапаи для двухдневного перелета в Малакку.

Через несколько дней мы приступили к рутинной работе: акклиматизация, рекогносцировка, организация гарнизонной службы и подготовка к последующим трем неделям. Вначале эскадрон поучаствовал в совместных занятиях с подразделениями малазийской армии, проводя для них небольшие курсы по различным темам — от проведения засад до следопытства и выслеживания. В свою очередь, малазийцы провели для нас краткий курс выживания в джунглях, которым руководили представители ибанов.[46]

Эти учения стали для меня первой возможностью вернуться в Малайзию после увольнения из пехотного батальона, и изменения, произошедшие в стране за три года, были разительными. Хорошо знакомые мне учебные зоны, где раньше росли пышные первичные джунгли, были расчищены, чтобы освободить место для плантаций, новых дорог и автомагистралей. Это стало совершенно очевидным на последних учениях. За год до этого на данных территориях была проведена рекогносцировка, но когда патрули проникли в свои районы ответственности, то обнаружили, что огромные площади недавно расчищенных джунглей теперь засажены масличными пальмами, а многочисленные маленькие деревни, в которых проживают местные жители, обеспечивают достаточно рабочей силы для работы на плантациях. Это лишило эскадрон стимула к обучению.

В последнюю неделю малазийской командировки у эскадрона было пять дней отдыха, и тогда несколько человек решили воспользоваться предоставленной возможностью и отправиться в ностальгическое путешествие к югу от границы, чтобы посмотреть на Сингапур.

В начале 1987 года лейбористское правительство Дэвида Ланге предрешило судьбу новозеландского присутствия на этом острове, объявив, что новозеландские войска начнут сворачивать свои операции в стране и окончательно покинут регион к 1989 году.

Ожидание на таможенном/иммиграционном пункте на малазийской стороне в ожидании разрешения на въезд в Сингапур вызывало приятные воспоминания. Возвращение в Сингапур по этому маршруту было обычным делом после тренировок в джунглях на севере страны, и, оказавшись на границе, вы знали, что находитесь в получасе езды от хорошего душа, еды и более чем нескольких добротных бутылок крепкого пива.

Неделя, проведенная в Сингапуре, оказалась в некотором роде разрядкой. Нам всем хотелось воссоздать атмосферу и обстановку ушедшей эпохи, и мы посетили несколько старых заведений, однако без буйного веселья двадцати или около того солдат-киви или бренчания «Десяти гитар»[47] все это было не то.

Через несколько дней после прибытия в Сингапур я совершил паломничество в казармы Дьепп, чтобы посмотреть, осталось ли там хоть какое-то напоминание о том, что было. Съехав на арендованном автомобиле с Сембаванг-роуд на небольшой спуск, по которому можно попасть в лагерь, я сразу же увидел, что все изменилось.

Высокий забор из сетки и колючей проволоки, окружавший лагерь, не давал возможности войти, но позволял все хорошо рассмотреть. Глядя сквозь него на заросшие лужайки, унылые бараки и засыпанные листвой дороги, я с трудом узнавал гарнизон. На меня нахлынула волна грусти, — теперь стало понятно, что того Дьеппа, который я знал и любил, больше нет.

В тот момент я смог провести аналогию между вѝдением, сидевшим у меня в голове, и своим собственным путем, который вскоре должен был начаться. Всему когда-то приходит конец; время лагеря Дьепп, как и время моей службы в новозеландской армии, закончилось. Пора было двигаться дальше.

Неделя прошла быстро, и вскоре мы снова оказались в самолете C-130, направлявшемся в Новую Зеландию. Для нас с Питом двухдневный поход дал время сосредоточиться и разработать план действий на следующие пару месяцев, предшествующих нашему отъезду в Великобританию.

Для увольнения из новозеландской армии мы с Питом выбрали май 1990 года, и наступил он с поразительной быстротой. После того как с новозеландской САС были улажены административные и материально-технические вопросы, остались только «отвальные» в расположении группы и эскадрона, которые сопровождались обильным употреблением алкоголя. На официальной группной «попойке» были произнесены речи и вручены памятные знаки. Нам обоим были переданы все надежды, ожидания и наилучшие пожелания от Киви-САС.

Думаю, до этого момента я не осознавал, насколько верили в нас военнослужащие нашего подразделения и насколько сильно мы несли на своих плечах гордость и честь нашего киви-эскадрона. От нас многого ожидали по обе стороны света. Новозеландцы хотели, чтобы мы показали, что они производят «хороших бойцов», способных служить наравне с лучшими. В то же время британцы ожидали, что кандидаты в САС из состава бывших кивийских спецназовцев будут хорошо работать и достигнут уровня выше среднего, и это было справедливо.

Прощальный вечер в эскадроне был гораздо более расслабленным, но и более эмоционально выматывающим. Семейная атмосфера в эскадроне «B», искренняя теплота и уважение, с которыми ребята относились друг к другу, были, безусловно, уникальным явлением, и я знал, что мне будет этого очень не хватать. И по сей день нас связывают дружеские отношения, завязавшиеся в эскадроне «B» 1-го полка новозеландской САС, и они могут быть восстановлены в любой момент, даже если мы не общались много лет.

ГЛАВА 12

Отбор в 22-й полк САС, 1990 г

Когда мы с Питом садились в самолет, направлявшийся в Сингапур, — первый этап нашего путешествия в Великобританию, — на наши плечи легла вся тяжесть ожиданий. Проводить нас пришли несколько приятелей, но прощание — не самая сильная наша сторона, поэтому мы постарались сделать его как можно короче.

Когда самолет покинул международный аэропорт Окленда и взял курс на северо-запад, чтобы начать свой долгий путь к Австралии и дальше, мы получили возможность в последний раз взглянуть на наш дом. Пит схватил меня за руку и крепко пожал ее.

— Вот и все, приятель, — сказал он, широко улыбаясь во все тридцать два зуба. — Удачи!

— Да, и тебе, приятель, — ответил я, в то же время задаваясь вопросом: «Вернусь ли я сюда снова?

* * *

Стоял теплый летний день, когда мы наконец приземлились в Лайнэме, и нас встретил Блю, сержант-майор из 22-го полка САС Великобритании. Долгое время он был связным для всех киви, совершающих переход из новозеландской САС в Херефорд, — переход, который он и сам совершил много лет назад после окончания службы во Вьетнаме.

Пока Блю спокойно рассказывал о событиях, которые произойдут в последующие дни, перемежая их небольшими анекдотами, связанными с местными деревнями и достопримечательностями, встречавшимися по пути, двухчасовая поездка в Херефорд прошла незаметно. Я уже бывал в Англии, но тот визит представлял собой лишь прославленную недельную пьянку в Лондоне, и, конечно же, мне никогда не доводилось видеть сельскую местность или дома, подобные тем, которые мелькали мимо меня. Одно дело изучать елизаветинскую или викторианскую историю в новозеландских классах, но видеть воочию примеры архитектуры того периода — домики с соломенными крышами, «черно-белые» деревни,[48] коттеджи со стенами, выгнутыми под углами, не поддающимися гравитации, — было просто восхитительно.

Когда показался десятимильный указатель на Херефорд, Блю изменил направление и свернул на север, объяснив, что мы остановимся в одной из множества маленьких деревень-спутников, расположенных вокруг города. Проехав через живописную деревушку, от которой веяло «старым миром», мы остановились у входа в старый коттедж.

— Ну что ж, вот ваш дом на ближайшие пару месяцев. Заходите, почаевничаем.

Коттедж Блю представлял собой старую резиденцию шерифа, построенную еще в 1600-х годах. Все эти годы он с любовью реставрировал и модернизировал его, так что теперь дом предоставлял постояльцам лучшее из двух миров: очарование старого мира в сочетании с современными удобствами. Нас поприветствовали все члены семьи, находившиеся там, уже давно привыкшие к кочевым гостям, которые привычно вторгались в их жизнь на несколько коротких месяцев.

После быстрой экскурсии мы устроились с Блю на кухне и наметили план действий на недели, предшествующие дате начала отборочного курса в августе.

— Другие мальчики оставили для вас двоих старый «Чеветте»,[49] но ему нужно заново пройти техосмотр. Вам также нужно будет поменять новозеландские права на британские, а затем оформить страховку на машину.

— Страховка обойдется вам примерно в 200 фунтов, если у вас есть подтверждение отсутствия претензий из Новой Зеландии, в противном случае она будет стоить гораздо дороже, — добавила Гейл, жена Блю. — Завтра я отвезу вас в Херефорд и покажу, где все это можно оформить.

Мы пробыли в стране всего пару часов, но расходы на содержание здесь автомобиля уже начали ощутимо сказываться на нашем бюджете. В ближайшие недели это станет дорогостоящей необходимостью.

В Новой Зеландии все казалось таким простым — уволиться из армии, купить билет и сесть на самолет до Великобритании, подготовиться и пройти отбор. Что может быть проще?

Гора административной работы, которую повлекло за собой наше прибытие, стала поистине зрелищем. Нам пришлось утрясать не только свои личные дела, такие как открытие банковских счетов, оформление документов на машину, включая страховку, решение вопросов медицинского страхования, но и выполнять требования армии, которые были вдвое обширнее.

Обычно солдат должен был отслужить четыре года в британских войсках, прежде чем ему разрешалось стать добровольцем для прохождения отбора в САС. Таким образом, его служба уже была задокументирована, а сам он был известен системе. В нашем же случае не было истории, на которую можно было бы опереться, у нас даже не было родного материнского подразделения, которое могло бы отправить нас на отбор. Таким образом, в значительной степени нам пришлось «блефовать перед системой», и нашим путем стало вступление в эскадрон «R» 22-го полка САС, — территориальное (резервное) подразделение регулярной воинской части.

Мы могли присоединиться к программе подготовки к отбору, который проводился в 22-м полку и в котором принимали участие как действующие, так и бывшие военнослужащие части. Это давало множество положительных побочных эффектов, не последним из которых было получение ценного представления о том, что представляет собой полк САС, а также возможность заработать в процессе немного столь необходимых денег.

Заполнение огромного количества бланков, форм и анкет, предшествовавших этому, заняло почти весь день, и чтобы расшифровать некоторые из них, нам потребовалась помощь Блю.

Течение дня периодически прерывалось различными людьми, которые приходили поздороваться и пожелать нам удачи, в том числе и Большим Кеном, который пришел к нам поздно вечером.

— Привет, Большой Нос, — раздалось по дому его обычное приветствие. — Значит, ты все-таки явился за своей порцией!

Кен пожал руки мне и Питу, а затем продолжил:

— Итак, в субботу утром я отвезу вас в Брекон, чтобы навестить Ван. Будьте готовы к восьми часам, хорошо?

Очевидно, Кен избавил нас от лишних любезностей.

Гора Пенн-и-Ван и связанный с нею марш, известный на отборе как «Вентилятор», был одной из первых зубодробительных прогулок, которую нужно было пройти за неизвестное время (устанавливаемое старшим сержантом-инструктором учебного отряда в зависимости от погодных условий). Кандидаты должны были нести «берген» и винтовку. Это был чрезвычайно тяжелый и печально известный марш, призванный отсеять при отборе слабых военнослужащих и установить минимальный стандарт для остальной части отборочного курса.

******

Наступила суббота, и вместе с ней мы впервые увидели то, что должно было стать нашим вторым домом на ближайшие месяцы, — холмы Брекон Биконс. По мере того как мы ехали по идиллической валлийской сельской местности, все чаще и чаще открывались виды на то, что ждет нас впереди, пока мы не обнаружили, что петляем среди огромных холмов, лишенных какой-либо растительности, кроме травы и редких деревьев. На пастбищах, разделенных древними стенами из сложенного на сухую камня, паслись обдуваемые ветром овцы, не обращая внимания на бесконечный поток проносящихся мимо машин.

К пробкам на дорогах, которые существовали по всей стране, пришлось привыкать. Будучи родом из Окленда, я привык к большому количеству машин, но если в Новой Зеландии, выехав за пределы городов, можно было рассчитывать на относительно свободную и открытую дорогу, то здесь, в Великобритании, такой удачи не было. Повсеместный огромный постоянный поток транспорта умопомрачительно раздражал и расстраивал.

Мы углублялись в горную страну, пока Кен наконец не указал на нашу цель, — самый высокий холм, грозно вырисовывающийся среди окружающих высот.

— Вон там, слева от вас. — Мы повернули шеи, чтобы увидеть вершину. — Теперь вы видите уступ Пенн-и-Ван.

Ван гордо возвышался над холмами Брекон, соединяясь узким хребтом с одной стороны со своим меньшим кузеном, а на западной стороне — с отвесной скалой, словно расщепленной ударом всемогущего топора миллионы лет назад.

Мы припарковались на стоянке «Стори Армз» у подножия холмов и выгрузили пару сумок с теплой одеждой, едой и термосом. Хотя погода казалась хорошей, я на собственном опыте убедился, что горному климату никогда нельзя доверять. Каждый год холмы Брекон берут определенную плату у бесстрашных туристов, отважившихся подняться по их суровым склонам. Благодаря тем, кто достаточно глуп, чтобы совершить здесь восхождение, не предприняв должных мер предосторожности, у команды горных спасателей, базирующейся в Бреконе, постоянно есть работа.

Кен выступил в роли гида, поведя нас по общедоступной тропе, которая, постепенно поднимаясь, петляла у подножия Пенн-и-Ван. Снизу я не мог определить размеры горы, так как большую часть времени вершину скрывала непрерывная череда ложных гребней.

То, что начиналось как легкая прогулка, вскоре превратилось в полноценный поход, причем уклон быстро увеличивался по мере того, как мы уходили с подножия. Теперь можно было разглядеть истинную природу зверя. Его суровые бесплодные очертания с бессистемно разбросанными сланцевыми и гранитными валунами всех размеров свидетельствовали о том, что время уже давным-давно здесь остановилось. Несмотря на то, что место внушало опасения, оно в то же время было величественным.

Потребовалось более полутора часов, чтобы добраться до вершины, и все мы блестели от пота и слегка запыхались от приложенных усилий.

— Отсюда можно увидеть весь масштаб «Вентилятора», — произнес Кен, когда его дыхание пришло в норму.

Сцена, безусловно, была впечатляющей, с нее, точно на открытке, открывался потрясающий вид на окрестности.

— Вам двоим лучше насладиться этой панорамой по максимуму, потому что, попав на отбор, у вас уже никогда не будет времени, чтобы его оценить.

Кен описал маршрут, по которому должны были пройти кандидаты, и который предполагал двукратное восхождение на Ван, а затем указал на моменты, которые были важны и во время других маршей на отборочных испытаниях. Мы с Питом внимательно слушали, стараясь впитать как можно больше информации. Стоя на краю пропасти, можно было легко испугаться масштабов предстоящей задачи. Местность была достаточно сложной, чтобы ориентироваться на ней без дополнительных трудностей, связанных с переносимым весом и ограниченным временем.

— Вниз будем двигаться в том темпе, который будет вам необходим для совершения марша. Это примерно шесть километров в час.

Мы отправились вниз, спустившись, как мне показалось, с безрассудной скоростью, хотя позже я буду считать это нормой. Это был просто взрывной темп, учитывая, что мы еще не несли никакого значительного веса, да и оружия тоже. Прохожие, не такие безумцы, как мы, с полным недоумением смотрели, как мы несемся вниз по крутым склонам, наполовину бегом, наполовину скачками.

Нам удалось добраться до самого низа и безопасной парковки целыми и невредимыми, хотя и запыхавшимися гораздо сильнее, чем раньше.

— Что за чертовски глупый способ спускаться с горы, — простонал я между вздохами. — Как минимум можно порвать связки и сухожилия!

— Ну, все проходят через подобное, Большой Нос, так что такое вполне возможно.

Я чувствовал, как наружу снова вырываются воспоминания.

— Полагаю, это просто вопрос подготовки, — ответил я, когда дыхание нормализовалось. — Просто не хочется думать о том, что ты проделал такой путь и из-за травмы все испортил.

Мы с Питом прекрасно понимали, что ранняя травма может негативно сказаться на наших шансах пройти отбор. Сама суть отборочного процесса, направленного на повышение требований к выносливости и одновременно на выполнение все более и более сложных заданий, не оставляла организму возможности для полноценного восстановления. Если вы получали травму на ранней стадии, ваши шансы на успешное прохождение отбора были ничтожно малы. Мысль о том, что мы не пройдем отбор, никогда не приходила нам в голову, но смертельный страх получить подрывающую здоровье травму присутствовал постоянно. У нас не было ни дохода, ни дома, на который можно было бы опереться в таком случае.

Поездка обратно в Херефорд дала мне возможность поразмыслить над предстоящей задачей. Стоя на вершине Вана, я окончательно осознал реальность ситуации. Провал был недопустим; и только гордость не позволяла мне поддаваться суровости и жестким требованиям отбора. Я знал, что если мне удастся освоить «Вентилятор», все остальное встанет на свои места.

По возвращении в коттедж Блю мы с Питом серьезно посовещались: оба понимали необходимость тренировок, которые с одной стороны достаточно хорошо подготовили бы нас к достижению требуемых стандартов, а с другой — не позволили бы нам слишком рано достичь пика физической формы.

Мы решили принять «Вентилятор» в качестве ориентира, и, поскольку до начала отбора оставалось восемь недель, было бы неплохо нацелиться на четырехнедельный срок, чтобы проверить себя на этом маршруте — оценив, таким образом, свой прогресс, можно было при необходимости изменить свои тренировки в зависимости от результата. Взяв календарь, мы соответствующим образом спланировали свой штурм этой высоты. Было решено, что для начала достаточно четырех дней в неделю на холмах, а оставшиеся три дня можно использовать для альтернативных тренировок, таких как бег, езда на велосипеде, плавание и прогулки без нагрузки. Наиболее сбалансированная программа выглядела так: два дня работы в горах с «бергенами», один день альтернативной тренировки, два дня снова с «бергенами», затем два дня альтернативной тренировки или отдыха. Это также позволило нам при необходимости гибко увеличить интенсивность занятий.

Таким образом, преисполненные энтузиазма и бодрости, мы с головой окунулись в установленный нами же самими режим тренировок. Рано утром, согласно программе, мы загружали в наш «Метеор» снаряжение и отправлялись в часовое путешествие в Брекон.

Поначалу наши организмы не воспринимали таких постоянных нагрузок, оставляя нас обоих измотанными и измученными как физически, так и морально. Но это был просто вопрос преодоления болевого порога, что мы уже делали раньше в различных ситуациях.

В свое время мы с Питом, пусть и в совершенно иной плоскости, занимались триатлоном, который ставил перед участниками схожие задачи и не менее схожие барьеры, которые нужно было преодолевать.

Дни работы на холмах и дорогах очень быстро превращались в недели, а тело непреклонно реагировало, в конце концов подчиняясь предъявляемым к нему требованиям. Хотя никто из нас не был толстым, количество калорий, сжигаемых нашим метаболизмом в течение дня, привело к тому, что вскоре исчезли даже последние остатки лишнего веса: вместо них появились сухие, крепкие мышцы. То, что поначалу казалось тяжелым и трудоемким, даже с небольшим весом на спине, теперь оказалось совсем не сложным, а наши ноги, казалось, могли с необычайной легкостью преодолевать крутые уэльские склоны.

Но все же оставался один немного тревожащий фактор. Не зная ни точного маршрута, ни отводимого на его преодоление времени, было крайне сложно судить о том, достаточно ли мы продвинулись в своей подготовке, чтобы выдержать заданный темп. Мы могли строить любые предположения, но все сомнения могло развеять только известное испытание на известном маршруте. Настало время для нашего собственного «Вентилятора».

Для того, чтобы отправиться в поход на Ван, холмы Биконс подарили нам потрясающе красивое летнее утро. Когда я думал о 26 километрах изрезанной, гористой валлийской местности, которая ждала нас, то понимал, что если мы пройдем маршрут быстро, это даст нам обоим огромный психологический заряд. И, конечно же, если мы провалимся на маршруте, то произойдет обратное, — но этого не должно было случиться.

Я взвалил на спину 45-фунтовый «берген»,[50] и слегка модифицированные и хорошо изношенные мягкие лямки скрипнули, распределяя вес по моим теперь уже привыкшим к нагрузкам плечам. Потом я взглянул на Пита.

— Пора инвестировать деньги в дело, приятель. Давай-ка покажем класс этой горе!

Пит стоял с каменным лицом и, прищурившись, смотрел на далекую вершину. Я почти видел, как он мысленно представляет себе маршрут и восхождение, изображая сосредоточенность. Всегда глубокомысленный, он никогда не был таким импульсивным, как я, но в тот момент он был лет на 50 старше, — по крайней мере, он так выглядел. Посмотрев на часы, мой приятель ответил:

— Двадцать шесть километров за четыре часа. Это минимум шесть с половиной километров в час. Нет проблем, давай сделаем это!

Запустив секундомеры, мы вышли на дистанцию, держа вполовину медленный темп, чтобы дать организму время включиться в работу, и чтобы кровь разогналась по всем мышцам и суставам. Уже через десять минут мы перешли на полную скорость, где-то между полубегом и силовой ходьбой, чередуя их, чтобы приноровиться к местности. Фокус заключался в том, чтобы поддерживать хороший устойчивый темп на протяжении всего марша — двигаться как можно быстрее на подъеме, очевидно, несколько замедляясь по мере увеличения уклона, легкий бег на плато и полный бег на спуске. Только так можно было поддерживать необходимую среднюю скорость на протяжении всего маршрута.

Через час мы добрались до первого серьезного препятствия на пути, известного как «Лестница Якова» — название, которое точно описывает способ, необходимый для преодоления этого препятствия. Хотя это был небольшой участок холма, всего около 50 метров, он представлял собой почти вертикальный подъем по огромным разбросанным валунам, которые не обеспечивали легкого пути к вершине, лежащей всего в нескольких метрах дальше.

Мы с энтузиазмом взялись за «Лестницу Якова», но вскоре сбавили темп буквально до переползания: жестокость подъема вызвала жестокую физическую расправу над организмом, которая обернулась потерей скорости. Что было еще хуже, на обратном пути потерю времени невозможно было отыграть, так как на спуске нужно было соблюдать осторожность, а не гнаться за скоростью.

Преодолев «лестницу», я двинулся к вершине, стремясь достичь ее первым и желая снять напряжение со своих кричащих квадрицепсов и икр. Остановившись на гребне, я повернулся, ожидая увидеть Пита рядом с собой, но он все еще находился далеко. Обычно либо я опираюсь на плечо Пита, либо он на мое, и мы вдвоем подгоняем друг друга, поэтому видеть его отстающим было крайне необычно.

Отметив время остановки, я крикнул в его сторону несколько подбадривающих слов.

— Давай же, старый негодяй, у нас не так много времени!

Не успели эти слова сорваться с моих губ, как я заметил, что идет он не слишком свободно. Веселость тут же сменилась озабоченностью.

— Что случилось, приятель?

— Я поскользнулся и вывихнул колено. Чувствую, оно уже начинает опухать.

На минуту мы замолчали, не желая признавать последствия этого происшествия. Прежде чем сбросить «берген» и достать небольшой медицинский пакет, я снова засек время.

— Закатай штанину, я забинтую колено. По крайней мере, это уменьшит отек.

Как и при любых травмах мягких тканей, лучшим решением для контроля травмы и восстановления было лечение по методу «РАЙС».[51] Об отдыхе, льде и поднимания места травмы на данном этапе не могло быть и речи, но, по крайней мере, наложение компрессионной повязки в какой-то мере помогло решить проблему.

Пит опустил свой «берген», сел на него и сделал все, как я сказал. Достав из упаковки эластичный бинт, я туго перевязал колено, стараясь как можно меньше ограничивать приток крови к этой области.

— Не так уж и больно, — сказал он, — но рисковать не стоит. Я собираюсь бросить это и не спеша прогуляться до машины. — Хотя он этого не произнес, я понял, что он очень зол на себя. — Ты остановился всего на пару минут, так что иди; увидимся на том конце.

Я смотрел на него с минуту, прежде чем ответить.

— Хорошо. Только постарайся туго не затягивать. До отбора у нас еще есть время, так что паниковать не стоит.

С этими словами я снова поднял свой «берген» и на полной скорости отправился вдоль хребта по направлению к «Стори Армс», стремясь наверстать упущенное время и стараясь не думать о последствиях травмы Пита.

Половину пути я преодолел за достаточно хорошее время, десятиминутный привал на вершине не оказал никакого влияния на мой прогресс, но не это стало реальным показателем моего успеха. Настоящим испытанием характера стал повторный 60-градусный подъем обратно на вершину. Следующий час показался мне целой вечностью, грудь вздымалась, а ноги кричали от постоянного напряжения при подъеме, но я достиг вершины Вана, не сбавляя темпа, и теперь мне оставалось только спуститься вниз к автомобилю.

Когда я вернулся, Пит лежал рядом с машиной, сняв рубашку, и загорал — без сомнения, «сливался в единое целое с природой». Мы все знали, что внутри него живет постоянно подавляемый хиппи, который только и ждет, чтобы вырваться наружу.

Освобождая ноющую спину от груза, я бросил «берген» рядом с машиной, одновременно сверяясь с секундомером.

— Три часа 25 минут. И это с учетом короткой остановки на вершине. Ну что, задницу мы надрали, — произнес я, ни к кому конкретно не обращаясь. Ни для кого, кроме меня, не имело значения то, что психологический барьер успешно преодолен. Я чувствовал себя сильным, уверенным и воодушевленным. Последние сомнения были развеяны, и я знал, что готов.

Травма Пита оказалась достаточно серьезной, чтобы на неделю выбить его с тренировок в горах, но интенсивный режим физиотерапии, дополненный плаванием, очень быстро вернул его в строй. Тем не менее, это оказалась достаточно сильная встряска, чтобы подчеркнуть для нас обоих важность концентрации на поставленной задаче, особенно при переноске тяжелых грузов.

Мы решили, что оставшиеся недели до отбора не требуют столь интенсивной программы тренировок, и пришли к выводу, что, просто продолжая тренировки, мы сможем поддерживать свой нынешний уровень, не достигая пика физической формы слишком рано и не перегорая. В недели, предшествующие «тестовой неделе», будет более чем достаточно холмов для подъема.

Стирлинг Лэйнс, 2-е августа 1990 г.

На первом построении группы кандидатов на отбор 2/90, собравшейся на четырехугольном плацу на Стирлинг Лэйнс, мы с Питом заметно выделялись. Стоя в своей боевой камуфлированной униформе, лишенной каких-либо знаков различия, которые могли бы показать нашу принадлежность к роду войск или к какой-то воинской части, мы удостоились более чем нескольких любопытных взглядов.

Создавалось впечатление, что здесь в той или иной форме представлена вся Британская армия. Некоторые из представленных кокард на фуражках, на наш неосведомленный и невежественный взгляд, были, мягко говоря, странными, и я по сей день не знаю, каким полкам они принадлежат. Как и следовало ожидать, здесь было немало парашютистов, собиравшихся в небольшие группы. Представители Парашютного полка, вероятно, составляли около 40 с лишним процентов личного состава 22-го полка САС.

Была проведена перекличка, и нас распределили по различным командам, выделив комнаты в казармах. Казармы были разделены на комнаты по десять человек, и, распаковывая свое снаряжение, я размышлял о том, сколько из этих койко-мест будет занято через четыре недели.

Я всегда твердо верил в первое впечатление. Как только я вошел в свою комнату, я оценил окружающих меня парней и сразу же взвесил их шансы, — что, уверен, было взаимным. Как потом выяснилось, наша команда оказалась очень сильной, и к концу тестовой недели большинство из десяти коек были по-прежнему заняты. Однако этого нельзя было сказать о комнате Пита: к концу игры он остался последним.

Отбор начался на следующий день, и стартовал он со стандартных армейских тестов по физической подготовке: короткий марш-бросок с оружием, который нужно было выполнить менее чем за два часа, и бег на две мили, который нужно было выполнить менее чем за девять минут. К моему удивлению, некоторые с этими заданиями не справились, и их сразу же выставили за дверь.

Четвертый день стал для кандидатов главным днем, о котором говорили все участники отборочного курса. Многие ребята проходили отбор второй или третий раз, и знали программу наизусть, но все же «Вентилятор» был решающим моментом.

В 06:00 кандидатов погрузили в стоявшие рядами зеленые грузовики и повезли по уже знакомому двухчасовому маршруту в Брекон. Накануне вечером я чувствовал себя очень уверенно, но теперь мне было немного не по себе, и пока все ехали в холмы Биконс, это настроение проявилось у меня в чувстве тошноты.

Из-за большого количества участников курс был разделен на две группы, каждая из которых выходила на марш с обоих концов маршрута. Кандидатов снова разделили на небольшие команды, стартовавшие с пятиминутными интервалами, и у каждой был свой сержант-инструктор, который и задавал темп марша.

— Если вы будете придерживаться того, что вам говорит ваш сержант-инструктор, то придете к финишу, затратив меньшее время, — так посоветовал старший инструктор.

******

Как только начался марш, я понял, что что-то здесь не так: чувство тошноты не исчезло. Даже в начале пути мои ноги оказались словно налиты свинцом, и я с трудом поспевал за лидерами. Разум был готов, но тело не реагировало.

На вершине я отставал от времени, заданного инструктором, на минуту или около того, на полпути — на пару минут, а на обратном пути, на вершине Пенн-и-Ван, — на добрых пять минут.

Все это время я не спускал глаз с часов, оценивая темп, который задал инструктор, и сравнивая его со своим собственным. При таком темпе я отставал от него примерно на десять минут, но с этим можно было справиться.

В конце концов, я завершил марш-бросок за три часа пятьдесят минут, примерно через двенадцать минут после того, как его закончил инструктор, и был совершенно разбит. Где-то, в каком-то месте и каким-то образом, план пошел ужасно не так. Как потом оказалось, моего времени хватило, чтобы выйти из времени обязательного отсечения, которое первоначально было установлено в четыре часа.

«Вентилятор» достиг своей цели, чему в немалой степени способствовала палящая температура, обдававшая кандидатов на протяжении дня. Нескольким кандидатам пришлось лечиться от тепловых травм как во время марша, так и после него. Сокращение числа участников до приемлемого уровня являлось для инструкторского состава необходимым злом. Идея заключалась в том, чтобы после завершения тестовой недели осталось около 40 кандидатов, которые впоследствии смогут продолжить отборочный процесс на этапе в джунглях Брунея.

Мне удалось переговорить с Питом только ближе к вечеру, но потом выяснилось, что он тоже не в духе. Наши предположения подтвердились, когда вечером мы оба слегли с сильными приступами рвоты и диареи — самое время подхватить какую-нибудь заразу. К счастью, следующие несколько дней были не слишком напряженными, и у нас было время оправиться от болезни. Вскоре я почувствовал, что мои силы возвращаются в норму, и с энтузиазмом принялся за последующие испытания.

* * *

Последним и самым сложным испытанием для кандидатов на отборочном курсе была «Выносливость». Это был тяжелый марш-бросок на 100 километров по гористой местности Брекона. Мы должны были нести груз в 60 фунтов[52] и выполнить его менее чем за 18 часов.

К тому моменту, когда наступает время «Выносливости», состав кандидатов уже почти полностью понятен. Те, кто смог пробился так далеко, — это не те, кто бросает отбор так близко к концу, поэтому, за исключением травм, можно было ожидать, что более 90 процентов финишируют вовремя.

В 03:30, когда мы, наконец, прибыли в Брекон, нас ждала кромешная тьма и прохлада. Кандидаты, теперь уже немногочисленные, поднимались по крутым склонам в колонне по одному, двигаясь друг за другом через пятиминутные интервалы, как было указано инструкторами.

Ранний утренний свет высветил колонну солдат, которая периодически растягивалась на километры, а маленькие оранжевые «бергены» были видны на большом расстоянии.

Я преодолел половину пути за семь часов, а затем, через пару часов обратного пути, остановился на вершине хребта, чтобы быстро хлебнуть чего-то горячего и перекусить. Я как раз приступил к трапезе, когда меня грубо прервали два человека в камуфляжной форме.

— Добрый день, — произнес один из них очень вежливым голосом. — Вы полагаете, у вас есть время на это?

Я с опаской посмотрел на них обоих поверх кружки с дымящимся кофе. Ни у одного из них не было при себе какого-либо «бергена»; и вообще, оба выглядели так, словно вышли на тихую загородную прогулку.

— Я сильно опережаю время, поэтому позволил себе 15-минутный перерыв, прежде чем продолжить.

— Вы не британец. Откуда вы, из Австралии?

Если бы только я получал доллар каждый раз, когда кто-то задавал мне этот вопрос с тех пор, как я приехал в Великобританию! Можно было подумать, что моей страны не существует.

— Новая Зеландия, — осторожно ответил я, понимая, что, очевидно, разговариваю с каким-то офицером.

Мужчина повернулся к своему спутнику.

— Я не знал, что у нас на отборе есть иностранцы.

— Да, сэр, — ответил тот. — Здесь есть пара киви.

Человек снова повернулся ко мне.

— Я бы не стал задерживаться здесь слишком долго. Вам еще предстоит пройти значительное расстояние.

С этими словами они вдвоем двинулись вниз по хребту и через несколько минут исчезли из моего поля зрения. Тогда я этого не знал, но это было мое первое знакомство с командиром и полковым сержант-майором 22-го полка САС.

Мы с Питом встречались на разных этапах «Выносливости», и каждый из нас поддерживал моральных дух своего товарища, подталкивая и подбадривая друг друга. Однако по мере увеличения километража темп значительно снизился — начали сказываться недели непрерывной ходьбы без передышки.

Последние несколько часов оказались одними из самых мучительных в моей жизни. Ноги распухли и покрылись волдырями в армейских ботинках, которые казались свинцовыми, и наполненными стеклом. Именно такой барьер, как для тела, так и для разума, нужно было преодолеть, чтобы получить приз, который был уже так близок.

Стоя на последней вершине и глядя вниз на живописный, поросший сосновым лесом хребет, который спускался прямо к водоему с кристально чистой водой, залитой ранним вечерним светом, я мимолетно подумал о том, что люди в стремлении увидеть такие красоты, как эти, расстаются с заработанными тяжким трудом деньгами. Но в тот момент единственной достопримечательностью, которая имела для меня значение, была вереница небольших зеленых грузовиков, припаркованных поблизости от места для пикника в пяти с небольшим километрах. Эти грузовики стали концом моего испытания.

К тому времени, когда я смог назвать свое имя сержанту-инструктору, стоявшему у грузовиков, с момента, как я впервые вышел на первый этап «Выносливости», прошло уже почти 17 часов.

ГЛАВА 13

Дальнейшая подготовка, 1990 г

Дни, последовавшие за окончанием «тестовой недели», были посвящены отдыху и восстановлению сил — наконец-то организм смог оправиться от безостановочного натиска последних 24 дней. Кроме того, мы впервые смогли осознать, что произошло в мире за последние три недели. Новости о вторжении Ирака в Кувейт, хотя и были интересны, к нашей непосредственной ситуации не имели особого отношения.

Нас с Питом пригласили на ханги,[53] которое эскадрон «В» устраивал на заднем дворе дома одного из парней. Ожидалось, что присутствующие киви — Большой Кен, Пит, я и Джордж, еще один парень из новозеландской САС, приехавший по обмену, — окажут всем честь, но толку от нас оказалось как мертвому припарки. Мы умели есть ханги, а не готовить его. Тем не менее, наш блеф удался, и все провели хороший вечер, а большое количество выпитого пива в какой-то мере смягчило боль, которую все еще испытывали наши тела.

Следующий этап отбора проходил в дремучих первобытных джунглях Юго-Восточной Азии, любезно предоставленных независимым государством Бруней. Мы вылетели в Гонконг авиакомпанией «Бритиш Эйруэйз», что само по себе для меня было в диковинку, поскольку в составе новозеландской армии я никогда не путешествовал ни на чем, кроме военных самолетов. Из Гонконга мы должны были пересесть на самолет Королевских ВВС «Трайстар» до Брунея, но из-за неожиданно начавшегося масштабного развертывания войск в Персидском заливе ни один самолет не смог нас туда доставить. В итоге, к нашему разочарованию, мы застряли в Гонконге на пять дней, после чего нас забрал самолет авиакомпании «Эйр Бруней».

В страну, на продолжение отборочного курса в джунглях, прибыло более 40 кандидатов, и к концу пятой недели тринадцать из них вышло невредимыми и готовыми к продолжению испытаний в Великобритании.

Первая неделя в Брунее ушла на акклиматизацию и привыкание к жаре, влажности и новому часовому поясу, а также на распределение и подготовку патрулей. Этап отборочного курса в джунглях, похоже, вызывал у кандидатов больше опасений, чем «тестовая неделя», что, — учитывая тот факт, что большинство солдат никогда в жизни не видели тропического леса, не говоря уже о том, что им предстояло жить в нем несколько недель подряд, — было не так уж удивительно.

Мы с Питом, хотя и не были слишком самоуверенны, отнеслись к этому этапу спокойно — в конце концов, бóльшая часть нашего армейского опыта была получена именно на таком театре военных действий, но для самоуспокоенности все равно не было места.

На протяжении первой недели после прибытия в джунгли, численность нашей группы из-за добровольных отказников сократилась на треть. «Зеленая стена» оказалась для некоторых из них слишком большой.

В моем патруле произошел ряд кадровых перестановок; из нашей первоначальной группы в живых остались только Куинни, коренастый йоркширец по прозвищу «Куб», и я. Наш первый выход в составе патруля «Навекс» (упражнение по ориентированию)[54] едва не привел к ссоре между нами — из-за наших акцентов никто из нас не мог понять, что говорит другой, однако в течение последующих недель мы прониклись взаимным уважением друг к другу и стали друзьями.

Отборочный этап в джунглях стал одним из самых напряженных курсов в моей жизни, который требовал каждой свободной минуты, а потом еще и еще. Патрули работали с рассвета до заката, практически без передышки, включая занятия по различным темам, начиная от простого ориентирования и заканчивая сложными способами организации засад.

Учения с боевой стрельбой проводились для выработки уверенности в себе, так и для повышения уровня мастерства. Пространство для ошибок было настолько узким, что малейшее сомнение инструктора в компетентности солдата приводило к его увольнению с отбора. В условиях, когда патроны в буквальном смысле отстреливаются у тебя над головой, нужно было безоговорочно доверять своим товарищам.

Непрекращающийся дождь, жара и гнетущая влажность делали все возможное, чтобы усилить стресс, которому все подвергались. Подобная обстановка была специально подобрана для этого.

На различных этапах проводились контрольные упражнения, направленные на проверку и подтверждение полученных навыков, причем демонстрировать результаты ты должен был в условиях, не уступающим боевым.

Из похудевших, грязных и небритых кандидатов, появившихся через четыре недели, многие были признаны не соответствующими требуемым стандартам. Оставшиеся, которые успешно справились с задачей, могли рассчитывать на пару дней отдыха, прежде чем приступить к следующему испытанию — боевому выживанию.

* * *

Когда мы вернулись из Брунея, мне быстро стало ясно, что кризис в Персидском заливе просто так не пройдет.

Я был поражен скоростью, с которой Соединенные Штаты и Британия мобилизовали огромное количество войск для отправки в регион, однако все еще не мог заставить себя поверить в то, что Саддам Хусейн продолжит игнорировать Совет Безопасности ООН и мировое общественное мнение, решив оставить иракские оккупационные войска в Кувейте.

Я вспомнил разговор с Блю после ужина в наш первый вечер.

— Попомните мои слова, — сказал он, — в Персидском заливе все начнется в течение следующих шести-двенадцати месяцев. Я гарантирую это.

В то время я не стал уточнять, что он имеет ввиду, но, оглядываясь назад, могу сказать, что это было либо очень верное предположение, либо Блю чрезвычайно проницательно разбирался в событиях и политических маневрах, которые вечно будоражат этот неспокойный регион.

******

Я совсем не ждал боевого выживания. Воспоминания о новозеландском курсе и о полутора стоунах веса, которые я там сбросил, были все еще свежи в памяти, даже спустя шесть лет.

На самом деле этот курс оказался открытым для всех военнослужащих британских вооруженных сил, в нем также могли участвовать приглашенные гости из войск иностранных государств. Курс длился три недели и включал в себя множество занятий по различным темам, начиная от сопротивления допросам и методов побега из плена, и заканчивая сооружением ловушек и капканов, чтобы выживать за счет земли. Кульминацией стало финальное упражнение, когда участники, разбившись на отдельные команды, оказались в глухой сельской местности северного Уэльса, где им предстояло действовать самостоятельно и ориентироваться среди агентурной сети, пытаясь при этом избежать поимки многочисленной охотничьей группой.

Замерзая посреди валлийской зимы и желая, чтобы эти дни поскорее закончились, я даже и подумать не мог о том, что через несколько месяцев мне предстоит пережить то же самое, только уже по-настоящему. Ирония этой ситуации в январе следующего года меня не покидала.

Курс закончился тем, что все команды были «захвачены» и подвергнуты тем или иным допросам, а потенциальных кандидатов в САС выделили для особого обращения, под стать их высоким устремлениям.

Так, если кандидаты выходили из финального упражнения, не «сломавшись» на допросе, то получали синий пояс и заветный берет песочного цвета, украшенный знаменитым крылатым кинжалом.

* * *

Через четыре месяца после начала отбора тринадцать из нас сидели в комнате для совещаний учебного крыла, когда вошел старший инструктор с большой коричневой картонной коробкой. Выйдя на середину комнаты, он просто опустил в нее руку и начал бросать каждому из нас береты.

— Мы здесь особо не церемонимся, и это не означает, что ваш отбор закончен, — сообщил он. — Вам предстоит продолжить обучение; тем из вас, кто еще не прыгал с парашютом, нужно будет пройти курс парашютно-десантной подготовки, а затем отслужить испытательный срок на протяжении года. Так что облажаться все еще легко!

Но несмотря на это, он не смог подавить ту гордость, которую мы все испытывали от достижения своей цели. Мы с Питом были особенно счастливы, ведь чтобы добиться успеха мы поставили на кон все, чтобы оказаться здесь, на этом этапе.

Затем старший инструктор зачитал, кто в какой эскадрон направляется; нам с Питом выпал эскадрон «А». Мы восприняли эту новость с волнением, поскольку весь полк знал, что этот эскадрон определенно направляется в Персидский залив, а остальным придется побороться.

Оставшиеся недели до Рождества мы провели на курсе подготовки контртеррористической группы.

Во время отбора в Новой Зеландии контртеррористическая подготовка показалась мне увлекательной, но после двух лет, проведенных в составе контртеррористической группы новозеландской САС, новизна улетучилась. Теперь мои мысли были сосредоточены на событиях в Персидском заливе и предстоящей отправке туда в составе эскадрона «А». Хотя тактика ведения боя в помещении и освобождения заложников осталась в основном такой же, были тонкие различия в приемах действий, которые нам с Питом предстояло освоить, — точно так же, как мы делали это в джунглях с помощью практических упражнений. Нам необходимо было здесь ассимилироваться, поэтому необходимым являлось умение адаптировать свои предыдущие тренировки и знания, чтобы избежать конфликтов.

Курс закончился через неделю, в декабре, и вскоре мы были распределены по своим эскадронам, различные отряды которых с нетерпением ждали, когда же они получат столь необходимое пополнение.

Мы с Питом и другими «воронами» (новыми военнослужащими) едва успели собраться в комнате для совещаний эскадрона «А», не говоря уже о знакомстве с остальными пятьюдесятью с лишним парнями, составлявшими наше подразделение, как были объявлены подробности нашего отбытия в Персидский залив.

— Отправление двадцать четвертого, в 22:00, на «Гэлэкси»[55] из Брайза. Оружейная комната будет открыта с 18:00 для получения личного оружия, транспорт отправляется в 18:30, — объявил собравшимся сержант-майор эскадрона. — Сбор и построение 23-го числа, чтобы загрузить в грузовики свое имущество. Потом личное время. Если опоздаете на самолет, то лучше сразу бегите в турагентство и покупайте себе билет в ту сторону, потому что никто никого ждать не будет! Так, все штаб-сержанты отрядов и новички остаются; остальные убираются восвояси и наслаждаются «банкетом».

В этот момент мы узнали, в какие отряды нас распределили; меня отправили в лодочный отряд. Узнав эту новость, я вздохнул с облегчением, так как у меня не было никакого желания снова служить в авиадесантном отряде — мне хотелось чего-то другого.

После того как новичков представили начальствующему составу эскадрона, меня поприветствовали босс 4-го отряда и его штаб-сержант.

— Знаю, что у вас не так много времени, чтобы познакомиться со всеми, не говоря уже о том, чтобы разобраться со всем своим снаряжением, но у вас будет много времени, когда мы прибудем в ОАЭ и начнем боевое слаживание, — объяснил босс. — А пока воспользуйтесь своим отдыхом; возможно, на ближайшее время он будет последним.

******

«Банкет» — это ежегодное мероприятие, на котором личный состав полка отходит от уставных взаимоотношений на вторую половину дня и вечер. Обычно он начинается с финала межэскадронного турнира по регби, после чего следует употребление огромного количества алкоголя.

Рождество — одно из немногих времен года, когда в Херефорде можно увидеть весь полк в полном составе. В остальное время вам повезет, если в городе будут одновременно находиться два эскадрона, поэтому «банкет» — это возможность для всех наверстать упущенное за прошедшие месяцы, выпив попутно несколько кружек пива.

В этом году финал по регби проходил между объединенными командами эскадрона «B» / штабного эскадрона и эскадрона «G» / связистов. Кен уже предлагал мне сыграть за команду эскадрона «B» и штабистов, когда я еще был в Учебном отряде, а поскольку эскадрон «A» представлен не был, конфликт интересов отсутствовал; поэтому я согласился.

Я вышел на поле в полностью одолженной одежде, включая бутсы, и затем сыграл одну из худших игр в своей жизни, будучи восьмым номером задней линии.[56] Играть среди парней, которых я помогал уничтожать в Новой Зеландии годом ранее, было интересным опытом, — как и их полное отсутствие командной координации. Однако в этот день соперники объединенной команды эскадрона «B» и штабистов оказались чуть более неорганизованными, что позволило последним одержать победу с комфортным отрывом.

Вечернее празднование дало возможность всем и каждому оторваться на одну ночь в году, причем массово. На следующее утро я проснулся с адским похмельем, которое немного облегчило известие о том, что наш рейс задержали на 48 часов. В конце концов, мы проведем Рождество в Великобритании.

* * *

Двадцать седьмое декабря — холодный и убогий зимний день по всей стране — стало датой нашего окончательного боевого развертывания. По прибытии на авиабазу Брайз-Нортон нас направили к огромному самолету, который затмевал ряды стоящих рядом с ним «Геркулесов». Войдя в «Гэлэкси», я увидел ряды «Лендроверов», мотоциклов, поддонов с оборудованием, запасами и боеприпасами. Все напоминало огромный длинный склад. Сидений не было видно, поэтому я предположил, что нам предстоит найти место среди всего этого груза.

К моему удивлению, с потолка спустили лестницу, по которой мы поднялись на второй уровень внутри самолета, оформленного в стиле 747-го «Боинга», с рядами удобных кресел по всей длине и ширине. Американский мастер-сержант с пистолетом.44 Magnum в наплечной кобуре распределял места и раздавал коробки с едой на дорогу.

Нашей первой остановкой стала американская военная база в Германии. Это был мой первый опыт знакомства с американским военным учреждением, и он оказался весьма интересным.

База была назначена транзитной остановкой для транспорта, направляющегося в Персидский залив, и поэтому на ней были созданы для этого все условия. Шатер, возведенный для обеспечения притока войск, можно было назвать просто колоссальным, а его внутреннее убранство — как нечто особенное.

Внутри были установлены различные развлекательные комплексы, которые можно было бы назвать комбинированным игровым залом и видеоцентром. Здесь было все: от пинбольных автоматов до игр про космических захватчиков, а также телевизоры и видеомагнитофоны. По всей длине шатра, на расстоянии, наверное, ста или более метров, стояли ряды столов с товарами и мелкими подарками, которые американская общественность отправляла своим «мальчикам» за границу.

И, наконец, стены шатра были украшены сотнями писем от школьников, матерей, отцов, американцев из всех слоев общества, в которых они желали здоровья проходящим мимо солдатам и заверяли их в том, что Бог и страна поддерживают их на все сто процентов.

Для человека из такой маленькой и консервативной страны, как Новая Зеландия, увидеть такое бурное проявление эмоций со стороны совершенно незнакомых людей было довольно странно. У американцев точно все устроено по-другому.

Наше краткое пребывание в Германии длилось всего пару часов, и уже через некоторое время мы снова оказались на борту «Гэлэкси», направлявшегося в Объединенные Арабские Эмираты.

******

Первое, что поразило меня в ОАЭ, — это обжигающая сухая жара, от которой запершило в горле, совершенно не похожая на жару в сочетании со 100-процентной влажностью, которую вы испытывали в Юго-Восточной Азии. Несмотря на то, что стояла зима, дневная температура регулярно превышала 30 градусов по Цельсию, опускаясь ночью до приятных и более приемлемых 18 градусов.

Мы прибыли на крупную военную базу в Абу-Даби, а затем на самолете C-130 были доставлены на тренировочную площадку в пустыне, недалеко от города под названием Манама. Учебный лагерь, который мы заняли, совсем недавно покинул эскадрон «G», который, к большому негодованию его личного состава, после завершения трехмесячной командировки в Персидском заливе был вынужден вернуться в Херефорд, чтобы принять у эскадрона «В» контртеррористические функции.

Обстановка в отношениях между ООН и Ираком накалялась, и крайний срок 15 января 1991 года, который Совет Безопасности отвел Саддаму для вывода всех войск из Кувейта, становился все ближе.

В эскадроне начали методично обучать как можно бóльшему количеству аспектов ведения боевых действий в пустыне, делая упор на операции с использованием транспортных средств и сопровождавших их тяжелых систем вооружения. Пустыню я никогда не видел, не говоря уже о подготовке к войне в ней, поэтому с энтузиазмом погрузился в процесс боевого слаживания, стремясь узнать за короткое время как можно больше.

Эскадрон должен был быть развернут в виде двух полуэскадронов, каждый из которых будет представлять собой смесь молодости, навыков и опыта, но при этом в максимальной степени будет сохраняться единство войск.

Отрабатывались все нюансы боевых действий в пустыне, от обыденных, таких как откапывание застрявших в песке машин, до полноценных ночных атак с комбинированной огневой поддержкой из минометов и тяжелого вооружения. В сутках оказалось недостаточно часов, чтобы выполнить все, что требовалось пересмотреть и изучить, однако основные моменты были охвачены, а то, что оставалось, свели к обучению непосредственно в процессе несения боевой службы.

Наступил канун Нового года, и эскадрон отметил его большим количеством ящиков пива и десятым повтором любимого ребятами сериала «Zulu». На следующий день в десять часов начиналось все, что могли позволить себе страдавшие от похмелья, и, чтобы не усугублять ситуацию, первым распоряжением на день стало построение начальником медицинской службы полка для получения всех известных человечеству уколов и прививок.

Многие были обеспокоены тем, что такая большая доза лекарств окажет свое действие за один прием, но с приближением крайнего срока в январе эти сомнения вскоре отошли на второй план.

Тринадцатого января эскадрон получил 24-часовое предварительное распоряжение о необходимости передислокации на передовую базу сосредоточения Группы сил специальных операций в Саудовской Аравии. Все понимали, что что-то случилось — до сих пор мы тренировались в надежде, что в случае полномасштабных военных действий перед нами поставят какую-то задачу, и возможно, такое повышение уровня нашей боеготовности сулило нам хорошие перспективы.

Тренировки в течение предыдущих трех недель позволили мне ознакомиться со всеми стандартными порядками действий и системами вооружения, с которыми мне придется иметь дело в пустыне, а также приучили меня организовывать комфортную жизнь буквально из ничего. Поэтому, когда менее чем через полтора дня поступил приказ о передислокации, я с мальчишеским энтузиазмом поднялся на борт самолета C-130, направлявшегося в Саудовскую Аравию и в края, лежавшие за ее пределами.

К середине января 1991 года две огромные армии, обе насчитывающие более полумиллиона человек, стояли по разные стороны саудовско-кувейтской границы, каждая из которых была убеждена в правоте своего дела. Масштабы сосредоточения людей и техники были невиданными со времен Второй мировой войны, и казалось, что обе стороны готовы к конфронтации, какие бы дипломатические маневры ни были предприняты.

В 03:00 17-го января 1991 года коалиционные силы во главе с американцами начали воздушные атаки на иракские военные и промышленные объекты, что ознаменовало окончание операции «Щит пустыни» и начало операции «Буря в пустыне». Война в Персидском заливе только что началась.

ЧАСТЬ III

ГОСТЬ САДДАМА

ГЛАВА 14

Аль-Карабила, северный Ирак

Поначалу боли не было, был только шок, как будто кто-то ударил кувалдой по моей лодыжке и разбил ее на миллион мелких кусочков. Я был в полной уверенности, что только что потерял правую ногу. Короткая, сильная волна тошноты охватила меня, а вот затем уже нахлынула боль, полностью завладев моим разумом, телом и душой.

Я упал на землю, все мысли о том, чтобы воспользоваться ножом, развеялись. Барахтаясь под рюкзаком, я инстинктивно попытался защитить голову руками, как будто по старой привычке отбивался от бутсов регбиста, однако тщетность этого жеста обнаружилась сразу же, когда вторая пуля рассекла мне правый трицепс, пройдя в считанных сантиметрах мимо головы. Поскольку вокруг продолжали танцевать пули, страх наконец-то получил возможность проявить себя по-настоящему — все притязания на браваду давно исчезли, я был вне себя от страха.

Закричав как бэнши,[57] когда боль, разочарование и страх завладели всеми моими мыслями, я успел задаться вопросом: «Что, черт возьми, я такого сделал, чтобы заслужить все это?» — и, к своему удивлению, в момент абсолютной ясности обнаружил, что читаю «Отче наш», будучи абсолютно уверенным в том, что моя собственная смерть находится всего в нескольких секундах от меня.

Все это заняло не больше минуты, но в моем безумном состоянии показалось бесконечным. Я почти желал, чтобы последняя пуля положила этому конец.

Стрельба внезапно прекратилась: то ли иракцы поняли, что жалкая фигура, распростертая перед ними, больше не представляет угрозы, то ли у них закончились патроны. Так или иначе, для меня это не имело значения, поскольку я лежал на земле, корчась в агонии и отчаянно хватаясь за раненую ногу.

Через несколько секунд меня окружили десятки кричащих иракцев, радующихся успешному захвату одного из своих ненавистных врагов. Внезапно они накинулись на меня, засовывая руки во все мыслимые карманы, где можно было бы найти хоть какой-то трофей или что-то ценное. Мои водолазные часы исчезли в считанные секунды, завязалась небольшая потасовка по поводу того, кто же на самом деле должен стать их новым владельцем. В то же время они палили из своих автоматов во все стороны и орали тем пробирающим до мозгов воплем, который могут издавать только арабы, празднуя свой успех.

На минуту мне показалось, что они забыли обо мне, так велика была их радость, но слишком скоро их карнавальная атмосфера исчезла, и на меня обрушился град ударов сапогами и прикладами. Боль, которая всего несколько секунд назад была сосредоточена в нижней части моей правой ноги, снова разошлась по всему телу. То, что не успели сделать пули, наверняка успешно завершат удары.

Я был на грани потери сознания, когда удары, наконец, прекратились. Кто-то понял, что его жертва больше не отвечает на его теплые чувства. Один из сержантов, который был зачинщиком этого избиения, проявил некоторую сдержанность и контроль над тем, что быстро превращалось в толпу линчевателей, очевидно, понимая, что ситуация выходит из-под контроля. Он приказал двум ближайшим солдатам схватить меня за руки, и меня бесцеремонно протащили оставшиеся 15 метров до дороги, где был припаркован пикап «Тойота».

Теперь мной полностью завладел страх. Я находился в полной зависимости от этих людей, и казалось, что в любой момент один из них может запросто меня прикончить. То, что мне удалось продержаться так долго, было просто чудом.

Новая группа солдат, поджидавших у машины, уже была готова схватить меня. Все началось сначала. К счастью, на место происшествия прибыл офицер и прекратил увлеченную игру солдат, продолжавшуюся всего минуту или около того. О моем захвате стало известно более важным людям, которые с нетерпением ждали своего шанса.

Стремительная тирада, произнесенная по-арабски, рассеяла ряды иракцев, позволив офицеру впервые хорошо рассмотреть меня. В полумраке раннего утра я мог разглядеть лишь очертания его темно-зеленой военной куртки и черного берета, но по его улыбке и кивку головы я понял, что он доволен своей работой. Осторожно, не подходя слишком близко, он приказал нескольким солдатам обыскать меня, что они и сделали с удивительной неохотой. Меня обыскивали с такой робостью, что посторонний наблюдатель мог бы подумать, что я собираюсь внезапно вскочить и перерезать им всем глотки.

Следующей крупной драмой стало изъятие из моего владения «Магеллана». Толпа собравшихся иракцев, которых к этому моменту должно было быть не менее сорока человек, отступила на несколько шагов назад, опасаясь, что они только что обнаружили бомбу, которая неминуемо взорвется. Я приготовился к шквалу пинков и ударов прикладами, который, как был уверен, будет сопровождать это открытие, но, к моему удивлению, как только они поняли, что маленький прибор неактивен, иракцы вернулись и продолжили поиски в том же духе. Страдая всем телом, я старался не представлять для похитителей никакой угрозы, позволяя им обыскивать себя, двигать, толкать и шпынять по своему усмотрению, стараясь не спровоцировать нового нападения.

Беглый обыск закончился, прозвучал еще один приказ, и меня втащили в ожидавшую меня «Тойоту». Трое солдат запрыгнули на заднее сиденье, чтобы составить мне компанию, двое остались на страже, а третий принялся привязывать мои руки к бортам машины. Наступающий рассвет позволил мне в последний раз окинуть взглядом окрестности, прежде чем мне на глаза надели повязку. Вышка связи, обозначавшая границу, виднелась на горизонте не более чем в паре километров. Она находилась так близко, что мне с трудом удалось сдержать слезы разочарования и неудачи. С таким же успехом она могла находиться и в двухстах километрах от нас.

Через несколько минут после того, как машина начала движение, я потерял всякое чувство направления — мне и так было трудно сохранять рассудок, не говоря уже о том, чтобы пытаться вспомнить, в какую сторону движется пикап. Моим постоянным спутником была тупая боль во всем теле, но она регулярно отступала, когда моя травмированная нога подпрыгивала в трясущейся «Тойоте», ударяясь о заднюю часть пикапа. Когда машина двигалась, мне в висок постоянно давило дуло автомата — один из охранников то ли пытался успокоиться, то ли просто напоминал, что за мной пристально наблюдают.

В какой-то момент мы замедлили ход почти до скорости пешехода, и голоса десятков арабов вкупе с летящими камнями сообщили мне, что меня катают по деревне для всеобщего обозрения и выражения злорадства. Однако этот источник веселья быстро улетучился, когда возмущенные охранники поняли, что камней в них попало столько же, сколько и в меня, если не больше. Особенно громкий вопль, за которым последовал выкрик по-арабски, заставил нас снова двинуться к намеченной цели.

О нашем прибытии на место возвестили внезапная остановка и выстрелы из автоматического оружия в воздух. Я почувствовал, как десятки пар рук пытаются вытащить меня из пикапа еще до того, как были сняты мои путы. Когда они попытались использовать мою раненую ногу в качестве точки опоры, чтобы высадить меня из машины, из моего горла вырвался крик боли, но это только усилило шумный арабский нездоровый смех, который доносился со всех сторон; в воздухе явственно ощущалась злонамеренность.

Все еще с завязанными глазами, меня снова потащили прочь, по траве и асфальту, пока не добрались до здания. К тому времени меня колотило от холода, шока, боли, истощения, потери крови и просто страха — страха перед тем, что, как я знал, должно было неминуемо произойти. Все требовало свою цену.

Порыв теплого воздуха сообщил мне, что мы прибыли в пункт назначения, и на мгновение я перенесся на три месяца назад, в центр допросов в Херефорде. Это напомнило мне о том, что я чувствовал, когда впервые, продрогший и с завязанными глазами, вошел в комнату для допросов.

Когда с моего лица сорвали повязку, я попытался сфокусировать свой взгляд, и тут же понял, что на этом сходство заканчивается. Передо мной предстали холодные, неулыбчивые лица трех иракских офицеров. Самый старший из них, очевидно хозяин роскошного кабинета, сидел за огромным полированным деревянным столом. Он явно недавно проснулся, так как армейская рубашка была надета поверх его халата. В его правой руке медленно тлела сигарета, и едкий дым поднимался к потолку маленьким вихревым облаком. Два других, младших по званию офицера, были полностью одеты по форме, и оба носили звание, как я понял, капитана. Они почтительно стояли с правой стороны от командирского стола, ожидая своей очереди.

В задней части комнаты, вне поля моего зрения, но, несомненно, в пределах досягаемости до меня, топтались многочисленные вооруженные солдаты. Один из этих людей, сержант, который был при моем захвате, стоял позади меня, прижимая мои руки к бокам стула так, как будто от этого зависела его жизнь. Никто не произнес ни слова, все просто разглядывали меня, особенно начальник. Его глаза буравили меня с таким ядом, что даже на расстоянии трех с лишним метров я почувствовал холодную ненависть, которая за ними скрывалась.

Я старался ни на кого не смотреть, просто опустил глаза на пол и на огромный персидский ковер под моим креслом. Это также позволило мне впервые рассмотреть свою простреленную лодыжку. Я видел, что у меня все еще есть нога, что стало огромным облегчением, но я также смог разглядеть, что ступня в моем легком ботинке для жарких районов была гротескно деформирована.

Жуткую тишину в комнате нарушила суматоха в коридоре, и в комнату ворвался один из солдат, который вытянулся в струнку перед офицерами. Между солдатом и одним из капитанов произошел короткий разговор, после чего солдат развернулся и быстро направился ко мне, одновременно доставая из кармана пару старых стальных наручников.

Сержант с большим удовольствием еще сильнее заломал мне руки за спинку стула, чтобы облегчить застегивание наручников, ни на секунду не ослабляя своей железной хватки. Удовлетворившись тем, что я достаточно скован, один из офицеров подошел ко мне и остановился на расстоянии вытянутой руки.

— Твое имя? — начал он на английском с сильным акцентом.

Согласно Женевской конвенции, на допросе вы можете ответить только на четыре вопроса; в Британской армии они известны как «большая четверка» — это ваше имя, воинское звание, личный номер и дата рождения. На курсах боевого выживания, которые проводятся как в Новой Зеландии, так и в Великобритании, огромное внимание уделяется соблюдению правила «большой четверки» — о чем бы вас ни спрашивали, ничего другого раскрывать нельзя. Разумеется, я был абсолютно уверен, что эти люди, допрашивающие меня, будут придерживаться принципов конвенции.

— Кобурн, Майкл, — ответил я нейтральным, спокойным голосом.

— Какое у тебя звание? — продолжил он.

Я предвидел его вопрос, но ни за что не хотел говорить ему, что я стрелок — звание, используемое в бронетанковых частях, военнослужащим которых я определенно не являлся, и в Специальной Авиадесантной Службе.

— Рядовой, — ответил я. Ну пока все шло хорошо.[58]

— Итак, рядовой Кобурн, из какого ты подразделения?

Это был самый важный вопрос; поскольку два последних из «большой четверки» мы пропустили, — этому парню нужны были реальные факты.

— Простите, сэр, — начал я свой заученный ответ, — я не имею права отвечать на этот вопрос.

Я старался, чтобы мой голос звучал уважительно и робко, чтобы в нем не чувствовалось протеста или конфликта. Мое лицо оставалось бесстрастным, но учащенное сердцебиение говорило о другом. Такой ответ иракца не устраивал; я знал это, и он знал, что я это знаю. Я просто не понимал, какой окажется его реакция.

— Из какого ты подразделения? — на этот раз вопрос прозвучал чуть более решительно.

— Простите, сэр…

Не успел я закончить фразу, как он легким кивком оборвал меня. Я так и не увидел приклада винтовки, который обрушился на мою раненую ногу, что сделало шок и испуг почти точным повторением первоначального ранения.

Когда я попытался перевернуться от боли, стул опрокинулся, и в то же мгновение из моего горла вырвался крик, слезы боли потекли по моему лицу от охватившей меня агонии. На пару минут они оставили меня в таком положении, пока я жалко пытался дергаться на полу, но потом снова подняли в вертикальное положение, чтобы продолжить допрос.

— Рядовой Кобурн, — продолжил офицер, по-прежнему без малейших эмоций в голосе. — Взгляни на свое положение. Ты тяжело ранен, потерял много крови и нуждаешься в срочной медицинской помощи. Если ты не будешь сотрудничать с нами, ты ее не получишь. Как ты думаешь, сколько крови ты можешь потерять?

Он оставил вопрос открытым и намеренно не ответил на него, прекрасно зная, что эти мысли уже проносятся в моей голове. В том состоянии, в котором я находился, я не представлял, как долго смогу продержаться, сколько еще издевательств сможет выдержать мое стремительно разрушающееся тело. Медленно застывающая лужа крови под ногой окончательно определила мое решение.

Я понимал, что моя легенда — это единственный путь, остававшийся для меня открытым, но он был чреват опасностью, тем более что я был не в том состоянии, чтобы вступать в интеллектуальную и словесную борьбу с этими людьми.

В подразделениях спецназа осознают, что вероятность попасть в плен во время операций по глубокому проникновению в тыл врага во время войны — вполне реальная перспектива, и хотя «большая четверка» по-прежнему является стандартной практикой, пытаться выжить, используя только ответы на эти вопросы, совершенно нереально. В связи с этим, в зависимости от характера боевой задачи, часто разрешается использовать какую-либо историю прикрытия, или легенду, чтобы выиграть время как для себя, так и для других военнослужащих разведгруппы. Опасность такой тактики заключается в том, что если поймают других солдат того же патруля, то в истории легко найти нестыковки, ведь легенда выдержит лишь беглую проверку. Поэтому лучше всего попытаться выстроить историю на основе реальной операции, лишь слегка изменив факты. Настоящей проблемой будет попытка объяснить наличие «бергенов» с комплектом средств связи, взрывчатки и оборудования для НП, которые теперь, несомненно, находились в их распоряжении. Это не было снаряжением для поисково-спасательной группы, занимающейся спасением сбитых летчиков.

Все эти мысли проносились у меня в голове, когда он повторил свой вопрос:

— Из какого ты подразделения?

Вопрос повторился еще раз, и я почувствовал, что мои руки сжали еще крепче. Прошло несколько секунд, и я тихо ответил:

— Я из парашютного полка, — ответил я, изобразив затем еще более удрученный вид, чем раньше.

— Это ведь было не так сложно, не так ли? — произнес офицер. — Вот так-то будет лучше. Мы можем доставить тебя в медицинское учреждение в кратчайшие сроки. Все, что тебе нужно сделать, — это сотрудничать.

Я снова позволил своему телу задрожать, что было несложно. Мне нужно было выглядеть слабым и жалким, неспособным к какому-либо сопротивлению, что тоже было недалеко от истины. Это было необходимо для того, чтобы у меня был хоть какой-то шанс выпутаться из этой передряги.

— Но ведь парашютный полк не действует в 300 километрах в тылу врага, не так ли? Как ты это объяснишь?

Теперь началась прогулка по тонкому льду.

— Я придан к поисково-спасательной группе, которая эвакуирует летчиков, в качестве медика, — ответил я.

Между капитаном и его начальником завязался короткий спор.

— Где остальные члены твоей команды? Мы знаем, что вас восемь человек.

Мои мыслительные процессы работали со скоростью света, пытаясь предугадать канву его вопросов и сформулировать ответы. Однако сменить направление было легко: небольшое искажение истины дало бы все ответы, которые ему были нужны.

— Я не знаю. На дороге мы разделились, и с тех пор я был один.

Это снова вызвало короткую дискуссию, и был ли в ней перевод моего ответа, я никогда не узнаю; но я сильно подозревал, что начальник понимал каждое мое слово. Его глаза не отрывались от моего лица на протяжении всего допроса.

— Как зовут остальных членов твоей группы? — продолжал капитан.

«Черт, как же мне сблефовать?» — подумал я, отчаянно ища решение. Шли секунды, и мне на помощь пришел очевидный ответ. «Придурок! — выругал я сам себя, — просто используй их клички».

— Мак, Джорди, Авс, Легз, Динжер… — закончить мне не дали.

— Стоп, стоп, стоп! Что это за имена? Это не настоящие имена!

И ответом послужила доля правды в сочетании с ложью.

— Меня придали группе только в последнюю минуту; я новичок, всего лишь рядовой. Я не знаю имен бойцов, только их прозвища.

Такая постановка ответов была мне на руку. Мое звание и плохие ответы уже привели к тому, что меня начали сбрасывать со счетов и считать пустой тратой времени, — или я просто на это надеялся. В иракских вооруженных силах невозможно представить, чтобы простой рядовой нес какую-то ответственность или обладал жизненно важными знаниями в ходе операции. Мне было выгодно поощрять подобные предположения.

— В чем заключалась ваша задача?

Я начал тянуть время:

— Простите, я не понимаю вопроса.

— В ваших британских боевых приказах формулировка боевой задачи повторяется дважды, не так ли?

Это замечание окончательно выбило меня из колеи. Хотя форма боевых приказов не является секретной, меньше всего я ожидал, что иракский капитан, находящийся на сирийской границе, будет иметь представление о подобных процедурах. Это не предвещало ничего хорошего.

— В оказании помощи в эвакуации сбитых летчиков коалиции, — осторожно ответил я, пытаясь скрыть свой шок от его замечания.

— Там, где наши войска впервые вас обнаружили, вы искали летчика?

Когда он задавал этот вопрос, в его голосе почувствовалось волнение. Очевидно, он полагал, что там может быть еще один более важный пленник, ценный пилот, который ждет, когда его подберут.

Теперь мне нужно было быть осторожным. Я вступал на очень сомнительную почву. Мне нужно было придумать историю и двигаться в ее рамках, не противореча самому себе.

— Нет, сэр. — Пришло время проявить уважение.

— Тогда что вы там делали? — продолжил он, и в его голосе зазвучали нотки разочарования.

— Ждали приказа, — спокойно ответил я.

— Какого приказа? — тут же последовал вопрос.

Все тем же робким и почтительным голосом я продолжил:

— Не знаю, сэр. Я всего лишь рядовой, мне мало что говорят.

Он стоял совсем близко, и удар тыльной стороной ладони по моему лицу застал меня врасплох.

— Ты считаешь нас тупыми? — прошипел он в ответ. — Ты должен знать, что вам было приказано! Ты нам не помогаешь!

Пощечина оказалась не такой уж и болезненной по сравнению с тем, что чувствовало все мое тело; просто я был немного ошеломлен. Но прошло совсем немного времени, прежде чем он начал прибегать к более серьезным мерам. Я разозлил этого парня, а это не входило в мои планы, поэтому я безвольно свесил свою голову на бок и снова начал трястись. Очень важно было выглядеть покорным, чтобы показать дознавателю, что он босс и стоит выше меня.

— Простите, сэр, — начал было я, — но я всего лишь рядовой, мне говорят только то, что необходимо знать. Я просто делаю то, что мне говорят.

Он повернулся ко мне спиной и прошел в центр комнаты. По-прежнему глядя в сторону, он продолжил:

— Ты был у реки, когда тебя схватили. Возможно, остальные прячутся неподалеку?

Такая постоянная смена вопросов была намеренной уловкой, чтобы вывести меня из равновесия. Пока что мне удавалось отвечать достаточно связно, чтобы продолжать в том же духе, но надолго ли этого хватит? Мне нужно было убедить этих людей в своей искренности.

— Не могу сказать. Я шел один несколько часов, я даже не знал, где нахожусь. Они могут быть где угодно.

Он снова повернулся ко мне.

— Они оставили тебя одного? Эти твои соотечественники не очень-то предусмотрительны, не так ли?

Я промолчал, удрученно глядя в пол.

— Я не понимаю, почему ты должен хранить верность людям, которые сбежали и бросили тебя умирать. Я бы не стал.

Он испробовал все возможные уловки, и мне нужно было дать ему что-то, чтобы он почувствовал, что преуспевает.

— Было темно, много стреляли. Я был очень растерян, ведь я всего лишь медик.

Допрос прервали звуки нескольких машин, подъехавших к здание, а затем открывание и хлопанье дверей, и множество возбужденных голосов. Подойдя к окну, капитан выглянул наружу, затем подошел к своему начальнику и тихо начал говорить ему на ухо. Впервые с тех пор, как меня ввели в комнату, начальник перестал смотреть на меня и повернул голову к капитану, чтобы послушать. Последовал короткий обмен мнениями, результатом которого стала резкая команда капитана на арабском языке, отданная охранникам в комнате.

Двое солдат поспешили из помещения. Они снова завязали мне глаза, после чего стащили со стула и вывели из комнаты, протащив через ряд коридоров и комнат, при этом мои конечности ударялись о различные стены и дверные проемы. Хотя в тот момент я об этом не знал, но только что привезли еще одного захваченного бойца нашего патруля. К середине утра все, кроме одного, окажутся в руках иракцев.

Запах свежего воздуха и легкое тепло утреннего Солнца подсказали мне, что я снова нахожусь на улице. На помощь двум моим стражникам пришли еще солдаты — я почувствовал, как несколько пар рук поднимают мое тело за ноги, сразу же увеличивая скорость моего перемещения. Через несколько минут гулкое эхо пустой комнаты дало мне понять, что я снова оказался внутри здания. Когда повязка с глаз была снята, мои подозрения подтвердились.

Помещение было без окон и совсем небольшим, площадью не более три на три метра. Оно выглядело так, словно его наспех переделали из старой кладовки в импровизированный медицинский пункт: единственным украшением служила облупившаяся и выцветшая светло-голубая краска, украшавшая стены. Меня усадили на каталку для медицинского осмотра, подняв спинку, чтобы я мог наблюдать за всем своим новым окружением, а не только за потолком.

Кроме меня, в комнате находились еще трое вооруженных солдат. Как я и ожидал, среди них оказался тот самый сержант. Теперь он относился ко мне с особым вниманием: я был его пленником, его подопечным. Он оживленно болтал с двумя другими охранниками, что дало мне возможность впервые разглядеть его при ясном свете дня. У него были фирменные усы, как у Саддама, и он дергался, размахивая руками, чтобы подчеркнуть свою точку зрения — как и у большинства арабов, язык жестов у него являлся важным средством выражения мыслей.

Внезапно он повернулся ко мне и приблизил свое лицо прямо к моему. Его враждебность всегда была очевидна, но сейчас злоба его буквально переполняла. Он поднял правую руку и медленно провел указательным пальцем по шее, одновременно кивая головой и оскаливая зубы — намерения были предельно ясны. Все еще ухмыляясь, он ударил меня кулаком по голове, едва не свалив с каталки, после чего подошел к двум своим спутникам, смеясь и повторяя движение, как будто перерезал горло.

Все это время я старался избегать его взгляда, по возможности упорно разглядывая свои ботинки. Этот иракец пугал меня до смерти, мне казалось, что он слишком неуравновешенный. Захотелось, чтобы прибыл еще один дознаватель, который мог бы держать этого сумасшедшего в узде.

Прошло несколько часов, прежде чем мое желание, наконец, исполнилось. Тем временем солдаты в комнате, оставшиеся без присмотра, максимально использовали свою свободу. То ли от злости, то ли от разочарования, то ли просто по злому умыслу они развлекались тем, что били меня кулаками, прикладами и угрожали обезглавить. Единственной утешительной мыслью было то, что я был ранен в голень. Мое медицинское образование подсказывало мне, что плохое кровоснабжение в этой области поначалу будет работать в мою пользу — по крайней мере, маловероятно, что я истеку кровью до смерти.

Я понимал, что все это — часть процесса «приведения в нужное состояние» или размягчения, но осознание того, что может произойти, переживаний не облегчало. Чем дольше я размышлял о своей судьбе, тем хуже казалось мое положение. Быть вынужденным отказаться от своей независимости, полностью отдаться на милость врагов, чувствовать себя абсолютно беспомощным — все это было совершенно унизительным и пугающим.

Голоса в коридоре возвестили о прибытии новой команды дознавателей, и один взгляд на двух вошедших мужчин в костюмах сказал мне, что это птицы совсем иного полёта. Побои от солдат были бездумными и редко когда рьяными, за ними не стояло никаких желаний или мотива, однако новые люди, стоявшие сейчас передо мной, выглядели так, словно причинение человеческих страданий было для них образом жизни. Я понял, что передо мной пара представителей тайной полиции.

Вместе с двумя полицейскими в комнату вошел высокий офицер, непривычного как для араба крупного телосложения, его зеленая форма была частично прикрыта грязно-белым халатом врача. Втроем они прошли к подножке каталки, расположившись так, чтобы полностью завладеть моим вниманием. Двое полицейских с таким же успехом могли бы быть близнецами: одинаковое телосложение, рост, зачесанные назад волосы и традиционные усы Саддама. Даже их серые костюмы и темные галстуки были одинаковыми; такой себе неудачный выпуск иракского гестапо. Как бы то ни было, они определенно выглядели слаженным дуэтом.

Один из полицейских подался вперед и бесстрастно осмотрел мою травмированную ногу, покрутив ступней, чтобы посмотреть, какую реакцию она вызовет. Стараясь не спрыгнуть с каталки от мгновенно пронзившей ногу боли, я изо всех сил уперся в подлокотники скованными запястьями, пытаясь хоть немного отвлечься от страданий, которые испытывало мое тело. От боли на глаза навернулись слезы. Удовлетворенный таким результатом, полицейский отступил назад и пробормотал что-то по-арабски, побуждая доктора приступить к допросу.

— Меня зовут доктор Аль-Байет, — начал тот на безупречном английском. — Как вас зовут?

— Майкл Кобурн, — снова ответил я.

— Мистер Кобурн, эти два джентльмена — полицейские, и они хотели бы, чтобы вы ответили на их вопросы. Я должен сообщить вам, что у вас не будет права на медицинскую помощь, пока вы не выполните эту просьбу. Вы поняли?

Я согласно кивнул головой, сердце снова бешено заколотилось.

— Хорошо. Вы знаете, что невыполнение этого требования приведет к серьезным последствиям. Без вашего содействия я ничем не смогу вам помочь.

Я снова промолчал и просто кивнул головой.

— Из какого вы подразделения?

— Парашютный полк, — ответил я.

— Какое подразделение парашютного полка?

— Я придан группе спасения летчиков.

Он сделал паузу и с минуту смотрел на меня.

— Вы не британец, у вас нет британского акцента. Вы австралиец?

— Новозеландец. — Мой ответ прозвучал автоматически. Этот вопрос задавали мне такое множество раз, что он вырвался из моего рта еще до того, как я осознанно сформировал ответ.

Доктор передал эту информацию двум полицейским, и началась новая, более зловещая линия допроса, которую я никак не мог предвидеть.

— Итак, вы наемник. Несомненно, работаете на израильтян.

Должно быть, на моем лице отразился шок. Такого неожиданного поворота событий мне определенно хотелось бы избежать.

— Нет, я британский солдат, у меня британский паспорт. Я родился в Новой Зеландии и переехал в Великобританию всего пару лет назад. — Это прозвучало с такой поспешностью, что я надеялся, что это прозвучит достаточно убедительно для них.

— Зачем кому-то покидать Новую Зеландию, чтобы вступить в Британскую армию? Вы не похожи на британца; более того, вы похожи на еврея.

Пока я отчаянно пытался понять, к чему все это приведет, мой взгляд попеременно переключался то на полицейских, то на доктора. Конечно, они хотели узнать о моем снаряжении, о том, кто мои командиры в Саудовской Аравии, сколько еще поисково-спасательных групп работает в Ираке. Это были важные вопросы, на которые у меня были подготовлены ответы, но я никак не ожидал вопросов о своем этническом происхождении или о том, являюсь ли я наемником!

— Я не израильтянин и не работаю на них, — быстро подчеркнул я. — Я рядовой, медик Британской армии.

— Мы знаем, что израильтяне отправили своих коммандос в северный Ирак, где находились и вы, не так ли?

Я молчал, эта линия вопросов выходила из-под контроля. Арабская паранойя в отношении Израиля была очень очевидна. Если бы удалось доказать связь между израильскими коммандос, проводящими операции в Ираке, и британцами или американцами, это дало бы иракцам дополнительные аргументы, чтобы попытаться дестабилизировать поддержку коалиционных сил со стороны арабских стран.

— Нет, вы все неправильно поняли, — ответил я.

— Но мы захватили вас одного, недалеко от сирийской границы. Вы находитесь в Аль-Карабиле. Это северный Ирак. Это факты, которые вы не можете отрицать! — В его голосе появились отвратительные нотки. — Вы неважно говорите по-английски. А я знаю английский, я восемь лет проработал на Харли-стрит. Вы израильский шпион!

Непонятно, было ли это притворством, розыгрышем или они действительно верили, что я израильский агент, но я знал, что если такое возможно, если они считают это правдой, то я попал в еще более отчаянную беду.

— Посмотрите на мои армейские жетоны, они подтверждают, что я говорю правду.

Обыск моей персоны оказался настолько небрежным, что мои жетоны все еще висели у меня на шее. На самом деле в моей одежде было спрятано множество предметов снаряжения, но в тот момент они мне не пригодились.

— А где же ваши жетоны?

— Они у меня на шее.

Доктор повернулся к полицейским и передал всю эту информацию на арабском языке. Прозвучала команда, и сержант послушно вышел вперед. Освободив меня от жетонов, он передал их полицейским, которые, в свою очередь, отдали их врачу для перевода. Сами жетоны были закреплены на паракорде, и обмотаны черной изолентой, чтобы они не звенели металлом о металл. Однако бóльший интерес у доктора вызвали два шприц-тюбика с морфием, также висевшие на шнуре.

— Зачем вы носите на шее сульфат морфия? — Спросил он.

Это была прекрасная возможность рассказать о своей легенде, укрепить свои позиции, просто немного исказив правду.

— В экстренном случае я могу сразу помочь пострадавшему, облегчить его боль. Это экономит время, не нужно рыться в аптечке.

Доктору, похоже, понравился этот ответ, и он уделил время тому, чтобы подробно объяснить своим спутникам, что такое шприц-тюбики и как они используются. Наконец он снова повернулся ко мне, продолжив с того места, на котором остановился.

— Так значит, все восемь человек в вашей группе — медики?

Я давно ждал этого вопроса и решил, что лучшим ответом будет игра слов, позволяющая в случае, когда будет установлена связь между «бергенами», оставшимися в пустыне со всем сопутствующим немедицинским снаряжением, и мной, дать внятное объяснение.

— Мы все имеем медицинскую подготовку.

— Вас беспокоят ваши раны?

И снова смена линии допроса: в этой стране все, что ли, прошли курс ведения допросов?

— Да, — кротко ответил я.

— Сейчас я что-нибудь предприму. Но вы должны понимать, что наши храбрые солдаты и беспомощные мирные жители, которых вы убиваете, имеют приоритет.

Я снова кивнул головой, не желая ввязываться в эту риторику.

— Мы еще поговорим. — С этими словами он и двое полицейских покинули комнату.

Я не сомневался, что очень скоро они вернутся. Чем дольше я буду тянуть с допросом, тем больше шансов у остальных сбежать через границу. В порыве эгоистичной жалости к себе я внутренне проклинал невезение, из-за которого оказался в плену, — это было несправедливо.

Этот поток мыслей прервал новый посетитель. Им оказался невысокий карлик в грязном белом халате, который, как я полагал, должен был подтвердить его медицинские навыки. Покачивая головой вверх-вниз и ухмыляясь от уха до уха, он достал из испачканного кармана два бинта и принялся обматывать ими окровавленную рубашку на моей правой руке и, — что было еще более невероятным, — внешнюю сторону моего правого ботинка. Закончив, он отступил назад и осмотрел свою работу, еще больше ухмыляясь и показывая мне большой палец вверх. Улыбаясь ему в ответ, я подумал: «Да, точно, отличная работа, придурок».

Он продолжал стоять рядом со мной, с любопытством разглядывая меня с ног до головы.

— Воды, дайте воды. — Я воспользовался случаем и попытался выпросить у него попить, высунув язык и одновременно делая глотательные движения, чтобы подчеркнуть свою просьбу. Он сразу же понял это и исчез, а через несколько мгновений вернулся с чашкой ледяной воды, которую медленно влил мне в рот.

На вкус она была как нектар. Я и не подозревал, насколько пострадал от обезвоживания: произошло столько всего, что предупредительный механизм моего организма был превзойден множеством других насущных требований. Допив последнюю каплю, я попросил вторую чашку, и он с готовностью подчинился. Но в комнате все еще находился мой старый приятель, иракский сержант, и, по его мнению, одной чашки мне было вполне достаточно. Он вышвырнул санитара из комнаты, выкрикивая при этом оскорбления в его адрес.

Оставшись наедине со своими охранниками, я снова приготовился к избиениям, которые, как я полагал, сейчас возобновятся. Однако, на удивление, они держались в стороне, сидя в углу комнаты и тихо переговариваясь между собой. Теперь я был собственностью Министерства внутренних дел, а тайная полиция не любит, когда кто-то портит ее имущество.

* * *

Остаток дня тянулся бесконечно долго. Это усугублялось тем, что я был предоставлен самому себе и мог без конца размышлять о своем нынешнем положении и возможной судьбе. Я и не подозревал, что единственной причиной, по которой они оставили меня, был тот факт, что у иракцев в руках теперь оказались Энди, Динжер и Мэл, с которыми можно было поиграть, и все они в данный момент пользовались иракским гостеприимством. Пока у системы не хватало ресурсов, чтобы вести четыре допроса одновременно, но скоро это изменится.

Обстоятельства моего пленения и нынешнее состояние крайне мешали мне сохранять позитивный настрой. В голове постоянно крутились обвинения. Почему, черт возьми, не появился вертолет? Как мы оказались разделены? Что случилось со связью? Где был АВАКС? Раз летчик самолета нас услышал, почему тогда не было вертолета? Где все остальные? Почему я оказался единственным долбоёбом, которого поймали в плен? Я также продолжал размышлять над другими вопросами: Почему я не прополз дальше на восток, прежде чем пытаться пробраться через иракские позиции? Какого хрена Энди не свернул с дороги, куда я указал? Что, если у меня на ноге начнется гангрена? Придется ли ее ампутировать?

Я быстро превращался в своего собственного злейшего врага, препарируя каждый свой шаг, каждое действие и решение. На мои плечи тяжким грузом легло бремя неудачи. На протяжении последующих недель вышеперечисленные и многие другие вопросы были моими постоянными спутниками. Я стал своим собственным судьей и присяжными.

Уже ранним вечером ко мне снова пришли, и на этот раз троицу сопровождал неожиданный гость — полицейский из такси.

— Вы узнаете этого человека? — агрессивно спросил доктор, в то время как полицейский улыбался и кивал головой вверх-вниз, глядя на меня.

— Нет, не думаю, — с надеждой попытался я, но коп уже держал меня за плечо и возбужденно говорил с остальными по-арабски, причем говорил он гораздо увереннее, чем я.

— Вы были в такси с этим человеком, — продолжал доктор. — Один из людей из той машины уже умер. Это вы убили его!

Мое выражение лица оставалось бесстрастным, я старался ни малейшим намеком не выдать то, что я вспотел и встревожен. Что за чушь он несет? Когда мы уезжали, с ними все было в порядке. Может, у толстяка случился инфаркт после того, как я вытащил его из машины? Я попытался представить, как мог погибнуть кто-то из пассажиров, но на ум ничего не приходило. Он, должно быть, блефует, очередная уловка, чтобы заставить меня раскрыться.

Эта словесная война выматывала меня, но в одном я был уверен: полицейский меня опознал, причем прихватил с поличным.

— Где остальные ваши сообщники? — Продолжил он, когда полицейский вышел из комнаты. — Вы должны помочь нам, если хотите выжить.

— Клянусь вам, я не знаю, — умолял я, снова принимая покорный вид и отчаянно пытаясь заставить его поверить мне. — Когда мы вышли из такси, было много стрельбы, было так темно, что я очень испугался. — Я посмотрел на двух других допрашивающих. — Я всего лишь медик; я отделился от них и с тех пор их не видел.

Эта линия допроса была одновременно и обнадеживающей, и удручающей. Она заставила меня поверить (как потом выяснилось, ошибочно), что иракцы до сих пор больше никого не схватили. Но, с другой стороны, это заставило меня почувствовать себя в своем собственном затруднительном положении еще хуже, еще более одиноким.

Без всякого предупреждения один из тайных полицейских выхватил у своего спутника папку-планшет и бросился ко мне. Его ярость была очевидной.

Удар! Тыльной стороной ладони он ударил меня по голове, после чего разразился тирадой на арабском, выплюнутой мне прямо в лицо. Если это и была игра в хорошего и плохого полицейского, то у них она определенно не задалась.

— Мистер Майкл, — вмешался мягкий голос разума из двери позади меня, — вы не помогаете нам. Вы не помогаете себе. Почему вы продолжаете нам лгать? Мы знаем, что вы входите в состав израильского отряда коммандос, и пробираетесь в Ирак как террористы, чтобы ранить и убивать невинных иракцев, женщин, детей, стариков. Почему бы вам просто не признаться в этом, и тогда мы сможем позаботиться о ваших ранах?

Не видя этого нового дознавателя, я ответил:

— Я постоянно говорю вам всем, что я не израильтянин. Я не коммандос, я лечу людей, я медик. Я в Ираке не для того, чтобы кого-то убивать.

Они уже начали меня запутывать, и я с трудом поспевал за ними. Казалось, не было ни одной части моего тела, которая бы не болела, и у меня стал болеть разум. Я чувствовал себя очень, очень уставшим, не имея ни малейшего понятия, сколько крови я потерял, но вялость в моем теле говорила о том, что организм с трудом справляется с возложенными на него задачами.

Новый инквизитор обошел вокруг и встал передо мной — еще один араб в костюме, держащий тлеющую сигарету между третьим и четвертым пальцами правой руки. Невысокий и коренастый, с неизменными усами Саддама, он, несомненно, окончил ту же школу, что и двое других полицейских в этой комнате. Кроме того, он определенно был боссом.

— У нас есть столько времени, сколько потребуется. Вы будете нашим гостем здесь очень долго, так почему бы вам не начать сотрудничать, и не рассказать нам то, что мы хотим знать?

Избиения были не такими частыми, сейчас в них не было необходимости — мое состояние было таково, что продолжение побоев только помешало бы их попыткам получить связные ответы.

— Сколько таких наемников, как вы, действуют сейчас в Ираке? Когда израильтяне собираются вторгнуться? Вы нам не помогаете. Вы лжете о том, почему вы в Ираке! Почему вы бомбите наших женщин и детей? Вы, евреи, никогда не сможете победить иракский народ. — Вопросы продолжались на одну и ту же тему, с небольшими вариациями, но всегда можно было рассчитывать на то, что в уравнение войдет Израиль.

Я потерял счет времени, казалось, что постоянному обстрелу со всех сторон не будет конца, а мои повторяющиеся отрицания не принимаются. Я не мог понять, почему их допросы были такими туманными. Не было никакой логической причины продолжать допрос, несмотря на то, что так мне было легче скрыть свою профессию.

Они не ослабляли своего желания доказать, что именно Израиль является истинной причиной моего присутствия в Ираке, как будто любые другие тактические или оперативные знания, которыми я мог обладать, не имели никакого значения. Возможно, вероятность того, что простой рядовой может обладать информацией, представляющей какую-либо ценность, была для них непостижима, и следующим лучшим вариантом действий было обвинить меня в американо-израильском заговоре с целью вторжения в их страну.

Тот факт, что другие арабские страны — например, Саудовская Аравия и Кувейт — оказались настроены против Ирака, не входил в их планы. Такое признание не могло быть сделано, это было невозможно. Все было направлено на антиамериканскую и антиизраильскую риторику.

Через несколько минут после ухода полицейских вернулся дружелюбный санитар и выкатил мою каталку в коридор, оставив меня с двумя охранниками. Сержант, к моему облегчению, либо решил, что он больше не требуется, либо ему нужно было поспать, поэтому он исчез, и больше я его не видел.

Коридор не сильно отличался от комнаты, которую я только что покинул; главное отличие заключалось в том, что облупившаяся краска была цвета магнолии, а не бледно-голубой. Меня припарковали рядом с дверями главного входа, что давало возможность тем, кто еще не сделал этого, подойти и хорошенько рассмотреть своего врага.

Вскоре меня снова перевезли на колесах в соседнее помещение, которое служило полевым госпиталем. В центре комнаты висел единственный светильник, под которым располагался длинный черный операционный стол, все еще покрытый засохшей кровью. Рядом со столом стояла тележка из нержавеющей стали, заваленная различными хирургическими инструментами, а пол был усеян многочисленными выброшенными повязками, шовными иглами и окровавленными бинтами. Все это доверия не внушало, но к этому моменту мне было уже все равно — я просто хотел, чтобы наконец-то разобрались с моей ногой.

Двое охранников перенесли меня на операционный стол, радостно болтая в процессе между собой. Думаю, они наконец поняли, что вероятность того, что я попытаюсь сбежать или причинить неприятности, ничтожно мала. После шестнадцати с лишним часов непрерывного использования наручники наконец-то были сняты, и я с благодарностью помассировал свои руки и запястья, опухшие от сдавливания.

В палату вошла молоденькая, не старше 18 лет, медсестра, одетая в зеленый хирургический халат и традиционный белый головной убор, который предпочитают мусульманки. Она принялась возиться у стола, явно с любопытством разглядывая лежащего перед ней иностранца.

Боль от перенапряжения мочевого пузыря становилась острее, чем боль в ноге. Терпеть целый день — это очень долго, даже если вы обезвожены. Я попытался объяснить свой дискомфорт, надеясь, что она понимает по-английски.

— Извините, — начал я, — мне нужно в туалет.

— Я найду вам ведро, — ответила она на отличном английском и вышла из комнаты, а через несколько секунд вернулась с большим белым пластиковым ведром из-под краски. Передав его мне, она извинилась и вышла из комнаты, — хотя мое смущение отнюдь не помешало бы природе пойти своим чередом.

Через пять минут она вернулась, просто забрала у меня ведро и задвинула его под скамейку.

— Я надеюсь изучать сестринское дело в Англии, — неожиданно начала она, — Лондон — замечательный город, я знаю, он мне понравится. Вы из Лондона?

— Нет, извините, нет, — ответил я, понимая, что это может быть подставой.

— Я уже готовилась к поездке, когда началась война. И как только она закончится, я туда поеду, — продолжала она так просто, будто огромные силы войны, которые сейчас противостояли и враждовали друг с другом, были в ее планах лишь досадной и незначительной помехой.

Дверь распахнулась, и в комнату вошел доктор Аль-Байет, теперь уже освободившийся от теней полицейских.

— Как вы себя чувствуете, Майкл? — Спросил он дружелюбно, без тени враждебности, которая сопровождала его предыдущие вопросы.

— Очень устал, — честно ответил я.

— Вы потеряли значительное количество крови, и боюсь, потеряете еще больше, прежде чем я закончу иссечение вашей раны.

Я внимательно слушал — по крайней мере, он говорил как настоящий хирург.

— Мы можем позволить себе влить вам две упаковки крови, но боюсь, это будет все. Ваш организм должен будет восполнить остальное.

Он взял мою правую руку, одновременно осматривая рану на трицепсе.

— Вам очень повезло, молодой человек. Пуля вошла и вышла точно под кожей. Никаких проблем.

Я был рад, что он так думает. Сам же я в данный момент не чувствовал себя счастливчиком.

По мере того как он разматывал повязку на моей ноге, выражение его лица менялось; на нем была написана сосредоточенность. Даже этот простой процесс заставил меня поморщиться от боли, и он покачал головой, что-то бормоча про себя по-арабски. А ведь мы даже еще не успели снять ботинок.

— Смогу ли я снова ходить? — С ужасом спросил я. Этот вопрос уже несколько часов не давал мне покоя.

— Посмотрим, — ответил он, все еще не сводя глаз с больной конечности.

Отвернувшись, он взял с тележки зеленый катетер. Крепко взяв меня за правую руку, доктор одновременно стал объяснять:

— Я собираюсь вставить его в вашу руку, чтобы можно было ввести общий анестетик и необходимые жидкости.

Резкий укол и давление подсказали мне, что он нашел вену. Я почувствовал сопротивление, когда пластиковая оболочка продвинулась вперед, пока не коснулась моей кожи. Доктор снял металлическую направляющую и выбросил ее на пол, а затем снова повернулся к тележке. На этот раз он вернулся со шприцем, прозрачный пластиковый корпус которого был наполнен белой мутной жидкостью. Легкое нажатие на поршень — и небольшая струйка вещества вышла наружу, удалив воздух, который мог находиться в верхней части шприца. Игла снова была выброшена на пол, а его конец вставлен в катетер. Вводя жидкость в мою вену, он произнес:

— Не пытайтесь сопротивляться, просто расслабьтесь.

Я повернулся и увидел, что молодая медсестра держит мою свободную руку, и последнее, что запомнил, погружаясь в бессознательное состояние — это ее бледно-белое, благожелательно улыбающееся лицо.

ГЛАВА 15

Багдад

В себя я пришел, лежащим в полной темноте и полностью дезориентированным. Мой оцепеневший мозг пытался разобраться в сложившихся обстоятельствах. Где я находился? И почему это не похоже на больничную койку?

Осознание реальности приходило медленно, а доносящийся из-за моей головы арабский говор сразу же привел меня в уныние. Я попытался сесть, но оказалось, что меня крепко привязали к узкой хирургической каталке. По прошествии нескольких минут, когда я полностью пришел в себя, я вдруг осознал, что мы двигаемся; на самом деле я находился в задней части маленького микроавтобуса «Тойота Хайэйс».

Мои глаза медленно привыкали к обстановке импровизированной машины скорой помощи: три солдата спереди, маленькие окошки с каждой стороны, стойка для капельниц с почти пустым поллитровым пакетом с кровью, и трубка, спускающаяся к моей правой руке. Я нерешительно опустил взгляд к своим ногам: свое превосходство в моей голове оспаривали противоречивые эмоции ужаса и надежды. На мне все еще были форменные камуфляжные брюки для пустынных районов; доктор просто разрезал материал, чтобы получить доступ к конечности. Вся нижняя часть правой ноги представляла собой массу белых бинтов. Когда я сфокусировался на конце ноги и увидел, что ступня все еще находится на месте, чувство облегчения было почти эйфорическим, однако легкая попытка шевельнуть голеностопным суставом очень быстро вернула меня к реальности. Сильная боль пронзила больное место и поднялась вверх по ноге, и это при том, что я еще даже не сделал ни единого движения. Процесс заживления займет немало времени.

Выглянуть в окно было нельзя, да я и понятия не имел, в какую сторону мы направляемся. По салону разносились пронзительные звуки арабской музыки и голос одного из охранников, отчаянно пытавшегося попасть в такт. Ни то, ни другое слух не услаждало.

Соображал я не очень ясно, и не мог понять, почему меня везут; выглядело все очень зловеще. Словно прочитав мои мысли, автомобиль внезапно съехал с дороги, потушив при этом фары. Мое сердце снова учащенно забилось. Ну вот и все. Меня собирались вытащить из микроавтобуса, выстрелить в голову и бросить гнить где-нибудь в пустыне в качестве еще одной жертвой войны. Я свое отслужил.

Машина остановилась, и иракцы остались сидеть на своих местах под непрекращающуюся музыку, закурив и продолжив болтать, не проявляя ни малейшего интереса ко мне, лежащему сзади. Истинная причина нашего внезапного съезда с шоссе стала очевидной через несколько минут. Грохот! Неподалеку послышались глухие гулкие удары — по пустыне прокатились огромные ударные волны. Военные самолеты союзников сбрасывали 1000-фунтовые бомбы на ничего не подозревающие иракские цели.

Я долго не мог понять, как они догадались свернуть с дороги, но в моей измученном и растерянном мозгу всплыли воспоминания о зенитных снарядах, устремляющихся в небо. Мои сопровождающие, очевидно, видели это раньше и решили, что осторожность — лучшая часть доблести. Меня это вполне устраивало: меньше всего мне нужен был скучавший в небе истребитель, которому не терпелось поразить цель, но вынужденный ждать, пока его стая бомбардировщиков наводит хаос на иракцев внизу.

Прошло полчаса, прежде чем шум бомбежки прекратился, и мои охранники почувствовали себя достаточно уверенно, чтобы снова выехать на открытую дорогу. Теперь, полностью проснувшись, я смог оценить свое положение. Мои первоначальные опасения по поводу казни в пустыне развеялись, но это не отменяло того факта, что я не имел ни малейшего представления о том, куда и зачем меня везут.

Автомобиль медленно ехал сквозь ночь, вероятно, со скоростью не более 30 километров в час. Вскоре после первой остановки до нас донеслись звуки возобновившейся бомбардировки, что заставило водителя вновь съехать с главной дороги, однако на этот раз мы не просто свернули на обочину, а продолжили путь по пустыне. Похоже, мы ехали по какой-то колее.

Когда я пытался что-то разглядеть в окно из своего лежачего положения, передо мной нарисовалась огромная серая масса, фасад которой напоминал вершину шестиугольника. Две бетонные стойки, установленные под идеальными углами, поддерживали крышу толщиной три-четыре метра, сделанную из того же материала. Выглядела вся конструкция вполне устойчивой к бомбардировкам. Высота сооружения не превышала пяти метров, но по своим размерам оно явно превосходило «Тойоту». Я не сомневался, что это какой-то военный объект, но какой именно — не имел ни малейшего понятия.

К машине, остановившейся у основного входа, подошли два иракских солдата. После того как они и мои сопровождающие поприветствовали друг друга, начался возбужденный разговор на арабском языке, сопровождавшийся жестикуляцией и тыканьем пальцами в мою сторону. Прежде чем я успел понять, что происходит, задние двери микроавтобуса распахнулись, и меня выволокли из кузова в окружении, казалось, сотен кричащих иракских солдат.

Снова посыпались пощечины, удары и пинки, только на этот раз я был пристегнут к каталке так, что не мог себя защитить. К чести моих охранников надо сказать, они что выскочили и попытались оттеснить толпу, очевидно, понимая, что все может выйти из-под контроля — то, что вначале выглядело как возможность похвастаться захваченным в плен вражеским солдатом, стало стремительно ухудшаться.

Внезапно над моим лицом нависло крупное, толстое лицо иракца, пронзительные черные глаза которого чуть не выскакивали из глазниц от гнева. Он ткнул пальцем мне в лицо и прошипел на ломаном английском:

— Ты для нас ты не мужчина, ты женщина!

После этого он отошел в сторону, безудержно хохоча, и прошло несколько секунд, прежде чем я смог осознать его слова. И когда они дошли до меня, я мгновенно забыл о побоях — мне могло грозить нечто невероятно худшее.

Меня быстро провезли через огромные раздвижные металлические двери, над которыми висел большой портрет Саддама Хусейна, в глубь комплекса, и передо мной начали раскрываться его тайны. Невысокий профиль сооружения скрывал под собой подземный лабиринт коридоров, кабинетов и небольших дорог. Это была подземная военная база, бункер, скрытый от глаз союзных бомбардировщиков, размеры которого были просто непостижимы. В одном из нескольких затененных коридоров моя каталка остановилась.

К счастью, бóльшая часть толпы осталась позади. Из ближайших дверей стали появляться иракские офицеры, и вскоре вокруг меня собралась большая группа, обсуждавшая мое избитое несчастное состояние, шутившая и смеявшаяся. Я был не таким уж и страшным врагом.

Один из офицеров, желая, видимо, продемонстрировать свою компетентность перед коллегами, заговорил со мной на хорошем английском.

— Я был в Лондоне. Замечательный город.

Я глянул на его добродушное улыбающееся лицо: допрос этого человека ничуть не интересовал.

— Скоро вы окажетесь в Багдаде, моей столице. Это тоже удивительный город, полный великой истории и достопримечательностей. Вам понравится ваше пребывание там.

Мой взгляд обежал собравшихся. Я видел на их лицах самые разные эмоции — от простого любопытства до откровенного отвращения и ненависти. Почему-то я чувствовал, что его комментарии окажутся несколько оптимистичными.

Авианалет, видимо, закончился довольно быстро, так как мы не задержались, и меня покатили обратно к ожидающему «Хайэйсу», на этот раз проходящие мимо солдаты практически не обращали на меня внимания. К моему огромному облегчению, машина снова отправилась в путь, продолжая двигаться в юго-восточном направлении к столице, уже без дальнейших намеков на мой сексуальный статус.

Путешествие было поистине томительным. Еще в двух случаях машина была вынуждена покидать дорогу и прятаться от бомбардировщиков. Пока охранники укрывались в бункерах, меня оставляли запертым в «Тойоте». Хотя это позволяло избежать очередного избиения со стороны любознательных иракцев, я был также уязвим для дружественной, но недоброжелательной ракеты с тепловым наведением, которая вполне могла засечь нагретый двигатель микроавтобуса. Ни в том, ни в другом случае выиграть я не мог.

* * *

Когда мы въехали на окраину Багдада, Солнце уже разгоралось вовсю, и пока передвигались по бесчисленным улицам, над нами возвышались разросшиеся жилые дома, с балконов которых свисала одежда. До конечного пункта назначения оставалось совсем немного, и впервые с момента въезда в город автомобиль был вынужден остановиться.

Нашей целью был большой многоэтажный комплекс, окруженный высоким забором с колючей проволокой, который охраняли многочисленные солдаты в красных беретах — печально известная Иракская республиканская гвардия.

Машину остановило огромное количество людей, скопившихся у входа в здание, и как только один из присутствующих понял, что в микроавтобусе находится иностранец, начался настоящий ад. Уже в десятый раз с момента моего задержания перед нами во всей красе предстал призрак самосуда. Толпа навалилась на маленький автомобиль, стучала по его бокам, раскачивала его, пытаясь добраться до находившегося внутри человека, и при этом истерически кричала. Думаю, в этот момент мои охранники были напуганы не меньше меня, ведь если бы толпе удалось добраться внутрь, они тоже стали бы жертвами бешеной атаки.

Как бы то ни было, солдаты Республиканской гвардии на воротах мгновенно отреагировали на опасность, открыли ворота и проложили путь через толпу, позволив «Тойоте» проехать внутрь, в относительную безопасность комплекса.

Импровизированная машина скорой помощи остановилась перед довольно новым входом, судя по всему, построенным для приема раненых — меня перевезли в военный госпиталь.

Пока сотни возмущенных гражданских лиц оказались блокированы снаружи, внутри безопасного корпуса больницы царило обманчивое спокойствие. Без спешки, но и без всяких церемоний меня сняли с заднего сиденья машины и вкатили в фойе главного приемного покоя здания, где меня встретил полный хаос.

Куда бы я ни посмотрел, пол был усеян ранеными иракцами, девяносто процентов которых было одето в ту или иную униформу. Санитары, медсестры и врачи метались от одного раненого к другому, оценивая состояние пострадавших и унося тех, кто нуждался в срочной, спасающей жизнь, медицинской помощи.

Мои собственные травмы меркли по сравнению с ужасающими случаями, которые меня окружали. Я почувствовал первый укол вины и смущения — я был частью той силы, которая привела этих молодых людей в такое состояние — искалеченных, обожженных и расчлененных на больничном полу. Возможно, война началась не по вине союзных войск, но у простых солдат, находившихся рядом со мной, тоже не было выбора в этом вопросе.

Передо мной внезапно появился врач, взволнованный и уставший от того, чему ему приходилось быть свидетелем.

— Мы вас ждали, — начал он. — Вы Майкл Кобурн?

— Да, — кротко ответил я.

Он избегал смотреть прямо на меня и принялся осматривать мою поврежденную ногу, разматывая новые бинты, которые теперь прикрывали рану.

При каждом легком движении я вздрагивал от боли, однако он проигнорировал мой протест и снял последние бинты, обнажив саму конечность, теперь ужасно деформированную. Это была первая возможность увидеть свою травму, и вид иссиня-черно-желтой ступни, распухшей более чем в два раза по сравнению со своим обычным размером, потряс меня до глубины души. Это не было ногой человека, который снова сможет ходить.

Доктор переместился в голову моей каталки и начал что-то яростно записывать в медицинской карте. Потом внезапно остановился, чтобы крикнуть:

— Зачем вам понадобилась эта гребаная война?

Я был потрясен, не в силах поверить, что он действительно считает, что конфликт развязал Запад. По глупости я попытался было ответить:

— Мы не начинали войну. Это Ирак вторгся в Кувейт.

Мои слова вызвали яростную атаку на Запад, Джорджа Буша, Маргарет Тэтчер, Джона Мейджора и всех остальных, кого он мог вспомнить. Тирада закончилась только тогда, когда он повернулся на пятках и с негодованием ушел, очевидно, решив, что у него были более достойные пациенты, нуждающиеся в его внимании.

Довольно долгое время я оставался наедине со своими двумя охранниками; никто больше не проявлял особого интереса к моему присутствию и положению. В какой-то момент молодой солдат пересел рядом со мной и заговорил на удивительно хорошем английском:

— На этой неделе мы сбили много ваших бомбардировщиков.

Я молчал, пристально наблюдая за ним.

— Только за прошлую ночь было уничтожено 25 штук. Скоро у вас не останется ни одного самолета.

— Ваши солдаты — очень хорошие стрелки, — ответил я, не зная, что еще сказать. Я, конечно, не собирался провоцировать новую вспышку гнева, заявив, что считаю его статистику бредом. Однако его следующая фраза заставила меня замереть, и я почувствовал, как кровь отхлынула от моего лица.

— Вы — единственный выживший из солдат на севере. Остальные были убиты. — Это заявление было сказано без эмоций и очень убедительно.

Мои мысли снова понеслись вскачь. Мне нужно было попытаться получить больше информации от этого человека. Неужели все остальные погибли? Полагаю, в ту ночь по округе разлеталось достаточно пуль, и уж точно там было достаточно кровавых иракцев.

— Сколько тел было найдено? — Неуверенно спросил я, ожидая резкого упрека или пощечины за свою дерзость.

— Четыре, — без колебаний ответил он. Мое сердце сжалось: что, черт возьми, произошло?

— Еще двое в больнице, — продолжил он. — Ваш спасательный вертолет тоже был сбит. Среди обломков было найдено еще восемь тел.

Что это значит? Что в больнице еще двое из патруля или двое из разбившегося вертолета? В любом случае, новость была неутешительной. Молодой солдат болтал еще несколько минут, но я не особо вникал в его слова: в основном это была риторика о том, какие замечательные иракские вооруженные силы и какую фантастическую работу они выполняют. Мои мысли были заняты другим, я думал о потере своих товарищей, и вдруг почувствовал себя ужасно одиноким. Видя, что его слова остаются без ответа, молодой солдат удалился в поисках нового собеседника, оставив меня наедине с моим охранником и моими мыслями.

* * *

Время шло медленно, и в суете больничных дел вокруг меня практически не замечали. Спустя, казалось, несколько часов появился санитар и о чем-то спросил моих охранников. Затем они втроем покатили меня по коридорам через двойные двери, пока мы не добрались до небольшой чистой операционной. Вскоре после ухода санитара появились врачи, а охранникам было приказано отойти в конец помещения. Один из врачей, как я полагаю, анестезиолог, сразу же меня невзлюбил. Ему было за 50, он был довольно толстым и ростом всего около 5 футов 6 дюймов,[59] но при всем этом его необычайно страстная ненависть к Западу была очевидна, и я, лежащий перед ним, давал ему прекрасную возможность выплеснуть эту враждебность. Застав меня врасплох, он нанес мне серию ударов по голове, от которых я был не в силах уклониться, крича при этом на арабском языке. Не удовлетворившись этим, он взял шприц с длинной иглой и поднес его к моему правому глазу, жестами показывая, что собирается сделать. Я был в ужасе. Избиение пожилым человеком было вполне терпимо, но то, что при этом он хотел удалить глазное яблоко, выводило его из лиги медиков и превращало в гестаповца.

Его спутник, который, должно быть, был хирургом, увидел, что ситуация выходит из-под контроля, и пришел мне на помощь, успокоив разгневанного анестезиолога. Моим охранникам вся эта ситуация показалась довольно забавной: прислонившись к стене, они посмеивались друг с другом. Удовлетворившись тем, что порядок восстановлен, хирург вернулся к моей ноге и начал удалять набитые в рану тампоны.

Я вскрикнул от боли, и моя уже свободная нога конвульсивно дернулась, хорошенько пнув его по голове. Удивительно, но он не повернулся ко мне, а разразился тирадой в адрес своего партнера за то, что тот не дал мне общий наркоз.

Это быстро исправили. Я с ужасом наблюдал, как анестезиолог начал пузырек за пузырьком вливать в меня мутно-желтую жидкость через пластиковый шунт, все еще закрепленный на моей руке. Я насчитал три дозы, прежде чем поддался действию наркотика, и моя последняя осознанная мысль была: «Я труп, он собирается сделать мне передозировку».

******

Мой мозг фиксировал калейдоскопический лабиринт дымчатых цветов. Было ощущение, что я плаваю вне своего тела. Вся боль и тревога исчезли. «Если это и есть смерть, то она не так уж плоха», — эта мысль промелькнула в моей голове, прежде чем в сознание проникло жгучее ощущение. Медленно, словно пьяный, приходящий в себя после тяжелого похмелья, я вернулся в настоящее, и источник боли стал ясен — кто-то бил меня по лицу.

Наконец глаза открылись, и передо мной предстала еще одна группа людей в костюмах, один из которых с помощью ударов рукой по моей голове пытался привести меня в чувство. Не успел я сфокусировать взгляд, как начался допрос. Полицейские пользовались прекрасной возможностью вскрыть сбитый с толку разум.

— Мистер Майкл, — начал один из них. — Что вы делаете в Ираке?

Не имея возможности ответить, я поднял на него растерянный и ошарашенный взгляд. Но отсутствие ответа лишь еще больше разозлило полицейского, и я тут же получил еще одну пощечину по лицу, чтобы вспомнить. Этот коп с самого начала хотел утвердить свой авторитет; он не был мистером Хорошим Парнем.

— Что ты делаешь в Ираке!? — выкрикнул он мне в лицо.

Внезапно я почувствовал, как изнутри поднимается волна тошноты, поскольку мое тело бурно реагировало на введенные наркотики. Не сдержавшись, я резко сел на кровати и схватил со столика рядом с собой полупустой кувшин с водой. Полицейский отскочил назад, сразу поняв, что сейчас произойдет, и явно обеспокоившись тем, что может измазать содержимым моих внутренностей весь свой дешевый костюм. Я начал яростно отплевываться, но желтая желчь была единственным веществом, которое мой пустой желудок был способен извергнуть. Прошло уже почти четыре дня с тех пор, как я в последний раз ел, но, как ни странно, чувство голода все еще не ощущалось.

Довольный тем, что конвульсии закончились, полицейский возобновил свой допрос, но уже с подходящего расстояния.

— Зачем ты оказался в Ираке?

— Я здесь для того, чтобы помогать сбитым летчикам, — просто ответил я.

— Чушь! — Тут же накричал он на меня. — Ты не англичанин. Ты находился в сотнях километров от американских и британских войск! Ты был очень близко к сирийской границе и не так далеко от Израиля! На кого ты работаешь?

«Ну вот, опять началось, — подумал я про себя. — Как им все еще это не надоело».

Мой ответ был уже почти заучен.

— Я солдат британской армии. Я не шпион. Я не работаю на израильтян.

— Ты не британец. Ты наемник. Признай это. Почему ты в Ираке?

И так далее, и так далее, постоянно звучала одна и та же тема. Отрицать было легко, а лгать — почти не нужно. Пока они продолжали задавать такие вопросы, и пока я мог убеждать их, что я не шпион, не наемник, не израильский агент и не какой-нибудь другой тайный сотрудник, я был уверен, что моя легенда в безопасности. Это была опасная игра, хотя поведение как самого тупого рядового из всех, кто когда-либо ходил по земле, неизмеримо помогало делу. Тем не менее, в том, чтобы разочаровывать инквизиторов в достаточной степени, но не слишком сильно, существовала весьма тонкая грань.

Тридцати минут допроса оказалось вполне достаточно, даже битье по голове уже порядком надоело. Группа с отвращением покинула комнату, оставив меня наедине с моими охранниками.

Теперь, когда появилась возможность без помех сосредоточиться, я попытался как следует рассмотреть свою ногу, которая была частично прикрыта повязкой до колена. Я мог видеть правую ступню, которая все еще была пожелтевшей и гротескно распухшей, а любая попытка пошевелить голеностопным суставом вызывала сильную боль. При этом в самой стопе ощущалось тревожное отсутствие чувствительности, как будто она была отделена от основной конечности.

Размышляя о причине этого — несомненно, были серьезно повреждены нервные окончания, — я осматривал свои новые покои. Они оказались на удивление шикарными.

Современная комната с четырьмя новыми больничными койками, — все пустые, кроме той, которую сейчас занимал я, — она была безупречно чистой и ярко оформленной, стены украшала желто-коричневая арабская мозаика. Почему-то были подозрения, что в этом пристанище я пробуду недолго.

Я неловко пошевелился на койке: высыпания, появившиеся на спине сначала от потертостей от ременно-плечевой системы, теперь воспалились и превратились в полноценные пролежни. Мне очень нужно было помыться. Впервые я заметил, что все еще ношу свой камуфляж: никому и в голову не пришло сменить измазанные кровью и грязью вещи. Не то чтобы это меня беспокоило, — ведь это означало, что у меня все еще есть карта для эвакуации, компас и, что еще важнее, пояс с золотом.

Один из охранников подошел и предложил мне тарелку с финиками. Голод, который до сих пор практически не давал о себе знать, внезапно проявился с новой силой, и я с благодарностью принял маленькую порцию. Я как раз приступил к третьему финику, когда появилась новая группа посетителей. Охранники с чувством вины забрали дары и ушли в дальний угол.

Новые люди, а их было шестеро, были одеты в дорогие шелковые костюмы, военную форму и белые халаты врачей. Они столпились у изножья моей койки, бормоча и кивая головами друг другу. Наконец, один из них, видный мужчина лет пятидесяти, заговорил. Судя по количеству золота на погонах его мундира, это был человек значительного ранга, возможно, даже генерал.

— Ваша рана успешно прооперирована, и мы пропишем вам курс антибиотиков.

Его манеры и осанка сразу же создали впечатление того, что он привык к тому, что люди обращают внимание на его слова.

— Спасибо, — ответил я, не зная, что еще сказать.

Он слегка кивнул мне, прежде чем продолжить.

— Некоторое время вы не сможете ходить, но даже после этого у вас будет заметная хромота. Нога потеряла значительную часть сочленений в лодыжке и стопе. Пуля разрушила большинство мелких костей, которые обеспечивают выворачивание стопы. Вы понимаете?

Я кивнул головой и ответил:

— Да, сэр.

— То, насколько она восстановится, покажет только время. Дебридмент[60] раны был довольно простым, и, похоже, на данный момент нет никаких следов инфекции. — Он сделал небольшую паузу, глядя на меня поверх полуопущенных очков. — Должен сказать, что вам очень повезло, что вы не получили более серьезных ранений.

Мне не нужно было говорить об этом. Я и сам знал, что мне очень повезло, что я лежу в кровати и продолжаю дышать.

Он махнул рукой вправо, не обращая внимания на то, куда указывает.

— О вас продолжит заботиться полковник Аль-Байет. Он будет навещать вас, когда позволит время.

Я еще раз окинул взглядом собравшихся, и на этот раз обратил внимание на высокого коренастого доктора, облаченного в военную форму. Его форма и тот факт, что я не ожидал увидеть его здесь, в Багдаде, привели меня в замешательство.

С этим последним комментарием «генерал» и его свита развернулись и покинули комнату, исчезнув так же быстро, как и появились. Их уход был, мягко говоря, своевременным, поскольку мой мочевой пузырь начал пульсировать от нарастающего давления.

— Туалет, туалет? — Спросил я у своих охранников, одновременно указывая на свою промежность.

Один из солдат, сразу поняв мое положение, выбежал из комнаты и через несколько секунд вернулся с емкостью, в которую я мог облегчиться. Пока я с трудом двигался на кровати, один из охранников невинно попытался помочь, расстегнув пряжку моего ремня и распустив брюки. Это простое действие раскрыло один из моих самых сокровенных секретов. Подняв ремень, он замер — аксессуар был слишком тяжелым для крепления брюк. Перевернув его, он увидел облегающую малярную ленту, которая одновременно скрывала и крепила золото. Пояс был стянут с меня, а лента частично размотана. Недоуменный взгляд, сменившийся растерянностью, а затем узнаванием, когда золотой соверен упал ему на ладонь, был бесценен.

Засунув ремень подмышку, он сунул соверен в почти беззубый рот и прикусил вновь обретенную монету. Радость, распространившаяся по его лицу, была мгновенной. Он повернулся к своему партнеру и начал триумфально болтать с ним. О моих туалетных потребностях теперь можно было забыть. Я понятия не имел, как они вдвоем воспримут это открытие, ведь трудно было бы объяснить, почему тупой рядовой носит на поясе небольшое состояние в золоте. Хотя наемник, конечно, мог бы.

Как оказалось, беспокоиться мне не стóило: эти двое парней и не собирались сообщать начальству, что наткнулись на золотой клад стоимостью в две тысячи фунтов. Они уже делили его между собой. Мне показали большой палец вверх и еще одну демонстрацию откусывания монет с множеством сопутствующих улыбок и покачиваний головой. Мне оставалось лишь ухмыляться и кивать им в ответ. В любом случае я уже мало что мог с этим поделать. Печально было то, что, если бы охранник не попытался мне помочь, золото так и не было бы найдено — к моей одежде больше никто не прикасался.

Поздним вечером мое пребывание в пятизвездочной больнице закончилось. Как обычно, в сопровождении охранников два санитара забрали мою каталку и покатили по больнице, на этот раз, правда, покинув здание через служебный вход. Каталка, громыхая и подпрыгивая, проехала по открытой гравийной парковке, направляясь к огромному зданию из красного кирпича, стены которого были расписаны многочисленными разноцветными детскими фресками.

Подойдя к зданию, мы свернули направо и двинулись по широкому, вымощенному бетоном переулку, который проходил между зданием и тем, что я сначала принял за заросший травой берег. Однако при ближайшем рассмотрении выяснилось, что на самом деле это был блок камер. В сооружении бункерного типа было множество небольших комнат, каждая из которых имела одностворчатое окно, выходящее в переулок. Несколько солдат в серой форме бездельничали, сидели небольшими группами, курили и смеялись, не обращая на меня особого внимания, пока я проезжал мимо.

Санитары остановились примерно на полпути и вкатили тележку в фойе без дверей. Слева от меня находилась комната с двумя кроватями. На одной лежал морщинистый старый араб, который безостановочно кашлял и выглядел почти готовым к отправке в морг, на другой сидел мужчина помоложе, лет сорока, и мрачно смотрел на меня, пока меня вталкивали в противоположную комнату.

Хотя я ожидал, что когда-нибудь меня поместят в камеру, я и представить себе не мог, что условия будут такими. Очевидно, это был тюремный корпус больницы, самое отвратительное и самое грязное место, которое я когда-либо видел. Меня подняли на старую больничную койку, которая, судя по всему, не видела ни света дня, ни чистоты с тех пор, как ее сюда поставили. Матрас почернел от пятен засохшей крови, пол был в еще худшем состоянии.

Закончив свои обязанности, мои охранники и санитары попрощались со мной и оставили меня на попечение моих новых хранителей, один из которых маячил на заднем плане, с нетерпением ожидая своего последнего гостя. Мой новый опекун подошел и пристегнул меня наручниками к железным перилам койки. Для пущей убедительности кандалы сильно дернули, в результате чего моя рука едва не вырвалась из плеча. Удовлетворившись тем, что я никуда не денусь, он наконец улыбнулся и махнул мне на прощание рукой, после чего дверь была закрыта, заколочена и заперта.

В последующие недели Ворчун, как я его прозвал, стал моим старшим надзирателем и лицом, с которым я просыпался день за днем.[61] Ему было за сорок, он был ветераном ирано-иракской войны и досиживал оставшееся время до пенсии.

Наше знакомство началось не лучшим образом. Он относился ко мне с большим подозрением — ведь я представлял врага, который днем и ночью бомбил его город. Но по прошествии нескольких недель он немного просветлел, и к концу моего пребывания в тюрьме часто заходил ко мне, обменивался арабскими приветствиями, рассказывал на своем ломаном английском о случайных победах иракцев или передавал кусочек фруктов — восхитительная роскошь.

ГЛАВА 16

Отсидка

Когда дверь в мою камеру с лязгом захлопнулась, меня вдруг осенило: ну вот и все. Волнительная поездка на американских горках, на которых я находился практически с момента своего прибытия в Великобританию семь месяцев назад, неожиданно оборвалась.

Последние несколько месяцев оказались очень суматошными и стремительными; события последней недели превратились в сплошной вихрь событий. Только сейчас, лежа в одиночестве, раненый и находясь во власти своих захватчиков, я смог в полной мере осознать масштаб своего затруднительного положения. Как долго эти четыре стены будут моим домом? На меня начала накатывать глубокая и темная депрессия, с которой мне приходилось бороться все больше и больше по мере того, как мой плен растягивался в недели. Не в первый и не в последний раз меня снова начали одолевать, роясь в голове, все эти безответные вопросы. Как долго продлится война? Знает ли кто-нибудь, что я еще жив? Жив ли кто-нибудь из остальных? Неужели я один, кто попал в плен? Почему помощь не пришла после того, как мы связались с летчиком? В порядке ли все остальные? Что будет, когда они узнают, что я лгал? Когда освободят заключенных? Могу ли я стать еще одним Терри Уэйтом?[62] Меня настолько сильно захлестывала жалость к себе, что чувствовал, что вот-вот разрыдаюсь.

Напряжение и растерянность не спадали, я не знал, кого винить в нашей неудаче — себя или других. Однако на первом месте в моих мыслях стояло два насущных вопроса, которые постоянно всплывали снова и снова — Что, черт возьми, случилось с вертолетом? Почему АВАКС не отвечал на наши вызовы? Когда патруль САС попадает в дерьмо, и зовет на помощь, кто-то обязательно приходит — это часть этики, лежащей в основе всех операций Полка. Если вы намерены отправить людей за сотни километров в тыл врага, вы должны предложить какую-то поддержку на случай, если все пойдет не так. Несмотря ни на что, на определенном этапе любому патрулю требуется поддержка того или иного рода.

Это приводило к другим вопросам: Почему в данном случае система дала сбой? Неужели мы так сильно ошиблись, что нам уже было невозможно помочь? И если да, то почему? Сон был единственной передышкой от этой постоянной борьбы внутри, от борьбы за сохранение рассудка и веры в себя. Я знал, что должен переключиться, занять чем-то свой ум, иначе точно сойду с ума. В голове всплыли воспоминания о двух курсах боевого выживания, и особенно истории, рассказанные бывшими военнопленными. Их опыт, полученный в аналогичных, а во многих случаях и гораздо худших условиях, вдохновлял на то, как справиться с моей ситуацией. Эти люди сумели выжить, один из них — на протяжении целых семи лет, так что я тоже смогу. Одна из таких историй наглядно демонстрировала, как важно найти занятие, на котором можно сосредоточиться, особенно если вы оказались в одиночной камере.

Американский майор, бывший летчик, рассказывал нам о том, как его сбили во время бомбардировки над Северным Вьетнамом. Попав в плен и подвергаясь пыткам со стороны северовьетнамцев, он был на грани самоубийства, когда ему удалось найти что-то, что могло бы вдохновить в него веру и помочь сохранить рассудок. Он начал выстраивать в своей голове процесс проектирования и строительства дома мечты с нуля. Он разработал планы и чертежи, подготовил площадку, вырыл под фундамент каждую траншею, залил каждый фут бетона, возвел каждую стену и вбил каждый гвоздь. В его голове был воссоздан каждый момент проектирования и строительства. Он был освобожден после четырех лет одиночного заключения, не увидя за все это время ни единого белого лица. Вернувшись в Штаты, он построил дом своей мечты. Было очень трудно оставаться позитивным, оптимистичным и сосредоточенным, но альтернативы не было — это был вопрос выживания.

Поэтому я приступил к психологической подготовке, начав с систематического изучения своего нового окружения. Маленькое, зарешеченное, но все еще частично застекленное окно выходило в переулок. Свет, проникавший через него, отбрасывал по камере тени под определенным углом; тени, которые я стал воспринимать как грубые солнечные часы. Мои охранники часто сидели под окном, болтали, пили кофе или били костяшками домино по твердому деревянному столу.

Сама камера была размером примерно три на пять метров. Ее выцветшие, покрытые пятнами и шелушащиеся известково-зеленые стены часто позволяли мне предаваться эскапизму, представляя себе образы, формы и фигуры, скрытые среди разрушающейся штукатурки и краски. Небеленый потолок представлял собой массу дыр, из которых с течением времени отвалились куски штукатурки, обнажая бетонную крышу, вызывавшую серьезные опасения. В центре, с оторванного крепления шатко свисала единственная лампочка; провода оголились и проржавели. При включении света лампочка работала редко, постоянно вызывая короткое замыкание. В конце концов, охранники сдались и прибегли к свету факелов.

Дверь, подвешенная на петлях слева и открывающаяся внутрь, представляла собой простую металлическую конструкцию, лишенную каких-либо элементов, кроме тех, что ее фиксировали. С внешней стороны она закрывалась на два засова, а те, в свою очередь, запирались на два висячих замка. Звяканье ключей тюремщика и грохот засовов станут характерной чертой каждого моего дня, способом приблизительного определения времени, признаком прибытия еды — или чего-то еще, возможно, более зловещего.

Рукой, закованной в наручники, я провел по краю койки, проверяя, насколько можно двигаться. Браслет, пристегнутый к нижней части рамы, позволял передвигаться примерно на полметра, хотя в моем нынешнем состоянии это было малоутешительно. Больше беспокоил тот факт, что браслет, прикрепленный к руке, был слишком туго затянут; запястье уже пульсировало и причиняло мне значительный дискомфорт. Нужно было как можно скорее уговорить Ворчуна ослабить давление, но, к сожалению, такая возможность представится только через несколько часов.

По мере того как день шел своим чередом, к окну почти непрерывно подходили любопытные иракские солдаты, жаждущие взглянуть на нового «дьявола Запада». Часто мой вид вызывал у них характерный жест перерезания горла, или гортанный победный крик, сопровождаемый шлепками по макушке.

На протяжении нескольких недель худшие из этих «демонстраций» часто включали в себя прицеливание в меня через окно из автоматов или пистолетов и имитацию стрельбы из оружия. За громогласным хохотом следовал испуганный взгляд и автоматический окрик, когда курок или ударник срывались по пустому патроннику. Эти люди не были самыми опытными солдатами, и я не очень-то доверял их способности играть в русскую рулетку, особенно за мой счет. Хотя охранники не пускали в камеру никого из моих мучителей, они, конечно же, не делали ничего, чтобы помешать им снаружи.

К тому времени, когда скрежет ключа в замке и грохот отодвигаемых засовов возвестили о приходе Ворчуна, длинные, низкие тени метались на левой стороне стены. К этому моменту у меня не только полностью онемели запястье и распухла рука, к процессу присоединились еще мочевой пузырь с кишечником, находившиеся на пределе.

Ворчун вошел с миской коричневого риса и куском хлеба в руках — то, что отныне должно было стать моим основным рационом, — и тут же был атакован:

— Туалет, туалет!

Я надеялся, что такой простой просьбы будет достаточно, чтобы облегчить обе мои текущие проблемы.

Охранник на секунду замешкался, а затем положил еду на пол. Он вышел из камеры и через несколько мгновений вернулся с пластиковой сандалией, которую надел на мою голую неповрежденную ногу, а затем освободил мне запястье. После этого Ворчун переместился в такое положение, чтобы я мог использовать его плечо в качестве костыля.

Как только я смахнул ногу с кровати, влияние силы тяжести на мою травму преподало мне быстрый и острый урок. Внезапный прилив крови к месту ранения вызвал такую боль, что я был вынужден снова сесть прямо, поднять ногу и заново оценить ситуацию. Оказалось, что решение состояло в том, чтобы чуть отталкиваться правой ногой сзади, как будто ты разгибаешь ногу во время шага, и держать ее в таком положении. Способ не идеальный, и неудобный, но это помогало.

Так что, обняв Ворчуна за плечи, и пока он придерживал меня за талию, мы вприпрыжку пробрались к двери камеры. Оказавшись в фойе, мы свернули направо, и перед нами открылось пугающее зрелище — туалет. Запах, который периодически проникал в мою камеру, должен был послужить предупреждением, но даже несмотря на это, сцена, развернувшаяся передо мной, повергла меня в шок. С почти нездоровым восхищением я смотрел на крошечную открытую кабинку, в которой находилось небольшое продолговатое отверстие, переполненное застоявшимися фекалиями и мочой.

Ворчун помог мне дойти до открытой щели и позволил опереться о раму, после чего удалился в безопасное место у главного входа в фойе, расположенное не более чем в трех метрах от меня. Я стоял неподвижно, крепко вцепившись в дверную раму, пытаясь понять, как лучше решить проблему, и при этом не оказаться в грязном вонючем месиве, устилавшем пол. О том, что можно легко поскользнуться или упасть задницей в самую гущу, не хотелось даже и думать.

Сортир представлял собой типично арабскую конструкцию: фарфоровая дыра в полу с немного приподнятой подставкой для ног по обе стороны. Высоко на стене висел бачок для воды, который соединялся с чашей в полу ржавой металлической трубой, проходящей вниз вдоль стены.

Я разработал план действий, набрался смелости и пошел — мое тело уже было не в состоянии выдерживать нерешительность. Запрыгнув в кабинку, я умудрился избежать места наибольшего разлива дерьма и смог поставить ногу на одну из подставок, одновременно используя трубу для опоры. Стоя в таком положении, я сбросил то, что оставалось от моих камуфляжных брюк (правая штанина была отрезана до середины бедра), выставил поврежденную ногу перед собой, и медленно опустился на корточки, держась за трубу, чтобы не свалиться замертво.

Неважно, что мне было неудобно, природа смилостивилась и быстро взяла свое, и я смог завершить процедуру за считанные секунды. Однако, к своему ужасу, я вдруг понял, что тут не хватает одного важного компонента: туалетной бумаги. Я тщетно оглядывался по сторонам, и тут мой взгляд упал на небольшой кусок шланга, прикрепленный к крану у основания стены.

«Вот зараза, — выругался я про себя, — придется подтирать задницу водой и рукой, при этом еще и балансируя, черт возьми! Охренеть как здорово».

Конечно, все это могло случиться при условии, что вода будет в наличии. К моему облегчению, из конца шланга — конца, о котором не стоило особо задумываться, — пошла жидкость и мне каким-то образом удалось закончить процедуру. К концу своего плена я мог уверенно выполнять это необходимое упражнение в полной темноте. Необычная претензия на славу.

Быстро оправившись, я подскочил к небольшому тазику, стоявшему в фойе. Ворчуна нигде не было видно. Рядом валялось несколько обломанных кусков мыла, и я воспользовался ими, стараясь как можно лучше продезинфицировать руки. Как по команде, нарисовался охранник и помог мне вернуться в камеру и лечь на койку, позволив не пристегивать запястье, чтобы я мог съесть вечерний ужин.

После этого случая я старался всегда быть готовым к визиту в нужник. Припрятав в карманах и за водопроводной трубой маленькие обрывки простыни, чтобы использовать их в качестве туалетной бумаги, я позаботился о том, чтобы мои руки и задница соприкасались как можно реже. Диарея или что-нибудь похуже — состояние, которого я точно не хотел, и которому не должен был способствовать. Моему организму и иммунной системе и так хватало проблем, без дополнительных осложнений в виде расстройства кишечника.

Рядом с кроватью появился небольшой столик, на котором стояли кувшин с водой и пластиковый стаканчик: Ворчун положил мне на ладонь четыре разноцветные таблетки и велел принять их. Очевидно, он был обязан следить за тем, чтобы я это делал, и относился к этому серьезно. Я послушно положил таблетки в рот и проделал все видимые действия, чтобы проглотить их, запивая водой, спрятав при этом таблетки под язык.

Удовлетворенный тем, что его долг выполнен, охранник оставил меня без кандалов доедать мой рацион из риса и хлеба, закрыв и заперев дверь на засов при уходе. Как только я счел это безопасным, я высыпал таблетки в руку и стал их рассматривать, надеясь найти хоть какой-то намек на их происхождение или назначение. Но таковых не оказалось: две капсулы были бело-красными, остальные — бело-желтыми. Так что от своих усилий я точно не стал мудрее.

«Ну, если бы они хотели меня убить, то уже сделали бы это», — рассудил я и проглотил всю партию, отчаянно надеясь, что это действительно антибиотики.

Доедание риса оказалось еще одним интересным занятием, которое преподнесло мне урок, который я не забуду. В Ираке все оказалось не таким простым.

Я с готовностью набросился на первую ложку, поскольку мое тело жаждало пищи, но это едва не обернулось катастрофой. Когда я стал усердно жевать разваренную коричневую кашу, мои зубы начали стучать о множество мелких, неподатливых предметов, которые на ощупь были похожи на камни, отчего чуть не сломались. Выплюнув содержимое обратно в миску, я провел пальцем по внутренней поверхности рта в поисках сломанных зубов — было полное ощущение, что я их повредил. С зубами все оказалось в порядке, и я принялся просеивать размокшие, полупережеванные кусочки риса. Ну конечно, среди всего этого спряталось полдюжины крошечных круглых полированных камней — виновники того, что едва не разрушило мою зубную работу. Не думаю, что их положили туда специально; более вероятно, что это были остатки из кастрюли, в которой рис варился изначально. С этого момента каждая ложка, попадавшая мне в рот, тщательно просеивалась и проверялась, чтобы я мог есть, не сломав зубы.

Ворчун вернулся примерно через час, чтобы забрать пустую миску и снова надеть наручники, на этот раз позаботившись о том, чтобы закрепить их не слишком туго.

Он вышел из комнаты, как обычно, закрыв за собой дверь, когда заходящее Солнце начало лишать комнату последних остатков света. Через час в камере наступила полная темнота.

Я лежал и смотрел на потемневший потолок, наконец-то почувствовав, что могу расслабиться, когда ночь, старый союзник, снова приняла меня в свои утешительные объятия. В последующие недели я тосковал по утешению, которое приносила ночь, по побегу от реальности, которая бомбардировала меня со всех сторон на протяжении дня. Лишь в очень редких случаях стражники беспокоили меня ночью — они наслаждались своей компанией, а я — своим одиночеством.

К сожалению, наступление темноты сопровождал один существенный недостаток. Ночь предвещала прибытие стай бомбардировщиков союзников — тех самых массовых соединений, которые я видел, ожидая заправки нашего «Чинука» всего несколько дней назад. «Торнадо», «Ягуары», «Стелсы» и множество других военных самолетов проносились под покровом темноты, стремясь сбросить тысячи фунтов боеприпасов на иракскую столицу и другие ничего не подозревающие цели.

Не успевала наступить ночь, как сирены воздушной тревоги начинали свой непрекращающийся вой, а батареи зенитной артиллерии по всему Багдаду вели отчаянный поиск ненавистных самолетов.

Одна из таких батарей располагалась прямо над моей камерой: как я и предполагал, это было укрепление, выкопанное в верхней части берега и укрепленное мешками с песком. Когда впервые заработало ее смертоносное вооружение, это до смерти меня напугало. Я никак не ожидал, что на территории госпиталя может располагаться позиция зенитчиков, тем более прямо надо мной. Сомневаюсь, что такое расположение было случайным; иракцы были достаточно хитры, чтобы понять, что бомбардировщики не станут атаковать военную позицию так близко к известной больнице.

На протяжении всей ночи до моей камеры то и дело доносились звуки и вибрация от разрывов бесчисленных тонн бомб. Часто некоторые из них подлетали ближе, чем мне хотелось бы. В связи с этим возникал вопрос, не сделает ли меня моя собственная сторона непреднамеренной жертвой дружественного огня. Сможет ли случайная бомба союзников, после всего того, что я пережил, в конце концов уничтожить меня?

Эти первые 24 часа нахождения в камере преподали мне 90 процентов уроков, которые я должен был усвоить, чтобы пережить свое пребывание в плену. Зачастую, даже самые маленькие и незначительные вещи могут значить очень много, и после нескольких недель такой рутины они, несомненно, приобрели огромное значение.

* * *

Дни тянулись бесконечно медленно. Вскоре после рассвета звяканье ключей Ворчуна возвещало о его приходе. Первым делом он опорожнял кувшин с мочой, который я наполнял до краев за ночь, после чего следовало наше маленькое танго в сортире. Вернувшись в камеру, он приносил мне завтрак, состоявший из половинки багета и крошечного стаканчика с густым, сладким, мятным чаем.

Иногда, в качестве истинного удовольствия, мне давали большую порцию маргарина, завернутую в фольгу, чтобы добавить к хлебу. И снова был усвоен урок, к которому быстро отнеслись весьма серьезно: если я не съедал весь маргарин, его у меня забирали, и проходила, возможно, неделя или больше, прежде чем я получал его снова. Поэтому, чтобы сохранить лакомство и продлить наслаждение его вкусом, я использовал маргарин экономно, заворачивая его остатки в кусок фольги, и припрятывая под матрасом на будущее.

Через день или около того после моего прибытия Ворчун, видимо, решил, что пол слишком грязный даже для моего жалкого существования, и устроил своеобразную весеннюю уборку. Он вошел и вылил на пол несколько ведер воды, пахнущей дезинфицирующим средством, после чего принялся размазывать ее по полу с помощью скребка. Явление стало еженедельным, и вскоре пол уже выглядел вполне прилично.

К сожалению, того же нельзя было сказать о туалете, к которому он относился с таким же пренебрежением. Ворчун делал все возможное, чтобы смыть унитаз несколькими ведрами воды, — конечно, с большого расстояния, — но никогда не делал это с той регулярностью, которая требовалась. Я не мог винить его за старания, да и, честно говоря, никому бы не пожелал такой работы.

Вскоре после моего заключения в камеру появился еще один надзиратель; в его обязанности входило подменять Ворчуна с раннего вечера и до рассвета. Невысокий, худой мужчина лет тридцати, по характеру он был полной противоположностью своему товарищу. С того дня, как я увидел его, и до того момента, как я покинул больничную камеру, на его веселом усатом лице никогда не исчезала улыбка. Несомненно, он был без царя в голове, но уверен, что в его характере не было ни малейшего недоброжелательства или злобы по отношению к кому-либо — странное качество для тюремного охранника.

Его звали Джамель, о чем он сообщил мне через несколько часов после нашей первой встречи, хотя про себя я прозвал его Доупи.[63] Я выбирал между этим прозвищем и Счастливчиком, но решающим стал тот факт, что он действительно выглядел так, как будто «свет горит, а дома никого нет», и это ничуть не портило его мультяшного тезку.

Так между Ворчуном, Доупи и мной установился распорядок дня, который по своей регулярности стал почти ритуальным: Ворчун встречал утро, а Доупи провожал ночь.

Я настолько хорошо научился определять время по импровизированным солнечным часам, изображенным на стенах камеры, что, когда миски с рисом приходили с опозданием, я с нетерпением ждал, мысленно стуча кулаком по столу, требуя свою еду.

Через несколько дней после прибытия в центр заключения, в переулок загнали машину и припарковали ее под тростниковым навесом напротив моей камеры. Каждое утро один из охранников запрыгивал в нее и заводил, с остервенением раскручивая двигатель до тех пор, пока не раздавался высокочастотный свист, а выхлопная труба не выбрасывала шлейфы густого синего дыма, наполняя и удушая окружающий воздух.

Очевидно, это удовлетворяло всех, поскольку автомобиль был в хорошем рабочем состоянии. Однако иногда по утрам стартер отказывался работать, и собравшимся охранникам приходилось по полчаса толкать упрямый автомобиль по переулку, пытаясь его завести. Когда двигатель оживал, крики успеха были такими, что можно было подумать, будто Ирак только что выиграл чемпионат мира по футболу.

* * *

После недели постельного режима и обычного питания мои силы вернулись настолько, что я начал обдумывать способы выполнения физических упражнений. Не желая намекать на то, что я могу чувствовать себя лучше или сильнее, чем кажусь, делать упражнения я стал тайком, по ночам. Они состояли из сотен подъемов ног, а затем сотен модифицированных отжиманий в упоре, и отжиманий на трицепс. Занять положение, чтобы потренироваться в отжиманиях сзади на трицепс, было несложно, а вот отжимания в упоре — это было уже совсем иное дело.

Я сдвигал закованную в наручники руку на койке настолько далеко вниз, насколько она могла протянуться, подтягивал ноги и просовывал их под правую руку, а затем спокойно опускался на пол. В таком положении, используя кровать как опору и подтянув травмированную ногу к спине, я начинал отжиматься, делая паузы каждые пару минут, чтобы убедиться, что никто из охранников не находится поблизости и меня не слышит.

Такое не слишком сложное упражнение невероятно поднимало мой боевой дух, когда я размышлял о том, что: а) переигрываю своих похитителей; б) делаю что-то для своего выздоровления; в) у меня есть цель, что-то, к чему можно стремиться в течение дня. Это был способ разбавить монотонность и выплеснуть всю накопившуюся физическую энергию и разочарование.

Ночные авианалеты, как правило, не имели особого эффекта, кроме как лишали меня нескольких часов сна, хотя иногда они казались более угрожающими. Когда охранники таинственно исчезали, а стрельба зениток над головой становилась все более бешеной, я понимал, что дела идут неважно. От грохота падающих неподалеку бомб на меня падали куски потолка или стены, которые разлетались либо на полу, либо на моей голове. Я не слышал охранников несколько часов, пока они не чувствовали себя достаточно уверенно, чтобы вернуться, и тогда они светили фонариком в окно, чтобы убедиться, что я все еще цел.

Но это было ничто по сравнению с парой случаев, когда сотрясающая сила 2000-фунтовой бомбы, упавшей в сотне метров от квартала, выбила остатки моего маленького стеклянного окна и сдула меня с кровати. Потрясенный и скорчившийся под хлипкой железной рамой и матрасом, я оставался в таком положении почти всю ночь, пока не убедился, что самолеты вернулись на свои базы. В таких случаях охранники не возвращались на свои посты до рассвета, а я, не испытывая прилива патриотизма, не пел хвалебных песен летчикам.

Однако благодаря опыту я научился быстро определять, когда наступала пора покидать верхнюю часть койки и укрываться под ней. Когда стражники считали разумным сбежать, я принимал это к сведению и быстро делал свой выход. Кровать не давала особой защиты, но это было лучше, чем ничего.

С самого начала его появления мне удалось использовать добрый нрав Доупи в своих интересах: он всякий раз массировал мне запястье, когда освобождал от наручников во время вечерней трапезы. После этого он всегда спрашивал меня, не слишком ли туго стянуты дужки, когда снова заковывал их на ночь. Таким образом, фиксатор наручника был очень слабо затянут на моем запястье, и это в сочетании с низкой температурой обеспечивало мне достаточную свободу действий, чтобы выскользнуть из кандалов.

Получив некоторую свободу на ночь, я начал разрабатывать план действий на случай, если представится возможность сбежать. Наиболее вероятным источником помощи могли стать авиационные налеты союзников. Шальная бомба может уничтожить часть камеры, а заодно и моих охранников, хотя в том состоянии, в котором я находился, особой пользы это не принесет. Я едва мог доскакать от кровати до сортира, не говоря уже о ходьбе или беге. Мне никак не удалось бы уйти далеко на своих двоих, но в какой-то момент моя подвижность должна была улучшиться.

Тогда я решил, что следующим делом должно стать приобретение арабского диш-даша[64] — идеальной маскировки для блуждания по улицам Багдада. У меня все еще оставалась карта для эвакуации и компас в виде пуговицы, так что я был бы не совсем слепым. Конечная цель заключалась в том, чтобы угнать автомобиль и отправиться на юг через пустыню к границе с Саудовской Аравией, избегая при этом случайных танков и самолетов.

Итак, все, что мне нужно, — это прямое попадание бомбы, которая разнесет дверь или стену, убьет всех охранников и оставит машину снаружи нетронутой. Охранники должны быть достаточно любезны, чтобы оставить ключи внутри, а я должен быть в таком состоянии, чтобы воспользоваться этим. На фоне всей этой неразберихи можно было просто выехать с территории больницы и скрыться в ночи — что может быть проще?

План был не слишком хорош, но на данном этапе ничего другого у меня не было. Я был уверен, что Ворчун и Доупи не проявят особого энтузиазма, одалживая мне диш-даш и помогая допрыгать до Саудовской Аравии.

* * *

Чем дольше я оставался в камере, тем больше я со странным спокойствием чувствовал, что иракцы не хотят меня убивать. Я не мог понять, почему, но, несомненно, ценил это — все в их диктаторском обществе указывало на полное отсутствие человеческого сострадания к тем, кого они считали врагами государства, а я определенно попадал в эту категорию.

Я еще не знал, что за головы всех западных граждан, захваченных живыми, Саддам Хусейн назначил большую награду, и намеревался использовать пленников в качестве разменной монеты, если дела пойдут совсем плохо. Время от времени меня навещал сержант-коммандос Республиканской гвардии, которого я прозвал Рэмбо. Примерно такого же роста, как и я, он входил ко мне в безукоризненной форме коричнево-зеленого цвета, а бордовый берет плотно сидел на его голове в виде блина. Его английский был очень хорошим, и он с большой гордостью рассказывал мне истории о недавних иракских победах. Появлялся он внезапно, как будто все это время стоял на страже у моей двери, и обязательно закуривая сигарету.

— Доброе утро, мистер Майкл, — такова была его обычная вступительная фраза (арабские имена начинаются с фамилии, а затем следуют имена собственные), после чего следовал вежливый вопрос о моем здоровье. Мы обменивались любезностями, он всякий раз предлагал мне сигарету, хотя я всегда отказывался, после чего начиналась пропаганда.

— Вчера вечером было сбито 27 американских самолетов. — Почему-то в числе жертв всегда оказывались только американцы. — И мы взяли много пленных в ходе нескольких успешных операций на юге. — Я кивал головой и поздравлял его, выглядя при этом весьма впечатленным сомнительной статистикой.

Однажды я попытался попросить его принести мне зубную щетку. Из-за своей чрезмерной небрежности в юности, мои зубы никогда не были в хорошем состоянии, но две недели без всякого ухода давали мне повод для беспокойства. Пришлось прибегнуть к тому, чтобы выдергивать кусочки ваты из одеяла или простыни и использовать их в качестве заменителя зубной нити. Хотя сержант и обещал принести мне зубную щетку, она так и не появилась.

Примерно в то же время я обнаружил, что в камере я не один: у меня появилось несколько нежелательных соседей по койке, которые стремились сделать мою жизнь как можно более неудобной и неприятной. Однажды утром я проснулся, охваченный чесоткой: мои плечи и шея были покрыты мелкими укусами. Осмотр ближайших участков вскоре выявил множество крупных вшей, поселившихся в моих волосах. Я предположил, что они находились в матрасе или одеяле, и от спящего состояния их пробудило тепло моего тела. Без лечения от этих назойливых паразитов избавиться было никак нельзя, поэтому пришлось ежедневно вычесывать голову, чтобы поймать и раздавить всех гадов, кого удавалось найти.

* * *

Не прошло и трех недель моего пребывания здесь, как воображаемая оболочка, в которую я ушел, была разбита; мое ложное чувство безопасности от того, что я обманул систему, оказалось несбыточной мечтой.

Однажды поздно вечером я услышал, как за моей дверью остановилось множество ног, и у меня в крови начал повышаться уровень адреналина. Звяканье ключа в замке и скрежет открываемых засовов, не свойственные обыденности, — этого было достаточно, чтобы я взбодрился, готовый к чему-то необычному. И разочароваться мне не пришлось.

Вошел Ворчун, а сразу за ним — двое дешево одетых мужчин, которые могли быть только эмиссарами тайной полиции.

Втроем они провели короткую беседу на арабском языке — я подозревал, что полицейским нужно было убедиться, что они нашли именно того человека, — после чего Ворчун незаметно вышел из камеры, оставив меня наедине с моими новыми посетителями.

Меня допрашивало столько разных лиц, что я не мог сказать, видел ли я их раньше. Один из них держал в руках папку-планшет — интересно, является ли она здесь признаком власти — и открыл заседание.

— Вы Майкл Ко-бурн? — спросил он на английском с сильным акцентом, с трудом пытаясь выговорить мою фамилию.

— Да, — ответил я.

Он подошел к краю койки, остановившись рядом с моим закованным в наручники запястьем, и осмотрел меня с ног до головы. Бам! — Задняя часть папки врезалась мне в лицо. От удара наотмашь у меня на глазах мгновенно выступили слезы, а из довольно заметного носа, принявшего на себя бóльшую часть удара, медленно пошла кровь.

Я был скорее удивлен, чем испытывал сильную боль, пораженный тем, что совершенно неожиданное нападение было спровоцировано простым ответом «да» на свое имя. Однако причина нападения вскоре стала очевидной.

— Мистер Майкл, — продолжал он, — вы нам лгали. Вы очень опасный человек.

Если бы обстоятельства сложились иначе, я, возможно, разразился бы хохотом над этим комментарием и тем, как он подчеркнул фразу «чертовски опасный». Он, должно быть, шутил. В тот момент я представлял собой самый жалкий пример опасного человека, который когда-либо существовал.

— Кем вы служите?

— Я медик.

Удар! Снова то же самое, только на этот раз деревянная доска причинила боль.

На удивление, у меня изнутри поднялась волна яростного гнева, настолько сильного, что потребовалось значительное самообладание, чтобы подавить то, что могло бы стать суицидальной реакцией. Искушение ударить иракца по голове своей свободной левой рукой было непреодолимым, но я знал, что это, вероятно, будет последнее, что я когда-либо сделаю. Малейший намек на то, о чем я думаю, мог оказаться столь же губительным.

Я старался не смотреть на него, все время думая про себя: «Ты, чертов маленький говнюк. Я могу перебить тебя даже со сбитой ногой». Только потом до меня дошло, что эта внезапная бравада, должно быть, была следствием улучшения моего состояния. Это была битва, которую я выигрывал.

— Мистер Майкл, — снова начал он со своим хриплым, гортанным акцентом, — мы все знаем. Вы прилетели в Ирак, как мы слышали, на двух вертолетах «Чинук»; вас высадили рядом с северным ОМС, в неправильном месте. Вас было восемь человек.

Он снова остановился и посмотрел на меня. Внезапно вся моя бравада исчезла, сменившись шоком. Во рту пересохло, по позвоночнику пробежал холодный озноб. Наверное, я ожидал, что в конце концов они всё узнают, но думал, что это произойдет из моих собственных уст, но не таким образом. Я оказался по уши в дерьме, и без весла.

«Поймали кого-то еще!» — Мои мысли неслись вскачь. Последствия этого постепенно становились очевидными. Если моя история будет хоть немного отличаться от их рассказа, моего гуся точно поджарят.

— Простите, сэр, — ответил я, пытаясь выиграть время и придумать, как выкрутиться из этой ситуации. — Я не могу ответить на этот вопрос.

Ему потребовалась всего минута или около того, чтобы убедить меня в обратном: его кулаки и папка-планшет убедительно доказывали, как он недоволен моим ответом. Когда мои губы начали опухать, я внутренне взмолился: «Пожалуйста, не бейте меня по ноге». Он получал огромное удовольствие от того, что переделывал мое лицо, но поврежденная лодыжка могла бы стать гораздо более простым и эффективным решением. На данном этапе полицейский её полностью игнорировал, но надолго ли?

Отступив назад, чтобы осмотреть свою работу, он продолжил:

— Энди Макнаб, Винс Филлипс, Боб Консильо, Стив Лейн… — его произношение было ужасным, когда были зачитаны имена всех членов патруля, включая мое. — Нам все рассказали. Сейчас все счастливы, обо всех ваших друзьях хорошо заботятся. Видите, вы больше не можете нам лгать!

Я потрясенно молчал, не в силах понять, что происходит. У меня закончились варианты. «Вот черт! — подумал я про себя. — И что же теперь будет?»

— Ты из Специальной Авиадесантной Службы! Ты коммандос, наемный убийца в Ираке! Ты здесь, чтобы найти наши ракеты и вызвать американские самолеты для их уничтожения! А также взрывать оптико-волоконные кабели! Это правда, не так ли!? — Слово «правда» было выплюнуто мне в лицо, чтобы сделать на нем акцент.

Мне нужно было время, чтобы подумать, переварить всю эту новую информацию и придумать правдоподобный ответ, но времени не было, а полицейский, похоже, уже знал все ответы. В какую бы сторону ни устремлялся мой бешеный ум, дверь всегда оставалась запертой. Легкого выхода из этой ситуации не было — я оказался в полной заднице.

— Да, — пробормотал я, все желание бороться испарилось. Через три недели после начала операции, насколько ценной могла быть информация, которой я располагал? Малозначительной, рассудил я, и уж точно она не стоит того, чтобы из меня вытряхнули еще десять бочек дерьма.

— А, ну вот видите, — ответил он разумным голосом, словно разговаривая с провинившимся ребенком, — так-то гораздо лучше. Итак, вы признаете, что являетесь одним из «Браво два ноль», да?

— Да, — еще раз подтвердил я. Если им все рассказали, — что, несомненно, так и было, — я мало что мог добавить.

— Это хорошо. У нас есть трое ваших друзей в другой тюрьме.

Это известие неожиданно подняло мое настроение, но у меня не было времени размышлять об этом, поскольку теперь допрос начался по-настоящему.

— Сколько ваших патрулей САС действует в Ираке?

— Понятия не имею, — честно признался я.

— Вы должны иметь представление, ведь это ваш полк. Вы нам не помогаете! — Его голос стал злым, а рука дернулась назад, угрожая ударить меня тыльной стороной ладони.

— Послушайте, — быстро начал я, — я рядовой. Что, по-вашему, должен знать рядовой? Я вступил в полк всего пару месяцев назад и до сих пор являюсь стажером. Я мало что знаю о САС.

Он сделал паузу и на мгновение задумался. Впервые свои пять копеек вставил другой полицейский, побудив своего собеседника на арабском задать еще один вопрос.

— Сколько танков использует САС? Какого они типа?

«Черт возьми! — выругался я про себя. — О чем это он?» В Полку не было танков, хотя некоторые транспортные средства имели на борту серьезную артиллерию. Но потом быстро сообразил. Если иракцы считают, что ребята гоняют на танках, не нужно их разубеждать.

— Я не знаю, сколько их, но это «Скорпионы».

Не будучи заядлым танкистом, я обладал весьма ограниченными познаниями по этому вопросу, а значит, мне не на что было опереться. Я почему-то подозревал, что если сказать, что Полк проводит операции на русских Т-62, то они не поверят, а легкобронированные разведывательные танки «Скорпион» как нельзя лучше подходили для этой цели.

Такой ответ вызвал между полицейскими оживленный разговор.

— Как вы думаете, сколько военнослужащих САС может действовать в Ираке?

— Трудно сказать, — соврал я. — Двести, может быть, больше.

Я был рад распространить немного «дезинформации».

— А самолеты?

Теперь я действительно был готов к такой задаче, но все еще нужно было держать свои ответы в рамках правдоподобности.

— Много самолетов, бомбардировщиков, истребителей, вертолетов. У них есть все.

Теперь, когда я «сотрудничал», полицейские были вполне доброжелательны. Допрос продолжался еще минут десять, зачастую принимая причудливые формы. Откуда они черпали свои идеи, одному Богу известно. Когда допрос подошел к концу, главный инквизитор неожиданно спросил:

— Не хотите, чтобы вас перевели в одну тюремную камеру с вашими друзьями?

Это меня несколько удивило. Я бы решил, что это плохая идея — размещать в одном месте группу известных «опасных людей», — но естественно, ответил, что очень хотел бы этого. Коп кивнул, сказав на прощание:

— Мы посмотрим, возможно ли это.

Когда они вышли из камеры, Ворчун тут же занял их место, словно желая убедиться, что они не ушли, спрятав меня под курткой или еще где-нибудь. Выглядел он немного смущенным из-за того, как со мной обошлись, и позже днем пришел, чтобы дать мне апельсин — возможно, в знак извинения, как будто это была его вина.

Когда я снова в одиночестве растянулся на койке и смог спокойно поразмышлять, в моей голове пронеслась противоречивая смесь эмоций. Во-первых, если не произошло ничего ужасного, Энди и двое других, по крайней мере, живы и находятся где-то, как я предполагал, в Багдаде. Но как быть с оставшимися четырьмя? В разговоре он назвал еще одно имя, но поскольку акцент у иракца был настолько плохим, я не смог его разобрать.

«Слава богу, что я не единственный, кого поймали». Эта мысль эгоистично промелькнула в моей голове, и тут же за ней последовали угрызения совести. Я не имел права радоваться тому, что другие разделили мою участь. Любой из них, или даже все они, могли находиться в еще худшем состоянии, чем я.

Правда заключалась в том, что у меня не было ни малейшего желания оставаться в одиночестве в камере иракской тюрьмы ни на один день, а осознание того, что некоторые мои товарищи тоже находятся здесь, в Багдаде, как ни странно, поднимало боевой дух. Если бы иракцы согласились поместить меня вместе с Энди и остальными, это облегчило бы жизнь, и если бы полицейский сдержал свое слово, я мог бы очень скоро вернуться к ним. К сожалению, все выглядело неправдоподобным. Я не воссоединился ни с кем из остальных до дня своего освобождения.

* * *

Теперь, когда кот вырвался из мешка и мой секрет стал общеизвестным, я вполне ожидал, что мне придется столкнуться с еще более жестоким обращением. Быть медиком — это одно, а «коммандос-убийцей» — совсем другое. Первым свидетельством подобной перемены — не то чтобы она привела к каким-то побоям — стало появление Рэмбо на следующий день после допроса. Он выглядел еще более безупречно, чем обычно.

— Итак, мистер Майкл, — начал он, вытянувшись перед моей койкой. — Вы не медик, а настоящий коммандос!

Я поднял на него глаза, пожал плечами и одновременно кивнул в знак согласия.

— Знаете, здесь, в Ираке, у нас есть Республиканская гвардия, лучшие коммандос в мире. Мы должны очень усердно тренироваться, вы понимаете?

Я снова кивнул, давая возможность ему продолжить.

— Я расскажу вам, например, о наших тренировках. Мы должны пробежать 40 километров с рюкзаком, переплыть Евфрат с «Калашом» над головой, а затем пробежать еще 20 километров, чтобы вступить в бой.

На протяжении всей его речи я торжественно кивал, не позволяя появиться и тени недоверия. В конце он задал вопрос.

— А ваши тренировки проходят именно так?

Конечно, это был вызов, но я не собирался его принимать.

— Нет, — ответил я, — наши тренировки и близко не такие сложные. Никто не смог бы такое пройти.

Казалось, он был очень доволен таким ответом.

— Да, иракские республиканские гвардейцы — это элита. Ваши войска убедятся в этом, если встретятся с нами. Они не смогут победить, а мы не можем быть побеждены.

Но после подобной пиар-риторики он предоставил информацию, которая заставила меня навострить уши.

— Еще один ваш коммандос все еще находится в госпитале. Как и вы, он теперь может гордиться тем, что в нем течет иракская кровь.

С момента прибытия я получил лакомые кусочки информации о еще одном раненом западном гражданине, и это было самым убедительным подтверждением. Но оставался еще один вопрос без ответа: кто это?

Рэмбо ушел, оставив меня размышлять над этим вопросом. Когда вопрос был наконец разрешен после моего освобождения, ответ меня поразил.

* * *

Одной из моих любимых фантазий, когда дела становились совсем плохи, была мечта о том, что парни ворвутся в мою камеру с оружием наперевес и унесут меня на вертолете, находящемся в готовности, чтобы вывезти меня из Ирака и вернуть в безопасное место.

Однажды ночью, вскоре после последнего допроса, я очнулся после такого сна под звуки непрерывного обстрела города из стрелкового оружия и подумал, что, возможно, мой сон на самом деле превратился в реальность. Вскоре, когда в окно посветили фонариком в сопровождении руки, держащей автомат, я убедился, что это не так. Солдат передернул затвор и приготовился стрелять, но в последний момент его остановил один из его товарищей. Пока они спорили на арабском, я лежал на кровати и жалобно корчился в ожидании того тошнотворного удара, который означал бы, что в меня снова стреляют. Это определенно была не игра. Наконец оружие убрали, и, когда они вдвоем ушли, я прислушался, лежа на кровати, тяжело дыша, с колотящимся сердцем и охреневая — что, черт возьми, происходит?

Вокруг бушевала перестрелка, которая продолжалась всю ночь, никогда не приближаясь слишком близко, но и не отдаляясь. Все выглядело достаточно серьезно, чтобы охранники исчезали до тех пор, пока стрельба не прекращалась; они либо опасались за свою жизнь, либо им требовалось подкрепление. Все осложнялось еще и тем, что авианалеты не прекращались, хотя зенитная артиллерия стреляла спорадически. В то время я пытался найти объяснение услышанному.

Возможно, это была попытка взять столицу силами коалиции. Эту теорию подтверждала попытка меня застрелить — мои похитители предпочли бы, чтобы я был мертв, а не репатриирован, — но отсутствие стрельбы из более тяжелого оружия эту версию не подтверждало. Возможно, это была попытка освобождения заложников, но огонь велся со всех сторон. В операции такого рода, скорее всего, была бы одна или, возможно, две цели, и уж точно не так много, чтобы ввязываться в крупную перестрелку между домами.

На следующее утро мои охранники расхаживали по дому очень приглушенно и разговаривали тихими голосами. Ворчун и так никогда не говорил мне ни слова, когда приносил завтрак, а в это утро, и в последующие всё, что я получил, — это чашку горячего сладкого чая. Что бы ни произошло накануне вечером, это напугало их всех.

Только спустя долгое время после освобождения я узнал, что на самом деле это была попытка переворота, предпринятая некоторыми недовольными генералами режима Саддама, отчаянная попытка свергнуть деспота и спасти Ирак от войны, которая разрушала страну. Само собой разумеется, переворот провалился, его безжалостно подавила Республиканская гвардия по приказу своего лидера. Генералов, спровоцировавших переворот, и тех, кого сочли к нему причастными, больше никто никогда не видел.

* * *

После всего случившегося оставшиеся дни моего заточения прошли без особых происшествий. Распорядок дня вернулся в основном к обычному, хотя Ворчун стал более сговорчивым, зачастую предпочитая не держать меня в наручниках часами напролет. За неделю или около того до моего освобождения он также взял на себя смелость стать моим личным физиотерапевтом. Я сомневался, что у него была какая-либо официальная квалификация в этой профессии, но, возможно, он обладал большим опытом.

Каждое утро, после завтрака, он приходил в камеру и начинал манипулировать моей травмированной ногой вверх-вниз, пытаясь предотвратить затвердевание вновь формирующегося хряща в голеностопном суставе. Глядя на это в перспективе, то когда я вернулся в Херефорд, то сразу же попал под наблюдение полкового физиотерапевта, который назначил мне два сеанса терапии ежедневно в течение нескольких недель.

Эти сеансы включали в себя такие болезненные манипуляции с моей лодыжкой, что за час или около того до каждого сеанса приходилось принимать огромное количество вольтарена.[65] Но это все равно не слишком облегчало страдания, а лишь притупляло их, и слезы боли неизбежно лились из моих глаз во время каждого вынужденного движения в суставе.

Две минуты с физиотерапевтом Ворчуном сами по себе были пыткой, и этого было достаточно, чтобы оставлять меня в таком состоянии на несколько часов — клянусь, следы моих рук до сих пор отпечатаны на стальном каркасе больничной койки.

* * *

Чуть больше чем за неделю до моего освобождения бомбардировки города значительно усилились. Днем крылатые ракеты летели каждые пару часов, а ночью волны авианалетов были почти непрерывными. Тогда я и не подозревал, что все это совпало с началом наземной войны — недельной тотальной атаки на иракскую столицу, призванной уничтожить боевой дух и свести оперативную слаженность Багдада практически к нулю.

Через неделю интенсивные бомбардировки внезапно, без видимых причин, прекратились. Первый день и ночь без воя сирен и грохота зенитной артиллерии оказались на редкость тихими, и в тюремном блоке воцарилась странная атмосфера беспокойства. На следующее утро Ворчун вошел в мою комнату и с гордостью объявил, что великая война была предотвращена, что обе стороны в последний момент отступили от края пропасти благодаря непреклонному руководству Саддама Хусейна.

Отчаянно пытаясь не выдать своих надежд, я поинтересовался:

— Война закончилась?

— Да, да, — ответил Ворчун. — Закончилась, Иншалла!

Эта информация показалась мне весьма сомнительной, хотя, лежа после всего, уже не прикованный наручниками к койке, я предположил, что, возможно, иракцы наконец-то решили эвакуироваться из Кувейта по собственной воле. В ту ночь я долго и напряженно прислушивался, нет ли каких-нибудь признаков того, что военная кампания продолжается, но ничего не происходило.

На следующий день пришел Ворчун и сообщил мне новость:

— Пять дней, и ты уходишь. — Он сделал рукой движение вверх: — Все кончено.

Я даже и подумать не смел, что он говорит правду. Конечно, меня не могли репатриировать так скоро. Потребуются месяцы дипломатии и переговоров, чтобы добиться освобождения военнопленных.

Через час меня посетила другая свита, на этот раз медицинская, возглавляемая моим старым другом доктором Аль-Байетом.

— Как вы себя чувствуете сегодня утром, Майкл? — Приветливо спросил он, одновременно осматривая мою лодыжку. — Эти швы должны были быть сняты несколько недель назад.

Он повернулся к одному из своих спутников и пробормотал что-то по-арабски, после чего снова обратился ко мне.

— Инфекции нет, но рану нужно промыть.

Это был первый случай, когда моей ногой занялись с тех пор, как я попал в больничную камеру около пяти недель назад.

Наконец я заговорил.

— Я не чувствую пальцев ног. Значит ли это, что я не смогу нормально ходить?

— Конечно, вы будете хромать. Но ощущения со временем вернутся, так как ваши нервные окончания восстановятся. — Он сделал секундную паузу: — Вы знаете, что война закончилась. — Это был не вопрос, а утверждение. — Теперь нам придется начать процесс восстановления Ирака.

Мы поболтали еще несколько минут, причем бóльшая часть разговора крутилась вокруг вероятных последствий моей травмы. У доктора был большой опыт в лечении огнестрельных ранений и их возможных последствий.

— Вы больше не сможете бегать, — просто добавил он.

Это замечание меня задело. Я был в некотором роде фанатиком фитнеса и занимался многими видами спорта: триатлоном, регби, баскетболом и многими другими. Неужели это означало конец?

Последнее замечание, которое он сделал перед тем, как покинуть комнату, застало меня врасплох и заставило слегка смутиться.

— Тебе бы хотелось иметь девушку?

— Пардон? — Переспросил я, совершенно сбитый с толку.

— Медсестра, которая помогала мне с вашей операцией в клинике… Она хотела бы стать вашей девушкой, — объяснил он. — Скоро она уедет учиться в Лондон.

«Черт!» — ругнулся я про себя. Меньше всего мне хотелось кого-то расстраивать или обижать, когда мое освобождение было так близко.

— Вы очень добры, но у меня уже есть невеста.

Я ни за что не собирался рассказывать об этом Сью.

— О, ну что ж, нет проблем. Я напишу несколько рекомендаций, чтобы вы их забрали с собой. Желаю вам скорейшего выздоровления и… всего хорошего.

Я поблагодарил его и попрощался с ним, вздохнув с облегчением, когда он вышел из камеры. «Черт возьми! Сначала мне надавали пощечин, а потом чуть не женили, — вот это противоречие. Что за люди?!»

Больше мне никогда не довелось увидеть доктора Аль-Байета, но уверен, что именно его я должен благодарить за то, что у меня все еще есть нога и я могу передвигаться.

******

Я больше не был закован в кандалы, и дверь в мою камеру не была закрыта — произошло полное преображение. Хотя к хорошим новостям я относился все еще настороженно, невозможно было не испытывать оптимизма по поводу того, что произойдет в ближайшие несколько дней. В конце концов, если ситуация не изменится, то лишние пять дней — это ни о чем.

На следующий день мне на короткое время подумалось, что мое освобождение уже не за горами, так как по Багдаду разнесся сильный гул. В течение добрых десяти минут над городом раздавались звуки реактивных двигателей, но громкие взрывы, как ни странно, не сопровождались ударной волной.

Позже в камеру пришел Ворчун и объяснил, что на самом деле это иракские самолеты пролетели над столицей, совершив победные виражи. Бóльшая часть иракских ВВС в начале войны перелетела в Иран, чтобы не подвергаться опасности, и теперь героические пилоты и их самолеты вернулись, чтобы отвоевать свое право летать в иракском небе. Ворчун продолжал рассказывать, сколько побед одержали иракцы в воздухе, сколько американских самолетов было сбито превосходящими иракскими пилотами и так далее, но я уже перестал слушать. Я испытывал такое облегчение от того, что вся эта кутерьма не началась снова, что мне было абсолютно все равно, каким дерьмом Саддам пичкает свой народ.

В ту ночь, между полуночью и часом ночи, меня разбудили Доупи, двое гражданских в штатском с автоматами АК-47 и еще один человек, вошедшие в мою камеру. Сразу же насторожившись, все еще не до конца уверенный в том, что мне больше не причинят вреда, я с нарастающим страхом смотрел на вновь прибывших, нервно переводя взгляд с одного лица на другое.

Тот, который был без оружия, достал листок бумаги и при свете факела начал читать с него.

— Вы Майкл Кобурн?

— Да, — ответил я, с каждой минутой волнуясь все больше.

— Я представитель Красного Полумесяца. Я здесь, чтобы проверить ваши данные, а затем вас перевезут… Вы меня понимаете?

Во рту внезапно пересохло, сердце заколотилось. Почему меня должны были переводить посреди ночи, если война закончилась? Мне всё это ни капельки не нравилось.

— Да, — нерешительно ответил я.

Между Доупи и остальными начался обмен мнениями на арабском, и не успел я опомниться, как меня выволокли из постели и затолкали в затемненный микроавтобус, который ждал в переулке. Ситуация ухудшалась с каждой минутой. Меня положили на носилки, задние двери были закрыты и заперты, и автомобиль поехал. Более получаса машина кружила и по улицам и магистралям иракской столицы. Поездка слишком напоминала мою первую экскурсию от сирийской границы, и все те чувства беспомощности и уязвимости нахлынули снова. Почему меня перевозили таким тайным образом? Ничего хорошего это не предвещало. Микроавтобус резко затормозил, и на машину со всех сторон стали набрасываться возбужденные голоса, стуча руками по бортам.

Поскольку я не был пристегнут, я сел и с опаской посмотрел на открывающиеся задние двери. Тусклый свет от пары ламп накаливания, расположенных на внутренней стене, возле которой был припаркован автомобиль, усиливал ощущение угрозы. В свете ламп виднелась группа разномастных солдат, ни на одном из них не было одинакового комплекта военной одежды; все они напряглись, чтобы рассмотреть нового пленника.

Среди них не было ни одного знакомого лица, и я осознал, насколько сильно привязался к своему «семейному» окружению в госпитале. Зная досконально идиосинкразию и особенности моих предыдущих похитителей, Ворчуна и Доупи, я в значительной степени избавился от страха перед неизвестностью, но теперь все было по-другому. Я вернулся к исходной точке.

Несколько пар рук вцепились в машину и вытащили меня из нее, хотя и не очень грубо, стремясь заполучить свой приз. Меня подхватили двое солдат и повели к огромной металлической двери.

Как только я вошел в дверь, вскоре стало ясно, что это определенно не курорт. Бетонные полы подо мной были отполированы многими тысячами пар ног заключенных. Когда меня провели мимо ряда небольших металлических дверей, которые тянулись по обеим сторонам длинного коридора, стало совершенно очевидно, что это тюрьма.

— Коммандос? — Спросил один из солдат, шедших рядом со мной.

— Да, — просто ответил я. Мой ответ вызвал немедленное исполнение победного песнопения, сопровождаемого мазохистскими похлопываниями по голове. Почему кто-то считает необходимым бить себя по голове таким образом, мне совершенно непонятно, но он мог бы проделывать это сколько угодно, но при одном условии — если бы это мешало ему выделывать такое со мной.

Наконец мы остановились у камеры, расположенной в конце коридора и рядом с сильно пахнущим нужником. Мельком взглянув на него, я понял, что он лучше по сравнению с тем, к чему я привык, но только лишь на чуть-чуть. Охранники помогли мне войти через открытый дверной проем и уложили на маленькую тростниковую циновку — единственное удобство в крошечной камере. Дверь с лязгом захлопнулась, и я остался в темноте, прислушиваясь к гулкому эху удаляющихся шагов.

Первые лучи утреннего света не заставили себя ждать, найдя путь в камеру через маленькое прямоугольное отверстие в правом верхнем углу камеры. Прислонившись к одной из стен, я рассматривал удручающую реальность своих новых покоев. Назвать камеру спартанской — это значит сильно смягчить реальность. Тонкая тростниковая циновка, местами протертая, была единственной защитой между моим телом и твердым холодным полом под ним. Камера имела размеры примерно два на полтора на три метра — прямоугольная коробка, построенная полностью из бетона, если не считать прочной металлической двери, которая выглядела так, будто могла выдержать атаку эскадрона танков.

Рядом со мной стояла синяя пластиковая миска с металлической чашкой внутри: мой комплект посуды для приема пищи. В самом низу камеры, в правом углу под окном, под стеной торчало бетонное корыто глубиной всего в пару дюймов, явно предназначенное для отправления естественных надобностей.

«Гребаные засранцы!» — Обрушил я свой молчаливый гнев на четыре стены, проклиная тех, кто заставил меня поверить в то, что я должен получить освобождение — хоть какое-то освобождение. Разочарование довело меня до слез. То, что поначалу мне предложили, а потом вырвали проблеск свободы, нанесло сокрушительное поражение моему моральному духу. Я тосковал по одиночеству и знакомым лицам, которые окружали меня в госпитале, — по чему угодно, лишь бы отвлечься от этого кошмара.

И снова в памяти всплыли лекции из моих курсов боевого выживания: «Решение о побеге должно быть принято при первой же возможности. Чем дальше вас отправят по цепочке, тем глубже вы окажетесь на вражеской территории. Ваши охранники будут выглядеть более профессионально (ведь это их роль), а конструкция и оборудование мест заключения будут гораздо более надежным. Все это приведет к тому, что ваши возможности будут весьма ограничены, а побег станет еще более трудным».

Это пророчество сбывалось, потому что здесь, в этой камере, я не видел выхода. Придется заново фокусировать себя, перестраиваться и концентрироваться на главной цели — выживании.

ЧАСТЬ IV

ОСВОБОЖДЕНИЕ

ГЛАВА 17

На свободе

Пару часов я просто сидел, уставившись в стену, безуспешно стараясь не размышлять о своей судьбе. Из задумчивости меня вывел лязг открывающихся и закрывающихся дверей, с каждым новым скрипом шум в коридоре становился все громче. Я представил себе, как охранники идут вдоль камер к последней, моей собственной.

Наконец начали открываться четыре замка моей камеры, и скрежет металла о металл возвестил о наступлении моей очереди. «Это уже чересчур, — подумал я про себя. — На то, чтобы открыть дверь, уходит чертовски много времени, десять минут, — и это при том, что у тебя есть ключи!»

Я угрюмо посмотрел на охранника, который появился в дверях, подавая знак, чтобы я передал ему свою тарелку и чашку. «Что ж за дрянь вы здесь подаете?» — Спросил я сам себя, передавая ему посуду. Охранник на секунду вышел, а затем вернулся с миской, полной аппетитно выглядящей еды, и кружкой горячего черного чая. Я был ошеломлен. Дверь захлопнулась, ее заперли только лишь на один из замков, и я остался в недоумении смотреть на свой завтрак.

Два вареных яйца, немного соли, багет приличного размера, масло, финиковый джем и апельсин — это было райское наслаждение. Еду я поглотил в два счета, боясь, что кто-нибудь придет и отнимет ее у меня, а потом сидел и облизывал каждый сантиметр миски, ужасно сожалея, что не наслаждался завтраком дольше.

Не более чем через полчаса дверь снова открылась, и вошел пожилой джентльмен с несколькими документами в руках.

— Вы мистер Майкл Кобурн? — спросил он очень изнеможденным, почти бездыханным, голосом.

— Да.

— Сегодня мы отправляем вас домой. Переоденьтесь, пожалуйста, в это.

Мне передали желтый парусиновый костюм, куртку и брюки, с буквами «POW»[66] на куртке.

Дверь снова с лязгом захлопнулась, а я остался сидеть ошеломленный и растерянный. Что, черт возьми, происходит? Это было почти сюрреалистично. Может быть, я вижу сон? Проснусь ли я от того, что Ворчун откроет дверь? Не смея слишком надеяться на то, что все действительно происходит наяву и меня вот-вот выпустят, я быстро поменял свою вонючую камуфляжную рубашку на желтую куртку, оставив брюки на полу — штанины оказались слишком узкими, и мне не удалось натянуть их на отставленную назад ногу.

Через несколько минут дверь снова открылась, и вошел пожилой, грязный мужчина, державший тазик грязной воды и старую безопасную бритву. Я мгновенно понял, что сейчас произойдет, и отчаянно попытался избежать обязательного бритья.

Не то чтобы я был против этого, но, будучи человеком, у которого от природы сильно отрастает борода, нужно было учитывать, что мою растительность не мыли и не трогали уже более 50 дней. Бритва была, мягко говоря, непривлекательной: она была полностью забита волосами других заключенных, которым посчастливилось испытать ее до меня.

С нарастающим ужасом я наблюдал за тем, как старик разводит кисточкой пену, а затем пытается нанести ее, практически сухую, на мое лицо. Затем он взял совершенно тупой инструмент и с рвением атаковал мою бороду. Слезы боли текли по моему лицу, когда каждый отдельный волос на лице выщипывался, а не срезался. У этого персонажа не мешало бы поучиться и тайной полиции.

Весь процесс занял несколько минут, в результате чего мой подбородок и горло превратились в сырую и кровоточащую массу. Он демонстративно попытался очистить бритву, после чего снова повернулся ко мне и спросил:

— Усы?

У меня под носом торчала, закрывая значительную часть лица, огромная широкая масса волос, которую можно было бы лишь условно назвать усами. И тем не менее, я ни за что не собиралась давать этому парню второй шанс.

— Нет, нет, все в порядке! — Решительно заявил я, одновременно подняв руки вверх. Он услышал меня и собрался, оставив меня снова одного в камере.

По сравнению с тем, что было часом ранее, мое настроение резко изменилось; я не мог подавить свое волнение от перспективы выйти на свободу. Это было невероятно. Если бы возникла какая-нибудь заминка, она стала бы просто катастрофой.

Я слышал, как открываются все двери и по коридору передвигаются десятки шаркающих ног, и с нетерпением смотрел на дверь, отчаянно ожидая своей очереди на выход. Скрежет металла о металл возвестил о том, что открывают мою камеру, и вслед за открытой дверью сразу же последовал чиновник с бумагами в руках. Он остановился и осмотрел мою ногу, обратив внимание на то, что на мне не было полной формы военнопленного.

— Почему вы не надели брюки? — спросил он.

— Я не могу надеть их поверх гипса, они слишком тесные, — ответил я. — Мне нужен нож или ножницы, чтобы их разрезать.

Меньше всего мне хотелось оставаться в тюрьме из-за того, что брюки не были достаточно велики, чтобы натянуть их на ногу.

Чиновник прокричал что-то по-арабски, и тут же появился охранник с ножом в руке. Был сделан надрез, материал разорвали до паха. Я снял камуфляжные брюки, в которых все еще хранились карта эвакуации и компас-пуговица, и надел на смену желтые. Такой себе обмен, но это было последнее, о чем я думал. Мне предстояло убраться отсюда к чертовой матери!

— Усы вам идут, — произнес чиновник, пока я переодевался. — Вам стоит их оставить.

Я даже не потрудился ответить. Думаю, почти все мужчины, которых я видел в Ираке, были помешаны на усах — они все их носили.

После переодевания ко мне подошел охранник и помог подняться на ноги. Неустойчиво прыгая, я выбрался из узкого дверного проема в коридор, где впервые за несколько недель увидел белое лицо. У дальней стены стояли еще около двадцати заключенных, все они выглядели хуже некуда, и я пополнил их число. Охранник отпустил меня, как только я смог стоять на ногах; уже началась перекличка.

Я был так занят, изучая лица, что чуть не пропустил, когда зачитали мое собственное имя, но достаточно быстро пришел в себя, чтобы ответить «да», избежав повторного выкрика. Я отчаянно искал знакомых, но никого не узнавал.

Перекличка закончилась, и колонну заключенных в полной тишине повели к главному выходу. Опираясь вытянутой рукой о стену, я пытался прыгать за ними и остался далеко позади. Один из охранников схватил другого заключенного, и тот вернулся, чтобы подпереть мое плечо.

— С тобой все в порядке? — Спросил он дружелюбным голосом с американским акцентом. — Давай-ка я тебе помогу.

— Дай Бог тебе здоровья, приятель, — ответил я, прежде чем охранник отдал приказ не разговаривать.

Остальных мы догнали у входа в главный тюремный блок, где образовалась небольшая очередь, поскольку заключенных одного за другим пересаживали в два больших автобуса. Пока мы ждали, один иракец двигался вдоль очереди с флаконом одеколона, разбрызгивая на нас самый отвратительно пахнущий лосьон после бритья, который я когда-либо чувствовал — но, думаю, мы и сами источали не самый приятный запах.

Наконец настала моя очередь выйти на утренний свет и свежий воздух. Даже короткий прыжок с порога в салон автобуса стал абсолютным блаженством. Двигаясь по салону, я еще раз осмотрел лица, убедившись, что все находятся в той же лодке, что и я, — их глаза умоляли, чтобы все это было по-настоящему, а не надувательством. Внезапно я остановился — на одном из мест у окна сидел человек и смотрел вперед, забыв обо всем на свете. Неужели это Энди? Я попытался поймать его взгляд, проходя мимо, но он, казалось, либо не заметил, либо не узнал меня. С другой стороны, я не был уверен, узнал бы я себя сам.

Последними в автобус запрыгнули два охранника в штатском с автоматами Калашникова. Внутри автобуса было устроено грандиозное шоу с задергиванием всех штор, как я подозревал, больше для того, чтобы нас не видели люди, чем для того, чтобы мы увидели Багдад. Зашипела гидравлика, двойные двери автобуса закрылись, и взревел двигатель. Мы отправились в путь.

Пока автобус медленно пробирался через утренние пробки, никто не разговаривал, и не двигал головой, чтобы не привлекать нежелательного внимания охранника и не остановить движение. Краем глаза я изредка замечал, что за окном кипит жизнь, но из-за зашторенных окон осмотреть город было практически невозможно, — во всяком случае, без того, чтобы это не показалось вопиюще очевидным.

Прошло совсем немного времени, минут пятнадцать-двадцать, прежде чем мы съехали с главной дороги и остановились. Двери открылись, и один из наших надсмотрщиков выскочил наружу, а другой остался стоять на страже у двери. Впервые головы начали двигаться, занавески отдернулись, и зрелище, открывшееся моим глазам, было поистине неожиданным — мы остановились на парковке большого современного отеля.

Охранник у дверей попросил всех встать, затем жестом велел всем покинуть автобус, пересчитывая нас по мере того, как мы это делали. Как только я выпрыгнул из салона, молодая женщина с бейджиком, удостоверяющим, что она является членом Международного Комитета Красного Креста, пришла мне на помощь и подставила свое плечо в качестве опоры.

— Пожалуйста, позвольте мне вам помочь, — произнесла она, уже поддерживая мое тело. — Я Луиза, врач из МККК.

Оглядевшись, я заметил, что среди заключенных уже ходило множество других людей, которые предлагали ободрение и поддержку, говоря, что все будет хорошо. Один из них, высокий видный джентльмен, возвысил голос над остальными и объявил:

— Джентльмены, прошу внимания! — Его английский с легким акцентом был безупречен. — Вы только что были официально переданы Международному Комитету Красного Креста. Если вы пройдете в отель, мы начнем административный процесс, необходимый для завершения вашей репатриации в Саудовскую Аравию.

В том, как он говорил, не было ни напряжения, ни срочности, а его манера внушала собравшимся, в том числе и иракцам, чувство спокойствия и уверенности. Он точно оценил ситуацию — для завершения процесса передачи военнопленных из рук иракцев требовались деликатность и такт, а не бычьи требования и резкие слова. Пока главный переговорщик произносил свою речь, женщина, помогавшая мне, уже направила меня к входу в отель, и через несколько секунд я оказался внутри здания. В фойе мы прошли мимо двух одетых в штатское иракцев, охранявших главный вход.

— Кто они? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Иракская тайная полиция. Есть большая вероятность, что они попытаются захватить кого-то из вас в заложники, поэтому для нашей защиты по периметру отеля стоят иракские коммандос. Сейчас здесь очень деликатная ситуация.

Она провела меня мимо огромной, из черного полированного мрамора, основной стойки регистрации, в гостиную, где на носилках рядами лежали другие заключенные. Меня подвели к пустым носилкам, и я с благодарностью лег на одну из них.

— Спасибо, Луиза, — произнес я, немного смущаясь, что мне понадобилась помощь женщины.

— Мне было очень приятно, мы здесь, чтобы помочь. Но, пожалуйста, — продолжила она, — не пытайтесь передвигаться по отелю без сопровождения одного из нас, даже в туалет. В целях безопасности здоровых заключенных перевели на третий этаж, но мы не можем перенести туда носилки. Мы серьезно относимся к угрозе захвата заложников, и вы больше рискуете быть похищенными здесь, внизу.

Я кивнул.

— Не волнуйтесь, я не смогу никуда передвигаться без посторонней помощи.

Луиза продолжила:

— По крайней мере, один из нас будет постоянно находиться в помещении, а если вам понадобится туалет, который находится снаружи у стойки регистрации, мы найдем кого-нибудь, кто вас проводит, хорошо?

Она говорила все это совершенно спокойно, как будто то, что молодая женщина-врач должна находиться в Багдаде и помогать раненым военнопленным вырываться из лап иракской тайной полиции, являлось обычным делом.

«Неужели эта женщина, эти люди не думают о своей безопасности?» — Мелькнула у меня мысль. Почему-то я подозревал, что иракцам на самом деле наплевать на нейтралитет швейцарцев и их организации МККК. Я наблюдал за Луизой, когда она уходила, разговаривая с другими людьми, лежащими на носилках, — доброе слово здесь, поддерживающая рука там, — и поражался ее храбрости. Полагаться на концепцию, что никто не посмеет вмешиваться в дела Красного Креста, — что ж, она верила в это больше, чем я.

Лежа на спине и глядя в высокий богато украшенный потолок с хрустальными люстрами, я начал размышлять о том, что же случилось с остальными ребятами. Глянув налево, я увидел лежащую там худую бледную фигуру с ужасно выглядящей травмой ноги, из которой по всей длине торчали металлические штыри. Лицо человека покрывали такие неухоженные усы, как, по моим предположениям, и мои собственные. Когда же мы посмотрели друг на друга, меня вдруг осенило, что я знаю этого человека.

— Мак? — Спросил я нерешительно: — Это ты?

— Майк!? — Ответил он. — Боже, мы думали, ты погиб.

Я не мог в это поверить. Рядом со мной лежала тень моего прежнего сержант-майора эскадрона «А», человека, который перевел меня в эскадрон «В».

— Черт возьми, Мак, ты дерьмово выглядишь.

— Тебе стоит взглянуть на себя, приятель!

Я об этом не подумал. Вероятно, я тоже не очень-то походил на человека, который покинул Саудовскую Аравию два месяца назад.

— Что, черт возьми, с тобой случилось?

— Мы проводили ближнюю разведку на иракском объекте, когда нас обстреляли. Джоки попытался выехать с него, но мы оказались на огромном поле низко натянутой проволоки, которая намоталась на оси. Пока мы пытались освободиться, машину подбросило вверх, я получил удар через «Ровер» по задней части ноги, и ее раздробило к чертовой матери. Кейт и Джоки бросили машину, вытаскивая меня на руках, надеясь в темноте оторваться от противника.

Я попытался представить себе, как Джоки и Кейт, не самые крупные парни в мире, пытаются вытащить из боя тело Мака весом в пятнадцать стоунов.[67]

— Когда Джоки пытался нести меня, мои руки все еще касались гребаной земли!

Мы оба посмеялись над этим; сейчас это было легко сделать.

— В любом случае, — продолжил он, — мы ничего не добились, а иракское преследование настигало нас быстрее, чем мы уходили, поэтому я приказал им бросить меня.

Он сделал секундную паузу, давая мне возможность обдумать ситуацию. Чтобы принять такое решение, нужно было обладать смелостью.

— Джоки спросил меня, не хочу ли я, чтобы он меня пристрелил. Очень мило с его стороны было такое предложить, но я предпочел рискнуть с иракцами.

— Да, теперь я понимаю, — ответил я. — Что-то вроде: «Нет, все в порядке, Джоки, я просто останусь здесь и буду долго истекать кровью».

Мы снова посмеялись.

— Мне наложили на ногу жгут, а потом я сказал им, чтобы они сваливали. Иракцы нашли меня с первыми лучами Солнца, и вот я здесь.

— На тебя выходила тайная полиция? — С нездоровым любопытством спросил я, желая узнать больше подробностей.

— Да, я как раз лежал в полевом госпитале, повсюду торчали капельницы, а они вошли, оттолкнули врача и вырвали все трубки. Потом просто сказали: отвечай на наши вопросы, или мы дадим тебе истечь кровью до смерти. И я рассказал им все, что они хотели знать, — ничего секретного, к тому же у них там остался «Пинки», который они могли осмотреть.

— В принципе, со мной произошло то же самое, — ответил я и рассказал ему историю патруля и свою собственную, насколько я ее понимал.

— Мы получили сообщение по 319-й примерно через десять дней после вашей высадки, в котором говорилось, что вы пропали без вести и что надо бы там посмотреть. Но район ваших действий находился более чем в сотне кликов от нас.

— Гребаные десять дней! — Я не мог в это поверить. — Почему они не предупредили вас сразу?

В ответ на это Мак только пожал плечами.

Мы поболтали еще немного. Он рассказал, что генерал, который оперировал его ногу, практиковал на Харли-стрит, и мы оба были вынуждены согласиться, что медицинская помощь, когда она наконец была оказана, была очень хорошей.

Когда мимо проходила Луиза, я остановил ее, желая узнать, зовут ли того человека, которого я увидел в автобусе, Энди.

— Я передам сообщение наверх и узнаю, там ли ваш друг, — ответила она, продолжая выполнять свои обязанности Флоренс Найтингейл.[68]

Через несколько минут появился Энди, все еще одетый в свою зеленую стеганую куртку. Как ему удалось ее сохранить, не дав конфисковать заинтересованному иракскому солдату, я не знаю.

— Отлично, Киви, — защебетал он на своем кокни, пожимая мне руку. — Я думал, ты погиб.

Я высказал предположение, что это было вполне возможно, ведь я довольно быстро упал на землю, но это случилось до того, как солдаты открыли огонь.

Узнав Мака, Энди повернулся.

— Черт возьми, Мак, что ты здесь делаешь? — Они пожали друг другу руки, и Мак еще раз пересказал свою историю для Энди.

При первом же удобном случае я перебил их, желая узнать, что случилось с остальными.

— А что с Динжером, Бобом, Мэлом и остальными, где они?

Это остановило Энди, но ненадолго.

— Этих чертовых засранцев Динжера и Мэла освободили вчера.

— Значит, они в порядке, целы и невредимы? — Снова спросил я.

— Да, да, с ними все в порядке. Наверное, сейчас с удовольствием отливают в Херефорде.

Я в этом сильно сомневался, но позволил Энди продолжить.

— В любом случае, я видел, как ты свалился на землю и как в вади взорвалась граната.

— И тогда ты решил, что я мертв? — Опять перебил я.

— Да, именно так, — ответил он и продолжил. — Я спустился вниз по вади на 100 метров, снова повернул на север и перешел дорогу. Когда начало светать, я был уже не так далеко от границы, поэтому искал место, где можно было укрыться, нашел небольшую водопропускную трубу и спрятался в ней в ожидании рассвета. — Он сделал секундную паузу, прежде чем вернуться к своему рассказу. — Но чертовы тапочники обнаружили меня первым, не так ли? Вытащили меня из трубы и отвезли в приграничный гарнизон. Там я видел, что они поймали Динжера.

— А что с Бобом или Быстроногим? — Снова вклинился я.

— Не знаю. Динжер был с Легзом, когда его схватили, и сказал, что тот в плохом состоянии. В общем, они начали избивать меня, пытаясь заставить говорить, но я держался неделю или около того. К тому времени я уже знал, что у них оказался и Мэл, и всем нам задали суровую трёпку.

Пока Энди рассказывал, я мысленно перечислял имена: Динжер, Мэл, Легз, он сам — трое до сих пор не найдены.

— Я принял решение рассказать им все. Это не стоило того, чтобы кого-то из нас забили до смерти. В этом был определенный смысл: никто из нас не обладал информацией, заслуживающей посмертного упоминания в донесениях,[69] в том числе и Мак.

— Должно быть, иракские командиры были хорошо осведомлены, раз им потребовалось почти три недели на то, чтобы понять, что я был в составе патруля, — сказал я, подхватывая нить повествования. — Я думал, благодаря своему блефу выкрутился, но старая добрая тайная полиция, конечно, не слишком обрадовалась, когда поняла, что я все это время им врал.

Энди начал снова.

— Когда мы приехали в Багдад, охранники разрешили нам всем сидеть в одной камере.

— Что, вы трое почти все время были вместе? — Спросил я почти с недоверием. — Везучие ублюдки! Приятель, не хочешь попробовать посидеть в одиночке, как Мак и я?

Наше воссоединение прервала Луиза, сообщив плохие новости, которые сразу же омрачили нашу беседу.

— Мне очень жаль, но погода слишком плохая, чтобы вылететь сегодня. Вылет отложен до завтра, если условия будут подходящими.

— А как же иракцы? — Спросил я. — Это вызовет с ними проблемы? — Мне почудилось, как солдаты врываются в отель и уводят всех на ночь в тюрьму.

— Нам нужно, чтобы все, кто может, поднялись на третий этаж, — ответила Луиза не слишком уверенным голосом. Этого они явно не планировали; репатриация должна была произойти быстро, пока не появилось время на раздумья. А задержка давала возможность тем, кто выступал против освобождения пленных, предпринять атаку на это решение. — Трое из нас останутся и будут спать сегодня здесь, с ранеными.

Голос Луизы был бодрым, но ее лицо выдавало скрытое напряжение. Это была опасная ситуация для всех заинтересованных сторон. Улыбнувшись напоследок, она удалилась, сообщив новости тем, кто еще не слышал.

— Ну, пойду я тогда наверх, — сказал Энди, поднимаясь на ноги. — Увидимся позже. — И с этим прощальным комментарием он ушел, казалось, не обращая внимания на все происходящее.

Оставшаяся часть дня прошла без происшествий, настроение было более сдержанным, чем раньше, так как из-за поднявшейся бури зафрахтованный самолет не смог приземлиться. Луиза и ее спутник-мужчина сидели в центре комнаты, тихо беседуя или читая, готовые в случае необходимости оказать помощь.

Мне выпала сомнительная честь помочь Маку сходить в туалет. Последние несколько дней его мучила диарея, и в своем нынешнем состоянии он не мог ни двигаться, ни помогать себе. Нужен был поддон-«утка», которого в отеле, естественно, не оказалось, поэтому я сымпровизировал и снял верхнюю часть одной из больших пепельниц/мусорных баков. В результате у нас получился «горшок», который Мак смог подставить под свою спину и который, к своему облегчению, тут же наполнил. Вытащив полную емкость, я отставил ее как можно дальше от наших носилок и переложил ответственность за ее опорожнение на Луизу, — что она, соответственно, и сделала без возражений. Пусть лучше это делает она, чем я.

Никто не ожидал, что придется кормить всех заключенных на ночь, поэтому еды было очень мало. Иракцы любезно согласились прислать немного хлеба и риса, которые были распределены между теми, кто хотел продолжить наслаждаться диетой, которой они наслаждались в гостях у иракцев.

* * *

Свободные часы дали персоналу МККК достаточно времени, чтобы завершить все административные процедуры, необходимые для нашей отправки из Ирака в Саудовскую Аравию. Нам выдали удостоверения личности Международного Красного Креста, наше единственное средство идентификации, составили список присутствующих и сверили его со списком пропавших без вести, предоставленным коалиционными силами.

Луиза еще раз пришла со списком тех, кто не был учтен, и показала его всем присутствующим пленным. Любой свет, который можно было пролить на местонахождение или состояние этих лиц, мог оказать неоценимую помощь Красному Кресту при общении с иракцами.

Я прочитал список имен; те, кого уже учли, были вычеркнуты красным цветом. Сначала я увидел свое собственное имя, возможно, подсознательно обратив на него внимание, а затем из длинного списка стали появляться другие: Консильо Роберт; Филлипс Винсент; Лейн Стивен — их имена не были отмечены. Те из нас, кто присутствовал, кто был освобожден, Мэл и Динжер — все мы были вычеркнуты. Я перечитал список несколько раз и вдруг понял, что в нем отсутствует имя Джорди. Что все это значит?

Я передал список Луизе, и та лишь подтвердила, что Боб, Винс и Легз точно были в Ираке и что, возможно, ей нужно добавить в список имя Джорди. Сама мысль о том, что мы можем покинуть Ирак, не зная, что случилось с остальными, была крайне неприятной.

Несмотря на напряжение, ночь прошла без происшествий, но, к сожалению, утро не принесло избавления от непогоды. Кроме угрозы похищения, появилась и другая причина для беспокойства, более практического свойства — люди с ранениями, многие из которых были гораздо серьезнее моих, нуждались в серьезной медицинской помощи. У представителей Красного Креста не было ни средств, ни помещений в отеле, чтобы справиться с этой ситуацией.

Люди толпились в большой гостиной, изредка поглядывая через огромные зашторенные окна на патрулирующих в округе иракских солдат или на изменения, происходившие в сером, продуваемом ветром небе над головой. Один из летчиков, лежавший рядом со мной, был сбит всего два дня назад и рассказывал о том, как иракская армия была раздавлена сразу же после начала наземной войны. Почти невозможно было поверить, что такую огромную силу можно было разгромить подобным образом, но я не собирался жаловаться на отсутствие у них боеспособности.

С течением дня боги смилостивились к нашему положению, и сильный ветер утих, открыв окно возможностей.

— Мы получили подтверждение из Эр-Рияда, что самолеты уже в пути, — взволнованно сообщила Луиза. — Международная пресса уже узнала об этом и выстроилась вокруг отеля. Вы теперь знаменитости!

Я повернулся к Маку.

— Это будет проблемой, не так ли?

— Попробуем пробраться через черный ход, — ответил Мак. — Что угодно, лишь бы не попасть на первую полосу газеты «Сан».

Для доставки заключенных из отеля в аэропорт, как и прежде, использовались два автобуса. Расстояние от входа в отель до места парковки было не таким уж большим, но его вполне хватало, чтобы собравшиеся представители всех мировых СМИ могли хорошо рассмотреть каждого.

К этому времени вернулся Энди, а также несколько членов экипажа истребителя-бомбардировщика «Торнадо» Королевских ВВС.

— Мы ведь все равно едем в машине скорой помощи, не так ли? — сказал я координатору МККК. — Так почему бы вам просто не подогнать ее к боковому выходу или чему-то в таком роде, а мы воспользуемся им и отделимся от остальных, чтобы укрыть своих людей.

— Да, и мы еще можем накинуть на голову куртки или рубашки, чтобы отвлечь внимание от машины скорой помощи, — предложил один из летчиков, наслаждаясь драмой.

Представитель МККК не видел необходимости в подобной секретности, но, тем не менее, выразил готовность помочь, если мы этого хотим.

Наступил час отлета. Фойе отеля было заполнено собравшимися военнопленными и их сопровождающими из Международного Комитета Красного Креста. Едва подавляемое волнение и предвкушение, витавшие в воздухе, были почти осязаемы. Все присутствующие страстно желали как можно скорее покинуть Ирак, оставить кошмар позади и воссоединиться с друзьями и семьей, но при этом с ужасом думали о том, что в любой момент все может пойти не так.

Ожидающие автобусы открыли двери, давая сигнал к отъезду; мы выскочили через служебный вход. Двое представителей МККК несли носилки Мака, а Энди помог мне пройти по коридору к выходу, а затем прямо в ожидающую нас машину скорой помощи. Мака быстро уложили на место, задернули шторы и закрыли задние двери. Когда двигатель заработал, я подумал: «Боже правый, пожалуйста, пусть это окажется правдой». Это был не первый раз, когда я прибегал к молитве после своего пленения. Хотя я и не особо верующий человек, но, как ни странно, в самые трудные часы молитва приносила мне некоторое утешение. Конечно, я обещал воздать должное Всевышнему, если Ему удастся вытащить меня из этой переделки.

Тем временем, верные своему слову, трое наших бесстрашных друзей из Королевских ВВС исполняли оскароносную роль «людей, не пожелавших быть узнанными». Накинув куртки на склоненные головы, они привлекли к себе внимание собравшихся журналистов и отвлекли внимание от нашей машины.

Через несколько минут мы уже ехали по центральным улицам столицы Ирака, преследуемые целыми машинами фотографов, репортеров и операторов. Я постоянно следил за происходящим снаружи, заглядывая за занавеску, отгораживающую нас от папарацци, и был поражен отсутствием вокруг разрушений. Я ожидал, что город превратится в разбомбленное месиво, напоминающее о массированных налетах, но все, что я увидел, — это несколько разрушенных зданий, при этом соседние дома с ними, как правило, совершенно не пострадали. Так мы и ехали 20 минут до аэропорта, постоянно преследуемые прессой.

Однако у входа в аэропорт им пришлось бросить свою добычу и жалобно наблюдать с периметра, как мы подъезжаем к двум ожидающим нас самолетам «Боинг-727» швейцарской авиакомпании «Свиссэйр».

Мне так отчаянно хотелось сесть в этот самолет, что я едва не пустил слюну, а мой пульс участился при мысли о том, что, возможно, уже через полчаса я поднимусь в небо и навсегда распрощаюсь с Ираком. Двери открылись, и Энди выскочил наружу, помогая мне сделать то же самое. Мак был так увлечен, что почти попытался сделать то же самое сам, но представитель МККК удержал его, пока не будут свободными руки. К тому времени, когда Мака подняли на борт, я уже хорошо устроился в задней части самолета.

Как и следовало ожидать, на загрузку самолета его нетерпеливым грузом ушло всего несколько минут. Наш самолет был заполнен в основном британцами и американцами, другой — кувейтцами и представителями других арабских стран коалиции.

В салон поднялся главный координатор МККК и пожал всем нам руки, пожелав удачи. До этого момента я не понимал, что они не летят с нами, — им еще предстояло репатриировать более 300 кувейтцев, и работа была далека от завершения.

Когда люки на борту были, наконец, закрыты и взревели турбины, я подумал о том, насколько непритязательно смиренны и уверены в своей работе эти люди. Отдавать себя в руки известных тиранов, помогать и защитить совершенно незнакомых людей — людей, которые не так давно были архитекторами того, что им совершенно не нравилось, — было актом полной самоотверженности.

Самолет проехал по взлетно-посадочной полосе и вырулил в самую дальнюю точку, а затем развернулся, чтобы приготовиться к взлету. Когда тяга увеличилась, и лайнер рванул вперед, я напоследок увидел изображения Ирака, прежде чем нас поглотили серые облака. Багдад, некогда оживленный улей и жемчужина Ближнего Востока, теперь исчез под самолетом, превратившись в печальную и разбитую оболочку своего прежнего «я». Его жители приняли на себя гнев Запада, однако Саддам Хусейн оставался у власти, и, казалось, был непобедимым; его по-прежнему следовало опасаться.

Через несколько секунд город полностью скрылся из виду, и теперь началось напряженное ожидание. Все на борту думали или беспокоились об одном и том же, — иракцам ничего не стоило запустить в сторону самолета зенитную ракету. Нам предстояло преодолеть огромную территорию, прежде чем мы окажемся в безопасности на границе с Саудовской Аравией. Минуты шли все медленнее, и хотя разговоров было много, они стали заметно приглушенными, как будто все на борту вели обратный отсчет.

Затем, внезапно и без предупреждения, с правого борта появилась пара американских Ф-16. Один из летчиков сманеврировал так, что фактически сел прямо на крыло «Боинга», придвинулся к нам как можно ближе, сорвал с лица кислородную маску, и стал снова и снова бить левой рукой по воздуху. Внезапно истребитель поднялся над лайнером, и, все еще оставаясь в поле зрения, совершил оборот вправо на 360 градусов, одновременно выпуская во все стороны тепловые ловушки. Затем он вернулся в исходное положение над крылом нашего самолета, так близко, что я мог легко разобрать кричащее, счастливое лицо молодого летчика. Этот маневр повторялся снова и снова, и каждый раз летчик пытался добиться более совершенного результата. Послание было громким и однозначным: «Не волнуйтесь, мальчики, теперь ни один иракец не посмеет вас тронуть; мы отвезем вас домой». С противоположной стороны появилась пара «Торнадо». Они тоже прижались к фюзеляжу, их летчики были чуть более сдержанными, но не менее восторженными, с улыбками от уха до уха. Глядя то на одно крыло, то на второе, я почувствовал, что у меня невольно наворачиваются слезы, поскольку напряжение наконец-то начало спадать, и когда мы пересекли границу Саудовской Аравии на двух пассажирских самолетах, сопровождаемых с обеих сторон истребителями, я понял, что наконец-то свободен.

ГЛАВА 18

Направляющийся на родину

Атмосфера на борту самолета была абсолютно эйфорической, повсеместно велись бурные разговоры. С таким же успехом это могло быть началом организованного туристического тура, настолько праздничным было настроение.

Перед посадкой в Эр-Рияде американский подполковник, являвшийся старшим офицером на борту, сказал всем, что из самолета все будут выходить в зависимости от звания, но, естественно, кувейтцы должны были занять почетное место вместе с нами. Мы с Энди и Маком решили, что сидя сзади, не будем втроем играть в эту игру и останемся в самолете, пока не прибудут представители нашего подразделения, чтобы сопроводить нас. Оскорбленный полковник направился к нам в конец самолета, чтобы перекинуться парой слов, но когда понял, что на самом деле имеет дело с тремя спецназовцами, двое из которых были ранены, его отношение полностью изменилось.

— Я просто хочу сказать вам, ребята, — начал он с сильным техасским акцентом, — что считаю вашу работу фантастической. Для меня большая честь и привилегия пожать вам руки.

Сначала я подумал, что это сарказм, но по мере того как он продолжал говорить, я понял, что он искренне гордится знакомством с нами. Это была открытая демонстрация эмоций, к которой мы, выходцы из более консервативных кругов, не очень-то и привыкли. Он стоял и болтал еще добрых десять минут, пока стремительное снижение самолета не возвестило о нашем скором прибытии и не заставило его вернуться на свое место.

Международный аэропорт Эр-Рияда был переполнен высокопоставленными лицами и представителями СМИ всех стран, участвовавших в изгнании армии Саддама из Кувейта, а также бесчисленным количеством тех, кто наблюдал за происходящим со стороны. Самолет едва успел остановиться, как на место установили трап, и передняя дверь распахнулась. Когда военнопленные, теперь уже бывшие, начали выходить из лайнера, я увидел, что им заслуженно воздают все почести, особенно тем кувейтцам, которые вышли первыми, с поднятыми в знак триумфа руками.

Энди, Мак и я никогда не смогли бы принять участие в таком публичном приеме. Наша работа и наши личности должны оставаться в тайне из-за деликатности прошлых, текущих и будущих операций спецназа, о которых, возможно, узнает лишь абсолютное меньшинство людей.

Пока внимание всего мира было приковано к тем, кто покидал самолет через передний трап, к заднему выходу под хвостом незаметно подъехала машина скорой помощи. Нас троих тихо и без посторонних глаз вывели из самолета и быстро доставили к военно-транспортному «борту» C-130, который ждал нас в дальней части аэропорта.

Как только мы оказались на борту «Геркулеса», нас тут же переправили на другой аэродром и снова пересадили, теперь уже на санитарный «Боинг-727» Королевских ВВС с пунктом назначения на авиабазе Акротири на Кипре. На борту 727-го нас ждала приемная комиссия, и к каждому военнопленному был приставлен напарник, который выполнял для него роль сопровождающего. Моим напарником оказался Мик, мой товарищ, с которым я проходил отбор, — хотя я, должен признаться, полагал, что должны были присутствовать Пит или Кен, но это обстоятельство не смогло стереть ухмылку с моего лица.

Теперь, вернувшись к своим, мы смогли по-настоящему расслабиться, предоставив возможность беспокоиться тем, кто находился рядом с нами. После быстрого осмотра медицинским персоналом на борту мне разрешили пройти вперед и сесть с парнями, в то время как Мака, к сожалению, отнесли на носилках в хвостовую часть самолета. Виски и сигареты раздавались свободно, но когда появилась первая за несколько месяцев приличная еда, она была встречена насмешливыми возгласами неодобрения — все-таки курица с рисом и карри! И все же это была настоящая роскошь — наброситься на еду, не боясь сломать зубы.

Тогда же я узнал, что Джорди удалось уйти из Ирака и добраться до Сирии. Он оказался единственным выжившим из патруля, о котором в Полку стало известно еще пару дней назад. С учетом того, что выйти больше не смог никто, это было отличное достижение, хотя, когда я разговаривал с ним позже, он признался, что именно очки ночного видения спасли его задницу!

О том, что кто-то из нас попал в плен, стало известно только после того, как Динжера и Мэла передали иорданцам в прямом эфире телекомпании Sky News. Очевидно, одна из жен выставила в кадре Полк, следовательно, все оказались застигнутыми врасплох, и не было ничего, что могло бы скрыть личности парней от мировых СМИ.

Позже мне сообщили, что одним из первых условий прекращения огня при капитуляции иракских войск было немедленное возвращение всех пленных. Американцы, очевидно, усвоили болезненный урок Вьетнама и были полны решимости никогда его не повторять. В связи с такой позицией, Джордж Буш и Норман Шварцкопф получили от меня полный вотум доверия.

Позже я встречался с генералом Шварцкопфом в Херефорде, и после того, как патруль проинформировал его о нашей задаче в Ираке, я лично смог выразить ему свою благодарность. Должен сказать, что он один из самых харизматичных людей, которых я когда-либо встречал. Он поблагодарил нас за храбрость и самоотверженность, и его искреннее понимание нашей участи, то, как он пожал мне руку и поблагодарил за то, что мы сделали, осталось со мной навсегда. Для меня было большой честью встретиться с ним.

* * *

До Кипра оставалось всего несколько часов полета, и не успели мы оглянуться, как перед нами предстал знаменитый туристический остров-курорт. Машины скорой помощи доставили всех нас с аэродрома в гарнизонный госпиталь в Акротири, где нас ждали полчища скучающих медсестер и врачей. Здесь был создан огромный медицинский центр и пункт приема раненых, готовый принять всех пострадавших, которые должны были пройти через это место, прежде чем их признают годными к отправке домой.

Медсестра Британского Красного Креста, сопровождавшая нас в путешествии из Саудовской Аравии, провезла меня в инвалидном кресле по лабиринту больничных коридоров, и, наконец, остановилась в палате с двумя койками, предназначенной для нас с Энди. Через несколько минут новость о нашем прибытии разнеслась по почти пустым палатам, и вдруг в дверях появился Динжер, чье теперь уже худое, заостренное и изможденное лицо при виде меня расплылось в широкой улыбке. Когда он подошел ко мне, мы обнялись.

— Как ты, приятель? — Спросил он голосом, полным неподдельного тепла. — Я думал, ты погиб.

— Я тоже так думал, приятель, — ответил я. — Это было очень близко.

Тут в дверной проем ввалился Мэл, и сцена повторилась снова: здоровенный австралиец почти сжал меня в своих объятиях.

— Что случилось с ногой, Майк? — спросил Мэл, когда, наконец, меня отпустил.

— Недостаточно быстро бежал, приятель, — ответил я, разряжая обстановку. С такими эмоциями мы все могли расплакаться в любую секунду.

— Вам, киви, всегда требовалось подтянуть свои солдатские навыки, — вклинился Динжер. — Приходите в эскадрон «В», и я научу вас кое-чему.

Это было как раз то, что нужно — хорошая шутка и подначивание привели всех нас в гораздо лучшее расположение духа. Так мы проговорили пару минут, прежде чем на поверхность всплыли вопросы без ответов. Зная, что Динжер и Мэл здесь уже несколько дней, я задал животрепещущий вопрос:

— А что с Легзом, Бобом и Винсом?

Настроение Динжера мгновенно изменилось, на его лице появилась неподдельная боль.

— Легз мертв, — просто ответил он. — Я в этом уверен. Насчет Боба не знаю.

Когда реальность дошла до меня, я лежал в ошеломленном молчании, не зная, что и сказать.

— То же самое с Винсом, — добавил Мэл. — Хотя подтверждения от иракцев у нас пока нет.

Где-то с минуту никто из нас не произнес ни слова. Каждый был погружен в свои мысли, думая о пропавшем товарище. Что, черт возьми, произошло?

Не успели мы обсудить этот вопрос, как в комнату с небольшой сумкой в руках, набитой всякими безделушками, вошел Энди.

— Ну что, ребята, — начал он, бросая сумку на кровать. — Не хочешь взять что-то из этого, Киви? Плеер, часы, бритвенные принадлежности, куча другой всякой всячины… У меня есть немного.

Динжер и Мэл переглянулись и пожали Энди руку. Очевидно, они виделись всего пару дней назад.

— Слушайте все сюда, — продолжил Энди, — контрразведчики хотят устроить нам всем разбор того, что произошло; Херефорд требует его немедленно. Я пойду первым, а потом все остальные, добро?

— Энди, прежде чем заниматься всяким дерьмом, не мог бы ты пойти и попросить медсестру или кого-нибудь еще найти мне тонны две дезинфицирующих средств и что-нибудь еще для уничтожения вшей? Заранее спасибо.

— Конечно, Киви, не беспокойся об этом, — и он отправился выполнять свою миссию.

Я повернулся к Динжеру.

— Так что случилось, приятель?

Динжер некоторое время пристально смотрел на меня, обдумывая свой ответ.

— Когда начался последний бой, в нас полетело дерьмо со всех сторон, и я полностью потерял вас из виду. Почти сразу же мы оказались среди толпы иракцев. Я разрядил «Миними» в них с пяти футов, и это было чертовски здорово. В общем, мы с Легзом рванули вниз к реке, думая, что Боб и остальные будут где-то идти где-то за нами, но когда добрались до места, то поняли, что остались одни. Вдвоем мы начали продвигаться вдоль берега в северном направлении, когда услышали позади себя преследовавшее нас отделение, стрелявшее во все, что движется. Единственным выходом для нас оставалась река. К берегу была привязана небольшая лодка, но мы не могли отцепить ее, не привлекая к себе внимания, — если бы мы отстрелили замок, они настигли бы нас в считанные секунды. Я не был уверен, что стоит прыгать в воду, ведь всего за несколько часов до этого мы все чуть не скончались от переохлаждения, понимаете? Но Легз был уверен, он принял решение, так что мы сбросили все свое снаряжение и прыгнули в воду.

— Черт возьми, Динжер, — воскликнул я, удивленно качая головой. — Ширина Евфрата там более 600 метров. Должно быть, в тех условиях это было похоже на арктический заплыв.

— Намного хуже, дружище, поверь мне, — продолжал Динжер. — Сначала мы проплыли всего 60 или 70 метров, а потом наткнулись на землю. Ничего не видя, мы сначала подумали, что, может быть, река там сузилась, и мы успели ее переплыть, но конечно, это оказался маленький островок, слишком маленький, чтобы на нем спрятаться, и нам пришлось вернуться обратно. Мне не хотелось этого делать, я был полностью раздавлен, но Легз меня успокоил, и мы снова прыгнули в воду. Боже, как же было холодно; течение было таким сильным, что нас отнесло далеко вниз по течению.

Мы старались держаться как можно ближе друг к другу, разговаривали и подбадривали друг друга, но примерно в 50-ти или около того метрах от дальнего берега Легз перестал отзываться. Мне удалось подхватить его и выбраться вдвоем на берег, но он едва мог стоять на ногах. Да и сам я был не в лучшем состоянии.

Я легко представил себе эту сцену: парни вдвоем выбираются из воды, тащат друг друга по илистому берегу; насквозь промокшая одежда весит тонну, оба промерзли до костей. Я сам видел этот огромный вздыбленный речной поток и сказал про себя: «Не может быть!», но эти двое сделали это — вот это смелость!

— В общем, нам удалось выбраться из воды и забраться в небольшой фермерский сарай неподалеку. Оба были в полном раздрае, но Легз стал очень вялым. Наступала гипотермия. Всю оставшуюся ночь я старался, как мог, согреть и его, и себя, прижимался к нему и все такое, но было чертовски холодно, понимаете?

Когда Динжер рассказывал эту историю, я видел боль на его лице. Он чувствовал себя таким же беспомощным, как и я.

— В общем, к утру Легз впал в почти бессознательное состояние. Я знал, что он уходит, и единственное, что мог для него сделать, — это отвезти его в больницу. Поблизости было несколько фермеров, работавших на полях, поэтому я вытащил Легза из сарая и привлек их внимание. Они бросили свои сельскохозяйственные инструменты и куда-то ушли, видимо, искать солдат. Легз не мог меня понять, но я пытался объяснить ему, что мне очень жаль, но я больше ничем не могу ему помочь и что ему срочно нужно в больницу. Не успел я опомниться, как они навалились на нас; я не смог бы прорваться, даже если бы захотел. Остальное уже история.

— Так а что с Легзом, приятель? — тихо спросил я.

— Последний раз я видел его, когда его грузили в машину скорой помощи на носилках. После этого меня так избивали, что я уже не смог обращать на это внимания.

— Ты не думаешь, что он выжил? — спросил я.

— Если бы он выжил, он был бы сейчас с нами, — ответил Динжер, покачав головой.

Конечно, Энди, Динжер и Мэл уже знали об этом, но для меня это стало полным шоком. По какой-то причине я всегда с оптимизмом смотрел на возможный исход. Не знаю, выдавал ли я желаемое за действительное, или просто разум отказывался верить в обратное, но сейчас, вникая в рассказ Динжера, я ощущал внутри холодную пустоту. Это было не упражнение, в котором люди оживали, как только появлялся судья с белой повязкой. Все было окончательно и навсегда.

— Мы все еще не знаем наверняка, — произнес Мэл, нарушив молчание, но сказано это было без особой убежденности в голосе.

Мне нужно было знать всю историю, почему патруль разделился, что случилось с Мэлом, Винсом и Джорди. Мне нужно было понять, как произошла эта катастрофа, но для этого требовалось больше фактов.

— Твоя очередь, Мэл, — произнес я. — Выкладывай остальное.

— Ну, — начал он, — с чего мне начать? Прошло, наверное, полчаса, прежде чем мы поняли, что патруль разделился, а к тому времени было уже слишком поздно. Джорди осмотрел местность с помощью ПНВ, попробовал связаться по радиомаяку, и мы прождали еще полчаса на месте в тщетной надежде, что могут появиться остальные, но так ничего и не добились. Поэтому мы решили идти на север, Джорди — впереди, а мы с Винсом — за ним. Возможно, все могли встретится снова; это было не так уж и маловероятно, наши азимуты скорее всего были довольно близки.

Перед рассветом мы залегли в неглубокой траншее, замерзли, но все было в порядке — ровно до того момента, пока не пошел этот чертов снег, и когда окончательно рассвело, все уже находились в плохом состоянии и в какой-то степени работали на автомате.

С наступлением темноты, когда мы приготовились двигаться, стало понятно, что Винс явно страдает; более того, размышляя об этом сейчас, я бы сказал, что он, вероятно, уже подхватил гипотермию. Он даже не мог нормально держать оружие. Джорди тоже испытывал трудности; я же, пожалуй, пострадал меньше всех. Тем не менее мы продолжали идти на север, пошатываясь под завывание метели — альтернативы не было. Я шел впереди, ориентируясь на местности, а Джорди следовал за Винсом. И чем дальше мы продвигались на север, тем больше портилась погода, а вместе с ней ухудшалась и видимость. И все это время, — и об этом не знал ни я, ни Джорди, — Винс тухнул. Знаете, он всегда был таким крепким парнем, и мы просто не ожидали, что день, проведенный под открытым небом, может нанести ему такой вред.

В любом случае, снег и холод были достаточно неприятны, но именно ветер оказался настоящим убийцей — мы просто никак не могли от него скрыться. Поэтому продолжали двигаться, стараясь согреться и не терять бдительности. Это был сущий кошмар.

Потом как-то все это произошло… Я не знаю. Винс от нас отделился, а мы не были достаточно внимательны, наши мозги настолько оцепенели от холода, что были не в состоянии ясно мыслить.

Джорди прокричал мне, что не может разглядеть Винса. Поначалу я не очень встревожился: такое уже случалось пару раз, и каждый раз мы просто останавливались, проверяли обратно путь, и через минуту или около того он оказывался позади. Но в этот раз все оказалось иначе. Мы остановились и начали поиски, но безрезультатно. Началась паника, ситуация становилась отчаянной. Мы должны были найти его; условия были настолько плохими, что мы спотыкались на каждом шагу, тыкаясь почти как слепые.

Прошло тридцать минут, прежде чем Джорди принял решение, сказав, что нам нужно продолжать, иначе мы оба останемся в прошлом. Мы немного поговорили, поспорили, но в конце концов он в группе был старшим. Как бы я на это ни смотрел, я дрогнул, и с этим моментом мне придется жить до конца своих дней. С тех пор я Винса не видел.

Наступило долгое молчание, пока я осмысливал эту информацию. Потом нарушил возникшую паузу вопросом, ответ на который был известен.

— Как думаешь, он смог бы пережить эту ночь?

— Он шел ко дну, приятель, вот почему он отклонился в другую сторону, потеряв нас. Вряд ли бы в таких условиях он продержался бы больше получаса.

На лице Мэла отразилось чувство вины, но он ничего не мог сделать, чтобы изменить ситуацию. Возможно, если бы они всю ночь метались в поисках Винса, вместо одного случая переохлаждения было бы три, но как и с Легзом, решение далось ему нелегко.

Теперь, желая выговориться, Мэл продолжил.

— Шли мы всю ночь, я шел впереди, а Джорди следовал за нами, до рассвета, когда мы расположились на днёвку. День поначалу проходил довольно спокойно, пока на нас не наткнулся еще один гребаный козопас.

— Не могу в это поверить, — снова перебил я. — Вас обнаружил другой козопас? Должно быть, иракская пустыня просто кишит ими!

— Так вот, — продолжил Мэл, — Джорди решил, что мы должны убить козопаса, но я был против. Старшинство или нет, но убивать бесцельно парня было безрассудством, и на этот раз я настоял на своем. В любом случае Джорди был в ужасном состоянии. Он страдал от гипотермии и передвигался с большим трудом; полагаю, его ноги были полностью ободраны из-за плохо сидящих ботинок. Честно говоря, мне казалось, что я лучше разбираюсь в этой ситуации.

Было очевидно, что еще одну такую ночь мы не переживем, поэтому я решил попытаться поговорить с пастухом, получить как можно больше информации, чтобы принять более взвешенное решение — даже если для этого придется его убить. Я не дал Джорди шанса возразить и просто начал разговаривать со стариком. Общение было весьма драматичным, но с помощью рисунков на песке, жестов и тыканья пальцем, он показал мне, что поблизости есть жилье с автомобилем.

Вооружившись этим, я решил последовать за пастухом, подумав, что если он приведет меня к жилью, то я смогу оценить ситуацию и, возможно, найти способ или средства улучшить наше положение. Затем нужно будет просто вернуться за Джорди, что не составило бы труда, поскольку на карте имелся отличный ориентир.

После бурного обсуждения такое решение было с неохотой принято. Я отдал Джорди свою РПС, как можно лучше спрятал под рубашку свою M-16, и на расстоянии последовал за пастухом.

Шли мы несколько часов, двигаясь очень медленно, причем я всегда держался на достаточном расстоянии позади. Затем я решил выйти вперед него, и вскоре после этого — бинго! — увидел вдалеке небольшой дом с двумя белыми полноприводными автомобилями, припаркованными с одной стороны. Я подумал, что все мои Рождества наступили сразу. По крайней мере, теперь появилась надежда.

Спрятав оружие, я подошел к дому как раз в тот момент, когда из него выходил владелец автомобиля. Увидев меня, он крикнул кому-то внутри и побежал к одной из машин. Когда я достал оружие и упал на землю, из дома начали появляться солдаты.

Первым делом я застрелил парня, пытавшегося уехать на внедорожнике, а затем первых трех солдат, выбегавших из дома. К сожалению, как раз в это время у меня закончились патроны. Быстро, как только мог, я забрался в ближайшую машину, но обнаружил, что ключи зажигания отсутствуют. Наступила жуткая тишина, когда стрельба прекратилась, а затем через разбитое лобовое стекло на меня направили ствол АК-47. Но парень не стрелял.

Я уставился на Мэла в недоумении.

— Ты убил их нескольких товарищей, а солдаты оставили тебя в живых?

— Они компенсировали это тем, что в течение часа или около того использовали меня в качестве футбольного мяча, — ответил Мэл.

Я все еще не мог в это поверить, но сказал:

— И почему я не удивлен!?

— Да, еще одна использованная жизнь! Полагаю, это была уже вторая на этом задании. Так или иначе, я оказался в центре допросов, который держала тайная полиция и Республиканская гвардия. Пришлось разыграть сцену спасения летчика — сказать им, что я дантист, а не солдат, и что мой вертолет разбился где-то в пустыне. Они решили, что я вру и что я был частью патруля из восьми человек, пришедшего с севера. Каждый день они угрожали мне, что ложь закончится увечьями и смертью. Они даже привлекли дантиста и врача, чтобы проверить мою историю, и те подтвердили, что моя профессиональная квалификация подлинная.

Затем, примерно через девять дней допросов, когда мое физическое состояние стремительно ухудшалось, все внезапно прекратилось. Мою историю приняли, мои дознаватели извинились за плохое обращение и объяснили, что они на самом деле неплохие люди, но это война и все такое. Мое положение значительно улучшилось; медики обработали мои раны, и мне дали еду. Я думал, что все в порядке, пока работала моя легенда.

Пару дней все было относительно хорошо, пока они не ворвались ко мне с полной историей о патруле. Я был полностью раскрыт, а они не были под впечатлением. Ложь была раскрыта, и солдаты выместили свою злость на мне, избив меня, что продолжалось почти всю ночь.

Под утро они решили остановиться, вероятно, обеспокоенные тем, что чуть не забили меня до смерти. Пришел врач и сказал, что, по его мнению, у меня проломлен череп, хотя, должен сказать, дантист, сидящий во мне, был больше обеспокоен состоянием моих зубов. В любом случае, что меня действительно удивило, так это то, что потом была проявлена искренняя забота о моем благополучии, и жестокое обращение полностью прекратилось. Но это была определенно жизнь номер три.

— Неудивительно, что они были настолько на вас злы, — произнес я. — Они, наверное, отправили в пустыню целые взводы солдат на поиски несуществующего вертолета.

— Ну, как бы то ни было, они, очевидно, решили все простить и забыть. Думаю, они были счастливы, что последний кусочек их пазла встал на место. Меня перевели из камеры для допросов в военную тюрьму и позволили перебраться в камеру с Энди и Динжером.

Так мы там и сидели, пока нас с Динжером пару дней назад не освободили на границе с Иорданией. После этого, если не считать пресс-конференции, все было просто замечательно.

— Пресс-конференция? Какая пресс-конференция? — Спросил я, одновременно взглянув на Динжера.

Он ответил.

— Иорданцы собрали пресс-конференцию, на которой присутствовали все освобожденные военнопленные. Нас заставили сидеть за столом перед камерами мировых СМИ, по сути, устроили для них представление.

«Какой кошмар, — подумал я про себя. — Так отчаянно хочешь быть свободным, а потом вдруг обнаруживаешь, что твою личность демонстрируют по всему миру; я еще легко отделался».

Внезапно в моей голове промелькнула странная мысль, и я снова посмотрела на Мэла.

— Слушай, — начал я. — А что случилось с той чертовой камерой?

Поначалу Мэл немного растерялся, но потом его осенило, и на его лице появилась широкая улыбка.

— Ну конечно, — рассмеялся он, — иракцы смогут снять крупным планом, как ты имеешь грустный вид!

Динжер, не знавший о случае с камерой, спросил.

— О чем это вы?

Быстрое объяснение заставило всех нас посмеяться, и это сняло напряжение последних нескольких минут. Рассказывая свои истории так скоро после события, ребята фактически заново переживали его. С трудом подавляемые эмоции все равно проявлялись в выражениях их лиц и в бесстрастном, безразличном тоне голосов. Наверное, я тоже был похож на них, когда рассказывал им двоим о своих приключениях.

Наше общение тет-а-тет было прервано появлением Энди. С ним шла медсестра, которая принесла мне различные бутылочки с дезинфицирующими средствами. Удивительно, но мне снова захотелось побыть одному, чтобы переварить всю полученную информацию и попытаться осмыслить ее — понять, почему и как все это произошло.

Повернувшись к Энди, я сказал:

— Так, приятель, отведи меня в ванную, а я потом наберу себе воды и добавлю туда эти средства.

Я намеревался уничтожить вшей и всех остальных паразитов, которые могли завестись на моем теле за все это время. Час отмокания в ванне был как раз тем, что нужно было моему избитому и измученному телу.

Энди остался, чтобы помочь мне забраться в ванну, а затем исчез, отправившись на разбор. Я погрузился в обжигающе горячую воду, красную от дезинфицирующих средств и химикатов. Первое мытье за два с лишним месяца было абсолютным блаженством. При первом же погружении вода стала почти черной от грязи и копоти, а с нижней стороны ноги, там, где вышла пуля, оторвалась огромная пробка. Я трижды спускал и набирал воду в ванну, пока она не стала кристально чистой, и был уверен, что все паразиты, которые нашли приют на моей персоне, исчезли.

Через час, обмотав полотенце вокруг талии, я на колесиках вернулся в свою палату и надел принесенную мне новую одежду. Мое выброшенное желтое тюремное одеяние лежало у изножья кровати — скомканная куча дешевого, дурно пахнущего тряпья. Я было подумал выбросить его, но, возможно, лучше было бы сохранить его как пронзительную памятку, напоминающую обо всем, что произошло за последние несколько месяцев, поэтому сложил форму в полиэтиленовый пакет и поставил рядом с кроватью — в тот момент я не был уверен, нужно ли мне напоминание о прошлом или нет.

* * *

Через семь недель после первой операции мне наконец сняли с лодыжки швы. Несмотря на то, что я так отчаянно ждал новостей: «Как скоро все заживет? Смогу ли я снова бегать? Каков будет конечный результат?» — ничего из этого не прояснилось; все покажет только время. Что касается моей руки, то она зажила хорошо, несмотря на то что иракцы даже не удосужились ее обработать. Там, куда попала пуля, остался лишь блестящий розовый шрам.

Последующие дни были заполнены разборами случившегося, всевозможными тестами, объяснениями и описаниями, звонками родным и близким и бесконечными порциями великолепной сытной пищи.

Сами «разборы полетов» проходили в течение первых 36-ти часов, и с каждым часом прессинг из Херефорда касательно передачи информации о действиях патруля только нарастал. Пока они проводились, на заднем плане маячил гарнизонный психиатр, мечтавший поскорее добраться до нас и специально прилетевший из Великобритании с намерением максимально использовать предоставившуюся возможность «поизучать» посттравматическое стрессовое расстройство.

С самого начала я дал понять, что не имею ни малейшего желания общаться с психиатром. Насколько я понимал, то, что я чувствую и о чем думаю, — это не его дело. Единственный психологический разбор, в котором я нуждался, можно было провести с несколькими близкими приятелями за пинтой пива в местном баре. Именно этого я и хотел, и именно об этом я дал ему понять. После нашей первой беседы, которая длилась всего пять минут, больше он меня не беспокоил.

Именно в это время мы наконец получили подтверждение о судьбе Легза, Винса и Боба. Легз и Винс действительно погибли от переохлаждения, а Боб умер от единственного огнестрельного ранения в верхнюю часть груди. Их гробы были отправлены в Саудовскую Аравию, а тела хорошо подготовлены и забальзамированы иракцами. Оттуда их переправили прямым рейсом в Великобританию для опознания родственниками и проведения вскрытия. Новость привела меня в замешательство: здесь и сейчас я был в восторге от своего освобождения, а в следующую — испытывал чувство вины за то, что так радовался, тогда как мои товарищи погибли. Хотя я всегда знал, что, скорее всего, они не выжили, но пока они числились пропавшими без вести, всегда оставался небольшой шанс, что их просто не заметили и они томятся в каком-нибудь госпитале или тюрьме в Ираке. Теперь эта тщетная надежда была окончательно развеяна.

Все военнопленные становились беспокойными. Их ждали друзья и семьи, которые в некоторых случаях месяцами не получали вестей о своих близких. Прошло совсем немного времени, и нетерпение переросло в гнев.

Учитывая это, кто-то наконец опомнился и приказал выпустить «Боинг-727». Было проведено достаточно тестов и написано достаточно объяснительных. Психиатру велели паковать чемоданы, а все дальнейшие беседы могли подождать. Пора было возвращаться домой.

* * *

Погода в Англии была настолько плохая, что земля появилась только перед самым приземлением. Дождь захлестывал самолет со всех сторон. «Боинг-727» включил реверс и лайнер вздрогнул, пытаясь остановиться. Снова выглянув в окно, где мелькали асфальт и здания, я заметил два полковых вертолета «Аугуста-109», стоявшие наготове и ожидающие, чтобы доставить нас обратно в Херефорд. Пилот 727-го проигнорировал терминал и, маневрируя, подкатил самолет на расстояние 50 метров к месту, где стояли вертолеты. Пересадка с самолета на вертолет была завершена в считанные минуты, и внезапно мы оказались на последнем этапе — финальном 20-минутном перелете обратно в Стирлинг Лэйнс.

ГЛАВА 19

База 22-го полка САС, Стирлинг Лэйнс, март 1991 г

Я сидел на краешке стула, вытянув перед собой костыли и ногу, и блуждал взглядом по скудно обставленной комнате. В противоположном от нашего места конце стоял огромный полированный стол. Стены украшали лишь редкие мемориальные доски, картины или памятные вещи. Я не должен был нервничать, но ощущение того, что мне уже доводилось бывать в подобной ситуации, в таком же кабинете и перед человеком в таком же звании, явственно витало в воздухе. Пришлось заставить себя вспомнить, что я нахожусь на дружественной территории.

— Добрый день, ребята, — из невидимого дверного проема, одетый в свою камуфляжную форму с синим полковым ремнем, целеустремленно вышел командир Полка. Крупный мужчина ростом более 6 футов[70] с непокорной копной черных волос, он направился к тому месту, где мы сидели. Я начал было подниматься вместе с Энди, Динжером и Мэлом, но он настоял, чтобы я остался сидеть, пока он пожимает нам руки.

Из двери, через которую входили мы, появился помощник с подносом, на котором стояла бутылка шампанского и пять высоких тонких бокалов. Поставив поднос, человек незаметно исчез, закрыв за собой дверь кабинета. Отодвинув стул, чтобы сесть в противоположном углу, полковник произнес свою вступительную фразу, которая будет жить со мной до конца моих дней:

— Итак, джентльмены, прежде чем мы начнем, я хочу, чтобы вы все знали, что вас не собираются отдавать под трибунал.

В комнате установилась оглушительная тишина, кровь отхлынула от моего лица, и я почувствовал, что при этих словах у меня отваливается челюсть. О чем, черт возьми, он говорил? Военный трибунал? Я внимательно посмотрел на человека, чтобы понять, не шутка ли это, но он просто смотрел на меня в ответ, не проявляя никаких эмоций. Я бросил быстрый взгляд на остальных, у которых на лицах было написано такое же недоверчивое выражение. «Он, видимо, нас разыгрывает, — подумал я про себя. — Этот парень даже представить себе не может, через что мы прошли!»

Командир полка подошел к маленькому столику и начал наливать шампанское, передавая каждому из нас по очереди бокал так, как будто того, что он только что сказал, не было. Когда все было готово, он поднял бокал, поднял тост за наше возвращение и выпил. Остальные, несколько шокированные происходящим, последовали его примеру.

Когда я пригубил свой бокал, в моей голове промелькнули воспоминания о прошедших неделях. Образы страха и боли от выстрела, побоев, одиночества в тюремной камере, чувства отчаяния и сомнений, образы Боба, Винса и Легза. Бокал коснулся моих губ, но я так и не выпил.

— Я хочу сразу расставить все точки над «и», — продолжил он, — так что, если у вас есть вопросы о том, что произошло, задавайте их.

Я посмотрел на Энди, ожидая, что он сейчас завалит полковника тысячью и одним вопросом, которыми я мучился последние два месяца, но он ничего не сказал — возможно, понимая, что ступает по очень тонкому льду и не должен первым раскачивать лодку.

Динжер, как всегда непосредственный, такими комплексами не страдал.

— Сэр, что произошло с нашей связью?

— Вам дали неправильные частоты, — ответил полковник начистоту. — Так далеко на севере работать они не могли. Сейчас я выясняю, как такое могло произойти. Что касается вашей спутниковой связи, то на этот вопрос у нас нет ответа.

— А что насчет радиомаяков? — немедленно спросил Мэл. — Почему АВАКСы не отвечали на наши призывы о помощи?

— Вы находились в 300 километрах от зоны их действия. Самолеты ДРЛОиУ работали только в южных регионах, в Саудовской Аравии и Кувейте. Не знаю, кто вам сказал, что на таком расстоянии будет покрытие, но это была неверная информация. В любом случае вы не должны были направляться в Сирию.

Наконец очнулся Энди.

— Но таков был план; сэр, весь патруль находился там, когда командир эскадрона сказал нам, что Сирия будет являться пунктом назначения при уклонении от попадания в плен!

— Я в курсе, и этот вопрос тоже был рассмотрен.

Температура в комнате сразу же начала повышаться. Вопреки тому, что нам говорили, план патруля по уклонению от попадания в плен фактически уводил нас от жизненно важных средств поддержки. Это признание свидетельствовало о невероятном разрыве в коммуникации между командными структурами Полка, и решать эту проблему сейчас было, конечно, слишком поздно.

— Что произошло с порядком действий на случай потери связи? — Снова задался вопросом Динжер. — Почему нам не привезли новую радиостанцию?

— Учитывая наличие этих зенитных орудий С-60, я не собирался отправлять к вам вертолеты до тех пор, пока мы не получим подтверждения о том, что именно происходит. — Потом командир полка продолжил: — У меня в наличии было мало вертолетов и всего четыре полуэскадрона для поддержки. Я не мог рисковать ими, пока обстановка не прояснится.

Не удовлетворившись этим ответом, в разговор вступил я.

— Но в таком случае, почему вы не отправили вертолет с силами быстрого реагирования, когда получили наше сообщение о том, что патруль обнаружен? Наш аварийный пункт сбора находился далеко от этих С-60.

Его ответ был убийственно прямым и точным, не требующим ни уточнений, ни комментариев.

— Послушайте, на том этапе войны «Скады» запускались по Израилю практически каждую ночь. Да я бы пожертвовал эскадроном людей ради обнаружения одного «Скада»! Остановить их было первоочередной задачей, и точка!

Когда до всех дошла вся чудовищность этого заявления, то на мгновение воцарилось гробовое молчание. Если командование Специальной Авиадесантной Службы было готово пожертвовать десятками людей ради одного «Скада», значит, во всех этих раскладах наш призыв о помощи был очень незначительным, и это сразу же выставило патруль в совершенно ином свете.

* * *

Теперь мои вопросы были исчерпаны. Я получил ответ, который мне был нужен, и меня больше не будет мучить неопределенность. Это была не наша вина, и мы никогда не были виноваты. Наша судьба была предрешена ответственными лицами, находившимися в безопасном месте. Плохо оснащенные и плохо проинструктированные, мы как обычно были посланы туда на свой страх и риск; просто никто не счел нужным сообщить нам об этом. «Расходный материал» — может быть, это и неприятная характеристика, особенно для элитных солдат, но теперь я не сомневался, что в нашем случае она была очень точной.

— Шла война, и нужно было принимать трудные решения, — продолжал полковник. — Сейчас это может показаться трудно оправданным, но в то время это была реальная ситуация.

Но оправдаться было трудно, особенно с учетом знаменитого полного превосходства коалиции в воздухе и наличия круглосуточно работающей поисково-спасательной службы американцев. В таких условиях даже отсутствие свободных авиационных средств в качестве оправдания звучало очень неубедительно. Однако еще важнее было то, что эти решения, отсутствие действий или поддержки, когда патруль в ней нуждался, в конечном итоге привели к гибели трех человек, а также к пленению и пыткам еще четырех.

Когда до меня дошел весь масштаб пояснений командира, я понял, что больше не увижу Полк в прежнем свете; пьедестал, на который я его возводил, был выбит у меня из-под ног.

Проблема была не в бойцах — они были выдающимися. Нельзя было требовать от солдат большей самоотверженности и преданности — они и должны были быть такими, чтобы добиваться своего. Это была моя вера в систему, которая оказалась разрушена, в систему с неписаным кодексом чести, который гласит, что вы можете рассчитывать на поддержку, когда дела идут не так, как надо. В тот момент, когда это заявление вырвалось из уст полкового командира, я утратил свою кивийскую наивность, а те, кто командовал Полком, утратили мое доверие.

Преданность и доверие — это вещи, которые не даются легко и не должны восприниматься как должное; их нужно заслужить. Чтобы получить такие дары, а это именно дары, нужно отвечать взаимностью, лелеять их и никогда не злоупотреблять ими. Как мне показалось, независимо от того, кто принял решение проигнорировать нашу просьбу о помощи, это стало злоупотреблением нашей преданностью и доверием, а я никогда не допущу, чтобы такое повторилось вновь.

Пока командир отвечал на вопросы остальных, мои мысли перепрыгивали то в настоящее, то в прошлое. Теперь я потерял всякий интерес к разговору, мне просто хотелось выйти из комнаты. Если бы я слишком долго размышлял над услышанными ответами, то в своем нынешнем положении это привело бы меня либо к слезам разочарования, либо к ярости. На протяжении всего срока своего заключения я корил себя, будучи уверенным, что в провале патруля и моем пленении виновата моя некомпетентность. Даже в самый мрачный час я и мысли не допускал, что нас просто бросили.

Тут с вопросом, который вернул меня к жизни, выскочил Динжер:

— Почему вы просто не отправили самолет, чтобы он пролетел над нашим местом, чтобы проверить нас?

Теперь в его голосе слышались нотки гнева.

— Я даже не подумал об этом, — ответил командир.

— А как же американский летчик, с которым мы связались через радиомаяк? — спросил Энди.

— Он забыл указать о радиоконтакте в своем отчете. И о том, что нужно кому-то сообщить об этом, вспомнил только через три дня, что, для вас, конечно, было уже слишком поздно.

Мы в изумлении покачали головами. Нашу судьбу предопределили фундаментальные ошибки командования, особенно допущенные после высадки патруля.

Обсуждение продолжалось около 40 минут, прежде чем полковник объявил перерыв. Надо отдать ему должное, он не пытался переложить вину на других, а позволял любым обвинениям возлагаться прямо на его плечи. Он носил высшее звание в Полку, и ответственность лежала на нем.

Не было никаких извинений; это был просто обмен фактами в том виде, в котором они имели место. Однако то, что командир признал, что были допущены ошибки, не освобождал его от ответственности.

— Итак, — подытожил полковник, — я намерен провести открытый разбор и обсуждение того, что произошло с «Браво Два Ноль», для всего личного состава Полка. Я ожидаю, что вы все подготовите полный письменный отчет о случившемся, который должен быть представлен на мое имя в течение двух недель.

Он встал, аудиенция закончилась.

Мы вышли из комнаты в полном молчании, каждый погруженный в свои мысли, пытаясь примирить грандиозность откровений командира с тем, что, по нашему мнению, пошло не так. Но в свете таких критических моментов, как отсутствие «Лендроверов» и нехватка снаряжения; неэффективная разведка противника, местности и погодных условий; неправильные частоты; поспешное планирование; плохая передача информации; неправильное принятие решений и чистое невезение, наша самокритика была чрезмерной и в значительной степени неуместной. Эти внешние факторы в сочетании с непредвиденными обстоятельствами войны мешали патрулю на каждом шагу.

Общеполковой разбор этого боевого выхода должен был стать последней, официальной главой в истории «Браво Два Ноль», но он мало чем помог в решении существующих проблем.

Как выяснилось, этот процесс затянулся на долгие годы, поскольку время от времени появлялся новый кусочек пазла, ранее неизвестный или, казалось бы, не имеющий отношения к делу. Некоторые из них и послужили толчком к написанию этой книги.

* * *

Двадцатиминутная поездка из Херефорда на север не заняла много времени, и не успел я оглянуться, как водитель уже подъехал к парадной двери живописного загородного коттеджа. Блю и Гейл стояли уже там, готовые поприветствовать меня. Я выскочил из машины и зашагал на своих костылях, останавливаясь, чтобы сжать протянутую руку Блю.

— Ты в порядке, Майк? — Спросил Блю, скромно улыбаясь. — С возвращением!

Это была одна из сцен воссоединения, которые я снова и снова разыгрывал, находясь в тюрьме; почему-то мне часто казалось, что я совершаю это действие из своей камеры. Когда эти события произошли на самом деле, и именно так, как я себе представлял, я понял, что в каком-то смысле это мой заключенный разум пытается сказать мне, что все будет хорошо; что возвращение в Херефорд и новая встреча с друзьями означают окончательный конец кошмара, через который я прошел.

Оглядываясь на тот период, теперь я отчетливо вижу, что страдал. В моей душе зияла огромная дыра, которая отчаянно нуждалась в исцелении. Хотя Пит, Кен и другие близкие друзья поддерживали и ободряли меня, я знал, что есть только одно место, которое я действительно хотел и в котором отчаянно нуждался: мой родной дом в Новой Зеландии. Именно здесь я мог оставить своих демонов в покое и позволить начаться процессу исцеления.

* * *

Холодным, солнечным весенним утром гробы, которые несли безупречно одетые бойцы 22-го полка САС, медленным шагом внесли в церковь Святого Мартина.

Церковь была забита до отказа, в ней собрались бывшие и действующие солдаты САС, пришедшие отдать последние почести погибшим. На каждом гробе, украшенном флагом, лежали полковой ремень, берет и медали, и когда они в торжественной тишине медленно проносились по проходу к кафедре, головы всех присутствующих поворачивались, сопровождая их взглядом, а присутствующие мужчины вспоминали о своей смертности.

Читались хвалебные речи и пелись гимны — в атмосфере, которая была настолько заряжена эмоциями, что не могла не тронуть за душу. Но это было не просто эмоциональное выражение скорби, ведь среди тех, кто недавно вернулся из Персидского залива, чувствовалась настоящая волна гнева — чувство, которое не должно присутствовать на такой службе.

Когда на улице смолк пронзительный треск винтовок почетного караула, одинокий горнист начал играть «Зарю», и его жуткие причитания стали последним приветствием павшим.

Стоя там, на полковом кладбище, я вдруг почувствовал себя очень отстраненным и одиноким — ведь прощальный салют и сигнал горна могли так же легко звучать и в мою честь, и когда каждый проходил мимо могил, склоняя голову и прощаясь, никто не стеснялся своих слез боли и утраты.

* * *

Через несколько месяцев после нашего возвращения из Ирака в Стирлинг Лэйнс прибыли представители ООН, чтобы встретиться с теми из нас, кто был военнопленным. Их задача заключалась в сборе показаний о том, как с нами обращались, пока мы находились в руках иракцев — была создана комиссия, которая должна была предпринять попытку взыскать с иракского правительства компенсацию за жестокое обращение с гражданскими и военными.

Бывшим военнопленным САС были присвоены номера, чтобы обеспечить конфиденциальность и защитить наши личности. Мне был присвоен номер «Солдат № 5».

ЭПИЛОГ

Бум! Звук огромной бомбы, разорвавшейся где-то в центре города, был хорошо слышен с моего возвышения на крыше. Клубящийся черный дым свидетельствовал о разорвавшейся взрывчатке и горящих материалах, по которым можно было примерно определить место взрыва.

На мне больше не было камуфлированной формы британского образца, и я не носил винтовку — все это было обменено два месяца назад на элегантный костюм за 600 долларов и портативную радиостанцию «Моторола». Теперь я был гражданским лицом — через семь лет после войны в Персидском заливе я наконец решил оставить Полк и теперь гастролировал по миру в качестве консультанта по безопасности.

— Что скажешь, Киви? — Спросил меня Майк, босс «Стирлинг Секьюрити», помня о высокопоставленных клиентах, с которыми мы находились на вилле. Я опустил бинокль и осмотрел обманчиво живописный вид, открывающийся передо мной. Террористы фундаменталистского толка только что взорвали еще одну бомбу — четвертый взрыв за последний час, концентрированная атака в преддверии выборов, которые должны состояться через две недели.

— Думаю, нам стоит оставаться на месте, пока ситуация немного не успокоится, — ответил я. — До отеля осталось совсем немного, а с нашим сопровождением мы доберемся туда меньше чем за десять минут.

— По-моему, неплохо, — ответил Майк в своей естественной неформальной манере. — Я попрошу ребят из сопровождения сходить и принести нам пиццу.

Наши клиенты присоединились к нам на балконе виллы, на их лицах было написано беспокойство. Они были гражданскими лицами, мужчинами и женщинами, не привыкшими подвергаться подобной угрозе, но именно поэтому они и нанимали таких людей, как мы с Майком, чтобы оценить целесообразность пребывания и продолжения их бизнеса здесь. Наступил момент, когда погоня за деньгами столкнулась с риском для собственной жизни; мы находились здесь для того, чтобы этого не случилось.

Продолжая осматривать горизонт, ряды белоснежных домов и многоэтажек, огромную естественную гавань, уходящую в почти безграничный горизонт, я размышлял о событиях, которые привели меня к этому моменту.

Я покинул Полк, но не работу. Это была просто очередная командировка, очередное путешествие, не похожее на Северную Ирландию, Южную Америку или Боснию. Единственное отличие заключалось в том, что теперь со мной не было огромной армейской «зеленой машины», которая была моей жизнью на протяжении последних 13 лет, — но ее тренировки и уроки, несомненно, оставались.

После Персидского залива я уже был готов выйти за ворота, растерянный, разочарованный и подавленный. А потом в мою жизнь снова вошла Сью. Она стала тем лекарством, в котором так нуждался мой измученный организм. Через несколько дней после моего возвращения мы снова были вместе, и с ней большинство моих проблем стали незначительными. Ее отношение к случившемуся оказалось совершенно противоположным тому, чего я ожидал. Постоянно подшучивая над моей травмой, пытаясь развеселить меня и поднять мне настроение, каждый раз, когда мы выходили на улицу без костылей, она угрожала взять напрокат скейтборд и тащить меня за собой. Никогда не жалуясь, она каждый вечер часами массировала мою травмированную лодыжку, пытаясь облегчить боль или просто ее успокоить. Ее постоянная поддержка и любовь убедили меня в том, что это именно та женщина, с которой я хочу провести остаток жизни, и в итоге мы поженились.

Через месяц после освобождения из плена мне предоставили отпуск, чтобы вернуться в Новую Зеландию и повидаться с друзьями и семьей, о которых я так мечтал. Это было чрезвычайно эмоциональное время для всех, но самой яркой частью поездки стала пара дней, которые я провел с подразделением «Киви» в Папакуре. Это были люди моего круга, люди, которые могли понять, к чему я пришел, и, что самое главное, люди, которым я мог доверять. Я слишком много пил, слишком много говорил и пролил несколько слез с товарищами, которых считал братьями. К тому времени, когда я сел на обратный рейс в Великобританию, я был уже на пути к тому, чтобы снова стать самим собой. Прошло много-много месяцев, прежде чем кошмары окончательно утихли, но та поездка в Новую Зеландию заложила прочный фундамент для моего дальнейшего выздоровления.

Моя реабилитация заняла более года, бесчисленные визиты в реабилитационный центр для военнослужащих в Хедли-Корт и еще одна операция на лодыжке задержали мое полное возвращение на службу. Однако самый большой стимул я получил еще до начала интенсивного реабилитационного процесса.

Вскоре после возвращения в Херефорд меня снова вызвали в кабинет командира Полка. Предложив мне присесть рядом с его столом, он сразу перешел к делу.

— Я ознакомился с вашим медицинским заключением и считаю, что вам следует покинуть вооруженные силы и вернуться в Новую Зеландию, уволившись по состоянию здоровья.

Я был ошеломлен, буквально лишился дара речи, и не знал, как мне ответить на это. Что он ожидал от меня услышать? «Спасибо за ваше решение, я очень ценю, что вы меня выгнали?» Я молча сидел, а в голове в поисках подходящего ответа метались разнообразные мысли. Возможно, он проверял мою решимость, чтобы понять, лежит ли у меня душа к этой работе, или нет.

— Я не очень хочу этого делать, сэр, — ответил я. Хотя я и подумывал о том, чтобы уйти самому, я не ожидал, что меня к этому будут подталкивать.

— Хорошо, — продолжил он, — в таком случае мы посмотрим, как вы будете прогрессировать дальше. Но вы должны понимать, что ваши дни в сабельном эскадроне закончились.

Я кивнул головой в знак признательности, злясь про себя. «Я, черт возьми, покажу ему, что я могу и чего не могу, и сам буду решать, когда мне уйти». Этот разговор помог мне встать на путь истинный больше, чем любое другое количество ободряющих бесед.

Когда спустя почти 14 месяцев после первой травмы я, наконец, точно в установленный срок сдал армейский тест по физической подготовке, мне показалось, что я прошел отбор в третий раз. Но самое главное, я доказал, что скептики ошибались.

Но даже тогда врачи все еще сомневались в моем возвращении к оперативной работе в САС. Потребовалось немало уговоров и просьб с моей стороны, чтобы они, наконец, согласились дать мне разрешение вернуться на работу.

Мы пошли на компромисс, согласившись, что я понимаю, что будут определенные оговорки относительно того, в каких видах боевой деятельности мне будет позволено участвовать, — хотя одному Богу известно, как они вообще думали это контролировать.

Оборачиваясь назад, можно сказать, что врачи и другие люди сильно недооценили способность к восстановлению, которую может обеспечить молодое, здоровое тело и позитивный настрой.

«Нам придется скрепить лодыжку, это единственный способ прекратить боль», — сказали хирурги. С болью я мог жить и работать, я уже смирился с этим; и если придется выбирать между болью и работоспособностью или отсутствием боли и отсутствием работоспособности, то выбора не будет.

Возможно, самый убедительный аргумент в пользу продолжения службы в Полку появился после того, как мне гарантировали реабилитацию и возвращение на работу. Теперь, с гораздо более мудрой головой на плечах, я смог понять, что то, через что я прошел, ни в коем случае не было уникальным. Снова и снова Полк, как и другие подразделения и части, отправлялся в бой плохо подготовленным и чересчур воодушевленным, полагаясь на мужество и решимость тех, кто находился в его рядах, чтобы добиться требуемого впечатляющего успеха.

Только благодаря опыту, благодаря урокам, усвоенным на поле боя, урокам, которые нужно запомнить, можно избежать в будущем катастроф, подобных патрулю «Браво Два Ноль». Как человек, выживший в этом, я был обязан перед собой, перед Полком и перед Бобом, Легзом и Винсом передать полученный опыт другим. Эту этику я сохранял в себе на все оставшиеся годы службы в 22-м полку САС.

Что касается иракцев, то я не держу на них зла и не обижаюсь. Они просто выполняли свою работу, как и я в их стране выполнял свою. Если бы ситуация была обратной, если бы мою столицу, моих друзей, мою семью бомбили изо дня в день, — что, я действовал бы по-другому? Одно могу сказать точно: доктор Аль-Байет предотвратил ухудшение состояния моей лодыжки, возможно, даже спас мою ногу от ампутации, и за этот единственный поступок я ему очень благодарен.

* * *

Когда в 1997 году я окончательно покинул Полк, я не имел ни малейшего представления о том, что ждет меня в будущем. У меня не было ни работы, ни дохода, — просто желание уйти из той жизни, которую я вел столько лет.

Что же в конце концов побудило меня уйти? Я чувствовал, что Полку больше нечего мне предложить, и, по правде говоря, у меня самого больше не было ни желания, ни стремления пытаться что-то изменить.

В карьере, подобной этой, в определенном возрасте наступает время перепутья, когда необходимо принять чрезвычайно важное решение. В 33 года я подошел к этому рубежу и решил, что пора двигаться дальше, пора начать новую жизнь и карьеру, пока я еще достаточно молод и нахожусь в хорошей физической форме.

В письме к тогдашнему командиру Полка я объяснил причины своего ухода, а также то, что я чувствовал по отношению к тому, что случилось в Заливе. Время — великий лекарь, и за прошедшие годы я смирился с тем, что произошло с патрулем, хотя это ни на секунду не означало, что это было забыто. Я не жалел о том, что пошел на войну, ведь это была одна из причин, по которой я покинул Новую Зеландию и вступил в ряды 22-го полка САС, и я не считал сам Полк ответственным за судьбу патруля.

Тем не менее, если возникает необходимость распределить вину, то можно было подумать, что у тех, кто в конечном итоге несет ответственность за случившееся, хватит мужества и стойкости, чтобы встать и сказать об этом. Руководители, находящиеся как выше, так и ниже по служебной лестнице, совершают ошибки; признак хорошего лидера — способность признать это и извлечь из них уроки. На сегодняшний день этого, конечно же, не произошло.

Но если не считать случай с «Браво Два Ноль», то в основном я получал огромное удовольствие от службы в Полку и даже сейчас иногда тоскую по тем волнующим дням.

ПРОРЫВАЯ ЗАСЛОНЫ

В начале 1998 года я принял осознанное и взвешенное решение о том, что пришло время правдиво описать события, произошедшие во время боевого выхода «Браво Два Ноль». Решение это стало прямым следствием появления книг и фильмов, посвященных этому патрулю, — публикаций, разрешенных министерством обороны (МО), которые в итоге породили множество негативных домыслов и комментариев. Последние продолжали бесконтрольно распространяться, и действия патруля стали выглядеть настолько искаженными, что я, да впрочем, и Мэл, чувствовали, что молчать больше нельзя.

Что было еще хуже, позиция министерства обороны Великобритании оставлять без комментариев все, что касается британских сил специального назначения, только разжигала полемику. В ходе гражданского процесса в Высоком суде, где британское правительство пыталось предотвратить публикацию книги «Солдат номер пять», выяснилось, что МО получало предварительные копии рукописей книг «Командование штормом» (“Storm Command”) генерала Питера де ла Бильера, «Браво два ноль» (“Bravo Two Zero”) Энди МакНаба и «Единственный ушедший» (“The One That Got Away”) Криса Райана, в которых содержалась новая информация, касающаяся патруля. Министерство обороны внесло в эти книги изменения, а затем разрешило их публикацию, тем самым позволив избранной версии истории этого боевого выхода, отредактированной министерством обороны, стать достоянием общественности.

В ходе судебных слушаний были приведены внутренние служебные записки МО, касающиеся процесса проверки рукописи «Солдата номер пять» и, в частности, книг «Браво два ноль» и «Единственный ушедший». В отношении книги Энди МакНаба в одной из служебных записок от 2-го августа 1993 года говорилось следующее:

Хотя я не вижу причин, по которым нужно отдавать этому разрешению приоритет перед другими, более важными задачами, тем не менее, мы должны идти вперед и стараться быть как можно более полезными.

Что касается книги Райана «Единственный ушедший», то в письме от 14-го июня 1995 года, адресованном министру вооруженных сил и другим сотрудникам МО, говорится о предлагаемом крупнотиражном издании этой книги:

…В этом случае нет никаких серьезных проблем… потому что материал в той или иной форме уже стал публичным…

В ходе работы над книгой Райан обрушивается с критикой на Винса Филлипса, военнослужащего патруля, который не выжил. Будут приняты меры, чтобы предупредить семью мистера Филлипса о предстоящей публикации.

Последний комментарий, сделанный по поводу книги Райана, показался мне особенно неприятным. Министерство обороны признало оскорбительный характер некоторых комментариев Райана и то, какое влияние они окажут на семью Филлипсов, но практически ничего не было сделано для того, чтобы предотвратить последствия этой критики. Кроме того, непринятие эффективных мер не способствовало росту лояльности среди солдат САС. Судья Высокого суда в своем решении сослался на:

Факт публикации этих книг и их содержание вызвали большое расстройство среди военнослужащих Специальной Авиадесантной Службы в целом и оставшихся солдат патруля «Браво Два Ноль» в частности. Оставшиеся в живых военнослужащие группы были обеспокоены тем, что обе книги преувеличивают роль своих авторов и содержат совершенно вымышленные инциденты. В частности, глубокую озабоченность вызвало то, что автор книги «Единственный ушедший» возложил вину за обнаружение патруля на одного из патрульных, который впоследствии умер от переохлаждения. Обвиняемый дал показания, что желание исправить то, что он считал этой несправедливой клеветой на репутацию умершего человека, впоследствии стало одним из главных мотивов написания его произведения.

Расстройство, причиненное сотрудникам САС в целом и членам патруля в частности, усугубилось после выхода фильмов, снятым по этим книгам. Три оставшихся в живых из состава патруля военнослужащих, которые не написали книг, попытались убедить Полк сделать какой-либо публичный комментарий. Хотя Министерство обороны (МО) опубликовало публичное заявление, оно показалось обвиняемому довольно скупым, и он почувствовал разочарование и злость из-за отсутствия поддержки для военнослужащих патруля.

В отличие от обеспечения соблюдения своей политики «никаких комментариев», министерство обороны, не пытаясь остановить публикацию этих книг, способствовало ее подрыву. Такая политика может быть и к лучшему в действительно конфиденциальных обстоятельствах, но я, как и другие, считаю историю «Браво Два Ноль» исключением, учитывая ее широкое распространение в обществе. В данном случае политика отсутствия комментариев никогда не была правильной, ни для семей погибших, ни для выживших бойцов патруля, которые хранили молчание, ни, что самое главное, не для блага сообщества САС в целом.

Приняв решение, я понял, что, нарушив свое долгое молчание, я вступаю на путь, который официально подвергнет меня остракизму со стороны сообщества, ради которого я отдал бóльшую часть своей взрослой жизни. Однако это была жертва, на которую я был готов пойти ради того, чтобы сделать в правильном контексте важный отчет о событиях, чтобы поступить правильно по отношению к погибшему товарищу и его семье — то, что должно было произойти задолго до этого — и должным образом исправить то, что было чрезмерно преувеличено и выдумано.

Моя цель — донести правду до общественности и дать ей возможность вынести обоснованное суждение, имея перед собой достоверные факты.

* * *

После шести напряженных недель работы над книгой первый черновик был завершен, мои мысли превратились в страницы машинописного текста, которые текли, как прорванная плотина. К середине сентября того же года рукопись приобрела почти окончательный вид и была готова к представлению на рассмотрение необходимых сторон. В первую очередь это была Специальная авиадесантная Служба Новой Зеландии и министерство обороны Великобритании, и ответы двух вышеупомянутых организаций не могли быть более противоречивыми друг другу.

Со своей стороны, тогдашний командир Новозеландской САС написал: «…в целом это [ «Солдат номер пять»] безобидный документ, в котором НЗСАС выведены, как мы и надеялись, в хорошем виде».

Реакция МО Великобритании, напротив, не могла быть более разительной. Через несколько дней после получения рукописи МО пригрозило судебным разбирательством британскому лицензированному издательству Hodder & Stoughton и в то же время начало оказывать аналогичное давление на новозеландское издательство Reed Publishing, планировавшее книгу к изданию.

Было решено, что издательство Hodder & Stoughton отправит рукопись в МО Великобритании для комментариев задолго до публикации, а издательство Reed сделает то же самое для новозеландской САС; однако единственным ответом, полученным через самих издателей, была немедленная угроза судебного иска в случае продолжения публикации. В качестве основания для своих действий МО опиралось на контракт о конфиденциальности, который, по моему мнению, меня вынудили подписать в 1996 году.

Сам контракт, который, как утверждается, был введен в попытке сдержать откровения «инсайдеров САС» об операциях спецназа, был обязательным для действующих военнослужащих спецназовского сообщества — отказ от подписания приводило к ВВЧ (возвращению в часть; сами солдаты САС трактовали это как увольнение из Полка). Юридические консультации не предоставлялись, подписавшему контракт не разрешалось сохранять или показывать его копию любому стороннему консультанту, а в таких полках, как САС, так и СБС, царило недоверие к реальной цели и задачам контракта.

Чтобы еще больше усложнить ситуацию, МО Великобритании связало всех, с кем они вступали в контакт, всеохватывающим обязательством о неразглашении, которое лишало кого-либо возможности обсуждать на форуме, созданном под диктовку министерства обороны, то, из-за чего поднялась вся эта шумиха.

Поначалу эта тактика была довольно запутанной, но вскоре стало совершенно очевидно, что план атаки МО заключался в том, чтобы, во-первых, остановить публикацию любой ценой, независимо от достоинств книги, а во-вторых, изолировать меня настолько, чтобы я не мог бросить им вызов ни юридически, ни практически.

Подобная стратегия «разделяй и властвуй» поначалу имела определенный успех: издательство Hodder & Stoughton сравнительно быстро покорилось, а издательство Reed было вынуждено взять на себя обязательство не издавать книгу.

Однако, несмотря на все эти маневры, я так и не понял, в чем состоит проблема у министерства обороны с книгой, не считая того факта, что «все это» якобы было конфиденциальным — нелепое предположение, учитывая, что при написании книги я старался избегать разглашения закрытой информации (всего, что я считал необходимым скрыть для соблюдения Закона о государственной тайне и обязательств по договору о неразглашении), и что многие другие рассказы уже стали достоянием общественности.

Конечно, здравый смысл подсказывал, что причина передачи рукописи в МО заключалась в том, чтобы дать им возможность вернуться с тем, что их не устраивало. Так поступали в прошлом и, что примечательно, продолжают поступать и сегодня, примером чему может служить проверка министерством и публикация в Великобритании за четыре дня до начала моего гражданского процесса в Новой Зеландии книги «Глаз бури» (“Eye of the Storm”), автором которой является бывший сержант-майор Полка Питер Рэтклифф.

Наконец, в штаб-квартиру издательства Reed в Окленде прибыла делегация от адвокатов МО в Новой Зеландии и от Верховной комиссии Великобритании в Новой Зеландии, вооруженная документами и показаниями под присягой, которые должны были внушить руководству издательства, что эта книга — самое серьезное нарушение национальной безопасности Великобритании со времен разоблачения и ареста двойного агента МИ-5 Джорджа Блейка.

Достаточно сказать, что в издательстве не были впечатлены. Однако, что еще важнее, за этой навязчивой завесой национальной безопасности, не известной ни моим юридическим консультантам, ни издателям, ни мне, по Лондону ходили служебные записки, в которых вовсе не поддерживались такие утверждения. Эти бумаги были обнародованы в ходе судебного процесса в Высоком суде, начавшегося в Окленде в сентябре 2000 года, и они подрывали позицию министерства обороны и ее обоснование.

В одной из служебных записок от 25 сентября 1998 года, написанной на имя полковника, командира Полка САС, в отношении моей предлагаемой книги было сказано, в частности, следующее:

…в связи с характером содержания книги и полным изложением опыта «Браво Два Ноль» в предыдущих публикациях, мы не сможем утверждать, что публикация материалов в этой книге наносит ущерб национальной безопасности.

Однако уже после появления этой служебной записки, в последующем письме того же полковника от 20 октября 1998 года премьер-министру Тони Блэру говорилось, что предложенная мною книга — это первое нарушение договора о неразглашении и что ее следует энергично преследовать в судебном порядке в Великобритании и Новой Зеландии. Удивительно, но о более ранней внутренней служебной записке от 25 сентября 1998 года, в которой говорилось об отсутствии какого-либо конкретного ущерба национальной безопасности вследствие публикации материалов в моей книге, упомянуто не было. Наоборот, теперь утверждалось обратное:

Если не принять решительных мер, то публикации будут все более и более разрушительными…

Из этого письма следовало, что моя книга может нанести вред, хотя внутренняя оценка МО не указывала на конкретный ущерб национальной безопасности.

Возможно, более точное изложение обстоятельств и деталей дела о «Солдате номер пять» на данном этапе позволило бы британскому министерству обороны избежать многих лет судебных разбирательств и, не в последнюю очередь, миллионов фунтов денег налогоплательщиков.

К этому моменту полный мораторий МО на книгу и отказ определить, в чем проблема, действительно вызывали у меня беспокойство, поэтому я поручил своим английским адвокатам написать солиситору Казначейства, чтобы попытаться вывести их на чистую воду. В письме от 8 октября 1998 года сообщалось следующее:

…представляется, что более конструктивным подходом было бы… предложить вам продолжить процесс проверки, предусмотренный контрактом… и указать нам… на те отрывки в книге, которые вызывают у вас затруднения, и причины, по которым они возникают. Затем мы можем рассмотреть с нашим клиентом и обсудить с вами то, как можно отредактировать книгу, чтобы сделать ее приемлемой для вас.

Это предложение не только не было принято, министерство обороны даже не удостоило письмо своим ответом. Это было особенно обидно, поскольку я также указал, что мотивом написания книги было стремление установить истину, что, как можно было бы предположить, в министерстве оценят, учитывая исторические разногласия вокруг «Браво Два Ноль».

Фактическим ответом МО был вызов моего адвоката в Лондон, где еще до начала встречи с ними его заставили подписать обязательство о неразглашении, в котором говорилось, что он не имеет права ничего разглашать из обсуждений или материалов, которые ему показали, никому, включая меня!

Помимо приказа о молчании, мне удалось узнать, что МО составило ряд постоянных, пожизненных обязательств, которые они требуют, чтобы я подписал. Мне не разрешат ознакомиться с ними заранее, кроме того, я должен буду подписать обязательство не разглашать характер постоянных обязательств никому и никогда, особенно моей жене. Я должен был явиться в Уайтхолл, подписать обязательство о неразглашении, затем передо мной на столе должны были появиться постоянные обязательства, которые я должен был прочитать и подписать, не имея права оставить себе копию ни одного из этих документов.

Ощущение дежавю было настолько сильным, что мне пришлось себя ущипнуть. Эта ситуация до боли напоминала 1996 год и подписание моего контракта о неразглашении в Херефорде; невероятно, но они пытались повторить тот же трюк. Но теперь было одно существенное отличие: я больше не был частью их вооруженных сил, и они никак не могли заставить меня подписать контракт против моей воли. На этот раз у меня было право и свобода выбора — и я выбрал отказ.

К сожалению, такое издевательское отношение имело успех и в других кругах, особенно в соответствующих издательствах. На самом деле, в этот момент я не сомневаюсь, что серые люди в Уайтхолле думали, что все будет завершено еще до Рождества.

Но на что министерство обороны не рассчитывало, так это на глубоко укоренившееся чувство моральной правоты, которое горело во мне. Чувство, что это необходимо сделать, что книга должна быть опубликована, что настоящая история, насколько я ее понимаю, должна быть услышана. Именно эта страсть поддерживала и поддерживает меня и мою жену на протяжении всего нашего испытания.

Недели стали превращаться в месяцы, а решения все не было. К этому времени министерство обороны вернулось с заявлением, в котором говорилось, что вся книга является конфиденциальной и подлежит судебному запрету, за исключением тех глав, которые касаются моей службы в Новой Зеландии и введения.

К середине декабря 1998 года над издательством Reed Publishing нависла угроза судебного разбирательства, и, следовательно, они уже не проявляли такого энтузиазма в отношении проекта, как раньше. Им предстояла долгая нелегкая борьба, несмотря на то, что телекомпания Television New Zealand недавно выиграла в Высоком и Апелляционном судах Новой Зеландии дело против Министерства обороны по поводу материалов, связанных с моей книгой. В конце концов TVNZ показала по телевидению документальный фильм обо всей этой саге.

В конце февраля 1999 года я отправился в Новую Зеландию, желая выяснить ситуацию из первых рук: связь с руководством издательства Reed из Великобритании становилась подозрительно сложной. Во время поездки была организована встреча с представителями издательства, и в воздухе чувствовалось явное напряжение. Мне сообщили, что на начало марта в Высоком суде назначено слушание по делу между ними и министерством обороны.

Однако за несколько дней до слушания, на котором издательство Reed должно было представлять меня в качестве соответчика, мне сообщили по телефону, что издательство отказалось от участия в процессе, а вместе с ним и от публикации, и что отныне я предоставлен самому себе.

Как известно всем, кто участвовал в судебных процессах, работа с адвокатами и в лучшие времена обходится недешево, а в таком сложном и разнообразном деле, как это, да еще и ведущемся на территории двух стран, расходы становились просто огромными. Конечно, без определенной поддержки я бы либо обанкротился, как мне угрожали, либо в лучшем случае был бы вынужден капитулировать из-за отсутствия финансирования — что, как я уверен, и было одной из главных целей министерства обороны. Как бы то ни было, мой собственный источник финансирования, то есть наши сбережения, был почти исчерпан, и, столкнувшись с неограниченными ресурсами, которые могло привлечь британское МО, будущее выглядело очень мрачным.

Однако в одиннадцатом часу помощь пришла с неожиданной стороны. То ли по счастливой случайности, то ли по великому умыслу меня направили к барристеру из Окленда, и после телефонного разговора мы договорились о встрече в его палате.

* * *

Палаты барристеров адвокатского бюро «Южный крест» расположены на углу Хай-стрит и Виктория-стрит в центре Окленда. На двенадцатом этаже располагаются различные юридические организации, а Уоррен Темплтон занял стратегически важный офис в северном углу, откуда открывается вид на канал Рангитото в Окленде — идеальное место для наблюдения за яхтами Кубка Америки, которые проплывали мимо по пути на тренировки и соревнования в заливе Хаураки.

Несмотря на все юридические перипетии последних шести месяцев, я до сих пор не встречался лично ни с одним адвокатом и поэтому не был уверен, с чем мне придется столкнуться. Подозреваю, что если бы мне представили неуверенного в себе человека, каким бы компетентным он ни был, я бы, скорее всего, отказался от этой затеи. Как оказалось, Уоррен производил противоположное впечатление. Подтянутый, среднего возраста, с темными, с проседью, волосами, он обладал привлекательным открытым характером, который одновременно расслаблял и успокаивал, придавая мне силу и уверенность — черты, которые пригодились мне в течение последующих четырех с половиной лет, особенно когда я испытывал огромное давление со стороны судебных разбирательств с министерством обороны. Увлеченный спортом, Уоррен был неравнодушен к новозеландскому регби — страсть, которую ничуть не омрачало его простое кантабрийское происхождение.

Его не пугала мысль о крупном сопернике, и он с радостью откликнулся на то, что должно было стать трудным испытанием. По мере развития наших отношений в последующие годы его страсть к регбийной команде «Крусейдер», выступающей в соревнованиях Кубка Двенадцати, уступала только моей страсти к команде «Окленд Блюз». В результате многие наши телефонные разговоры допоздна, в которых первоначально обсуждались некоторые аспекты судебного дела, обычно перерастали в страстные споры о положении обеих команд, за которые мы соответственно болели. Думаю, в целом мы провели столько же времени за обсуждением вопросов регби, сколько и юридических.

Пока мы знакомились, вошла секретарша Уоррена с копией моего контракта о неразглашении и передала его нам. Без лишних слов Уоррен начал изучать документ, предложив мне в процессе сесть напротив него.

Пока он внимательно изучал документ, читая и перечитывая текст, перелистывая страницы, сканируя их содержание, в кабинете висело молчание. Наконец, после нервного и, как мне показалось, бесконечного ожидания, он достал из ящика стола маркер и начал выделять различные фрагменты аккуратного машинописного текста цветными черточками. Закончив, он вернул мне контракт и сказал:

— Посмотрите на эти пункты. Помимо того, что они драконовские, они еще и очень сомнительны с юридической точки зрения.

Я изучил все, что он выделил, а затем поднял глаза, все еще смущенный и немного встревоженный. Слова казались мне одинаковыми: хорошо это или плохо? Собирается ли он сказать, что мое дело безнадежно, или наоборот?

Прежде чем продолжить, Уоррен попросил меня рассказать ему всю историю:

— Расскажите все, с самого начала.

Следующие несколько часов пролетели незаметно, пока я рассказывал свою историю по частям, начиная с войны в Персидском заливе и заканчивая настоящим временем, а Уоррен прерывался по мере необходимости, чтобы уточнить тот или иной момент или задать вопрос, пока не получил полное представление о событии. К концу беседы я был морально истощен, все еще не понимая, к чему все это приведет.

Уоррен откинулся в кресле и посмотрел на меня поверх очков, собираясь с мыслями, прежде чем произнести:

— Мне кажется, у вас есть веские юридические основания оспорить контракт и сам процесс, в ходе которого он был подписан. В вашем деле есть особенности, которые не могут не вызывать доверия, и хотя мне, конечно, придется более тщательно изучить факты, я считаю, что на вашей стороне есть веские аргументы. Кроме того, на вашей стороне моральный аспект и почет и они помогут вам в этом. Знаю, что сейчас вы не можете позволить себе многого, мы сможем уладить все это позже, но это то, за что вы должны бороться.

По мне прокатилась волна облегчения, и, если бы я это заметил, то, наверное, затаил бы дыхание. Я всегда считал, что контракт вызывает подозрения, но впервые кто-то действительно сказал, что это так. И вот оно, заявление, которого я ждал несколько месяцев. Наконец-то у меня появилось позитивное, конструктивное руководство к действию. Но что еще важнее для меня, Уоррен выслушал меня с пониманием и уверенностью, что само по себе было освежающим изменением по сравнению с противоречивыми сообщениями, которые приходили до этого. Он не пытался уклониться от решения проблем, он просто анализировал их и высказывал взвешенное мнение.

Эта встреча успокоила меня больше, чем все предыдущие советы, которые я получал. Поддержка и заинтересованность Уоррена были именно тем, что было необходимо, чтобы переориентироваться и вернуть меня на путь истинный. Он видел, что совершается несправедливость, что киви находится в отчаянном положении и нуждается в помощи, и, — что, возможно, было важнее всего, — он видел, что в том, чего я пытаюсь добиться, есть фундаментальная моральная правота.

Уоррен продолжил:

— Первое, что мы должны заставить вас сделать, — это переехать обратно в Новую Зеландию. В Великобритании вы слишком уязвимы, и, с тактической точки зрения, вам необходимо обеспечить, чтобы основная юридическая борьба велась здесь. Это также даст вам возможность подать заявку на получение юридической помощи, и, если она будет предоставлена, это снимет значительную часть финансового бремени и стресса. Тот факт, что юридическая помощь может быть предоставлена, также послужит сигналом к тому, что у вас достаточно обоснованное дело.

По счастливому совпадению, мы с женой уже обсуждали возможность отъезда из Великобритании; в то время у нас было два варианта — Новая Зеландия или Европа. Мы посчитали, что в связи с разногласиями вокруг меня продолжать жить в Херефорде, где я ежедневно сталкивался с военнослужащими Полка, невозможно. Не то чтобы большинство из них не хотели со мной разговаривать — более того, мне стало известно, что с моральной точки зрения многие поддерживают мою позицию, но я чувствовал себя неловко, ставя их в такое положение. В конце концов, это была моя борьба, моя проблема, и никто другой не должен был быть в нее вовлечен.

Это был именно тот толчок, который нам был необходим. Через два дня я вылетел обратно в Великобританию, уверенный, что Уоррен держит в руках мои интересы, слушания и все остальное. Через шесть недель мы продали дом в Херефорде, а Сью с девочками отправились в Окленд. Я был вынужден остаться в Великобритании еще на некоторое время, чтобы привести в порядок кое-какие дела, но был более чем счастлив увидеть свою семью в безопасности.

* * *

Жизнь в Новой Зеландии, безусловно, стала освежающей переменой, а для Сью и девочек — конечно же, удивительно новым опытом. Они быстро адаптировались к новой стране — идиллическому месту для воспитания детей — и расслабленному образу жизни, не обращая внимания на махинации министерства обороны, которые продолжались за кулисами.

Тем временем Уоррен занимался исследованиями и подготовкой нашей линии защиты. В сочетании с этим он представил мое дело на рассмотрение Совета по оказанию юридической помощи (позднее известного как Агентство юридических услуг), и после долгих дебатов и обсуждений оно было удовлетворено. Это само по себе было немалым достижением и в конечном итоге оказало огромное влияние не только на то, как велось мое дело, но и на тактику, которая была применена на защите в суде.

Тактическое решение, которое посоветовал Уоррен, заключалось в отказе от обязательства, которое я дал, находясь в Великобритании (не публиковать и не разглашать содержание книги «Солдат номер пять» без предварительного уведомления министерства обороны за 24 часа). Это было сделано по двум причинам: 1) чтобы заставить МО возобновить судебное разбирательство с моим участием в качестве главного ответчика, и 2) чтобы заставить МО принять на себя обязательства в соответствии с новозеландскими процессуальными порядками.

Уоррен сообщил об этом Лондону по факсу 21 июня 1999 года. В этом факсе он уведомил, что, хотя я не планировал в ближайшее время публиковаться, «мне поручено сообщить, что любое обязательство (в той мере, в какой оно еще может быть действительным) не имеет силы, и вы уведомлены об этом за 24 часа».

Как мне потом описали, реакция на этот факс оказалась сродни «ядерной бомбе». Где-то, кто-то или что-то в Уайтхолле взорвалось, и в Великобритании, и в Новой Зеландии были поданы новые судебные запреты ex parte.[71] Впрочем, это было ожидаемо. Уоррен немедленно связался с юристами министерства обороны в Новой Зеландии, заявив, что процесс дублируется и, поскольку мы не собирались переезжать в Великобританию, они должны выбрать, в каком процессе им участвовать. После некоторых дебатов разбирательство в Великобритании было приостановлено, а Новая Зеландия получила приоритет, таким образом, поле боя оказалось на нашем заднем дворе.

* * *

По мере того как недели превращались в месяцы, всё и вся превращалось для МО в проблему. Только получение доступа к письменным показаниям под присягой против меня стало серьезным оперативным мероприятием. Министерство отказало в доступе к этим документам, уже поданным в суд под грифом «для служебного пользования», и в особенности к тем из них, в которых теперь, очевидно, подробно описывались конкретные случаи нарушения конфиденциальности, и которых я давно добивался. Ограничение доступа к этим документам подразумевало, что они настолько «горячие», что их нужно просматривать под охраной.

Уоррену сообщили, что юристы МО разрешат ему ознакомиться с документами только самостоятельно, в их офисе. Он не мог делать копии или показывать мне какие-либо подробности предполагаемых нарушений.

Это требование было отклонено, в результате чего Уоррен подал заявление в Высокий суд с просьбой предоставить ему надлежащий и разумный доступ к документам. После слушаний, прошедших со стороной защиты, судья согласился, и министерству обороны было приказано передать копии своих «секретных» материалов, которые могли храниться в палате Уоррена, где мы оба могли оценить материал в свое личное время.

Такое официозное и грубое отношение было характерно для МО на протяжении всего судебного процесса. Однако важнее то, что теперь «конфиденциальные» материалы министерства наконец-то стали известны (в отличие от всей книги, они ограничились лишь 23 эпизодами), и мы смогли опровергнуть их утверждения.

За несколько месяцев мне удалось составить график, который Уоррен кропотливо перекрестно сопоставлял, и который опровергал около 95 процентов того, что, по утверждению министерства, не было в открытом доступе. Но мы понимали, что для суда этого может быть недостаточно, учитывая утверждения МО о безопасности, и поэтому Уоррен решил, что неоценимую помощь в подтверждении наших выводов окажет независимый военный эксперт. Ему пришлось получить специальное разрешение суда, чтобы разрешить эксперту доступ к судебным документам.

Для проведения оценки к нам на самолете прилетел доктор Кристофер Пагсли, новозеландец, военный историк и преподаватель в австралийском университете Новой Англии. Работая в доме Уоррена, доктор Пагсли получил собранный нами аналитический материал, а также двадцать с лишним книг о САС, на которые я ссылался, и копию рукописи. За один уик-энд доктор Пагсли убедился, что по сути мы правы и что так называемое конфиденциальное содержание книги в той или иной форме уже стало достоянием общественности. Сделав это, он вернулся в Австралию, пообещав в ближайшее время подготовить отчет, который подтвердит его выводы.

Однако через несколько недель после этой встречи начались странности — с доктором Пагсли стало трудно связаться, и, что было еще тревожнее, он не отвечал на телефонные звонки Уоррена. Следующее, что нам стало известно, — это то, что ему предложили должность в одном из военных колледжей министерства обороны в Великобритании. Обстоятельства получения им этой новой должности показались мне удивительным совпадением и одновременно очень тревожными, хотя более насущной проблемой было то, что доктор Пагсли больше не мог быть нашим экспертом-свидетелем из-за конфликта интересов.

Таким образом, до суда оставалось менее трех месяцев, и нам пришлось отчаянно искать другого специалиста, который подтвердил бы нашу позицию о не нарушении условий конфиденциальности. Уоррен обшарил всю Новую Зеландию и наконец нашел отличную альтернативу — доктора Джима Рольфа, бывшего офицера разведки новозеландской армии.

Доктору Рольфу были представлены все материалы, которые мы собрали, и в течение последующих недель он подтвердил наши выводы, а в некоторых случаях даже расширил их. Ценность доктора была доказана в ходе судебного разбирательства, где он дал экспертные показания по нескольким важнейшим, деликатным техническим вопросам, причем качество его оценки, превзошедшее выводы собственного эксперта министерства обороны, было принято судьей.

Раскрытие документов МО стало еще одним серьезным поводом для споров и постоянным источником разочарования для нас. Документы, которые, как мы знали, должны были существовать, раз за разом не появлялись. В частности, нам с Уорреном «подсказали» о существовании двух важнейших документов, которые оказались важными для того, чтобы поставить под сомнение позицию министерства, а именно в том, что (1) их контракт был действительным, подписанным без проблем; и (2) моя книга является серьезным нарушением национальной безопасности.

Их нежелание признать эти документы привело к новым судебным слушаниям, пока, наконец, спустя несколько месяцев после первоначального запроса, эти документы не всплыли на поверхность. Первым из этих документов было письмо тогдашнего командира Специальной Лодочной Службы (СБС) на имя Директора Сил специального назначения от 8 ноября 1996 года, в котором, среди прочего, поднимались вопросы о соблюдении контракта о конфиденциальности в спецназе. Эскадрон Специальной Лодочной Службы входит в состав сил специального назначения Великобритании, и ее сотрудникам также было предписано подписать такой же контракт на тех же условиях, что и сотрудникам САС. В письме от тогдашнего командира этой службы, на которое ссылались во время судебного разбирательства, в частности, говорилось следующее:

Существует глубокое общее недоверие к цели контракта… Этому мнению придает вес отказ МО выдать пояснительную записку, чтобы можно было обратиться за независимой юридической консультацией до подписания контракта. Меня беспокоит вероятность того, что МО может быть обвинено в принуждении военнослужащих к подписанию контракта, или в возникновении ответственности за «конструктивное увольнение»[72] тех людей, которые потеряли деньги…

Во втором документе — в резюме презентации, проведенной для сотрудников САС на Стирлинг Лэйнс в середине декабря 1998 года человеком, ответственным за первоначальную оценку ущерба, нанесенного моей книгой, — говорилось следующее:

Как и у полковника [22-го полка САС], у меня нет никаких претензий к тому, что рассказывает об опыте «Браво Два Ноль» Киви [Кобурн]; этот аспект вопроса действительно не имеет значения.

Интересно, однако, что этот документ также раскрывает еще одну причину введения в британских силах специального назначения контрактов о конфиденциальности. Эта практика имела мало общего с почти параноидальным взглядом МО на национальную безопасность, а больше касалась максимизации возможностей сил спецназа Великобритании в условиях растущей конкуренции со стороны других ведомств; т. е. с коммерческой точки зрения секретность эффективно защищала лидерство САС на ее рыночных позициях.

Присутствовавших на суде представителей МО больше всего обеспокоила линия перекрестного допроса Уоррена по этому вопросу, приводимая ниже в протоколе судебного заседания:

В: По вашему мнению, в данном случае речь идет об обеспечении выполнения контракта с целью гарантировать профессиональную пригодность Полка, опередить конкурентов в Великобритании и защитить свою клиентскую базу…

О: Да, причина, по которой я не решаюсь ответить на этот вопрос, заключается в придании этому рыночной окраски…

В: Эти ваши слова в вашем кратком документе…

О: Какие слова?

В: Профпригодность, клиентская база, защита рынка, конкуренция…

О: Да.

Как будто этого было недостаточно, юристы МО также оспаривали право Уоррена и меня увеличивать нашу юридическую команду, чтобы помочь в решении сложных, новаторских юридических вопросов.

С каждым новым членом, которого Уоррен пытался привлечь, нужно было подавать новое заявление в суд. От этих людей требовались обязательства о неразглашении информации, и все это способствовало созданию иллюзорного «покрывала национальной безопасности», которое министерство обороны пыталось накинуть на весь процесс.

Команда юристов росла, несмотря на эти трудности. Многие люди, как юристы, так и не юристы, отдавали свое время и моральную поддержку за небольшое или нулевое финансовое вознаграждение, ради дела, которое не было их собственным, но которое, по их мнению, было достойно их участия. Получить их совет, консультацию, личное время и усилия действительно было для меня заслуживающим уважения особенным опытом, и никогда не хватит никаких слов, чтобы выразить мою благодарность. Среди этих людей были доцент Пол Ришуорт и его коллега профессор Джули Макстон, оба из Оклендской школы права; Грант Иллингворт, барристер, работавший вместе с Уорреном в качестве адвоката защиты; Рейнор Эшер, королевский адвокат и Питер Твист, барристер, которые оба помогли, потратив время на поиск справочной информации для судебного процесса. Этим и многим другим, особенно сотрудникам адвокатского бюро «Южный крест», я бесконечно благодарен.

* * *

Наконец, спустя два года после того, как министерство обороны получило мою рукопись, состоялся суд. В течение двух недель британское правительство безуспешно пыталось одурачить прессу, окутать суд завесой национальной безопасности и, что не менее важно, подорвать мой авторитет.

Паранойя министерства обороны по поводу безопасности своего дела и судебного процесса в целом вылилась в такие явления, как экраны, скрывавшие свидетелей от публики; изменение голоса, чтобы скрыть их личности от телезрителей; телохранители; скрытные перемещения и выборочное чтение вслух «секретных материалов». Все это, вероятно, принесло МО больше вреда, чем пользы. Уоррен определенно считал это контрпродуктивным, и это мнение подтверждала пресса, освещавшая процесс. Уоррен настоял на том, чтобы наши свидетели, в том числе и я, давали показания открыто, чтобы их видели все, с единственной оговоркой: не скрывать имен и не «пикселизировать» записи с камер. Когда ты вооружен правдой, скрывать нечего. Эта процедура сработала нам на руку.

Во многом благодаря компетентности и мастерству Уоррена и Гранта, а также плохой работе свидетелей МО на перекрестном допросе, окончательный результат оказался в нашу пользу.

На министерского политтехнолога свалилось столько дурной славы, что, по словам одного британского журналиста (который отправился в Новую Зеландию для освещения процесса), «в итоге он просто закрутился».[73]

Судья Салмон установил, что я подписал контракт под принуждением и неправомерным влиянием, без юридической консультации, и что контракт является недействительным. Несмотря на попытки юристов МО оспорить и дискредитировать меня в ходе процесса, мои показания были приняты судьей; и я, и моя вера в свою команду юристов, особенно в Уоррена, были оправданы успешным результатом.

Вторая причина иска министерства обороны, а именно предполагаемое нарушение конфиденциальности, была отклонена. Это решение было особенно приятным, учитывая, что в течение 18 месяцев, предшествовавших судебному разбирательству, Уоррен утверждал в суде, что конфиденциальные материалы в значительной степени являются общественным достоянием. Список министерства обороны из 23 конфиденциальных материалов за это время сократился до 15, затем до 12, а во время самого процесса — до 9, все из которых судья первой инстанции, судья Салмон, признал общественным достоянием и постановил внести в текст лишь незначительные технические изменения. Министерство обороны никогда не оспаривало этот аспект.

Вряд ли найдется много тех, кто не согласен с концепцией конфиденциальности в ее надлежащем виде и в нужном месте, но контракт министерства обороны и способ его реализации — это не тот путь, которым следует идти к ее обеспечению.

Однако это оказалось далеко не так, поскольку вскоре после оглашения решения Высокого суда министерство заявило о своем намерении подать апелляцию, хотя прошло много месяцев, прежде чем это стало возможным.

* * *

В середине 2001 года состоялось рассмотрение апелляции министерства обороны в Апелляционном суде Новой Зеландии в Веллингтоне. Изначально суд собирался рассматривать апелляцию в составе пяти судей, но потом выяснилось, что одним из членов коллегии является отец одного из адвокатов МО. Неудивительно, что мои юристы выразили официальный протест Апелляционному суду в связи с таким составом коллегии, что привело не только к отзыву соответствующего судьи, но и к сокращению коллегии с пяти до трех человек.

В течение трехдневного слушания адвокаты МО пытались убедить суд в юридической правоте и возможности принудительного исполнения их договора о конфиденциальности, а также в абсолютной необходимости судебного запрета. Мы, разумеется, утверждали обратное.

Однако с самого начала у меня сложилось впечатление, что суд не слишком благосклонно отнесся к решению судьи Салмона, и по окончании слушаний я возвращался в Окленд, немного ошеломленный тем, как именно суд обосновал очевидную враждебность к нашим доводам.

Тем не менее мы были уверены, что, как только судьи получат возможность полностью изучить все документы из Высокого суда, правота нашего дела вновь будет доказана. Для того чтобы вынести решение, противоречащее первоначальному постановлению, Апелляционному суду пришлось бы существенно пересмотреть все факты, а такое очень тяжело сделать и случается редко. Недели превратились в месяцы, а на горизонте не было и намека на судебное решение. Хотя в деле было несколько запутанных моментов, можно было предположить, что три месяца — вполне подходящий срок, чтобы ожидать решения суда.

* * *

За неделю до истечения шестимесячного срока нам сообщили, что решение будет опубликовано на следующий день. После этой новости Уоррену позвонил один из адвокатов противоположной стороны, и в ходе последовавшей дискуссии прозвучал комментарий о том, что мы проиграем спор по вопросу контракта, но, вероятно, добьемся успеха относительно свободы выражения мнения (закрепленной в новозеландском Билле о правах) и получим разрешение на публикацию.

Конечно, когда Сью, Уоррен и я сидели за компьютером и читали присланное по электронной почте решение суда, предсказание предыдущего вечера оказалось удивительно точным. Апелляционный суд согласился с мнением министерства обороны: если контракт был действительным и охватывал всю информацию, полученную в ходе работы в спецназе, то он также включал в себя информацию, уже ставшую публичной, и, следовательно, если контракт признан обоснованным, мне должны были запретить публиковать книгу, независимо от информации, ставшей «общественным достоянием».

То, что Апелляционный суд сумел восстановить договор в силе, когда судья Высокого суда, который имел возможность заслушать всех свидетелей в течение двух недель, и решительно отверг договор как недействительный, вызвало у меня недоумение.

Эта книга не является площадкой для того, чтобы углубляться в странные комментарии, которыми было пронизано решение Апелляционного суда, — хотя в противоречивом заявлении, не согласующемся с остальными комментариями к судебному вердикту относительно контракта с британскими силами специального назначения и его реализации, главным автором было сделано следующее заявление:

…не может быть никаких сомнений… что на Кобурна оказывалось значительное моральное и материальное давление, чтобы он подписал контракт. Я не хочу показаться излишне критичным к событиям, которые происходили в рамках служебной дисциплины, однако очевидно, что давление на Кобурна усугублялось тем фактом, что ему было сказано, что он не может пользоваться никакими советами со стороны, в частности, рекомендациями юристов по поводу того, должен ли он подписывать контракт и каковы его права в целом. В гражданской ситуации лишение стороны предлагаемого контракта такой возможности выглядело бы весьма предосудительным… Таким образом, остается лишь ситуация принуждения, в которой оказался Кобурн, и его неспособность получить независимый совет после того, как он полностью осознал сферу действия контракта.

Хотя суд и согласился с тем, что эти факторы присутствуют, он не согласился с тем, что их достаточно для признания недействительным договора, заключенного в армии. Однако это дело рассматривалось на основе английского общего, а не военного, права и можно было бы предположить, что военный контекст не должен был влиять на обычную практику заключения договоров. И все же, несмотря на все это, Апелляционный суд согласился с тем, что судебный запрет на публикацию книги «Солдат номер пять» был неоправданным, опираясь в основном на наши аргументы в защиту свободы слова.

Что касается министерства обороны, то их реакция на этот вердикт была, мягко говоря, иной. До этого момента МО выбрасывало на дело миллионы фунтов стерлингов и использовало различные обструкционные махинации, но когда три года спустя местные СМИ в Лондоне задали вопрос о решении Апелляционного суда Новой Зеландии отказать в судебном запрете на публикацию книги, представитель министерства обороны просто заявил, что: «Он [Кобурн] имеет право на свое мнение».

Однако, поддержав договор о конфиденциальности, суд создал новый набор юридических проблем, которые сделали публикацию интересным испытанием, несмотря на решение суда отказать в судебном запрете. Это может привести к дальнейшим юридическим осложнениям. Помимо этого, я обжаловал решение суда по многим пунктам в следующей инстанции — Тайном совете в Лондоне.

Подача апелляции в Тайный совет регулируется строгими правилами, и Уоррену пришлось убедить генерального прокурора Новой Зеландии в том, что такая апелляция оправдана на основании исключительных юридических вопросов, имеющих общественное значение. Этот успех был завоеван с большим трудом, поскольку противодействие МО привело к тому, что Уоррену пришлось еще раз отстаивать свою позицию на слушаниях.

В 2002 году огонь разгорелся вновь, причем с неожиданной стороны. После большого общественного резонанса, вызванного процессом в Высоком суде, продюсеры «Панорамы» — передачи, выходящей в эфире BBC, — обратились к Мэлу и ко мне с предложением сделать разоблачительный материал о «Браво Два Ноль», чтобы подчеркнуть интриги и несоответствия, которые окружали этот эпизод. По мере того, как в BBC начали копаться в глубинах этой истории, — что само по себе оказалось выдающимся журналистским подвигом, — стали всплывать странные и противоречивые факты, причем настолько, что угол зрения программы изменился с рассказа «правдивой» истории на раскрытие очевидного предательства. Журналисты «Панорамы» обнаружили выписку из оперативного дела патруля «Браво Два Ноль», которая в обычных условиях была бы засекречена. Эта выписка, выдержки из которой в итоге были преданы огласке на телевидении, неопровержимо доказывала, что командование САС получало призывы патруля о помощи, но предпочло их проигнорировать.

Я и другие военнослужащие патруля давно подозревали об этом, но до этого случая никогда не были абсолютно уверены, поскольку офицеры САС, в то время отвечавшие за это, утверждали, что наши радиопередачи были искаженными и неразборчивыми. Комментарий министерства обороны по поводу публикации расшифровки выписки из оперативного дела «Панорамой» сводился к следующему: «Похоже, она подлинная».

Еще одним откровением, которое, — учитывая, что конфликт в Персидском заливе вошел в учебники истории, — как правило, оставалось незамеченным, было то, что одно из условий, оговоренных командованием сил спецназа в ходе переговоров с генералом Шварцкопфом до того, как спецназу был дан «зеленый свет» на прибытие в зону боевых действий, заключалось в том, что САС/СБС развертывались автономно и были предоставлены сами себе: британские военные решили не делиться этим со своими бойцами. Этот факт в какой-то мере объясняет нежелание командования САС запросить помощь у американцев, когда она была крайне необходима.

Эти факты не только ранее не озвучивались, но и становились еще более неприятными от осознания того, что патруль с самого начала выполнения своей боевой задачи был введен в заблуждение, особенно в части оказания помощи на месте на тот случай, если бы она нам понадобилась. Это, несомненно, добавило весомости мнению о том, что патруль являлся расходным материалом. Министерство обороны отказалось давать какие-либо существенные комментарии к материалу «Панорамы», как не предложив альтернативной точки зрения, так и не приложив невероятных — учитывая их неустанную борьбу за подавление моих издательских усилий — попыток предотвратить его выход. Возможно, к этому времени они немного выдохлись!

В конце концов, полуофициальный ответ на вопросы, заданные командой «Панорамы», пришлось давать одному из бывших командиров САС Питеру Рэтклиффу. Ему было разрешено опубликовать свою книгу о Специальной Авиадесантной Службе, которая появилась на прилавках за четыре дня до начала моего судебного процесса. Контракт о конфиденциальности он не подписывал, однако служил в САС, когда в 1996 году они были введены. Тот факт, что ему не пришлось подписывать контракт, так и не был удовлетворительно объяснен свидетелями из министерства обороны в суде. В эфире «Панорамы» было сказано, что его мнение, хотя и отражает позицию истеблишмента, не охватывает всей истории.

И вот в феврале 2003 года наступил заключительный акт в этой многолетней юридической битве, колесо совершило полный оборот. Мы оказались перед Тайным советом, расположенным напротив самой резиденции премьер-министра на Даунинг-стрит, 10.

Министерство обороны явилось на слушания с настоящим батальоном юристов и наблюдателей, забив зал до отказа. Как и в Апелляционном суде, мои аргументы Их Светлостям представлял королевский адвокат Рейнор Эшер вместе с Уорреном. Хотя все они получали вознаграждение через Агентство юридических услуг, работа Рейнора вновь оказалась неоценимой, и мы с Уорреном высоко ценим его бескорыстную поддержку. Кроме того, Пол Ришворт и Рик Бигвуд с юридического факультета Оклендского университета безвозмездно потратили свое время на помощь в подготовке обширных письменных юридических материалов, которые должны были быть представлены на слушаниях.

Похоже, что их английские светлости больше всего были обеспокоены тем, что дело такой важности с участием генерального прокурора Англии и Уэльса и вызовом, брошенным британскому правительству, рассматривалось в новозеландской судебной системе, а не в английских судах, игнорируя тот факт, что именно британское правительство в суде первой инстанции решило пойти по этому пути.

В самом решении Их Светлости заявили, что их «беспокоит» тот факт, что мне не была предоставлена юридическая консультация относительно положений контракта, хотя я и просил ее в то время. Однако они не стали говорить, что считают, что в тот момент я находился под «неправомерным влиянием» или действовал «под принуждением», хотя и признали, что я, как и Апелляционный суд, действовал под серьезным давлением.

Тайный совет большинством голосов — четыре против одного — счел нужным согласиться с Апелляционным судом Новой Зеландии и поддержать его вердикт. Лорд Скотт, несогласный с решением большинства Совета, категорически не согласился с другими лордами, заявив, что он согласен с фактическими выводами судьи Высокого суда.

* * *

Теперь, пять лет спустя, мы снова подошли к моменту представления книги «Солдат номер пять» широкой общественности, а юридическая путаница в отношении публикации была прояснена на Тайном совете. Однако нелепость всего этого заключается в том, что министерство обороны имело возможность ограничить раскрытие информации о «Браво Два Ноль» с самого начала, используя Закон о государственной тайне, но предпочло этого не делать.

Одним из положительных результатов всего этого судебного процесса стало признание министерством обороны того факта, что Винса Филлипса не нужно было очернять, как это было сделано в некоторых предыдущих публикациях. В начале 2003 года, еще до начала слушаний в Тайном совете, семья Филлипсов наконец-то получила официальное признание этого факта от министра обороны. Почему они решили официально признать это спустя столько времени, можно только предполагать, но, безусловно, это должно было произойти за много лет до этого.

Я остаюсь убежденным сторонником САС, прослужив десять лет своей жизни в двух разных армиях в качестве солдата этого специализированного подразделения. Очень важно, чтобы военнослужащие Специальной Авиадесантной Службы полностью доверяли друг другу и командованию всех степеней. Это важная часть этики подразделения, которая позволяет ему так эффективно действовать по всему миру.

Когда такое доверие нарушается, это расценивается как предательство, и не случайно сторонние наблюдатели, расследующие события того времени, теперь склонны представлять случай с «Браво Два Ноль» именно в таком свете.

Я, как и другие сотрудники САС, решительно возражал в то время, когда достоянием общественности стали различные публикации, включая фильмы, а Министерство обороны не предпринимало практически никаких действий, чтобы остановить их. Как теперь становится ясно из этой книги и юридических шагов, которые я предпринял, чтобы отстоять свое право на изложение истины, раскрытие информации сильно повлияло на меня. Я не жалею о содеянном и сделал бы все снова, окажись я сегодня в таком же положении.

Хотя со времени первой войны в Персидском заливе прошло уже более десяти лет, я по-прежнему считаю, что принципы, за которые я сражался, актуальны и сегодня. Я пошел на войну и чуть не погиб за те самые свободы, которые британское правительство всеми силами старается подавить, и это самое печальное обвинение из всех.

* * *

И наконец, семьям Боба, Винса и Стива, — ведь именно этим должна закончиться книга, и именно мое желание рассказать правдивую историю «Браво Два Ноль» привело в движение этот шар, — я могу сказать следующее: вы можете высоко поднять голову, зная, что ваши близкие доказали, что они были мужественными людьми, и были солдатами, которыми я гордился, что служил рядом с ними. Эти три человека заплатили за свою преданность самую высокую цену; отдав свои жизни, чтобы другие могли обрести свободу, которой они сами уже никогда не смогут насладиться.

Мы их не забудем.

Примечания

1

Входит в состав Верховного суда Великобритании.

2

Англ. сл. Dinger — примечательный, интересный человек. Ланс-капрал Ян Роберт Принг.

3

Англ. Kiwi — традиционное прозвище уроженцев Новой Зеландии.

4

Штатный армейский рюкзак Британской армии.

5

68 кг.

6

Сержант Стивен Билли Митчелл (псевдоним Энди МакНаб).

7

Сержант Винсент Дэвид Филлипс.

8

Англ. сл. Squeezer — дерзкий человек, хам.

9

1,98 метра.

10

Рядовой Малькольм Грэм МакГоун.

11

1,67 метра.

12

Рядовой Роберт Гаспар Консильо.

13

Англ. сл. Geordie — прозвище уроженцев Ньюкасла, а также окружающих городов и населенных пунктов Тайнсайда. Капрал Колин Армстронг (псевдоним Крис Райан).

14

Англ. Legs — ноги, быстроногий. Рядовой Стивен Джон Лейн.

15

В оригинале — bone call. В британском молодежном сленге это звонок, который делает девушка своему парню, когда хочет с ним потрахаться.

16

Длиннобазные автомобили повышенной проходимости (цифры в марке машины обозначают колесную базу в дюймах), прозванные «Пинки» за характерную розовато-желтую камуфляжную окраску для пустынной местности.

17

Англ. Permanent Staff Instructor (PSI).

18

Имеются ввиду короткобазные «Лендроверы-90», они же «Динки».

19

Самолеты дальнего радиолокационного обнаружения и управления (ДРЛОиУ).

20

Прозвище личного состава Королевских ВВС Великобритании.

21

Англ. lying-up point (LUP).

22

Одна из редчайших фактологических ошибок автора в описании событий. Как уже известно, машины были у патруля «Браво Три Ноль», а вернулся соответственно, патруль «Браво Один Ноль». Да и были у «Браво Три Ноль» не две «Динки», а «Пинки» и «Динки».

23

То есть уроженцы Австралии и Новой Зеландии, живущие на противоположном краю Земли.

24

Пом, помми (англ. сл. Pom, pommy) — иммигрант, приехавший в Австралию или в Новую Зеландию, обычно из Великобритании.

25

Англ. арм. сл. cherry. Неопытный новичок, новобранец.

26

Англ. Communications Centre (COMCEN).

27

Англ. didi-mau. Сленговое слово, пришедшее от ветеранов войны во Вьетнаме и вьетнамских иммигрантов и популяризированное фильмом «Охотник на оленей». Означает «поторапливаться», «быстро сваливать», «бежать».

28

7,62-мм пулемет общего назначения (единый) FN MAG (англ. сокр. GPMG).

29

Автор использует слово falaise, заимствованное из французского языка. Так называются места пересечения нескольких сухих русел, образуя нагромождение скал и крутых уступов. Из-за однообразного сложного рельефа, на такой местности очень тяжело передвигаться и очень легко заблудиться.

30

Базар (араб.)

31

Национальный праздник Австралии и Новой Зеландии, первоначально отмечавшийся ежегодно 25 апреля как день памяти павших воинов Австралийско-новозеландского армейского корпуса в Галлиполийской операции 1915 года. Сегодня считается днем памяти всех австралийцев и новозеландцев, погибших во всех войнах и военных конфликтах с участием этих двух стран.

32

Англ. boot boy. Собирательное название футбольных ультрас и фанатов, а также хулиганов, скинхедов и прочих представителей молодежных уличных группировок. Doc Martens — бренд обуви, созданный в Англии и носимый преимущественно представителями панк-культуры и скинхедами.

33

Англ. Theatre indoctrination course (TIC).

34

Чуть больше шести килограмм.

35

168 см.

36

178 см и 83 кг.

37

На момент описываемых событий Намибии еще не было (ее независимость была провозглашена в 1990 году), тем более не существовало вооруженных сил этой страны. Почти наверняка новозеландец служил в одном из подразделений вооруженных сил ЮАР.

38

Англ. Parachute Training School Unit (PTSU).

39

Т.е. манёвр, выполняемый на парашюте типа «крыло» перед приземлением для уменьшения скорости.

40

Самолет Hawker-Siddeley Andover / H.S. 748 — легкий транспортный турбовинтовой самолет короткого взлета и посадки.

41

1,83 метра и 102 кг.

42

20 кг.

43

Ритуальный танец новозеландских маори. По традиции, его исполняет сборная команда Новой Зеландии по регби, знаменитые All Blacks, перед началом любого своего матча.

44

Жители Новой Зеландии европейского происхождения, или с преобладанием европейских генов. Изначально на языке маори имело подчеркнуто оскорбительный оттенок, однако сейчас многие не считают его унизительным.

45

Имеется ввиду один из этапов отборочного курса в британской САС, — марш на выносливость, проводимый на горе Пенн-и-Ван в Уэльсе.

46

Представители народа из группы даяков, проживающих в Восточной Малайзии, Индонезии и Брунее.

47

Англ. Ten Guitars. Песня, написанная английским эстрадным певцом Энгельбертом Хампердинком в 1967 году. Очень популярна в Новой Зеландии, где считается «неофициальным гимном» страны.

48

Англ. black and whites village. Имеются ввиду несколько старых английских деревень, характерных прежде всего для графств Херефордшир и Уэст-Мидлендс, застроенных старинными домами, некоторые из которых датируются еще средневековьем. Свое название получили по характерному внешнему виду — темные, почти черные дубовые балки, выступающие наружу, с белыми стенами между ними.

49

Автомобиль Шевроле Чеветте (англ. Chevrolet Chevette) компактного класса, выпускавшийся с 1875 по 1987 год.

50

20 кг.

51

Англ. Rest, Ice, Compression and Elevation (RICE). Отдых, лёд, давящая повязка и поднятие места травмы.

52

27 кг.

53

Ханги — традиционный способ приготовления пищи у маори, до сих пор сохранившийся в новозеландской кухне, а также сами блюда приготовленные таким образом. Обычно это мясо с овощами, рыба, корнеплоды, которые заворачиваются в листья (сейчас и в фольгу), опускаются на дно специально приготовленной ямы, присыпаются землей и запекаются путем разведения костра.

54

Англ. navigation exercise (Navex).

55

Тяжелый военно-транспортный самолет американских ВВС.

56

Автора, видимо как самого опытного регбиста, поставили «стягивающим», который призван координировать работу всех трех линий команды нападения.

57

В ирландском (гаэльском) фольклоре — привидение, фея-плакальщица, чьи рыдания предвещают смерть.

58

Небольшая игра слов в оригинале. Автор упоминает два воинских звания: trooper (стрелок) и private (рядовой). В русскоязычной литературе их оба обычно переводят просто как «рядовой».

59

1,68 м.

60

Очистка раны, иссечение и удаление омертвевших тканей и инородных тел.

61

Англ. Grumpy. Прозвище одного из гномов в сказке о Белоснежке.

62

Английский правозащитник и писатель, в 1980-х годах был помощником по делам англиканских общин тогдашнего архиепископа Кентерберийского Роберта Ранси. В качестве посланника англиканской церкви отправился в Ливан, чтобы попытаться добиться освобождения четырех заложников, включая журналиста Джона Маккарти, однако был похищен сам и содержался в заключении с 1987 по 1991 год.

63

Англ. Dopey. Здесь: мультяшный гном-недотепа, персонаж мультфильмов Уолта Диснея.

64

Общеупотребительное сленговое название одежды, которую носят арабские мужчины, подходящей для пустыни и езды на верблюдах. Представляет собой длинное струящееся платье с длинными рукавами и воротником разной формы.

65

Одна из торговых марок диклофенака — противовоспалительного средства.

66

Англ. Prisoner of war. Военнопленный.

67

Чуть больше 95 кг.

68

Известная английская сестра милосердия и общественный деятель. Во время Крымской войны стала национальной героиней, оказывая помощь раненым и последовательно внедряя прогрессивные методы полевой санитарии.

69

Англ. mention in dispatches (MID). Один из видов поощрений за службу в Британской армии.

70

1,83 метра.

71

В одностороннем порядке, без уведомления другой стороны (юр.)

72

Увольнение «по собственному желанию» под давлением работодателя.

73

Игра слов. Человек, ответственный за публичное поведение, политтехнолог, на английском языке называется spin doctor, а глагол «крутиться» звучит как spinning.

Content

Кобурн Майк Солдат номер пять [ЛП]

Майк Кобурн Солдат номер пять Настоящая правда о миссии патруля «Браво Два Ноль»

ПРЕДИСЛОВИЕ

ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА

БЛАГОДАРНОСТИ

ПРОЛОГ Великобритания, март 1991 года

ЧАСТЬ I НАВСТРЕЧУ БОЯМ

ГЛАВА 1 Передовая оперативная база, Саудовская Аравия, 22 января 1991 г

ГЛАВА 2 Передовой пункт дозаправки, Саудовская Аравия, 22 января 1991 г

ГЛАВА 3 Ирак, январь 1991 года, день второй

ГЛАВА 4 Ирак, январь 1991 года, вечер второго дня

ГЛАВА 5 Ирак, январь 1991 года, день третий

ГЛАВА 6 Ирак, январь 1991 года, вечер третьего дня

ГЛАВА 7 Ирак, январь 1991 года, день четвертый

ГЛАВА 8 Ирак, январь 1991 года, вечер четвертого дня / день пятый: последние часы на свободе

ЧАСТЬ II ЗОВ ОРУЖИЯ

ГЛАВА 9 Ранние дни

ГЛАВА 10 Пункт постоянной дислокации 1-го полка Специальной Авиадесантной Службы Новой Зеландии, военная база Папакура, 1985 г

ГЛАВА 11 Пункт постоянной дислокации 1-го полка Специальной Авиадесантной Службы Новой Зеландии, военная база Папакура, 1989 г

ГЛАВА 12 Отбор в 22-й полк САС, 1990 г

ГЛАВА 13 Дальнейшая подготовка, 1990 г

ЧАСТЬ III ГОСТЬ САДДАМА

ГЛАВА 14 Аль-Карабила, северный Ирак

ГЛАВА 15 Багдад

ГЛАВА 16 Отсидка

ЧАСТЬ IV ОСВОБОЖДЕНИЕ

ГЛАВА 17 На свободе

ГЛАВА 18 Направляющийся на родину

ГЛАВА 19 База 22-го полка САС, Стирлинг Лэйнс, март 1991 г

ЭПИЛОГ

ПРОРЫВАЯ ЗАСЛОНЫ

Примечания