Женщины и мужчины

Владимир Дараган

© Владимир Дараган, 2016

ISBN 978-5-4483-5672-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Уроки любви

Весна и лето

Сашка не любил весну.

Чем теплее и приятнее становилось на улице, тем больше накапливалось несделанных заданий, незаконченных лабораторных, все ближе придвигалась пора зачетов и экзаменов.

Одна радость: в апреле немыслимо хорошели девушки, они начинали беспричинно улыбаться, и казалось, что они улыбались Сашке.

Ее звали Наташа. У нее были белокурые волосы и огромные голубые глаза, удивленно смотревшие на мир. Их прижала друг к другу толпа в троллейбусе. Сашка опирался на поручень и для приличия пытался соблюдать небольшую дистанцию. Взгляды их встретились и не скользнули в сторону, как обычно бывает, а зацепились, погрузились друг в друга, стали связующей ниточкой. Они молчали, у обоих кружилась голова. Где-то в глубине Наташиных глаз Сашка вдруг увидел радость и почувствовал, что это отражение счастья, которое вдруг нахлынуло на него, затруднило дыхание и заставило гулко биться сердце.

У текстильного института Наташа встряхнула волосами, улыбнулась и стала пробираться к выходу. Сашка постоял на месте, не веря, что сейчас все кончится, потом опомнился и бросился вслед.

На улице светило солнце, от серых сугробов тянуло холодом, у столба стояла женщина в черной синтетической шубе и продавала бледные тюльпаны, плотно лежавшие в большой картонной коробке.

Сашка купил тюльпан и догнал Наташу, стоявшую на переходе в ожидании зеленого сигнала светофора.

— Меня зовут Сашка, — сказал он, протягивая тюльпан. — Я люблю тебя, уже десять минут люблю!

Наташа взяла цветок, разгладила его и с улыбкой стала смотреть, как Сашка судорожно хлопает по карманам. Наконец, он нашел в одном из них шариковую ручку, протянул ее Наташе и подставил ладонь.

— Напиши, кто ты.

Наташа написала свое имя, телефон, отдала ручку и пошла через дорогу.

— Я буду звонить каждый день! — крикнул Сашка.

Наташа остановилась и негромко сказала:

— Звони после девяти, когда я дочку спать уложу.

— Какую дочку? — оторопел Сашка.

— Мою дочку, Иришку.

Сашка растерянно смотрел, как белая Наташина куртка исчезала в толпе возле институтских дверей.

Он позвонил ей через неделю. Не стал оправдываться, что так долго не звонил, а Наташа не стала его ни в чем упрекать.

— Нет, я не смогу пойти в кино и не смогу выйти погулять. У меня комната в коммуналке, мы с Иришкой живем вдвоем.

Сашка замолчал, не зная, как продолжить разговор.

После экзаменов Сашка снова позвонил:

— Слушай, а давай втроем пойдем в парк Горького. Покатаем Иришку на каруселях, в кафе сходим, на лодках поплаваем…

— В воскресенье днем Иришку забирает мой бывший муж, а я бегаю по магазинам. Другого времени у меня для покупок нет.

В середине июля Наташа позвонила сама.

— Саша, я отправила дочку на месяц к маме. Покатай меня на каруселях в парке Горького!

Сашка долго молчал, листая записную книжку. Наташа слушала шелест страниц и тоже молчала.

— Я не могу на этой неделе… — наконец вымолвил Сашка. — Давай созвонимся дня через три?

— Давай, — сказала Наташа и положила трубку.

Больше они не перезванивались.

Уроки Любви

Ашот

Алена была рыжая, стройная и красивая.

В тот день они сидели с Ашотом на шатких стульчиках в приморском кафе за маленьким алюминиевым столиком. Ашот — брюнет, небольшого роста, крепкий, загорелый и очень заботливый. Познакомились они на пляже, он долго уговаривал ее пойти в кафе, она отказывалась, но потом решила, что поход в это скромное заведение ни к чему ее не обяжет.

— Слушай, — Ашот тщательно изучал меню, — шампанского тут нет, но есть коньяк. Тебе сколько надо?

— Нисколько, в такую жару…

Место было популярным, им достался столик без зонтика на открытой веранде. Она была очень довольна, что не забыла свою шляпу с широкими полями. Горячий ветер приносил с улицы резкий запах свежего асфальта. Иногда ветер менял направление, тогда пахло пылью и немного розами с клумбы.

— А что хочешь? Вино есть… белое и красное.

— Закажи мне один апельсин.

— Один килограмм?

— Нет, один апельсин!

Алена показала ему палец.

— Слушай! — Ашот от возмущения бросил меню на стол. — Ты неправильно разговариваешь с мужчиной, который уже тебя любит!

— Уже любит?

— Да! С такими мужчинами надо по-другому разговаривать!

— Будешь учить?

— Да, вот тебе задача!

Алена с интересом посмотрела на Ашота. Он снял темные очки, пошевелил губами, словно подбирая слова, и сказал:

— Вот, допустим, ты сидишь в ресторане, и на тебя падает провод!

Она от удивления открыла рот.

— Какой провод, Ашот, откуда?

— Оттуда, — Ашот показал на белесое от жары небо, по которому плыло полурастаявшее облако. — А провод электрический!

Алена представила, что с неба на нее летит электрический провод и поежилась от страха.

— Ну… я бы сбросила его…

— Неправильно! — Ашот привстал и потряс в воздухе маленькими загорелыми кулаками. — Ты что, электрик?

Она растерялась.

— Нет, я не электрик, я биолог. А как надо?

— Надо сидеть и ждать, когда мужчина, который тебя любит, встанет и сбросит с тебя провод!

Алена наклонила голову набок и посмотрела ему в глаза.

— Ашот, а вдруг тебя убьет электричеством?

Ашот сел обратно на стул и широко улыбнулся.

— Если по-настоящему любишь женщину, то тебя никто не убьет!

Алена с пониманием кивнула.

— Ашот, спасибо, я теперь поняла, как нужно разговаривать с влюбленными мужчинами.

Ашот снова взял в руки меню и посмотрел на нее. Она улыбнулась.

— Закажи мне один апельсин и еще… чашку кофе!

Зонтик

Дождь, я иду с девушкой под зонтиком. Зонтик повернут так, что перед глазами болтается хвостик от застежки.

— Поверни зонтик, — просит девушка. — Я не люблю, когда передо мной чей-то хвост!

Я поворачиваю, мы начинаем о чем-то болтать, зонтик незаметно возвращается в старое положение — хвостик опять перед глазами.

— Ты это специально делаешь? Знаешь, если мы с тобой расстанемся, то в этом будет виноват этот хвостик.

Через год мы расстались. Неужели этот хвостик был так важен?

Лужа

— Ты перенесешь меня через лужу?

По огромной глубокой луже хлещет дождь. Вода пенится грязными пузырями, сильный ветер гонит их к дальнему краю. Я складываю зонтик и шлепаю по луже с девушкой на руках. Очень стараюсь дышать легко и непринужденно. Потом осторожно ставлю ее на сухое место и снова раскрываю зонтик. В ботинках противно хлюпает вода.

— Слушай, а ведь мы могли ее обойти, и ты бы не намокла без зонтика. Я не понимаю…

— Ты еще много чего не понимаешь!

Что любит женщина

Может ли женщина художника не любить его картины?

Может ли женщина писателя не любить его рассказы?

Может ли женщина футболиста не любить футбол?

Может, если ей надоело быть женщиной художника, писателя, футболиста…

Яблоки

Начало сентября. Электричка забита до отказа. На улице дождь, в вагоне теплая сырость и запах усталых людей. Анечка едет после работы на дачу. Она сидит у окна и смотрит на капли, ползущие по стеклу.

— Домой? На дачу? — спрашивает ее парень, сидящий напротив.

Анечка смотрит на него. Парень красив: узкое лицо, волевой подбородок, серые ласковые глаза. Черная нейлоновая куртка с капюшоном расстегнута, под ней серый свитер.

— А тебе-то что? — спрашивает она.

Парень смотрит на худенькое Анечкино тело, на длинные ресницы, скрытые под очками, на веснушки, рассыпанные по всему лицу.

— Я просто хотел познакомиться, — говорит он. — Дорога длинная, поболтали бы…

— Лучше поехали со мной, поможешь яблоки собрать и корзины до станции донести, — говорит Анечка, удивляясь своей смелости.

Потом они долго сидят на холодной веранде, пьют чай и смотрят на две огромные корзины с антоновскими яблоками, покрытыми капельками дождя.

— А как ты эти корзины от вокзала понесешь? — спрашивает Анечку ее новый знакомый.

— А там меня муж встретит, — неожиданно для самой себя произносит Анечка.

Парень допивает чай, встает.

— Пусть он тогда и сюда приедет для помощи!

И уходит.

Анечка плачет, начинает вынимать яблоки из корзин и раскладывать их на столе.

Мартовская кошка

— Для настоящего кота и в декабре март! А если сейчас и в самом деле март…

Мы стоим с Витькой у фонарного столба, щуримся от яркого низкого солнца и разглядываем проходящих девушек. Витька — блондин с голубыми глазами, баскетболист — нечто среднее между Аполлоном и Падшим Ангелом.

— Вот смотри, как надо знакомиться!

Мимо проходит небесное создание в легком пальтишке и в туфлях на шпильках.

— Девушка, простите, а сколько сейчас времени?

Девушка испуганно отшатывается и долго с изумлением смотрит на Витьку. Тот откашливается и продолжает допрос: «А какая сейчас погода? А как вас зовут? А как нам с другом проехать в Ленинскую библиотеку? А какой у вас номер телефона?».

Наконец девушка приходит в себя, улыбается и говорит:

— Номер у меня простой. Позвоните сегодня вечером по 02 — меня позовут!

Она продолжает свой путь, осторожно ступая между первых весенних луж. Витька медленно возвращается к столбу.

— В марте все кошки — стервы! — философски заключает он.

Таксист

Он рассказал таксисту, что от него уходит любимая. Никто другой не хотел его слушать.

— Тут всегда замешан третий, — сказал таксист. — Если вы ссоритесь, то этот третий в неопределенном будущем, и еще не все потеряно. А если она просто избегает тебя, то этот третий в настоящем. И тут уже ничего поделать нельзя!

Утренняя пробежка

Я жил на даче и каждый день пробегал около километра по дорожке вокруг лесного озера, заросшего ряской и отгородившегося от остального мира жесткими стеблями камышей. Где-то на середине пути я обычно обгонял мужчину лет шестидесяти, бежавшего медленно, глотавшего влажный утренний воздух широко открытым ртом. Одной рукой он придерживал низ живота, а второй периодически вытирал пот с бледного морщинистого лица. Соседи говорили, что он вдовец, живет на окраине поселка, недавно перенес тяжелую операцию и теперь старается быстрее набрать форму.

Однажды я догнал его в тот момент, когда он рассматривал голубую стрекозу, сидевшую на высоком травяном стебле рядом с огромными каплями росы.

— Я знаю, что по утрам бегать вредно, — вдруг сказал мужчина, — но врачи не знают, что только утром я могу увидеть такое чудо.

В конце июня я перестал встречать моего утреннего компаньона. Лишь через две недели я увидел его на платформе в толпе ожидающих электричку. Выглядел он ужасно.

— А как же спортивная форма? — спросил я.

— Не для кого… — сказал мужчина. — Мне сказали недавно, что я зря стараюсь. А для себя я и так доживу.

Ревность

Раз, два, три, четыре…

Вдох!

Раз, два, три, четыре…

Выдох!

Не хватает воздуха. Надо вдох — на раз и два. Выдох — на три и четыре. Вот так лучше!

Сердце сжалось, в груди комок. Не надо об этом думать. Тебе ведь неинтересно, где она! Тебе все равно. Ты идешь к своей цели и дышишь правильно. Если дышать правильно, то сердце отпустит, и комок рассосется. Да что она — одна из миллионов. У тебя есть дела поважнее, чем думать о ней. Вот так: раз, два, три, четыре…

Сейчас поворот направо. Сколько тут людей! Идут и ни о чем не думают. Усталые глаза, серые одежды. Им хорошо. Им все равно, где она сейчас. И тебе должно быть все равно! Пусть живет, как хочет. И с кем хочет!

И ты будешь жить, с кем хочешь. Вот хоть с этой девушкой. Ну что она так смотрит, я ведь первый встречный для нее. Потом она так же будет на других смотреть. А у тебя все начнется сначала. Не нужен тебе никто! Потому что болит сердце, потому что устал, потому что не можешь ничем заниматься. А вот уйдет она, и все встанет на свои места. Но почему она всегда рядом? Почему ты ищешь ее лицо в каждой встречной женщине? Почему ты не в силах взять телефон и позвонить?

Нет, звонить нельзя. Никто не возьмет трубку. Она возьмет попозже, когда приедет домой. Поздно приедет. И будет удивляться, о чем это ты подумал. Ведь она просто…

Дальше будет ложь. Ты это точно будешь знать. Ты не будешь верить ни одному ее слову. Она обидится и прекратит разговор. И все будет еще хуже.

Так, кто это мне машет? Вадим?

— Привет! Нет, я в порядке. Никуда не пропал. Дела, у всех дела. Да, я всегда бледный. Да, надо встретиться и посидеть. Как она? Ты о ком? Не знаю, я давно ее не видел. Да как-то так получилось. У нее дела, у меня дела. Поссорились? Нет… Просто мне не до нее, и ей не до меня. Да не дрожат у меня руки, нет, я не пью… Устал… работа… Ну ладно, увидимся…

Сбился с ритма. Как ты это делал? Раз, два — вдох… Да, вот так. Теперь вперед, еще долго идти, но это хорошо. Но почему так получилось? Ведь сначала все было спокойно. Встречались, расставались… Целовались до одури, а утром ты спокойно шел на работу. И не думал про нее. Вернее, думал, но в прошедшем времени. О том, как было хорошо вчера! У нее такие нежные и ласковые руки. А где она сейчас? Ну… дома, или на своей работе, или с подругами в кафе, или в магазинах… Какое твое дело. Она свободный человек, гуляет, где хочет, встречается, с кем хочет. Главное, что, когда ты ей позвонишь, она будет тебе рада. У тебя к ней теплое отношение, и у нее к тебе.

А с чего все началось? Ты виноват, конечно. Ты ведь такой опытный, такой умелый. А когда выпьешь, то тянет рассказать про свои подвиги. Ну и ляпнул. И она ответила. Конечно, ты знал, что она не девочка, но все это было абстрактно, в прошлом, которого могло и не быть. А она сказала конкретно. Вот так и так. Вот там и еще здесь. И много раз.

И все! Ты сразу возненавидел все места, где она бывала или могла бывать. Ты возненавидел ее квартиру, ее комнату, ее кровать. Ты возненавидел ее работу, диваны на ее работе, все столы и стулья, срочные задания, которые надо заканчивать после шести. Ты ненавидел ее телефон, когда там были только гудки. Или когда там был ее веселый голос. Почему веселый, почему ты не брала трубку, почему сразу не ответила на СМС?

А ей было смешно. Она говорила, что будет теперь ходить с фонарным столбом под мышкой, чтобы хоть знать, к кому ты ее ревнуешь. А тебе было не смешно. Она иногда пропадала целыми вечерами и появлялась только на работе. Подруга? Да, она говорила первое, что приходило в голову. Ты знал, что это неправда, но не хотел ее уличать. Тебе хотелось быть обманутым. Хоть так, неумело, но только не знать. Не знать ничего, а верить её словам, в её улыбку, в её подруг, в её срочные задания. И молчать. Молчать изо всех сил — иначе конец. Все они боятся ревнивых мужчин. Они хотят, чтобы мужчины не ревновали и были добрыми. И ты старался. Ты даже забывал про все, когда ее пальцы гладили тебя по лбу. Ты забывал, когда чувствовал запах ее кожи. Ты забывал, когда чувствовал вкус ее помады на губах.

Но потом ты перестал думать о ваших встречах, перестал вспоминать, как тебе было хорошо. Вместо этого ты думал: а что будет сегодня? Замолчит ли ее телефон? И почему?

Нет, надо это прекращать. Надо идти и глубоко дышать. Вот уже становится легче. Ты не будешь ей звонить сегодня. И завтра тоже не будешь. И больше вообще не будешь звонить. Потому что ты не хочешь слышать долгие гудки вызова и тишину. И этот противный голос в автоответчике. Тебе нечего сказать автоответчику. Тебе хочется бросить телефон в стену, чтобы никогда не звонить и не ждать, когда позвонит она.

Опять кто-то улыбается! Да откуда они все повылезали?

— Привет, Галка! И я рад тебя видеть. Все хорошо. Ты знаешь, что у меня всегда все хорошо. И здоровье отличное! Да… вот по делам иду. Кофе? Давай в другой раз. Меня ждут. Чего ты знаешь? Нет, не надо ничего рассказывать. Мне это неинтересно. Ага… Пока.

Так, уже скоро, вот еще один поворот. Сердце опять стучит и сжимается. Вот эта дверь. Вот…

— Да, здравствуй… я тут был неподалеку и решил тебя встретить! Я как раз собирался тебе позвонить! А я не нарушаю твоих планов? Я не опять, а просто спросил, не хочу быть навязчивым. Нет, я не дурак, а люблю тебя. Так не любят? А как любят? Так я всегда готов тебя обнять. Я правда рад! Как ты пахнешь… Но ты права — я все-таки дурак, но буду работать над собой и умнеть прямо на глазах. Вот хочешь, я поумнею настолько, что залезу на этот столб и закричу, что люблю тебя? Что ты смеешься? И ты любишь? И тоже полезешь? Ты знаешь, кто я? Я самый счастливый человек на свете!

Строчки о любви

Книги и фильмы о любви читают и смотрят не ради сюжета. Там надо искать не что, а как.

Вот так любишь, любишь, а потом — бац! — оказывается, надо еще и работать!

Можно ли долго любить человека, который, выпив чай, оставляет чашку на столе?

Поиск в Гугле: «любить» — 17 500 000; «разлюбить» — в десять раз меньше. Вот бы и в жизни так!

Он ее «полюбливал».

Бывает долгая и счастливая любовь. Почему-то в книгах про это не пишут.

Взявшись за руки, идти по вечернему пляжу, сидеть в ресторане, и чтобы на столе горела свеча. Это — романтические штампы. Мне больше нравится вдвоем оклеивать комнату обоями.

Так хорошо, когда ты не ждешь звонка, а хочешь и можешь всегда позвонить сам.

И еще хорошо, когда тебе звонят просто так… просто соскучились.

Только любимой интересно, как ты пытался помыть посуду кремом для рук.

Хочешь, чтобы от тебя устали? Чаще рассказывай, как ты устаешь.

Сюрпризы надо делать еще и для воспоминаний.

Какими же идиотами выглядят влюбленные со стороны!

Любишь? Терпи!

Адам и Ева

Змей и Ева

— Съешь яблоко, и ты узнаешь правду.

— Но я счастлива, зачем мне правда?

— Как знаешь, тогда я ухожу.

— А где это яблоко?

Что-то делать!

— Адам, мужчина что-то должен делать для женщины.

— Но нам же так хорошо! Я могу сделать только хуже.

— Тогда придумай так, чтобы стало хорошо по-другому.

Рассказ Адама

— Адам, ты мне ничего не рассказываешь.

— Но мы с тобой всегда рядом, и все мои истории — они и твои тоже.

— Тогда сходи один за тот куст и расскажи, что ты там видел.

— Ева, там тоже очень хорошо!

— Я так и знала, что тебе без меня лучше!

Мысли Адама

— Адам, о чем ты думаешь?

— О тебе.

— И как ты обо мне думаешь?

— Что я счастлив с тобой.

— Значит, ты думаешь не обо мне, а о себе!

Монологи и диалоги

Купальник

Ты почему не купил мне в подарок купальник, на который я смотрела в магазине?

— Он тебе понравился? Я не знал.

— Тебе давно пора научиться это чувствовать!

Для нее — в кастрюльке

— Ты садись за стол, сейчас мы поедим. Вот тут творог… хотя это для нее. А вот в кастрюльке… это тоже для нее. Слушай, а ты точно есть хочешь?

Оба устали

— Давай никогда не будем выяснять отношения, когда мы оба устали!

— Давай! А ты сейчас не очень устал?

Разговор девятиклассников

— Она мне предложила в подъезд зайти, погреться!

— Ну?

— Ну, ну! Мы зашли, постояли у батареи и разошлись. Я только дома сообразил, что она имела в виду!

Занимаюсь обменом квартир

— А вот тут в уголке мы тебе сделаем кабинет.

— А что, мы разве собираемся жить вместе?

— Ты не ты — какая разница?

Таню можно?

— Алё, здрасьте, а Таню можно?

— Тани нет, а кто ее спрашивает?

— Неважно, просто передайте ей, что я ее больше никогда не буду спрашивать!

Снег в ноябре

Рита была красива, но не могла в это поверить.

У красивых было много поклонников, их звали на свидания, приглашали в театры и рестораны.

Ее никто никуда не приглашал. Мужчины появлялись в ее жизни, но как-то ненадолго. Обычно все ограничивалось первым разговором и еще несколькими телефонными звонками. Потом мужчины исчезали, а если появлялись снова, то говорили ей комплименты, обещали позвонить и снова пропадали.

Рита пыталась понять, что происходит. Она подолгу смотрела на себя в зеркало и видела высокую молодую женщину с длинными русыми волосами, свернутыми в красивый узел, мягкое лицо с чистой белой кожей, широко расставленные серые глаза, большой рот с припухшими губами. Вроде все не хуже, чем у других, но почему-то ее подруги замужем, а она одна сидит у окна, смотрит на осенний дождь, и сердце сжимается от грусти и жалости к самой себе.

На работе ее окружали пожилые женатые мужчины. Они иногда делали ей комплименты, но дальше этого никто не шел. Она сама не хотела заводить интрижки в офисе, но тут ей даже некому было отказывать.

Тогда Рита стала читать. Библиотекарша в районной библиотеке была ее одноклассницей, и Рите удавалось одной из первых прочитывать свежие литературные журналы. Одноклассница подобрала ей книги по истории искусства, и Рита добросовестно читала про импрессионистов, экспрессионистов и передвижников. Они с подружкой стали подолгу сидеть в маленькой служебной комнатке, пить чай и беседовать об искусстве, мужчинах и женщинах. Подружка была худенькая, с острым личиком, и чем-то походила на юркую серенькую мышку. Она гладила Риту по плечам, говорила, что та очень сексуальна, и ругала мужиков, которые не видят красоту у себя под носом.

— Да какая у мужиков под носом красота! — отшучивалась Рита.

Подруги смеялись, заваривали еще по чашке чая и начинали обсуждать Лилю Брик, которая была страшненькой, а вот умела привораживать мужчин.

Рита стала ходить на художественные выставки. Она убеждала себя, что ходит туда потому, что ей интересно, но на самом деле она ждала, хоть и не признавалась в этом даже самой себе, что кто-нибудь к ней подойдет и спросит, например, как ей нравится этот художник.

…Он подошел к ней в раздевалке, когда она уже надевала пальто. Ему было лет пятьдесят или больше. Седые редкие волосы, немного ниже ее ростом, худой, но подвижный и разговорчивый. Она видела его в залах выставки, но тогда сразу решила, что это герой не ее романа, и старалась не обращать на него внимания.

— Ну и как вам эта мазня? — спросил он, бесцеремонно взяв ее пальто, чтобы помочь одеться.

— Мне понравилась графика молодых ребят, а остальное… — Рита пожала плечами. — Спасибо!

Он галантно кивнул и красивым жестом руки показал на выходную дверь.

На улице кончался московский ноябрьский день. С неба сыпалась колючая холодная крупа, она таяла на тротуарах, блестящих от уже зажженных фонарей. Сергей, так звали мужчину, рассказывал о знакомых художниках: очень талантливых, но сильно пьющих.

— А так бы они затмили всех мазил на этой выставке! — убежденно закончил он.

Рита не отвечала. Ей было неловко идти с пожилым плюгавеньким мужчиной, который годился ей в отцы, но вел себя совершенно несолидно. Он хватал ее за локоть, останавливался посреди тротуара и начинал размахивать руками перед ее лицом, ругая писателей, пишущих по заказам, художников, поднаторевших в написании известных портретов, кинорежиссеров, продавшихся даже не за тридцать серебреников, а за гарантированную ежедневную бутылку водки и буханку хлеба.

Рита слушала, смущалась и хотела поскорее избавиться от своего попутчика, чтобы не видеть глаза прохожих, бросавших удивленные взгляды на странную пару.

— А я живу неподалеку! — сказал Сергей, показывая на высокие «сталинские» дома, еле видимые из-за падающего снега. — Предлагаю зайти ко мне, я вам прочитаю главу моего последнего романа.

— Вы писатель? — удивилась Рита.

— Инженер, — сказал Сергей. — Я даже закончил институт… механический… или технический… Впрочем, это неважно. Но я пишу для себя и для друзей.

— Роман… — задумалась Рита. — А о чем?

— Читали Апокалипсис? Мало кто читал, и уж совсем мало кто представляет, как это будет в реальности. Там все закодировано, а я перевожу на современный язык. Вот вы знаете, с чего все начиналось?

Рита читала Новый Завет, который ей достался от бабушки.

— Ну… лунное затмение, землетрясение, ангелы, трубы, семь печатей…

— Вы просто удивительная! — Сергей остановился и снова взял ее за локоть. — Молодая, красивая, а помнит такие вещи! Вам нужно обязательно прочитать мой роман!

Они поднялись на восьмой этаж большого дома. В квартире Сергея было две комнаты с огромными окнами, выходящими на реку. Справа виднелся Краснохолмский мост, по которому медленно ползли машины. Набережная под окнами казалась пустынной, а на противоположном берегу реки Рита заметила вереницу снегоочистительных машин, обильно посыпавших дорогу солью. За ними выстроился длинный хвост грузовиков и легковушек, снег на дорогах был желтым или сине-фиолетовым, в зависимости от ламп в фонарях.

— Нравится? — Сергей подошел сзади и обнял Риту за плечи.

Рита не пошевелилась. Ей вдруг стало приятно находиться с ним в теплой пустой квартире, где их никто не видел, куда никто не мог прийти, где под окнами темнела замерзающая река и где по-холостяцки пахло пылью и табаком…

— Ну как он?

Подружка из библиотеки никак не могла понять, кто такой Сергей и понравился ли он Рите. Почему Рита молчит, смотрит в окно, о чем-то думает и ничего не рассказывает.

А Рита не знала, что ей рассказать. Перед глазами только стоящая на полу лампа, дубовый паркет, который так растрескался, что уже было нельзя по нему ходить босиком, темные пятна на старых обоях, длинная стена, заставленная книжными полками. А Сергея нет. Есть вкус растворимого кофе, липкая клеенка на кухонном столе, запах несвежего постельного белья, его прерывистое дыхание, острая боль и желание, чтобы все это быстрее закончилось. И еще — огромные стоптанные шлепанцы, ржавые пятна в ванной, неожиданно свежее полотенце, пахнущее мылом, треснутый кафель, пожелтевшая раковина и капли из крана.

И еще был лифт, довольно новый, с целыми кнопками и почти без надписей на стенах, тяжелая дверь подъезда, хлынувший в легкие свежий воздух с запахом талой воды, тротуар с тонким слоем первого снега, быстрое прощание возле метро и обещание позвонить, как только будет время.

Но Сергея нет. И больше не будет. У нее нет его телефона, да она и не стала бы ему звонить. Ей не интересен его роман, не интересны его друзья, к которым он приглашал на дачу, ей не интересны картины гениальных, но сильно пьющих художников. Ей хочется все забыть. Хотя нет, пусть останется в памяти вечерний мост, темная река и фонари, освещающие первый снег.

Счастье — это когда…

Счастье — это когда ты можешь взять ее за руку и в ответ почувствовать благодарное пожатие.

Счастье — это когда ты смотришь на крыло машины, видишь глубокие царапины и искренне говоришь, что это будет памятью о том, как ты училась водить машину.

Счастье — это когда тебе все равно, какая погода за окном.

Счастье — это когда ты вечером с нетерпением закрываешь глаза, чтобы быстрее проснуться.

Счастье — это когда раздается телефонный звонок, ты смотришь на определитель номера и начинаешь улыбаться.

Счастье — это когда тебе все равно, чем завтракать, чем обедать и чем ужинать.

Счастье — это не когда ты выиграл в лотерею, а когда есть кто-то, кто искренне этому обрадуется.

Счастье — это когда есть кому позвонить и сказать: «Мне плохо, приезжай, пожалуйста!» — но ты никогда это не сделаешь.

Счастье — это когда на твой горячий лоб кто-то положит прохладную ладонь.

Счастье — это когда утром, еще не проснувшись, ты идешь нетвердой походкой на кухню, с всклокоченными волосами и полузакрытыми глазами, а тебе все равно улыбаются.

Счастье — это когда ты веришь, что завтрашний день будет не хуже прошедшего.

Записка на салфетке

Я полюбил кафе «Адриатика», спрятавшееся в арбатских переулках. Там дорого, но зато всегда мало посетителей. В «Адриатике» можно заказать кофе и рюмку коньяка, а потом сидеть целый вечер, лишь иногда прося принести свежий кофейник. Обычно мы туда приводили девушек, чтобы просто отдохнуть после кино или согреться после прогулок по замороженным улицам. Мы сидели на мягких диванах, слушали негромкую музыку, наслаждались полумраком и разглядывали посетителей.

Я стал замечать, что в каждый раз, в восемь часов, открывалась дверь, и хрупкая девушка на костылях, немного скрюченная полиомиелитом, направлялась к столику, который специально для нее держали официанты. Она садилась и начинала улыбаться всем, кто на нее смотрел. Она многих знала, негромко здоровалась, к ней подсаживались, целовали ее, недолго разговаривали и уступали место следующим желающим с ней пообщаться.

Меня она очень интриговала. За столиком не была видна ее инвалидность, зато лицо было красивым, улыбка обворожительной, голос мягким, тихим и обволакивающим. Мне очень хотелось с ней поболтать, но я не знал о чем.

Однажды мне повезло. Как-то раз она вынула сигарету из пачки, стала чиркать зажигалкой, но огонь не появлялся. Она беспомощно огляделась вокруг, я вскочил, забыв про тех, с кем пришел в кафе, и бросился к ней, на ходу вытаскивая спичечный коробок. Я молча сел с ней рядом, зажег спичку, она прикурила и стала меня разглядывать.

— Я тебя тут часто вижу, — наконец сказала она. — И все время с разными девушками.

— Это просто знакомые, а это кафе мое любимое. Ты ведь тоже сюда часто приходишь.

— Это единственное кафе, куда я могу добраться из дома без посторонней помощи. Но оно и правда хорошее.

— У тебя тут много друзей.

— Да, тут многие из нашего поэтического клуба.

— Ты пишешь стихи?

Она замялась и обвела глазами зал. Я заметил, что несколько человек с любопытством наблюдали за нашей беседой.

— Стихи надо писать про любовь, — наконец сказала она. — А я видишь какая…

Я сглотнул комок в горле и прикрыл рукой ее маленькую ладошку.

— Не надо! — она резко вырвала руку. — Мне ничего не надо!

— Ты хочешь, чтобы я ушел?

— Нет, но больше так не делай. Расскажи про себя.

Это я умел! Я попросил официантку принести мне бокал вина, закурил и начал рассказывать все, начиная с первого класса. Она внимательно слушала, улыбалась и даже смеялась, когда я описывал свои подвиги во время контрольных и на экзаменах в музыкальной школе. Когда я перешел к вступительным экзаменам в институт, мои друзья встали, помахали мне рукой и ушли. Я расслабился и начал подробно рассказывать про начало студенческой жизни. Тут моя слушательница немного заскучала и попросила сигарету.

— У тебя как-то все стандартно, — сказала она. — Ты теперь свою скучную жизнь пытаешься разнообразить девушками?

— А что значит нестандартная жизнь?

— Представь, что ты просыпаешься и не знаешь, доживешь до вечера или нет. И весь день живешь, как будто он последний.

— Это ты так живешь?

— Нет, но я знаю таких людей. С ними интересно, если они смелые. Я знаю смелых.

К нам подошел бородатый парень, поздоровался с моей собеседницей, расцеловал ее в обе щеки и вопросительно посмотрел на меня. Я встал, представился, извинился, оставил на столе деньги за вино и пошел к выходу.

На следующий день я пришел в кафе к восьми. Она уже сидела за столиком и беседовала с тем самым бородатым парнем. Затем бородатого сменили две девицы в узких черных брюках. Следующим к ней подсел какой-то патлатый парнишка в потертых джинсах и в сером свитере с растянутыми локтями. Я все время смотрел на нее, она иногда поглядывала на меня, но я заметил какое-то нарочитое равнодушие в её глазах. Потом она попросила у патлатого ручку, взяла салфетку и долго что-то писала. Салфетку она передала патлатому, он принес ее и молча положил на мой столик. Там было написано немного слов, но каждая буква была обведена по нескольку раз, что подчеркивало обдуманность и вес каждого слова. Я не сохранил эту записку, но помню ее наизусть:

«Если ты ждешь меня, то прошу — не надо. Мне с тобой не очень интересно. Прости!»

Я встал и вышел на улицу. Был морозный вечер, снег скрипел под ботинками, я шел раскрасневшийся, не замечая мороза, и ничего не понимал. Я не верил тому, что было написано на салфетке, чувствуя себя оскорбленным и униженным.

Потом я долго ехал в метро, в автобусе, электричке. И только выйдя на маленькую платформу «Новодачная», понял, что она хотела сказать. Она оберегала нас от будущего. Она не верила в него, боялась его и решила, что этому будущему не надо сбываться.

Больше я в это кафе не ходил. Я, наверное, тоже испугался этого будущего. Корю ли я себя за ту трусость? Об этом я писать не буду. У всех нас есть «скелеты в шкафу». Этот, наверное, не самый большой.

Прошло несколько лет, я стал о себе не такого высокого мнения, и однажды мне в голову пришла неприятная мысль: может, она написала то, что думала, а не то, что мне хотелось прочитать между строк.

Как теперь это узнать?

Мужчины

Бес

Седина в бороде, бес в ребре, а тебе надо на работу ехать!

Секреты

Если у мужчины есть любовница, то это секрет. А если у него нет любовницы, то это еще больший секрет!

Любить Софи Лорен

Услышал, что мужчины любят не женщину, а свое состояние влюбленности. Так, может, нам не морочить головы реальным женщинам, а любить молодую Софи Лорен?

Стимулы

С каждым годом все труднее быть интересным для окружающих. Я не про внешность, я вообще. Это потому, что уменьшаются стимулы быть интересным.

Так моложе

— Можно я сяду от Вас с правой стороны — так я моложе выгляжу!

— ?

— У меня левое ухо лучше слышит!

С глаз долой

У мужчин часто действует простое правило: «с глаз долой — из сердца вон». Но это не про любовь, конечно, а про быт. Кусок упавшего хлеба, зафутболенный под холодильник, мужчину больше не волнует!

Холостяки

Все холостяки после сорока похожи друг на друга. Они увлекаются психологией, верят в гороскопы и обожают классифицировать женщин.

Мужской совет

Если говорить «ты самая лучшая…», то после слова «лучшая» надо ставить точку. Любое продолжение может быть опасно неправильным пониманием.

Разбитая машина

Вопрос: что делать, если любимая разбила твою машину?

Ответ: спросить, как она себя чувствует.

Женщина всегда права

Женщина всегда права. Даже если она не права. Если ты это не понял, то никогда не женись.

В цветочном магазине

Цветы распускаются не для нас, а для пчел, бабочек и мух. Вот такие философские мысли одолевают мужчин в цветочных магазинах.

Было…

Не пьет, не курит, не наркоман, не гуляет, не ворует, не играет в карты и в компьютерные игры. И еще молод и здоров! У каждого из нас был такой период в жизни!

Хобби

Рыбалка, охота, ремонт своей машины, филателия, наконец… Что только не придумывают мужчины, чтобы сбежать из дома!

Тату

— Тебя могут физиологически заинтересовать женщины, покрытые тату?

— Ну… разве что в темноте, на ощупь…

— Аналогично! Я думаю, что они так предохраняются от таких как мы: несовременных, замшелых.

Поддержка

Саша режет арбуз и ворчит:

— Все ходят и предлагают моральную поддержку. Хоть бы одна зараза предложила аморальную!

Сорок лет

Лена Миро написала, что настоящие женщины должны избегать сорокалетних мужиков, не имеющих ни денег, ни власти. Как хорошо, что мне не сорок!

Возраст

С каждым годом я все лучше понимаю, как надо было жить раньше.

По улице

Иногда идешь по улице, смотришь на мужчин и начинаешь понимать лесбиянок.

Зависть

— Ты разве не завидуешь молодым?

— Нет, им еще предстоит совершить массу глупых ошибок, а у меня это уже пройденный этап.

Моральный кодекс

— Ты помнишь моральный кодекс строителя коммунизма?

— Да, я тогда сразу понял, что в строители не гожусь.

Хроника падающей луны

Эта ночь для луны выдалась непростой. Небо заволокли темные тучи, оставив для нее совсем маленькие окошки, да и те норовили закрыться и лишить огромный город бесплатного романтического освещения. Мы сидели на лавочке в Лужниках и наблюдали за попытками луны пробиться сквозь пелену облаков. В голове у меня кружилось выпитое шампанское и сухое вино. Вино было кислым, даже горячий шашлык не сумел заглушить его вкуса.

— Вино дрянное было, — сказал я, еле сдерживая икоту.

— Да и ресторанишко не очень! — согласилась она, не отрывая глаз от оконного просвета в тучах.

Ветер гнал это окно прямо на луну, и мы ждали, когда дорожки в парке осветятся серым лунным светом.

…Она была самой удивительной женщиной из всех, с кем сводила меня судьба. С ней мне было интересно просто болтать, бродить по ночной Москве, не пытаясь коснуться ее рук и плеч. Очень красивая, но что-то в ней самой, в ее взглядах, жестах, в ее частой внезапной задумчивости было такое, что удерживало мои руки и желания. Она умела держать меня на правильном расстоянии легким пожатием плеч, когда я оказывался слишком близко, и своей улыбкой, когда я пытался отойти от нее подальше. Она преподавала английский язык в университете, и темой наших разговоров, в основном, были английские и американские писатели. С ней я чувствовал себя совершенно свободно. В отличие от других, эта женщина не ставила меня в дурацкое положение вопросом: «не читал ли я…», ей сразу стало ясно, что я ничего не читал и читать не собираюсь. Мне просто рассказывали о Байроне, Фицджеральде и Воннегуте, рассказывали спокойно, как будто читали лекцию. Я иногда отвлекался, начинал думать о своем, но тогда она тут же прекращала рассказ и спрашивала, чего бы я хотел земного в данный момент.

…Наконец, луна показалась в разрыве облаков, темные дорожки стали светло-серыми, но уже через мгновение тучи снова спрятали луну и дорожки опять погрузились в темноту. Я повернулся к своей спутнице, посмотрел в ее глаза и увидел, что они светятся. Какой-то странный желтый свет шел изнутри, светились ее радужки, оставляя огромные зрачки черными. Она, не мигая, смотрела на меня и улыбалась. Я поднес руку к ее лицу и увидел, что на ладони появились светлые пятнышки. Глаза моей спутницы и правда светились! Мне стало не по себе, я почувствовал, как заколотилось сердце.

— Ты выглядишь каким-то растерянным, — произнесла она, не переставая улыбаться. — Ты что-нибудь хочешь, но стесняешься спросить?

…В первый раз вопрос о моих желаниях прозвучал около подъезда, где она жила. Я набрался смелости и ответил, что хочу выпить чаю на ее кухне. Она молча кивнула, мы вошли в подъезд и долго поднимались в большом лифте, лязгающем на каждом этаже. Я запомнил, что стенки лифтовой шахты были сделаны из крупной железной сетки, покрашенной зеленой краской. Она поморщилась, когда мы вышли на лестничную площадку, и я с грохотом захлопнул дверь. Покачав головой, она показала на часы. Было три пятнадцать утра — я это запомнил. За дверью, обитой темным дерматином, оказалась крошечная прихожая, где на лапах стояла пустая вешалка с большим кольцом внизу, и тремя зонтами, аккуратно разместившимися по кругу.

— Ты не любишь складные зонтики? — спросил я.

— Складные зонтики — это не зонтики. Это недоразумение, которое придумали глупые люди. Они у меня постоянно выворачиваются ветром. Я люблю большие и крепкие. На них даже летать можно, когда ветер сильный.

У нее была двухкомнатная квартира с высокими потолками и неожиданно огромной кухней. Мы прошли в большую комнату. Я попросил ее не включать свет и подошел к окну, выходящему на улицу Марии Ульяновой. Редкие фонари освещали разметку дороги, вдоль которой росли старые деревья. Сюда, до девятого этажа, они не дотягивались, сверху мне было видно, как качаются их ветки от ночного ветерка. Над крышами соседних домов светила молодая луна.

— Романтично?

Она подошла и встала рядом. Я слышал ее дыхание, ощущал тепло ее тела. Мне показалось, что у нее проснулось желание, и я попытался ее обнять.

— Ты хотел чаю? — очень спокойно спросила она, не делая попыток освободиться.

Я отпустил ее и кивнул. Мы прошли в кухню, она усадила меня за большой стол, покрытый светлой клеенкой с мелкими цветочками, и зажгла газ под синим чайником с отбитой эмалью на носике. Вся посуда и кастрюли на кухне были старыми, но в хорошем состоянии.

— Это мне все от родителей досталось, — сказала она, перехватив мой блуждающий взгляд. — Когда у меня появится богатый муж, то все это заменю.

Она показала рукой на белые стенные шкафчики, на эмалированную раковину, на мусорное ведро, на кромке которого сидел большой рыжий таракан и спокойно шевелил усами. Она тоже увидела таракана, но не сделала и шагу, чтобы прогнать его.

— Тараканов тоже будет богатый муж травить? — поинтересовался я.

— У меня для мужа целая программа разработана! Тараканы — это мелочи, нужно крышу на даче менять, вот это посерьезнее будет. Кстати, ты умеешь менять шифер на крышах?

Теоретически я знал, как это делать, но отрицательно покачал головой. Мне вдруг захотелось уйти из этой квартиры и поскорее оказаться в своей комнатушке в большом кирпичном доме около гостиницы «Спутник».

Она налила чай в высокую белую чашку, вынула из холодильника розетку с малиновым вареньем, отрезала ломтики российского сыра, положила их на маленькое блюдце с золотой каймой, и поставила передо мной.

— Хлеба у меня нет.

Она села на стул напротив и стала смотреть на мои руки.

— Я никогда не буду богатым, — сказал я, размешивая варенье в чашке. — И проблемы с тараканами, шкафчиками и шифером ты будешь решать не со мной.

— Я знаю и никогда не выйду за тебя замуж. И не потому, что ты бедный. Я бы могла тебя сделать богатым, но вижу, что тебе не интересны мои шкафчики, мой шифер и мои тараканы. И еще тебе не интересны мои любимые писатели, а значит, тебе не интересна я. Тебе будет скучно со мной, а мне с тобой.

Я допил чай и взял ее за руки. Пальцы у нее были холодные, я попытался их согреть, но почувствовал, как леденеют мои ладони.

— Не пытайся меня согревать! — улыбнулась она. — Для этого я сама должна немного оттаять, но сейчас я этого не хочу.

— Мне уйти? — спросил я.

— Обычно мужчины всегда решают это сами.

И я ушел. Ушел, чтобы никогда не видеть ее, забыть ее ледяные пальцы и таракана на кромке мусорного ведра.

… — Ты слышишь меня? — спросила она и приблизила свое лицо почти вплотную к моему.

Я с удивлением заметил, что она приоткрыла рот и облизала губы, будто готовя их для поцелуя. Исходящий из ее глаз свет стал тускнеть, вскоре я уже не мог отличить ее зрачки от радужек. Мутная луна светила сквозь тучи, я видел только черные пятна посреди ее глаз, которые казались немного таинственными, но уже не такими страшными.

— У тебя глаза светились! — сказал я.

— Я знаю. Это от полной луны, я ловлю ее свет, а он не хочет держаться во мне, — она говорила так же размеренно и равнодушно, как будто рассказывала мне биографию очередного писателя. — Ты не бойся, в остальном я нормальная женщина, ты даже можешь поцеловать меня.

Она коснулась влажными губами моей щеки. Я почувствовал, что ее губы были теплые и очень мягкие.

— Поедем ко мне! — прошептала она мне на ухо. — Мы столько знакомы, а ты меня боишься, как мальчишка.

Я с удивлением смотрел на нее. Все это было очень странным. Странным был ее утренний звонок, когда она сказала, что хочет поужинать со мной в ресторане. Странным был ее выбор этого дешевого ресторана в Лужниках. Странным было ее поведение в ресторане, когда она пила бокал за бокалом шампанское, запивая его вином из другого бокала. Странным было ее желание посидеть на лавочке и посмотреть на луну.

Я взял ее за руку и почувствовал необычную теплоту.

— Ты оттаяла?

— Это ненадолго! — сказала она и встала. — Пошли быстрее ловить такси.

— Почему ты так торопишься?

— Луна падает!

Луна и правда опустилась ниже и уже почти касалась верхушек деревьев, растущих на аллее.

— Ты оттаиваешь только когда полная луна? — догадался я.

— Не говори глупости. Ты начитался не тех книг. Как может мертвая луна кого-то оттаять?

Я сидел и смотрел на нее. Она всегда была красива, а сейчас, когда луна вдруг опять показалась из-за туч, она стала невыносимо прекрасной! Светлые волосы длинными локонами легли на плечи, бледное лицо светилось, выделяя огромные темные глаза. Ее платье, казалось, впитало в себя цвет черной августовской ночи, нежный свет луны, переливы теней от деревьев, запахи ночных цветов и свежесть ветра. Я смотрел на нее и понимал, что она сейчас уйдет, и я больше ее не увижу. Она с укором смотрела на меня, но я не мог идти за ней, я был другой и никогда не стану таким, как она. И дело не в шифере и не в кухонных шкафчиках. И даже не в том, что я не мог собирать лунный свет. Я просто не знал, как буду отогревать ее пальцы, если вдруг она не захочет их оттаивать, не мог представить нас вместе, и она это поняла. Я видел, что она уходит по шуршащему гравию, звуки ее шагов становились все тише. Вот она дошла до поворота, и тут мне показалось, что она стала подниматься над землей. Внезапный порыв ветра прижал к ней платье, растрепал волосы, потом налетел какой-то странный вихрь, закружил вокруг нее листья, мусор, мелкие камни. Все это устремилось длинным изогнутым конусом туда, где яркое лунное пятно падало в листву далеких деревьев. И она исчезла.

Вскоре все стихло. Я видел, как бесшумный ветерок уносил по аллее мелкие листья, щепки, бумажки, как бы стирая следы вихря. Там, где только что была она, я увидел светлое пятно. Это был последний вздох луны, которая на моих глазах упала еще ниже и погасла.

На следующее утро я долго лежал в кровати, пытаясь преодолеть головную боль и понять, было ли случившееся вчера наяву или это мне приснилось. Я набрал ее номер, долго слушал длинные гудки, положил трубку и решил больше не звонить.

Женщина с мужчиной

Сегодня мой день

— Я иногда утром просыпаюсь и чувствую, что сегодня мой день! И тогда все у меня получается, все мужчины мои.

— А зачем тебе все мужчины?

— Я им мщу за то, что в другие дни они на меня не обращали внимания.

Думы о будущем

— Ты должен взять меня на содержание.

— Тебе разве нужны деньги?

— Нет, но мне нужна уверенность в будущем.

Передумала обижаться

— Вот тебе новый плащ.

— Спасибо, плащ чудесный, но ведь ты хотела на меня обидеться!

— Хотела, но потом купила плащ и передумала.

Предложение

— Почему ты не делаешь мне предложение?

— Ты разве пойдешь за меня?

— Конечно, нет, но предложение ты вполне мог бы сделать.

Учительница английского

— Я могу любого козла научить английскому за месяц. Но только за деньги или по любви.

Самозащита

— Я могу удовлетворить любого мужчину на расстоянии, просто сидя в кресле в другом углу комнаты.

— Это у тебя такая самореклама?

— Это такая самозащита.

Помощница

— Марина, как ты его терпишь? У вас в ванной плавают баллоны для катамарана, на кухне слесарная мастерская, а в комнате сборочный цех, пошивочная мастерская и склад.

— Я его не терплю, я ему помогаю.

Романтический вечер

Дождь к вечеру усилился и стал барабанить в оконные стекла.

— Давай разожжем камин, откроем бутылку вина — будем пить и смотреть на огонь!

— Давай, только сначала пропылесосим и запустим стирку.

Луна

Солнце спряталось за горами, небо потемнело, из моря стала подниматься большая желтая луна.

— Смотри, — сказала женщина, — луна зовет нас порадоваться наступающей ночи.

Мужчина допил коньяк из пузатого бокала и кивнул.

В Париж

— Поедешь со мной в Париж?

— С удовольствием! А ты собираешься в Париж?

— Нет, но мне интересно было узнать.

Любовь в кастрюле

— Как у тебя получается такое великолепное чахохбили?

— Очень просто. Я беру нужные ингредиенты, добавляю любовь и все получается.

— Да… А курицу ты тоже любимую берешь?

О правильности

Как часто, только попробовав, можно понять, что есть «правильно» или «неправильно».

Двое мужчин наблюдают как женщина хочет натянуть маленькую простыню с резинками на кровать размера «кинг».

— И не пытайся, не получится.

— Надо попробовать, вы лучше помогите!

Мужчины помогают. Простыня трещит.

— Попробовала?

— Да, но только я не поняла, зачем вы простынь порвали?

Существовать

— Я уверена, что атомов не существует. Ведь их никто не видел.

— А если я уйду и никогда с тобой больше не встречусь, то я тоже перестану существовать?

— Для меня — безусловно! Зачем ты мне такой, невстречающийся?

В магазине

— Вот думаю… У одного ноутбука четырехъядерный процессор, частота 2.5 ГГц, терабайт на диске, 8 Гигов оперативной памяти… А у другого…

— Бери другой.

— ?

— Он синенький!

Жарко

— Я сяду в тенёк под пальму и буду всё обзирать.

— Что ты будешь делать?

— Отстань, мне жарко и лень длинные слова выговаривать.

У озера

— Смотри, на озере белые бурашки.

— Может барашки?

— Барашки на лугу, а на озере бурашки.

Приглашение в ресторан

— Я хочу пригласить тебя в ресторан. Но только ты не чувствуй себя чем-либо обязанной после этого.

— Главное, чтобы ты себя так не чувствовал.

Без охов и ахов

Однажды я гостевал в Бостоне у знакомой. Вечером мы приехали на какой-то обрыв, откуда открывался фантастический вид огней города.

— Только без охов, ахов и соплей, — предупредила меня знакомая, увидев, что я собираюсь открыть рот.

— Видали мы огни и получше! — пришлось сказать мне. — Я помню Дом мебели на Ленинском проспекте в Москве горел, вот это было красиво!

Жизнь собачья

— Там все было потрясающе!

— У тебя всегда все потрясающе.

— Нет, не все. Жизнь собачья.

— А разве бывает, что все и везде потрясающе, а жизнь собачья?

— Бывает, что все детали замечательные, но собранная из них машина отвратительна.

Не туда смотрите

Занимаюсь извозом.

— Мне, пожалуйста, туда.

— Девушка, вы сидите сзади, и я не вижу, куда вы показываете.

— Это потому, что вы на меня совсем не смотрите.

О чем ты думаешь?

— О чем ты думаешь, надеюсь, обо мне?

— Да, теперь уже о тебе.

Еще лучше

— Ты малину будешь? Тебе оставить?

— Нет, доедай спокойно.

— Я хотела, как лучше…

— А получилось?

— А получилось еще лучше.

Голова болит

— У меня что-то голова разболелась. А у тебя?

— Пока нет, вроде бы.

— Это не по-товарищески.

— Ты имеешь в виду, что пропала общая тема для животрепещущих разговоров?

Перепелкин (повесть)

Как все началось

Перепелкин — мой сосед. Впрочем, сосед — это понятие условное. Мы сейчас живем в Чикаго, а там соседи — все, до кого можно доехать за полчаса. Главное, что мы с Перепелкиным часто вместе выпиваем.

Перепелкин краток в речах, быстр в застолье и задумчив остальное время.

— Слушай, — сказал он как-то после глубокого раздумья. — А я ведь твой блог читаю.

— Ну и что? — спросил я.

— Ты обходишь острые углы, а я нет, — ответил Перепелкин.

— У тебя есть блог? — удивился я.

Представить Перепелкина, работающим за компьютером, мне было трудно. Он приехал в Америку с твердой мыслью, что всяким там ученым-инженерам хрен найти хорошую работу по специальности, поэтому он сразу будет ориентироваться на физический труд, который прекрасно ценится в любой стране. Высшее техническое образование ему не мешало, а даже помогло стать электриком. Компьютер он себе купил, но пользовался им только бродя в виртуальном пространстве, которое он называл «помойкой человеческого мышления».

— Блога у меня нет, но есть записки с мыслями и наблюдениями, — серьезно произнес Перепелкин. — Разобраться в них невозможно, но я могу тебе рассказывать, а ты выбирай что получше и публикуй. Только меня упомяни. А назови все это: «Рукопись, найденная в Сарагосе». Хотя — это уже было. Кстати, а Сарагоса — это где?

— В Караганде? — предположил я.

— В Караганде я был, — задумчиво сказал Перепелкин. — Только рукопись не оттуда.

Прошло время. Оно всегда проходит, но на этот раз оно прошло не бездарно. Я честно записывал рассказы Перепелкина, убирал крепкие слова и описания постельных сцен. Потом я разбил эти записи на короткие отрывки, нагло отредактировал, кое-где добавил свои комментарии, и получилось то, что вы сейчас прочитаете.

Детство Перепелкина

О детстве Перепелкин рассказывал мало. Оно у него быстро кончилось. Он с пацанами играл в трех мушкетеров и своей палкой чуть не проткнул щеку Кольке-Портосу. Прибежала Колькина мама и сказала, что Перепелкин такой большой, а все еще идиот. Так Перепелкин ушел из детства и стал большим.

Странное началось у него время. Ни детства, ни взрослости. Время ожидания.

Юность Перепелкина

Юность у Перепелкина началась в туалете его школы. Ему налили стакан водки и дали кусок хлеба с какой-то рыбкой из консервной банки. Перепелкин выпил и понял, что ему многое по плечу. Тут в туалет ворвалась уборщица и закричала, что она по приказу и что надо проверить, не курят ли тут.

— Мы тут не курим! — заверил ее Перепелкин. — Мы ждем тебя, чтобы поцеловать!

И пошел к ней, держа стакан в одной руке и хлеб в другой.

— Мал ты еще целоваться! — фыркнула уборщица и ушла.

Перепелкин почувствовал в ее голосе не только возмущение, но и сожаление. Может, это ему показалось, но Перепелкин понял, что время ожидания прошло. И что надо начинать жить, а не смотреть в окно, как живут другие.

Женская красота

Перепелкин сидел с друганами и обсуждал, как оценивать красоту женщин.

— Потрогать надо! — сказал Вовка.

— Сбоку посмотреть — и все ясно! — упростил задачу Юрка.

— Неее… — сказал Вовка. — Они подложат чего-нибудь… Только трогать!

Перепелкин молчал, но в глубине души очень хотел попробовать Вовкин метод.

В кинотеатре

— За коленки ее сразу не хватай! — учил Перепелкина Вовка. — Сначала обними за плечики, типа, в зале холодно и дует.

В кино пошли всем двором. Перепелкин сел справа от Нинки и начал представлять, как он будет ее обнимать за плечи. На экран он не смотрел, а напряженно думал, когда можно начинать. Наконец, Перепелкин решился и стал просовывать руку между Нинкиной спиной и спинкой сиденья.

— Ты чего? — спросила Нинка и крепко прижала его ладонь к деревяшке сиденья.

— Так ведь дует! — сказал Перепелкин.

— Куда тебе дует? — поинтересовалась Нинка.

— Это в тебя дует! — сказал Перепелкин.

— Кто? — изумилась Нинка.

— Дура ты! — сказал Перепелкин и вытащил ладонь.

Всадник без головы

— Ты читал «Всадник без головы»? — спросила Нинка, когда Перепелкин сидел с ней на лавочке у подъезда и ожидал остальную компанию.

— Намекаешь? — проворчал Перепелкин.

— Нет, ты же не всадник. Просто я вчера дочитала и могу тебе дать почитать.

— Давай! — сказал Перепелкин.

— Приходи завтра после школы, пока родители на работе.

После школы Перепелкин нашел дома начатую бутылку вина, сделал несколько больших глотков и направился к Нинке. Она его встретила в пестром фланелевом халате, черных рейтузах и в красных тапочках с белыми шариками. Волосы были зачесаны назад и заколоты чем-то серебристым. От этого ее щеки казались большими и своей краснотой привлекали внимание.

— Ну, давай твоего безголового, — вздохнул Перепелкин и стал разглядывать обои в прихожей. Обои были как у него в квартире, ничего интересного он не заметил.

— Щас! — сказала Нинка.

Она сходила в комнату и принесла книгу.

— Ну, это… спасибо, — поблагодарил Перепелкин и вышел на лестничную площадку.

Нинка приоткрыла дверь и высунула голову.

— У меня много книг есть! — сказала она.

Перепелкин оглянулся на нее и увидел кусочек белого лифчика в разрезе халата.

— Ладно! — буркнул он и бросился вниз по лестнице.

Телевизор и парк Горького

Каждый день Перепелкин смотрел телевизор. Сначала программу «Время», а потом кино по второй программе. Ему очень нравилось, что в нашей стране все было хорошо, а в других дела шли неважно. От этого в душе не появлялось никакого желания куда-либо ехать. И когда в выходные Юрий Сенкевич рассказывал о каких-то экзотических странах, Перепелкину было жалко тех, кто там работал и делал репортажи.

— Зачем куда-то ехать! — подтверждал его мысли Вовка. — Мы с тобой лучше в парк Горького на каток смотаемся и там таких чувих подцепим!

Перепелкин смотрел на падающий снег и мечтал, как они подцепят чувих.

— А потом? — спросил Перепелкин самого себя, но Вовка услышал.

— В киношку их пригласим! — сказал Вовка.

И Перепелкин стал думать о киношке.

Мысли Перепелкина

— Ты знаешь, — сказал мне Перепелкин, прочитав написанное. — Получается, что я был какой-то озабоченный и мог думать только о девчонках.

— Ну и что? — возразил я. — В то время мы все думали о девчонках. Наиболее продвинутые думали еще о портвейне, но и они в свободное время думали о девчонках.

— Я еще о книгах думал! — заявил Перепелкин. — Я тогда считал, что книги — это вредное вранье. Прочитаешь о благородном капитане Немо, который помогал бедолагам на необитаемом острове, а потом выйдешь на улицу и узнаешь, что Вовку посадили на пятнадцать суток. И что когда он выйдет, то Сашка с пятого этажа его точно зарежет.

Какой там капитан Немо! Вовка пошел учиться в вечернюю школу и устроился работать в котельной. Нет, уголь в печку он не швырял — там все на газе, чисто и скучно. Как-то раз пригласил Вовка сестру Сашки, Верку, к себе в котельную поболтать и вина выпить. А когда они выпили, то он, конечно, полез к ней под юбку и порвал ее. За порванную юбку Вовка получил в глаз, но выпившая Верка на этом не угомонилась, а побежала на улицу, встретила знакомого милиционера и сказала, что ее пытались изнасиловать. Вовку повязали и пригрозили сроком. Но дуракам везет. Ему попался хороший следак, который сказал, чтобы он переписал свое объяснение и выкинул все свои сексуальные фантазии и действия. А написать надо было так: шел, споткнулся, ухватился за юбку, она порвалась. А то, что синяк у Верки, так он тут вообще не при делах, она с синяком к нему пришла. А его синяк — это женская месть за испорченный наряд.

Это Перепелкин к тому рассказал, что такие новости и были главными в его жизни. Книжный мир существовал отдельно, речи по телевизору отдельно, школьные и родительские нравоучения отдельно, а вот Вовкины приключения и Нинкина грудь — это было главным.

Кстати, до Нинкиной груди Перепелкин все-таки добрался. Вечером в кустах. Помял он ее сначала через лифчик, потом без лифчика. Нинка была не против. Молчала и даже закрывала лицо руками — типа стеснялась. А Перепелкин мял грудь и думал, что это ему уже надоело, надо бы прекратить, но вдруг она обидится. Но тут Нинка и ляпнула:

— И что это вас всех туда как магнитом тянет!

Ага, вот тут Перепелкин и завелся. Кого это всех? И сколько у тебя таких было? Я, может, с чистой душой, а ты…

Нинка сказала что-то про козлов, застегнула кофточку и ушла.

Юрка потом объяснил Перепелкину, что надо было делать дальше, но к этому он еще не был готов. Хотелось чего-то чистого. Слово любовь во дворе не приветствовалось, и Перепелкин это думал про себя.

Район на район

Жил Перепелкин тогда на юге Москвы. Были такие острова хрущевских пятиэтажек, которые обрастали белыми девятиэтажными домами. «Пятиэтажники» долго были хозяевами района. Во-первых, старожилы, во-вторых, «девятиэтажники» были хлюпики и лопухи. В школу они ходили через район пятиэтажек и были полностью в их власти. Мишка-боксер придумал брать с одного такого хлюпика по рублю в день. Просто за проход по территории. Где хлюпик доставал этот рубль, Мишку не волновало. Хлюпик иногда пытался пробираться домой окольными путями, но тогда Мишка назначал ему штраф и ставил небольшой синяк под глазом. Хлюпик учился во вторую смену, и его путь проходил мимо лавочки, где в это время тусовалась Мишкина компания. Перепелкин видел, как он сворачивал с дорожки, подходил к Мишке и совал ему в руку мятый рубль.

— Молодец! — говорил Мишка. — Теперь, если что, то ты сразу ко мне! Любого положу и скажу, что он так с утра лежит!

Но через какое-то время «девятиэтажники» перезнакомились, сколотили свою компанию и лафа «пятиэтажников» кончилась — все стали перемещаться группами. Даже хлюпик стал ходить в окружении каких-то лбов и перестал платить Мишке.

Однажды Мишку здорово побили. Даже не побили, а порезали ножом лицо. Когда Мишка вышел из больницы, то он сначала грозился всех «девятиэтажиков» закопать под клумбой, но потом как-то угомонился и стал реже появляться во дворе.

Спорт и портвейн

Спортом во дворе увлекались все: составы московских футбольных команд знали наизусть. У каждого игрока была кличка, которая отражала его поведение на поле и в жизни. Перепелкин тоже играл в футбол. Был в их районе какой-то пустырь, где собирались что-то построить, но или забыли, или передумали. Они там играли в футбол, выясняли отношения и пили портвейн. Портвейн был дешевым и противным, но после выпитого стакана мир становился лучше, появлялись неведомые силы, и всех тянуло на подвиги. Это кончалось неторопливой прогулкой по одной из улиц, где редкие прохожие старались не приближаться к любителям портвейна.

Попытка первой любви Перепелкина

Да… спорт, портвейн… А все-таки девчонки были на первом месте. И странное чувство, что проходит какое-то важное время, нельзя его упускать, надо торопиться.

Перепелкин с Юркой и Вовкой сходили в Парк Горького на каток и познакомились с тремя девчонками. У приятелей потом ничего не сложилось, а Катя дала Перепелкину правильный телефон, и он смог ей дозвониться. Катя была крупной, черноволосой, яркой. Перепелкин представлял, как целует ее пухлые губы, и ему от этого становилось тепло и радостно.

— Привет! — ответила Катя по телефону.

— А я боялся, что ты дашь неправильный номер, чтобы я отвязался.

— Нет, ты мне понравился, и я решила не врать.

У Перепелкина застучало сердце.

— И ты мне тоже очень понравилась, я о тебе сегодня полдня думал.

— И что придумал?

— Решил тебя в театр пригласить!

— Ого! И в какой?

— В Театр Сатиры!

— Ну, давай! Я там ни разу не была, приобщусь к культуре.

В театре они сидели рядом, и Перепелкин видел, что Кате скучно. Она была в обтягивающем коротком черном платье и толстых черных колготках, которые она почти непрерывно поглаживала на коленях. После первого отделения они решили уйти, чтобы просто погулять. Было тепло, шел мелкий мокрый снег, они шли по Садовому кольцу и молчали. Перепелкин не знал, о чем говорить со своей новой подругой. На все вопросы Катя отвечала кратко и с непонятным смешком. Перепелкин попытался обнять ее за плечи, но так идти было неудобно и они пошли рядом, взявшись за руки.

— Поехали на Каширку! — вдруг предложила Катя. — У меня там сестра живет, там тоже можно погулять, а то тут машины шумят.

На Каширке Катя потащила Перепелкина в подъезд высокого дома, они зашли в лифт и поднялись на самый верхний этаж.

— Надо было конфет купить для твоей сестры, — промямлил Перепелкин.

— Не надо, — сказала Катя, когда они вышли из лифта. — Я тут знаю укромное местечко, пошли.

Они поднялись куда-то выше, Катя прислонилась к двери, ведущей, наверное, на чердак, и расстегнула пальто.

— Тут тепло! — сказала она.

Перепелкин тоже расстегнул пальто, и они стали целоваться. Целовались долго и неумело. Потом Перепелкин оторвался и посмотрел на Катино лицо. Помада на губах размазалась, мясистые щеки пылали и казались темными в этом «укромном» уголке.

— Ты чего? — спросила она. — Испугался?

Перепелкин вдруг понял, что дальше ему неинтересно. Что он никогда не полюбит эту Катю. И что ему неинтересно, с кем еще она целовалась возле этой чердачной двери. Не было ревности, не было чувства, не было желания. Вернее было желание уйти отсюда и никогда ей больше не звонить.

Катя все это почувствовала и стала застегивать пальто.

— Странный ты какой-то, — сказала она. — Но, дело твое. Соскучишься — звони. Я к сестре, а ты куда хочешь!

И она ушла.

Перепелкин потом часто вспоминал этот вечер, жалел, что остановился на самом интересном месте, но Кате не звонил.

Перелом

В последний школьный год к Перепелкину неожиданно пришла взрослость. Нет, ума не прибавилось, но он вдруг потерял интерес к дворовым посиделкам, выяснению, кто в какой компании и какие у кого с кем отношения.

Откуда это пришло — Перепелкин не знал. Просто он однажды проснулся и стал думать. Думать в таком возрасте было сложно. Чего-то голове не хватало: то ли знаний, то ли опыта, то ли извилин… На ум приходили афоризмы и мудрости посиделок. Воспроизвести их на бумаге невозможно. Перепелкин не вспомнил ни одной, где все слова были бы литературные. А если перевести «посиделкины» мудрости на литературный язык, то получалось тоскливо и нравоучительно.

Вот это была первая мысль, которая сформулировалась в то утро: вся философия жизни Перепелкина не может быть описана литературным языком!

Воодушевленный, он стал думать дальше, но вторая мысль так и не родилась. Но и этого ему хватило. Перепелкин понял, что надо что-то менять, и решил сходить в районную библиотеку.

Комментарий автора

Я не стал публиковать многие рассказы Перепелкина о том времени. Там были еще девушки, драки с «девятиэтажниками», описание посиделок в подъезде на ступеньках. Читатель легко все это может представить и без моего знакомого. В его рассказах ничего не было о родителях и учителях. Я так понял, что их роль в жизни Перепелкина была минимальной. Родители ему не особенно мешали, и в благодарность он тоже старался не часто попадаться им на глаза. Жизнь его катилась без особых надрывов и переживаний. И тем более удивительным показалось мне его утро, когда Перепелкин подумал, что живет как-то не так.

Перепелкин в библиотеке

В библиотеке Перепелкин увидел худенькую девушку-библиотекаря с зачесанными назад светлыми волосами, огромными зелеными глазами, маленьким носиком и непропорционально большим ртом. Больше никого в библиотеке не было.

— Вы новенький? — спросила библиотекарь, наблюдая растерянность Перепелкина.

Ему было от чего растеряться. За спиной девушки уходили в темноту огромные полки с книгами, справа стояли столы с уютными лампами. Лампы были старыми, времен молодости его родителей, со стеклянными абажурами и массивными подставками. Стулья были обиты чем-то светлым, на подоконниках стояли цветы, занавески были чистыми, не пыльными, как могли бы быть в казенных заведениях.

— Уютно тут у вас, — сказал Перепелкин. — Чисто и нет никого.

— Вечером придут, — пояснила девушка. — У меня очередь на литературные журналы, за ними все сюда ходят.

— А что там пишут такого? — удивился Перепелкин.

— Там стали печатать то, что давно написано. А что вас интересует?

Перепелкина вдруг перестали интересовать книги. Он смотрел на девушку и чувствовал, что она удаляется от него. Странное такое ощущение. Сидит девушка за столом и постепенно становится какой-то далекой, недоступной. Слишком уж она была хороша! Перепелкин посмотрел на свои ботинки, забрызганные грязью, и ему стало совсем не по себе.

— Как вас зовут? — вдруг спросил он.

Это даже не он спросил, а кто-то другой, кто сидел в нем и верил в чудеса. На вид девушка казалась ровесницей Перепелкину. Он увидел, что она немного покраснела.

— Наташа, — почти прошептала она.

— А меня Денис, — сказал Перепелкин и протянул руку.

Наташа коснулась его руки, потом резко отдернула свою и стала листать какой-то журнал у себя на столе.

— Так что вас интересует? — спросила она, не поднимая глаз.

— Я сегодня решил начать новую жизнь! — ляпнул Перепелкин. — Мне бы руководство какое!

Большего идиотизма он придумать не мог. Вернее, Перепелкин вообще не мог ничего тогда придумать. Слова рождались без его контроля.

Наташа подняла глаза и улыбнулась.

— А чем вас не устраивала старая жизнь?

— Пиво, портвейн, водка, плохая компания, женщины…

— Карты, шальные деньги? — продолжила Наташа.

— С деньгами швах! Не хватает даже на портвейн!

— Вам нужна буржуазная книга «Как стать миллионером»?

— Нет, мне бы о смысле жизни. Может, тогда и миллион не понадобится.

— Говорят, что смысл жизни в любви.

— Ну тогда давайте про любовь. Вам лично что нравится?

Наташа задумалась.

— Пожалуй… «Дворянское гнездо» Тургенева. Но там больше про женскую любовь. Но это мое понимание…

— А если не про любовь, а про цель жизни? Чтобы утром просыпаться и не думать, зачем этот день мне нужен? Или точнее: зачем я нужен этому дню?

— Рановато у вас такие мысли появились!

— А у вас есть цель в жизни? Вы сами видите ее смысл? По утрам вас ничего не мучает?

«Нет, зря я так спросил! — подумал Перепелкин. — Какая у нее цель в жизни, что я привязался к человеку?».

Но Наташа заулыбалась.

— Мучает будильник. И чувство долга. А цель у меня не глобальная, а простая, текущая. Я хочу накопить денег и поехать с подругой в августе на Черное море. Я там была уже два раза и мне очень понравилось!

Перепелкин почувствовал, как в сердце что-то кольнуло. Он представил, сколько на Черном море будет желающих познакомиться с девушкой — обладательницей таких огромных зеленых глаз. Он взял какую-то книгу, лежавшую на столе, и стал листать.

— Возьмите «Два капитана» Каверина, — предложила Наташа. — Там как раз про цель в жизни. Или «Монте-Кристо». Там тоже у героя цель, правда, не такая благородная, как у Каверина.

Вторую книгу Перепелкин читал. И еще смотрел кино «Два капитана». Он стоял и чувствовал, что теряет время. Никаких книг брать с собой он не хотел, а о чем говорить с Наташей дальше, не знал.

— Я потом зайду! — сказал Перепелкин. — Когда пойму, что мне надо: цель в жизни или понять ее смысл.

На улице моросил осенний дождь. Перепелкин шел домой, не обращая внимания на лужи, и вспоминал огромные глаза Наташи.

«Дурь какая-то! — думал он. — Что я там наболтал, куда меня понесло?».

Если честно, то ему хотелось выпить полстакана портвейна и лечь спать, чтобы забыть и дурацкое философское утро, и Наташу, и это чертову библиотеку, куда его занесла какая-то нечистая сила.

Тем временем дождь усилился, и Перепелкину пришлось прибавить шагу.

Новая жизнь Перепелкина

На следующий день Перепелкин стал прислушиваться, о чем говорят учителя. Синус от косинуса он отличал с трудом и вообще был уверен, что для нормальной жизни можно обойтись без этих премудростей. На уроках литературы они, как оказалось, уже перешли к советскому периоду и изучали Маяковского. Перепелкин взял у Тамарки, соседки по парте, томик его произведений и нашел там стихи про любовь. Оказалось, что это состояние, когда хочется с утра до ночи рубить дрова. Перепелкин ткнул пальцем в это место и спросил Тамарку, что это значит. Та ответила, что Перепелкину этого никогда не понять, и отобрала книгу.

В библиотеке он больше не был. Один раз попытался встретить Наташу после работы, прождал ее около часа, спрятавшись за голый куст сирени. Она вышла не одна, с ней шел какой-то парень в куртке-«аляске». Он ей что-то рассказывал, Наташа смеялась и заглядывала ему в глаза. Перепелкин долго смотрел им вслед и ругал себя за мягкотелость и дурацкие мечтания.

На посиделки Перепелкин больше не ходил, да они и сами как-то распались: кто-то ушел в армию, кого-то посадили, кто-то занялся непонятными делами. Однажды в ноябре Перепелкин встретил Юрку и рассказал про свой поход в библиотеку и про Наташу.

— Ха! — ухмыльнулся тот. — Наташку все знают, кроме тебя. Она с виду такая тихоня, лягушка лупоглазая. А на самом деле…

Тут он начал перечислять парней, которые за ней ухлестывали и, судя по его рассказу, небезуспешно. Перепелкин прервал друга, заявив, что ему надо в спортзал, и ушел.

Ему и правда надо было в спортзал — Перепелкин записался в волейбольную секцию, чтобы хоть как-то занять время. В тот вечер он выпрыгивал над сеткой и так лупил по мячу, что соперники не принимали его удары, а старались защититься от них. Тренер сказал, что у Перепелкина что-то пошло или на него что-то нашло.

После тренировки Перепелкин вышел на улицу, где ветер гонял последние листья по тротуарам, и почувствовал, что ему обязательно надо напиться. Он шел вдоль домов, где уже горели окна, смотрел под ноги и повторял имена парней, перечисленных Юркой. Вскоре Перепелкин понял, что стоит возле библиотеки. Он заглянул в окно и увидел, что Наташа сидит на своем месте одна, около нее никого не было. Это его слегка успокоило, и Перепелкин отправился домой.

Метания Перепелкина

— Да… — сказал мне Перепелкин. — Как бы хотелось вернуться в те времена и шепнуть на ухо тому обалдую, каким я был, что надо делать, во что верить, чем дорожить… Только вряд ли он кого тогда послушал бы. Ведь жизнь моя в те времена была черно-белая. Хорошо или плохо. Сволочь или отличный парень. Дура или нормальная девушка. Ну и так далее…

— Это проходит, ты сам знаешь, — сказал я. — Ты так и не решился встретиться с Наташей?

— Щас расскажу! — кивнул Перепелкин и продолжил.

Он мысленно метался между рассказом Юрки и огромными глазами Наташи, в которых он видел грусть, а не разгул. Тот парень в «аляске»… Перепелкин уже давно придумал, что это последний посетитель библиотеки, который просто рассказывал о содержании прочитанного журнала. Перепелкин сам чуть не начал читать скучные книги, о которых слышал от родителей и их знакомых. Была цель — отыскать тему для разговора с Наташей. Иначе он не мог найти ни одной точки, где они могли бы пересечься. Ну не вести же ее в кино, чтобы там хватать за коленки? Угостить ее портвейном в подъезде… Это уж совсем ни в какие ворота. Впрочем, более культурный поход в кафе тоже отменялся — на это у Перепелкина не было денег, а еще он боялся, что там им не о чем будет говорить.

Юрку Перепелкин встретил через пару недель, и тот сам начал разговор про Наташу.

— Выбрось ее из головы! — категорично заявил Юрка. — Я же вижу, что ты о ней думаешь. Только вот слышал, что ее мечта найти богатого жениха, бросить работу в библиотеке и начать путешествовать по курортам и красивым городам. Оно тебе такое надо? К тому же она старше тебя на пять лет!

— Откуда ты все про нее знаешь? — спросил Перепелкин.

Юрка замялся.

— Я как-то сам за ней ухаживал. Думал, так, легкие отношения… Но она меня отшила, сказала, что ей нравятся мужчины, которые старше нее на пять-десять лет!

— Да ты что! Ей нравятся старики?

— Ей нравятся богатые и независимые. А твои финансовые возможности зависят от доброты твоих родителей.

Юрка потрепал Перепелкина по плечу и ушел. А Перепелкин пошел в библиотеку. Теперь он знал, о чем разговаривать с Наташей.

Опять в библиотеке

Промозглый темный ноябрьский вечер. Дождя нет, но в воздухе ледяная сырость, от которой нет спасения. Перепелкин стоял у окна библиотеки, дрожал от холода и ждал, когда два пенсионера закончат рассказывать Наташе о содержании прочитанных журналов. Наконец Наташа осталась одна и стала разбирать книги, сваленные в корзину на тележке. Перепелкин сделал глубокий выдох, растер лицо руками и открыл дверь.

— Ой, — улыбнулась Наташа и села за свой стол. — Мороз Красный Нос пришел!

Перепелкин потрогал нос и улыбнулся.

— Это не мороз. Я же говорил: вино, женщины…

— У тебя такая интересная жизнь, а ты в библиотеку приходишь! Тут ни вина, ни женщин.

— А ты?

Они в этот день как-то незаметно перешли на ты, и им обоим это нравилось.

— Тут я не женщина, а ответственный работник!

— А когда ты станешь женщиной?

— Через полтора часа, не раньше.

— И потеряешь хрустальный башмачок?

— Ни-ко-гда! Но вот вместо кареты с лошадьми точно будет тыква с мышами. Или ты сказочный принц на белом коне в триста лошадиных сил?

— Нет, у меня одна сила.

Перепелкин с удовольствием напряг руку и дал Наташе пощупать мускулы.

— Ты крепкий! — оценила Наташу силу Перепелкина. — А ты решил, что будешь читать?

Перепелкин отрицательно покачал головой:

— Я не буду брать у тебя книги.

Наташа рассмеялась.

— Представь пустыню Сахара…

— Ну? — представил Перепелкин.

— Солнце палит, жарко! И на вершине далекого бархана находится кафе, где продают холодный лимонад и мороженое.

— Ну? — снова представил Перепелкин.

— И вот ты, изнемогая от усталости и жажды, идешь с бархана на бархан, с трудом взбираешься на последний, открываешь дверь в кафе и говоришь…

— Чего? — заинтересовался Перепелкин. — Мне ванильное? Три шарика?

— Нет, — засмеялась Наташа. — Ты говоришь, что тебе тут ничего не надо и уходишь!

— Не понял, — сказал Перепелкин. — А зачем тогда приходил?

— Вот это я у тебя хотела спросить. В такую погоду плестись в библиотеку и сказать, что книги тебе не нужны?

Перепелкин сначала захотел обидеться и уйти, но потом сделал три глубоких вдоха и выпалил:

— Я хотел тебе сказать, что у меня теперь есть цель в жизни!

Наташа поставила локти на стол и стала внимательно смотреть Перепелкину в глаза. Перепелкин молчал.

— Ну? — подбодрила его Наташа.

— Я хочу стать богатым, чтобы моя жена могла ездить по курортам и красивым городам!

Наташа молчала. Перепелкин почувствовал, что ему срочно надо вытереть нос. Платка в кармане не оказалось. Шмыгнув носом, он продолжил:

— А потом ей надоест путешествовать, я куплю ей большой письменный стол, вот такую лампу, как у вас, она будет сидеть за этим столом и писать книгу о своих путешествиях.

Наташа вынула носовой платок, промокнула уголки глаз и спросила:

— А когда ты разбогатеешь?

Перепелкин вздохнул.

— Я пока только цель определил. Сроки — это потом.

— Твоя цель сделать жену счастливой? А ты сам что хочешь?

— Мне ничего не надо… Я привычный к скромности.

— А как же вино, карты, женщины?

— Придется всем пожертвовать.

Наташа замолчала и стала смотреть в темное окно, за которым шелестел замерзающий дождь.

— Я не знаю, зачем это тебе сказал. Просто хотелось.

Наташа кивнула, не сводя глаз с окна. Перепелкин постоял и пошел к выходу. У двери он оглянулся. Наташа смотрела на него, не мигая.

— Ты запомни, что я сказал! Так, на всякий случай.

Наташа кивнула, и Перепелкин вышел на улицу.

Разговор с автором

— Ну ты прямо в угол себя загнал! — сказал я.

Мы сидели за столом на берегу озера под большим дубом и пили пиво. Перепелкин задумчиво смотрел на волны, которые ветер гнал к берегу.

— Ведь мужчина должен выполнять свои обещания перед любимой.

Перепелкин сделал большой глоток и тихо спросил:

— Да, конечно, а если не получится, то что? В петлю?

— Нет, в петлю — это трусость. Но надо до последнего дня стараться.

— А если любимая пошлет тебя куда подальше?

— Тогда ты свободен!

Перепелкин среагировал мгновенно:

— Но есть хитрый ход. Сделать так, чтобы тебя послали — и ты тоже свободен.

— И такое возможно. Но ты сам понимаешь, что это…

— Понимаю…

— Есть еще вариант, что женщине безразлично, что ты там наобещал.

— Да, тогда ты свободен с самого начала. Чтобы ты ни обещал, все это просто звуки. Как шипение пластинки.

Теперь мы замолчали оба. Ветер усилился и стало слышно, как волны разбиваются о прибрежные камни.

— Если хочешь, то можешь закончить свою историю на этом. Твой второй визит в библиотеку — это поступок. Школьник пришел к взрослой женщине!

Перепелкин молчал.

— Ну, что ты решил?

— Я еще расскажу, а ты сам решай, стоит ли об этом писать.

— Хорошо!

Ветер пригнал темную сизую тучу, и из нее стал накрапывать мелкий дождь. Мы убрали посуду со стола и пошли к машине.

Звонок

Мы ехали с Перепелкиным по узкой сельской дороге. Дождь небольшой, дворники работали вполсилы. По бокам тянулись заросли кукурузы, белые домики, обсаженные соснами, большие сараи, возле которых стояла какая-то сельхозтехника, силосные башни с красными крышами. Молчание нарушил Перепелкин. Он начал говорить так, как будто мы прервали разговор секунду назад.

— С другой стороны, такие громкие заявления на всю оставшуюся жизнь — это максимализм школьника. Как и заверения в вечной любви или трагедии из-за косого взгляда девчонки из параллельного класса. Люди постарше просто не обращают внимания на эти страсти.

— Ты думаешь, Наташа не восприняла это всерьез? Она прекрасно поняла, что ты хочешь привлечь ее внимание. А чем еще ты мог ее заинтересовать, кроме своего успеха в будущем и крепких мускулов в настоящем?

Перепелкин посопел и продолжил рассказ.

Перепелкину было плохо. Во дворе он залез в детский домик, чтобы спрятаться от дождя, и сидел там, обхватив голову руками. Он вспоминал каждое свое сказанное слово, ругал себя и стонал от бессилия что-либо изменить. Проблема была в том, что Перепелкин не знал, что ему делать дальше.

Поздно вечером позвонил Юрка.

— Слушай, а ты сердцеед, оказывается! Ты знаешь, кто мне сейчас звонил? Наташка из библиотеки! И спрашивала про тебя. В каком ты классе, где живешь, какой у тебя номер телефона.

— А откуда у нее твой номер?

— Ты разве забыл, что я пытался подбить к ней клинья? Молодая, разведенная, отдельная квартира… Я ей свой телефон прямо на библиотечной книге написал!

— Она была замужем?

— Ага, около года. Короче, поздравляю, с тебя причитается!

Юрка повесил трубку, а Перепелкин долго слушал гудки, не в силах осознать услышанное. Почему-то в руках у него был учебник по химии. Он смотрел на обложку и не мог понять, зачем ему химия в этой взрослой жизни, с которой он сегодня столкнулся.

А через два дня небо раскололось пополам, на свежевыпавшем снегу расцвели цветы, весь мусор с улиц и все невеселые мысли были унесены каким-то сумасшедшим ураганом!

Перепелкин пришел из школы, и тут раздался звонок. Перехватило дыхание у юного «волейболиста». Понял Перепелкин, кто это звонит, но как снять трубку, как сделать два шага к телефону? И что сказать: «аллё» или «слушаю»?

Перепелкин сел на пол и взял трубку.

— Это ты? — спросил он почти неслышно.

А как сказать громко, когда горло как будто перетянуто веревкой, когда нет воздуха в легких и невозможно сделать вдох, когда руки влажные и трубка того и гляди выскользнет и упадет на пол.

— Да, это я. Здравствуй.

— А я знал, что это ты звонишь…

— У тебя определитель номера?

— Нет, просто почувствовал…

— А я почувствовала, что ты пришел домой.

— Я думал о тебе и о глупостях, что наговорил.

— Ты берешь свои слова назад?

— Нет, но надо сначала сделать, а не болтать.

— Женщинам нравится, когда так болтают. Они верят, вернее, очень хотят верить.

— Ты веришь?

— Ожидание тоже бывает приятным. Я о своем Черном море думаю целый год. И это тоже радость.

— Так не каждый умеет.

— Я умею.

Перепелкин замолчал. Он никогда ни с кем так не говорил! Мысленно — да. Со многими прекрасными незнакомками, которых он встречал в метро или на улице. А тут…

— Исполнение желаний… — вдруг произнес он.

— Каких желаний? — не поняла Наташа.

— Это я так, думал о своем и ляпнул.

— А о чем ты думал?

— О том, что первый раз говорю с тобой так, как мечтал поговорить.

— Как — так?

— Ну… свободно, что ли… И не надо придумывать тему для разговора!

Наташа засмеялась. Она так хорошо засмеялась, звонко и мягко одновременно.

— Ты хорошо смеешься.

— Не сердись, это у меня просто настроение хорошее.

— Я не сержусь, я радуюсь.

— А ты знаешь, зачем я тебе звоню?

— Ты хочешь выйти за меня замуж?

— Нет, не угадал. Я хочу в это воскресенье погулять с тобой в парке Коломенское. Ты был там?

— Нет, но метро Коломенское знаю.

— Отлично, вот давай у первого вагона из центра в одиннадцать утра и встретимся!

— Хорошо!

Наташа положила трубку, и с этой секунды жизнь Перепелкина разделилась на две части: до этого звонка и после.

Перепелкин готовится

— Дааа… — сказал я. — Невероятно! Женщина узнает телефон, звонит первая, назначает свидание…

Мы выехали на скоростное шоссе, дождь усилился, и теперь дворники работали на максимальной скорости.

— Я не думал тогда, кто кому позвонил. Мне вдруг показалось, что мы знакомы уже тысячу лет. Ну да… был звонок… а как же иначе между старыми друзьями? Невозможно описать Наташкин голос. Она говорила так, как будто я ее лучший друг. Все как-то просто и обыденно.

— Но начало разговора у тебя вызвало кучу эмоций!

— Да… Но после первых ее фраз я успокоился, и стало просто радостно и хорошо.

Перепелкин был озадачен. Коломенское… не могла выбрать что-нибудь попроще?

В субботу он поехал на Калининский проспект, чтобы в книжном магазине полистать путеводители по Москве. Там он выяснил, что самая красивая постройка в Коломенском, храм Вознесения, была воздвигнута во времена Василия Третьего в честь рождения Ивана Грозного, а сам Иван Грозный велел построить церковь Усекновения Головы Иоанна Предтечи. Про Василия Третьего, его жену Елену Глинскую и коварных Шуйских Перепелкин прочитал в учебнике. Но про Усекновение Головы Иоанна информации нигде не было. Перепелкин спросил у родителей, отец что-то вспомнил про сына Ирода, но Перепелкин решил это не запоминать, чтобы не забыть то, что прочитал про русских царей.

Вечером он зашел к Юрке, чтобы поделиться новыми знаниями. К его удивлению, Юрка знал и про Василия Третьего, и про Шуйских, и про «смутное время». Он знал также про Иоанна Предтечу и рассказал Перепелкину эту жуткую библейскую историю.

— А зачем Грозный построил церковь в Дьяково по такому страшному поводу? — спросил Перепелкин.

— Может, он сам любил усекать головы? — предположил Юрка. — Но тут не это главное!

— А что?

— Эта церковь сейчас почти разрушена, там пусто и страшно. Но если дождь, или снег, или какой другой катаклизм, то там можно спрятаться. Запомнил? Туда вдоль реки тропиночка идет, место приятное.

Перепелкин кивнул. Поездка в Коломенское ему начинала нравиться все больше и больше.

Коломенское

— Давно это было, — сказал Перепелкин. — Сейчас эта церковь как новенькая, там парк, маленькое кладбище, старушки молятся… С горы вид на Москву-реку…

— Деревню Дьяково уничтожили, — сказал я. — Зато деревянный дворец Алексея Михайловича восстановили.

Я оторвал руки от руля и изобразил пальцами кавычки.

— Угу, — кивнул Перепелкин. — Но тогда все было более натурально. Впрочем, это неважно.

Перед воскресеньем выпал снег. Перепелкин с Наташей шли по утоптанной дорожке мимо церкви Казанской иконы Божьей матери. У входа толпился народ, идущие рядом с ними останавливались и крестились. Наташа шла молча. Она взяла Перепелкина под руку, прижалась плечом и изредка поднимала голову, чтобы посмотреть ему в глаза. Наташа была на полголовы ниже Перепелкина, и ему с ней было очень уютно идти.

Небо стало темнеть, явно ожидалась еще одна порция снега, но ветра не было, воздух был мягкий и спокойный.

— Я сейчас покажу тебе самое красивое здание в мире, — сказала Наташа. — Для меня, конечно. Только тут надо знать секрет.

Она взяла Перепелкина за руку, и они побежали вниз к темной полосе реки. На середине спуска Наташа остановилась и оглянулась.

— Видишь, она летит!

Перепелкин смотрел на белые стены церкви Вознесения, на темные тучи, вокруг золотого креста, на стаю ворон, кружившихся вокруг, и вдруг ощутил, что церковь начала отрываться от своего фундамента и подниматься туда, где вдруг расступившиеся сизые тучи создали кусочек светлого серого неба.

— Вижу! — восхищенно прошептал Перепелкин. — Она и правда летит. Отрывается от земли и летит в небо.

— Правда, гениально?

— Правда!

— А ты любишь меня? Я тебя люблю!

— Я очень тебя люблю!

Перепелкин смотрел на Наташу и видел только огромные глаза с едва заметными морщинками в уголках. Он осторожно взял Наташу за плечи и прижал к себе. Она уткнулась носом ему в грудь и замерла.

Казалось, прошла вечность. Перепелкин целовал Наташины волосы, на которые стали падать огромные мокрые снежинки.

— Нас скоро занесет снегом, и мы будем как две снежные бабы! — сказал он. — Пойдем в церковь Иоанна Предтечи, там можно спрятаться. Ее Иван Грозный построил!

— Сам лично? — засмеялась Наташа. — И по какому поводу?

— Забыл, — признался Перепелкин. — Вчера читал и забыл.

— По случаю своего венчания на царство! — сказала Наташа. — Тебе четверка с минусом!

— Это прекрасная оценка! — воскликнул Перепелкин. — Я сроду таких не получал!

— А ты правда меня любишь?

— Правда!

— И я тебя люблю.

— Но за что? За мои обещания?

— Конечно! Я мечтаю путешествовать. Как я могла устоять.

— А вдруг…

— Никаких вдруг! Обещал и делай. Я уже план составила. Начну я с Парижа и Лондона.

— Говоришь, что любишь, а сразу хочешь бросить меня.

— Не сразу. Я буду ждать твоего отпуска, чтобы поехать вместе. А потом брошу. Мне в этих городах нужно по месяцу жить. Я там каждую улочку хочу изучить. А потом я вернусь и буду писать книгу.

— За столом со старинной лампой?

— Только за таким.

— А где такие лампы продаются? Придется стащить из твоей библиотеки.

— У меня дома есть такая. Там провод сгорел, ее списали, я взяла ее домой, и мне ее починили.

— Кто?

У Перепелкина сжалось сердце.

— Мой бывший муж. Ты прекрасно знаешь, что я была замужем. Юра тебе все рассказал, он болтун, и я была спокойна, что ты все узнаешь от него.

— А чем тебе Юрка не понравился?

— Он думал о себе, а не обо мне.

— А я?

— А ты — не знаю. Думай что хочешь, но я тебя люблю!

— И я тебя люблю! Пошли?

— Куда, в Дьяково? Нет, я надела легкие ботиночки, чтобы быть красивее, и уже замерзла.

— Тогда в кафе?

— У тебя не может быть денег на кафе, а я экономлю для поездки на Черное море.

— Тогда в кино?

— Фу! Не будь таким примитивным. Кафе, кино… Включи воображение, удиви меня!

Перепелкин задумался. Они уже подходили к метро, и он видел, что Наташа иногда топчется на месте, чтобы согреть ноги.

— Самое теплое из близких мест — это метро, — сказал он.

— Правильно! — сказала Наташа. — Мы сейчас сядем в метро и поедем ко мне. Я залезу в горячую ванну, а ты будешь варить кофе на кухне. Ты умеешь варить кофе?

— Умею взять полную ложку растворимого кофе и разболтать в чашке.

— Молодец! Азы ты освоил. А я научу тебя более сложному способу.

Она прижалась к Перепелкину, и вот так, в обнимку, они стали спускаться по лестнице, на которую ложился свежий мокрый снег.

Мечты сбываются?

Мы подъехали к дому, где жил Перепелкин. Старый трехэтажный многоквартирный дом. Дождь кончился, и мамы вывели детей на улицу.

— Ни одного белого лица, — сказал я.

— Зато дешево, — ответил Перепелкин.

— Но ты неплохо зарабатываешь, — удивился я. — Сам говорил, что днем работаешь в компании, а вечерами и в выходные в русской бригаде по ремонту старых домов.

— Все правильно.

— Погоди… этот дом имеет отношение к твоей истории?

— Самое непосредственное! Вот слушай.

У Перепелкина началась сказочная жизнь. Он не мог поверить, что такое возможно. Поругавшись с родителями, он переехал к Наташе, ходил в школу, бегал по магазинам, покупал продукты и готовил ужин. Он ни за что бы не поверил раньше, что готовить ужин — это счастье! Наташа приходила поздно, залезала под душ, а потом они сидели за столом, не спеша ужинали и болтали. О чем? Это невозможно описать. Они могли час обсуждать, какая холодная погода, как Наташа натерла ноги в новых сапожках, как тяжело стало доставать продукты, почему народ стал терять интерес к книгам.

Школьные экзамены прошли как в тумане. Перепелкин получил аттестат и понял, что ни в какой институт он не поступит. Он устроился работать на стройку, а осенью его забрали в армию.

— Ты будешь меня ждать? — спросил он.

— Сейчас ты в лоб получишь за такие вопросы, — сказала Наташа.

— А если честно?

— Если честно, то не знаю.

— Почему?

— Потому! Я правда не знаю и ничего не обещаю. Вернее, обещаю тебя не обманывать и говорить только правду.

Перепелкин в тот вечер напился, а утром стал солдатом. Наташа писала ему каждую неделю, а через год перестала. Прошел месяц, и пришло письмо. Краткое, на полстранички. Наташа просила простить ее и отпустить. Перепелкин спросил, куда ее отпустить, но ответа не получил. Когда он вернулся, то Наташа была замужем и жила в большой квартире, которую купил ее новый муж. Библиотеку она бросила и устроилась секретаршей в какую-то фирму. Там, наверное, и работал ее муж, но Перепелкина это не интересовало. Он поступил на вечернее отделение энергетического института, окончил его и уехал в Америку. Как он получил визу — его тайна. Получил и получил. В Америке он семь лет. Семь лет работы по семь дней в неделю.

— И какое это имеет отношение этот дом к твоей истории? — спросил я опять.

Перепелкин достал из кармана записную книжку и показал мне страничку, где был написан номер рейса самолета из Москвы.

Голос его дрогнул, и мне даже показалось, что в его глазах блеснули слезы.

— Ты ведь сам сказал, что надо стараться до последнего дня, — сказал Перепелкин. — А дом… скоро я куплю свой. Двухэтажный.

— И как зовут пассажира? — спросил я.

Перепелкин ничего не ответил. Он вдруг заулыбался, сжал мне руку и вышел из машины.

— Удачи вам! — крикнул я. — И счастья!

Перепелкин опять улыбнулся, помахал мне рукой и пошел к подъезду.

Женщина с высоты орлиного полета

У моего соседа по лестничной площадке загадочная жизнь. Он — мужчина лет пятидесяти, похожий на бывшего десантника, всегда в камуфляже, крепкий, молчаливый: только «добрый день», когда мы сталкивались у лифта, «спасибо», если я придерживал входную дверь подъезда, и «сегодня неплохая погода» — это уже в нашем ближнем парке. Туда он часто приходил с толстой тетрадью в кожаном переплете, подолгу сидел на скамейке под старой березой, смотрел на облака, иногда делая заметки толстым карандашом.

Пару раз в неделю таинственный сосед утром выходил из дома с большой сумкой и возвращался поздно вечером.

— Серьезный мужчина! — говорили старушки, сидевшие около подъезда. — Женщин не водит, водку не покупает. Писатель, наверное. Или ученый секретный.

Тайна соседа меня очень занимала. На что он живет? Почему один в двухкомнатной квартире?

— Оно тебе надо? — спрашивал приятель. — Он тебе что, жить мешает?

— Не мешает, но хотелось бы знать, что за тип обитает у меня за стенкой.

— Не разочаровывайся! Ну узнаешь ты, что он копирайтер, что у него в квартире мебель времен развитого социализма, а ездит он в какое-нибудь Лыткарино, где у него растет незаконнорожденная дочь. А женщин он не водит потому, что ему их кормить нечем.

— Кстати, о женщинах— добавил он. — Как много женщин западают на таких таинственных и молчаливых. А потом узнают, что просто им сказать нечего. Таким таинственным лучше рот не открывать и домой никого не приглашать. Они только издали красиво смотрятся. Вот у меня был случай.

И приятель стал рассказывать.

Как-то прошлой осенью у меня с утра не заладилась жизнь. Кончилась зубная паста, подгорела яичница, заклинила молния на куртке, а мой 17-й трамвай ушел прямо из-под носа. А тут еще и дождь начался. Холодный, въедливый. Я стою, следующий трамвай высматриваю. Вдруг почувствовал что-то, оборачиваюсь, а рядом женщина. В темном плаще, зонтик красный, яркий, как будто среди мрака фонарь загорелся. Улыбнулась, жестом под зонтик позвала. Лет тридцать, лицо усталое, но красивое. Лучики около уголков глаз почти не видны, все внимание на сами глаза — большие, черные. Говорит мне:

— А над тучами сейчас солнце, светло, воздух чистый.

— Там холодно!

— Ну и пусть, зато всегда солнце, дождей не бывает.

— Не любите дожди?

Тут она волосы поправила. Темные, пышные, кудрявые немного.

— Ненавижу! В дождь прическа совсем никакая становится. Я сама оттуда. Там почти всегда небо голубое.

Машет рукой куда-то на юг и вверх.

— А сюда зачем?

— Иногда пролетаю мимо, приземляюсь. Мне Москва нравится с высоты орлиного полета. Все красиво, ухожено, люди хорошие.

— А если с земли смотреть?

— Я на земле редко бываю. А если бываю, то стараюсь все быстрее забыть.

Вот такая она, летающая с орлами, на нас сверху вниз смотрит. Романтичная, аж дух захватывает! А у меня куртка не застегивается. Куда со сломанной молнией полетишь? Захотелось мне узнать эту женщину поближе. Когда еще такую встретишь, чтоб над облаками летала и зонтиком серость освещала.

— А можно я вам вечером позвоню?

— Не надо.

Стоит, глазами улыбается, а лицо серьезное, строгое. Я таких женщин обожаю. Внутри чертенок пляшет, а сама вроде как недотрога. У меня даже горечь в рту появилась. И так все наперекосяк с утра, а тут еще и она исчезнет. Может, это судьба моя. Будет потом перед глазами стоять, придется мне других женщин с ней сравнивать.

— Я вам тогда свой телефон оставлю. Меня Андреем зовут.

— Не надо, Андрей, — говорит. — Мы хорошо поговорили, лучше уже не будет.

Я стою и ничего не понимаю. Мы только-только разговаривать начали, а уже поговорили.

Тут наш трамвай показался. Я пропускаю ее вперед и вижу огромное грязное пятно у нее на плаще. Тут меня как кипятком ошпарило! Вся романтика улетучилась. Сразу подумал, хорошо, что продолжения не будет.

Андрей замолчал.

— Что это ты так? — спросил я. — У тебя просто настроение было паршивое. Может она нечаянно села на грязную скамейку, с кем не бывает.

— За облаками грязных скамеек нет. Ведь я уже представил, как она летит из солнечного южного города, подлетает к Москве, кружится над ней, видит меня, спускается к трамвайной остановке…

— Вот только не надо больше про пятно. Похоже, что ты ее тоже разочаровал. Не вписался в ее красивый полет со своей сломанной молнией.

— Мы оба не вписались. Это я всё к тому, что лучше не разгадывать никаких тайн, не знать о грязных плащах, где покупают волшебные зонтики, что написано в чужих тетрадях. Кто-то летает, кто-то уезжает на целый день неизвестно куда. Эти тайны хороши, пока они неразгаданные. Ты согласен?

Я промолчал. К тайне соседа добавилась тайна женщины из южного города. Кто же она такая, чтоб отвергнуть ухаживания Андрея? По его словам, ему ни одна женщина не отказывала. Теперь буду думать и об этом. Мою жизнь украшают только разгаданные тайны. Я ведь по земле хожу, с орлами не летаю.

Свидание

Ей под сорок, и она устала. Устала принимать решения, устала думать о деньгах, копать грядки на даче, носить тяжелые сумки, устала беспокоиться о сыне. У нее много друзей, все ей готовы помочь, но однократно. А ей надо решать проблемы каждый день.

— Я знаю мужика, который тебе поможет. Он одинок, богат и симпатичен. И он никогда не был женат. Познакомить?

— Не был женат… нет, не надо. А впрочем, давай, я посмотрю.

Они сидят у меня на кухне, едят жареную картошку, мясо и пьют разведенный спирт с клюквой.

— У нас в лаборатории по-другому готовят «клюковку», — говорит он.

— Дараган вообще ничего не умеет, — говорит она. — Но он добрый.

— Он мне хорошие жизненные советы давал.

— Вы его не слушайте, он в жизни ничего не понимает, но он добрый.

— Но он все правильно подсказал.

Я сижу молча и вспоминаю эти советы. Он как-то попросил меня оценить темперамент его знакомой. Я посмотрел и сказал, что тут оценивать нечего по причине отсутствия такового. Надеюсь, что он не будет сейчас рассказывать эту историю.

— У вас есть жизненные принципы? — она пытается поддерживать разговор.

— Есть! — обрадовался он и начал перечислять.

Я в ужасе закрываю глаза и, стуча зубами, выпиваю полстакана «клюковки». Дальше я изображаю из себя пьяного идиота и пытаюсь перевести его рассказ в шутку. Она смеется.

— Мальчики, вам весело. Оставайтесь, тут еще полбутылки, а я за рулем. Я, пожалуй, пойду.

Я провожаю ее до лифта.

— Ты что, уходишь из-за его принципов?

— Нет, он носит подтяжки, гладит джинсы и полирует ногти пилочкой.

— Ну и что? Ты знаешь, какая у него зарплата?

— Мне это не интересно. Я другое осознала, глядя на вас. Вы оба с таким восторгом смотрели на мой вырез в кофточке, что я поняла: у меня еще все впереди! Без подтяжек и глаженых джинсов.

Мужчины — 2

Что помнят мужчины

Мужчины видят и запоминают только то, что хотят увидеть и что хотят запомнить. Что тешит их самолюбие.

В кафе на Тверской

Он сидел в кафе на Тверской, пил кофе, курил сигарету и смотрел в окно на проходящих женщин. Они проходили совсем близко, немного напряженно оглядывали его и шли дальше. Потом он понял, что они смотрят не на него, а на свое отражение в стекле.

Фотография

— Зачем тебе ее фотография? После тебя она уже дважды побывала замужем.

— А почему это должно мешать ее любить?

Мужские изюминки

В мужчинах тоже есть тайны и изюминки. Только они очень большие. Чтобы их разглядеть, надо отойти подальше.

Излишества

Говорят, что излишества — грех. А ведь это то, что отличает нас от животных.

Мужчины-волшебники

Мужчины-волшебники — это самые обычные люди. Они просто умеют предугадывать желания. В зародыше. Пока они не стали большими.

Гордость

Можно гордиться своей женщиной, любить ее, восхищаться, хвастаться. Но посуду все равно придется мыть.

Ревность

Ревнивый муж нанял частного детектива, чтобы проследить за своей женой. Через неделю детектив сказал, что готов отчитаться.

— Ничего мне не рассказывай, — попросил муж. — Вот твой гонорар и еще сто долларов сверху, чтобы ты уничтожил все записи и фотографии.

— Я все сделаю, — сказал детектив. — Но почему?

— Я люблю ее, — ответил муж. — И хочу любить дальше.

Женитьба

Знакомый развелся и женился на другой женщине. Теперь на работе его зовут «серийный моногамер».

Подслушанное

Один профессор говорит другому:

— С каждым годом мои студентки все моложе и говорят все тише!

Неразгаданная тайна

Одна из великих тайн человечества: почему мужчины, жены которых прекрасно готовят, обожают по дороге на работу тайком заехать в Макдональдс и сожрать там гамбургер со стаканом чудовищного кофе?

Девушки не смотрят

— Я старею, иду по Москве, а на меня девушки не смотрят.

— Не отчаивайся, сейчас они смотрят на тех, кто едет.

Где искать невесту

— Вот же блин! — сказал он, захлопывая книгу. — К девицам принцы с хрустальными туфлями приходят, корабли с красными парусами приплывают. А нам рекомендуют бродить по болотам и искать невест среди лягушек!

Старая записная книжка

Откроешь старую записную книжку и видишь телефоны пяти Наташ. И все они ушли. Некоторые даже не приходили. Но все равно ушли.

Как себя подбадривать

— Слышу стон. Что случилось?

— Я так себя подбадриваю. Это богатырский стон!

Запах полыни

Я помню

— Ты это сказал, я хорошо помню!

— Прости, но я этого не говорил.

— Ты забыл! Ты это говорил, наверное, неоднократно, и для тебя это просто слова, которые легко забыть. А я их услышала в первый раз. И я помню!

Чужое письмо

Он тренируется неделю, и у него уже начало получаться. Теперь он умеет писать письма другим почерком. Он приходит на почту, берет пустые бланки телеграмм и на обратной стороне пишет ей признания в любви. Это легко: он знает все ее привычки, знает, чем она завтракает, сколько раз в день пьет кофе и кого увидит сегодня на работе. Ему все рассказывали, и он представляет себя тем загадочным теоретиком из соседнего отдела, о котором она упоминала неделю назад. И сейчас он пишет от имени этого теоретика, пишет ей о любви перьевой ручкой, тщательно макая ее в чернильницу после каждого слова.

Он пишет о первой встрече, о ее глазах, о ее улыбке и о том, как она умеет смеяться. Он пишет, что не решается ей сказать о своих чувствах, что он не будут подписывать письмо, просто он хочет, чтобы она знала о его любви.

Так, это письмо закончено, через два дня надо будет написать второе, а через неделю третье. Так надо, так ей, наверное, будет легче без него. А ему без нее.

Он своими руками отдает ее «автору» письма. Пусть она сама решит, кто этот загадочный автор. А он уже понял, что им не получится быть вместе. Вот на конверте написан адрес, такой родной и знакомый, теперь конверт можно бросить в большой синий ящик. Все!

Он выходит на улицу маленьким героем, садится в троллейбус и едет по Садовому кольцу. Каждая улица, мелькающая перед глазами, связана с ней. Вот тут они ходили в кино, тут они гуляли, тут он ждал ее перед театром, тут… Он выбегает из троллейбуса, хочет бежать назад к почте, но понимает, что ему никто уже не отдаст это дурацкое письмо. И он понуро бредет к метро.

Рестораны в Архангельске

Однажды я сидел в Шереметьево и разговорился с американцем, который летал в Архангельск к русской девушке.

— Я летаю уже пять лет, — грустно сказал он. — Вот только вчера мы с ней были в ресторане.

— А почему ты не женишься? — спросил я его.

— Ты не поверишь, но мне перед ней стыдно. У нас в городке нет таких ресторанов, как в Архангельске.

Витамин D

— Ты опять бледная, никак не можешь выбраться из своей простуды. Без витамина D тебе не обойтись, нужно погреться на солнце.

— Сейчас октябрь, какое солнце?

— Поехали, я покажу.

Вдоль дороги тянулись серые заборы, какие-то будки, унылые кирпичные здания с темными окнами. Но вот строения кончились, и они свернули на проселочную дорогу, ведущую в сосновый лес. Асфальта на дороге не было, «жигуленок» заваливался на бок в глубоких ямах, она ойкала, он гладил ее руку, не отрывая глаз от колеи.

— Вот тут.

Машина остановилась возле обрыва, заросшего пожелтевшей травой и засыпанного сосновыми иголками. Он постелил одеяло на поваленное дерево, они сели рядом, обнялись и стали смотреть на заходящее солнце.

— Тут уже немного витамина D, но все лучше, чем ничего.

— Это точно лучше, чем рыбий жир.

Солнце погрузилось в большую темную тучу, стало холодно, и они сели в машину. Он включил фары, стал медленно выезжать на дорогу с колеей и ямами.

— Что это?! — вскрикнула она, услышав металлический скрежет.

Он заглушил двигатель, вышел из машины, заглянул под днище. Из пробитого картера выливалось масло. Он встал на колени, потрогал штырь, торчавший из земли, поднялся и открыл пассажирскую дверь.

— Дальше придется пешком. Выйдем на шоссе, поймаем попутку, и тебя отвезут домой.

— А ты?

— Мне не привыкать, сейчас главное — убрать тебя из холодного леса. Тут очень сыро.

Они вышли на шоссе через час. В небе уже светились звезды, стало совсем холодно. Мимо проносились машины, но никто не хотел останавливаться в таком глухом месте. Тогда он вынул из кошелька десять рублей и стал покачивать красной бумажкой. Через пять минут около них притормозила старенькая «Волга» с усталым пожилым водителем. Он поцеловал ее, помог сесть в теплый, пахнущий бензином салон, «Волга» замигала левым поворотником и уехала. Он долго смотрел на удаляющиеся красные огоньки, потом вздохнул, достал две десятки и стал поджидать попутный грузовик.

Газовая плита

— Скажи честно, почему ты выбрал в жены именно ее?

— Сам не знаю. Наверное, из-за газовой плиты. Ко мне приходило много женщин, и все они начинали отмывать плиту. Кто-то ворчал, что я неряха, кто-то говорил, что она не может ничего готовить, пока плита не будет сверкать, кто-то хвастался, что у себя на кухне она моет плиту два раза в день… А она единственная, кто сказал правильные слова!

— Какие?

— Она просто сказала, что у нее потребность сделать для меня что-нибудь хорошее, и чтобы я не обращал не нее внимания, а шел заниматься своими делами.

— И ты в нее сразу влюбился?

— Нет, не сразу. Но я почувствовал, что у меня тоже появилась потребность сделать для нее что-нибудь хорошее.

Яблоки и рубашки

Три девицы сидели под окном и чесали языки.

— Ой, девки! Как мне хочется свой дом. Чтобы много комнат, чтобы весной сирень цвела, а в августе красные яблоки падали на землю. Выйду за первого, кто мне это предложит.

— Нет, надо по любви! Это важнее яблок и комнат.

— Яблоки, комнаты, любовь… Я выйду за того, кому я захочу стирать и гладить рубашки.

Постскриптум: девицы и их слова реальные, но разнесены во времени и в пространстве. Они случайно собрались в этой миниатюре. Все они вышли замуж. Счастливой была только первая.

Запах полыни

Сегодня я подстригал кусты и, собирая руками обрезанные ветки, почувствовал знакомый горьковатый запах. Это был кустик полыни.

…Она любила запах полыни. Мы с ней ездили в онкоцентр на Каширке, а потом медленно шли пешком до метро «Коломенская». Шли через поле, заросшее сорняками, мимо старого яблоневого сада, мимо соборов и холмов, с которых открывался вид на широкую пойму реки.

Иногда она наклонялась, чтобы сорвать невзрачный стебелек, растирала между пальцами листья и потом долго держала их у лица.

— Вот бы найти духи с запахом полыни, — как-то сказала она.

…Прошло полгода. Я сидел в лаборатории и рисовал графики. Краем глаза я заметил мелькнувший белый халат, обернулся и увидел ее в красном кресле около спектрометра. Она улыбалась и показывала пальцем куда-то себе за ухо.

— Поцеловать? — спросил я.

— Это ты не заработал. Только понюхать!

От нее пахло полынью. Самой настоящей: летней, пыльной, теплой, росшей вдоль тропинок, где мы гуляли летом.

— Все-таки нашла такие духи? — спросил я. — Но это для привлечения мужчин или для отпугивания?

Она улыбнулась еще шире.

— Это для фильтрации. Я буду общаться только с теми, кому нравится запах полыни.

У реки

Она приготовила жареную курицу, сварила картошку, помыла овощи, нарезала хлеб, заварила чай в термосе, отложила в баночку свежего варенья, сложила одеяла, полотенца, книжки, темные очки, купальники, крем от загара, сумку-косметичку.

Я заехал на рынок и купил у азербайджанцев красные шершавые персики, оранжевые абрикосы, желто-зеленый виноград без косточек, большой полосатый арбуз и черемшу — так назывались длинные, зеленые маринованные стебли.

Потом мы долго ехали по забитому машинами шоссе, пока не свернули на маленькую узкую дорогу, ведущую к реке вдоль небольших березовых рощ, между зарослей кустов, через поля, вниз, к обрывистому берегу, где уже стояли машины, были расстелены одеяла, и дымились мангалы.

— Надо найти место, где можно целоваться и болтать глупости, не обращая внимания на соседей, — сказал я и погнал машину напрямик через поле, заросшее васильками.

Место было отличное. От реки нас отделял небольшой песчаный обрыв, вокруг во влажной низинке росла лебеда и еще какая-то высокая трава. На самом краю обрыва трава была низкая и мягкая. Мы положили на нее одеяло, легли и стали смотреть в небо. Ветер трепал ее волосы, и они щекотали мне лицо.

— Надо было заехать в какой-нибудь монастырь или музей, чтобы культурно обогатиться, — вдруг сказал я.

— Не надо, — ответила она, — не надо обогащаться. Давай лучше запомним эти минуты. Посмотри, какая красивая река!

Около нас была небольшая тихая заводь, где на темной поверхности плавали большие зеленые листья и белели цветы кувшинок с желтыми сердцевинками. На другой стороне реки ехал трактор с прицепом. В прицепе сидели молодые бабенки, которые прокричали нам, чтобы мы не теряли время.

— И в самом деле, — сказала она. — Пора подкрепиться перед купанием.

…Мы уезжали уже вечером, когда солнце начало касаться верхушек далеких деревьев, а над нашими головами запищали голодные комары.

— С точки зрения колхозниц, мы сегодня потеряли время, — сказал я, включая фары. — Целый день потеряли.

— Организмам надо иногда взвихряться, — улыбнулась она. — Ты же сам рассказывал про работников посольства в Анголе, которые раз в неделю устраивали своим организмам встряску — в этот день у них не было во рту ни капли спиртного!

— Потом ты будешь вспоминать этот день, как один из самых счастливых, — тихо добавила она.

Трудно быть волшебником

— Хочешь, я подарю тебе все звезды с неба?

— А что, у тебя денег совсем нет?

(Услышанное)

Преподаватель чертит на доске кубы со вписанными сферами. Или что-то более сложное. Он поворачивается к нам спиной и долго стучит мелом по зеленой доске. Иногда он оглядывается и следил, чтобы мы перерисовывали эти сферы и кубы в свои тетради. Закончив рисунок, он отряхивает руки, подходит к окну и смотрит, как за темными стеклами падает снег.

Мы все звали его Казаном. Иногда — «Плешивым Казаном». Мы все представляли, что в молодости он был похож на Казанову. Казан был высок, его черные волосы были редки, он тщательно их зачесывал набок, прикрывая лысину.

— Вы знаете, что на свете самое главное? — вдруг спрашивает Казан, не отрывая взгляда от кружащихся за окном снежинок.

— Любовь? — робко предлагает Наташка, первая красавица нашей группы. Она поправляет свои густые кудри и оглядывается на нас.

— Правильно, — говорит Казан.

Он отрывается от окна и начинает разглядывать Наташку. Она сначала выпрямляет спину и одергивает свитер, чтобы показать свою полную грудь, потом смущается, сутулит плечи и склоняется над тетрадкой.

— Правильно! — повторяет Казан. — А знаете ли вы, кто заслуживает любви?

— Пламенные революционеры? — спрашивают с заднего ряда.

— Квартира-дача-машина, — уверенно говорит Генка, у которого никогда и рубля на столовую не было.

— Передовики труда, стакановцы, гагановцы и буденовцы.

Это Любка. У нее, наверное, даже лифчики с чулками заграничные. Она выделяется среди нас, как белая лебедь среди серых уток. Она не так красива, как Наташка, но ярко и со вкусом одевается, едка на язык, неприступна и от этого все мы вздыхаем по ней, а не по простоватой Наташке с ее грудью, огромными серыми глазами и копной рыжих волос.

Любка небольшого роста, с короткой стрижкой, маленьким носиком и пухлыми губами в перламутровой помаде. Она говорит медленно, растягивая слова, ее зеленые с поволокой глаза сверлят собеседника, который теряется, начинает запинаться и потом долго мучается, что не сумел сострить ей в ответ. Он уже дома придумывает достойные слова, полночи думает о Любке и потихоньку начинает в нее влюбляться.

— Нет, — Казан прерывает поток моих мыслей, — любви достойны только волшебники.

— Точно! — говорит Любка. — Мне таких нужно два. Одного для учебы, другого для личной жизни.

— Если бы мне волшебник шубу подарил, то я бы его полюбила.

Это Нина. Она живет в общежитии на стипендию. Раз в месяц получает из дома большие посылки с фруктами, салом и какими-то свертками. Голос у Нины тихий, ласковый. С ней дружат все и никто одновременно. Все знают, что Нина хорошая, но не знают, о чем с ней разговаривать.

— Про волшебников подробнее.

Это наши парни. Они все хотят любви и приготовились слушать, как надо стать волшебником. Это интереснее, чем аксогональные проекции и прочая ересь.

— Быть волшебником — это угадывать и выполнять желания женщины, — говорит Казан. — Она еще сама не знает, чего хочет, а ты уже это достал и принес на блюдечке.

— Аааа… — протягивает Генка. — А если денег нет на то, что она хочет?

— Тогда выбирай для своего волшебства женщину поскромнее, — советует Любка. — Внуши ей, что она хочет мороженого, и вперед.

— Девушка правильно говорит, — Казан не в состоянии запомнить наши имена и называет всех юношами и девушками. — Одни способны жар-птицу из-за синего моря привезти, а другие могут купить курочку на рынке, и женщина будет счастлива.

— Я согласна на курочку, — говорит Нина. — Любовь за курочку не обещаю, но супчик сварю. Ген, ты мне курочку купишь?

— Нет! — Генка решителен. — Я должен был угадать про курочку, а ты тут сама напрашиваешься.

— Очень мне нужно напрашиваться, — обижается Нина и сжимает ладонями покрасневшие щеки.

— Так! — говорит Казан. — Отдохнули? Пора за дело. Теперь рассмотрим…

Прошло несколько лет. Однажды вечером я ехал в электричке и увидел Любку. Она сидела около окна и безучастно смотрела на мелькающие за стеклом фонари. Я знал, что Генка все эти годы пытался ухаживать за Любкой, но она неизменно была язвительной и неприступной. Ее основная жизнь протекала в компаниях «золотых» мальчиков, у которых были машины и настоящие американские джинсы. Они возили Любку на закрытые курорты, на просмотры новых фильмов, где собирались избранные, и играли с ней в теннис на зимних теплых кортах. Любка даже побывала замужем, но недолго. Деталей я не знал, да особо этим и не интересовался.

— Ты откуда? — спрашиваю я Любку, присаживаясь рядом с ней.

Любка поворачивается и улыбается. Она искренне рада видеть меня. Я замечаю, что ее дубленка уже не раз побывала в чистке, а этот мохеровый шарф я помню еще с института. Под глазами надулись синие мешочки, ее любимая перламутровая помада заменена на какую-то темную. Но в глазах блестят искорки, она, не отрываясь, смотрит на меня.

— Я от Генки, он опять пьяный. Спать его уложила и уехала.

— Так вы все-таки вместе?

Любка молчит и начинает рассматривать свой маникюр. Потом она вздыхает и говорит:

— Он, когда выпьет, всегда мне звонит. Жалкий такой. Когда я одна, то иногда к нему приезжаю. С ним просто, ему много не надо. Погладишь его, он улыбнется и уснет. И мне легче становится, как будто больного друга навестила. Он ведь так и не женился, все меня ждал, сейчас кому он такой нужен?

— Да, волшебника из него не получилось, — говорю я. — Помнишь Казана?

— Помню, — отвечает Любка. — Казан был прав, мы любим только волшебников.

— Так Генка стал волшебником?

— Да… Когда я к нему приезжаю, то знаю, что кроме портвейна и чая у него ничего нет. И мне хочется только портвейна и чаю с вареньем. Выйду на улицу — мне хочется кофе. А у него хочется чаю. Сложно это… У нас, девушек, всегда все сложно.

Электричка приехала на Ярославский вокзал. Мы стоим в метро возле эскалаторов. Любке надо на Кольцевую линию, мне — на Радиальную. Я смотрю на морщинки в уголках Любкиных глаз. Она устала и не скрывает этого.

— А Генка настоящий, много лучше других, — медленно произносит она. — Только чудес он может делать маловато. Ты меня понимаешь?

Я киваю, целую ее и иду к своему эскалатору. Взявшись за блестящий поручень, я оборачиваюсь и вижу, что Любка машет мне рукой. Я тоже машу в ответ. Она поворачивается, и ее заслоняет вдруг нахлынувшая толпа.

Больше Любку я никогда не видел. А Генка так и не женился.

Лилии и амариллисы

Я долго не мог понять, что меня напрягает. И почему я чувствую себя постоянно виноватым. Наверное, я виноват, что уезжаю в командировку. Почему-то любая моя поездка рассматривалась как дополнительный отпуск.

— Учти, ты там будешь отдыхать за двоих. А я буду скучать.

Вроде все правильно сказано, но что-то не так. А… вот! Не было сказано «счастливого пути». Кажется, что не нужны мне эти слова, а я все равно их жду. Я не доверяю никакому транспорту. Работаю со сложной техникой и знаю, что она ломается. Ломается, даже если с ней очень аккуратно обращаться. И мне беспокойно перед отъездом. Даже если я еду поездом. И она это знает, но опять сказала что-то про себя. Про то, как ей будет плохо. А я на втором плане. Или на третьем.

Потом я буду писать ей письма. Почти каждый день. И каждый день в холле гостиницы я буду смотреть в ячейку, где должна лежать моя почта. Но эта ячейка всегда пуста. В других лежали открытки и даже толстые конверты. Я представлял, как было бы здорово получить от нее письмо в толстом конверте. Я бы читал его целый вечер!

По вечерам читать мне было нечего, и я писал письма в Москву. Я писал про тихие улочки южного города, про пыльные листья акаций, про увядающие пионы, про раздавленные ягоды шелковицы на асфальте, про крики сорок, про вкусную кабачковую икру, которую я каждое утро ел с мягким белым хлебом. В одном письме я написал про работу, как целыми днями сижу с паяльником и тестером, проверяя микросхемы и болтая с местным инженером. Но я знал, что это ей скучно, и старался больше писать про цветы, пыльные листья и про сороку. Я бывал только на улочке, ведущей из лаборатории к гостинице, вот про нее и писал.

Однажды я шел мимо одного палисадника и увидел за забором большие оранжевые цветы с черными крапушками на лепестках. Я остановился и стал их разглядывать, чтобы потом написать про них в письме. Из дома вышла молодая женщина в светлом платье, взяла лейку с нагретой солнцем водой и стала поливать клумбу. Увидев меня, она улыбнулась.

— Здравствуйте! — сказала она и подошла к забору, поправляя на ходу светлые волосы. — Вам нравятся мои цветы?

— Да… — пробормотал я. — А как они называются?

— Это лилии, а вон те, синие — это амариллисы.

— Амариллисы красивые, — сказал я. — И лилии тоже. Мне про них надо написать в письме.

— Жене? — спросила женщина и наклонила голову в ожидание ответа. Ее голубые глаза смотрели смело и насмешливо.

— Знакомой, — сказал я. — Хорошей знакомой. В гостинице скучно, и я пишу ей письма про вашу улочку. Больше я нигде не бываю. Работа… Я тут в командировке.

Женщина вернулась к крыльцу, взяла садовые ножницы, подошла к лилиям, срезала самый большой цветок и протянула его мне.

— Вот вам наглядное пособие. Будете на него смотреть в вашей гостинице.

Я взял цветок и стал смотреть на женщину. Сразу говорить «спасибо» не хотелось. После «спасибо» нужно было бы уходить, а мне хотелось смотреть на нее, на ее полноватую, но складную фигуру, на ее улыбку, на загорелые руки…

— Приходите к нам часа через два! — вдруг сказала женщина. — Муж принесет пиво и сушеную рыбу, я запеку кабачки в сметане. Мы будем сидеть в беседке, пить пиво и слушать ваши рассказы о Москве. Вы ведь из Москвы? Только там так акают.

Я был из маленького городка под Москвой, но не стал это уточнять, а просто кивнул.

— Да, из Москвы, но я не приду сегодня.

— Боитесь мужа?

— Да вроде пока нет причин его бояться.

— Вы на меня так смотрите, и у вас никаких неприличных мыслей не возникает?

Я смутился и стал смотреть на амариллисы.

— Ладно, идите уж. Но если вечером надумаете с нами пива попить, то приходите. А мужа не бойтесь. Я с ним разберусь, если что!

В это день я не написал письмо. Но зато в своей ячейке нашел тоненький конверт из Москвы. В конверте, сложенный пополам, лежал листок в клеточку, вырванный из общей тетради. На листке большими круглыми буквами было написано, чтобы я не торопился назад, что она с подругой уезжает в Крым и что она еще скучает и ждет нашей встречи осенью.

Я так и не понял, читала ли она мои письма про цветы и пыльные листья. Подаренную лилию я поставил в стакан с водой, лег на кровать, уставился в потолок и стал думать о женщине из палисадника с лилиями и амариллисами.

Последняя осень

— Ты уверена, что тебе с ним будет лучше?

— Давай будем только о нас.

— Но мы договорились, что не будем выяснять отношений, когда раздражены.

— А говорить о нас — это только выяснять отношения?

В парке ветрено и холодно. Мокрые бурые листья на дорожках и скамейках. Самые крепкие болтаются на почти голых ветвях кленов. Хотелось посидеть в тепле, но эти двое избегали даже мысли об этом. Если пойти в кафе, то надо будет поддерживать разговор, а говорить больше не о чем. Вспоминать прошлое? Это больно, их счастье никогда не повторится. В ней уже не было загадки, а он больше не способен даже на маленькие подвиги.

Будущего тоже не было. Их совместного будущего. Они оба это понимали, но не могли говорить на эту тему. Они не хотели даже думать о завтрашнем дне.

Все тянулось уже несколько месяцев. Было страшно вот так все бросить и остаться один на один с новой жизнью, где не будет их встреч, звонков и мимолетных, пусть даже холодных поцелуев. Никто не мог первым хлопнуть дверью, уйти, не оборачиваясь, не боясь одиночества среди постылых дождей и темного, низкого неба.

У него уже была другая женщина, а у нее другой мужчина. Но пока все несерьезно, пока все обратимо, пока просто прогулки и разговоры. Смогут ли они заменить то, что было между ними? Будет ли она дрожать и сжиматься от страха и удовольствия, когда ее коснется новая мужская рука? Будет ли он, улыбаясь, бежать к метро, вспоминая гладкость женской кожи, освобожденной от одежды? Наверное, нет… Это бывает один раз. Потом будет что-то другое, от чего не стучит сердце, не перехватывает дыхание, от чего не забываешь о времени, делах, учебе, друзьях, погоде…

Пришла взрослость? Может быть. Они не боялись взрослости. Впереди еще бесконечность этой взрослости, и все можно успеть. А вот если бы сохранить их первую встречу в длинном шумном коридоре, первый поцелуй в этом парке, первые прикосновения к запретному и желанному. И уйти с этим во взрослую жизнь, начать сначала, но сохранить возможность позвонить, встретиться, взять друг друга за руки и пойти по этой аллее. Пусть даже такой холодной, неприветливой, мокрой…

Что этому мешает? Обида? Ревность? Страх, что их прошлое помешает новой жизни? Что оно будет тянуть назад, в недавнее детство, в мелькнувшее и ушедшее счастье? От этого ныло сердце, невозможно было сосредоточиться, радоваться внезапному осеннему солнцу, улыбаться друзьям при встрече. Все изменилось. Уже не ждешь звонка и откладываешь свой звонок. Уже спрятаны старые фотографии, уже порваны письма.

— Мне холодно… пойдем назад.

— Дать тебе мою куртку?

— Нет, я не хочу, чтобы ты простудился.

— Я бы лежал с температурой, а ты бы меня лечила. Ты помнишь…

— Не надо про «помнишь»!

— Не буду. Ты не сердись…

— Я не сержусь, просто устала и хочу домой.

В метро шумно, они совсем замолчали. Она вошла в вагон, обернулась, помахала ему рукой и стала пробираться внутрь. Двери зашипели, захлопнулись, поезд загудел и стал набирать скорость. Он смотрел на исчезающие в темном туннеле огни и понимал, что это все. Больше ничего не будет. Он никогда ей не позвонит и не будет ждать ее звонков. Их просто не будет. Ну и хорошо. Надо жить дальше, мир такой большой, он не замкнут на ее словах и взглядах. Это раньше все остальное было расплывчато и неважно. А теперь будет важно!

Он взъерошил слипшиеся от дождя волосы и пошел к лестнице перехода на другую линию.

А она ехала в гудящем вагоне, прислонив висок к стеклу двери, смотрела на мелькающие за окном лампы, связки кабелей и плакала. Она тоже поняла, что никогда больше не увидит его. Она почувствовала, что осталась одна, что ее маленькая власть кончилась, что он не будет больше ждать ее звонков, не будет волноваться, если она будет опаздывать на свидания. Ах, да… какие теперь свидания.

Она вытерла слезы и стала пробираться к выходу. Это была не ее станция. Но она знала, что если позвонить по номеру на визитке, вложенной в записную книжку, то через десять минут к этой станции подъедет темно-синяя машина, в которой будет тихо, сухо и тепло.

Жареная картошка

— Ты ведь знаешь, с какой гадостью мне приходилось иметь дело? Едкая, ядовитая, канцерогенная. Поэтому я любил работать по вечерам, когда в лаборатории никого не оставалось. Так было спокойнее и безопаснее: у тяги никто не толкался, никто не лез с расспросами, никто не звонил и не звал на какие-то совещания. В один из вечеров это и случилось. Я стоял у тяги, сливал два раствора, и тут вошла Марина. Я в резиновых перчатках, в защитных очках, стараюсь сдерживать дыхание, а она подходит сзади, обнимает меня, кладет голову на плечо и говорит, чтобы я закрыл дверь на ключ.

— У тебя хоть рука не дрогнула?

— Нет! Я стиснул зубы и аккуратно поставил все колбы на место. Иначе, сам понимаешь… Ты вот рассказывал про студента, который радиоактивный фосфор у ваших весов рассыпал, а тут можно было весь корпус отравить. В общем, когда я повернулся… Дальше, рассказывать не буду, сам все знаешь.

Мы выпили, и я пошел к плите помешать шипящую на сковородке картошку. Мне нужно было переварить рассказ Андрея. Марину я помнил хорошо. В то время она уверенно разменивала свой шестой десяток, но посторонние никогда бы в это не поверили. Марина не была красавицей, но она привлекала внимание сразу, в любой компании, в любой ситуации. При ней все остальные женщины казались или тусклыми, или вульгарными. Она была чуть полновата, каштановые волосы всегда немного растрепаны, широко расставленные синие глаза смотрели изучающе, ласково и только на тебя. Потом ты замечал, что она смотрит и на других, но было ощущение, что это случайно, что скоро ее взгляд снова встретится с твоим, что она сегодня искала именно тебя, чтобы сказать важное для вас обоих.

Но это ощущение было обманчивым. Было известно, что Марина обожает своего мужа, что она никому не позволяла переступить некую черту в отношениях, что она необычайно добра, и почти весь наш корпус ходил к ней обсуждать семейные проблемы. Мы знали, что все сказанное, останется между нами, что она будет хранить наши маленькие секреты лучше нас самих, что все ее взгляды означали только желание узнать, нужна ли тебе ее помощь.

И тут вдруг — Андрей! Нескладный, работающий по двенадцать часов в день, вечно пристающий к нам со своим мнением о происходящих в стране событиях, мечтающий выиграть в лотерею большую сумму, чтобы дальше можно было спокойно работать, не думая о грантах и зарплате. Андрей был женат, в семье все было хорошо: красавица-жена, две чудесные дочки… На чужих женщин он не заглядывался, и услышанная новость меня шокировала. Я помнил то время. Андрею было тогда тридцать с небольшим, мы с ним часто пересекались по работе, но мне и в голову не приходило, что он являлся героем такого необычного романа.

— Ну и что дальше? — спросил я, раскладывая картошку по тарелкам. — У меня такое чувство, что у вашего романа не было продолжения.

— Да, — Андрей достал из банки огурец и разлил водку по рюмкам. — Ты прав, интимных отношений у нас практически не было. Не нужно это было ни мне, ни ей. Нам было хорошо в своих семьях. Только один раз нам снова захотелось побыть наедине. Я тогда попросил у тебя ключ от квартиры.

Я помнил этот день. Андрей начал договариваться за неделю. Он страшно волновался, очень не хотел, чтобы я узнал, с кем он придет, говорил, что никак не обременит меня, что принесет свое белье и оставит квартиру в идеальном состоянии, а ключ — в почтовом ящике. Я смеялся, говорил, что ему придется сделать капитальный ремонт, иначе идеального состояния квартиры ему так просто не достичь. Я провел этот вечер у знакомой, а когда вернулся домой, то ахнул! Вся квартира была убрана, пыль вытерта даже на книжных полках, плита и раковина на кухне сверкали, а на подоконнике стояла бутылка нераспечатанного коньяка в окружении пяти крепких желтых лимонов. Было ощущение, что любовники приезжали не для того, чтобы побыть друг с другом, а чтобы навести порядок и доставить мне удовольствие.

На следующий день я нашел Андрея и попросил его приезжать каждую неделю. Он посмеялся, сказал, что дальше он будет появляться только за деньги, причем большие, потому, что мне пора менять ванну и циклевать паркет. На том мы и порешили.

Потом судьба разметала нас по разным странам, и когда мы встретились, то первые дни говорили только о работе, политике и детях. Другие женщины в наших разговорах не присутствовали, мы хранили наши маленькие тайны, и то, что Андрей рассказал о Марине, было… Я не знаю, какое слово тут подобрать, это был рассказ не о страсти, не о случайной влюбленности, тут было что-то другое. Я ждал и боялся продолжения его рассказа. Андрей сам позвонил и попросил меня его выслушать, обещав принести бутылку хорошей водки и взяв с меня обещание, что я обеспечу соленые огурцы, копченую колбасу и большую сковородку жареной картошки.

— Хорошая у тебя картошка! — сказал Андрей и встал, чтобы положить себе добавки. — Румяная и мягкая. А у меня она всегда какая-то бледная и слипшаяся.

— Научить?

— Нет, не надо, я лучше буду к тебе чаще приходить.

За окном стало темнеть, мы долго сидели молча, потом Андрей продолжил.

— Да, мы не были любовниками в общепринятом смысле. Просто иногда, проходя мимо, мы касались друг друга, улыбались, и мне становилось от этого так хорошо, что ты не можешь представить! У меня сразу все начинало получаться, уходило раздражение. Ты помнишь, какой был тогда везде бардак? Так вот, везде бардак, все злые, а я как на крыльях летаю. А спроси почему — не отвечу. Просто хорошо мне и все!

— А она?

— Я ее как-то спросил, почему она тогда выбрала меня. В ответ она рассмеялась и сказала, что сама не знает. Просто почувствовала, что мне это надо. И сейчас у нее появился смысл ходить на работу. Наукой она не очень интересовалась, зарплаты сам помнишь… а тут она чувствует, что ее присутствие делает меня счастливым. Вот так и сказала. Она ходила на работу, чтобы мне было там хорошо!

Мы выпили еще по рюмке, и я зажег свет.

— Слушай, погаси! — попросил Андрей. — У меня от компьютеров глаза уставать стали, а в темноте хорошо.

Я снова подошел к выключателю и увидел, что Андрей напряженно смотрит на меня.

— Ты, наверное, ждешь, что я буду про своих женщин рассказывать. Но я не буду. Я никогда…

— Я знаю, — перебил Андрей, — я тоже никому ничего не рассказываю, а сейчас смотрю на тебя и не понимаю, ты не догадался, почему мы пили не чокаясь?

Я прислонился к стене, сердце сжалось и на какое-то время перестало биться.

— Когда?

Андрей посмотрел на остатки водки в бутылке, забыв про меня, налил себе рюмку, как-то неуклюже сглотнул и тихо сказал:

— Это все наша проклятая химия. Она никому ничего не говорила. Просто таяла тихонько, пока я по своим дурацким «европам» мотался… Но однажды позвонила в лабораторию, сказала, что простудилась и недельку посидит дома. А в конце недели… Год назад это было… Я себе никогда не прощу, что меня с ней не было в последние дни. Ты пока не понимаешь, как важно быть вместе в последние дни…

— Понимаю, Андрей. Я сразу понял, но верить не хотел. Ждал счастливого конца истории.

— А конец счастливый, — вдруг произнес он. — Я от нее письмо получил. Хорошее такое. Она писала, что ей легко и она счастлива. Просто счастлива, что у нее все было. И лучше ничего не будет и не надо. Она это письмо подруге передала, а та меня нашла. Давай теперь по-настоящему выпьем! Картошка вроде у тебя осталась. Ты, кстати, должен еще знать, что мы тогда у тебя картошку жарили. Всю плиту маслом забрызгали и стали порядок наводить. Теперь в этот день я всегда буду жареную картошку есть.

Я пошел в комнату и достал из шкафа бутылку дорогого французского коньяка. Это был мой неприкосновенный запас на особо важный случай. Сегодня был именно такой…

Он был похож на Бельмондо

Вадим Сергеевич был похож на Бельмондо.

— В нем сильное мужское начало! — говорила Таньке Людмила. — Но все это пропадает без должного употребления.

Людмиле было уже двадцать семь, и она знала про мужчин всё. Небольшого роста, с темными смеющимися глазами, худенькая, она умела давать убийственные характеристики и смело комментировать то, о чем Танька даже думать стеснялась.

Таньке было семнадцать. В институт она не поступила, и знакомый отца устроил ее в конструкторское бюро. Танька неплохо рисовала, поэтому ее поставили у кульмана чертить какие-то балки и стойки. Ей давали карандашные эскизы, а она должна была красиво переносить их тушью на кальку. Таньке это нравилось — думать во время работы можно было о чем угодно. В обед они ходили всем отделом играть в настольный теннис или бегали по магазинам в поисках всяких мелочей и вкусностей.

Танька была красивой. Не яркой, как Людмила, а как-то незаметно красивой. Аккуратная прическа, минимум косметики на еще полудетском лице, большие глаза, тонкие кисти рук.

— Таких, как ты, ищут в жены, — говорила ей Людмила. — Ты не торопись с мужиками, осмотрись, у тебя будет большой выбор.

— А у тебя? — спрашивала Танька. — Вон ты какая привлекательная, на тебя все оглядываются!

Людмила махала рукой, бросала сигарету в ведро с водой, стоявшее в курилке, и шла к своему кульману.

Танька не курила, но всегда сопровождала Людмилу, чтобы поболтать и узнать ее мнение о происходящих в отделе событиях. Сегодня она хотела поговорить о Вадиме, но Людмила ушла от разговора.

Вадим Сергеевич был начальником отдела. Всегда хорошо одетый, улыбчивый, с мягким добрым взглядом, он был человеком необычайной эрудиции, мог ответить на любой вопрос, рассказать историю, аналогичную той, что услышал от кого-нибудь. И эта история случалась не с соседом-выпивохой или сотрудником-лентяем, а с известными людьми, с которыми он, по-видимому, тесно общался. Во всяком случае, Людмила клялась и божилась, что сама слышала, как Вадим Сергеевич минут десять разговаривал по телефону с Зиновием Гердтом.

— Жаль, что он старый, — говорила Людмила. — Двадцать лет разницы — это слишком.

— А то бы что? — спрашивала Танька.

— А то махнула бы на все рукой и — головой в омут!

— А так нельзя в омут? — допытывалась Танька.

— С ним долго не поплаваешь, — отвечала Людмила и переводила разговор на другую тему.

Танькин кульман стоял так, что она видела стеклянную дверь кабинета Вадима Сергеевича. Обычно он что-то писал или просматривал чертежи. На Таньку он не смотрел, и она могла беспрепятственно любоваться его крупным лицом, сильными руками, небрежной, но какой-то притягивающей взгляд прической.

Через пару недель Танька поняла, что влюбилась. Ей ужасно хотелось пройти к Вадиму в кабинет и поговорить о работе. Но только вот о чем? Готовальня у нее была новенькая, калька и ватман хорошего качества, рейсшина немного заедала, но Танька к ней приноровилась и все делала аккуратно.

Время шло, Танька страдала, немного похудела и однажды, не выдержав, призналась Людмиле, что любит Вадима Сергеевича. Людмила в ужасе замахала руками, сказала, что она лучше была бы поласковее с Андрюшкой, который начал за ней ухаживать. Танька замолчала и больше с Людмилой о Вадиме не разговаривала.

У Андрюшки, который работал в соседней комнате, были вполне серьезные намерения. Он приглашал Таньку в театры, они ходили вместе обедать в небольшое кафе неподалеку и даже съездили вдвоем в Сочи по профсоюзным путевкам. Жили они в разных номерах большого дома отдыха с огромными колоннами и фонтанами на тенистой территории. Танька делила номер с двумя пожилыми женщинами, а Андрюшка с угрюмым сталеваром из Челябинска. Встречались они в столовой за завтраком, вместе шли на пляж, а вечером ходили гулять по набережной. Танька разрешала себя целовать, но всячески пресекала любые попытки Андрея пойти дальше.

Прошел год, и вдруг Танька поймала на себе изучающий взгляд Вадима Сергеевича. Он сидел у себя в кабинете и смотрел на Таньку. Увидев, что она тоже на него смотрит, улыбнулся, встал и подошел.

— Сергей Владимирович хвалит вас, — сказал он, глядя Таньке прямо в глаза.

Сергей был руководителем Танькиной группы. Он никогда ее не хвалил, но и не ругал.

— Я решил, что вас надо повысить в должности. После обеда зайдите ко мне в кабинет.

После обеда Танька сидела на стуле перед Вадима и слушала текст приказа о ее повышении. Прибавка к зарплате была небольшой, Танька даже не уловила, сколько именно. Она, как загипнотизированная, смотрела в лицо Вадима и мечтала, чтобы он заговорил с ней о чем-нибудь житейском.

— Таня, — вдруг перешел он на «ты», — что с тобой?

Танька очнулась и вдруг почувствовала, что по ее лицу текут слезы. Она достала платок, вытерла глаза, поблагодарила и ушла к своему кульману. Краешком глаза она видела, что Вадим неотрывно смотрит на нее, сердце у нее билось, слезы снова текли из глаз, но это были слезы непонятной радости.

После работы она задержалась, села за свой столик, стоящий у кульмана, и стала писать письмо подруге, уехавшей после школы в Ленинград. Пришла уборщица, вытряхнула ведра для мусора в большую корзину, выключила верхний свет и ушла. Горела только настольная лампа на Танькином столе, а из кабинета Вадима сквозь стеклянную дверь лился мягкий желтый свет.

Вадим вышел из кабинета минут через пять как ушла уборщица. Он взял чей-то стул и сел рядом с Танькой.

— У тебя все в порядке? — спросил он. — Дома все здоровы?

Танька кивнула.

Вадим положил свою огромную ладонь на Танькины пальцы.

— Если что, — тихо сказал он, — ты всегда можешь рассчитывать на мою помощь.

— Спасибо, — прошептала Танька.

— Ты очень красивая, — добавил Вадим. — Я давно тобой любуюсь и хочу, чтобы у тебя в жизни все сложилось.

— Я постараюсь, — снова прошептала Танька.

— Ну и хорошо! — сказал Вадим и ушел.

Танька не спала всю ночь. Она пыталась понять, что скрывалось за словами Вадима, почему он остался с ней наедине.

На следующий день Танька надела свое самое лучшее платье, впервые в жизни накрасила ресницы и нарумянила щеки.

— Ух ты! — сказал Андрюшка, когда увидел ее в коридоре. — Куда это ты собралась?

Танька пожала плечами, оглянулась, вдруг поцеловала его и побежала в свою комнату.

Вадим был на месте. Он посмотрел на Таньку изучающим взглядом, и она почувствовала взгляд мужчины, а не просто любопытного. Она покраснела и старалась до обеда не смотреть в сторону кабинета Вадима.

В обед к ней подошел Сергей и сказал, что завтра они все едут за город на два дня на комсомольскую учебу. Поедет и их начальство — читать лекции о том, как им надо расти и претворять в жизнь все, что надо претворить.

— А что нам надо претворить? — спросила Танька.

— Какая тебе разница, — сказал Сергей. — Главное, что будет отличная еда, волейбол и бильярд.

— Я не умею ни того, ни другого! — пожала плечами Танька.

— Тогда будешь танцевать. Мы там дискотеку устроим и конкурсы!

Танька невольно посмотрела на дверь кабинета Вадима.

— И твой Вадим Сергеевич тоже поедет, он будет читать лекцию о роли личности в период, когда мы все твердой поступью, невзирая на… Короче, бери с собой туфли для танцев и утром в девять садись в автобус, который будет стоять на заднем дворе.

Автобусов было два. Вадим и Сергей сидели в другом автобусе на переднем сидении, о чем-то разговаривали и смеялись. Танька смотрела на них сквозь мутное стекло и пыталась по шевелению губ понять хоть что-нибудь, о чем они говорили. К ней подсела Людмила, посмотрела на смеющихся начальников и сказала, чтобы Танька перестала туда пялиться, а то ей за нее неловко.

Как прошли лекции, Танька не запомнила. Вадим что-то красиво говорил, но Танька не могла уловить ни одного слова. Она смотрела на его большое улыбчивое лицо, на пухлые губы и ей очень хотелось, чтобы он бросил свою лекцию, подошел к ней, поцеловал, и они бы пошли гулять по дорожкам соснового леса, не обращая внимания на пересуды за их спинами.

После лекции Вадим кивнул Сергею, и они куда-то ушли. Как прошел остаток дня, Танька тоже не запомнила. Вроде Андрюшка несколько раз звал ее погулять, но она мотала головой и уходила от него.

Вечером, после ужина, когда на небе высыпали звезды и воздух стал резким и холодным, к ней подошел Сергей. От него пахло вином, он был весел и приветлив.

— Скоро танцы, — сказал он, — но Вадим просил тебя зайти к нему. Пойдем, я тебя провожу.

Таньке стало как-то не по себе, но она кивнула и пошла за Сергеем. Вадим жил на втором этаже в большом номере, где помимо кровати стояли два кресла и журнальный столик. Танька увидела, что Вадим сидит в расстегнутой рубашке, глаза осоловевшие, мутные. Он сделал слабую попытку улыбнуться, потом жестом прогнал Сергея и пригласил Таньку сесть в соседнее кресло. В комнате пахло водкой и вином, на столике стояли грязные стаканы, открытые банки рыбных консервов, на газете лежали ломти черного хлеба и зеленые яблоки с темно-рыжими пятнами. Бутылки с водкой и вином стояли на полу.

— Выпьешь со мной? — спросил Вадим.

Танька отрицательно помотала головой.

— Ну и зря! — сказал Вадим, взял в руки стакан и стал шарить под столиком, пытаясь найти одну из бутылок.

Танька с ужасом смотрела как большое тело Вадима все больше наклонялось, потом он как-то неуклюже замахал руками и вдруг завалился на пол. Она выбежала из номера, пробежала мимо изумленной дежурной по этажу, выскочила на улицу, обхватила ствол огромного тополя и только тут заревела.

Через два дня она подала заявление об уходе по собственному желанию.

Любовь виртуальная

Это не про двадцать первый век, это про четырнадцатый.

Тогда еще не было Интернета, только взгляды и воспоминания.

И были ситуации, когда нельзя прикоснуться к тому, кого любишь.

Как в Интернете.

Такую любовь называли платонической, сейчас это перемешалось с любовью виртуальной.

Можно было только смотреть и ждать ответного благосклонного взгляда.

Предательскою страстью истомленный,

Я вновь спешу туда — в который раз! —

Где я увидел свет любимых глаз,

За столько лет впервые благосклонный.

Франческо Петрарка впервые увидел Лауру на Пасхальной мессе, когда ему было 23 года. 21 год он писал сонеты, описывая свою любимую и свою любовь к ней.

Красою этой дамы ослепленный

Я в тень не прячусь, лишь ее замечу,

Не жажду, чтоб скорее ночь пришла.

Слезится взор, однако ей навстречу

Я устремляюсь, как завороженный,

Чтобы в лучах ее сгореть дотла.

Все эти годы Лаура была примерной чужой женой, рожала детей, а Петрарка мог только издали смотреть на нее. Его сонеты — это ожидание и боль.

И вот уже, вздыхая о былом,

Я говорил: «Был сладостнее гнет,

Чем воля», — и цепей алкал знакомых.

Потом Лаура умерла, а Петрарка еще 10 лет писал сонеты про свою любимую.

Были ли они физически близки? Из сонетов следует, что нет. Интеллигенция мучается этим вопросом уже более 700 лет. Меня, правда, это вопрос не мучает. Меня просто потрясает, что Петрарка 31 год пишет сонеты об одной женщине.

Он любил ее и живую, и ушедшую из этого мира. Байрон первый сказал, что Петрарка бы не написал столько сонетов, если бы Лаура была его женой.

Игорь Губерман уточнил:

А Байрон прав, заметив хмуро,

Что мир обязан, как подарку,

Тому, что некогда Лаура

Не вышла замуж за Петрарку.

Десять лет любить женщину после ее смерти. Так бывает. Кто-то уходит, освобождается место в постели, но не в сердце. А бывает, что ничего не освобождается. Просто время останавливается, и десять лет пролетают незаметно.

Правильно и неправильно

Сначала вот эта сценка:

— Дараганище, подумай, какую глупость ты сейчас сказал!

— А что?

— Ты сказал, что у меня красивая шапочка!

— Ну?

— А надо было сказать, что мне идет эта шапочка.

***

Мне кажется, что я чему-то научился за прожитый мною век. Если что — поправьте меня!

Неправильно: Тебе этот шарфик идет. И этот идет. Тебе все идет!

Правильно: Второй шарфик тебе идет больше.

Неправильно: Мы опаздываем!

Правильно: Я пойду протру стекла у машины.

Неправильно: Маринка неплохо готовит.

Правильно: Сегодня у Маринки салат ничего получился.

Неправильно: Ты сегодня неважно выглядишь.

Правильно: У тебя романтическая бледность появилась!

Неправильно: А когда мы будем обедать?

Правильно: А давай сегодня сходим в ресторан!

Неправильно: Я пойду поработаю.

Правильно: Тебе будет чем заняться часика три?

Неправильно: Что-то у нас мало денег в этом месяце осталось!

Правильно: Денег осталось мало, но зато они все твои!

Браслет для англичанки

Над городом Пушкино нависла огромная туча, из которой собирался пойти дождь. Я сидел у окна, думал о задании по геометрии и, постоянно выигрывая, сам с собой играл в «чапаева». В прихожей раздался звонок.

Пришел сосед Юрка. Он был старше на год, но повидал в жизни лет на пять больше, чем я.

— Ты все равно ничего не делаешь, пойдем в ювелирный!

Я заподозрил неладное, но виду не подал.

— Может, лучше купим ликер и потом по копеечке в очко?

— Нет, я хочу посмотреть, какие у них есть гранатовые браслеты.

Намек я не понял. Куприна мы не проходили.

— Кольца и браслеты, шляпки и жакеты… — фальшиво пропел я. — Ты что, влюбился?

— Ты читал рассказ «Гранатовый браслет»? — необычно серьезно спросил Юрка.

— Нет, и не буду, — на всякий случай сказал я.

Юрка и чтение не по школьной программе сочеталось так же, как разливное пиво с полярным сиянием.

— Там о мужике, который любил аристократку. Она его посылала, а он все равно любил.

— И что?

— К нам новая англичанка пришла. Клевая такая!

— Я ее видел, мечта поэта. А браслет-то тут при чем?

— Тот мужик аристократке гранатовый браслет подарил. Я хочу посмотреть, что это такое.

— Может, лучше браслет Нинке подарить? Она обрадуется.

— Нинке и мороженого хватит.

— Так, может, и англичанке мороженого хватит? Или бутылки «сухенича»?

— Ты спятил? Она покруче той сушеной воблы-аристократки будет!

Я всегда выручал Юрку. Я даже научился играть в шахматы, чтобы ему было у кого выигрывать. В магазин мы шли под дождем.

— Девушка, а у вас есть гранатовый браслет? — скромно спросил Юрка у продавщицы-блондинки.

— У меня нет, — ответила блондинка.

У блондинки была пышная грудь, алые губы, такие же ногти и начес «Бабетта идет на войну».

— Мне бы посмотреть, — протянул Юрка.

— Мальчики, у нас есть кольца с бирюзой и брошка с александритом. Вам посмотреть или вы богатые и будете брать?

— Иди ты со своим александритом! — вдруг обиделся Юрка. — Ничего у тебя нет!

— Сопли подотри, а потом браслеты ищи! — не растерялась блондинка.

Мы отошли от витрины.

— У меня есть другая идея! — радостно заявил Юрка. — Пошли в отдел грампластинок.

— Купишь хор имени Пятницкого? — поинтересовался я.

— Нет, я куплю вторую сонату Бетховена, оп два. Ты не знаешь, что такое «оп»?

Я немного растерялся.

— Слушай, а ты отличаешь Бетховена от Баниониса?

— Я тебя про «оп» спросил. Ты же в музыкалке учился.

— Ну, не опера точно! Может опус?

— Я тоже так подумал. Пошли!

Бетховена мы купили. На обложке он был коричневый и косил глаза в сторону, как бы не желая участвовать в Юркиных делах.

— Слушай, а зачем тебе этот «оп»? — спросил я, наблюдая, как заботливо Юрка прячет пластинку под куртку.

— Мужик слушал эту сонату, потом застрелился и попросил свою аристократку тоже послушать.

— Эта как? Застрелился, а потом попросил?

— Письмо он ей написал!

— Елки зеленые! Ты, вот что, слушай свой «оп» один. Я еще жить хочу!

— Не боись! У тебя пистолета нет.

— У отца двустволка в туалете висит.

— Я буду следить, чтобы ты в туалет не ходил. Ладно, кончай дундеть, пошли к тебе, у меня проигрыватель сломан.

Соната нам не понравилась. Во-первых, она оказалась скучной, во-вторых, пластинка «заедала». Тум-турум, тум-турум повторялось несколько раз, пока игла не перескакивала на другую дорожку.

— Ты бы хоть иглу почистил, — сказал Юрка.

— Думаешь, это Бетховену поможет?

— Ты так пластинку испортишь.

— А ты собрался ее подарить англичанке? Мужик из «браслета», небось, долго любил, пока не решился на подарок.

— Долго, несколько лет.

— Ну вот! А мы школу скоро закончим. Ты лучше это Нинке подари, раз уж деньги потратил.

— Нинка только про Буратино читала.

— А ты думаешь, твоя англичанка помнит какой там «оп» был в рассказе?

Юрка задумался.

— И вообще, почему ты думаешь, что она читала этот «браслет»?

Юрка молчал.

— Ты это, извини, конечно. Скоро ноябрьские праздники, вот и подари. Потом она, может, прочитает рассказ и сообразит. И будет страдать по тебе.

Юрка окончательно замкнулся.

— Может, в очко, по копеечке? Или в «чапаева»?

— Давай лучше в шахматы.

Мы сели на диван и стали расставлять фигуры.

Пашкина любовь

Пашка мечтал влюбиться.

Девушки у него были, Пашка ходил с ними в кино, целовался в подъездах, но все это было не то.

Расставшись с очередной подругой, Пашка начинал думать о завтрашнем дне, о зачетах, о деньгах… в общем, о чем угодно, только не о девушке, оставившей на его рубашке едва уловимый запах духов.

— Она какая-то плотная и тяжелая! — бормотал он на следующий день, вспоминая напряженное женское тело и тонкие сухие губы, не хотевшие идти навстречу.

Пашка мечтал о женщине, для которой хотелось бы что-то делать. Что именно — Пашка еще не придумал, но он был готов кормить ее, навещать в больнице, если она заболеет, покупать цветы и рассказывать смешные истории.

Одно время он пытался найти кого-то на сайтах знакомств, но потом на форумах узнавал, что его избранница всем очень нравится, что у нее прекрасная квартирка, что всех гостей она заставляет надевать тапочки, любит, когда ее угощают горьким «кампари», и что у нее на пояснице родимое пятно, что придает ее фигурке некую пикантность.

Однажды в конце жаркого лета Пашка встретил Катю.

Вьющиеся каштановые волосы, огромные темные глаза, нежные губы, чуть тронутые светлой помадой.

Катя сидела в кафе, пила кофе и что-то читала в своем телефоне. Пашкино сердце екнуло, он забыл, зачем пришел, подсел к девушке и сказал, что любит ее.

— Мы с тобой раньше встречались? — удивилась Катя.

— Много раз! — сказал Пашка. — Почти каждую ночь. Последний раз я видел тебя сегодня в пять утра. Ты мне все время снилась, а вот теперь я тебя нашел по-настоящему.

— И давно ты меня любишь? — поинтересовалась Катя, разглядывая скуластое Пашкино лицо и сильные руки, покрытые рыжими веснушками.

— Три года… или больше… Но я тебя буду любить всю жизнь!

Катя улыбнулась, допила кофе, постучала по циферблату своих часиков, развела руками, продиктовала адрес свой странички в фейсбуке и ушла.

Дома Пашка выяснил, что Катя замужем, у нее маленькая дочка, живет в большом красивом доме и любит отдыхать в Греции. Он немного смутился, но потом взял себя в руки и написал ей длинное письмо о своем чувстве. Писал, как она прекрасна, как ноет его сердце, как он бродил по Москве в надежде увидеть ее, как он мечтал коснуться ее волос, как он будет писать ей стихи и мечтать о встрече.

Катя ответила в тот же вечер. Рассказала, что Пашка ей понравился, он отличается от всех ее поклонников, а ее дочка сегодня впервые произнесла длинное предложение.

И Пашка пропал!

Он стал писать Кате два раза в день. Утром рассказывал, где он был с ней во сне, а вечером о том, как он любил ее в течение дня. Во сне они побывали во всех красивых уголках Земли, перепробовали все самое вкусное, что можно было заказать в ресторанах, обошли все знаменитые музеи и даже побывали несколько раз на Луне и Марсе.

Катя отвечала ему в будние дни около четырех часов, когда спала дочка. В выходные она была рядом с мужем и, похоже, забывала о Пашке. Катя рассказывала, что мечтает снова выйти на работу, устала сидеть дома, дочка часто болеет и она ждет сентября, чтобы поехать всей семьей в Грецию.

О встрече они не договаривались. Пашка чувствовал, что Катю вполне устраивает переписка, что она любит мужа, а Пашка ей нужен, чтобы не чувствовать себя одинокой и забытой.

Когда Катя вернулась из Греции, Пашка заявил, что хотел бы увидеть ее, загорелую и отдохнувшую. Он предложил встретиться в кафе, где они познакомились, но Катя довольно резко ответила, что сейчас это невозможно, и что она сама напишет, когда у нее будет немножко свободного времени.

Свободного времени у Кати так и не появилось. Весной она написала, что у нее скоро будет мальчик, что она этому очень рада, хоть и боится превратиться в серую мышку, думающую только о простудах, аллергиях и детских садиках.

Пашка к этому времени решил жениться на девушке с тонкими сухими губами, но продолжал каждый день писать Кате о своей любви и о том, какая она красивая и хорошая. О своей свадьбе он тоже написал. Катя поздравила его кучей скобочек-улыбок, добавила, чтобы он не затягивал с детьми, и что они обязательно поедут к морю вместе семьями, где малыши будут строить на пляже замки из песка, а они будут пить вкусные коктейли и болтать о всякой чепухе.

Однажды они обменялись телефонами. Пашка позвонил, но Катя куда-то спешила, разговаривала сухо, на Пашкины шутки не реагировала, и он решил больше не звонить.

Пашка стал писать реже. Ему все труднее было находить новые слова о любви, и он стал больше рассказывать о работе в банке, куда устроился после института, о друзьях, о погоде и о мелких заботах, которые навалились после женитьбы. Катя отвечала, что понимает его, давала советы, жаловалась на усталость и на капризы детей.

Пашкин сын родился ранней весной. По ночам он плакал, все время чего-то хотел, днем не выносил, когда его оставляли одного. Пашка с женой не высыпались, но все равно были счастливы. Летом они переехали на дачу — там жили Пашкины родители, которые стали активно помогать ухаживать за внуком. В августе Пашка взял отпуск и решил за это время переделать сарай в финскую баню. Внезапно зарядили дожди, работа продвигалась медленно, а потом и вообще была отложена до следующего лета. Пашка полюбил просто сидеть на террасе, курить и смотреть, как начинают желтеть листья.

А однажды раздался звонок.

— Паша, это Катя! Ты можешь говорить?

Пашка пошел к крыльцу сарая и встал под навес.

— Я рад тебя слышать! — сказал он, глядя на круги от капель дождя, разбегавшиеся по луже около куста смородины.

— Сегодня ровно два года, как мы встретились в кафе.

— А я забыл, — растерялся Пашка. — Помню, что это было в среду, а день забыл.

— Я тоже помнила про среду и сегодня посчитала. Это тот самый день.

— Ты молодец! — сказал Пашка.

Катя долго молчала, но потом тихо прошептала:

— Паша, я люблю тебя…

— И я тебя люблю. Я ведь обещал любить тебя всю жизнь.

— Я помню… Мне так никто не обещал…

Они замолчали. Дождь усилился, поднялся ветер и Пашка зашел в сарай.

— Я через неделю могу освободить целый день, — сказала Катя. — Давай встретимся в нашем кафе?

Пашка вытащил сигареты и закурил.

— Я через неделю выхожу на работу. А после работы мне надо как можно быстрее ехать на дачу.

— Я поняла… — Катин голос был еле слышен. — Напиши мне, когда сможешь.

— Обязательно!

— Ты правда меня любишь?

— Правда.

— Я буду ждать!

Пашка положил телефон в карман рубашки, подошел к открытой двери и стал смотреть на мокрые листья, трепещущие под ударами дождевых капель. Докурив сигарету, он вынул телефон и написал: «Катя, я очень тебя люблю. Мы обязательно встретимся и отметим наш маленький юбилей!»

Потом подумал, стер написанное и побежал к дому.

Рождении любви

Мне нравились многие девчонки в классе, но я влюбился в Любку.

— Странно, она ведь не самая красивая была.

— Да, но однажды на уроке я заметил, что она спрятала в ладони зеркальце и через него на меня смотрит.

— А как у вас с Ритой все началось?

— В школе был вечер, она сама пригласила меня танцевать, и я почувствовал, какая у нее мягкая талия.

— В Ксению я почти сразу влюбился. Она вошла в аудиторию, глаза голубые, огромные.

— И эти глаза смотрят на тебя?

— Сначала не смотрели. Я тогда просто отметил, что это моя мечта. Окончательно я влюбился, когда мы в поход собирались после первого курса.

— Но мы ведь не пошли — дожди начались.

— Да, но когда она узнала, что я иду, то сказала, что ее даже снег не остановит.

— А с Маринкой я в библиотеке познакомился. Сидели мы напротив, читали, потом переглядываться начали. Я взял бумажку и написал, что люблю ее.

— Вот так сразу и влюбился?

— Нет, конечно, написал для прикола — а зачем она на меня смотрит?

— Она ответила?

— Написала, чтобы подумал еще. Я большими буквами вывел, что подумал и согласен с первой запиской. В ответ я получил ее имя и телефон.

— Быстро ты справился.

— Нет, не быстро. Там еще было написано, чтобы позвонил не раньше, чем через неделю. Я, конечно, позвонил на следующий день.

— Тебя не отшили?

— Пригласили в театр.

— С Наташкой у меня странно получилось. Я тогда жил один, ко мне много женщин приходило. Некоторые даже в любви признавались.

— А Наташка молчала?

— Сначала молчала, но потом сказала, что любит, но это меня ни к чему не обязывает. Просто хочет, чтобы я это знал. Она ушла, а я вдруг понял, что люблю только ее.

— А потом я по фотографии влюбился. Ирку я давно знал: симпатичная, веселая, остроумная, хозяйственная. Но однажды случилась у нас вечеринка. Я фотографировал, а вечером смотрю снимки, а на одном из них Ирка мне прямо в глаза смотрит и как будто спрашивает: «Ну что же ничего не видишь?»

— А потом я снова по фотографии влюбился. Ленка после института в свой город уехала, а я в аспирантуре остался. Сижу как-то вечером, фотографии перебираю, а на одной она — в белой футболке, улыбается. И так мне захотелось с ней рядом посидеть, чтобы она мне улыбалась. Я адрес у подруги узнал и на выходные в ее город поехал. Она меня увидела, обняла. Так мы целый день в обнимку и проходили. А вечером решили пожениться. Потом, правда, передумали.

— А с Танькой у меня не очень романтично получилось. Однажды я решил, что нагулялся. Друзья переженились, и я решил не отставать. Я тогда с ней встречался. Проснулся как-то утром и подумал: а почему бы и нет? Попа, грудь — все на месте, болтать с ней приятно. Через месяц расписались, год прошел, и вдруг я понял, что повезло мне, дураку. И чем дальше время идет, тем больше я в этом убеждаюсь.

Петля времени для мужчин после пятидесяти

Знаешь, какие неприятности ожидают мужчину после пятидесяти? Думаешь, седина, морщины, слабость тела?

И это тоже. Но на этом приключения после пятидесяти не кончаются.

Вот ты встаешь утром, смотришь в зеркало, потом бреешься и не смотришь. Ничего интересного там не показывают. Да и привык ты, что там нечто опухшее, заплывшее и угрюмое.

И еще становится обычным, что каждый день надо привыкать к чему-то новому: то нога немеет, то лысина растет, то мысли неправильные в голову лезут.

Нет, я не про женщин — тут все просто. Если есть женщина, то цепляйся за нее, как за перила, когда спускаешься по темной лестнице. Если женщины нет, то ищи и цепляйся.

Мужчина после пятидесяти без женщины — это уже не волк-одиночка, а засохший дуб посреди заброшенной свалки. Но я не об этом. Я про мысли хотел сказать. Страшно то, что становится скучно жить.

Пауза. Мой собеседник открывает очередную бутылку пива.

Я слушаю разглагольствования Андрея — преуспевающего программиста, почти примерного семьянина, застольного философа и бывшего путешественника. В свои пятьдесят он выглядит на сорок, когда высыпается, и на шестьдесят, когда сутками сидит за компьютером. Живем мы в Миннеаполисе, я работаю в университете, Андрей — в большой компании.

— Я про «скучно жить» не понял. У тебя же свободной минуты нет.

Андрей сидит довольный. Мой вопрос ему нравится, сейчас он продолжит.

— Вот и ты ни хрена не понял к своему полтиннику. И полностью подтвердил мою теорию — сейчас у меня не жизнь, а сплошные дежавю и кассандра в одном стакане. Ты еще рот не раскрыл, а я уже знал, что спросишь. И так всегда и везде. Приходит клиент с проектом, а я знаю, о чем он будет говорить. Начинают мне рассказывать о любви, а я знаю, чем это кончится. Кто-то вернется из путешествия, глаза с долларовую монету, полтыщи фотографий — одна хуже другой, десяток магнитиков на холодильник, футболка с надписью «I love…». Ну, с количеством магнитиков я могу ошибиться, но с воплями: «Это невозможно описать, это надо видеть, а какой там пляж и море по вечерам!» — тут я не ошибаюсь.

— И в твоих путешествиях ничего нового?

— Странный вопрос. Комнаты в отелях, как в общежитии — отличаются только чистотой и цветом занавесок. Соборы, музеи, улицы, рестораны — никто не может сказать, чем один город лучше другого. Может где-то в Африке есть еще экзотика, но… Спасибо, я уж без нее. А так… Утром просыпаешься где-нибудь в Копенгагене, а в голове две мысли: «Где я и что я тут забыл?»

— А женщины?

— Зачем спрашиваешь, сам все понимаешь. Встретишь незнакомку в чудное мгновение, а кажется, что жил с ней уже лет десять. Знаешь наперед, что она скажет в ресторане, в такси, за чаем на кухне. И что будет утром, через день, неделю, месяц. И как у тебя появится срочная работа, как ты не услышишь ее звонок, не сможешь проверять сообщения каждые пятнадцать минут…

Хочешь расскажу с чего это у меня началось? В марте это случилось, год назад.

Возненавидел я свои коды писать, глаза красные, по ночам таблицы снятся, от кофе живот сводит, с кресла встаю — ногами ватными шаркаю. В машине вообще полный отруб. Сел, ключ повернул, приехал, а что посредине было — не помню. Понял, что надо бежать. От компьютера, телефона, от всего. Иначе — конец. Инсульт не инсульт, но сартровская тошнота обеспечена. Мир существует, а меня от него тошнит.

Купил я жене новый компьютер, чтобы ей было чем заняться, собрал сумку, сел в машину и уехал. Дело к вечеру было, дороги пустые, за окном грязный снег на обочинах. Стемнело, фары включил, по лесу еду. Дорога мокрая, но держит хорошо. Сначала машины попадались, но к полуночи совсем пусто на дороге стало. Вижу — огонь светится. Мотель посреди леса. Около него штук пять столбов с фонарями. Мотель старый, одноэтажный, времен великой депрессии. Комнат на двадцать. Над входом навес на столбах, рядом скамейка под снегом, урна. За мотелем озеро, темный лед среди снега просвечивается. На берегу катера под чехлами — мотель явно для рыбаков построили. Тихо вокруг, ели темные, пахнет талой водой и хвоей.

Вот, думаю, тут и поживу. Навигатор показал, что рядом городок с магазином, в багажнике у меня всегда газовая печка, сковородка, кастрюля. Кофе и чай я смогу в мотеле готовить. По берегу и в лесу гулять одно удовольствие, в сумке книги и бутылка коньяка. В общем, отдых получится.

За стойкой сидела пожилая женщина. Волосы седые, косметики ноль, мужской свитер, на локтях растянутый. Женщиной, правда, ее трудно назвать. Бабка какая-то запущенная.

— Добрый вечер, — голос низкий, то ли прокуренный, то ли пропитой. — Рада вас снова тут видеть!

— Я тоже рад!

Это я на автомате брякнул, но было чувство, что я ее где-то видел. Но в этих краях я точно не бывал. Маразма и склероза у меня еще нет. Хочешь я тебе все стринговые функции С++ напишу? И столицу Буркина-Фасо помню — Уагадугу. На машине я много мотался, но сюда, на озеро, я никогда не приезжал. В нашем небоскребе этой стремной бабки точно не было. А больше я никуда не хожу.

Ладно, заполнил я бумажку, получил ключ, отправился в номер. В коридоре ковер красный, потертый, с проплешинами. В комнате все стандартно. Огромная кровать — четверо могут спать. Две тумбочки, картина с утками над озером, комод с неоткрывающимися ящиками, на нем телевизор. В тумбочке Библия короля Якова, в ней визитка «Лили» с телефоном. Так местные проститутки себя рекламируют. А как иначе? Не в газету же объявление давать. Лампы с плотными абажурами — для интима хорошо, но уныло как-то. На кровати синтетическое покрывало — терпеть их не могу. Простыни, правда, хлопковые, в цветочек. В углу столик с кофеваркой и чайником.

Почему так подробно описываю? Ведь помню каждую деталь! С памятью у меня все в порядке — иначе, я бы из программистов давно ушел.

Я разделся, сумку в шкаф бросил, чай заварил, бутерброд приготовил, телевизор включил и выключил. Потом Лили позвонил. Той, чей телефон на визитке. В трубке голос хриплый, явно пьяный. Я извинился, сказал, что ошибся номером. Сам не знаю, зачем звонил. Просто не по себе как-то было. Все бабка с растянутым свитером из головы не выходила.

Дальше, как в фантастическом романе. Я курить захотел. Давно бросил, но тут приспичило. Наверное, просто в комнате не хотел оставаться. В машине у меня со старых времен пачка «Парламента» завалялась. Я оделся и пошел к выходу. Бабка на месте сидела. Кого ждала — непонятно. Я в мотеле единственный постоялец, время за полночь, места глухие — кто еще может сюда заехать? Ей бы спать пойти — за стойкой дверь в комнату, где диван, столик с телевизором. А она сидит, будто меня ждет.

— Скользко на улице, — говорит. — Ты у озера осторожнее, лед весенний, тонкий.

— Спасибо, — говорю. — Я только к машине и назад.

— Руки не обморозь!

Какие руки? На улице плюс два, капель с крыши. Снег мягкий, ветра нет.

Подошел к машине, вспомнил, что ключи положил на тумбочку. Хотел вернуться, но дернул за дверь, и она открылась. Ведь точно помню, что закрывал. Осмотрелся — все на месте, следы только мои.

Ладно, думаю, наверное, в кармане кнопку-открывашку на ключе нажал. Такое бывает. Хотя… машина умная, должна была через минуту двери снова закрыть, если ты их не касался. Осталось загадкой.

Огляделся, все окна мотеля темные. На парковке только моя машина и еще какой-то старый пикап — бабкин, наверное. Зажигалка в сигаретной пачке была. Я закурил, стал по парковке ходить. Мои следы темные, мокрые. Снег под ногами не скрипит, а как-то булькает. Со всех сторон: «Ш-ш-шшш, бум!». Это ели с веток маленькие сугробики сбрасывают.

Дошел я до конца мотеля, а там тропа через кусты к озеру. Широкая, снег на ней глубокий, видно, что никто ее не чистил. Вниз идет, но наклон небольшой. Так и манит прогуляться. Вспомнил бабкины слова и решил к озеру близко не подходить. Фонарей там не было, но зато луна вышла. Круглая, огромная, светлая.

Иду и чувствую, что ноги не держат. Под снегом чистый тающий лед. Я руками замахал, не удержался, плюхнулся задом. Обе руки в снег ушли. Холодный, мокрый. Я проехал немного, попытался встать, но наклон сильнее стал, меня снова вниз понесло. Так я почти до озера и доехал.

Поднялся, на руки дую, согреться пытаюсь. А руки ободраны, снег там пополам со ледышками оказался. А озеро вот, рядом совсем. У берега что-то блестит — это вода на льду. Ветерок поднялся, руки совсем окоченели. Я их в карман куртки — перчатки в машине остались.

Решил назад по глубокому снегу в обход тропы пойти. Вдруг я понял, что если по тропе пойду, то опять свалюсь и колени разобью. Так ясно представил, как я падаю — приземляюсь на колени и скольжу прямо к озеру.

На склоне снег глубокий. Ползу, руками себе помогаю. До кустов дополз, а кусты колючие, уцепиться невозможно. Я напролом пошел, куртку порвал.

Вот, думаю, накликала бабка. Если бы не она, я может к озеру и спускаться бы не стал.

Ладно, вылез я на парковку, руки замерли, в крови, куртка порвана, брюки мокрые, в ботинках снег. Надо, думаю, еще закурить. Нервы успокоить. Достал сигарету и слышу — машина по шоссе едет. Верхушки деревьев фарами освещает. У мотеля машина притормозила и стала поворачивать. Длинный красный «форд». Из семидесятых годов. Никелем блестит. Проехал мимо, обдал вонью — староват двигатель, но работает нормально. Остановился. Я жду дальше.

И тут, не поверишь, я как в кино увидел, что сейчас из «форда» женщина выйдет. Молодая, в красной куртке и белой лыжной шапочке. Не спрашивай, почему я так подумал. Подумал и все! Сердце колотится, как будто я первую любовь встретил. Сигарета во рту, руки в карманах. Стою и жду. Кто в машине — мне не видно. В водительском стекле фонарь отражается. Вижу только, что стекло немного опустилось, в салоне огонек от спички вспыхнул, потом сигарета засветилась, из окна дымок показался.

Спросишь, почему спичка, а не зажигалка? Не могу сказать, но я точно тогда знал, что спичка.

А тут бабка в своем свитере на улицу вышла. Тоже закурила, на меня смотрит.

— Намок? — спрашивает.

— Ничего, высохну.

— Тут и утонуть можно, — говорит. — У берега глубина большая, для катеров хорошо.

— Рад за вас.

Стоит она, курит. Водитель в «форде» тоже курит. И я. Время, как остановилось. Мы все будто чего-то ждем. Каждый свое. Я, чтобы бабка ушла, бабка непонятно чего ждет. А водитель будто присматривается и решает — уезжать ему или в мотеле остаться.

Минут пять прошло. Бабка сигарету в урну бросила, ушла. Из окна «форда» сигарета в снег вылетела, дверь открылась, а из нее девушка выходит. В красной куртке и белой шапочке. Я даже не удивился. Я не гадал, а просто ждал, когда она выйдет.

Открыла она заднюю дверь, сумку вынула. Сумка темная, большая, ремень широкий, через плечо. Тяжелая, видно. Напряглась ее спина, когда поднимала.

— Помочь? — спрашиваю.

— Спасибо! Я сама дотащу, до двери недалеко.

— Что так поздно? До города совсем немного осталось.

— Мне это мотель нравится. Да и сейчас тут вдвое дешевле, чем в городе. Не сезон, рыбаки все спят. А так, мне в Канаду надо. За ночь не доеду.

— В Виннипег? — спрашиваю.

Вот тут-то меня холодный пот прошиб! Как этот Виннипег у меня с языка слетел? Не был я там никогда. Только слышал, что это, как чудо света. Посреди прерий, посреди тоски немыслимой вырос европейский город. Широкие улицы, бульвары, рестораны, театры. Вокруг волки голодные бегают, суслики норы роют, а между ними город стоит, люди там приветливые, гордятся, что такое построили. К нему от нас 29-й хайвей идет, а этот мотель далеко в стороне. Дорога, что около мотеля, в лесную глушь тянется, по ней летом туристы да рыбаки только едут. А зимой — сумасшедшие, вроде меня.

А девушка улыбнулась и говорит:

— Ага, в Виннипег. Не забыл?

Вот так! Она сумку на снег поставила, смотрит на меня и ждет чего-то. Я чувствую, сигарета моя погасла. Новую достал, закурил, молчу.

А в голове кромешный ад. Я что, в маразме? Знаю ее и забыл? Я последний раз с девушками лет пять назад общался. На работе их полно, но ты сам знаешь, что в небоскребах не девушки, а коллеги.

— Мы уже встречались? — спрашиваю.

— Нет, — говорит она. — Простите, я ошиблась. Вы моего знакомого из Фарго напомнили.

И в Фарго я никогда не был. Кино про Фарго смотрел, мой зубной врач родом из Фарго, наводнение там когда-то было. Больше я ничего про этот город не знаю. А сама-то она откуда? Как откуда? Из Дулута она! Миль сто отсюда. И зовут ее Кристи!

Ты не поверишь! Все знаю, но откуда — понятия не имею. От третьей сигареты голова кружится, елки с луной хоровод устроили. Кристи то в фокусе, то расплывается. Я глаза зажмурил, головой тряхнул, вроде все на место встало.

— А вас Кристи зовут? — спрашиваю.

— Да, — говорит.

И молчит. Явно что-то знает, но молчит. Ждет продолжения.

— Вы из Дулута?

— Да, там у меня квартира, но я больше времени у родителей в Гранд Маре провожу. У них там магазин, я помогаю, когда туристов много.

Так, это уже ближе. Град Маре — это миль сто на север от Дулута. Городок-крошка на берегу озера. Там красиво — маяки, марина, скалы, рядом горы. Я там раз десять был. Может я ее там видел? Хотя, я там много кого видел. Но всегда с женой ездил и с девушками не общался. Да и в магазины не ходил. У меня идиосинкразия к магазинам. Когда вокруг много цветного и много незнакомых запахов, то мне сразу становится дурно.

Бред! Но лицо ее знакомо. Впрочем, таких лиц в этих краях полно. Скандинавский тип: блондинка, сильный подбородок, большие светлые глаза, аккуратный нос, высокий лоб. Может она у нас в компании появлялась?

Нет, я точно знаю, что ее там никогда не было. Память на лица у меня отменная. Так где я ее видел? И откуда знаю про Виннипег, Дулут и что ее зовут Кристи? И почему она не удивляется, почему не спрашивает про меня? Меня всегда спрашивают откуда такой акцент, где живу. А она даже не спросила, как меня зовут. Стоит, смотрит, улыбается. Приветливо.

— Как машина? Все в порядке? Такие сейчас редкость.

— А что с ней может быть? Я ее месяц назад купила. Мой механик смотрел, сказал, что все идеально.

— Большая она, кресла, наверное, мягкие, усыпляют?

— Не такая она большая. А кресла чудесные. На ней можно далеко ездить и не устаешь.

Опять замолчали. Тишина, капель как будто в железный лист бьет.

— Так я все же вам помогу.

Взял сумку, отряхнул снег, ремень на плечо, пошли. Она следом идет, я спиной чувствую, что улыбается. Бабка у нее водительские права спросила, сама заполнила бланк, ключи ей выдала. Я украдкой подсмотрел, что девушку зовут Кристи Юханссон. Да, скандинавские корни.

— У тебя десятый номер? — спрашивает Кристи.

Я ошалело киваю. У меня и правда десятый.

— У меня двенадцатый, мы соседи через стенку.

Я молчу, не знаю, что сказать.

— Завтрак в восемь приготовлю, — говорит бабка. — Если нужно раньше — скажите.

— В восемь нормально, — говорю я.

Кристи тоже кивает.

Мы идем по коридору. Он оказался каким-то длинным. Как будто время замедлилось, наши шаги короткие, мы не спешим. Такое чувство, что расставаться не хочется. Вот ее дверь. Кристи вставляет ключ в скважину, ключ не поворачивается.

— Тут всегда заедает, — говорю я. — Надо вниз нажать.

Сказал и чуть язык не прикусил. Не жил я в этом номере. И в мотеле этом я первый раз. Впрочем, уже не удивляюсь. Вечер чудес. Просто жду, что будет дальше. А дальше НИЧЕГО НЕ БУДЕТ! Я это знаю, но все равно жду.

Дверь открылась, я вошел, поставил сумку у кровати. Комната — копия моей. Только вместо уток на картине — волки в зимнем лесу.

— Не страшно будет с волками спать? — спрашиваю, показывая на картину.

— Я живу на севере, привыкла.

— У меня чай есть, коньяк… — не хочешь согреться?

— Я поела по дороге, сейчас спать хочется. Завтра дальний путь, метель обещают. Мне надо к вечеру до Виннипега добраться.

— Спокойной ночи?

— Спокойной ночи.

Я ушел к себе. Через стенку слышно, как Кристи принимает душ, расстилает постель. Спать не хочется. Я открываю окно. Вот за что люблю старые мотели — там окна открываются. Хочу снять противомоскитную сетку, но боюсь сломать старые пластиковые защелки. Опять хочется курить. Как будто я перенесся на пять лет назад, когда выкуривал пачку в день. Одеваюсь, выхожу из номера. За стойкой никого нет, дверь на улицу закрыта на щеколду. Я осторожно открываю, смотрю на луну. Фонари погашены, бабка больше никого не ждет. А Кристи она ждала? Получается, что ждала.

Выхожу на парковку. Кристино окно светится. Я вижу, что она в ночной рубашке лежит на кровати. Одеяло сброшено на пол. Подхожу ближе. На улице темно, она не должна меня видеть, но смотрит в окно. Да, ведь луна позади меня, и мой силуэт, как привидение в ночи.

Я машу ей рукой. Она отрицательно вертит головой и гасит свет. На сегодня все. Я возвращаюсь в номер, забыв про сигарету. Да и не хотелось мне курить. Я хотел еще раз ее увидеть, хотя знал, что НИЧЕГО НЕ БУДЕТ!

Через час я заснул. Вернее, забылся. Помог коньяк.

Проснулся от стука в дверь. Натянул брюки, открываю, в коридоре Кристи. В куртке, шапочке, рядом сумка на полу.

— Эндрю, я хотела попрощаться. Мне не спится, я решила ехать дальше.

Я молчу. Андрей — по-английски Эндрю. Так меня на работе зовут.

— Кристи, не уезжай. Давай посидим, поболтаем. Потом ты уснешь и утром поедешь.

— Нет, милый. Я поеду.

— Ты меня боишься?

— Нет. Ты добрый и ласковый.

— У меня что-то с головой. Почему я помню твою куртку и шапочку?

— А я помню твою куртку. И сигареты твои помню. Ты всегда курил «Парламент».

— Нам надо выпить.

— Нет, перед дорогой я не буду.

— Тебе очень надо в Виннипег?

— Да, сейчас особенно.

— Почему «сейчас особенно»?

— Мне надо уехать от тебя.

— Но почему?

— Потому, что я много лет ждала твоего звонка.

— Я схожу с ума. Я ничего не помню.

— Я это знаю. Впрочем, ты позвонил, но тогда не помнила я. Или не хотела помнить. Прощай.

Кристи взяла сумку и ушла. Я стоял в коридоре и смотрел, как она подошла к входной двери, отрыла ее, посмотрела на меня. Не улыбнулась. Я постоял, потом бросился вслед, распахнул дверь, но на парковке уже никого не было. Только две машины — бабкин пикап и моя.

НИЧЕГО НЕ БУДЕТ!

— Закрой дверь, простудишься!

Это бабка вылезла из своей комнатушки.

— Кристи уехала! — почти кричу я.

— Какая Кристи, — спрашивает бабка.

— Мы вчера вместе ее регистрировали.

Бабка пожимает плечами, протягивает мне журнал. Последней стоит моя фамилия.

— Пластырь тебе дать? — спрашивает бабка, показывая на мои царапины.

— Не надо… Разве никто кроме меня вечером не приезжал?

— Нет. Ты последний.

— Так вы же курили на крыльце, когда Кристи приехала. У нее «форд», старый, красный, антик, с никелем. Из семидесятых годов.

— Я не курю, никуда не выходила и «форда» не видела. Но такой «форд» я помню. Лет пять назад приезжал. Девушка на нем в Виннипег ехала.

— В белой шапочке?

— Это я не помню. От тебя коньяком пахнет. Ты просто устал с дороги и тебе привиделось

Вот и все. Утром я уехал домой.

Андрей замолчал и открыл новую бутылку пива. Я тоже молчал, стараясь понять, что в этом рассказе необычного.

— Ты же долго ехал, устал, коньяк выпил. Может это сон?

— Может быть. Я тоже так думаю, иначе сойду с ума. Но вот, посмотри.

Андрей протянул мне телефон. На экране ночная фотография со вспышкой — следы протекторов, женские следы на снегу.

— Утром снег пошел, все замело. Это я сразу после разговора с бабкой сфотографировал.

Я молчу, не зная, что сказать. Такую фотографию можно сделать в любой зимний вечер, в любом городе. Или в тот мотель кто-то раньше приехал и уехал к вечеру.

— Ты думаешь я с ума сошел?

— Нет, это я сейчас сойду.

— А про «форд» я узнал. Мой сосед в полиции работает — помог. Такой форд был последний раз куплен у реставратора старых машин шесть лет назад. Покупательница — Кристи Юханссон. Через два года машина попала в аварию и была отправлена на свалку. Кристи живет в Дулуте. У меня есть адрес и телефон.

— И?

— Я позвонил полгода назад. Она извинилась, сказала, что никакого Эндрю не знает и повесила трубку.

— И что это было? Петля времени? Тогда почему она ждала твоего звонка и почему она тебя узнала в тот вечер?

— Давай без петли времени. Мы с тобой не в фантастическом романе.

— Тогда вместе найдем ее и спросим.

— Искал. Я в Дулуте у ее дома с шести утра до семи вечера в машине просидел. Нет ее там.

— А магазин в Гранд Маре?

— Этим летом я провел там целую неделю. Юханссоны владели магазином спортивной одежды, но три года назад продали бизнес. Сейчас в этом здании картинная галерея.

— Так, тогда вопрос: шесть лет назад ты не ездил в марте на север?

— Шесть лет назад я весь март провел в Лондоне. Как и февраль, и январь. Меня командировали туда нашу программу отлаживать и поддерживать.

— Да, я помню. Может в другой год?

— Нет! Ты же знаешь, что с фотокамерой я не расстаюсь. Я просмотрел все мои поездки. Зимой я только на Новый год на север ездил. Но не в те места.

— А фото от той поездки у тебя есть?

— Только то, что ты видел. Это я телефоном сфотографировал.

— Точно там?

— Не веришь?

— Давай вместе в этот мотель съездим, бабку твою попытаем.

— Я туда два раза ездил. Первый раз бабка сделал вид, что не узнала меня. А второй…

— Что?

— Там теперь новые хозяева. Мотель сломали и строят новый. С центральным кондиционером. Такой, где окна открываться не будут.

— И что теперь ты будешь делать? Как с этим жить?

— Вот так и буду жить. Понимая, что ничего нового я не увижу. И все буду знать заранее.

— Ты знал, что я предложу искать ее следы?

— Знал. И знал, что ты решишь, что я сделал эту фотографию в Миннеаполисе и решил тебя разыграть.

— А сейчас о чем я думаю.

— Не знаю. Мысли я читать не умею, но знаю, что пиво мы с тобой допьем.

Автор женских романов

Меня зовут Сергей. Я писатель — автор популярных женских романов.

Романов у меня двадцать — по числу идей, пришедших мне в голову пять лет назад.

Тогда меня осенило, что не надо писать про томных красавиц, мускулистых самцов и африканские страсти во время экскурсионной поездки, когда соседка по номеру согласилась часик погулять по улице. Пусть моими героями будут одинокие женщины постбальзаковского возраста. Дети выросли, появилась внутренняя свобода, но счастья нет, а есть одиночество. Даже со штампом в паспорте.

— А обязательно ли для счастья по ночам терпеть храпящего под боком мужчину? — подумал я. — Ведь завтра его надо кормить, обстирывать, выслушивать, как он устал, что у него болит, ждать и не дождаться простейших знаков внимания.

— Нет, — сказал я и придумал двадцать способов, как стать счастливой женщиной, не впуская к себе в жизнь мужчин на длительное время.

На всякий случай, я не стал показывать эти идеи жене, а пошел к Наташе, своей старой знакомой.

— Ха, — сказала Наташа. — Идеи прекрасные, но мы ведь все равно выскочим замуж, если нам подвернется подходящий мужик.

— А что такое подходящий мужик? — спросил я.

— Ну… такой, кого приятно кормить, кому не противно стирать трусы и кого можно не зевая выслушивать. Хотя… если он послебальзаковский, то либо болен, либо козел, либо женат. А почему у тебя нет инструкций, как отбивать женатых мужиков? Ведь это тоже путь к счастью.

— Это все и так знают. Я также не писал про котиков и любимую работу.

— И правильно. Если есть любимая работа, то такие книги не читают.

— Значит одобряешь?

— У меня по каждому пункту куча возражений и вопросов, что значит — об этом хочется думать. Я, пожалуй, прочитаю, что ты напишешь.

Больше я ни к кому не пошел, а сел за компьютер и установил себе норму — минимум три страницы в день. Писал я рано утром, когда в квартире было тихо, а потом до вечера обдумывал написанное и составлял план на завтра. Объем книги был жестким — около трехсот страниц. Так мне рекомендовали в издательстве, куда я обратился за помощью. На роман уходило около трех месяцев. Потом я немного отдыхал и начинал новую книгу.

Первый же роман неожиданно стал популярным — редакция сама раскошелилась на промоутера. Критики меня ругали, но книга продавалась, и издательство заключило со мной договор на остальные девятнадцать. После пятой книги я подсчитал полученные гонорары и понял, что могу бросить работу и заняться писательством всерьез. Свой темп я оставил, но стал более тщательно редактировать тексты.

Книги выходили в ярких обложках, где художник изображал одиноких женщин. Вот она что-то печатает на компьютере, а рядом дымится чашка с кофе. Вот она смотрит в окно вместе с котом, устроившимся на подоконнике. Женщина в парке, в кафе, на берегу моря, в офисе, на кухне, за рулем машины… На изображения мужчин было наложено табу.

Жил я затворником. Приглашения на презентации и читательские конференции я выкидывал в мусорное ведро. Туда же шли предложения вступить в различные творческие союзы и общества. Жизнь моя проходила около компьютера и на набережной Невы, куда я ходил гулять, давая отдых уставшим глазам.

Писал я под псевдонимом, никто не знал, кто я, где живу и чем занимался раньше — издательство хранило мою тайну. В конце каждой книги я указывал почтовый ящик, куда можно было отправлять свои впечатления и критику. Двадцать книг — двадцать ящиков.

Письма приходили сотнями. Я их не читал, опасаясь, что стану подстраиваться под чужой вкус. Рецензии в Интернете я перестал читать по этой же причине.

— Правильно, — говорила жена. — На всех не угодишь, всем не ответишь.

Сама она мои романы не читала, объясняя, что знает все мои три мысли и без книг. Ее больше интересовали тиражи и гонорары. Впрочем, и меня тоже, как ни стыдно об этом говорить.

Когда серия была закончена, я почувствовал, что больше не способен написать ни единой строчки. Один вид текстового редактора на экране компьютера вызывал тошноту.

— Поживи на даче, — сказала жена. — Займись огородом, почини что-нибудь, грибы-ягоды пособирай.

На даче я начал читать и сортировать письма. Хвалебные, критические и ругательные — три папки для каждой книги. Потом появились папки «разное», где были письма с вопросами: кто мой литературный раб, не устал ли он, а то есть много кандидатур на его замену. Письма я только просматривал, но одно меня заинтриговало. Некая Настя из Москвы весьма настойчиво требовала, чтобы я написал продолжение первой книги, а то она не знает, как ей жить дальше.

Первая книга, первая книга… О чем она? Я просмотрел файл. Слабый, наивный текст. Но там было неплохое начало, которое цепляло и заставляло дочитать книгу до конца. Я писал о женщине, случайно оказавшейся тоже Настей, решившей собрать виртуальный «гарем» из мужчин. Знакомый фотограф обработал самые удачные ее фотографии. Получилось неплохо. Настя воодушевилась и начала писать блоги в нескольких соцсетях. Она не скрывала, что ей скоро пятьдесят, что она живет в маленькой однушке на окраине Москвы, что работает экскурсоводом в парке Царицино, что ей постоянно не хватает денег, но она с научилась с этим справляться.

Настя не обсуждала политику, не высказывалась по поводу громких событий. Она писала о прочитанных книгах, смешных случаях, посмеивалась над своей ленью, радовалась любой погоде и редким покупкам.

Вскоре появились поклонники. Сначала счет шел на десятки, потом на сотни. Настя отобрала самых неглупых и не скрывающих, что они женаты. Получилось около сорока. «Много», — подумала Настя и решила ограничиться теми, кто жил поблизости от Москвы. Таких оказалось десять. С ними Настя начала переписку, терпя их увлечения и проблемы. О себе она не писала, но охотно отвечала на вопросы, если ее спрашивали. Если кто-то переставал ей писать или отвечал односложно, то мгновенно выпадал из списка и его место занимал новый женатый мужчина.

Почему женатый? Настя не хотела беседовать по Скайпу из дома по вечерам. Это время было ее личным, да и было его не так много.

Через пару месяцев, когда Настя чувствовала, что мужчина ею всерьез интересуется, она писала, что любит его, но это его ни к чему не обязывает. Она не собирается замуж, ей просто нравится общаться и хочет, чтобы он знал о ее чувстве. Просто знал, что на земле есть еще один человек, которому он не безразличен. После этого некоторые мужчины прекращали переписку, но некоторые вяло или шутливо тоже признавались в любви. Настя отвечала, что безумно рада, что они теперь на одной волне, что она ни в коем случае не хочет разрушать его семью, восхищалась его женой, говоря, что она большая умница, что нашла такого замечательного человека.

Возможно, у ее мужчин были молодые любовницы, но Настю это не интересовало. Она была умным, милым другом, который все понимает, все прощает, всегда готов поддержать.

Отвечала на сообщения она не сразу, зная, что это напрягает мужчин, заставляет думать о серьезных намерениях или что-нибудь в этом роде. На вопросы о будущем говорила, что уже живет в своем будущем, ее все устраивает, и она рада тому, что у нее есть.

Если переписка почему-то обрывалась, то Настя не спешила. Выждав неделю, она писала веселое письмо, рассказывая о себе, ленивой и беззаботной. Никаких упреков, никаких проблем. У нее все замечательно, она понимает важность его работы и просто рада, когда он пишет.

Если кто-то настаивал на встрече, то Настя соглашалась. Она побывала во многих ресторанах, получила кучу небольших подарков. С двумя мужчинами она даже переспала в «отеле на час», но никогда не настаивала на новых встречах. К себе в дом она никого не приглашала — это была священная территория, где она была сама собой, где нужно заботиться только о коте и о себе.

В книге я написал о разных случаях из Настиной жизни. Друг-врач помог ей устроиться в хорошую больницу, кто-то нашел и оплатил работу механика, когда сломался ее «фольксваген», кто-то проконсультировал, когда возникли трудности с приватизацией квартиры. В общем, Настя была довольна и даже счастлива.

— Ты думаешь о будущем? — спрашивали ее подруги.

— Думаю, — отвечала Настя. — В ближайшие полгода у меня все будет хорошо. А что будет дальше, не знает никто.

Книгу я закончил тем, что один их Настиных кавалеров предложил выйти за него замуж. Он был готов развестись и начать с ней новую жизнь. Настя попросила время подумать и поехала в Болгарию. Был ноябрь, холодное море, безлюдные пляжи. Настя гуляла по берегу, собирала красивые камешки и думала. Сейчас у нее все хорошо, и она не уверена, что если выйдет замуж, то ей станет лучше. Стоит ли ей терять девять друзей в обмен на тесное общение с одним?

На этом книга обрывалась. Я достиг предела — Настя гуляла по пляжу на трехсотой странице. И еще я не знал, что решит Настя. Пусть все останется загадкой.

Я еще раз перечитал письмо реальной Насти из Москвы. Оно было отправлено два года назад. Отвечать? А почему бы и нет!

Я написал, что только сейчас сумел проверить почту, что был рад ее письму, роман продолжать не собираюсь — пусть Настя сама решит на болгарском пляже, как ей жить дальше. Ответ пришел через минуту. Там было только три слова: «Если сможете — приезжайте!»

И еще был московский адрес и телефон. Я позвонил.

— Настя, это Сергей. Автор книги «Десять виртуальных мужчин». Я получил ваше письмо.

— Вы сможете приехать ко мне? В каком вы городе?

— В Питере. Точнее, на даче около Питера.

— На трехчасовой «Сапсан» успеете? Я вас встречу на вокзале.

Я посмотрел на часы.

— Успею. Но почему такая срочность? И почему вы думаете, что я все брошу и приеду?

— Вы закончили свою книжную серию, и сейчас у вас есть время.

— Время есть.

— Я буду вас ждать у стоянки такси. В руках у меня будет ваша книга.

Разговор оборвался.

Сумасшедшая!

Я позвонил жене и придумал что-то о срочных переговорах с новым издательством.

— Ты все-таки попробуй найти сценариста Веденеева, — сказала жена. — Две серии на книгу, всего — сорок серий. Это четыре сезона.

— Хорошо, — сказал я и начал собираться.

Да, Настя явно сумасшедшая, но ведь это может оказаться сюжетом новой книги. Вот же сволочная жизнь у писателей. Ты не живешь, а записываешь происходящее на карту памяти, чтобы потом превратить увиденное в буквы.

В «Сапсане» я жевал блинчики с ветчиной, запивал газировкой и думал о Насте. Скорее всего, она скопировала жизнь моей героини, что-то у нее получилось, но что делать дальше, она не знает. Поэтому она ждет продолжения книги. Но почему такая необходимость увидеть меня? И уверенность, что она меня не разочарует, не покажется скучной. Пошло два года после ее письма. За это время можно все решить самой и не ждать подсказок. В любом случае, в ее жизни произошло нечто, что мне будет интересно. В этом она уверена, иначе бы разговаривала другим тоном.

— Я вас таким и представляла!

Хрупкая брюнетка, волосы собраны в хвостик, но хвостик завит. Синие джинсы, светлая блузка. Глаза темные, большие. Около глаз небольшие морщинки. Лет ей от 35 до 55. В сумраке не определишь. Улыбается красиво, искренне.

— Ты красивая. Какие у тебя могут быть проблемы?

Я сразу перешел на ты. Так проще.

— Мне тоже можно на ты? Мне так нравится.

— Конечно! Мы сейчас куда? Может поужинаем?

— Поедем ко мне. Я приготовила ужин. Из твоих книг я поняла, что любишь жареную картошку и бефстроганов.

— Еще соленые грибы!

— В магазине были только маринованные. Будешь?

— Водка есть?

— Охлаждается в морозилке.

— Отлично! Больше ничего не надо.

В такси мы сели на заднее сиденье. На одном из поворотов Настю прижало ко мне. Она посмотрела на меня, но отодвигаться не стала. Я обнял ее за плечи.

— Так ты никуда не упадешь.

— Я не против.

— Сейчас расскажешь или после ужина?

— С чего начать?

— С самого начала.

— В начале Бог сотворил небо и Землю. Земля же была безвидна и пуста…

— Авраам родил Исаака, Иссак родил Иакова…

— А потом Андрей родил Анастасию Андреевну. Сорок восемь лет назад. Она ходила в садик, в школу, в университет. Поступила в аспирантуру, но диссертацию не защитила. Не успела в срок, а потом — работа, закрутилась…

— Секретаршей со знанием языков и истории?

— Индивидуальный гид для иностранцев. Москва, Питер, Золотое кольцо… Устала мотаться. Но успела родить сына от одного американца. Сейчас они оба живут в Чикаго. А я в Бирюлево. С котом.

— Федей?

— Конечно!

— А работаешь в Царицино?

— Да, и виртуальных мужчин у меня десять.

— Но спала только с двумя?

— Нет, со всеми. До Болгарии с двумя, а потом решила всех перепробовать. Ты ведь оборвал книгу на самом интересном месте. Но дома у меня никто не был. Это ты правильно написал.

— Ты еще хочешь, чтобы я написал продолжение?

— Раньше хотела, но теперь сама написала. Но не буквами, а впечатлениями.

— И?

— Нормально все. Я счастлива. Все по твоей теории. Мне все помогают, меня все любят. И я всех люблю.

— А дальше что?

— Ну, привет тебе! Ты же сам писал, что надо смотреть только на полгода вперед. Скоро я перейду ко второй книге. Я прикинула, что книг на шесть меня еще хватит.

Я попытался вспомнить, что было во второй книге…

— Забыл? Там Ксения любит мужчину, но живут они в разных квартирах. Встречаются по выходным, вместе в отпуске. Все довольны. У каждого личное пространство, личное время, здоровый быт, прекрасный секс. Она вкусно готовит, но, слава Богу, это надо делать раз в неделю. И никаких неглаженых рубашек, поднятых сидений унитаза, грязи в прихожей и немытой посуды в раковине.

— А он согласен?

— Он еще не знает, какую жизнь я ему готовлю. Я даже не знаю, кто он.

— А потом?

— Потом книга третья.

— Напомни.

— Слушай, Сережа, а ты точно сам их писал?

— Сам, сам… чувствуешь мозоли на пальцах?

Я взял ее за руку. Рука была холодной и немного дрожала.

— Мне третья книга очень нравится. Правда там у героини секса почти нет, но ведь я могу текст немного подредактировать?

— А, вспомнил… Но там героиня врач.

— Ничего, с этим я разберусь. А с сексом… я сейчас подумала, что к этой книге у меня, может, и желание угаснет. Что писатель об этом думает?

— Писатель думает, зачем ты его позвала.

— Поужинать. Я очень старалась.

— А где я спать буду?

— Со мной. Тебе ведь Настя нравилась, это на каждой странице чувствовалось.

— Вот так сразу?

— Вот так сразу!

Настина квартира очень напоминала квартиру моей книжной героини. Маленький столик на кухне, электрический чайник на подоконнике, чашка на салфетке, лимон в блюдце. В комнате, около окна стояла большая кровать, рядом письменный стол с книжными полками, в углу шкаф, у двери небольшой диван для двоих, журнальный столик…

— Ты помнишь, что об этом писал?

— Помню. У одной знакомой лимон всегда на столе в блюдечке лежал. Я это и описал.

— Иди умываться и проходи в комнату. Я сейчас все принесу.

Я долго мыл руки, поглядывая в зеркало и сожалея, что не успел принять душ. Слипшиеся волосы, усталостные морщины, седая щетина… Да, не лучший вариант. Я правильно написал, что женщины должны жить отдельно и видеть только ухоженных и веселых мужчин, готовых к любви и обожанию.

— Все готово!

Какая она стремительная. И голос у нее веселый. Наверное, с ней легко жить.

— Садись, я свечи зажгу. У нас будет романтический ужин.

Все, как она сказала. Картошка, мясо, грибы, водка. Рюмки красивые, устойчивые, удобные. Посуда белая, вилки крепкие, ножи острые. Я сидел на диване, Настя села на маленькую табуретку напротив.

— Ты хорошая хозяйка!

— Я вообще очень хорошая. А как иначе десять мужчин удержать?

— За тебя!

— За тебя!

Жареная картошка была мягкой, как я любил. Мясо таяло во рту.

— Вкусно!

— Я знаю. Так, как ты любишь.

— У писателя нет секретов. Все в его книгах.

— Да, и мне твои секреты нравятся.

Настя распустила волосы. От этого ее лицо стало уже и красивее.

— Так тебе больше нравится. Угадала?

Я кивнул.

— Хочешь меня обнять?

— Хочу, но давай сначала закончим ужин.

— Мы еще чай будем пить.

— С маковым пирогом?

— Естественно. С твоим любимым.

— Ты меня соблазнила.

— Это было несложно.

— Покажешь фотографии твоих десяти мужчин?

— Нет. Мужчине нельзя ничего рассказывать о прошлых любовниках.

— Но ты уже рассказала в такси.

— Это я шутила.

Настя вдруг стала серьезной и замолчала. Я тоже замолчал. В голове шумело, незаметно мы выпили почти всю бутылку.

— Так говорят женщины, у которых серьезные намерения.

— Так говорят все женщины, у которых есть хоть одна извилина.

— Я не хочу чая. У тебя есть минералка с газом?

— После водки ничего с газом пить нельзя. Иначе, ты сразу уснешь, а мне с тобой надо еще много чего обсудить. Я принесу томатный сок с лимоном.

Сок немного привел меня в чувство. Я заметил, что Настя надела свитер.

— Я все время мерзну. Наверное, давление низкое.

— Чай?

— Нет.

— Настя…

— Сережа, меня зовут не Настя. Я Ирина.

В голове у меня опять поплыло. Что я тут делаю? Язык заплетался.

— Так, а из какой ты получаешься книги?

— Из девятой. Ты сейчас способен что-то соображать? Ты помнишь книгу «Успеть написать»?

— Это… про писателя, который учил писать женщину.

— Пытался учить, а потом напился и стал нагло приставать.

— А она…

— А она выставила его за дверь.

— За дверь… Я ничего не понимаю… Зачем я здесь… ведь ты сама меня позвала.

— У нас деловой разговор.

— О чем?

— Моя фамилия Воронина.

— Ирина Воронина… Я вроде слышал… А как же Царицыно?

— Так же как десять мужчин и болгарский пляж.

— А лимон на столе?

— Это несложно. Мне хотелось сделать тебе приятное.

— Теперь приятное кончилось?

— Да, хочешь узнать, что было бы во второй части твоей первой книги?

— Ты ее написала?

— Я ее прожила. Все десять мужиков хотели от меня только секса. Все умные разговоры по душам сводились к одному — когда мы переспим. Это было очень увлекательно!

— Спать с ними?

— Нет, убедиться, что ты ничего не понимаешь в женщинах.

— Ты вроде о мужиках сейчас сказала.

— Тебе сказать, что ты и в мужиках ничего не понимаешь?

— Мы бываем разные. Так кто же ты, Ирина Воронина?

— Автор сериалов: «Теперь говорят женщины», «И пусть все сгорит».

— Так…

Я совсем протрезвел, и сумел разглядеть, что свечи на столике погасли.

— Вот, и я уже начала писать сценарий сериала по твоим книгам.

— Молодец! Так мне уйти?

— Даже не мечтай! Первая серия как у тебя, а вторая как в жизни. Сначала я хотела все сама написать, но ты вдруг объявился и попался. Теперь давай составлять план. Ты пишешь сценарий серии по своей книге, а я по своей жизни. И так четыре сезона. Или восемь, как пойдет.

— Но ты обещала, что мы будем спать вместе.

— Безусловно! Ведь не Веденееву же тебя отдавать. Я вполне помещусь на этом диванчике. Но для начала, вот тебе ручка и бумага. Начинаем работать! Я пошла заваривать кофе.

— Слушай, Ира, у меня последний вопрос. А как твоего кота зовут?

— А где ты видел у меня кота?

Никогда не прощаться

Сан Саныч не умел прощаться.

— Только «до свидания», — говорил он. — Прощаются на кладбище.

— А если человек подлец? — спрашивали его.

— Абсолютных подлецов не бывает. Меня кто-то мог обидеть, но может он в своей семье добрый и машину аккуратно паркует.

— А если женщина тебе изменила, простишь?

— Конечно, с любой женщиной я живу и удивляюсь, если она мне до сих пор не изменила.

Сан Саныч был неубежденный холостяк. Так получилось. Женщины иногда его любили, но замуж за него не хотели.

— Больше года меня никто не выдерживает, — вздыхал Сан Саныч. — Женщины становятся скучными, а я еще скучнее.

Марина Сергеевна выдержала шесть месяцев. Ей было сорок пять, когда она весной встретила Сан Саныча на выставке фотографий. Ее сын к тому времени женился и жил отдельно. Муж лет десять назад куда-то сбежал, и она старалась о нем не вспоминать.

— Нравится? — спросил Сан Саныч, показывая на фотографию вороны на голом осеннем суку.

— Нет, — сказала Марина Сергеевна.

— Мне тоже не нравится, — сказал Сан Саныч и пригласил Марину Сергеевну в буфет.

Встречались они по выходным в квартире Сан Саныча. Марина готовила нехитрый обед, Сан Саныч открывал бутылку вина, и они садились за кухонный стол для неспешной беседы. Беседовать, на самом деле, было не о чем. Марину не интересовали бухгалтерские проблемы Сан Саныча, а его не занимали рассказы о постояльцах гостиницы, где Марина сидела за стойкой и регистрировала будущих гостей.

— Оброс ты, — говорила Марина после обеда, сажала Сан Саныча на табуретку, накидывала на плечи простыню и начинала щелкать ножницами. Этому искусству она научилась после школы на курсах, но работать в парикмахерской не стала.

— У многих прыщи и бородавки под волосами, — говорила она. — Не могу я это видеть!

После стрижки Марина шла на балкон вытряхивать простыню, а Сан Саныч подметал пол. В хорошую погоду они ходили гулять в ближайший парк.

— Ты книжки читаешь? — спрашивал Сан Саныч.

— Какие книжки! — говорила Марина. — Домой еле живая прихожу. Телевизор посмотрю и уже спать хочу. Да еще стирка, готовка, уборка.

Телевизора у Сан Саныча не было, и обсуждать последние сериалы он не мог.

— Посмотри, какая птица красивая, — говорил Сан Саныч, показывая на шустрого щегла. — Не знаешь, как называется?

— Не знаю, — говорила Марина.

— Осень скоро, — пытался поддержать разговор Сан Саныч.

— Да, — соглашалась Марина. — Дожди пойдут. Не люблю я дожди.

Осенью Марина перестала приходить.

— Дел много накопилось, — объясняла она по телефону. — Окна грязные, на кухне стены жирные, теплые вещи надо в порядок привести.

Сан Саныч соглашался, что это очень важно, выключал телефон и садился читать собрание сочинений Чехова. После Чехова у него в плане были Достоевский, Гюго и Томас Манн.

В декабре, когда выпал снег, Марина позвонила.

— Зарос, небось? Приеду тебя постричь.

С собой она привезла полиэтиленовый пакет с котлетами. Сан Саныч обнял ее прямо в прихожей.

— Осторожно, котлеты не подави, — сказала Марина, отстраняясь.

Больше она не объявлялась.

— Один теперь кукуешь? — спрашивали его знакомые.

— Почему один? — удивлялся Сан Саныч. — У меня есть Марина. Я всегда могу ей позвонить.

Женщины — 1

Ассоль

Закат раскрасил все паруса в алый цвет. Ассоль растерялась.

Одна в лесу

Мы ее встретили на тропе. Вокруг десятки километров дикой тайги с волками и медведями. А она одна. На боку фляжка, на шее шнурок с крошечным фотоаппаратом, на спине маленький рюкзак, снизу привязан пластиковый половичок, на котором можно спать, не боясь холодной сырой земли. Она показывает нам фильтр для очистки воды и маленькую печку, на которой можно мгновенно сварить кофе или суп. А потом она улыбается и уходит. Ей осталось пройти еще двести километров.

Индийская богиня

Она жила в России, но была похожа на одну из индийских богинь. И однажды она приехала в Бангалор — центр науки на юге Индии. Она ходила по городу и не понимала, почему все стараются незаметно коснуться ее одежды. Она пришла на главную площадь, там к ней подошли школьники и попросили разрешения с ней сфотографироваться. Пожилые мужчины слегка склоняли перед ней головы, а женщины останавливались и долго смотрели, как она уходит от них по узкой грязной улице.

— Теперь я знаю, что значит быть богиней, — сказала она после возвращения.

Девушки из Польши и статистика

Однажды, еще в период застоя, я познакомился в ресторане с девушками из Польши. Они мне заявили, что ненавидят Москву и всех русских. Я месяц приводил их в пример, когда заходила речь о Польше и других соцстранах. Потом я познакомился с другими девушками из Польши, которые обожали русских и любили Москву. После этого я перестал делать какие-либо выводы на основании малой статистики.

Он виноват

Она долго смотрела на него, и с каждой секундой он чувствовал себя все более и более виноватым.

В спортзале

В спортзал ходят красивые женщины. Интересно, они красивые потому, что ходят в спортзал, или они ходят в спортзал потому, что красивые?

Как покорять мужчин

Читаю все подряд. Глотаю книги, которые в приличном обществе даже упоминать стыдно. Зачем-то узнал главные приемы, которые должны использовать женщины, чтобы соблазнять мужчин. Секреты простые: надо надеть что-нибудь красное, а при разговоре копировать мужские жесты. Но не сразу, а с задержкой 4 секунды. Глупые мужчины будут думать, что нашли родственную душу.

Останемся друзьями

— Давай останемся друзьями, — сказала она. — Скажем, по средам после обеда.

Женские глаза

Сегодня довелось увидеть много женских глаз. Они и правда бывают холодными, глупыми, веселыми, любопытными, усталыми, любящими… С помощью физики можно описать холодные глаза: они спокойны и сфокусированы в пространстве перед тобой или сзади тебя. Но вот как математически и физически описать глупые глаза?

Чего не хватает

— Жила в пятиэтажке, наши дома стали ломать, дали квартиру в высотке. Последний этаж, чистый воздух, в бинокль кремлевские звезды видно. Мебель новую купила, машину. Работу нашла такую, чтобы утром и вечером против основного потока ездить. С одеждой нет проблем, икру красную покупаю — люблю ее. На море отдыхать езжу, на экскурсии. В музеи хожу…

— Так что, все есть или чего-то не хватает?

— Ну… разве что счастья.

Женщины на работе

— Мне нравится, как женщины выглядят за компьютером. Вот она идет по коридору — красавица! А села за компьютер — сразу еще и умница!

Психология

Сколько я ни встречал женщин, все они были специалистами в психологии. Жаль, что у мужчин нет ничего такого. Объединяющего.

Герда и два Кая

Проводница Герда родилась в рубашке за полчаса до Нового года. Такое имя обязывало жить в сказке.

— И как началась сказка?

— Началась красиво. Родители были обеспеченными, любили меня. Нарядные платьица, туфельки… Помню белое платье в черный горошек, пышная гипюровая юбка, я как принцесса была. Рубашка, в которой я родилась, помогала мне. Я чудом не утонула во время шторма, не сгорела сама и сумела спасти подруг, когда вспыхнул пожар в сарае, где спал наш стройотряд. И еще… Я работала в поезде Владикавказ-Москва, который взорвали боевики. Не знаю, что больше помогло — моя рубашка или наше аланское святилище, что было как раз напротив моего вагона.

— Языческое святилище?

— Не улыбайся. Я православная, но около наших святилищ и правда происходят чудеса. Я собрала много легенд об аланах, о наших святых местах и сама видела, что происходит с погодой, когда мы начинаем там молиться.

— Я верю. А после детства сказка закончилась?

— Сказки не заканчиваются сами. Мы их сами прогоняем, когда от них устаем.

— У девочки Герды должен быть мальчик Кай.

— У меня было два Кая. Кай Первый был некрасивым, веснушчатым отличником. Он приходил с ребятами в наш двор, смотрел на мои окна, ожидая, сам не зная чего. Мне он нравился.

— Некрасивый и веснушчатый?

— Зато влюбленный! Когда девочке пятнадцать лет, она ждет любви.

— В пятнадцать лет влюбляются в красивых — иначе, какая это сказка.

— Я осетинка, мы рано взрослеем. И умеем ценить чужие чувства.

— Но был и Кай Второй?

— Да, я заканчивала школу и решила отрезать косу. Сделала каре с челкой, стала не девочкой, а молодой девушкой. Красивой, мужчины вслед оглядывались. Мне родители купили американские джинсы, красивые кофточки, туфли. Ты представляешь это в середине восьмидесятых? Я гуляла с подругой, а Кай Второй шел с друзьями сзади. И они говорили обо мне. Может они еще о чем-то говорили, но я слышала только это. Какой он был красивый! Высокий, стройный, глаза черные, улыбка белозубая. У меня сердце забилось. Подруга говорила, что знает его — он девочек любит, несерьёзный. Я отмахивалась: это он с другими несерьезный, а вот если будет со мной… Извини, мы к Армавиру подъезжаем, у меня тут два пассажира садятся.

Герда вышла в тамбур, подняла железный «фартук», вытерла поручни и спустилась на платформу.

— О, можно покурить! — за ней спрыгнул мужчина в тренировочном костюме.

— Далеко не уходите, остановка короткая, — попросила Герда.

— Я за ним прослежу, — следом спустился пожилой мужчина в клетчатой рубашке и дешевых джинсах.

Теплый южный вечер. Пахло разогретым мазутом, туалетом и дымом.

— Ты красивая, — сказал пожилой. — Небось в поездке мужики пристают.

— К осетинкам мало пристают, — сказала Герда. — Слышали о силе взгляда?

— Это точно! — вмешался молодой. — Южные женщины умеют посмотреть так, что все ясно.

— Я никого не боюсь, — сказала Герда. — Я и с ростовскими шулерами справлялась, а один «вор в законе» мне после рейса корзину цветов и дорогих конфет прислал. У него восемнадцатое место было, возле туалета, так он сказал, что у «параши» спать не будет, всю ночь пил чай в моем купе и книжку читал. Я с собой часто книги вожу.

— Что-то ты слишком правильно говоришь для проводницы, — удивился пожилой. — Образование есть?

— Истфак, красный диплом.

— А теперь туалеты в вагоне моешь?

— Я и дома туалет мою. Грязной работы никогда не боялась, а дочку растить как-то надо. Я в школе работала, так мне зарплату по шесть месяцев не платили. Меня как-то мой профессор встретил и руками развел. Я ему сказала, что это лучше, чем воровать или считать копейки, чтобы купить молока.

— А он что?

— Начал говорить про аланский эпос, диссертацию… Потом махнул рукой и ушел. Я слезы вытерла, пошла чай пассажирам разносить. Так, дорогие мужчины, заходим в вагон, скоро отправляемся.

Станционное радио долго ухало, квакало, а потом сообщило, что провожающим надо выйти из вагонов.

— И что Кай Второй? — спросил я Герду, когда мы остались одни.

— Мы иногда встречались на улице, переглядывались. Но больше ничего. А потом его в армию забрали на два года. Проводы были, сотни человек пришли — так у нас принято. Я тоже пришла. Он выпил и позвал меня на улицу. Сказал, что нравлюсь ему, попросил ждать его два года.

— И?

— Я согласилась.

— Вот так сразу согласилась? Нецелованная, просто влюбленная.

— Любовью это трудно назвать. Он мне нравился, это да. Не больше. А осетинки умеют ждать.

— Ждала?

— Конечно! Он хорошо служил, в партию вступил, каким-то командиром стал, про него даже в газете писали — он мне вырезку прислал.

— Вернулся и сразу поженились?

— Что ты! Мы же почти не знали друг друга. Он каким-то не таким вернулся. Суровым, что ли. Полысел, меньше улыбался. Мы несколько лет просто так встречались, гуляли, целовались иногда. Ссорились — я его на улице с другой девушкой увидела. Девушка была из тех, кто ждать не умеет, кому все сразу надо.

— Простила?

— Долго не прощала, потом на большом пикнике встретились. Был наш аланский праздник. Волшебная ночь, когда желания сбываются. Он подошел и сказал про свое желание, — чтобы я стала его женой. Я согласилась.

— А Кай Первый?

— Он вдруг заматерел, стал «авторитетом». Бандитом, короче. Женился, машина дорогая, распальцовка — ну, ты понимаешь.

— Не встречались?

— Как не встречались, Владикавказ — город небольшой. Подошел, сказал, что я красивая, посмеялся, что сам из отличника в «авторитета» превратился. У него десятки человек под ружьем, готовых сделать все, что он скажет.

— Он стал богатым. Не пожалела?

— Я к богатству спокойно отношусь, а деньги люблю только заработанные. Пожелала ему удачи, и мы расстались. Счастья у него не было. За ним постоянно охотились — стреляли, машины взрывали. Он тоже, наверное, в рубашке родился — ни одной царапины, машины без него взрывали.

— Не ревновал к мужу?

— Не знаю, жену он красивую нашел. Хотя… Мой муж слабым оказался. Неустроенным. За что ни брался — все шло не так. Потом ему мой брат помог. У него строительный бизнес был, так он мужа бухгалтером взял. Да какой из него бухгалтер! В Москву, в командировку поехал, в гостинице «Космос» жил, кучу денег на проституток потратил. На него наехали, он сбежал, в кассе у брата деньги взял. Обманул и брата, и меня. Ушла я от него.

— Что-то грустная сказка получилась. А Кай Первый знал про это?

— Знал, конечно. Он все в городе знал. Не любил он моего мужа. Ещё до той командировки он его в ресторане встретил. Что-то там муж не то говорил, так он приказал угнать его машину и разбить ее.

— Так он и тебе этим плохо сделал.

— Для мужчины машина важнее.

— Оба Кая оказались со льдинками в сердце. После развода сказка кончилась?

— Ты вспомни Андерсена. Герда попала в сказку, когда бросила в реку свои красные башмачки и села в лодку. Потом от нее мало что зависело. Она шла к Каю, а ей встречались «правильные» люди, волшебники, цветы, звери, птицы… Сказка у них кончилась, когда они повзрослевшие вернулись домой. Я не бросала башмачки в реку, но я сказала «да» на проводах Кая Второго. А дальше меня понесла река. После развода я вернулась из своей сказки в жизнь. Повзрослевшая, понимая, что дальше я должна сама. Не будет ни оленя, ни мудрого ворона. Я пошла работать проводником, вырастила дочь, выдала ее замуж.

— Муж пришел на свадьбу?

— Пришел и даже друзей привел. Без подарка пришел, будто он сам подарок. Его друзья увидели меня и сказали, что у него, наверное, температура была, что он позволил мне уйти. Я промолчала — зачем дочке праздник портить.

Поезд приближался к Ростову.

— Я напишу о тебе рассказ. Изменю многое, конечно, чтобы тебя не узнали.

— Пиши, как есть. Я ничего не боюсь. Это все ушло в прошлое. Я сейчас в юридическом заочном учусь. Надо новую сказку начинать. Герды — они настойчивые. И никаких Снежных королев не боятся.

— Ну как? — спросил я Герду, когда она прочитала рассказ.

— Все так, — сказала она. — Но хочется сказку со счастливым концом.

— Был счастливый конец?

— Дай мне подумать… Знаешь, наверное, свадьба дочки и была счастливым концом этой сказки. А в новой сказке, которую я начинаю, будет тоже счастливый конец.

— Ты постарайся.

— Я уже стараюсь. Ты почаще поездами пользуйся. Когда в следующий раз встретишь меня, то я тебе другую сказку расскажу. Обещаю, что будет покруче чем у Андерсена!

У нас c тобой не было

У нас с тобой не было вечера при свечах. Когда в бокалах темное вино, когда тени от цветов дрожат на стенах, когда кружится голова от желания прикоснуться, когда хочется молчать и говорить одновременно, когда в голове только глупости, а на лице застывшая на весь вечер улыбка.

Мы с тобой не плавали ночью в бассейне, когда над головой мерцали яркие незнакомые звезды, когда нашу кожу ласкала голубая вода, когда из бара была слышна тихая музыка, когда на бортике бассейна стояли два бокала с недопитым коньяком, когда были забыты телефоны и когда мы никуда не спешили, зная, что впереди у нас вся ночь.

Мы с тобой не стояли на площадке Эйфелевой башни, не смотрели на вечерний город, на серую ленту Сены, на крошечные кораблики, на зелень парков под темнеющим небом. И мы не обсуждали, куда нам пойти сегодня вечером, чтобы сидеть за маленьким столиком, пить вино и смотреть на прохожих, которые никуда не торопятся.

Мы с тобой не бродили по полю по пояс в высокой траве, не рвали цветы, над которыми кружились шмели, не прогоняли стрекоз, отдыхавших у нас на руках, не поднимались на высокие холмы, где казалось, что вся Земля состоит из таких холмов с высокой травой. Мы не лежали на теплой земле, не смотрели на ленивые облака, на парящих орлов и на притягивающую синеву, от бездонности которой начинала кружиться голова.

Мы с тобой не сидели в пустой холодной даче, пытаясь согреть камином хоть одну комнату. Мы не пили горячий глинтвейн, наспех сваренный в старом электрическом чайнике. Мы не ели бутерброды с вареной колбасой, заедая их крупными кусками нарезанных помидоров. Мы не пытались обниматься, не снимая теплых толстых курток. И мы не бродили по осеннему саду, где стояли голые деревья, где у старого серого забора лежали мокрые дрова и где всю землю устилали бурые, умирающие листья.

Ты веришь, что все это будет? Я верю. Я даже верю, что часы чуть-чуть замедлят свой бег, чтобы мы все это успели.

Падают звезды

Август. Тихий теплый вечер. В саду падают яблоки, с неба падают звезды. Он и она сидят на скамейке.

— Ты успела загадать желание, чтобы мы никогда не расставались? — спрашивает он, проводив взглядом падающую звезду.

— Нет, — шепчет она. — Я о другом думала.

Он хочет обидеться, но она ему не разрешает. Проходит время, и тут она решает обидеться на то, что он захотел обидеться. Его это задевает, и он обижается уже без разрешения.

Теперь у них полная гармония.

Встречаемся, расстаемся…

«Многие мужчины, влюбившись в ямочку на щеке, по ошибке женятся на всей девушке». Стивен Ликок.

Если тебя спросят, почему ты кого-то полюбил, то лучше промолчи. Все ответы будут неправильными. Ты сам не знаешь почему. Ведь рядом были и красивее, и умнее, и добрее, и милее. А ты вдруг понял, что этот кто-то вдруг стал самым главным в твоей жизни. Даже если он об этом не подозревает.

Ты не знаешь, а я знаю. Тебе вдруг показалось, что ты нашел того, кого искал всю жизнь. Ты смотришь на человека, как на незаконченный рисунок. Все остальное дорисовывает твое воображение, твои мечты.

А тот, другой, и не подозревает, какая картина нарисована у тебя в голове. Какие штрихи в мимолетном рисунке привлекли твое внимание.

Вот он — молодой, красивый прошел войну, но не хотел об этом рассказывать. С ним стало спокойно — появилось сильное плечо, куда можно было уткнуть нос и забыть про окружающую жестокость.

Это плечо никуда не делось, и молодость еще не ушла, но вот однажды он вернулся домой и сказал, что устроился на работу охранником.

— А что, — сказал он, — сутки дежурю, двое отдыхаю. Платят нормально, там компьютер есть, кинцо можно посмотреть, в стрелялки поиграть.

И все, мир рухнул! Появились деньги, но стерлись штрихи, которые ты дополнила образом молчаливого героя.

«Почему все они обязательно хотят изменить жизнь? Почему они стремятся изменить то, что помогло им некогда произвести впечатление на любимую женщину? Неужели им не приходит в голову, что они могут потерять эту женщину? Даже Марио — и тот в последний момент захотел отказаться от профессии жиголо и начать со мной новую, добропорядочную жизнь. А теперь вот Клерфэ, который думает, что любит меня, хочет все переменить и еще считает, что я должна радоваться», — писал Ремарк.

Лилиан понимала, что Клефре не может быть автогонщиком вечно, и что профессия продавца автомобилей тоже хорошая, но у нее не было времени и желания привыкать к новому образу, который надо было полюбить снова.

Да, мы не можем быть всю жизнь бесстрашными автогонщиками, усталыми героями, загадочными красавицами, внимательными волшебниками или всепонимающими собеседниками. Штрихи, на которые был наложен портрет немножко другого человека, со временем потускнеют. Их размажут автомобильные пробки, мытье посуды, ожидания конца рабочего дня, накапливаемая усталость и серые дожди за одним и тем же окном.

И что, нет выхода? Вот так просто сидеть и ждать, когда пройдет любовь? Когда забудут купить цветы и откажутся пойти вдвоем в парк? И когда праздники только тогда праздники, когда много гостей, когда не надо думать о чем говорить, оставшись наедине.

Сохранить те самые штрихи, о которых ты не подозреваешь. Это сложно, продавая машины и наблюдая автогонки только по телевизору. Это сложно, когда ты был всем нужен, а потом вдруг твой телефон замолчал. Тебя должны полюбить снова. За новые штрихи незаконченного рисунка, на которые можно наложить другие мечты. У Лилиан не было на это времени, простим ее. А у нас впереди еще долгая и обязательно счастливая жизнь.

Женщины — 2

Романтика

— У меня для романтики максимум полчаса в день! — сказала она.

Растолстела

Монолог знакомой в ресторане.

— Растолстела, просто ужас! Жру, как свинья! Мне, пожалуйста, кофе с обезжиренным молоком! (это уже официанту)

Продолжает намазывать булочку маслом.

Математика и женская логика

Академик Колмогоров предложил уравнение для описания женской логики: А → В.

Если из А следует В и если В приятно или красиво, то А всегда правильно. Жаль, что Андрей Николаевич ушел от нас. А то можно было бы спросить его о мужской логике — чем она отличается от женской? Мне вот кажется, что если В событие связанное с красивой женщиной, то это уравнение работает и для мужчин.

Сюрприз

Сегодня в лифте видел женщину, не смотрящую в смартфон.

Женщина в любви

В сети наткнулся на советы как должна вести себя женщина. Оказалось, что о норковой шубке надо говорить за чаем, а не в постели. И еще оказалось, что очень ухоженная женщина отпугивает мужчин. Сколько мудрости можно почерпнуть, если нечаянно нажмешь на случайную ссылку!

Новости политики

Пословица «сherchez la femme» (шерше ля фам) опровергает общепринятое мнение, что во всем виноваты американцы.

Ведьмы

— Я вот думаю… Многие женщины мечтают стать ведьмами. Или считают себя таковыми.

— Это нормально, это после «Мастера и Маргариты». И особенно, когда Анна Ковальчук сыграла ведьму в сериале.

— Но почему никто не думает о будущем? Ведь Баба-Яга — это постаревшая ведьма!

— Ничего страшного. Она может удариться о землю и превратиться в молодую красавицу.

— А почему Баба-Яга не носит такой образ постоянно?

— Это в сказках она такой образ не носит. А в жизни — сплошь и рядом! Ты давно с молодыми красавицами не общался.

Диета

У большинства женщин нашей компании на ланч только салатики, стремительно уменьшающие их округлости. Мужчины ходят мрачные — никаких мыслей о харасменте.

Хотеть счастья

Понять женщин легко — они просто хотят счастья. И не только сегодня, но и завтра, послезавтра… Мужчины могут пожертвовать счастьем ради побед, власти, славы, открытий. У женщин эта суета всегда на втором месте.

Одежда

Знаете, зачем женщине нужно много разной одежды? Думаете, она хочет выглядеть сексапильно и молодо? И это тоже. Но главное, она хочет быть каждый день немножко другой.

А мужчина? Он не знает, чего хочет, поэтому надевает то, что лежит сверху.

Русская женщина

— Прикинь, женщина на скаку останавливает белого коня, а на коне принц!

— У принца одна надежда, что туфелька не подойдет.

Женщины

Женщина на работе и женщина дома — это две разные женщины. Их объединяют только мысли о любви, мешающие на работе и помогающие дома.

Чешет…

С парковки до офиса я хожу быстро. Почти спортивным шагом. Это для взбудораживания организма вместо кофе. И почти каждый день меня обгоняет какая-нибудь женщина: за спиной рюкзак с ноутбуком, через плечо огромная сумка, к уху прижат телефон. Особенно удивляет, когда обгон совершают женщины на голову ниже меня.

Такое же чувство, наверное, у владельцев спортивных машин, когда их обгоняют «жигули».

Женская сила

Сила женщин не в том, что мужчины их хотят, а в их уверенности в этом!

Не хочется думать

Есть женщины, рядом с которыми не хочется думать о будущем.

Мешать мужчинам

Женщина должна мешать мужчине заниматься делом. Мы ворчим, но, честно говоря, хотим этого!

Как найти свою половинку

Если долго ждать свою половинку, то не останется времени её искать.

Если начать искать, то быстро устанешь, разочаруешься или от безысходности выберешь то, что тебе не подходит.

Что делать?

Царь Соломон посоветовал бы чередовать поиск с ожиданием.

На бизнес-тренинге рекомендовали бы работать над собой, чтобы потом ты не искал, а выбирал.

Мой бывший сосед по лестничной площадке сказал бы: «Да пошли они все в дупу! Можно прекрасно жить одному!».

Пытаюсь найти среднее арифметическое от этих советов. Получается, что сутки надо разбить на четыре периода: поиск, ожидание, работа над собой и посылание всех в дупу.

Белый танец

Я всегда любил танцы в домах отдыха. Это было как путешествие в молодость. Играла музыка, сверкал начищенный паркет, по углам жались испуганные любители танцев. Но вот кто-то решался, приглашал партнершу, и центр зала постепенно заполнялся танцующими парами.

Белые танцы всегда были медленными. Как-то раз ко мне подошла блондинка небольшого роста, с широкими бедрами, пышной грудью и пухлыми влажными губами. Два часа назад мы с ней играли в одной волейбольной команде. Играла она плохо, но шутила над своими спортивными способностями и сетовала, что прогуливала в школе уроки физкультуры.

— Ужасный дом отдыха! — сказала она. — Тут на меня никто не обращает внимания!

— Так ты же тут с мужем! — удивился я, вспомнив угрюмого крепкого мужика, непрерывно курившего на скамейке около волейбольной площадки.

— Так он первый в команде мужчин, не обращающих на меня внимания! — вздохнула блондинка, и мы закружились в медленном вальсе.

Кого любили девочки

— Я помню, в школе девочки любили спортсменов, в институте любили тех, кто играл на гитаре и пел хриплым голосом, потом стали любить тех, кто мог все достать и устроить. Теперь девушки любят богатых и плевать им что они не занимаются спортом и не умеют петь.

— Ну, наконец-то они научились любить правильно!

Как стать скучным для окружающих

Надоели друзья? Устали от любимой? Хотите, чтобы бросили вас, а не вы сами, терзаясь потом муками совести? Самое простое — стать скучным и занудным. Вот примерный план:

— Держите мысли при себе. Ведь на каждую вашу мысль найдется контр-мысль, исключение из правил или простое: «А ты еще кто такой?».

— Полюбите философское: «А на фига?». Все рано или поздно превратится в тлен, труху, пыль и будет развеяно ветром.

— Вас просят что-то рассказать? Делайте рассказ максимально понятным: начните с того, что наша планета образовалась из газового облака более четырех миллиардов лет назад.

— Не прислушивайтесь к тому, что говорят другие. Ничего ценного они не скажут: все вертится по кругам своим, все уже было, все прошло, все пережито. А если что-то интересное, то это слишком дорого или вам не надо.

— Не стремитесь узнавать что-то новое. Вся мудрость уже написана в книге «Русские народные пословицы». А пропущенные темы вам пять лет назад разъяснил сосед по гаражу.

— Новые люди — источник новых проблем. А вам не хватает времени в своих разобраться.

— Спокойствие и только спокойствие. Это красиво и полезно для здоровья. Вспомните памятники: как долго они живут и как они прекрасны!

— Счастье приносят только честные и большие деньги. А это — оксюморон. Повторяйте это как мантру.

— Помните, что если вы начнете какое-нибудь дело, то вас обманут, обворуют или задавят конкуренты.

— Будьте уверены, что в основе каждого успеха лежал блат, постель, унижение или преступление.

— Чтобы вы ни надели, чтобы вы ни сказали, чтобы вы ни сделали — по большому счету вы никому не интересны. Каждый думает о себе, а вас могут только использовать.

— Ваше мнение хотят узнать только для того, чтобы сказать, что оно неправильное.

— Богатый тот, кто мало хочет. Счастливый тот, кто мало знает. Сильный тот, кто не пытается поднять штангу. Умный тот, кто молчит. Побеждает тот, кто стоит в стороне. Скучный тот, кто выполняет все перечисленные правила.

Я что-то забыл? Напомните, кто знает!

Ворон — по мотивам поэмы Эдгара По

Я тогда жил в пригороде Филадельфии, около гор, которые в этом месте были еще просто холмами, поросшими дубовыми и сосновыми рощами. Настоящие горы были далеко, в ясную погоду они синели на горизонте, и можно было различить лесенку хребтов.

Мой дом стоял у подножья одного из холмов. Перед главным входом простиралась большая ровная площадка, заросшая травой и мелким кустарником. К дому вела дорога из утрамбованного щебня. Она сначала петляла по долине, потом пересекала неглубокий овраг, на дне которого шумел ручей. Овраг был неширокий, футов пятнадцать. Через него были перекинуты толстые кедровые брусья, которые спокойно выдерживали небольшие повозки. Я подумывал о постройке более фундаментального моста, но все откладывал до лучших времен, которые никак не хотели наступать.

Этот дом мне достался в наследство от родителей. Они купили его, когда я был в армии на этой проклятой бессмысленной гражданской войне. Прежним хозяином дома был странный старик, который все время проводил в подвале около стола с колбами и пробирками. Соседи поговаривали, что в доме иногда происходили удивительные вещи, но не могли сформулировать, какие.

— Вы знаете, — говорили они родителям, — иногда во всей долине идет дождь, а возле этого дома сухо.

Все это мне описывал отец в еженедельных письмах. Дом они купили за смехотворную цену, но старик потребовал наличные. Получив запрашиваемую сумму, он положил деньги в маленький чемодан, где лежали книги, немного белья и несколько маленьких коробочек. С этим чемоданом он вышел на крыльцо, сказал, что всю обстановку дома он отдает бесплатно, и пошел пешком по дороге. Родители вернулись домой вместе с юристом, который помогал оформлять купчую, и стали обследовать дом. Подвал, где старик проводил свои опыты, был чист. Даже стол, где, по словам соседей, стояли колбы и банки с химическими реактивами, исчез. Все шкафы и полки были пусты. Только на кухне они нашли пару кастрюль, сковороду, кофейник, несколько тарелок и две щербатые чашки. Мама организовала быстрый ужин, они перекусили, выпили итальянского красного вина, юрист сел в свою двуколку и покатил по дороге в сторону города.

Однако он вскоре вернулся с перекошенным лицом. Возле мостика через овраг он увидел чемодан старика, притормозил лошадь, вылез на дорогу и посмотрел вниз. Старик лежал внизу на берегу ручья. Вероятно, он решил спуститься вниз, поскользнулся, упал и ударился головой о камень. Его чемодан никто не трогал. И деньги, и запечатанные коробочки старика были целы. Родители с юристом поехали к соседям, которые жили недалеко за мостиком, и потом все вместе отправились в ближайшую деревню. Через четыре часа у мостика стояли трое полицейских. Они внимательно осмотрели тело, порылись в карманах, в чемодане, записали рассказ родителей, покачали головами, сказали, что это несчастный случай, и уехали, забрав тело и чемодан.

В последующих письмах отец писал, что они вызвали бригаду маляров, которые покрасили окна и стены в кухне и гостиной, переклеили обои в спальнях, помогли сменить занавески, отмыли полы, освежили встроенные шкафчики и вытащили обветшавшую мебель в сарай, стоявший неподалеку. От обстановки старика остался только большой темный буфет с резными дверцами. От него приятно пахло старым деревом, и он так органично вписывался в помещение столовой, что его решили не трогать. Родители перевезли свою мебель из городской квартиры, которую они продали, и стали жить в новом месте, знакомясь с соседями, объезжая свои владения и строя грандиозные планы. У них еще оставались деньги, и они решили построить большие обогреваемые теплицы, чтобы выращивать круглый год клубнику и помидоры. Отец присылал мне описания этих теплиц. Он хотел проложить там трубы, по которых должна была течь горячая вода. Планировалось, что вода будет нагреваться в специальной печке, которую решили топить дровами — благо в дубовой роще за домом стояло множество сухих деревьев. Мать писала, что ждет моего возвращения из армии, что она мечтает, как я буду помогать им с теплицами, что у соседей растет красавица по имени Ленора и она еще мечтает увидеть, как я с Ленорой иду венчаться в местную церковь, стоящую на вершине холма в пяти милях от их дома.

Перспектива ковыряться в грядках с помидорами и клубникой меня не прельщала, но я не хотел их огорчать и писал, что война скоро закончится, я с удовольствием приеду их повидать, что обязательно женюсь на Леноре, если она и правда такая красавица, и мы вместе поможем им строить теплицы.

А потом наступила неделя, когда я не получил очередного письма. Письмо пришло с опозданием в два дня и не от родителей, а от соседей, которые рассказали, что мои родители умерли и мне надо приехать на их похороны. На похороны я, конечно, не успел. Мне дали недельный отпуск, и через три дня я сидел за столом у соседей, слушая их рассказ.

Отец решил начать стройку, не дожидаясь рабочих. К дому привезли тяжелые доски и рамы со стеклами. Он стал что-то перетаскивать, потянул спину, с трудом добрался до дивана в гостиной, и через пять минут у него остановилось сердце. Мать добежала до соседей, рассказала о случившемся, вернулась в дом и села возле дивана на пол. Соседи пытались ее отвлечь, накормить, но она только качала головой, не сводя глаз с лица отца. Утром соседи зашли ее проведать и увидели, что она мертва. Врач сказал, что она умерла от горя, точнее, от разрыва сердца. Похоронили их без меня — я опоздал на три дня.

— Мы не знали, дошло ли до тебя наше письмо, мы не были уверены в адресе, да и во время войны не каждому дают отпуск, — говорила мне соседка — невысокая женщина с седоватыми, зачесанными назад волосами, в теплой серой кофте и длинной синей юбке.

— Могилы на маленьком кладбище возле церкви, — продолжала она. — Ленора может проводить тебя.

Ленора сидела с нами за столом и во время всего разговора молча смотрела на меня. Она и вправду была красива. Загорелое лицо, небольшой тонкий нос, огромные серые глаза, пухлые губы и волевой подбородок. Одета в черное платье с белыми кружевами на воротнике, что очень шло к ее светлым волосам. Ленора иногда улыбалась, когда перехватывала мой взгляд, но ее улыбка была грустна, как и полагалось в такую минуту.

Я тогда еще не сознавал свою потерю. На фронте я видел смерть каждый день и даже успел смириться с мыслью, что меня могут убить и я никогда не вернусь к родителям. Но вот такой вариант, когда я вернулся, а родителей нет — этого я не мог даже предположить.

Отец Леноры оседлал двух лошадей, и мы отравились с ней на холм, где стояла крошечная церковь, обитая белыми досками.

— Странное у тебя имя, — сказал я, чтобы нарушить молчание.

— Это означает дочь льва, — ответила Ленора и посмотрела на меня долгим изучающим взглядом. — Я привыкла, мне нравится.

Лошади были очень спокойные, мы не стали их подгонять и ехали рядом, слегка покачиваясь в седлах.

— Я часто заезжала к твоим родителям, — сказала Ленора. — Твоя мать делала чудесный сидр из яблок и всегда меня угощала. Я с ними чувствовала себя как с родными.

Я промолчал. Ленора ехала в женском седле, свесив ноги на мою сторону, и я иногда касался ее коленей. При каждом прикосновении мое сердце начинало усиленно биться, и я вспоминал письма матери о нашем будущем венчании с Ленорой в церкви, куда мы направлялись.

Я вернулся в эти края через год, в жарком июне, когда был подписан акт капитуляции южан. Во время всего пути в поезде, ко мне подходили незнакомые люди, жали руку и поздравляли с победой. Я вяло улыбался и не знал, что отвечать. Я ненавидел эту войну и решил написать книгу обо всем, что видел. Всю правду. Но какую правду мог знать солдат? Только очень маленькую! Главных механизмов, которые посылали нас на убой, мы не знали. На нашу долю оставались только слухи. Я смотрел в окно поезда и думал о том, где могу узнать всю правду — правду больших денег и грязной политики.

Сошел на небольшой станции, откуда до моего дома было около пяти миль. Я не стал искать лошадь и отправился пешком. Дорога сначала шла вверх, потом резко поворачивала и спускалась к мосту, где, по рассказам родителей, погиб бывший владелец дома. Теперь уже моего дома. Остановившись на вершине холма, оглядел долину. Дом, совсем маленький с такого расстояния, был едва заметен на фоне старых дубов. Перед крыльцом росли две старые акации, под ними находились штабеля серых досок, приготовленных для теплиц, за домом стоял сарай с распахнутыми дверями и еще какие-то небольшие постройки непонятного предназначения.

Дом родителей Леноры находился прямо под холмом, с которого я рассматривал долину. Я видел потемневшую черепицу крыши, конюшню, огромный амбар с сеном, загон для овец, которые разбрелись по склону холма. Возле дома я заметил женскую фигурку с лейкой в руках. Это была Ленора. Сердце мое забилось, я почти бегом спустился с холма и подошел к ней.

— Я так и знала, что сегодня тебя увижу, — сказала Ленора, склонив голову мне на грудь. — После твоего отъезда я стала интересоваться новостями на фронте и каждый день молилась, чтобы ты приехал живой и здоровый.

Я обнял ее за плечи, вдыхал запах ее волос и молчал, не зная, что сказать. Она подняла голову, и я увидел в ее глазах слезы.

— Я тебе соберу немного еды. Подожди меня, я возьму корзинку и провожу тебя.

В тот вечер мы долго сидели с ней на веранде, пили красное вино, ели яблочный пирог, свежий сыр и смотрели, как в долину спускается вечерняя темнота, розовеют облака, появляются первые звезды.

— Я останусь у тебя, — вдруг сказала Ленора. — Я так долго ждала тебя и это заслужила.

Мы лежали на кровати, которую родители приготовили для моего возвращения. В приоткрытое окно светил молодой месяц, ветер колыхал занавески, я слышал, что где-то в углу попискивает мышь. Ленора лежала рядом, уткнувшись носом в мое плечо. Я лежал и не верил, что человек может быть так счастлив, как был счастлив я в тот момент. Не было войны, не было страха перед завтрашним днем, было только ощущение, что впереди бесконечная череда счастливых мгновений, когда никуда не надо спешить, ни за что не надо отвечать, а можно вот так лежать с любимой, смотреть в окно и думать о счастье.

Утром мы отправились к ее родителям, и я попросил руки Леноры. Ее мать заплакала, а отец обнял меня и сказал, что лучшей пары для дочери он не видит. Мы сели завтракать. Нам положили на тарелки блины с кленовым сиропом и налили по большой кружке крепкого кофе с молоком. Мы свертывали блины в трубочку, макали их в сироп и отправляли в рот. Это был самый вкусный завтрак в моей жизни. Ленора непрерывно улыбалась, периодически вставала, чтобы поцеловать родителей и погладить их по плечам.

Свадьбу мы решили сыграть осенью, когда освободятся от работы в поле ее родственники из Вирджинии. До этого времени мы хотели привести в порядок мой дом и начать постройку теплиц, чтобы уже этой зимой начать торговлю свежей клубникой и помидорами. Мне определили небольшую военную пенсию, которой хватало на покупку вина и всяких мелочей в лавках возле железнодорожной станции. Родители Леноры продавали сыр и овечью шерсть. Жили они скромно, но особо ни в чем не нуждались. Потребности у них были небольшие, к богатству они не стремились. По вечерам мы часто ужинали вместе, я рассказывал про войну, все внимательно слушали и говорили, что, слава Богу, все это закончилось. На войне погибли сотни тысяч человек, из-за нее убили президента, и все это ради нескольких новых законов, которые вполне можно было принять без таких жертв.

Постройка теплицы продвигалась, но не так быстро. Я оказался никудышным строителем и часто давал глупые указания бригаде плотников и механиков, которые работали у нас все лето. Горячая вода никак не хотела циркулировать по трубам. Она закипала в котле, который нагревался печкой, а трубы были холодные. Мне пришлось оплатить работу инженера, который нашел огромное количество ошибок. Чтобы все это исправить, нам пришлось сломать половину того, что было сделано. Ленора, как могла, помогала, подбадривала меня и кормила мою бригаду. По вечерам мы с ней гуляли по долине, бродили по дорожкам в дубовых лесах, ели дикую малину и, как безумные, целовались каждые пять минут.

Жить она переехала ко мне. Ее родители сначала ворчали, а потом махнули на нас рукой и помогли перевезти ко мне ее сундук с одеждой и еще подарили набор красивой посуды, которую хранили специально к ее замужеству. Мы привели в порядок дом, я заказал красивые рамки для портретов моих родителей, которые написал какой-то местный художник вскоре после их свадьбы. Эти портреты я повесил в их спальне, решив заходить туда только в день их смерти. Ленора с пониманием отнеслась к моему чудачеству, ничего не сказала, а просто обняла меня и долго смотрела на портреты, пока я не вывел ее из комнаты.

Пролетело лето, и мы начали подготовку к свадьбе. Ленора ездила в Филадельфию к портнихе, которая шила ей красивое белое платье. Я заказал себе черный сюртук у портного, жившего неподалеку от нашей станции. Обычно мы с Ленорой ездили вместе. Я провожал ее на станцию и отправлялся к своему портному. Она привозила с собой коробки со всякими женскими мелочами, грозилась начать мне все это показывать, я шутливо отмахивался, она смеялась, и мы были счастливы.

Ах, как мы были счастливы! Наше настроение не могли испортить даже сентябрьские дожди, которые затянулись на две недели. Ручей в овраге стал полноводной рекой, я стал опасаться, что поток может унести мост, соединяющий наш дом с цивилизацией.

Каждое утро я приходил к мосту и смотрел на уровень воды. И вот наступил день, когда вода уже шумела в футе от нижней поверхности брусьев. Я стоял у моста, смотрел на мутный поток и не знал, что делать. Дождь не прекращался, мой плащ с капюшоном промок, ветер бросал мне в лицо горсти колючих холодных капель. Мост был сырой и скользкий. Иногда в потоке что-то происходило, его уровень поднимался, и часть воды перекатывалась по поверхности брусьев. Тут я почувствовал прикосновение к моему плечу. Это Ленора подошла ко мне и встала рядом.

— Я боюсь, что вечером мост смоет! — сказал я.

— Он крепкий, брусья удерживаются камнями, — сказала Ленора и вступила на скользкую поверхность брусьев.

Дальше все произошло в одно мгновенье. Пенистый поток воды обрушился на мост, Ленора вскрикнула, потеряла равновесие и упала в воду. Уже через секунду ее отнесло на десяток ярдов. Она била по воде руками и что-то кричала. Я бросился в воду, стараясь догнать ее. Плавал я хорошо, но сапоги и плащ, который я не догадался снять, тянули меня вниз. Я кое-как освободился от плаща, сбросил сапоги и стал мощными гребками продвигаться вперед. Но Леноры не видел. От отчаяния я стал кричать, и это вскоре выбило меня из сил. Я вылез на берег и побежал босиком по берегу вниз по течению. В двух милях от моста ручей падал двадцатифутовым водопадом на острые камни. Я уже не помню, как добежал до него — водопад был страшен в этот дождливый день. Поток ревел, разбивался на куски торчащими скалами и превращался в желтую пену в черной воде озера. Мы с Ленорой иногда ходили сюда, чтобы полюбоваться игрой струй, но сейчас этот водопад пах смертью.

Я спустился вниз по скользким камням, подошел к берегу и увидел Ленору. Она плавала вниз лицом среди пены. Я вытащил ее тело, попытался делать искусственное дыхание, но…

Похоронили ее рядом с моими родителями.

Прошло несколько лет. Родители Леноры продали дом и уехали в штат Нью-Йорк. На прощание они зашли ко мне и посоветовали уехать из этого проклятого места. Я отрицательно покачал головой. Ленора и мои родители были рядом, я не мог их бросить одних. Я чувствовал какую-то связь между нами. Отец Леноры все это выслушал, обнял меня и сказал, что мне надо жить среди живых, а не думать о мертвых. Мать Леноры заплакала, и они уехали.

Их дом купили молодые энергичные фермеры. Они распахали склоны холмов и засеяли их всем, что хорошо продавалось на рынке. Я им продал часть своей земли, оставив себе только дубовую рощу, где мы любили гулять с Ленорой, и небольшой участок перед домом до злополучного моста. Там я заменил пару брусьев, которые совсем прогнили, но ничего более капитального строить не стал. Я также продал им недостроенные теплицы. Они перевезли все доски, рамы, трубы и печку к себе на участок и через полгода прислали мне корзину с клубникой и помидорами. Деньги от продажи земли и теплиц я положил в банк, небольшие проценты вдобавок к моей военной пенсии позволили мне жить довольно беззаботно. Я постепенно превращался в отшельника. В Филадельфии я нашел лавку, где дешево продавали старые книги, и чтение этих книг стало моим основным занятием.

Я практически ни с кем не общался, постепенно перестал следить за собой, отпустил бороду, которая оказалась совсем седой. Убрал зеркала из дома, потому, что в них стал отражаться не молодой энергичный парень, а старик, немного похожий на меня. Родители Леноры подарили мне ее маленький портрет, выполненный карандашом на толстой желтой бумаге. Я заказал для него рамку и повесил в комнате, где мы провели нашу первую ночь. Эту комнату я тоже закрыл на замок и открывал только в день смерти Леноры. Сам спал в гостиной на большом диване возле камина. Книги, которые я читал, стали заполнять комнаты — неровными стопками лежали на полу, на буфете, на столе.

Моим любимым местом, где я проводил почти все время, стало кресло напротив камина. Тогда, в далеком сентябре, когда начались холодные дожди, мы часто разжигали огонь и Ленора сидела в этом кресле. Я сидел у горящего камина, смотрел на пляшущие языки пламени, вспоминал тот сентябрь, думал о Леноре, и печаль разрывала мое сердце. Книги, которые я читал, были о чудесах, сотворенных человеческой мыслью и желаниями. Я пытался найти ответ на вопрос: были ли четыре смерти в это долине случайны? Что заставило старика так дешево и в спешке продать этот дом? Что заставило моего отца поднять тяжелые доски, а Ленору ступить на скользкие брусья моста? Почему мать разрешила отцу самому заниматься стройкой, зная, что у него слабое сердце? Почему я стоял как вкопанный и не смог удержать Ленору от ее последнего шага? И самое главное: могу ли я что-то исправить? Могу ли я встретиться с моими близкими и попросить у них прощения?

В тот ненастный декабрьский вечер я сидел у потухшего камина с толстым фолиантом на коленях. Это был сборник заклинаний, которые должны были помочь в разговоре с умершими. Я не верил, что это возможно, я вообще мало во что стал верить, но сейчас, закрыв глаза, повторял слова, напечатанные в этой книге. Полночь давно прошла, в доме была полнейшая тишина. Дождь, который бил в окна весь вечер, затих, и даже ветер перестал гудеть в каминной трубе.

И тут я услышал стук.

Стучали в дверь. Стучали тихо, как будто боялись меня потревожить. Просто хотели постучать и уйти, никем не замеченные.

— Кто это? — подумал я. — Это мне мерещится?

Я не слышал никаких звуков. Не было скрипа колес, не было ржания лошади, не было шагов по гравию дорожки, ведущей к моему крыльцу.

Но тут стук повторился. Такой же тихий и краткий.

— Путник? — прошептал я. — Он заблудился, а у меня горит свеча, и это единственный огонек во всей долине.

И тут я ощутил, как по комнате прошла волна теплого воздуха. Как будто подул ветерок. Я увидел, как колыхнулась штора, как задрожало пламя свечи. Страх охватил меня, я задержал дыхание, прислушиваясь к звукам, но все было тихо. Воздух в комнате снова стал неподвижным, пламя свечи успокоилось. Я встал из кресла и почувствовал, как сильно бьется мое сердце. Свеча почти догорела. Я осторожно взял подсвечник в руки и подошел к входной двери.

— Кто там? — спросил я, не узнав свой голос.

То, что я сумел выдавить из себя, не было похоже на голос мужчины. Это был какой-то приглушенный писк.

— Простите, я вас плохо слышу! — сказал я темноте толстой дубовой двери. — Задремал и не сразу смог сообразить, что вы стучите.

В ответ была тишина. Набрав в легкие воздуха, я поднял запор двери и резко распахнул ее. В лицо мне ударило сыростью и холодом. Пламя свечи задрожало и осветило тысячи мельчайших капель, плавающих в воздухе. Я осторожно выглянул наружу, но вокруг была только темнота. Ужасная темнота холодной декабрьской ночи. Я прикрыл пламя ладонью и сделал шаг на крыльцо. Никого не было!

И тут мне в голову пришла сумасшедшая мысль.

— Ленора?.. — прошептал я. — Это ты? Ты здесь?

Нет, не было тут моей Леноры. Был только ночной мрак, сырость и тишина. Тишина, когда слышен звон в ушах, когда в виске пульсирует сосудик, когда не хватает воздуха.

— Ленора, девочка, сладкая моя, где ты?

Нет ответа! Я закрыл дверь, поставил свечу на стол и сел в кресло.

И снова стук! Откуда это? Может, поднялся ветер и стучит плохо закрытыми ставнями? Я встал, подошел к окну и открыл его. И тут…

Откуда он взялся? Я не видел, как он влетел. Это был огромный черный ворон. Он как бы вышел из-за портьеры, махнул пару раз крыльями и оказался на голове бюста богини Паллады. Это бюст мы купили вместе с Ленорой, считая, что должны благодарить ее за мое удачное возвращение с фронта. Ворон спокойно сидел и смотрел на меня своими черными глазами. Он казался очень важным и значительным.

Я почувствовал, что сердце начало успокаиваться, страх прошел, и я нашел в себе силы улыбнуться. Это всего лишь птица. Она залетела погреться. Хотя… ворон… ночью… я никогда не видел, чтобы вороны летали ночью. Это был необычный ворон, он знал что-то такое, чего не знал я.

— Кто ты? — спросил я его. — Откуда ты? Как тебя звали там, откуда ты прилетел?

— Nevermore! — каркнул ворон, и у меня по спине пробежали мурашки.

Это было его имя? К вам прилетал когда-нибудь ворон с именем Nevermore? Это самое безысходное, самое страшное слово, которое придумали люди. Его надо исключить из всех словарей, запретить писать и произносить его. А тут на голове бюста Паллады сидело адское воплощение этого слова. Оно как будто прилетело оттуда, откуда не возвращаются, из царства Аида, из царства забвения, из царства Nevermore. У меня опять застучало сердце, мне захотелось, чтобы ворон улетел, не терзал мою грудь, не разрывал мое сердце.

— Улети! — прошептал я. — И ко мне вернется покой…

— Nevermore! — снова услышал я.

Откуда он знает это чудовищное слово? Он меня не боится, он жил с кем-то из людей. Кто был его хозяин? Почему этот человек так часто повторял это слово, что глупая птица его запомнила? Какую страшную он прожил жизнь, что это слово стало кличкой адской птицы? Он умер, и птица ищет нового хозяина? Или это намек? Голос той, о ком я думаю? Но почему ворон? Откуда он? И почему Nevermore!

Я придвинул кресло почти вплотную к бюсту, что не произвело на ворона никакого впечатления. Вблизи я разглядел, что ворон очень стар и худ. Его перья не блестели, как у молодой здоровой птицы. Он явно доживал свой долгий вороний век. И доживал его со словом Nevermore!

Так мы и сидели. Я смотрел на старого ворона, а он смотрел на меня. И мы оба молчали. Я не знаю, сколько прошло времени, но почувствовал, что моя голова стала клониться на бархатную спинку кресла, глаза стали закрываться, и я уснул. На том самом бархате, на котором любила засыпать Ленора, когда я сидел возле окна и размышлял о нашей совместной жизни. Но не вернуть мне ту, что раньше сидела в этом кресле. Никогда! Nevermore!

Я спал и чувствовал, как клюв ворона погружается в мое сердце, как он приковывает меня к креслу, как происходит то, чего я больше всего боялся в последние годы. Я начал понимать, что даже после смерти мне не будет суждено увидеть Ленору, и не старый ворон будет тому препятствием, а страшное слово Nevermore! Это как заклятие, а ворон просто прилетел, чтобы сказать его мне, чтобы разрушить мои надежды на нашу встречу. Он отнимал у меня последнее, что согревало меня призрачной надеждой. Он сидел как последнее слово, как последняя точка в книге моей жизни. Вот сейчас ворон улетит, и все кончится. Мне незачем будет больше жить. Для кого будет рассвет? Для кого будут плыть облака по серому декабрьскому небу? Мне этого больше не надо. Nevermore!

Рассвет наступил. За окном появился серый туман, который постепенно светлел, и я стал различать корявые ветки старых акаций. Ворон пошевелился, расправил крылья и вдруг взлетел, сделал круг по комнате и полетел вниз вдоль лестницы, ведущей в подвал. Я вскочил и бросился за ним. Свеча догорела, комнату заливал тусклая серость, но на лестнице было совсем темно. Я ощупью добрался до конца ступенек и огляделся. Через небольшое оконце, почти закрытое стеблями старой малины, проникало немного света. Я увидел пустые коробки, которые хранились тут со времен нашей жизни с Ленорой, и ящики с плотницкими инструментами, оставленные тут после ее смерти, поскольку я понял, что никогда не буду заниматься постройкой теплиц. Ворона нигде не было. Я позвал его, с трудом выговаривая страшное слово «Nevermore!», попинал пустые коробки, но ворон не появился. Окошко было закрыто, других дверей в подвале не было, и было непонятно, куда делся этот страшный ночной гость, этот проклятый ворон.

Проклятый ворон! А ведь я где-то встречал эти слова! Я бросился наверх, в столовую, и подошел к старинному буфету, который остался тут еще со времен старика-алхимика. В одном из выдвижных ящиков хранились письма родителей мне на фронт. Так, вот письмо с описанием покупки дома. А вот и то, что я искал:

«… Мы с Джо бросились к мосту в надежде, что нам удастся спасти старика. Мать отстала, мы бежали вниз к оврагу, Джо, который моложе меня на 15 лет, добежал первым. Но он не стал спускаться вниз, а остановился возле моста. Вернее, возле чемодана старика, который стоял на самом последнем брусе. Казалось, что старик шел по краю моста, потом поставил чемодан и бросился вниз. Тут я услышал, как Джо тихо, но отчетливо произнес:

— Проклятый ворон!

Я увидел, что на чемодане сидит большая черная птица. Сидит молча, ничуть нас не боится. Сидит и как будто охраняет этот чемодан. Это был старый ворон. Я подбежал к мосту и махнул на него рукой. Ворон нехотя, с чувством собственного достоинства, сделал несколько шагов по чемодану, но и не думал улетать. Тогда я подобрал на дороге здоровый камень и приготовился в него бросить. Только тогда ворон нехотя взлетел и вскоре скрылся из виду. После этого мы с Джо спустились в овраг, чтобы убедиться, что у старика разбита голова, что он окончательно мертв и не в наших силах вернуть его к жизни».

Я положил письмо обратно в ящик и задумался. Ночные страхи начали отступать, мысли становились более отчетливыми. Стало понятно, что надо делать. Я растопил печь, заварил кофе и с удовольствием выпил две большие кружки пахучего напитка. Потом я согрел еще воды в небольшой кастрюльке, нашел зеркало, отнес его в ванную комнату и там сбрил свою бороду. Остатками воды я обтер тело, надел чистую рубашку, лучший свой сюртук, плащ с капюшоном и отправился на станцию. Я хотел найти Джо — юриста, который помогал родителям покупать этот дом. Я помнил из писем отца, что после этого случая они очень сблизились: Джо часто приезжал к ним в гости, они много разговаривали, и он мог мне прояснить некоторые моменты последних дней жизни моих родителей.

Контора, где работал Джо, находилась в Филадельфии на Маркет стрит. Я вошел в большое серое двухэтажное здание, прошел по красной шерстяной дорожке и подошел к высокой стойке из темного дерева. Клерк, у которого я спросил про Джо, секунду подумал и посоветовал зайти в комнату номер пять. Там меня выслушали и показали на стол в дальнем углу, за которым сидел плотный мужчина, лет сорока. Волос у него почти не было, но это только подчеркивало правильные и мужественные черты его лица. Узнав кто я, он встал из-за стола, пожал мне руку и пригласил в ресторан, который находился в соседнем здании.

— Да, я помню этого ворона, — сказал он, выслушав мой рассказ. — Я первый подбежал к мосту и остановился. Эта проклятая птица как будто гипнотизировала меня! Причем она прилетела только перед тем, как мы с твоим отцом побежали к мосту. Сначала, когда я увидел чемодан по дороге домой, ее не было, это я точно помню!

— А куда она улетела, когда отец пригрозил ей камнем? — поинтересовался я, хотя знал ответ на этот вопрос.

— К вашему дому! Я следил за этим вороном, он летел по прямой точно к дому.

— Вы потом не раз приезжали к моим родителям, вам не приходилось видеть этого ворона возле дома?

Реакция Джо меня поразила. Он оглянулся, втянул голову в плечи, нагнулся ко мне и шепотом произнес:

— Я видел его в день смерти твоего отца. Тем утром я приезжал к нему, чтобы обсудить страховку дома и его теплиц. Твоя матушка угостила нас сидром, мы сидели на стульях под акацией, и я видел, как ворон прилетел и сел на ветку точно над нами. Это был он! Старый, потрепанный. Как будто вот прямо сейчас упадет с ветки и умрет на наших глазах. Он сначала сидел тихо, а потом крикнул.

— Что? — спросил я тоже шепотом.

— Отец спросил меня, когда ему внести первый страховой взнос, а ворон крикнул: «Nevermore!».

Я ожидал что-то подобное.

— И что вы сделали?

— Мы переглянулись, прекратили разговор, и я уехал, пообещав вернуться через пару недель со всеми бумагами.

— А вы были на похоронах?

— Да, конечно. И вы знаете…

На Джо было жалко смотреть. По его лбу катились капли пота, хотя в ресторане было довольно прохладно. Он еще ближе нагнулся ко мне и прошептал:

— Я заходил в гостиную, где умерла ваша матушка. Эта гостиная переходила в столовую, где стоял старинный буфет с резными дверцами…

— И что?

— На поверхности буфета была пыль, и там я отчетливо увидел следы…

Тут Джо привстал и прошептал мне в ухо:

— Это были следы большой птицы!

Поезд из Филадельфии пришел на нашу станцию поздно вечером. Моросил холодный дождь, газовые фонари едва освещали булыжники мостовой, небо казалось совсем черным. На привокзальной площади никого не было, и мне пришлось идти пешком. За городком дорога стала подниматься на вершину холма. Я шел медленно, погруженный в свои мысли. В это время в небе показалась луна. Вернее, не луна, а светлое пятно среди мрачных туч. Дождь кончился, стало еще холоднее. Я накинул капюшон и ускорил шаг.

С вершины холма наша долина казалась совсем темной, как будто лунный свет не достигал ее дна. Я немного различал дорогу перед собой, но там, внизу, не было ни одного огонька. Даже бывший дом Леноры казался огромной серой скалой. Все окна в этом доме были темны. Я попытался разглядеть свой дом, но не смог из-за тумана, который стал заволакивать дно долины и склоны холмов. Меня охватил страх: сначала казалось, что рядом кто-то стоит, потом какие-то светлые пятна спустились с неба и закружились около меня. Я стал подумывать, не вернуться ли мне на станцию, где на площади была небольшая гостиница, в которой можно было провести ночь. Я даже повернулся, чтобы идти назад, но долина с ее туманом, с черными пятнами дубовых рощ притягивала меня, не отпускала, и я понял, что мой единственный путь — это идти вниз, мимо темного дома, через страшный скользкий мост, потом по узкой дороге, покрытой щебенкой, к моим акациям с их страшными корявыми ветвями, к крыльцу, где вчера в дверь постучал вестник смерти, к моему креслу, в котором я провел страшные часы, поняв, что слово «Nevermore» теперь будет со мной до конца дней. Да и много ли их осталось? Кому я нужен на этом свете? Придет ли кто-нибудь в мое жилище, чтобы согреться и попросить помощи? Да и смогу ли я теперь кому-либо помочь? Нет! Nevermore!

Я решительно вздохнул и пошел вниз. Возле дома Леноры я остановился и увидел своих соседей, стоявших у калитки бывшего загона для овец. Муж, спокойный англичанин с рыжей бородой, его звали Чарли, курил трубку, а его жена, Линда, крошечная, но энергичная блондинка, стояла рядом и испуганно озиралась по сторонам. Узнав меня, они обрадовались и подошли к дороге.

— Добрый вечер, сэр, — спокойно сказал Чарли. — Сейчас не самое лучшее время для прогулок.

— Мой поезд пришел час назад, и я не смог найти на площади извозчика.

— Это не удивительно, ночь обещает быть ужасной. Температура падает, скоро все замерзнет и дорога обледенеет.

— Да, вы правы, мне надо торопиться, а то мост будет очень скользким. А что вас вывело из теплого дома?

Они переглянулись, но промолчали, покачав головами. Мы еще перекинулись парой малозначащих фраз, и на этом разговор увяз. Мне нужно было попрощаться и уйти, но что-то меня удерживало. Я чувствовал, что тут, в этом темном доме, произошло нечто, что выгнало хозяев на улицу и заставило их стоять возле пустого овечьего загона. И это нечто было страшным или таким постыдным, что теперь они вынуждены хранить тайну этой ночи и отказываться от моей помощи. Да и как я мог им помочь? Я вспомнил свою прошедшую ночь, свое бессилие перед маленькой птицей, свое ничтожность перед неотвратимой судьбой, перед мрачным царством теней, откуда еще никто не возвращался. Nevermore!

Туман поднимался со дна долины и скоро достиг места, где мы стояли с соседями. Ветра не было, но туман то сгущался, то разрывался в клочья, которые вместе с призрачным лунным светом образовывали странные фигуры, напоминавшие то невест в подвенечных платьях, то скорбных монахов с опущенными головами, то загадочных животных. Все это кружилось вокруг нас, задевало наши лица влажными, теплыми или, наоборот, холодными волнами. Потом туман сгустился так, что я с трудом стал различать своих собеседников.

— Может, вам дать фонарь? — спросил меня Чарли. — В таком тумане можно сбиться с дороги. Да и мост наверняка уже обледенел.

— В тумане фонарь не поможет, — сказал я. — Его свет будет только слепить. Я пойду медленно, дорога тут прямая.

Я попрощался и пошел вниз к мосту. Чарли и Линда молча смотрели мне вслед. Я чувствовал себя немного предателем, что не остался с ними, что не поддержал их, что теперь они будут одни с тем непонятным и страшным, что выгнало их из дома.

У моста я остановился и оглянулся. Небо прояснилось, стало еще холоднее, туман рассеялся. В свете луны я увидел соседей. Они так и стояли около дороги, смотрели на меня, будто что-то ожидали. И тут над их головами промелькнула огромная тень и понеслась в мою сторону. Я услышал приглушенный вскрик соседки, она присела и прикрыла голову руками. Что-то черное стремительно приближалось ко мне. Это была огромная птица. Мне казалось, что я слышу свист крыльев и вижу глаза, в которых отражалась луна и ненависть ко всему живому. Я пригнулся и, как соседка, прикрыл голову руками. Птица пронеслась надо мной, не задев своими страшными крыльями, не оцарапав огромными когтями.

Когда свист крыльев затих, я поднял голову и осмотрелся. Туман совсем исчез, небо прояснилось настолько, что я увидел звезды. Из какой-то тучки посыпал мелкий снег, который казался тучей мелких насекомых, окруживших меня. Снежинки таяли у меня на щеках, я вытер лицо рукавом и помахал рукой соседям.

— У вас все в порядке? — услышал я крик Чарли.

Я поднял вверх оба больших пальца и ступил на мост. Ручей урчал и шипел далеко внизу, этот шум был привычным и не вызывал сейчас никаких опасений. На мосту была ледяная корка и мне пришлось передвигаться совсем маленькими шагами. Перед тем как поставить ногу я водил ботинком по поверхности балки, находил шероховатости и только после этого переносил свой вес на эту ногу. Один раз я поскользнулся, но взмахнул руками и сохранил равновесие.

Вот мост позади. Я помахал рукой соседям, вздохнул полной грудью и пошел вверх по дороге. Вот и акации с их корявыми ветвями. На земле уже лежал снег, и на нем явственно были видны тени от ветвей. На одной из теней я заметил утолщение, поднял голову и увидел ворона. Он сидел на акации и хладнокровно чистил клювом свои перья.

Я не испытывал страха. Такое бывает у человека, который понял неотвратимость какого-то события. Страшит незнание, неизвестность, ожидание. Я же как будто стал видеть сквозь время, понимать, что будет со мной и с окружающим миром через минуту, день, год… Откуда ко мне это пришло? Нет ответа, просто я чувствовал, вернее, знал, что сейчас ворон перелетит на крыльцо и скажет свое «Nevermore»!

Так и случилось. Отвратительная птица несколько раз взмахнула крыльями и очутилась на досках перед входной дверью. Я подошел, отодвинул щеколду, толкнул дверь и увидел, что птица влетела в гостиную и уселась на бюст Паллады. Луна светила мне в спину, я видел свою тень на полу комнаты, чувствовал, что небольшой ветер заносит мелкий снег в дом, но не мог сделать и шагу, чтобы переступить порог. Я закрыл глаза, пытаясь понять, что мне делать. Зайти в дом и опять оказаться один на один с этой проклятой птицей? Нет, nevermore! Но что это? Я не подумал это, а услышал! Это кричит проклятый посланник Аида? Я открыл глаза. Передо мной плясали языки голубого пламени. Откуда это? Ах да, это снег в лунном свете! Но я знаю, что надо делать! И я знаю, что будет потом. И это единственное, что может вернуть меня к жизни! И этот шанс у меня последний!

Я закрыл дверь и задвинул щеколду. Все! Посланник ада, вестник смерти в ловушке! Я бросился к сараю, где стояла большая бутыль с керосином, который отец запас для растопки печки, нагревающей воду для теплиц. Будь прокляты эти теплицы! Нащупал в темноте холодное стекло бутыли, вытащил деревянную пробку и бросился обратно к дому. Я поливал пахучей жидкостью крыльцо, стены, окна и даже дорожку, ведущую к мостику через ручей. Наконец бутыль опустела. Я достал зажигалку, поджег лужицу на крыльце и бросился бежать. Ярдов через сто остановился и оглянулся. Дом горел. Ах, как красиво горел этот проклятый дом, который не принес счастья своим хозяевам. Трещали доски, лопались стекла в окнах и черепица на крыше. Столб огня был выше акаций, стало светло как днем! Я стоял в удалении, наслаждаясь чудовищным зрелищем разрушения, и прикрывал лицо руками от жара, который доходил даже на таком расстоянии. Вот рухнула стена и часть крыши, подняв столб красных искр. Я увидел силуэт камина, горящее кресло и тумбочку, где стоял бюст Паллады.

Но что это! Я увидел, что на бюсте сидит ворон, и огонь его не касается. Не горят его перья, я не слышу его предсмертного крика, будто он превратился в камень, которому не страшен огонь. Но вот упала тумбочка вместе с бюстом Паллады, и ворон исчез. Тут рухнула крыша и все заволокло пламенем. Я уже не различал ни камина — ни кресла, все было покрыто гудящим жарким огнем.

Все кончено! Я понял, что сделал то единственное, что мог сделать человек. Пошел вниз к ручью и дошел до мостика. Вот только не надо оглядываться! Я все сделал правильно и оглядываться не надо. Надо смотреть вперед, туда, где стояли изумленные Чарли и Линда. Я уже понял, что их выгнало из дома. И я им помог. Они еще не знают этого, но я им помог, и к ним больше никогда не будут приходить ночные страхи. Эта долина очистилась, и теперь тут смогут жить счастливые люди. Жить долго, не боясь скользких мостов, тяжелых досок и криков черных птиц.

Я подошел к соседям.

— Вы можете идти домой, она больше не придет и птица больше не прилетит, — сказал я.

— Откуда вы знаете? — прошептала Линда и оглянулась на огромный темный дом. — И что случилось с вашим домом, почему он загорелся?

— Этот дом не мог не загореться, — сказал я. — Он не был предназначен для жилья.

— Может, вы переночуете у нас? — предложил Чарли.

Я покачал головой и пошел вверх по дороге. На вершине холма я остановился и первый раз оглянулся, чтобы попрощаться с этим проклятым местом. Мне показалось, что возле моста мелькнула фигура женщины в белом платье, но потом я понял, что это просто закружились снежинки в бешеном танце, блеснув в лунном свете. Я повернулся и быстрым шагом направился к станции, где находилась маленькая гостиница, в которой можно было провести остаток ночи.

По светлым аллеям

Вдали от Москвы

Я лежал на теплой траве и смотрел, как плывут облака. Никаких мыслей в голове не появлялось, хотя целый день я пытался обо всем подумать и что-то решить. Мне сейчас было просто хорошо и хотелось, чтобы это хорошо тянулось как можно дольше.

— Ты опять обо мне всякую ерунду думаешь?

Когда я молчу, то у меня всегда слишком серьезный вид. Алена сорвала травинку и стала щекотать мне нос.

— Ну и что ты придумал? Ответы «ничего» и «я тебя люблю» не принимаются.

— Я тебя обожаю!

— Это я знаю, иначе бы сюда не приехала.

— Но я тебя правда обожаю. Всю-всю!

— У меня ноготь сломался, ты и его обожаешь?

— Его я обожаю больше других.

Я взял ее руку и стал целовать пальцы, пахнущие полынью. Алене нравилось рвать листики полыни, скручивать их и вдыхать горьковатый запах, зажмуривая глаза.

— Полынь на тебя действует, как валерьянка на кошку.

— Это плохо? Тебе мешает этот запах?

— Нет, он сразу напоминает мне тебя, и это меня возбуждает.

Алена хлестнула травинкой меня по носу и резко встала.

— Ты извращенец!

— Тебе это не нравится?

— Нравится, но я до сих пор не могу привыкнуть. Ты такой серьезный, иногда даже кажешься умным, а несешь Бог знает что! Лежи, я пошла купаться.

Я сел и стал смотреть на вечернее Плещеево озеро, на желтый песок небольшого дикого пляжика среди зарослей орешника, на маковки церквей Переславля-Залесского. Алена стояла у воды и тоже смотрела на гладь озера, где отражались начавшие розоветь облака. Она любила купаться без купальника и часто повторяла, что для полного счастья ей нужны жабры. Раздевшись и собрав волосы в пучок, Алена стала медленно заходить в воду. Наш пляжик был на мелководье, она сделала несколько шагов и обернулась.

— Я тебе нравлюсь?

— Да, я уже говорил, что обожаю тебя всю. Ты очень красивая.

— Мне приятны такие слова, но женщина после сорока не может быть красивой.

— Глупости, я не вижу у тебя недостатков.

— Значит, ты и правда меня любишь… во всяком случае, сейчас.

— Я бы сказал — на данном временном интервале.

— Мне нравится этот временной интервал. Я бы хотела жить в нем всегда.

Тут рядом со мной послышался шум. Я обернулся и увидел высокого нескладного местного парня с велосипедом. Он, не отрываясь, смотрел на Алену и шумно сглатывал.

— Интересно? — спросил я.

Парень явно не заметил меня раньше. Посмотрев в мою сторону невидящими глазами, он подхватил велосипед и нырнул в заросли кустов. Раздался треск, потом все стихло. Алена стояла по колени в воде и смеялась.

— Ты ему даже ничего посмотреть не дал!

— Я жадный!

— Ладно, такую жадность я тебе прощаю.

Она сделал несколько шагов и поплыла, осторожно разгребая воду руками, стараясь не намочить волосы.

Это было чудо, что мы были вдвоем вдали от Москвы, вдали от любопытных глаз и от пересудов за нашими спинами. Мы жили на небольшой веранде в доме бойкой старушки, которую звали баба Маша, по вечерам пили коньяк и жарили картошку с найденными грибами. Утро мы проводили в лесу, усталые приходили домой, вываливали нашу добычу на траву и звали бабу Машу. Она долго смотрела на грибы, говорила, что жарить можно все, забирала себе лисички, которые называла «зайчатками», и уходила, напевая песню про то, как «кто-то с горочки спустился». Я таскал воду из колодца, мы мыли и чистили грибы к ужину, потом перекусывали бутербродами с чаем и ложились спать.

После сна мы снова бродили по лесам и сухим болотам, собирали клюкву, иногда ездили в Переславль за продуктами, пили там кофе и купались в теплом Плещеевом озере. Вернувшись на нашу веранду, готовили ужин, ходили к соседке за свежей сметаной и парным молоком, пили с бабой Машей коньяк, а потом гуляли по деревне и наблюдали как темнеет небо и зажигаются звезды.

— Ну и как тебе в деревне? — спрашивал я Алену.

Я знал, что она не представляла себе жизни без ванны, душа, безупречных простыней и удобного матраса.

— С тобой мне все равно где жить. Несколько дней я могу пожить даже на Северном полюсе.

Мы останавливались посреди улицы и начинали целоваться.

— В деревне не принято так себя вести, — говорил я, с трудом отрываясь от теплых влажных губ.

— Мне плевать, — отвечала Алена. — Пусть завидуют!

— Но нам не восемнадцать. Чему тут завидовать?

— Мы тут уже три дня, и я все эти дни чувствую себя восемнадцатилетней.

— Такой же глупой?

— Ага!

Алена смеялась и прятала лицо у меня на груди.

— Спряталась! Так не страшно?

— Мне сейчас море по колено.

И мы снова начинали целоваться.

Алена и правда похорошела за эти дни. Исчезли темные круги под глазами, разгладились складки у рта, глаза постоянно светились какой-то радостью, на щеках часто пылал румянец.

— Тебе сейчас и правда восемнадцать, — я проводил пальцами по ее лицу.

— Это от счастья, — улыбалась она. — К сожалению, это пройдет через два дня.

— Не знаю, что будет через два дня, но сейчас ты красавица!

— Еще бы вот это укоротить, — смеялась она и проводила пальцем по своему носу.

— И не думай! — возмущался я. — Длинный нос — признак сексуальности.

— А что, сексуальность исчезнет после пластической операции?

Мы смеялись, говорили, что сильно поглупели за эти дни, и что это прекрасно, и что надо чаще сюда приезжать, потому что глупые люди самые счастливые, а нам так не хватает счастья.

Почему уходит любовь

Уходит любовь.

Ты говоришь, что все обязательно проходит и остается или привязанность, или ненависть, или безразличие?

А как удержать любовь?

Придумывать для любимой каждый день что-то новое?

Сорванный по дороге цветок, флакон ее любимых духов, новая мышка для ноутбука, жареная картошка на ужин, кафе с чашкой кофе и бокалом коньяка.

Квартира в Лондоне, шопинг-тур Париж-Милан, билеты в египетский отель на берегу моря, старенькая дача под Москвой на месяц по сходной цене, ремонт на кухне, или просто выключатель починить.

А может, просто каждое утро радоваться, что любимая проснулась.

И целовать ее перед уходом на работу.

И говорить ей, что ты ее любишь, не боясь, что это надоест.

И даже в гостях, помогая ей снять пальто, незаметно прижать его к своему лицу, чтобы ощутить тепло любимого тела.

И не видеть других женщин на улице.

И не раздражаться, когда увидишь ее забытые колготки в твоем кресле — ведь это ее колготки!

И не спешить закрашивать царапину на крыле машины — ведь она думала о тебе, когда парковалась.

И положить руку на ее горячий лоб, когда она заболеет.

И научиться варить клюквенный кисель, который она любила в детстве.

И всегда улыбаться, когда раздастся звонок, а на экране телефона загорится ее имя.

И просто обнять ее, когда увидишь грустные, усталые глаза.

А если так не можешь?

Вот тогда любовь уходит. Сначала медленно, по кусочкам, а потом вдруг вся сразу.

Ты просыпаешься, а любви нет.

Ты пропылесосил всю квартиру, а любви нет.

Ты сварил кофе и открыл бутылку коньяка, а любви нет.

Ты купил билеты в Египет, а любви нет.

Ты купил квартиру в Лондоне, а любви нет.

Ты спрашиваешь: «КТО?!», а в ответ — молчание.

Потому, что никого нет.

Просто ушла любовь.

Любить — это просто

Если долго притворяться влюбленным, то рано или поздно полюбишь по-настоящему.

Интересно, у всех юношеская любовь была чередой страданий, а не счастьем?

Любить очень просто. Надо чаще спрашивать «как ты?» и с волнением ждать ответа.

Любовь — это то, что остается, когда затихают гормоны.

Можно ли потерять интерес к кому раньше был равнодушен? Это же какой-то отрицательный интерес получается.

Любовь бывает сильнее политики. Про дружбу я бы это не сказал.

Несовместимы любовь и сомнение. Но почему они часто идут вместе?

С предсказуемыми людьми скучно, с непредсказуемыми неуютно. А других нет! Вот и любишь кого попало.

Любовь к своему чувству и любовь к женщине — как их отличить?

Настоящая любовь — это когда тебя послали в магазин с длинным списком, ты сделал ошибку в каждом пункте, а тебя все равно любят.

Не можешь угадывать желания любимой? Это не твоя женщина.

Он влюблялся в новых женщин, не переставая любить предыдущих. И однажды у него переполнилась кладовка.

Говорят, что каждый любит, как умеет. Мне больше нравится фраза: «Каждый умеет, как он любит!».

Ловить рыбу, не любя рыбные блюда; собирать грибы и не есть их; влюбляться, не имея сил и времени.

Больше всего в отношениях с женщинами я ценю нежность и юмор.

Как только меня зовут выяснить отношения, я сразу понимаю, что отношения скоро закончатся.

Если вы сердитесь на женщину, разбившую вашу машину, то этой женщине нужно срочно искать другого мужчину.

По светлым аллеям

Окна

Он вдруг стал приезжать вечером к ней во двор, прятаться за кустами сирени и смотреть на ее окна. Только когда они гасли, ему становилось спокойно, и он не спеша шел к машине. Теперь он мог начинать думать о чем-то другом.

Для тебя

Они стояли на сцене и держались за руки. Они были богаты, владели большой и успешной компанией.

— Я всю жизнь работал для нее, — сказал он в микрофон. — Даже когда я не знал ее, то работал для нее.

Было неудобно слушать его откровения. Она тоже это почувствовала, погладила его по плечу, сказала «спасибо» и улыбнулась. Сначала ему, а потом всему залу. И всем стало хорошо от того, что они любят друг друга.

На кухне

— Я все сделаю сама, ты тут ничего не знаешь!

Он сидел на кухне и смотрел, как она ловко управляется с грязной посудой. И тут он вдруг понял, что ему все равно, как она готовит, умеет ли она гладить рубашки, кто будет мыть посуду и сколько денег она будет тратить на свои наряды. Важно было только одно — каждый день должен начинаться с ее слов «Доброе утро!» и с ее улыбки.

Храбрый зайка

Они шли по узкоколейке, проложенной среди торфяного болота. Ступать нужно было осторожно, чтобы не споткнуться об острые камни, которые коварно прятались в высокой траве, выросшей между шпалами. Вскоре болото кончилось, и рельсы побежали по узкому мостику над глубоким оврагом. Она обернулась и сказала:

— Мне страшно.

— Так вот ты какой, храбрый зайка! — улыбнулся он и взял ее за руку.

Когда они перешли мостик, пошел дождь. Они спрятались под большой старой березой, он прикрыл ее волосы и спину курткой, смотрел, как капли ползут по черной ткани, и шептал, что у него самый лучший и самый храбрый зайка на свете.

Два товарища

Он посмотрел на карту, понял, что до нее можно доехать за десять часов, и стал набирать номер телефона своего друга.

— У тебя машина на ходу?

— Да, а что, новая идея?

— Надо поехать сегодня вечером к ней, это всего десять часов! Будем ехать ночью, как в книге «Три товарища».

— Она заболела, с ней что-то случилось?

— Нет, но я не видел ее уже две недели!

— Давай мы подождем, когда она заболеет, и поедем. Вот тогда все будет как в книге.

— Нет, не надо как в книге!

Он слушал короткие гудки и понимал, что на друга обижаться нельзя.

Муха

— Уходи, противная муха, не кусай моего любимого!

Она отгоняла травинкой назойливую муху, которая норовила сесть ему на нос. Он лежал на теплых желтых сосновых иголках и смотрел на плывущие облака. Ему почему-то хотелось начать серьезный разговор об их будущем, но она смеялась, говорила, что такие разговоры нельзя начинать на голодный желудок, и опять начинала прогонять муху.

Слово

В мороз снег скрипит как-то пронзительно. Фонарей на улице почти не было, и на небе можно разглядеть тысячи звезд. Они шли по утоптанному снегу мимо покосившихся заборов, за которыми стояли низкие домики, где в окнах горели оранжевые абажуры. Она взяла его под руку, прижалась, и он почувствовал себя защитником.

На перекрестке к ним подошел выпивший мужичок и попросил денег на пиво. Он выгреб мелочь из кармана и ссыпал ее в протянутую ладонь.

— Красивая, — сказал мужичок, кивнув на его спутницу. — Жена?

— Жена! — сказал он уверенно.

Они пошли дальше, слушая, как скрипит снег под ногами.

— Зачем ты сказал, что я твоя жена? — спросила она.

Он остановился, посмотрел ей в глаза и осторожно смахнул иней с ее ресниц.

— Я просто помечтал вслух. Такое слово… Ты обиделась?

— Иногда мне кажется, что я старше тебя на сто лет.

Она еще крепче взяла его под руку, и они пошли дальше.

Коллекция

— И как я теперь буду жить?

Он смотрел на нее и не верил, что теперь не может прикоснуться к ней, все, что было родным и таким знакомым, вдруг стало чужим и запретным.

— У тебя не будет проблем. Ты быстро соберешь целую коллекцию прекрасных девушек. Вот только не надо сейчас говорить красивые слова. Уже поздно.

И она ушла.

Он шел по улице и представлял, как он идет в окружении коллекции девушек, и тут навстречу идет она.

— И зачем мне тогда будет нужна эта коллекция? — подумал он.

Валька

Сережка подошел к зеркалу, приподнял верхнюю губу и потрогал десну. Зубы росли, но медленно — пока там зияла большая дырка. Сережка очень огорчился — у его тайной любви, Вальки Гусевой, все зубы уже выросли, и, вообще, она казалась совсем большой. Он взял с полки учебник арифметики и достал оттуда фотографию отличников. Там, на фоне плаката «Любите книгу — источник знаний!», он стоял рядом с Валькой и явно был ниже ее ростом. Сережка вздохнул, положил фотографию на место и стал собирать портфель. Конечно, он никогда не признается ей в любви, и от этой мысли ему всегда становилось очень грустно. Радовало только то, что Валька вообще не обращала внимания на мальчишек, даже на старшеклассников.

Сережка вышел из дома, прошел по заснеженной улице и, как всегда, остановился около высокого серого забора. Отсюда был виден ее дом и дверь, из которой вскоре вышла Валька. Она вприпрыжку побежала по тротуару, а он долго смотрел на нее, пока она не скрылась за поворотом.

Тоня

Под вечер запели гармони

И стал небосвод голубым,

Тогда и направился к Тоне

Мой друг с порученьем моим…

Эту песню часто крутили по радио. У бабушки в большой комнате, называемой залой, на буфете стояла большая черная тарелка — репродуктор, или просто радио. В семь часов передавали новости, дедушка приходил в залу, садился в кресло и дремал под рассказы о новых домнах и центнерах скошенной пшеницы. В стране все было хорошо, и было бы еще лучше, если бы ни военные клики и страшные союзы НАТО и СЕАТО. Я сидел в соседней комнате, решал задачи на умножение и ждал, что снова исполнят песню про Тоню. Тоней звали красавицу блондинку в нашем классе. Она жила неподалеку в большом богатом доме. Богатым он был потому, что на нем красовались резные наличники голубого цвета, а наглухо закрытые ворота во двор блестели новыми ручками и замками. Мама у Тони работала в ларьке, где продавали одежду, посуду и духи «Красная Москва».

Однажды бабушка пришла с работы и сказала, что мать Тони посадили в тюрьму, а из их дома милиция будет вывозить на грузовике ворованные вещи. Я побежал к дому Тони, там уже стояли соседи и обсуждали происшедшее. Вскоре из дома вышла заплаканная Тоня с отцом и с какой-то женщиной. Отец обнимал Тоню и что-то шептал на ухо. Они прошли к автобусной остановке, и больше я ее никогда не видел.

Рая

Рая была не просто красива. Она умела носить свою красоту с достоинством, не расплескивая на ходу, давая всем полюбоваться. Когда Раю вызывали к доске, то она не спеша поднималась и медленно шла по проходу между партами. Все мальчишки смотрели на нее и притихали. У доски Рая сначала долго улыбалась, потом тихим голосом начинала рассказывать то про тычинки и пестики, то про виноградники Франции, то про древних египтян. Класс притихал и слушал ее неторопливую речь. Рая говорила без остановки, к урокам она готовилась хорошо и каждый раз получала пятерки.

Я ее любил и смотрел на нее как на богиню. Я обожал ее черные банты в каштановых волосах, темные, с восточным разрезом глаза, тонкие пальцы и улыбку. Она часто мне улыбалась — мы жили в одном доме, и иногда вместе шли из школы по узкой тропинке среди штабелей каких-то деревянных плит и рулонов рубероида.

Однажды она пришла ко мне домой и пригласила на свой день рождения. Я никогда не ходил на дни рождения к девочкам и страшно испугался. Мама долго гладила мне серые брюки и яркую клетчатую рубашку. Я был уверен, что в этом наряде буду казаться немного старше.

Мы с друзьями сидели у Раи за столом, пили чай и молчали. Говорил ее отец, веселый улыбчивый подполковник. Он рассказывал, как Рая боялась пауков и как однажды чуть не упала в обморок, увидев живую фалангу. Я тоже видел фалангу и хотел рассказать, что я совсем ее не испугался, но постеснялся.

А потом папа включил радиолу и поставил пластинку с песней про ландыши. Рая подошла ко мне и пригласила танцевать. У меня сразу вспотели ладони, я вытер их о рубашку и взял ее за талию. Я ощущал Раину кожу под тонким платьем и сходил от этого с ума. Я не мог перебирать ногами, боясь наступить на ее белые босоножки. Мы просто стояли, покачивались в такт музыки, и я чувствовал, как дрожит ее тело. Наконец музыка закончилась, я проводил Раю до ее стула, выбежал на улицу и долго стоял на крыльце, ожидая, когда спадет краска с разгоряченного лица, и вспоминая, как мои пальцы тайком гладили спину самой красивой девочки нашего класса.

На Каширке

Так получилось, что мне пришлось несколько лет ходить на Каширку в онкоцентр навещать друзей из нашей лаборатории. Видно, работа у нас была такая. Не все кончалось трагически, но насмотрелся всякого.

Однажды я шел по коридору к приятелю, который лежал здесь после операции. Навстречу мне попалась странная парочка. Он — молодой парень с забинтованным горлом. Она, тоже молодая и очень красивая, держала его под руку, а второй рукой прижимала к заклеенной бинтами ране на животе. Одеты они были в спортивные костюмы, на ногах тапочки. Шли медленно, она что-то тихо говорила, он наклонил к ней голову и внимательно слушал.

— Кто они? — спросил я у приятеля, когда пришел к нему в палату.

— Они тут познакомились, — сказал он. — Их вся больница знает. Сейчас они к нему домой поедут, у него в это время родители на работе. Он говорить не может после операции, а она… ну ты сам видел.

Больше я ничего не спрашивал.

Расставание

Тебя бросают, а ты в это не веришь. Ты делаешь вид, что сам не хочешь звонить, специально не подходишь к телефону и даже не интересуешься, кто звонил. Надеешься, что звонила она, но это ты сам не хочешь с ней разговаривать.

Тебе очень хочется поговорить хоть с кем-нибудь о том, что было и что будет. Но все уходят от этой темы или отделываются фразами, что все перемелется, найдешь лучше, друзья важнее, радуйся, что молод и здоров, думай о работе и учебе. Какая там учеба, когда сердце постоянно сжато колючей лапкой, когда ты собираешь ее фотографии и думаешь, с какими словами ты отдашь ей эту недавно бесценную коллекцию. Когда ты быстрым шагом проходишь мимо дома, где вы так часто и долго прощались, и как бы невзначай смотришь на ее окно. Когда не выдерживаешь, заходишь в раскаленную на солнце телефонную будку, набираешь номер, слушаешь длинные гудки, смотришь сквозь мутное стекло в двери и ничего не видишь. Когда идешь по улице и хочешь попасть под машину, чтобы она пришла к тебе в больницу и долго сидела на стуле возле кровати, положив голову тебе на грудь. А ты бы гладил ее волосы и говорил, что все будет хорошо.

А потом вечером ты стоишь в подъезде соседнего дома и ждешь ее. Она приходит, но ее держит под руку тот, которого, как ты думал, она никогда не сможет полюбить. Ты выходишь из подъезда и видишь, что она совсем не смущается, увидев тебя.

И только тогда ты понимаешь, что тебя бросили.

Письма

Он и она были в одной команде, которая поднималась на вершину. Она была в связке с другим парнем, но он всегда чувствовал ее взгляд. На крутом снежном склоне он останавливался, опирался на ледоруб и оглядывался. Она стояла внизу, и он видел ее глаза сквозь огромные темные очки. Она смотрела не таясь. Когда их взгляды встречались, она начинала улыбаться, как бы тяжело ей ни было. В палатке она всегда просилась спать с краю возле него. Он очень уставал и мгновенно засыпал, но ночью просыпался от какого-то движения воздуха и видел, что ее глаза совсем рядом, они блестят в лунном свете, который пробивался через тонкую палаточную ткань. Она смотрела не мигая, смотрела долго и нежно. Он смущался, что-то бормотал и поворачивался на другой бок.

Потом она писала письма. Жила она в маленьком городке около Владимира, там ничего не происходило, и она просто писала про желтые листья, которые собрала в кучу. Теперь они горят и там можно печь картошку. Потом она писала про дожди, большие лужи на дороге, по которой она ходит к автобусу. Потом у них выпал ранний снег, который надо было убирать большой фанерной лопатой. Он читал ее письма и не знал, о чем ей писать. Про дождь и снег он писать не хотел, про учебу ей было неинтересно, книг он не читал, а про свою девушку, которую он любил, написать не решался.

Он поздравлял ее со всеми праздниками, иногда писал, что рад ее письмам, но у него совсем нет времени ей отвечать.

И вдруг он перестал получать от нее конверты с листочками из школьной тетради, исписанными мелким почерком. Он ждал месяц, другой, сам написал письмо о том, что волнуется за нее, и спрашивал, как дела. Ответа не дождался, и вскоре она исчезла из его мыслей.

Через много лет он снова вспомнил о ней, когда проезжал через ее городок, направляясь по делам во Владимир. Вдоль дороги мелькнули небольшие аккуратные домики за высокими серыми заборами, вбок убегали улицы, где стояли такие же домики, потом показались и исчезли блочные пятиэтажки и городок остался позади.

Он вспомнил ее письма о листьях, о печеной картошке и о снеге, который надо было убирать большой фанерной лопатой. Он вспомнил ее глаза в ночной палатке, оглянулся, чтобы еще раз увидеть ее городок, но тот уже исчез за поворотом.

Навоз и купальник

Ее дача была далеко. Сначала надо было ехать по Щелковскому шоссе, потом мимо военного аэродрома, откуда взлетел Гагарин в свой последний полет, потом через город ученых, сейчас известный своей водкой, затем петлять по узкой дороге мимо елово-березового леса. Потом, когда уже глаза начинали слипаться от усталости, появились заборы, домики и яблони с красными яблоками на ветвях.

— Приехали! — сказала она. — Я тебе помогу разгрузиться.

Мы долго вытаскивали из багажника какие-то банки, коробки, пакеты, носили все это в дом и складывали возле обеденного стола. В доме нас встретила ее тетка, которая стала бестолково хлопотать, ставить чайник на плиту, потом снимать его, бежать за водой, причитать, что картошку она еще не поставила, и вообще надо было предупреждать!

— Да ладно, — сказал я. — От чая только сырость в животе. Мы тут по делу приехали.

Дело было не такое простое. Около забора было свалено две машины компоста — так она ласково называла свежий навоз с ближайшей фермы. Весь этот «ароматный Эверест» надо было разгрести, разбросать по участку, а остаток перенести в специальный уголок для будущих садоводческих идей.

— Я тебе помогу, — сказала она и принесла носилки.

Она сбегала в дом и появилась в красивом купальнике. Я посмотрел на свои кроссовки, джинсы, вздохнул и взялся за лопату.

— Чай-то будете? — прокричала ее тетка через час.

Я сел прямо на землю, закурил, чтобы перебить запах органических удобрений, и закрыл глаза.

— Ты не спи, — она села рядом и положила голову мне на плечо. — Тут еще немного, а потом я обед приготовлю.

Обедать я не хотел. Я хотел на свежий воздух.

Через два часа я стоял около машины и палочкой пытался очистить кроссовки. Она незаметно подошла сзади. Теперь на ней кроме купальника была белая шляпа с огромными полями.

— Ты уезжаешь? А обед?

Я покачал головой.

— А знаешь, чем ты меня огорчил? — спросила она.

Я выбросил грязную палочку, нашел новую и вопросительно посмотрел на нее.

— Я три часа ходила перед тобой в красивом купальнике, а ты ко мне совсем не приставал!

Попутчица

Она подняла руку возле метро «Октябрьская». Краем глаза я успел заметить, что она очень красивая, и притормозил прямо возле знака «остановка запрещена».

— На Вавилова! — скомандовала она и села на переднее сиденье.

— Вы даже не спросили, смогу ли я туда поехать! — удивился я, тронув машину.

— Три рубля! — отрывисто бросила она, потом, посмотрев на меня, добавила: «Пять рублей».

— Это по дороге, — сказал я. — А красивых женщин я вожу бесплатно.

— Ну и зря! Не со всеми вам обломится!

Я промолчал, поняв, что в остроумии с ней мне не тягаться, а после полубессонной ночи тем более.

— Вот сюда… тут, кстати, работают многие комиссии из Академии наук. А вы, я вижу, тоже в академии работаете, так что возможны новые встречи.

— Как догадались про Академию?

— На заднем сидении чья-то диссертация валяется!

И она ушла.

Вечером я заметил, что она забыла зонтик. На следующий день я стал дожидаться своей попутчицы около ее работы, но она все не выходила. Я зашел в здание и стал ходить по комнатам, спрашивая, не тут ли работает женщина, у которой есть светлое кожаное пальто, и которая забывает зонтики в чужих машинах. Вдруг кто-то тронул меня за плечо.

— А что это вы тут делаете?

Я протянул ей зонтик.

— Спасибо, мне уже пять человек сообщили, что меня какой-то человек кавказской наружности разыскивает. Вы и правда грузин?

— По наружности да, а так нет.

Она протянула мне бумажный прямоугольник.

— Это моя визитка. Если будут проблемы — звоните.

Я ей продиктовал свой телефон и уехал на работу.

Проблем у меня не было. Проблемы были у нее. Был разгар перестройки и надо было как-то сохранить нажитое. У меня нажитого не было, а она занималась обменом квартир, покупкой картин и еще чего-то. Я был ее персональным шофером для особых поручений. В награду я получал серию рассказов о жизни наших академиков и других участников недоступных мне тусовок. Мы всегда куда-то спешили, и у меня в мыслях не было начать к ней приставать или даже заводить разговоры на фривольные темы. Хотя комплименты она от меня периодически получала и садилась в машину всегда накрашенная и благоухающая.

— Это так, на всякий случай, — сказала она однажды, перехватив мой изучающий взгляд. — Вдруг мы с тобой влюбимся друг в друга!

Однажды она позвонила в лабораторию, когда мы сидели за столом, пили чай и обсуждали мой отъезд в Америку. Мой самолет улетал через два дня.

— Я хочу тебя отблагодарить, — сказала она. — Я тебя рекомендовала в одну из комиссий при Президиуме. Ты теперь из заграниц вылезать не будешь.

— Я улетаю в Америку, — сказал я. — Надолго.

— Ну и дурак! — ответила она и положила трубку.

Женский пляж

Больше всего ему нравилась утренняя прогулка к морю. Они не спеша шли по дорожке мимо молодых сосен, мимо песчаных дюн, местами заросших травой и кустарником, мимо ларька, где продавался горячий черный хлеб, обжаренный в масле и натертый чесноком. Возле сосен ветра почти не было, там пахло разогретой хвоей и грибами. Грибов в этом году было много, и в этом сосняке они нашли несколько белых.

Ближе к морю ветер усиливался. Дорожка переваливала через песчаный холм, и темно-синее море сразу заполняло половину видимого мира. Прохладный ветер приносил соленые капли, трепал волосы, теплая идиллия дороги через дюны заканчивалась. Тут, на вершине холма, они прощались. Она уходила на женский пляж, говоря, что хочет быть для него красивой везде. Он кивал, долго смотрел как она идет по узкой дорожке, вьющейся между песчаных холмов, потом она исчезала, он шел вниз и занимал место на границе с женским пляжем, чтобы быть ближе к ней. Этот кусок пляжа был пустынным, но иногда туда приходила крупная блондинка, понимающе ему подмигивала и начинала медленно раздеваться. Он смущенно отворачивался, залезал в одну из ям, которые специально выкопали, чтобы там спасаться от холодного ветра, прикрывал лицо рубашкой и старался уснуть.

Она приходила через три часа, улыбалась, и они шли назад по теплой дорожке, мимо сосен и кустов, где иногда похрюкивали дикие кабаны со своими семействами.

Пицца и портвейн

Она не любила рестораны. Она обожала террасу их дома, стоящего на склоне крутой зеленой горы. Утром и вечером там можно было смотреть на море, на маленькие прибрежные городки и на вулкан, покрытый снегами. Вулкан был далеко и казался совсем не страшным. Над ним часто висело огромное облако, и тогда они смотрели на облако. К их дому вела узкая дорога, вьющаяся серпантином между желтых домов и кустов с розовыми цветами. А можно было идти по лестницам. Лестницы начинались у небольшого ресторанчика, где они покупали горячую пиццу, которую им тщательно запаковывали в большую коробку. На столе их уже ждала бутылка «Марсалы» — местного портвейна, который они считали тогда лучшим напитком в мире. Рядом с пиццей мирно уживалась тарелка с вареной колбасой, нарезанной тончайшими кружками, тарелка с соленой красной рыбой и миска с большими сладкими помидорами.

Все это казалось сначала несовместимым, но они смеялись и говорили, что если к этому добавить стакан портвейна и долго смотреть на темнеющее море, то это самая вкусная еда на свете!

Ночь наступала незаметно. Они еще видели светлые облака над морем, а когда оборачивались и смотрели на горы, то там уже горели первые яркие звезды. Они надевали куртки, пили горячий чай, смотрели, как гаснут облака, вспоминали прошедший день и мечтали о следующем дне, который обязательно будет еще лучше!

Рождение весны

Их дом стоял в густом лесу, к нему вела заснеженная дорога, петляющая между огромными елями. Она поднималась на холмы, спускалась, потом делала крутой поворот, и появлялся большой сарай, где хранились дрова для камина, а потом уже и сам дом, построенный из толстых светлых бревен. Дом казался очень крепким, в нем не было страшно по ночам от волчьего воя, и можно было спокойно слушать скрип снега под копытами оленей, которые приходили к дому, спасаясь от волков.

В доме было много комнат, они любили по вечерам ходить по дощатому полу, лазить по скрипучим лестницам и рассматривать безделушки, которые оставили хозяева. В одной из комнат они нашли джакузи и очень обрадовались. У нее болела рука, и они решили лечить ее гидромассажем. Она дремала в огромной ванне, слушала журчание насосов, гонявших теплую воду, а он лежал около камина, смотрел на огонь и думал, что сейчас, наверное, проходят самые счастливые дни его жизни.

Утром они катались на лыжах, а потом не спеша обедали за большим столом, добротно сколоченным из толстых сосновых досок, покрытых густым желтым лаком. Стол светился от солнечных лучей, они пили коньяк и шутливо ворчали, что теряют время, что тут, конечно, хорошо, но в лесу сейчас так красиво!

Через несколько дней стало совсем тепло. Они оставили лыжи в машине и просто пошли вдоль речки, которая начиналась среди далеких холмов и неслась потом между угрюмых скал, иногда выходила на простор и шипела между гладких серых камней. Но так было летом, а сейчас она была покрыта толстым желтым льдом. Они шли по раскисшему снегу и щурились от теплого мартовского солнца.

Вдруг она остановилась и схватила его за руку. Откуда-то издалека, из-за вершин остроконечных елей, раздался гул. Он нарастал, приближался, и казалось, что сейчас он обрушится на них, и нет от него никакого спасения!

— Это вода! — сказал он и показал рукой на реку.

Прямо по льду неслись потоки воды. Вода прибывала на глазах, она смывала снег с камней, начинала шипеть в узких расщелинах, сверкать на солнце.

— Мне страшно! — сказала она. — Сейчас что-то случится!

Они отошли от берега, залезли на скалу и стали снова смотреть на прибывающую воду.

— Весна! — сказала она. — Мы увидели, как рождается весна!

Смотрите, кто пришел

Знакомый разошелся с молодой женой и женился на разведенной маме двух сыновей. Она старше его на десять лет и недавно перенесла операцию по удалению опухоли — рак груди.

— Мне сейчас так хорошо, — говорит он. — Теперь я прихожу домой и вижу не кислую физиономию с кучей проблем, а счастливую женщину, которая искренне рада, что я пришел.

В одну строчку

— Виртуальная любовь — это отношения двух параллельных прямых. Ни сблизиться, ни разойтись они не могут.

***

— Любовь — это страсть, нежность и забота. Что-то одно можно опустить, но лучше не надо.

***

— Очень опасно полюбить женщину за то, что она печет вкусные пирожки с картошкой. Обязательно найдется другая, которая делает это еще лучше!

***

— Старость — это не когда на тебя перестали смотреть женщины. Это когда ты на них перестал смотреть.

***

— Если женщине долго говорить, что она талантлива, то она сначала смущается, потом радуется, а затем и правда становится талантливой. С мужчинами это не получается.

***

— Высшее искусство любви — это любовь к женщине в момент, когда она ворчит, что ты плохо пропылесосил квартиру.

***

— Легко любить тех, кто любит тебя.

***

— При интернет-знакомствах надо не только читать между строчек, но и смотреть между фотографий.

Советы, которые мне давали

— Виноват перед женой — проси прощения сразу. Не виноват — молчи!

— Не спрашивай, чего она хочет, а объясняй ей это!

— Орехи, орехи и еще раз орехи! И она будет счастлива!

— Перед началом банкета обязательно определись, кого ты любишь.

— Никогда не говори «все равно тебя люблю». Все равно, не равно, равно, больше, меньше… такая математика ей не нужна!

Пустой дом

— Ты представляешь: это все теперь наше!

Они ходили по большому пустому дому, заглядывали во все комнаты, открывали краны, включали и выключали свет, слушали, как скрипит деревянный пол.

— Тут два камина! Мы будем по вечерам мучиться, не зная, какой разжигать!

Он вышел на балкон, заваленный листьями, упавшими со старых кленов. Во дворе еще росли огромная яблоня и береза, с которой облетели листья, и сейчас они желтым ковром окружали белый ствол. За березой был обрыв, внизу вилась дорожка, ведущая через кусты сирени в парк, к небольшому озеру, где на берегах росли старые ивы. Ему вдруг показалось, что все это он когда-то видел, что этот дом и эта дорожка приходили к нему во сне. Что-то кольнуло в груди, и он вспомнил: «…неужто вы не хотите днем гулять со своею подругой под вишнями, которые начинают зацветать, а вечером слушать музыку Шуберта?».

— Тебе нравится? — спросила она.

— Очень! — сказал он. — Вот только надо начинать работать. Я пойду в гараж, там я видел грабли — будем убирать листья.

— Я с тобой, я ведь обожаю убирать листья. Никогда, правда, не убирала, но все равно обожаю!

И они пошли в гараж.

Бабье лето

Отшумело, отзвенело бабье лето

Паутинкой перепутал листья ветер.

Кто автор этой песни? Ткачев? Могилевский? Кто-то еще?

Я даже не помню, когда впервые услышал ее. В совхозе на картошке? Ее пел у костра пьяненький гитарист Вовка? Или в физтеховском общежитии ее прохрипел магнитофон? Или на сборах нашей команды по гребному слалому ее пели девчонки, а мы лежали на мягком мху, смотрели на звезды и на верхушки темных карельских елей?

Это простенькая песня о влюбленных, которые ушли друг от друга. Просто они не умели любить и ценить. Почему бабье лето? Наверное, потому, что это грустная и светлая пора. Как воспоминание о любви.

Все мы в двадцать лет не умели любить и ценить. Это пришло потом. И счастливы те, к кому пришло это понимание не после расставания, а чуть-чуть раньше.

Двенадцать роз

Она первый раз пришла к нему в гости.

У порога лежала роза с запиской: «Иди в ванную!».

В ванной лежала роза с запиской: «Иди в гостиную, посмотри на кресло!».

На кресле — еще одна роза с запиской: «Посмотри в верхнем ящике письменного стола!»

Всего было двенадцать роз.

У последней розы лежала коробочка с подарком и записка: «Я люблю тебя!».

— Я тоже тебя люблю! — сказала она.

Через три месяца они расстались.

— Почему? — спросили ее.

— Он решил, что мне хватит впечатления от этих роз на всю оставшуюся жизнь!

Ожидание любви

Он ее любил и ждал.

У нее менялись мужчины, и она не знала, что ее ждут.

— Почему ты не скажешь ей? — спрашивали его.

— Еще не подошла моя очередь! — отвечал он.

— Но ведь когда очередь подойдет, то у вас совсем мало останется времени! — говорили ему.

— Нет, не мало! — отвечал он. — Вся оставшаяся жизнь!

Параллельные миры

Владимир Дараган и Евгения Царт

Это будут рассказы о женщине, которая хотела жить не так, как все. И о мужчинах, которые ее окружали. И о сложных отношениях между мужчинами и женщинами. Мы попытались посмотреть на эти отношения с мужской и женской точки зрения. И окончательно запутались. Наверное, так в жизни и бывает…

Мы с тобой никогда не встречались и, наверное, никогда не встретимся.

Мы живем в параллельных мирах.

И раньше мы жили в параллельных мирах.

Эти миры заселяли разные люди. В каждом мире были свои правила, свои цели, своя мораль.

В моем мире требовалось помогать другим. Даже если они этого не хотят. И еще надо было вкалывать на благо и во имя чего-то. И еще надо было растить детей и стараться любить только свою жену. У кого-то это получалось плохо, у кого-то еще хуже. Тогда казалось, что жизнь дала трещину, пошла наперекосяк, и конец ее будет бесславным. От этого многие начинали пить, на них показывали пальцем и говорили, что они кончат свои дни в грязной луже под забором. Иногда про грязную лужу не говорили, но забор упоминался обязательно. Это была наша страшилка.

В мире, где жила ты, заборов-страшилок не было. Вы запросто садились возле любого забора и посвистывали, глядя на нас, проходивших тенью мимо вашей жизни. Вы не понимали нас, а мы не понимали вас. У вас не было принципа, что надо кому-то помогать. Вам хватало понимания, что достаточно просто не мешать другим, не совать нос туда, где вас не ждут. И вы не стремились сделать счастливым все человечество. Вы хотели жить в свое удовольствие, и если не требовалось больших усилий, доставлять удовольствие вашим попутчикам по жизни.

Я специально не употребил слова «друзья». Дружить трудно, когда ты сначала думаешь о себе, а потом о человечестве. Но зато в твоем мире была любовь. И ее было больше, чем в моем мире. Любовь придавала смысл твоей жизни. Тебе было наплевать на события в Гондурасе, на великие сибирские стройки и на запуск ракет к Венере или Марсу. Тебе было важнее свое маленькое счастье, когда можно уткнуться носом в мужскую грудь и забыть про все неурядицы и страхи. Вот для него, твоего любимого, ты могла сделать все то, что люди из моего мира делали для каких-то высоких и потому непонятных целей.

Но однажды ты замечала его рассеянный взгляд и понимала, что плечо, на которое ты так рассчитывала, может оказаться занятым. Тогда ты искала другое плечо, другую грудь, куда можно было бы уткнуться носом и немножко поплакать от усталости и нового счастья.

У тебя было много мужчин, но пусть кто-нибудь попробует бросить в тебя камень. Грешники жили в обоих мирах, а если и попадались среди них праведники, то это оттого, что им просто не повезло, или наоборот — очень повезло в жизни. Но таких людей было мало. В своем мире ты их не встречала.

Ты знала, что за все надо платить. И деньгами часто не обойдешься, хотя деньги иногда помогают жить так, как ты хочешь. Но не всегда. Ты помнишь, как твой отец лежал на диване, положив голову на сплетенные руки, и безучастно смотрел в потолок. А вы с мамой за его головой рвали фотокарточки каких-то женщин. Мама рвала их на четыре части, а ты подбирала кусочки и рвала их дальше. Ты не очень понимала, зачем это надо, но чувствовала, что это может прогнать ту зловещую тишину, которая часто висела в вашей маленькой комнате. И еще ты помнишь, как вы с мамой стояли на балконе и смотрели, куда пойдет папа. В твоей малюсенькой жизни уже были слова «любовница», «предательство», «измена».

Иногда мама облегченно вздыхала, и ты радовалась, что сегодня не будет ночных разговоров на кухне, и мама будет спокойно сидеть за столом и читать свои толстые скучные книжки.

Однажды папа ушел и не вернулся. Дома было тихо, мама даже не плакала, а только иногда гладила тебя по голове и шептала, что надо жить дальше и надо искать свое счастье не так, как искала она.

А потом папа вернулся. Вернее, его вернули. Просто прислонили к двери и позвонили. Его разбил паралич, и он стал никому не нужен. Никому, кроме вас с мамой. И вы за ним ухаживали очень долго. Ты смотрела на него и начинала понимать, что это и есть та самая расплата, от которой не откупиться деньгами. Но без денег было бы еще страшнее, и ты решила, что никогда не будешь бедной и никогда не будешь жить так, как мать. Ты тогда не знала, что эти же слова сказала Скарлетт О'Хара. Ты ничего не знала про Скарлетт и позже, прочитав роман, была потрясена, что твоя копия, твой двойник жил за океаном много лет назад.

Двойник — это мое слово. Ты, конечно, другая. Но если бы вы встретились со Скарлетт, то поняли друг друга. Скарлетт тоже не пошла бы работать учительницей истории или лаборантом, как тебе предлагали после университета. Ты рано поняла, что люди хотят быть красивыми. И ты тоже хотела быть красивой. В городе, где ты жила, всё, что было не похоже на ватник, считалось приличным. А любая ткань, если она не была серо-черной, считалась красивой. Это многих устраивало. Тебя — нет. И надо было что-то делать.

Ты была умна, общительна, энергична, пела, танцевала и легко поддерживала любой разговор. Была ли ты красива? Тебя убеждали, что нет, не была. Но мужчины могли часами разговаривать с тобой и потом делать то, что ты просила. У тебя появились связи. Это было главным в те времена, когда за мясом и колбасой надо было ездить в Москву. Человек ценился его связями, его записями в телефонной книжке. Все это особенно ценилось в той жизни, в которую ты ворвалась со всей своей энергией и желанием жить на всю катушку. Кто-то из твоих старых знакомых жил в другом мире, ты иногда различала тени и глаза, которые с укором смотрели на тебя. Ты старалась забыть эти взгляды. Ты стала звездой в своем городе, а это не все могут простить.

Тебе перепадали вещи, которые были интересны другим. Даже если ты их уже носила несколько месяцев. Тебя все хотели раздеть, заплатить за все, что было на тебе надето. И ты решилась! Знакомые люди помогали тебе покупать дефицит по смешной цене, ты все перепродавала и удивлялась, что твоя мечта никогда не быть бедной начала очень быстро осуществляться. В те годы это называлось спекуляцией, но тебе было наплевать. Ты это называла осуществлением мечты. Шаг за шагом ты постепенно входила в элиту твоего города, с тобой искали встреч, хотели обсуждать более крупные дела. Это было страшно, но упоительно остро! Ты ходила по краю, постоянно рисковала, понимая, что все твои «друзья» исчезнут в одну секунду, если ты сделаешь ошибку. Но судьба тебя хранила, ошибок ты не делала. Со стороны можно было подумать, что ты живешь на веселом карнавале, где музыка, маски и много шампанского. Ты знала, что за смешными, добродушными масками часто прячутся усталые и злые лица, которые мечтают схватить тебя и, дыша в лицо чесночно-водочным перегаром, начать болтать всякую чушь про свободную любовь и какие-то обязательства.

Ты крутилась как могла, изо всех сил старалась отказывать наиболее мерзким типам, а потом, устав от всей этой круговерти, решила отдохнуть в тихой гавани.

И ты вышла замуж. По расчету. Ты всегда выходила замуж по расчету, но твои расчеты всегда были неправильными. Наверное, с математикой у тебя не ладилось, или ты не могла смотреть далеко в будущее и видеть, что пылкий красавец, который сейчас стоит перед тобой на коленях, через пару лет превратится в некую заурядность, часто пьяную, изменяющую тебе с легкостью, но не забывающую оскорблять тебя и напоминать, что ты его вещь. Причем вещь, нужная только ему, и тебе надо стоически переносить все его выходки, ибо он единственный, кто хоть как-то ценит тебя.

А потом случилось чудо. Ты взяла из своих старых запасов немного денег и поехала в Сочи, где жила твоя подруга. Несколько дней ты загорала, плавала, смотрела в бездонное голубое небо и слушала шелест пальмовых листьев. Потом ты вдруг почувствовала, что все встречные мужчины тебя хотят. Если раньше они просто любовались смазливой мордашкой и хорошенькой фигуркой, то сейчас они смотрели на тебя как на недоступную королеву. Как будто фея коснулась тебя волшебной палочкой, и ты из Золушки превратилась в сказочную красавицу.

И у тебя началась совсем другая жизнь.

Танцор

Владимир Дараган и Евгения Царт

Все как-то сумбурно у нас получается. Надо бы про твои студенческие годы, про первую любовь. Но хочется про танцора. И про тебя, уже взрослую. Меня эта грустная и одновременно смешная история потрясла — я никак не мог ее понять.

Ну как ты, умница и красавица, из десятков поклонников выбрала танцора? Нет, я не против мужчин с такой профессией. Мне нравятся артисты всех жанров. С ними легко и весело. Но если ты не из их круга, то твое веселье будет кратковременным. Как опьянение от бокала шампанского. Но у тебя все не так, как у всех. А дело было в том…

Дело было в том, что твоя жизнь сделала крутой поворот, и ты вдруг оказалась одна. А когда женщина одна, это значит, что она готова к новой любви. В груди появилось пустое и саднящее место, которое надо было заполнить. Надо было забыть предыдущую любовь, заменив ее чем-то новым, неожиданным и ярким.

Ты еще сказала, что нужно было доказать всему городу, что ты на коне, что у тебя все хорошо и иначе быть не может.

Мне кажется это смешным и наивным. Сама, наверное, улыбаешься сейчас, но тогда… Не хотела выглядеть неудачницей? Ведь неудачников не любят. Их жалеют, но стараются держаться от них подальше. Ты торопилась. У таких, как ты, всегда мало времени на раздумья. И это правильно! Быстрые решения — самые верные! О вечных ценностях или просто о себе — это потом. Сейчас надо заполнять пустоту. Только не стоять и не думать!

Танцор… Мускулистое тело, сильные руки. Он входит в комнату и бросается на колени. В руках розы, он скользит по паркету, пока не упирается подбородком в кресло. Это красиво! Это помнишь долгие годы. Всю жизнь.

До этого у тебя была с ним встреча. Сумасшедшая, полупьяная, когда он вошел в ресторан, не сняв танцевальный наряд. Он весь такой яркий, лихой. Настоящий мужчина! С ним был друг и еще какие-то женщины. Он никогда не вспомнит, с кем он тогда был. Он помнил только тех, с кем переспал. Это он называл профессиональной памятью: переспать, сплясать и улететь! И еще он говорил, что ему не надо искать женщин. Он может просто сидеть, а они летят сами. Как бабочки на огонек свечи.

Ты не рассказала, что было дальше, но это было. Иначе бы он тебя не запомнил. И потом, через полгода, он появился в конце полутемной улицы — шел и пел на всю округу. И еще громко читал стихи. Он всегда и везде искал зрителей. Шел, как потом выяснилось, от очередной женщины. И тут он увидел тебя. И узнал!

— А я переехал во Францию, — сказал он.

— А я переехала в соседний квартал.

— А я помню, где ты жила.

И вы пошли к тебе в новую квартиру.

Ты до сих пор помнишь бутылку дешевого вина, которую вы пили до четырех утра на кухне. Когда ты дала понять, что ваше время кончилось, он театрально упал на колени и пригласил тебя в спальню. Это выглядело хорошо отрепетированным, но сыграно было неважно. Не хватало эмоций. Так играют усталые актеры, которым всё надоело, но надо говорить какие-то слова — профессия обязывает!

Ты подумала, что он тебе очень нужен. Нужен, как клин, которым вышибают другой. Но ты сказала:

— Спокойной ночи.

Танцор явно не ожидал такого ответа.

— Ну, хоть телефон, — попросил он ошарашенно.

Танцор никак не мог этого понять. Полгода назад все было можно, а сейчас нет? Он даже похлопал себя по щекам, проверяя, не спит ли он.

— Телефон — сколько угодно, хоть обзвонись.

Он ушел и потом звонил каждый день. И приезжал. Все две недели, что был в твоем городе. Каждую ночь вы сидели на твоей кухне и разговаривали. Для него, наверное, было открытием, что с женщиной можно долго разговаривать и это будет интересно. А ты начала понимать, что влюбила себя в него. Обычно все стараются влюбить в себя, а тут наоборот. Но так тебе было надо. Пустота стала заполняться и меньше болеть.

Танцор оказался великодушным. Он позволил себя любить и даже начал что-то отдавать взамен. Такой неотразимый, самовлюбленный нарцисс… Он еще не знал, что впереди его ждет успех, гастроли и бесконечные новые встречи. Он тогда мало думал о будущем, просто жил сегодняшним днем. Вы мотались по каким-то компаниям, и ему было приятно, что с ним такая милая девочка, которая все ему прощает, ничуть не мешает жить, что она просто приятный нюанс, дополнительно расцвечивающий его лоскутную и без того яркую жизнь.

Если бы он тогда знал, что ты единственная, кто останется у него от сонма женских тел и имен через двадцать лет. Это были странные годы. Редкие встречи, ревность, слезы, пьяная радость, разочарование и снова слезы и ожидание новой встречи.

Он прошелся по всей твоей дальнейшей судьбе. В чем-то ты сама виновата. Зачем ты хранила на виду его фотокарточку? Ты ее выпросила у него, не могла устоять… На карточке он полуголый, с переливающимися мускулами, веселый и беззаботный, с такой улыбкой… Ты сама диктовала, что надо написать на обороте: «Самой лучшей из всех моих…».

И эту карточку нашел другой мужчина, такой важный мужчина в твоей жизни. И это было началом конца отношений с ним. Он требовал порвать карточку — он не мог выдержать такого соседства. Ты рвала, выбрасывала в форточку, а потом, когда важный мужчина уходил, бежала на улицу, собирала в сугробах кусочки твоего прошлого, клеила и прятала.

А он находил снова.

Потом ты уже не клеила, а просто прятала обрывки в спичечный коробок. Ты патологически хотела сохранить обрывки своего прошлого. Это было твое, и никто не мог посягать на это.

Но важный мужчина мог. И вы с ним расстались. Но это уже отдельная история.

Пленница

Владимир Дараган и Евгения Царт

Я сижу у окна и думаю про историю твоей любви. Наверное, самой главной в твоей жизни. Ты называла ее сладким адом. Твоя мама называла ее сказкой и говорила, что так в жизни не бывает. Наверное, так бывает на облаках. Ты рассказала эту историю, когда спустилась с облаков на землю.

— Мужчины не все могут понять, — говоришь ты. — Вы все способны на любовь, не снимая портупеи. Двадцать минут любви — и к новым победам, размахивая шашкой. Меня могут понять женщины, основным содержанием жизни которых была любовь. Не любовь к одному человеку, а жгучая необходимость жить с этим чувством постоянно, без этого просто невозможно.

Ты рассказываешь это спокойно, но я представляю, как подрагивают твои пальцы.

— У каждого был период в жизни, когда любовь заменяла все, — говорю я. — Просто у большинства это не может продолжаться всю жизнь. Понять могут все, но принять немногие.

— А ты можешь представить постоянное состояние, когда сжато сердце, когда трудно дышать, когда хочется плакать от счастья или боли, когда все остальное уходит на задний план. Подрастающие дети, родители, работа, деньги, друзья… Это все идет своим чередом, что-то автоматически делается, что-то не замечается, как не замечают фон на картине, как не слышат шум двигателя машины, когда в салоне идет серьезный разговор.

Я представляю большой город, где у тебя крошечная туристическая фирма — осколок от развода со вторым мужем. Турфирма — это звучало красиво, но там надо было начинать с нуля. Какие-то силы и надежды оставались, ты честно пыталась что-то сделать, что-то заработать. И еще у тебя была полная свобода, но ты начала ее бояться. Свобода была холодной, пустой и темной. Возникали какие-то мужчины, но они не могли заполнить пустоту. Мужчины появлялись и исчезали.

Так появился физик, который долго думал и решил, что будет с тобой только через много лет, когда ты успокоишься. Он, наверное, боялся тебя.

— До свидания, — сказала ты физику и протянула на прощание руку.

— До свидания, — сказал физик, но не ушел.

Он готов был ждать и заполнять промежутки между другими отношениями. Когда тебе становилось не до него, он уходил в тень и снова ждал. Ты моталась по всему миру, заезжала в родной город, и тогда он звонил тебе. Однажды ты приехала, а звонка не было. Потом тебе сказали, что он больше никому не сможет позвонить.

Потом был молодой и красивый прокурор. Он никогда не знал, что с женщиной может быть так хорошо. Как не знал, что такие женщины не бывают навсегда и что они требуют всего мужчину, а не полчаса в обеденное время.

— Кстати, знаешь, когда женщине становится страшно? — спрашиваешь ты, наверное, саму себя. — Когда она чувствует скользящие взгляды. Не изучающие, а скользящие. Я впервые увидела такие взгляды в сорок лет. Раньше мужские взгляды останавливались и раздевали меня. Или просто терпеливо ждали ответной реакции, мимолетной взаимности. А тут они начинали скользить по лицу куда-то мимо уха, в небытие, боясь остановиться, боясь встретиться с моими глазами. Я понимала, что означают такие блуждающие взгляды. Мама называла таких мужчин «факирами на час». На час меня не устраивало. Я любила строить отношения. Все факиры отвергались.

— Но так ты могла пройти мимо своей судьбы?

— Не могла. «Факиры» и мужчины смотрят по-разному.

Да, тебе становилось страшно. Ты возненавидела свой паспорт. Эта красная книжечка показывала всем желающим, что тебе уже… И дальше будет только хуже. Вернее, ничего дальше не будет! Ни хуже, ни лучше, ни-че-го!

Встречаться с женатым? Бояться улыбнуться ему на улице? Бояться позвонить ему? Сидеть и ждать, когда у него появится свободная минутка? В выходные и праздники лежать на диване и плакать? Прокурор, физик… нет, хватит!

У тебя было убеждение, что на такое могут пойти только женщины, поставившие крест на своем замужестве. А ты любила быть замужем, хотя толком не знала, как это правильно делать.

Это твои слова. Они смешные, но мне очень понравились, и я решил их оставить в рассказе. Потому что мало кто знает, как надо «правильно делать». Никто не знает, почему так меняется человек, который изо дня в день просыпается рядом с тобой. И что надо делать, когда его начинает раздражать твоя привычка чистить зубы после завтрака или размешивать чай, постукивая ложечкой по чашке. В общем, ты, как всегда, хотела замуж, но появился Он. Ты его встречала в коридорах здания, где ваша фирмочка снимала комнату, но он всегда смотрел сквозь тебя, думая о чем-то своем, мужском и скучном. С ним работал приятель твоего первого мужа, который и пригласил тебя с подругами к нему на дачу. Он был женат, и ты отказалась. Подруги уговорили.

Ты сидела за столом, наслаждалась теплым августовским вечером, вкусной едой и старалась не смотреть в его сторону. Это был явно не твой мужчина. Крепкий, немногословный, погруженный в свои мысли, не обращающий на тебя никакого внимания. Ты блещешь и искришься в разговоре, а тут все мимо. Ну и ладно! Не нужен тебе этот женатик.

Но когда все стали расходиться, он подошел и взял тебя за руку. Ты почувствовала железную хватку. Ты поняла, что попалась!

Но ты впервые почувствовала себя за каменной стеной. Все проблемы ушли, как будто их и не было. Дочка заболела? Он знал, как ее вылечить. Зять ищет работу? Это вообще не проблема! Надо вывезти маму на дачу? Все это делалось мгновенно, зачастую без твоего участия. Твоя семья стала его второй семьей. Ты никогда не думала, что такое бывает.

Оказалось, что твоя жизнь расписана на пять лет вперед. Тебе показали карту мира и места, где ты побываешь. И ты там побывала. Тебе показали карту области и сказали, что там, там и там надо тоже побывать и все посмотреть. И вы ехали и смотрели.

Ты стала пленницей в раю, сладком и беспечном. Ты называла это сладким адом, но это неважно. Главное, что ты уже ничего не могла и не хотела менять. Тебе расхотелось думать о будущем. Он все думал за тебя. Ты забывала о своих проблемах, а он все помнил и все делал.

— Но ведь за такую жизнь надо тоже чем-то платить? На одном сексе, пусть даже очень классном, долго не протянешь!

— Я ему обеспечивала комфорт, защищенность, давала советы, лечила, заботилась о его здоровье, ездила с ним в деловые поездки и помогала своим обаянием в его делах. Все лучшее доставалось ему. Может, для кого-то это норма поведения, а для меня, эгоистки, это было проявлением любви, уважения и безграничной благодарности.

Он отправил тебя с подругой в ОАЭ. И, конечно, попросил позвонить. А ты, конечно, забыла. Через полчаса в ваш номер прибежала испуганная гид и сказала, что надо срочно звонить в Россию, а то Он умирает от волнения. И это сказала гид, которая потом в отеле ни разу не бывала! И как он ее нашел?

Тебе с ним даже о погоде не надо было беспокоиться. Вы были в Амстердаме в холодный день. Он снял с себя куртку, остался в рубашке с короткими рукавами, но не замечал дождя и ветра. Его беспокоили только капли, которые падали на тебя.

Он был для тебя отцом, братом, мужем, любовником, другом… Это, конечно, было многовато для одного, но его хватало на «всех». Долго хватало.

Он и правда заменял всех. Это был период, когда другие мужчины для тебя просто перестали существовать. Помнишь испанца на яхте, на верхней палубе? Бездонное небо, под яхтой несется темная синяя вода. Испанец обнял тебя, но в облаках вдруг появилось его изумленное и грозное лицо. И как ты бежала вниз! И как на следующий день этот испанец встретил тебя в городе и возмущенно отвернулся. А тебе было смешно!

Самое плохое, что все кончается, и однажды тебя начинают выгонять из рая.

В это было невозможно поверить! Вроде солнце так же встает на востоке, и кофе имеет тот же запах, и царапина на крыле машины такая же, как вчера, но что-то случилось. Вы едете по знакомой улице, за окном те же дома, а он молчит. Ты его о чем-то спрашиваешь, пытаешься согреть пальцы в его ладони, а он молчит. Потом он начинает говорить, и тут ты понимаешь, что это конец.

Если мужчина начинает бешено ревновать, то это начало конца отношений. Чтобы ты ни делала, все будет истолковано не так. Ты будешь виновата даже в том, что утром проснулась, а вечером захотела спать. Ты виновата в том, что юбка была слишком короткой, а поза слишком вызывающей. Но ведь ты для него надела эту юбку и села так, как ему раньше нравилось!

Почему он был с тобой? Он знал, что ты не девственница. И это сначала его привлекало. Я знаю твою теорию, что все мужчины — стадные животные. Один напился — и других тянет на тот же водопой. Всем интересно: а почему там такая вода вкусная?

А потом появляется ревность. Из ничего, просто, наверное, от усталости.

Твоими проблемами он стал заниматься больше, чем семейными. Он заставлял врачей делать в неурочное время операцию твоей дочке. Он бережно выгуливал после операции ее и тебя. Вокруг было полно молодых, цепких и горячих. А он говорил, что ваши отношения надолго. Ты, конечно, понимала, что надолго — это когда встречаются раз в месяц. А тебя понесло! Тебе хотелось больше и больше. Ты как-то сравнила себя со старухой из сказки Пушкина. Ты стала слишком уверенной в себе. Он сам говорил твоим подругам: «Ну как я могу ее бросить? Она же совсем пропадет без меня!».

И это про тебя? Про ту, которая умела спасать, терпеть, лечить от алкоголизма. Ты долго старалась подыгрывать. Ты ломала себя, пыталась подстраиваться под его растущие собственнические аппетиты. Но все имеет предел, и ты начала срываться. И потом все закончилось. Тяжело закончилось. Вы ссорились, мирились. И потом все!

Ты перестала быть его пленницей. Тебя отпустили на свободу, но зачем она тебе? Вокруг пустота, в кармане проклятая красная книжица, которая безжалостно прибавила тебе еще пять лет.

И зачем на улице солнце? Оно так безжалостно освещает твои слезы. И улицы такие пустынные. Вокруг какие-то тени. А ты опять одна. И надо начинать жить сначала.

И ты начала. Уже в который раз…

Коротко о любви

Любить не любить…

Любить — это хорошо. Даже если тебя не любят. А не любить плохо. Даже если тебя любят.

Плитка и любовь

Он окончательно понял, что любит ее, когда она приклеила плитку вверх ногами и он не стал переделывать, а оставил все как есть. На память.

Когда проходит любовь

Любовь проходит не тогда, когда ты по глупости говоришь любимой о ее ошибках, а тогда, когда ты начинаешь думать об этих ошибках.

Еще страшней

«Как страшно, если вдруг тебя разлюбят. Еще страшней, когда разлюбишь ты», — пела Майя Кристалинская по радио.

— Значит скоро будет еще страшней! — сказал он и положил телефонную трубку, в которой раздавались длинные гудки.

О любви

— Ты наливай себе, я пропущу. У меня бутерброд с сыром, закусывай. Потом расскажи историю про любовь, я их собираю.

— Хорош у тебя коньячок! Про любовь, говоришь? Ну… давно это было, при советской власти. Собрались мы как-то трое в командировку, в Казань. Посидели в лаборатории на дорожку, женщины нам, как водится, бутылку спирта в дорогу снарядили. Приехали мы утром. Мороз, ветер аж под куртками гуляет. Ну мы прямо на вокзале взяли у буфетчицы пустую пивную бутылку, сбегали в туалет, разбавили спирт, разлили по бумажным стаканчикам, выпили. И что ты думаешь? Вода! Нам наши красавицы бутылку с водой дали! Типа, пьянству — бой!

— А где любовь?

— Так они потом сказали, что любя это сделали.

Ньютон

Согласно теории всемирного тяготения, все люди притягиваются друг к другу. Счастлив тот, кто это ощущает.

Где твои мысли

Если ты болел, выздоровел, но думаешь о своей болезни, то ты еще болен.

Если ты любил, разлюбил, но думаешь о ней, то ты еще любишь.

Диалог о любви

— У меня знакомый военный очень четко общался с девушками. Познакомившись, он говорил, что сегодня они идут в кино, завтра в ресторан, послезавтра в ЗАГС.

— И как его успехи? Неужели кто-то рискнул?

— Третья попытка была удачной. Нашлась девушка, которой не нравилось самой думать и принимать решения.

Любить женщин

— Ну как можно не любить женщин! — говорил наш механик Костя.

— Как их можно не любить? — спрашивали мы.

Костя пожимал плечами и замолкал, всем своим видом показывая, что знает что-то, чего не знаем мы.

Кого любит Костя

— Костя, ты любишь худеньких девушек?

— Я всяких люблю, но некоторым хорошо бы поправиться!

Любить всех

Как иногда хочется выйти на улицу, поднять руки вверх, потянуться, полюбить все человечество и вернуться на свой диван!

В любовь надо верить

Старый пес весь день лежит на коврике и дремлет. Если приходят чужие, он, с трудом поднимая морду, рычит. Так он убеждает себя, что еще нужен хозяину. Он не верит, что его еще любят. Он не скрывает свою любовь, но не понимает, как можно сейчас любить его.

Что ждать?

Чем меньше ты чего-то ждешь от своей любимой, тем дольше ты ее будешь любить.

Уступать

Уступать, но не давать садиться на шею… Это могут только люди, любящие друг друга.

Новости любви

Британские ученые доказали, что «блоковские прекрасные дамы» мужчинам нравятся, но на достаточно большом расстоянии.

Сумма ряда

— Я слышал о мужчинах, которые влюбляются в новую женщину, не переставая любить предыдущих. Математически это как сумма ряда. Она может стремиться к бесконечности или к конечному числу. Бесконечность разорвет этого ловеласа. А чтобы сумма любовей была конечной, нужно, чтобы новая любовь была заметно меньше предыдущей.

Женщины и страдания

— Женщины нам доставляют больше страданий, чем радости. Но нас все равно к ним тянет. Значит, без страданий мы свою жизнь не представляем. Прав был Будда, говоря, что «жизнь — это страдание». Другого мы не заслуживаем. И Шопенгауэр был прав, написав, что «есть одна для всех врожденная ошибка — это убеждение, будто мы рождены для счастья».

Ты была далеко

Как-то странно мы расстались.

Вроде вчера болтали о пустяках, обсуждали пятно на моей водолазке, сетовали на исчезновение хорошего грузинского вина, смеялись, что всё, повешенное мною на спинку стула в гостях или в ресторане, остается висеть на этой спинке… Милая болтовня с нашими словечками и фразами, непонятными окружающим.

Как будто ничто не предвещало разлуку, казалось, что проблема пятна на водолазке важнее билета на самолет, который скоро разнесет нас по разные стороны земли и надо будет вечерами ждать, когда ты проснешься, чтобы позвонить и спросить: «Как дела?».

Трудно придумать более дурацкий вопрос для человека, который еще толком не открыл глаза после сладкого утреннего сна.

Разлука казалась тогда далекой, почти нереальной. Даже в аэропорту, куда ты приехала со мной, не боясь чужих глаз и разговоров, мы стояли и обсуждали какую-то кастрюлю, ломали голову, кому лучше передать ключи от моей квартиры, не могли решить, что делать с молоком и сосисками в холодильнике и что написать в письме важному, как мы тогда думали, человеку.

А через пару дней я подошел к темному окну, за которым моросил бесконечный осенний дождь, посмотрел на черные ветки акации, на желтый свет незнакомых уличных фонарей и понял, что я один. И все проблемы с молоком, сосисками, ключами, водолазкой, письмом, пиджаком на спинке стула — это уже неважно, это ушло в прошлое. И ты тоже ушла в прошлое. Я с ужасом почувствовал, что не могу вспомнить твое лицо. Всплывали изображения на фотографиях, а ты, живая, куда-то ускользала. Я лихорадочно представлял тебя на улице, в парке, на мосту, за столиком в ресторане, но вместо тебя перед глазами появлялись куски бумаги с навсегда застывшими изображениями.

В тот вечер я пошел в бар и напился. Я не хотел пить, я хотел побыть с людьми. Мы там были с Сашкой, с которым я познакомился утром на работе. Он понял мою грусть и сказал, что мне могут помочь только три литра пива. Ровно три — ни больше и ни меньше! После трех литров мне стало с ним неинтересно, и я начал объяснять соседке за стойкой про свою память, которая помнит фотографии, а не живых людей. Соседка оказалась немкой из Кельна, она ничего не поняла, но сказала, что я ей нравлюсь, и она сожалеет, что к ней скоро приедет муж, чтобы забрать ее домой.

А утром я начал новую жизнь. Жизнь без тебя. Я понял, что мне неинтересны рассказы знакомых, как они ехали на работу и что купили в супермаркете. Мне стали неинтересны прочитанные ими книги и сериалы, которые они вчера смотрели по телевизору. Рассказывать все эти глупости разрешалось только тебе. Я сам больше молчал — мне было жалко занимать время друзей. Я даже тебе ничего не рассказывал, я любил просто смотреть на тебя и вдыхать твои запахи. От тебя всегда пахло теплым молоком и какой-то горькой травой. Эти запахи я помнил, они сводили меня с ума, я был готов слушать любую чушь, лишь бы продлить ощущение близости.

Твои запахи были потеряны. Появилось много новых: утренние омлеты, жареный бекон и кофе в ресторанчиках, сладковатый выхлоп автомобилей, запах свежей одежды, чистого тела, вечернего тумана, жареного со специями мяса, запах вымытого линолеума в лаборатории…

По улице ходили люди и проносили мимо меня свои запахи: мокрая кожаная куртка, яблочный шампунь, тяжелые цветочные духи, коробка из магазина электроники. Но ни от кого не пахло молоком и горькой травой. Эти запахи остались за океаном.

Еще мне надо было привыкать жить без теплоты твоих ладоней, без гладкости твоей кожи, без шуршания твоих волос, которые я обожал растирать между пальцами, без влажности твоих губ, без ресниц, которыми ты любила щекотать мои щеки.

Для меня пропал целый мир, который носил твое имя. Из этого мира приходили письма, которые я заучивал наизусть, пытаясь найти что-то между строчек. Я там ничего не находил, но многое придумывал. В этот мир можно было позвонить, но ты всегда была не одна и говорила не те слова, что я ждал. Ты говорила на другом языке, холодном и скучном. А я хотел услышать язык твоего мира, который когда-то был нашим общим. Проходили дни, и мне начинало казаться, что ничего не было, что все это я придумал, что надо забыть прошлое и думать о будущем.

Думать о будущем — означало мечтать. Сашка мне твердил, что надо мечтать о деньгах — это приятнее и понятнее. Он заносил в электронную записную книжку все свои траты, за исключением непонятных сумм, уходивших на выпивку и на подарки его бесчисленным женщинам.

— Это святое! — говорил он. — Романтику нельзя калькулировать!

Все кончалось тем, что перед зарплатой он занимал у меня сотню, потом отдавал и вскоре занимал двести.

— Я тебе отдам двести десять! — говорил он. — Ты живешь экономно, и твои деньги должны работать!

Вскоре мы оба забывали, сколько он мне должен, и шли в бар для освежения памяти. Там он платил за выпивку, мы решали, что все долги таким образом оплачены, и начинали знакомиться с женщинами. Вернее, знакомился он, а я сидел, клевал носом и хотел уйти домой. Сашка был красавец — высокий блондин с пухлыми губами, говоривший умные слова и знавший жизнь в разнообразных ее проявлениях. Он нравился всем женщинам без исключения. Я обожал смотреть, как тают женские сердца, когда он, глядя в глаза, начинал тихим голосом говорить о чувствах, которые возникли у него прямо сейчас, в баре, за кружкой недопитого пива. Дальше он говорил, что не пьет, но у друга (тут он обнимал меня за плечи) невообразимая грусть, усугубленная неразделенной любовью, и он вынужден помогать мне в беде. Он рассказывал про мои потерянные запахи, про то, что я помню только фотографии, про то, как он понимает меня. Женщины слушали, кивали, а некоторые даже пускали слезу, которую он тут же вытирал бумажной салфеткой, взятой у бармена.

Прошла зима. Сашка окончил курсы массажистов и стал, по его словам, преуспевать в этом занятии.

— Ты представляешь, — говорил он, закатывая глаза, — они мне еще и деньги платят!

А я работал по четырнадцать часов в сутки, пытаясь заглушить мысли о прошлом. О будущем я тоже не думал. Будущее зависело не только от меня и было неопределенным.

— Главное — найти приличную работу! — учил меня Сашка, когда мы выходили из лабораторий покурить на улице. — А женщины… Ты вспомни свою первую любовь. Наверное, в четвертом классе было дело? Ну и где она сейчас? Как часто ты ее вспоминаешь?

У меня «было дело» в первом классе. Я вспомнил серьезную девочку-отличницу, о которой я думал перед сном. Я всегда любил отличниц и сказал об этом Сашке.

— Не знаю, что это означает по Фрейду, — глубокомысленно сказал Сашка. — Я просто думаю, что тебя всю жизнь преследовал комплекс бездарного двоечника. Вот я всегда любил твердых троечниц! Мне интересно было их учить науке жизни!

— В любом случае, — продолжил он после некоторого размышления, — мы с тобой должны нести знания в массы, а не ограничиваться одной ученицей, какой бы грудастой она ни была!

Я не спорил. С Сашкой нельзя было спорить. За ним надо было просто записывать, чтобы обдумывать его мысли на досуге. Сказать слово поперек — означало смертельно обидеть его. У него была четкая философия, и все попытки изменить ее суть безжалостно им пресекались.

— Ты, парень, жизни еще не нюхал, хоть и прожил больше меня! — говорил он. — Меня любили даже лауреатки конкурсов артистов эстрады! Прямо возле театра, за забором какой-то стройки!

Ну что можно было возразить против таких аргументов?

Однажды осенним вечером Сашка вышел покурить очень задумчивый.

— Я влюбился, — грустно произнес он. — Неожиданно влюбился в свою бывшую жену, а она пошла в полицию, и мне запретили подходить к ней ближе, чем на тридцать футов. Прямо хоть с рулеткой ходи!

— Она обиделась на твои слова о любви? — удивился я.

— Нет, я ей сказал, что она дура и не понимает моих чувств.

— Для храбрости выпил сначала?

— Ну, да… Трезвым я бы не влюбился. Трезвым я развелся.

Мы пошли в бар, чтобы обмозговать новости. У меня был еще один повод пойти в бар. Утром я получил от тебя письмо, что ты можешь приехать на несколько дней. Сашка, узнав об этом, взял меня за рукав, притащил за столик к какой-то крашеной блондинке, и сказал ей, чтобы она смотрела на меня и училась, как надо быть счастливой. И он тоже будет смотреть на меня и учиться, а то у него несчастная любовь и разъедающая сердце тоска, которую даже пивом не вылечишь! Блондинка оказалась его старой знакомой, о чем он узнал после второй кружки. Она сказала, что он портит ей настроение своим видом, и ушла. Сашка даже протрезвел и сказал, что он пойдет в лабораторию работать, чтобы доказать, что он способен не только заниматься сексом и массажем.

— Ты мне ее покажешь? — спросил он, останавливаясь в дверях.

— Нет, — ответил я. — Ты опасный конкурент, цветущий массажист, а я еле ноги таскаю после работы.

— Ну и правильно! — ухмыльнулся он. — От меня надо держаться подальше! Я ничему хорошему не научу!

Потом он переехал в другой район, в лаборатории стал появляться редко, для экономии бросил курить, и мы почти перестали видеться. Ты случайно увидела его на улице и сразу узнала по моим рассказам.

— Это он помогал тебе жить без меня? — спросила ты.

— Время без тебя я бы не назвал жизнью, — уклончиво ответил я.

Ты улыбнулась, прижалась ко мне и пощекотала мои щеки ресницами.

По-моему, Сашка это видел.

Но это было неважно.

Четыре дня

Так, где тут пишут про прогноз погоды? Ага, плюс пять, ночью заморозки. И что мы имеем для этих заморозков? Вот — старая черная куртка. Блин, даже зеркала нормального у нас нет! Но и так ясно: рукав порван, вся лоснится, как маслом смазанная. С этим все понятно! А брюки? Джинсы — раз! Да… ужас, срочно стирать! А что на два? А ничего, это старье надо выкидывать! Теперь туфли. Эту подошву приклеить, а тут бы гуталином и бархоткой! Чертова Америка, нет тут гуталина! А может и есть, но где я его найду, и как это будет по-английски? Ладно, такое не каждый день случается, надо в магазин.

Так, лучше магазина в этом городе я не знаю. И что я куплю? О, тут столько зеркал! Ну и рожа! Давно я себя не видел! Год голодовки, прерываемой вливанием «кока-колы» и заеданием обжаренных куриных ног с желтым жиром по бокам. И как можно такого любить? Сегодня надо пойти в китайский буфет, где за пять долларов можно нажраться до упаду. Может, щеки округлятся, и цвет лица будет не такой зеленый.

Вот куртка. Красивая. В нее бы кого другого засунуть. И сколько? Мама дорогая! А и фиг с ним! Гуляем! Еще вот джинсы новые и туфли. Где тут кабинка? Да… а если щеки надуть и потереть? Так получше, хоть красные пятна появились. Еще надо губы покусать и в парикмахерскую сходить. Хорошо, что меня тут никто из знакомых не видит.

Все позади, от меня вроде пахнет, как от человека. Сколько же этот одеколон стоит? Ладно… Где этот поезд? Еще пять минут! Если опоздает, то весь одеколоновый дух уйдет. Курить охота, но нельзя. Вдруг целоваться придется. А почему вдруг? Иначе зачем я сюда приперся? Буду целоваться как проклятый. Тьфу, что я несу: «Как проклятый». А почему проклятые так целуются? Опять бред. Вот, поезд идет. Да, тут не забалуешь, опаздывать нельзя. А народу-то! Что их сюда принесло? Как будто тут бесплатные сосиски. Так, кажется это она. Нет, просто похожа. Челка… не было у нее челки, и такой куртка с меховым воротником не было. Улыбается. Блин, колени подгибаются, надо закурить. Нельзя курить! Не верю просто, неужели год прошел? Привет, привет, не бойся, я не буду говорить высокопарные фразы. И сопли распускать не буду. И я рад! Тут рядом, через мост — и мы дома. Только ты не пугайся. Нет, мышей я всех поймал. Конечно, съел! Тараканов ты не боишься, я знаю.

Да, в Филадельфии на улицах чисто. Не бойся, этот тип здесь всегда лежит, живет он тут! Он живой, просто выпил и устал. Ты его, главное, не нюхай! Ну, вот мы и дома. Мой сосед ночует где придется, я не в курсе. На эти дни я запретил ему тут появляться. Но он все равно припрется, скажет, что забыл чего, на тебя захочет посмотреть. Есть на что посмотреть, даже после самолета и поезда! Нет, сегодня мы одни. Я тут борщ сварил и грибы пожарил. Я теперь все умею. Вот еще вино, «бургундское», самое дорогое, что было, но все равно дрянь кислючая. Да, я тоже не пью. Я не худой, я поджарый, бегаю, здоровый образ жизни. Ладно, грибов поем и поправлюсь. Вот тут раскладушка и надувной матрац на полу. Ты где будешь спать? Это шутка… Зато ты веришь, что женщин тут не бывает.

Почему все вокруг черные? Так это…, других тут нет. Тут черные и еще мы с Лешкой. Мы не экономим, нам все равно. И от университетов близко. Нас не ограбят! Дома у меня ничего нет. У меня даже авторучка на работе лежит. Что там валяется? Подними, ну да, это пять долларов. Вот так и живем — за деньгами даже нагибаться лень. А туман-то какой! Вот тут Бенджамин Франклин работал. Громоотвод — это его работа. Что это красивое? Тут я работаю. Вернее, живу и работаю. В комнату только спать иногда прихожу. Чисто, да… так ведь зараза кругом, спид, рак… мы привыкли. У меня кабинет. Отсюда я тебе звонил. Так, эту дрянь не трогай! Ну и что, что на столе стоит. Ну и что, что рядом чашка. Одна капля — и лошади нет! И всадника тоже! Но ты не бойся, тут хуже, когда вокруг магнитов бегаешь. Чуть быстрее пошел и все, сердце останавливается и стоит как вкопанное. Дефибриллятор видишь на стене? Никто пользоваться не умеет. Там телефон написан, значит, есть кто-то обученный.

Вот это мой компьютер. Ага, знаменитый «Силикон Графикс». На нем еще «Парк юрского периода» сделали. Нет, я тут только на самолете летаю, и еще молекулы белков живут внутри.

А это почти проспект. Ты такого в Германии не видела. Тут музеев как грязи! Нет, ты что! Я тебя ждал. Иначе кто мне объяснит, где Гоген, а где Гоголь. Откуда это все тут? Меценаты… Это те, у кого совесть на старости лет проснулась. Импрессионисты, экспрессионисты… слова-то какие хорошие, я это учил! Ага, и этот тоже тут живет. Тут вообще заблудиться можно и умереть от голода и отсутствия женской ласки. Надо срочно ресторан искать. Про мои грибы я понял, буду учиться отличать съедобные от несъедобных. И про борщ я тоже понял — не мое это. Зато «бургундское» удалось.

А тут автобусы… Я в них ничего не понимаю, давай спросим. Как последний? А… еще не ушел. Тут недалеко. Хорошо бы на машине, но тогда не выпьешь. Там океан. А вот и он. Серый, холодный. Я не купался, я тут думал. О тебе, конечно! Только хорошее! Это называется бордвок. Да, это приличное слово. Тут сплошные казино. Обязательно выиграем. Уже все жетоны кончились? Вот еще. Давай тут попробуем. Ух ты, колесо фортуны нас любит! А представляешь, если бы мы играли по сто долларов? Давай попробуем. Ну, ладно, не все коту масленица, а водяному русалки. Надо другим оставить. Обязательно отметим. Сколько проиграли, столько и прогуляем! Океан-то как шумит. С тобой он по-особенному шумит. Как особенно? Он мешает тебя слушать. Завтра в Нью-Йорк поедем. Там тоже океан.

Смотри, вокруг сплошной Нью-Йорк. Если мы не пообедаем, то я в твоем Метрополитене умру при входе. Почему ты думаешь, что все пиццерии управляются итальянской мафией? Вот эта точно не мафиозная, тут кормят прилично даже нас. Я не засматриваюсь на женщин, я просто задумался, я знаю, что ты еще не уехала. Ну и что, что полчаса на весь Метрополитен. Все можно успеть, если бежать и делать вдох на каждом четвертом шаге. Эти залы пропускаем, мы такое видели два дня назад. Ну конечно, мы в них заглянем и все посмотрим! Особенно вот это посмотрим, смотри, какая рожа страшная! На меня похож немного. Когда выпью.

Ага, это и есть Бродвей. Откуда ты все это знаешь? Ты точно тут ни разу не была? Да не смотрю я на их ноги, что я, голых баб не видел? Шоу на сегодня закончились. Ты хочешь ужинать в отеле? Сыры? Французские? А кто их знает. Я специалист по куриным ногам и бананам. Все есть, что ты хочешь? А ты уверена, что это не протухло? Да нет, ничего, в номере есть холодильник, я его покрепче на ночь закрою. В крайнем случае, в коридор выставлю. Да, это и есть Центральный парк. А вот мешок с фруктами кто-то забыл. Будем брать? Конечно, можно! Тем более, что фрукты я не ем. Ага, зажрались американцы! А тут сексшопы и сексшоу. Наш отель вообще в самой гуще сексуальной жизни. Я смотрю только на тебя! Кто сказал, что у меня глаза косые? Смотри, они абсолютно прямые и честные! А мы выпить забыли купить.

Это утренний парад. Нет, это не забастовка, это праздник. Ты поняла, что он сказал? Так ты английский лучше меня знаешь! Вообще-то он сказал идти в другую сторону. Давай на автобусе. Ага, это здание ООН. Почему-то раз ООН, то обязательно Хрущев с ботинком вспоминается. Ага, это знаменитый Эмпайр-Стейт-Билдинг. В туман смотровая площадка закрыта. А это Башни-Близнецы. Я там был наверху, ничего интересного не видно, но они качаются. Ага, там Статуя Свободы. И кто ее знает, может и французы сделали. У них свободы много было, поделились. Гудзон, да, Гудзон. Все как в романах Драйзера. Он не врал! Гарлем — там, я не пойду, у меня бумажник в кармане.

Таймс-Сквер. А ты думала, что это как Красная площадь? В кино? Сначала поесть! Тут ресторан на втором этаже. Меня можно прокормить, если делать это часто и помногу.

Это твой автобус в аэропорт. Я поеду на поезде. Ты там лети осторожно. Как осторожно? Ну, на ходу не прыгай за борт, много не пей, с красивыми соседями не заигрывай. Никакого контроля! Просто не заигрывай и все! А что я? Я вообще сама невинность! Ну, пока! Я тоже поехал. Может, еще увидимся.

Признание в нелюбви

Осенью от Кольки ушла Ксения.

Ушла не сразу. Сначала у нее появились срочные дела, из-за которых они не могли встречаться по вечерам. Потом причины отказов упростились: болит голова, плохое настроение или сегодня просто не хочется.

— Что с тобой происходит?

— Ничего, я просто хочу побыть одна.

— Ты меня еще любишь?

— Да, конечно. Позвони через пару дней.

Он звонил ей на следующий день, слушал длинные гудки и чувствовал, что с каждым гудком ему все труднее дышать. Однажды, когда Колькины родители ушли в театр, Ксения пообещала прийти к нему на целый вечер. Он прождал ее до полуночи, звоня сначала ей, а после десяти уже в больницы и морги. Трубку она взяла в начале первого.

— Я уже сплю, что случилось?

— С тобой все в порядке? Ты почему не отвечала?

— Я была в гостях, это внезапно, не могла тебя предупредить.

— Но ты обещала прийти ко мне.

— Да… я думала, что пробуду там недолго, но все сложилось иначе.

— Я все морги обзвонил.

— Извини, но мне неприятно это слышать.

Короткие гудки. Колька выдержал неделю и снова позвонил.

— Мне надо с тобой поговорить.

— Почему «надо»?

— Нам надо разобраться в наших отношениях.

— Я для этого необходима?

— Я не могу без тебя жить.

— Два года назад ты прекрасно жил без меня.

— А сейчас не могу.

— Не надо на меня давить.

— Ты сможешь сегодня прийти к семи часам?

— Нет!

— А завтра?

— Нет!

— Почему?

— Потому что не могу.

— А когда сможешь?

— Не знаю. Я сама позвоню.

Колька прождал месяц. Он ходил к друзьям, пытаясь как-то иносказательно рассказать о своей беде. Его слушали, кивали и советовали сходить на вечер в какой-нибудь институт.

— Сходи в педагогический, — говорил Славик. — Гарантирую, что станет легче. Я ходил, мне понравилось.

— Ты знаешь, какая она красивая? Я сейчас не могу на других смотреть.

— А ты через «не могу». Надо себя заставлять. Как горькое лекарство.

Ксения позвонила, когда деревья сбросили листья и лужицы с тонким льдом стали хрустеть под ногами.

— У тебя мои книги, я их обещала дать друзьям почитать.

— Заходи… а ты где?

— У твоего подъезда.

В прихожей он попытался ее обнять. Ксения на секунду прижалась к нему, потом не спеша стала снимать пальто.

— Ты зарос, хочешь я тебя постригу?

— Хочу.

Ксения стригла неумело, больно задевая расческой уши, но Кольке было приятны прикосновения ее пальцев.

— Вот так лучше!

— Твои книги на столе.

— Я видела, спасибо.

— Ты сейчас уйдешь?

— Да, я немного спешу.

Он долго стоял у лифта, слушая сначала гул мотора, потом стук её каблучков на первом этаже, хлопок закрывшейся двери подъезда.

— Ну вот и всё!

За воротником покалывали состриженные волосы, во рту было горько и сухо.

Олю он встретил в Исторической библиотеке. Туда он ходил читать старые журналы «Нива». Зачем? Ксения любила поэтов Серебряного века и Колька хотел понять, что такого волшебного и серебряного происходило в то время. Оля сидела за соседним столом и с любопытством поглядывала на стопку журналов, лежащих перед Колькой. Внешне она было полной противоположностью Ксении: невысокого роста, немного полновата, большая грудь, темные волосы, карие глаза, миловидное лицо, в котором не было Ксениной закрытости.

— Не хотите со мной покурить?

— Я не курю, — улыбнулась Оля.

— Тогда я вас приглашаю в буфет на чашку кофе.

— А можно меня пригласить в буфет на чашку чая и бутерброд? Я с утра почти ничего не ела. А заплачу я сама.

Оля засмеялась, смешно запрокинув голову.

— Зачет? — Колька ткнул пальцем в открытую тетрадь.

— Курсовая. Политическая обстановка в России перед отменой крепостного права.

— Истфак?

— Историко-архивный.

— А я технарь.

— А «Нива» зачем?

— Я любопытный.

— Я тоже, если спросила.

После буфета они пошли гулять по бульварам. Колька нес Олину сумку и рассказывал о Серебряном веке. Оля придерживала меховой воротник, чтобы в него можно было спрятать нос.

— Замерзла?

— Нет, мне просто непривычно вот так гулять. Обычно я куда-то бегу и опаздываю.

— Даже в каникулы?

— В каникулы я уезжаю к маме. Она учительница в сельской школе. В Орловской области.

— Так ты в общежитии живешь?

— Да, на Стромынке.

Колька напрягся. Про веселую Стромынку он много слышал от Славика.

— Что-то не так?

— Я, это… вспоминаю, где Стромынка.

— Метро Сокольники. Скоро мы придем к Чистым прудам, там рядом метро — это прямая ветка.

— Да я так, ты не подумай чего…

Начался мелкий дождь, в желтом свете фонарей замелькали мокрые хлопья снега.

— Не люблю ноябрь, — сказала Оля. — И время противное и ждать можно только зиму, которую тоже не люблю.

— Хочешь, на лыжах покатаемся, когда снег ляжет. У знакомых есть дом около Чкаловской, там печка, лес сосновый.

— Хочу, только у меня тут лыж нет. Найдешь для меня?

— Конечно. А давай завтра встретимся? В кафе сходим, поболтаем.

— Завтра я не могу, давай в субботу?

В метро Колька взял Олю за руку.

— Ты красивая.

— Спасибо, мама меня тоже хвалит.

— Только мама?

— У нас в группе одни девчонки, мы друг друга редко хвалим.

Оля вошла в вагон. Когда двери закрылись, она обернулась, заулыбалась и помахала Кольке рукой. Он улыбнулся, хотел тоже помахать, но тут Олю оттеснили от двери, поезд загудел и скрылся в туннеле. Колька смотрел на табло, которое начало отсчитывать время отхода, и думал, как же ему хорошо и спокойно. Можно не волнуясь ждать субботы, без ненависти смотреть на телефон и даже попробовать не думать о Ксении.

Декабрь выдался теплым и влажным. Зеленела трава, на голых черных ветках висели невысыхающие капли. Колька с Олей бродили по мокрым тротуарам, согревались в кафе чаем с эклерами. Тем для разговоров почти не было, они часто просто молчали, поглядывая друг на друга. Как-то вечером они подошли к входу в общежитие. Колька обнял Олю, но ничего кроме мокрой плотной ткани пальто не почувствовал.

— Погода стала совсем мерзкой. Ты сможешь завтра днем прийти ко мне домой?

— У нас занятия до шести.

— На улице тебя даже обнять не получается.

Оля посмотрела ему в глаза.

— Давай зайдем ко мне. Сегодня мои соседки ушли в кино.

В комнате три аккуратно заправленных кровати, посредине стол, покрытый цветастой клеенкой. Над Олиной кроватью скотчем приклеены желтые кленовые листья и фотография бревенчатого дома с палисадником.

— Тут я родилась. Сейчас там мама живет. Папа ушел от нас, когда мне три года было.

— А как вы за одним столом занимаетесь?

— Тут невозможно заниматься, я всегда в библиотеку езжу или в институтской читалке сижу. Подожди, я чай поставлю.

Вода кипятилась в огромном фаянсовом стакане, явно взятом в химической лаборатории. Оля достала из тумбочки две небольшие красные чашки с золотыми ободками, кулек с конфетами и пачку печенья. Колька подошел и обнял ее. Оля спрятала лицо на его груди.

— Как же с тобой хорошо и спокойно, — сказал он, гладя ее спину.

— Мне тоже, я чувствую, что тебе можно довериться.

Колькины руки спустились ниже. Оля подняла голову и улыбнулась.

— Так мы чаю не попьем.

— Это мы всегда успеем.

Но что это? Он обнимает мягкое послушное женское тело, чувствует, что Оля не противится его ласкам, а даже старается помочь ему, но желание не появляется. Колька попытался закрыть глаза и представить, что обнимает Ксению, но и это не помогло.

— Что-то я замерз сегодня, давай и правда чаю попьем.

Оля аккуратно высвободилась из объятий. В ее глазах Колька заметил слезы.

— Я что-то не так сделала?

— Ну что ты! Ты умница, все хорошо, просто день выдался тяжелый.

Перед Новым годом суета зачетов, потом началась сессия. Они почти не виделись. Иногда Оля сообщала Кольке по телефону, что занята, немного простудилась, но в институт ходит. Колька рассказывал о своих экзаменах, ругал себя, что не посещал лекции, и хвастался фотокопиями конспектов самой прилежной девочки из его группы. На каникулы Оля уехала в деревню и позвонила уже в феврале.

— Ты обещал меня на лыжах покатать.

— Я помню, встречаемся в воскресенье в десять утра возле касс Ярославского вокзала.

Дача Славика стояла на опушке леса. Бревенчатый дом, настоящая печка, грубые скамейки, огромный стол, в углу десятки пустых винных бутылок. Печка коптила, дым ел глаза. Галка, приехавшая со Славиком, позвала Кольку покурить на улице.

— Тебе что, ее попа понравилась?

— Попа на втором плане. Она человек очень хороший. С ней спокойно.

— После Ксении она тебе простоватой не кажется?

— Галь, откуда ты знаешь простовата она или нет?

— Прости, конечно, тебе решать. А она хозяйственная, вон уже пол подметает. С такой женой будешь как за каменной стеной.

— О женитьбе пока не думаю.

— Ладно, извини. Она милая, с ней будет хорошо — это я понимаю. Сейчас это то, что тебе необходимо.

Оля позвонила через неделю.

— Коля, милый, мне очень грустно. Давай сходим в кино?

По дороге Колька купил большой кусок янтаря, над которым то ли парила, то ли плавала янтарная рыбка темного цвета. Вместо кино они пошли в ресторан.

— Как тут хорошо! — Оля с восторгом смотрела на светлую скатерть, белые квадратные тарелки, сверкающие вилки и ножи.

— Это тебе! — Колька положил коробочку с рыбкой на стол.

— Очень красиво! — заулыбалась Оля. — Я так мечтаю побывать в Прибалтике. Никогда не видела моря.

— Там часто идут дожди.

— Ну и пусть! Я и дожди люблю, если они теплые. А ты был в Таллине?

— Был на Куршской косе. Там песок, дюны, лес сосновый, кабаны, олени.

— Хочу туда! Давай поедем летом на эту косу. У меня есть немного денег, будем жить скромно, гулять, на оленей смотреть.

Колька молчал. Вчера ему позвонила Ксения, спросила телефон их общего знакомого. Потом рассказала, как вывихнула ногу, болела гриппом. А в июле она с подругой собирается на Черное море.

— Оля… — начал Колька. — Я хочу тебе признаться…

Оля положила рыбку в коробочку и сложила руки на столе.

— Я не люблю тебя. Ты хорошая, красивая, но я люблю другую.

Оля молчала. Колька заметил, что ее взгляд перестал фокусироваться на его глазах.

— Прости меня, но я хотел сказать тебе правду.

— Я знала эту правду. Но я не понимаю, зачем это мне говорить?

— Лучше обманывать?

— Или обманывать, или молчать. Я бы и так догадалась.

— Я не хотел делать тебе больно. Но лучше вот так, сразу.

— Кому лучше? Мне — нет! Ты просто не представляешь, что чувствует человек, когда его не только не любят, но и говорят ему об этом. Тебе, наверное, хорошо жилось до нашей встречи, и понять ты этого не можешь.

— Да, конечно…

Колька почему-то обиделся. Официант принес заказ. От жареного мяса шел немыслимо аппетитный запах. Оля взяла вилку и нож.

— Разреши мне доесть. Потом я уйду, ты меня не провожай. Я первый раз в таком дорогом ресторане. Этот вечер я запомню на всю жизнь. Ты так красиво мне в нелюбви объяснился.

Последний раз Колька видел Олю в конце мая. В шесть вечера он стоял у метро Сокольники и разглядывал выходящих пассажиров. Оля появилась через полчаса: располневшая, с опущенной головой. Легкое платьице, в руках знакомая сумка. Колька хотел ее окликнуть, но потом передумал.

Не надо долго молчать

Почему-то самые запоминающиеся моменты в жизни такие, что о них никому не расскажешь.

Разлюбить человека — это еще полбеды. Ты еще перестаешь любить все то, что ему нравилось.

Расстроилась свадьба у знакомых. Причина — им не о чем разговаривать.

Ужасное слово «осчастливить» — как монетку нищему подать.

Хотите разлюбить? Попытайтесь узнать о любимом как можно больше.

Критерий совместимости мужчины и женщины. Надо сесть в машину и ехать далеко-далеко. Целый день. По скучной дороге. И если вечером, когда вы выйдете из машины, вам еще будет о чем разговаривать, то вы нашли друг друга.

Что значит не о чем разговаривать? Всегда можно начать выяснять отношения!

А ведь обидно, что мы так быстро привыкаем к красоте и доброте.

Столько обаяния в стареющей женщине! Если, конечно, она остается женщиной.

Счастье — это альтернатива ожиданию счастья.

Бес в ребре и шило в заднице тянут в разные стороны.

Он ее долго и беспричинно ревновал. Она терпела, терпела, а потом решила: пусть хоть причина будет!

Он и она были не просто разными. Они были безнадежно разными!

Она была сентиментальна, а он брутально-практичный. Они поладили, когда купили «Хаммер» и покрасили его в розовый цвет.

Смешное сексуальное слова «отдаться». Всегда думаю об антониме.

В мое время опаздывали на свидания. Сейчас задерживают ответ на СМС.

Вдруг наступает время, когда с женщинами становится интересно просто разговаривать.

Если долго молчать, то тебя неверно истолкуют.

Как они уходят

Женщины заходят в вагон метро, за ними с шипением и стуком закрывается дверь, поезд гудит и исчезает в черном туннеле. Вокруг тебя собираются люди, они ждут следующего поезда, но ты на нем не уедешь.

Женщины садятся в машины, негромко хлопает дверь, урчит двигатель, поскрипывает песок под шинами, светятся в ночи габаритные огни, а потом улица становится холодной и пустынной.

Женщины заходят за матовую стеклянную загородку, на прощание оборачиваются, долго смотрят, словно стараясь что-то запомнить, и потом исчезают за чужими широкими спинами. Ты выходишь на улицу, слушаешь, как гудят взлетающие самолеты, и тебе тоже хочется улететь. Наверное, там, куда летят женщины, всегда тепло и радостно.

Минна Бикина сделала приписку к этой заметке: «Как уходят мужчины? Знаешь, они не уходят… они просто перестают приходить».

Коротко о любви — 2

Внутренний мир

В сети много жалоб от женщин и мужчин, что партнеры используют их физиологически или материально, не пытаясь затронуть струны тонкой души и понять их внутренний мир. Ужас в том, что у многих такой внутренний мир, что туда лучше глубоко не заглядывать.

Не о той любви

— Что ты больше всего не любишь?

— Умные разговоры с глупыми людьми.

— А что любишь?

— Глупые разговоры с умными людьми.

Влюбиться в свою копию

Иногда ты влюбляешься в свое дополнение. В качества, которых у тебя нет.

Иногда ты влюбляешься в свою копию.

Второе очень опасно.

Вдруг твой избранник ставит в душе бутылку с шампунем не туда, куда ты привык.

О счастье

Как же ум и хорошее воспитание мешают счастью!

Сэй-Сёнагон

11-й век, Япония, Сэй-Сёнагон — придворная дама, автор книги «Записки у изголовья», ушла от первого мужа — он оказался плохим поэтом.

Как я понял из ее книги, женщина, проведя с любовником ночь, считает ее неудачной, если она не получит от него письмо до того, как высохнут капли росы на цветках вьюнка.

И еще мне понравилось описание великолепной женщины: она не только умна и прекрасна, но у нее еще красивый почерк и умение слагать стихи.

Смог бы я влюбиться в женщину за красивый почерк?

— Смотря что написано этим красивым почерком, — сказал внутренний голос.

— И сколько сделано грамматических ошибок, — сказал второй внутренний голос.

— И еще какая женщина, — добавил третий внутренний голос.

— Кстати, нечего ходить к женщинам, когда цветут вьюнки, — посоветовал еще кто-то.

Где был счастлив

Приходи туда, где был счастлив. Обязательно приходи. Убедись, что там ничего нет — всё твое сгнило, проржавело, рассыпалось, унесено ветром. Там сейчас построили новое, где уже чужое счастье, где ты лишний, забытый, ненужный. Уйми свое сердце, отвернись и иди дальше по своей дороге. Прошлого нет, оно умирает каждый вечер. Зачем тебе туда, где ничего нет. Иди вперед и не оглядывайся.

Что хорошего в любви?

Любовь — это, как правило, страдания. А что хорошего в любви? Тебе не надо искать других женщин, и у тебя появляется немного свободного времени.

Виртуальное общение

Почему так популярно виртуальное общение? Это давняя мечта человечества. Поговорил, когда у тебя есть настроение, а потом повесил собеседника на крючок в шкафу и закрыл дверцу.

Романтика

Романтический вечер — это свечи, вино и что-нибудь вкусненькое. Это раз.

Можно говорить тихо, вам никто не мешает. Это два.

Вам есть о чем говорить. Это три.

Впрочем, достаточно любых двух пунктов из этих трех.

Забыть

Ты хочешь кого-то забыть. Утром просыпаешься и думаешь — забыл ты его или нет?

Через неделю, как бы мимоходом, спрашиваешь у знакомых, как дела у того, кого ты хочешь забыть. А потом месяцы ждешь от него письма, чтобы окончательно убедиться, что ты его забыл.

Ненависть

Между любовью и ненавистью лежит немножко ревности, невыполненных обещаний и привычка класть хлеб на скатерть.

Право на критику

Тургенев как-то сказал, что критиковать имеет право только тот, кто любит. А что если такой плакат повесить в моем офисе?

Она убегает, он догоняет

Яркое солнце, голубое небо, весенний лес, белые березы, она убегает, он догоняет… И у некоторых все это для того, чтобы потом сравнивать ее борщи с мамиными.

Жена нарядная…

— Хочу жениться… Представляешь, приходишь домой, кругом чистота, ужин на столе, жена нарядная…

— Я не понимаю, как тебя с такой наивностью в аспирантуру приняли!

Женщина с ребенком

— Ты бы женился на женщине с ребенком?

— Конечно! Я бы тогда не мучился, а точно знал, что ребенок не мой.

Письма

У меня хранятся пачки старых писем от друзей. Я пытался их перечитать, но они не перечитываются. Даже письма от друзей — там сплошной максимализм. Проблема с девушкой — наплевать, забыть, таких девушек на улицах сотни! Заметил ошибку у шефа — дойди хоть до Генерального Секретаря ЦК КПСС, но докажи, что ты прав! Если идти в поход, то чтобы вероятность выживания была меньше 50%. Эмоции должны быть только положительными, а если кто огорчает, то того шашкой, шашкой! Порядок только у военных. Все проблемы в стране понятны и решаются легко. Воспитание детей надо отдать нам в руки, мы знаем, как это нужно делать.

И еще стихи… резкие, быстрые. Стихи, где нет гриппозного хлюпанья носом и размазывания соплей по щекам. Если любовь, то поносил ее по лужам, намочил под теплым дождиком и в койку, т. е в ЗАГС. Нечего время терять — надо детей воспитывать, страну переделывать и шашками махать!

Романтическое

Очень романтично проснуться утром, увидеть светлое небо и снова уткнуть нос в подушку, чтобы досмотреть как ты, такой молодой и красивый, идешь по горной тропе, держа ее за руку. Она плачет, сопротивляется, а ты все равно покажешь ей красоту блистающих вершин и зияющих пропастей.

Статистика

Выкопал интересную мысль о социологических исследованиях. Опросы показали, что если люди состоят в браке, то они чувствуют себя более счастливыми. А может тем, кто умеет быть счастливыми, просто легче вступить в брак?

Долгая любовь

Бывает, что любовь длится очень долго. Но обязательно с перерывами!

Тишина одиночества

За окном тихо падает снег.

Желтые сумерки большого города.

Луна на фоне голых веток.

Замерли красные цифры часов на комоде.

Бесконечно долго по стене ползет паук.

В руке уже час молчит телефон.

На экране компьютера весь вечер одни и те же новости.

Между веток не спеша разгорается звезда.

Ты начинаешь набирать номер и останавливаешься перед последней цифрой.

Они уходят…

Кто ищет, тот всегда уходит.

Шило в попе, цели высокие или сами не знают, чего хотят.

Но всегда уходят.

Но не все ушедшие что-то искали.

Одни уже нашли, а другие уходят в никуда — просто устали от того, что было.

Иногда уходят красиво.

Красные огоньки машины в ночном переулке.

Корабль, исчезающий в морском тумане.

Затухающий стук каблуков на лестнице — это тоже красиво.

Некрасиво, когда хлопают дверью.

Еще некрасива тишина.

Мутные дни сменяют бессонные ночи, льются дожди, рано желтеют листья.

Ты чего-то ждешь, а вокруг всё та же тишина.

Даже когда играет музыка, а под окном шумят машины.

А однажды ты просыпаешься и понимаешь, что от тебя ушли.

Уходят женщины, чувства, идеи, вдохновение.

Остается желание что-то изменить. Еще остаются усталость и горечь.

Когда уходят, то хочется забыть, убедить себя, что так лучше.

Ушло вдохновение — стало меньше забот. Теперь можно не мучиться за столом, а просто жить.

Уходят желания… Так ведь это как вырваться из узкой реки в открытое море! Выброшен назойливый магнит, который постоянно куда-то тебя тянул. Теперь ты свободен в решениях, никакого компаса, никаких направлений, можно плыть куда хочешь и радоваться пустякам. Иногда просто потому, что они не причиняют боли.

А когда уходят женщины, то сколько мыслей и забот они уносят с собой! Голова стала пустой, в ней теперь простор для новых мыслей.

Всё так, но…

Женщины уходят, но твое чувство они с собой не уносят.

Уходят одни желания — появляются другие.

Ушедшее вдохновение не позволяет радоваться жизни. Ты один с своими мыслями, перед чистым листом бумаги, пустым экраном компьютера. Ведь неразделенная радость — это не радость.

Ты можешь лелеять свое прошлое. Оно ведь никуда не уйдет, всегда будет с тобой.

Да, можно и лелеять. Иногда ничего другого не остается.

А если что-то остается, то надо выползать из липких лап воспоминаний, искать и идти дальше. Чтобы найти.

Время вспоминать прошлое и время создавать новое прошлое.

И чтоб оно было не хуже того, когда от тебя еще не ушли.

Разговоры почти про любовь

— Вот же одарил тебя Бог: ты и умница, и красавица!

— Я бы часть из этого взяла деньгами!

***

— Я слышал, ты познакомился с чудесной женщиной?

— Ага! Она очень умная, всегда и во всем права. Не устает мне это доказывать.

— Борется за правду?

— Да. И я решил оставить её наедине со этими правдами. Не хочу ей мешать.

***

— Что ты сделаешь, если женщина захочет заплатить за себя в ресторане?

— Я соглашусь, но перестану с ней встречаться.

— ???

— Это ведь начало процесса убийства моего чувства нужности!

***

— Может ли быть умная женщина без чувства юмора?

— Может, но это убийственная комбинация.

— Почему? Умная женщина без чувства юмора не будет делать глупостей.

— Это её проблемы. Плохо то, что я, глядя на нее, сам перестану делать глупости.

***

— Ты не хотел бы написать роман про любовь?

— Есть новый сюжет? По-моему, любовь описана полностью. Даже «любовь к трем апельсинам».

— А любовь к Уголовному кодексу?

— Это у Ильфа и Петрова.

— Придумал! Любовный шестиугольник! Он, она, три апельсина и Уголовный кодекс!

***

— Грешил ли ты?

— Было дело. А что?

— Годы идут, пора задуматься о грехах.

— А как? Вспоминать, сожалеть или планировать новые?

***

— Ты сегодня красивая!

— Спасибо.

— Я не шучу.

— И я не шучу.

— Я вполне серьезно.

— А я более, чем серьезно.

— Что-то ты не в настроении.

— Так это ты его сейчас испортил!

***

— Я вот подумал, что реальные и виртуальные влюбленности почти не отличаются. Тут и там мы воображаем больше, чем есть на самом деле.

— Виртуальная влюбленность дешевле. И удобнее.

— Это как?

— Выключил компьютер и целый день свободен!

***

— А хорошо ли физику иметь жену-физика?

— Хорошо. Хоть за знание физики она будет его ценить и уважать. Ведь она убеждена, что во всем остальном физики полные тупицы.

Короткий диалог

— Привет!

Как давно я ее не видел! Какая-то мистика, что я тут ее встретил. Что меня вытолкало из метро и заставило пойти по этой улице? Ну да, тут монастырь, я давно хотел его посмотреть… но не вечером же, когда он закрыт и когда на улице такой мороз. И что она тут делает? Живет в пяти километрах отсюда, работает вообще на другом конце Москвы. И вдруг она тут, на засыпанной снегом улочке, где я вообще первый раз в жизни…

— Привет!

Вот так встреча! Боже, как он изменился! Только глаза остались прежние. Смотрят, как прицеливаются. И что он тут делает? Раньше бы я подумала, что за мной следит. Сейчас — нет, он не знает ничего. Хорошо, что я успела отойти от подъезда. И хорошо, что уже помахала рукой на прощание. Кто знает, а вдруг у него опять проснулась ревность? Хотя… Это сколько же лет прошло! Чудо, что мы еще живы. А вроде он куда-то уезжал из Москвы. Значит, вернулся. А вдруг он живет поблизости? Не хотелось бы его постоянно встречать. Во всяком случае, здесь, где моя маленькая тайна. И это последнее, что меня согревает, не дает зачахнуть от серости и однообразия. Но это мужчинам не понять. Если ты не на кухне, то или гулящая, или слишком деловая…

— Не ожидал тут тебя увидеть! Но рад ужасно, ты прекрасно выглядишь!

Да, она и правда прекрасно выглядит. И сколько ей сейчас? Не может быть, она же красавица! Щеки горят, в глазах искорки. Так выглядит счастливая женщина, уходящая от мужчины. Но тогда почему ее никто не провожает? Ее ждет кто-то в машине? Нет… Мы вдвоем на этой улочке, тишина, падает снег. Чему она так радуется? Может, и правда не все между нами погасло? Но столько лет прошло, я годами не вспоминал ее, а сейчас — вот она, стоит, улыбается, как много лет назад. Как будто вчера расстались.

— Спасибо, да и ты еще хоть куда! А ты живешь поблизости?

Не разучился он говорить комплименты. И говорит так, что веришь ему. Вот же сердцеед какой. Черт! Все-таки не удержалась и спросила, где живет! А что мне отвечать, если он спросит, каким ветром меня сюда занесло? Сказать, что подруга? Нет, я врать не умею, он сразу поймет, посмотрит на меня своими глазищами и поймет. Но поймет неправильно. Вернее, правильно поймет, что я соврала про подругу, а остальное поймет неправильно. И что тогда? Надо будет уходить от ответа. В конце концов, это не его дело что я тут делаю по вечерам!

— Нет, живу я далеко отсюда… я просто ехал по делам, захотел пройти к монастырю… Люблю ночные улицы. Помнишь, как мы бродили по старой Москве и я тебе рассказывал истории разных домов?

Ей сейчас на эти истории наплевать. Зря я начал вспоминать прошлое. Она еще подумает, что хочу вернуться. А я точно ничего не хочу возвращать. И прошлое не хочу вспоминать. Это вранье, отрешенный голос без эмоций, вечная занятость… Нет, не хочу даже думать об этом!

— Помню, но это так давно было… Я была рада тебя увидеть. Если захочешь поболтать, звони в дневное время. Мой телефон у Маринки можно узнать. Ты ведь с ней еще общаешься?

Вроде пронесло! Не пришлось врать и отчитываться. Все равно бы он не поверил. Да и кто может поверить, что женщина в расцвете сил… Нет, это мужчина бывает в расцвете сил. А мы… Мы просто в расцвете. Причем всегда! А все-таки с ним бывает легко. Когда он не ревнует, то он очень приятный. Даже сейчас. Стоит, смотрит на меня — наверное, вспоминает молодость. Но все ушло, у меня давно все погасло. И к нему, и к другим. Неинтересно. Пустые разговоры, липкие руки… Хотя… у него руки были сухие и ласковые. Интересно, остались такие же?

— Да, я позвоню. Какая у тебя теплая рука. И кожа нежная осталась. Рад был встрече, всего тебе доброго!

С этих рук у нас все и началось. Я не поверил, что руки могут быть с такой нежной кожей. Все, стоп! Никаких рук я не помню, пусть она спокойно уходит… вот она пошла к метро… не оглядывается… Нет, оглянулась… Позвонить ей завтра? И почему сразу не дала телефон? Ведь знает, что с Маринкой у меня натянутые отношения и я не буду ничего у нее просить. И не надо Маринке ничего знать… А телефон я узнаю сам… есть десятки способов… и один даже легальный.

Падал желтый снег, покрывая припаркованные машины. Белая стена монастыря светилась в конце улицы, освещенные окна чередовались с темными, загадочными. У одного из таких окон сидел в инвалидном кресле седой мужчина и смотрел, как по заснеженному тротуару уходит к метро красивая, стройная женщина. В комнате пахло жареным мясом, нарезанным свежим парниковым огурцом и еще немножко духами. Мужчина отъехал от окна и вскоре оказался у входной двери. Он повернул ручку замка, потрогал свою куртку на вешалке, где совсем недавно досыхали капли от снежинок, упавших с женской дубленки, и поехал к столу, где стояла тарелка с остатками тушеного мяса. Возле тарелки стояли два бокала, на донышке которых еще оставалось немного темного вина.

Мужчина наполнил один из бокалов и осторожно поехал с ним к окну. Он знал, что увидит пустынную улицу и танец желтых снежинок. Так было вчера и так будет завтра. И послезавтра… Но теперь, когда в квартире иногда пахнет духами, это не так страшно.

Ее идеальная жизнь

Ты уходила от меня в двери синего троллейбуса, и между нами сразу вырастала стена из белого вязкого тумана. Он глушил все звуки, отгораживал от твоего мира, где для меня не было места.

Твой запретный для меня мир был идеальным. Там по ночам не плакали дети, там твой муж приходил с работы первым и жарил картошку, там ты могла долго лежать в ванне, играя кусками пены и болтая с подругой по телефону. Там твою дочку укладывала спать няня, а муж в это время чинил порванную золотую цепочку, не зная, что ее порвал я, выкрикивая тебе в лицо, что не могу без тебя жить.

В твоем мире все решалось с помощью телефонного звонка. Ты могла сегодня смотреть из окна на Москву-реку, а потом, услышав призывное, что «все наши там будут», сорваться и, оставив мужа с дочкой, мчаться в аэропорт, чтобы через три часа обнимать и целовать своих знакомых, которые тоже все бросили, потому что «все ваши» должны быть тут.

В твоем идеальном мире были выходные, когда вы приезжали в загородный дом твоих родителей, где вас кормили украинским борщом, супом из мидий, мясными деликатесами и пирожками с грибами, яйцами и капустой. Потом вы сидели в беседке, обтянутой сеткой от комаров, пили ликеры и говорили, что твоему мужу пора заводить собственное дело, что ему помогут, что уже есть конкретные заказы и нужно только собрать несколько бумаг, найти бухгалтера и пару парней, умеющих держать язык за зубами.

А потом вы ехали по фантастически пустому шоссе через бесконечный сосновый лес в загородный клуб-пансионат, где все играли в бильярд, пили коньяк и обсуждали, кто еще не ваш среди небожителей, управляющих страной с идеальной жизнью, которая должна скоро стать еще лучше.

А я в это время пил водку, сидел в прокуренной комнате, разглядывая незнакомые лица и отчаянно пытаясь вспомнить: как, когда и зачем я сюда попал. Потом я обнаруживал, что правой рукой обнимаю гибкую, податливую шатенку, прижимающуюся ко мне мягкой грудью и что-то говорящей о мясе, которое или скоро будет готово, или уже съедено.

— Кто ты? — спрашиваю я, пытаясь найти зацепки в своем сознании. — Как давно я здесь? Откуда я тут появился?

Наверное, я сказал что-то смешное. Шатенка смеется, один зуб у нее темнее, чем другие. Мне это что-то напоминает, но я не в состоянии сосредоточиться.

— Главное, что ты обещал на мне жениться! — говорит шатенка и заливается хохотом.

Я ей не верю. Я обещал жениться только тебе. Ты смеялась над этим, говорила, что сначала я должен закончить детский сад, что не способна быть мамой такого дылды, что я тебя разлюблю, как только проснусь вместе с тобой в супружеской постели и, что самое главное, ты не представляешь, как я буду вписываться в твой мир.

Я не понимал, почему я не могу вписаться в твой мир. И зачем вообще туда надо вписываться? Разве недостаточно просто любить друг друга? Я был готов пожертвовать своей свободой, увлечениями, друзьями… Мне была нужна только ты. Пусть ты старше меня на десять лет, блестяще образованна, знаешь три языка, объездила весь мир… Но положи на другую чашу весов мою любовь — и стрелка замрет в равновесии. Мои улыбки не фальшивы, мои объятья искренни, мои поцелуи полны чувства.

Но ты просила меня помочь застегнуть лифчик, потом нахлобучивала на мою голову одеяло, собирала одежки и уходила в ванную приводить себя в порядок.

А потом появлялся синий троллейбус, который увозил тебя. Ты почему-то любила этот троллейбус и всегда уезжала на нем. Я помню твои слова про поезд, в который должен был вскочить, но я не хотел догонять поезда, я мечтал сесть в синий троллейбус и поехать в твою идеальную и таинственную страну, которая готовилась стать еще идеальней.

Потом все завертелось так, что я перестал тебя видеть. Ты мне иногда звонила, говоря, что вокруг решаются сложнейшие проблемы, что ты сейчас на другом полушарии, что помнишь меня и хочешь побыть рядом, но эти слова были просто словами. Мы не виделись много лет и, когда я уже стал отвыкать от тебя, раздался звонок.

— Я хочу с тобой встретится…

Я не узнал тебя, узнал только твой голос. Голос, как и раньше, тщательно выговаривал все слова, не пренебрегая окончаниями, делал паузы, когда я мог вставить пару междометий, но это была не ты с уверенностью в своей правоте, с пониманием, что происходит вокруг, со знанием того, что случится завтра.

Мы встретились в кафе. Ты была одета дорого и со вкусом. На пальце было знакомое мне кольцо с большим бриллиантом. Я не раз царапался о него. Но что-то в тебе было такое, что заставило сжаться мое сердце. Я увидел пятно на брюках, которое ты не пыталась скрыть или отчистить. И еще я увидел, что даже толстый слой косметики не может спрятать морщины на лбу и в уголках твоих глаз. И твои глаза потухли. Ты улыбалась мне, а глаза оставались серьезными и грустными. Не было в них искорок, которые сводили меня с ума несколько лет назад.

— Расскажи о себе, — попросила ты.

Мне особенно нечего было рассказывать. Наука, борьба за гранты…

Ты приподняла рукав моей куртки и погладила циферблат часов.

— Это те самые, что я тебе подарила?

Я кивнул.

— Я все поняла! — сказала ты и поднялась из-за стола. — Тебе не удалось вписаться.

Я смотрел на тебя и понимал, что сейчас ты уйдешь.

— А ты вписалась?

Ты начертила в воздухе график синусоиды:

— Сейчас я внизу, но выкарабкаюсь!

И ты ушла. Я не стал тебя догонять. Я видел через окно, что на улице тебя дожидался мужчина с серым ежиком волос, в темном костюме с красным галстуком. Он распахнул перед тобой дверь большой черной машины, и вы уехали.

Темные аллеи

Сейчас могу читать только русскую классику. Все остальное не трогает.

Я не то что фанат Бунина, Куприна и Чехова — просто период такой.

Перечитал «Темные аллеи».

Аллеи и в самом деле темные.

Умерла от родов, повесили на притолоке, застрелили, выпила яд, умер в метро, собака порвала горло, с велосипедом бросился под поезд, застрелился из двух револьверов… Одному герою повезло — стреляли, но не попали.

Что было в голове у 68-летнего Бунина, когда он начал писать свои «аллеи»?

В Европе полыхала война, а он писал о несчастной любви.

Писал не ради денег, не на потребу публике — Нобелевскую премию он уже получил.

Пожилой мужчина обиделся на женщин?

Перестал верить, что бывают чувства, а не похоть?

А если чувства, то такие, что лучше выпить яд?

— Иван Алексеевич, ау?

— Видишь ли Володя, — сказал Иван Алексеевич во время спиритического сеанса. — А ты не пробовал написать рассказ о счастливой любви? Вот они встретились, полюбили, женились, живут душа в душу. Так бывает?

— Вы про одесский анекдот, где Йося восхищается проходящей женщиной, а Фима говорит: «А ведь кому-то она стоит поперек горла»?

— Правдивый анекдот.

— Но почему так много смертей в «Темных аллеях»? В рассказе «Кавказ» вы описали смерть ревнивого мужа, но ведь в жизни был только отъезд из Москвы, где муж прощался с женой, не зная, что любовник ждет ее в поезде.

— А что, в ваше время от любви не стреляются?

— После школы все становятся более циничными. А некоторые ваши герои с чувствами шестнадцатилетних. Вот в Галю Ганскую я верю.

— Значит, в наше время чувства были более глубокими. Я знаю, что у вас много развлечений, общение со всем миром, мгновенные знакомства, легкие расставания. Разорвать отношения — это просто занести в «черный список». Даже объяснять ничего не надо. А у нас были только книги, письма, лампа на столе, лист бумаги, ручка и чернила. И еще ожидания. Месяц — это вообще не срок. А сколько всего можно передумать за месяц! Я удивляюсь, что меня кто-то читает в двадцать первом веке.

— Вам не нравится темп нашей жизни?

— Мне не нравится, что все бегут, хватая вершки на ходу. Так можно наделать много ошибок.

— Но их также легко исправить.

— Некоторые не исправишь. Помнишь слова о репутации, что она, как трещина на фарфоре. На какое-то время ее можно замазать или повернуть чашку другим боком. Впрочем, не мне вас учить. Я сам не безгрешен.

— Хотели бы что-то изменить, если бы начали сначала?

— Я бы не смог. Вот вы открыли гены — они, как говорят биологи, все определяют в жизни. Не эти ошибки, так другие.

— Это так. Иван Алексеевич, а как там, где вы сейчас?

— На этот вопрос я не отвечу. Вам, живущим, этого не понять.

Смолк голос, порыв ветра задул свечу.

Адаптация, кибернетика и любовь

Адаптация в кибернетике — процесс накопления и использования информации в системе для достижения цели в условиях изменения окружающей среды.

Википедия

Не бойся умных женщин, когда приходит любовь, мозги у них отключаются.

Общеизвестный афоризм

Можно ли стать другим человеком?

Говорят, что невозможно.

Посмотри на его недавнее прошлое и тебе все станет ясно.

Он может притворяться некоторое время, но потом все проявится во всей красе.

Старый фильм Ролана Быкова «Семь нянек» немного про это. Хотя, как и подобает советским фильмам, в конце появляется надежда.

«Калина красная» Василия Шукшина — это про «наоборот». Все может измениться.

А почему?

Давайте сначала про кибернетику. Там понятнее.

Представьте робота, который долгое время работал на Луне. В его электронных мозгах куча информации о способах выживания на нашем спутнике. Но вот его забросили на Марс и поставили задачу: пройти от Северного полюса до Южного.

И началась адаптация. Робот быстро усвоил, что идти против ветра невыгодно — лучше переждать бурю. Что надо днем открывать солнечные батареи и избегать тени, а во время бури надо прятать батареи от мелких камней, летающих в воздухе. Что горы лучше обходить, а не карабкаться на них. Что при встрече с марсианами, надо прикидываться камнем…

Вскоре наш робот превратится в заядлого марсианского путешественника. Он станет совсем другим, чем был на Луне.

А человек?

Вот это зависит от человека.

Представьте, что мужчина женится на женщине и страстно ее любит. И он не хочет, чтобы любимая огорчалась. Что он будет делать? Он изучит привычки и вкусы любимой, будет предугадывать ее желания и делать ее жизнь спокойной и счастливой.

Вопрос: изменится ли при этом мужчина?

Ответ: да, он станет другим. У него появятся другие привычки, он начнет по-другому мыслить, его друзья будут говорить, что потеряли его.

Да, потеряли! Потеряли старого приятеля и нашли другого: человека, любящего свою жену.

Всегда ли так?

Нет, не всегда. Есть упертые, которые не хотят меняться. Их жизнь проходит в борьбе за свое я, за свое пространство, за свою свободу.

Я почему-то представил себе упертого робота, который свои лунные привычки будет упорно использовать на Марсе. Долго ли он там протянет?

И вроде по законам естественного отбора упертых мужчин должно становиться все меньше. Это я так, про Дарвина вспомнил. Хотя думал о том, как меняется человек.

Сколько умных деловых женщин влюблялись, решительно выключали рабочий компьютер и говорили, что все! Пусть дальше по служебной лестнице идут другие. Они свои каблучки уже стерли. И шли по коридору со счастливой улыбкой сдавать ключи от своего офиса.

Причем влюбиться можно и в собственного мужа на десятом году совместной жизни.

Или еще что-нибудь сотворить. Непредсказуемое.

И теперь главный вопрос: можно ли предсказывать поведение людей на основании их прошлого?

Ответ: сложно, но можно — надо обязательно смотреть, в какие новые условия их забросила судьба.

Кибернетика, понимаешь!

Вот только с женщинами сложнее.

Вот расскажешь ей, что надо пройти по Марсу, и забудешь сделать комплимент, тогда она пожмет плечами и скажет: «Вам туда надо — вы и идите».

И будет права!

Это я так… простые мысли о кибернетике после проводов високосного года.

Она не изменилась

Он встретил ту, которую любил много лет назад. В кафе они долго изучали меню.

— Даже не знаю, что выбрать. Алкоголь мне нельзя. Кофе, пожалуй, и сырники.

— А мне кофе нельзя. Я — чай и пюре с котлетой.

— Осторожнее с соусом! И возьми хлеб бездрожжевой.

Он жевал котлету и слушал её рассказ о прошедшей жизни. Она уложилась в три минуты.

— У тебя даже шутки остались с наших времен. Ты совсем не изменилась.

— Спасибо! И ты мало изменился. Только поседел.

— Я не только про внешность. Ладно, я бегу, рад был тебя увидеть.

— И я рада.

На улице они расстались. Он не стал оборачиваться и смотреть ей вслед, как любил делать много лет назад. Старая рана затянулась, прошлое перестало мешать жить дальше.

— А все-таки люди должны меняться! — неожиданно произнес он вслух.

Проходившие мимо девчонки вздрогнули, хихикнули, прибавили шаг и сразу про него забыли.

Мужчины без женщин

В поезде

— Вы не женаты?

— Нет и, скорее всего, это уже навсегда.

— Но вы не старый, зачем так зарекаться?

— Я не зарекаюсь, так получается. После смерти жены я пытался сойтись с разными женщинами, но всё это было не то. Дело не в быте, не в борщах и чистоте — мне помощник не нужен. Чужое тело, чуждые мне мысли, мелочные проблемы, разные интересы, неприятные, раздражающие меня привычки.

— И?

— И вот я живу один. Путешествия, работа, книги, друзья… Мне хватает.

В больнице

— Я заметил, что вас навещает только сын. У вас нет женщины?

— Нет, все ушли, когда у меня начались проблемы.

— Бросили в критический момент?

— Не сразу. Сначала охали, пытались помогать, говорили красивые слова… Потом устали от моих болячек, слабости, нашли повод, чтобы обидеться и рассердиться. После этого ушли с гордо поднятой головой.

В парке

— Красивая женщина, не так ли?

— Мне это неинтересно.

— Медицинские проблемы?

— Нет, просто неинтересно. Как-то утром я посмотрел в зеркало на свои морщины и понял, что меня могут любить или от отчаяния, или за деньги. Ни того, ни другого я не хочу. Я имею в виду физиологию.

— Зря вы так. Масса примеров, когда женщины любили даже чудовищ.

— У этих чудовищ была власть, или известность, или талант, или особый шарм, понятный только женщинам. У меня ничего из этого нет.

— Вы уверены, что у вас нет шарма и талантов?

— Давайте лучше на ондатру посмотрим.

У компьютера

— Слушай, ты молодой, красивый, спортивный. Почему ты девушек избегаешь?

— Мне с ними неинтересно.

— А ты себя самого считаешь интересным?

— Я хоть не рассказываю всем про новую сумочку, туфельки, сломанный ноготь и бесчисленные проблемы моих подружек.

— Тебе нужна серьезная подружка, чтобы обсуждать проблемы распознавания образов искусственным интеллектом?

— Избави Бог! Этого мне на работе хватает. Я хочу найти женщину, с которой можно просто помолчать. Которую ты понимаешь без слов, которая умеет одним прикосновением успокоить и подбодрить. И которую можно поддержать, просто обняв и поцеловав. И которая понимает, что жизнь — это не только праздник, путешествия и подарки. И что проблемы не только у нее… Ну, в общем, ты теперь понимаешь, почему я один.

Сняла решительно

Есть, наверное, люди, которые просто любят. Они ходят с любимыми в кино и гладят их по руке во время сеанса.

Им есть о чем поговорить во время прогулки по дорожкам парка.

Им есть о чем помолчать на берегу озера, когда солнце тонет в красной воде.

Они оба обожают яичницу, когда нет времени приготовить что-то повкуснее.

Они оба грустят при расставании и радуются встрече, даже когда другой вернулся из магазина, что в соседнем доме.

Они просто счастливы друг с другом.

Но это вопреки тому, что они слышат. Почему все песни о несчастной любви? Почему нас приучают к страданиям?

— Сняла решительно пиджак наброшенный…

— На тот большак, на перекресток, не надо больше мне уже спешить!

— Где ж ты была, молодая, да, кто ж за тобой шел по следу…

— Ох, и беда мне с этой Нинкою!

— …из ясных глаз Маруси капают слезы на копье!

— Опять расстаюсь я с тобою, с любовью моей и судьбою…

— Опять ты сегодня хмуришься…

— И молодая не узнает, какой у парня был конец…

— Давай никогда не ссорится…

— … и обрею тебя наголо совсем!

А мы любим, несмотря на такие песни.

Нелюбовь

Нравится мне этот старый анекдот-быль:

Одного греческого полководца спросили, почему он живет с гетерой.

— Она мне нравится.

— Но ведь она тебя не любит!

— Ну и что? Жареное мясо и вино меня тоже не любят, но они мне нравятся.

Про любовь я писал много, пора написать о нелюбви.

Друг-физик сказал, что его не любят бензоколонки. Стоит ему вставить шланг в бензобак, так или бензин кончится, или колонка сломается. Он стал ездить на заправку с женой, чтобы она стояла возле шланга и отгоняла злые силы.

Меня не любят восходы. Встанешь в пять утра, соберешь сумку с фотопринадлежностями, доберешься до озера, перейдешь по скольким камням на остров-скалу и тут обнаружишь, что забыл телевик, а небо успело затянуться тучами.

Еще меня не любят вкусные грибы. Идешь по лесу, вокруг мухоморы, поганки, на хвощах роса сверкает, дятел возмущается моим присутствием… Пройдешь так с полчаса, присядешь на пенек, а тебя догоняет другой грибник, шедший по твоим следам.

— Ну как? — спрашивает он.

Я показываю фотографию молодого мухомора.

А он мне показывает корзинку с отборными белыми грибами.

Рыбы тоже меня не любят. Утром на реке хорошо: туман, птицы поют, в термосе чай горячий, в кармане фляжка с коньяком. Быстро летит время, вот и день пришел: высохла трава, водомерки по воде забегали, солнце припекает, коньяк кончился… А рыбы уплыли или не было их тут. Только камыш с осокой на ветру покачиваются.

Хорошие авторучки меня просто ненавидят. Выберешь одну, полюбишь. Она так мягко пишет, не тонко, не толсто — в самый раз. Чернила красивые — темно-фиолетовые, школьные годы напоминают. Напишешь в блокноте имя любимой женщины, нарисуешь кота — хорошо! Так и хочется бросить компьютер с планшетом и начать писать в толстом блокноте.

Проходит день, два… и приходит в голову мысль. Да такая, что ее на клавиатуре набивать — только портить. Где же та самая авторучка? На работе? В каком-то кармане? В машине? В ящике стола? На скамейке в саду? В прикроватной тумбочке?

Нет нигде! Нет больше любимой. И опять унылый стук клавиш, портящих любую мысль.

Еще меня не любят новости. Проснешься утром и так хочется прочитать, что где-то завод построили, кто-то еще не умер, а даже наоборот, что погода на всей планете замечательная и писатели стали писать веселые книги, после которых хочется завтракать, любить и даже ходить на работу. А место этого читаешь, что в Гондурасе опять все плохо. Рядом хорошо, но это никому неинтересно. Всем интересно, что в Гондурасе плохо.

А ведь есть люди, которых не любит любовь. Вот влюбится такой бедолага, и сразу ревность, страдания и прочие болезни.

И что делать? Наверное, надо вспомнить историю про греческого полководца. Умный был этот полководец!

Мы оставляем горечь

Каждый мужчина мечтает о женщине, которая подойдет к нему сзади, обнимет и скажет, что теперь он может спокойно идти вперед, теперь ему не надо оглядываться назад, что за спиной у него только любовь и спокойствие.

Но это мечты. Таких женщин не бывает. На дороге, по которой мы идем, другие правила.

Мы идем, оставляя после себя не любовь, а горечь. Даже если мы добрые и осторожные. Даже если мы всех любим и всем желаем добра.

Всем, всем!

Даже соседу, который устроил танцы в три часа ночи.

Даже тому толстому в автобусе, который долго объяснял тебе, что он делал с твоими родственниками и что будет делать с тобой, если ты не перестанешь смотреть на него с непонятной улыбкой.

Даже той продавщице, которая одна, а нас много, и мы мешаем ей жить и работать.

Даже той женщине, которая ушла к другому.

Мы хотим добра, а оставляем горечь.

Вот тебя приняли на работу, ты занял чье-то место, кто-то в этом мире огорчился.

Вот твою повесть опубликовали в журнале. Это значит, чья-то повесть была отвергнута, и сейчас в какой-то квартире не очень весело.

Вот женщина посмотрела на тебя и подумала о чем-то хорошем. А у тебя нет времени даже просто поговорить с ней.

Вот ты идешь и видишь слезы в чьих-то глазах. И эти глаза смотрят на тебя с надеждой. А тебя ждут другие глаза, ты не можешь быть сразу в двух местах.

Ты обещал вернуться и не вернулся. Это горечь. И для тебя, и для нее. Ты искренне обещал, ты надеялся. Но если бы ты вернулся, то горечь была бы в другом месте. И выбираешь не между радостями, а между огорчениями.

На твоем пути не будет горечи, если ты идешь по пустынному берегу моря.

Или пробираешься сквозь сплетенные ветки сказочного леса.

Или твой путь пролегает по желтым пескам горячей пустыни.

Везде, где нет никого, кого надо было приласкать, накормить или просто поговорить.

Есть еще вариант: никуда не идти, а просто сидеть на подоконнике и смотреть в окно.

И ничего не хотеть.

Тогда после тебя на дороге не будет горечи.

Будет просто пустота.

А у тебя будет спокойный сон.

Даже в полнолуние.

Мой друг захотел стать ученым и поссорился со всеми старыми приятелями, которые хотели постоянно пить с ним вино.

Мой знакомый перестал помогать незнакомым бедным и больным. Он сказал, что лучше он будет помогать своим родным и любимым.

Вот такие правила на дороге, по которой мы идем.

Ты можешь быть хорошим только когда стоишь или когда пробираешься по окольным безлюдным тропинкам.

А на главной дороге ты оставляешь горечь.

Даже если ты хороший.

Мы оставляем радость

Муслим Магомаев пишет в своих воспоминаниях, что московские девушки чуть ли не по водосточным трубам лазили к нему в гостиницу «Метрополь», где он обычно снимал номер, когда бывал в Москве.

На что рассчитывали эти девчонки? Ведь ясно, что продолжения отношений не будет. Останется горечь от этой невозможности, от несбыточных надежд.

Горечь! Горечь! Вечный привкус

На губах твоих, о страсть!

Горечь! Горечь! Вечный искус —

Окончательнее пасть.

М. Цветаева

Но ведь будет и радость у этих девчонок! Увидеть любимого артиста, коснуться его… Потом начнутся серые будни, скучная работа, пеленки, выпивающий муж. Но было что-то яркое, что запомнилось, о чем можно рассказать подружкам.

Когда я работал в Москве, то в трудные минуты, когда в голове полный мрак и тупик, я любил приходить к своему учителю — физику-теоретику. Он выслушивал меня, обычно говорил, что в этом он не специалист, но вот из общих соображений… Так мы с ним болтали о том, о сем, и проблема начинала казаться или несущественной, или понятной.

В Америке его не было. Вернее, он приезжал пару раз, но ненадолго, и мы больше лазили по скалам и плавали на каноэ, чем обсуждали физику. У меня осталась горечь от того, что сейчас невозможно поговорить с ним. Сильная горечь от необратимости того, что было.

Но ведь это было! Я помню наши разговоры, помню ту радость, когда проблема становилась понятной. Чего больше — радости или горечи? Наверное, радости больше. Я храню в памяти его слова, его методы рассуждений, считаю его своим учителем и был недавно обрадован, когда узнал, что незадолго до своего ухода он вспоминал меня и говорил, что я был одним из лучших его учеников.

А сколько у каждого из нас было случайных встреч, когда через нашу жизнь проходили замечательные люди. Нам хотелось, чтобы эти встречи были чаще, но судьба разводила нас, иногда навсегда.

Любовь на один день, на неделю, на время поездки в дом отдыха… Страсть, привыкание, расставание.

Горечь? Да, ужасная горечь! Но и радость памяти, радость того, что это было с нами, что мы храним это в воспоминаниях. И кто знает, может, и после последней черты мы будем вспоминать эти минуты. Горькие и радостные.

И никаких советов! Нравоучения, инструкции о том, как надо любить, как надо дружить, как надо жить — это все глупости. Каждый решает по-своему. Я знаю человека, который никак не реагирует на чужое горе. Просто никаких эмоций. Но зато он спокойно может рассуждать и делать что-то конкретное в критических ситуациях. Без соплей и рыданий. Он не вызывает горести и радости при общении. С ним спокойно и просто. И это немало.

Ну а как же про тылы, где любовь и спокойствие? Так есть ли такие женщины или мужчины, с которыми не надо оглядываться назад, когда чувствуешь поддержку и знаешь, что тебе нужно сосредоточиться только на движении вперед? Позади себя на своем пути мы все равно оставляем горечь. Даже если мы осторожны и добры. Даже если с нами такие замечательные женщины или мужчины. Просто нас не хватает на всех. И никогда не хватит. Я как-то писал, что богатые могут быть добрыми, но недолго. Вскоре они или не будут богатыми, или не будут добрыми.

Да, мы оставляем горечь на нашем пути. Но вместе с горечью мы оставляем и радость. Чего больше? А это кто как умеет.

О мужчинах в одну строчку

Если мужчины о чем-то говорят, то в данный момент они в это верят.

***

Мужчины часто хотят пойти куда-то, а не от кого-то.

***

Если мужчина молчит, то это не значит, что он хочет отвечать на вопросы.

***

Если мужчину перестать хвалить, то ничего не будет. Ничего!

***

У мужчин часто есть три цели: реальная, несбыточная и запасная.

***

Если мужчина не может оторвать глаз от женщины, то это не обязательно любовь. Он мог просто задуматься.

***

Женские телефоны в мужской записной книжке — это не резерв. Это или память, или мечты.

***

Если мужчина ревнует, то это значит, у него появилось свободное время.

***

Если мужчина перестал смотреться в зеркало, то он или поумнел, или постарел.

***

Стареющие мужчины умнеют реже, чем стареющие женщины.

***

Мужская депрессия обычно связана с нежеланием работать.

***

Если мужчины перестанут думать о женщинах, то прогресс остановится.

Такие разные женщины

Она тщательно записывала в книжку-ежедневник дела, которые она не любила. Каждая запись вселяла ей чувство, что дело наполовину закончено и можно о нем забыть.

***

«Ой, как я заросла!», — говорила она и начинала подстригать волосы канцелярскими ножницами. «Видит Бог, я сделала все, что в моих силах», — после этих слов она шла в парикмахерскую.

***

— Он оказался джентльменом.

— В каком смысле?

— В плохом.

***

— Почему ты все время опаздываешь?

— Должна же я как-то компенсировать свои достоинства.

***

— Давай устроим романтический ужин.

— Опять свечи и вино?

— Ну да…

— Хорошо. Только картошку будешь жарить ты.

***

— Мне плевать, что у тебя нет машины и что ты мало зарабатываешь.

— Ты удивительная. Я первый раз встречаю такую женщину!

— Ты первый раз встречаешь женщину, которая не хочет за тебя замуж?

***

— Я самая обычная женщина — целлюлит, вены, родинки…

— Но я ничего этого не вижу.

— Я знаю, что у тебя плохое зрение. Другого мужчину мне не нужно.

***

— Разве тебе не нравится, что у нас все убрано, постирано, поглажено?

— Мне жалко, что ты тратишь столько времени на эту ерунду.

— А тебе нравится, как я готовлю?

— Нравится, но я могу обойтись картошкой и колбасой.

— Это хорошо. Значит у меня есть что-то другое, без чего тебе не жить.

После свадьбы

Мужчины дома и около дома

Несколько десятков лет назад в Америке были популярны пособия для женщин о правильной семейной жизни. Тогда женщины предпочитали сидеть дома, для них и писались такие пособия. Советы там были очень мудрые. Вот, например:

— К приходу мужа жена должна быть опрятно одета, причесана и быть в хорошем настроении.

— Не следует начинать разговор о домашних проблемах до ужина.

— Не следует давать советов по работе мужа, когда их не спрашивают.

— Не следует всегда препятствовать желанию мужа побыть одному или с друзьями.

И дальше в том же духе. Потом прошла волна феминизации, женщины стали работать и выкинули эти пособия. А сейчас типична ситуация, когда жена работает, а муж сидит дома и ищет работу. И теперь нужны другие пособия. Я сделал попытку написать несколько советов для мужчин.

Желательно к приходу жены что-нибудь надеть.

К приходу жены нужно разложить на столе бумаги, прочистить почтовый ящик и оставить на экране компьютера несколько окон с деловой информацией.

Бриться не обязательно. Нужно вечером провести рукой по щетине и сказать: «Даже минуты не было свободной!».

Начинать готовить ужин надо за пять минут до прихода жены. Тогда у вас будет больше шансов съесть что-нибудь вкусненькое.

В домашних делах главное не участие, а готовность. Вам не доверят около 95% этих дел, но ваша готовность будет высоко оценена.

Есть прекрасная игра с маленькими детьми. Называется «бревно». Вы ложитесь на пол, говорите, что вы бревно, и ребенок должен сам придумать, что делать с этим предметом.

Постоянно говорите жене, что она устала и ей нужно пораньше лечь спать. У вас будет больше времени посидеть за компьютером и у телевизора.

Носки не будут пачкаться, если их не носить. И все остальное тоже.

При слове «ремонт» не надо в ужасе закатывать глаза и падать в обморок. Нужно сразу согласиться с его необходимостью и назначить его начало через полгода.

Никогда не убирайте квартиру в присутствии жены. Посмотрите, на что она обращает внимание после вашей уборки и начинайте уборку с этих мест. Это позволит сэкономить 90% вашего времени.

Никогда не отказывайтесь пойти с женой в театр или на концерт. Постарайтесь там выспаться, чтобы ночью вы смогли снова заняться своими делами.

Тарелки будут чище, если есть из кастрюли или сковородки.

Постарайтесь запомнить пару имен подруг жены на работе. Если вы за ужином сумеете сказать кроме стандартных «Угу!», «Ну ваще!» еще и «А что Надька сказала?», то ваш авторитет, как внимательного слушателя, резко поднимется.

Никогда не рассказывайте жене, чем вы занимались, пока она была на работе. Ответ «Скучал и ждал тебя!» вполне ее удовлетворит.

Никогда не говорите избитую фразу «Тебе все идет и все к лицу». Постарайтесь выучить 3—4 предложения типа «это подчеркивает хороший цвет твоего лица», «в этом платье у тебя глаза по-особому искрятся», «сегодня у тебя волосы и костюм прямо дополняют друг друга». Этими простыми предложениями вы сэкономите себе много личного времени.

Если жена собирается купить платье за 500 долларов, и вы не уверены, что это самое лучшее вложение денег, то никогда не говорите о деньгах. Просто скажите: «Любимая, ты такая красивая. Тебя даже это платье не может испортить».

Никогда не начинайте смотреть женские сериалы. Затянет!

Запомните: жена всегда устала больше и чувствует себя хуже, чем вы. От похода в гости вас может спасти только очень серьезная болезнь, требующая постельного режима и на которую, как настоящий мужчина, вы не обращаете внимания.

Как проверить уровень масла

Вчера поменяли жене масло в машине. Утром, когда она уехала, обнаружил в гараже масляную лужу. Звоню ей на работу.

— У тебя масло течет, эти криворукие мастера плохо пробку завернули. Проверь, сколько масла у тебя осталось.

— ???

— Подойди к машине и позвони.

— Я подошла, под машиной сухо, это значит, она уже починилась?

— Открой капот. Ты чего молчишь?

— У нас нет кнопки, чтобы открыть капот! На какой панели? Ой, тут надо лупу взять. Что-то щелкнуло. Как палец засунуть? Тут щелка маленькая! А, приподнять. Приподняла, тут железки грязные. Подожди, мне надо салфетку взять. Я подняла! Ой, он хочет обратно упасть. Тут нет штыря. А, нет, есть что-то! Все, приплыли. Теперь капот не открывается и не закрывается! Твой дурацкий штырь все испортил. Я тебе попозже позвоню, мне две руки нужны…

— Так, капот открыт и не падает. Нет, я его не держу, он сам стоит. Ты обедал уже? Конечно, подпертый стоит, уж такую механику я знаю! Я тут о стенку сейчас брюки испачкаю. Какое кольцо? А, нашла! Оно жутко грязное. Подожди я салфетку возьму! Это и есть щуп? Фу, какое слово ужасное! Тут нет меток, тут две точки и ничего не написано. Нет тут ни максимума, ни минимума. Тут буква «F». Масло посередине. А что ты на завтрак ел? На другой стороне вообще ничего нет. Тут опять надо лупу взять! Да, я хорошо-хорошо его запихнула! Подожди, я двумя руками. А куда подпорку запихивать? Нет тут резиночек! А сосиски телячьи или говячьи? А, вот теперь щелкнуло! Я не буду капот бросать. Ой, он сам упал. Мама вылетела и сегодня будет здесь. Стоит твой капот, как вкопанный. Вернее, лежит, как вкопанный! Подожди, я руки вытру. Что эти мужики так на меня смотрят? Они что, женщины-механицы никогда не видели?

Срочно нужен мужчина!

— Ваалооодь! Иди сюда, мне срочно нужен мужчина!

Я оторвался от компьютера и заинтересованно поднялся наверх.

— Он только трещит, а ничего не делает!

— ?!

— Ну, этот диск. Я его вставила в компьютер, толкнула крышку, он плохо поехал, я его подтолкнула, а теперь он только трещит и назад не лезет!

— Надо инструменты взять.

— Я уже принесла… нет, так неправильно — ты мне стол поцарапаешь!.. ух ты, сколько тут всего!.. подожди, я пыль вытру… дай я дерну!.. а тут ничего не видно… мы это не починим… он запаян, наверное… нам через неделю на север ехать… а как ты это сообразил?.. а там опять минус по ночам… а если за этот конец потянуть?.. надо лыжные шапочки не забыть… дай я карандашом его потыкаю… может, Митю позовем?… молчу-молчу!.. он не тыкается… я тебе хорошо помогаю?.. ой, чуть ноготь не сломала!.. а все-таки мужчины умнее женщин!.. что ты так посмотрел, я имею в виду только технику… а как ты это сделал?.. он даже не поцарапался… я записала фильм про Мону Лизу и про царей… дай, я попробую… хотя ты и так все это знаешь!.. у меня не получилось… сколько тут винтиков!.. а здесь плюс или минус?.. теперь как новенький!.. ты инструменты сам на место положи… а куда ты пошел?.. у меня экран темный… а нет, уже музыка играет… я даже проснулась!.. спасибо, ты гений!.. а я уже решила новый покупать!.. у меня семечки кончились… и как быстро все сделал!.. я тоже гений, и руки у меня золотые и ловкие… с каждым годом все ловчее и золотее!.. тебе хорошо, а мне еще зарядку делать и душ принимать!

Я вернулся к своему компьютеру.

Жена всегда болеет

У моих родителей были друзья. В их семье жена никогда не работала и все время болела. Детей у них не было, но никто от этого от этого не страдал. Жена требовала заботы, какой не требуют даже очень капризные дети.

У нее всегда было повышенное давление, всегда болела голова, и еще она мучилась от букета болезней, о которых шепотом рассказывала только маме.

А муж был энергичным здоровяком. Он доставал дефицитные фрукты, икру, свежие овощи и парное мясо. Дома он готовил, убирал, привозил врачей и выслушивал рассказы жены о том, что у нее болело сегодня. И оставался энергичным и здоровым. И был счастлив. Он приходил к моим родителям и говорил, что сегодня его жене стало лучше.

И при этом улыбался.

Он любил жену не как себя. Он любил ее больше себя. Наверное, поэтому она пережила его на несколько лет.

Настоящие и нормальные мужчины

Мне не нравится словосочетание «настоящий мужчина».

Почему-то такой мужчина у меня ассоциируется с ежедневными подвигами, небритостью, готовностью спасти человечество, угрюмой молчаливостью и вечерним одиноким сидением за бутылкой виски в самом темном углу бара.

Есть еще один тип мужчин — принцы. Они могут долго отмокать в джакузи, часами пить пиво и смотреть футбол по телевизору, разглядывать себя в зеркало, чтобы выдавить прыщик или выдернуть волосок из носа, могут одни пойти в ресторан, чтобы съесть какую-нибудь экзотическую рыбу, часами лежать на пляже и не забывать поворачиваться, чтобы «обугливание» было равномерным.

Опытные женщины знают, что с героями и с принцами совместная жизнь возможна только при минимальном общении. Например, раз в год на каком-нибудь экзотическом острове.

Сегодня речь пойдет о нормальных мужчинах. Конечно, и эти мужчины могут нечаянно совершить подвиг или случайно застрять у телевизора. «У каждого свои недостатки!» как сказал герой известного фильма.

Главное отличие нормальных мужчин от мужчин-героев и принцев — это постоянные мысли о женщинах.

Вот погнали нормального мужчину на Эверест, залез он туда, чудом спустился и сразу вопрос: «А ни фига ты туда лазил?».

Я знаю! Он туда лазил только для того, чтобы внизу, обветренный и облупленный, в рваной пуховке, после никому ненужного Эвереста, смог подойти к ней и сказать хриплым голосом: «Ну, здравствуй, это я».

И все! Пусть поэты говорят о радости покорения вершины, о темном горном небе, о сверкающих льдах, о неприступных каменных стенах.

Главное — не это! Главное — это вернуться к ней и почувствовать слезу ее радости на своей щеке.

Ну, Эверест — это не каждый день. Это не чаще, чем раз в месяц. А вот пожарить картошку к ее приходу, зная, что она неизвестно где и неизвестно с кем…

Иногда проще слазить на Эверест!

А встать из-за компьютера и обсудить, какой краской красить кухню и какую плитку выбрать для ванной комнаты? Думаете, это не подвиг для нормального мужчины?

Нормальный — он вроде как немного больной. Он покупает машину и думает о том, понравится ли она ей. Потом он подумает, а нравится ли машина ему, но и это нормальный мужчина спросит у нее. Так вернее!

Нормального мужчину не могут раздражать двадцать звонков в течение дня с двумя вопросами: «Где ты? Как ты?».

Если нормальный мужчина смотрит на закат умопомрачительной красоты, то первая его мысль, а где же она? Как ей показать это чудо?

Я плавал по горным рекам и видел много самодельных катамаранов. На них были только мужчины, но все катамараны имели женские имена: «Катюша», «Наташа», «Иришка».

Я убежден, что ни героев, ни принцев на этих катамаранах не было.

Дорогие девушки и женщины! Любимые и очень любимые! Нам вас так не хватает. Даже если вы рядом. У нас много маленьких побед, но мы вас лишний раз не дергаем. А так хочется рассказать, похвастаться. Ведь все, что мы делаем, мы делаем для вас.

Мы обижаем вас? Исключительно потому, что были заняты мыслями о вас, думали, как сделать вашу жизнь еще лучше. Вы уж простите нас, неуклюжих и бестолковых.

Это у нас от настоящих мужчин немного прилипло. Иногда нам тоже надо немного спасать мир, а тут вы со своими пылесосами и разговорами о походе в магазин.

Главное, любим мы вас. И хотим, чтобы вы были красивыми, здоровыми и веселыми. Чтобы не делали проблем из пустяков и не сердились на нас, когда мы немного хотим подумать о вечном и быстротечном.

Дома и на работе — 1

Приходя с работы

Самое страшное, что может услышать мужчина, придя с работы, — это «я хочу с тобой серьезно поговорить».

Счастливая пара

Я долго не мог представить счастливую пару, где муж русский, а жена американка. Теперь я это представляю. Секрет простой: он должен уметь и любить готовить.

Пуд соли (общеизвестное)

Чтобы породниться с человеком мало съесть с ним пуд соли. Нужны еще яркие общие воспоминания. Не ленитесь, придумывайте для любимых сюрпризы и увлекательные путешествия. И это не обязательно Италия или Франция. Поездка в ближайшую деревню может быть гораздо интереснее, если подойти к ней творчески.

Молодость

Перестал завидовать молодым. Ведь я уже прошел через все ошибки, которые им еще предстоит совершить.

Эротика

— Я не понимаю, зачем еще надо писать про эротику? Что нового можно написать после «Под крышами Парижа» Миллера?

— Крыши Парижа далеко. А московский подъезд или баня на садовом участке — это ближе и понятнее.

Кризисы

В юности сплошные кризисы, но ты думаешь, что это жизнь.

Кризис среднего возраста — когда хочется чего-то нового, но на это нет времени.

Кризис старшего возраста — когда это время появилось, но зачем оно теперь.

Уходя…

Кто-то, уходя, хлопает дверью.

Тот, кто остался, облегченно вздыхает.

Об этом не знает хлопнувший дверью.

Депрессия

Кто-то лечится от депрессии пирожными и шоколадом.

Кто-то лечится, покупая ненужные вещи.

А кто-то хочет, чтобы весь мир начал думать о его проблемах.

Зеркала

— Смотреть в зеркало после… — это мазохизм.

— Не нравится то, что тебе показывают в зеркале? Запомни это и посмотри через десять лет.

Борьба с ленью

Раньше бороться с ленью было трудно. Она просто не появлялась.

Сейчас с ленью бороться легко. Ты просто говоришь, что тебе ничего не надо.

О чем говорить

Подошел друг-физик:

— Ты специалист по человеческим душам? — спросил он.

Я кивнул.

— У меня вопрос: о чем женщины могут целый час говорить по телефону?

— Им надо, чтобы их выслушали. И им интересны новости. Тебе не интересно, с кем встречается дочка ХХХ, а им интересно.

— А тебе?

— А у ХХХ есть дочка?

— Не знаю.

— И я не знаю. Поэтому мы никогда не сможем говорить по телефону целый час.

Телефон

— Простите, а с кем вы сейчас ругались по телефону?

— Я не ругалась, а разговаривала с мамой!

Путь вниз

— Мой пик уже позади!

— Тогда старайся получить удовольствие на пути вниз.

Накопитель

Он всю жизнь копил деньги для безбедной старости. Но не успел!

Сволочи

Люди не бывают стопроцентными сволочами. Они, например, могут любить кошек.

Со своей женщиной

— Чехов писал, что глупо ехать в Париж со своей женщиной.

— Нет, не глупо. Тогда ты хоть город посмотришь.

Старость

— Он постарел, а ума не нажил.

— Лучше сказать, что его душа осталась молодой.

Услышанное

Услышал, что людей мы придумываем и это хорошо. Так проще и приятнее. Не надо копаться в прошлом, пытаться вывести кого-либо на чистую воду. Это пока гром не грянет. Но ведь гром не часто гремит, а жить нам приходится каждый день.

Годы

— Ты заметил, что с годами ко многому пропадает интерес?

— Я заметил, что интересы просто меняются.

Душа

Вот ты залез ко мне в душу, и что ты там будешь делать?

Семья

— У нас в семье очень крепкие отношения. Всё под контролем: геолокация нам в помощь, обязанности четко распределены, всё спланировано, просчитано…

— Будь осторожен!

— Не понял?

— Трескается и раскалывается то, что крепко. Шарик из пластилина более надежен.

Семейное счастье

— Моя программа сразу заработала!

— Любая новая программа с распечаткой кодов более метра обязательно содержит ошибку.

Значит, в твоей программе как минимум две ошибки, компенсирующие друг друга.

— Советуешь поискать?

— Ни в коем случае! Работает — не трогай! Это как в семейном счастье: лучше не копаться, почему ты счастлив.

Создающие праздник

Праздник — это не красный день календаря. Как часто в такие «красные» дни ты сидишь дома и с унынием смотришь на капли дождя, ползущие по оконному стеклу.

Праздник — это день, который запоминаешь на всю жизнь.

И, как ты ни старайся, как ни зажигай свечи и ни наливай коньяк в пузатый бокал, праздника не будет, если ты один.

Рядом должен быть тот, кто создаст тебе этот праздник. Или кто-то, для кого ты сам создашь праздник.

Даже если ты закончил книгу, сделал открытие или построил дом, должен быть номер телефона, по которому ты можешь позвонить и сказать: «Ты знаешь, у меня что-то получилось». И в ответ услышать: «В тебя все верили, а я больше всех».

Студентом я сказал своей девушке, что обязательно изобрету машину времени.

— Позвони, когда изобретешь, — сказала она.

И тут я понял, что если её не будет, то праздника от создания машины не получится.

Она ушла к другому, и я бросил читать книги по общей теории относительности. Этот праздник она унесла с собой, а создавать машину без праздника мне расхотелось.

Для создания праздников надо иметь талант.

— Ты знаешь, я сегодня починил выключатель в прихожей!

— Молодец, умница! А вот у меня на работе сегодня полный дурдом!

И все! Погасли огни, стихли залпы салюта, ты смотришь на раковину с грязной посудой.

И что? Надо говорить только о празднике?

— Я закончил книгу, устал, но доволен!

— Давай сегодня выберем время и побудем вдвоем.

И ни слова о книге. О ней говорили много месяцев. Теперь можно поболтать об абсолютной чепухе. Или освоить, наконец, палочки для еды в японском ресторане.

В праздник не смотрят на часы и не считают деньги. Праздники очень нежные и капризные. Если ты сэкономишь на такси и поедешь на метро, то праздник может погаснуть. Если тебе надо помнить о важном телефонном звонке, то лучше праздник не начинать. Праздник должен идти на постоянной высокой ноте. Это костер, в который нужно постоянно подбрасывать дрова. Попалось сырое полено? Тогда бери лист фанеры и раздувай пламя. Устал? Заканчивай праздник. Во время праздника нет усталых. Он может быть коротким, но обязательно ярким.

Ярким — не значит, что должны светить прожектора, давить на уши музыка, а с потолка сыпаться конфетти. Праздник может быть тихим. Музыка играет и лампы светятся внутри тебя. А чтобы эта музыка не смолкла, кто-то может просто уткнуться носом в твое плечо.

А много нам надо праздников?

Маленьких — много. Иначе жизнь будет какой-то неправильной.

Отцы и дети

Неизбежно наступает момент, когда мы становимся неинтересны детям. Нас могут любить, нас могут уважать, к нам даже могут тянуться, но общение рано или поздно станет напряженным.

Даже если мы на переднем крае и впереди всей планеты.

Даже если нас узнают на улице и носят на руках.

Даже если мы победили во всех своих войнах.

У них другой передний край, другая война, другие проблемы. Они могут искать мысли, которые мы давно сформулировали, но они хотят другими словами.

И тогда это будут их мысли.

У них много черного и белого.

У нас много серого.

Они верят словам.

Мы верим поступкам.

Они спешат.

Мы замедляемся.

Они хотят, как все.

Мы хотим по-своему.

Они хотят выглядеть.

Мы хотим, чтобы нас слушали.

Но все это ерунда.

Главное, чтобы и мы, и они улыбались при встрече.

Искренне улыбались!

Мы тоже постараемся поменьше вас огорчать. Впрочем, мы всегда стараемся, но не всегда получается. А фильмам «Все мужчины сво…» не верьте! Мы хорошие, хотя бы потому, что любим вас.

Каждый — как умеет.

И пусть наши неуклюжие чувства согревают вас.

Монологи о теории любви

Монолог 1

Ты проходи, садись! Жена моя спит, мы тихонько на кухне. Чай, кофе? А, да… у меня есть. Лимон надо? Сейчас порежу… Ну, давай, за любовь! За твою любовь!

Я знаю твою историю. Мне она говорила. Мы же с ней знакомы. Нет, ты ничего не подумай, она сама по себе, а я тут… дом — работа… Мне хватает… Но ты должен знать, что она сказала. Может, пригодится когда… Давай еще по маленькой, а то я буду неприятные вещи говорить.

В общем, так… ты замечал, как ты вешаешь полотенце в ванной? Ну да, ты же весь в мыслях, тебе не до этого. Так слушай, ты вешаешь полотенце так, что оно и за день не высохнет.. Ну что ты улыбаешься? Она тебе говорила? А ты? Да, нас уже не переделать, но не надо говорить, что я вот такой и люби меня таким! От таких умные женщины уходят сразу. Кто поглупее, тот еще надеется год-другой. Если ты так сказал, то не любишь. И чтобы ты потом ни говорил — это запомнится. Она может привыкнуть к мокрому полотенцу. Но нельзя привыкнуть, что тебе не хотят идти навстречу.

Что ты задумался? Да, она много чего рассказала. Ты хлеб ешь и кусок кладешь на стол? Без тарелки? Крошки по всему столу? Тоже говорила? И ты опять — что ты такой и точка? Как настоящий мужчина: сказал — как отрезал. Кулаком по столу не пробовал стучать? Это помогает быстрее все закончить. После этого ты можешь в свое удовольствие полотенце хоть на пол бросать.

Я чай поставлю, разговор у нас долгий будет. Или короткий. Это уж как ты захочешь. Она тебе про прибор говорила? Ну, тот, что измеряет, сколько ты можешь отдавать и сколько получать? Нет? Тогда слушай.

Вот ты говоришь, что любишь и готов на все. Готов отдавать. И по шкале от 1 до 10 у тебя готовность к отдаче — десятка. А получать ты тоже любишь, но там у тебя пятерка. Потому, что тебе много не надо. Это я так, к примеру. А на самом деле у тебя готовность отдавать около единицы. А вот готовность получать — чистая десятка! А у нее была отдача на десятку. Но получать она хотела тоже на десятку. Или хотя бы на пятерку. И ты со своей единицей никак не вписывался.

Не понял? Я не про деньги. Про деньги я потом скажу. Вот она тебе вязала шапочку, а ты ей цветы дарил в это время? Она же вязала и думала, какой ты хороший и как она тебя любит. А ты приходил домой и садился за компьютер. Тебя Америка больше волновала. А надо было ей руки целовать. Или делать что-то такое, чтоб она гордилась тобой. Это уж в крайнем случае. Если тебе это легче, чем руки целовать.

Теперь давай по чашке чаю и о главном. Вот сыр, печенье, сахар… Давай о главном. Ты знаешь, когда женщина счастлива? Не тогда, когда ты ей шубу купил. И не когда ты джакузи в ванной поставил. Это все мелочи. Вернее, это не мелочи, но не так важно, как ты думаешь. Главное, чтобы она себя чувствовала расслабленно. Чтобы ей не надо было следить за тем, что скажет. Не контролировать свои слова и думать о том, чтобы тебе понравиться или произвести впечатление. Не надо пикироваться и состязаться в остроумии. Она хочет знать, что в любой момент может уткнуться лбом в твое плечо, а ты будешь гладить ее волосы и не думать о своем компьютере. И пусть время где-то идет, а у вас оно остановится. И никакой теорией Эйнштейна это не объяснить.

Теперь давай про деньги. Проблемы, когда денег мало или когда их очень много. Когда мало, то ты должен что-то делать. И не пытаться уменьшить свои потребности и говорить, что и так все нормально. Скорее всего, с деньгами у тебя ничего не получится. Но если ты вместо этого будешь смотреть телевизор или блуждать в Интернете, то это конец. Но тут тебе понятно…

А если денег много… ты понимаешь, что она должна просыпаться по утрам счастливой и знать, что следующее утро будет таким же счастливым. Что ты не будешь думать, как делить после развода купленную квартиру или построенный дом. Развод, конечно, может случиться. Но если о нем думать каждый день, то он случится обязательно. И тебе даже нечего будет вспомнить. Разве что только, как ты рассчитывал, что будет после. И вот оно «после»… Оно тебе нравится?

Еще чаю заварить? У меня чай замечательный, сразу мозги просветляет. Ты что-то сказать хочешь? Ну, давай, теперь я послушаю…

Монолог 2

Я не понял, почему тебя на поучения потянуло. Вроде мужик ты нормальный, старый друг. Я, конечно, понимаю, что ты это все из лучших побуждений, чтобы будущее было светлым, как нас в школе учили. Но прежде чем мораль читать, надо всегда две стороны послушать. Так что — наливай, будем разбираться, если хочешь.

Давай снизу-вверх пойдем. Я не понял, почему ты о больших деньгах говорил. Это не мой случай, да и не твой тоже. И что думают люди с такими деньгами, мы можем только предполагать. Верить им я не могу. Большие деньги просто так не приходят, и люди эти не похожи на нас. Они будут говорить одно, а думать другое. Как раньше коммунисты говорили на собраниях.

Лучше про маленькие деньги. Тут у каждого есть свой предел. Есть такой закон в экономике: чем больше доход, тем больше риск. И у каждого из нас есть свой предел риска. Это психология, через нее не перепрыгнешь. Если тебе некомфортно жить с риском, то твой доход будет небольшим. Но зато стабильным, а степень риска комфортна. Я тоже хочу просыпаться утром счастливым и думать, что завтрашнее утро будет таким же.

Но я согласен, что в своих пределах ты должен идти наверх. А женщина… если у нее предел риска много выше, чем у тебя, если она излишне авантюрна и не принимает твой предел, то это просто не твоя женщина. Вы никогда не поймете друг друга. Это я тоже теоретизирую — с тебя пример беру.

А вот насчет расслабленности… Да… приятно, что не надо ходить на цыпочках, что не надо играть роль, не надо подбирать слова и не надо все время тянуться. Но тут беда может подкрасться незаметно… от такого счастья один шаг до дивана и телевизора. Лежишь, тебе хорошо, пикироваться не надо, оттачивать язык тоже не надо, все тепло, все тихо, как будто ватой обложили. И время остановилось. Время на улице, далеко где-то. А тут часов не наблюдают. А зачем? Они все равно стоят! И на улицу уже все меньше тянет. Там время начинает идти, за ним надо поспевать. А ты уже привык, что надо просто обнять ее, и все будет хорошо. А время пусть идет на улице.

Про «получать и отдавать»… Я согласен, что если один все время отдает и ничего не получает, то это ненормально. А если отдающий еще и радуется, то это называется мазохизмом. Есть любители носить крест. Но таких мало. Большинство хочет что-то получать, если он отдает. Если не получает, то это называется игрой в одни ворота.

Я знаю, что правильно отдавать и ничего не ждать. Иначе разочарование и подорванная вера в человечество. Большинство получает, говорит спасибо и забывает о полученном. Поэтому давать надо, когда у тебя самого есть в этом потребность. Тогда ты даешь — и тебе хорошо. И ничего ждать не надо. И тогда не будет разочарований. И даешь тогда, когда любишь. Если нет потребности отдавать, то любовь прошла. Или ее не было вовсе. Хорошо, когда у обоих. Хуже, когда у одного. Вот ты проснулся утром и думаешь, что бы такое сделать для любимого человека? А если думаешь о завтраке, то это уже сигнал. И если месяцами по утрам думаешь о завтраке, то пора включать сирену. Это сигнал большой опасности для чувства. Оно уходит или уже ушло.

Ты вот тут про шапочку, цветы и Америку говорил. Я не перебивал — уж больно ты гладко повествовал. Но сейчас скажу, что любой факт можно повернуть двумя сторонами. И рассказать так, что ты или подвиг совершил, или подлец ты последний после этого. Истина где-то посредине. И поэтому бесполезно вникать в такие детали чужой совместной жизни. Ты все равно не поймешь всего до конца, а будешь оплеванным, если встанешь на чью-то сторону. Потом, когда они помирятся, ты будешь в дураках. Никто не захочет общаться со свидетелями своей слабости.

Ложка и чашка… Хлеб на столе… Носки под кроватью… Зубная паста в раковине… Забытая на столе масленка… Приготовленные на ужин морские гады, которых ты ненавидишь… Это и правда проблемы, если на них обращать внимание. И никогда умный человек не скажет, что он не собирается меняться и надо его любить таким или даже хуже. Ведь он может меняться в плохую сторону. Это ты правильно говорил, что если такое сказать, то значит повесить черный флаг опасности для чувства. Как на пляже во время шторма.

Я не думаю, что кто-то говорит это напрямую. Это уж очень себя надо любить, чтобы такое ляпнуть. Но многие фразы можно интерпретировать именно так. Вот ты говоришь, что тебе не просто бросить курить. И можно это понять так, что ты это сделаешь, но не сразу. А можно сделать вывод, что ты даже и пытаться не хочешь… Ну и так далее…

К чему я так много говорил? А к тому, что непросто теоретизировать о любви. Нет там простых законов и правил. Любовь или есть, или ее нет. Любовь может перестать быть яркой, но при этом не умирать. А если она есть, то у каждого своя. И если устраивает обоих, то это счастье.

О, твоя жена сюда идет… давай третью рюмку…

Монолог 3

Так, дорогие мои мальчики! Я не спала — вы так орали, что я слышала каждое слово. Ну что вы так на меня смотрите? Ждете моего мнения? Оно простое. Мы, женщины, ненавидим всякие теории. Хотя, стоп! За всех не скажу! Это я только про себя. Нам не нужна теория, мы чувствуем все без теорий и приборов. Можно обнять женщину, и она сразу поймет: ты ее просто хочешь или ты ее любишь. Можно поцеловать ее, уходя на работу, и она тоже поймет: это был привычный дежурный поцелуй, типа, «пока, я пошел», или ты будешь скучать без нее на своей работе.

Но мы не такие дуры, как вы иногда себе представляете. Мы хотим, чтобы нас любили, но понимаем, что мужчина не может любить все время. Он не может каждый день просыпаться и любить. Он не может ехать на работу и любить. У него еще есть и другие мысли. И не надо каждый час звонить любимому на работу и спрашивать, любит ли он? Я знаю ответ. В данный момент он об этом не думает. Но ответит, что да, конечно. Вот ехал, шел, сидел и любил. Мне лично такой мужчина не нужен. Они начинают требовать и от нас невозможного.

У каждого из нас есть маленькое личное пространство, где нам нужно побыть одним. И там отдохнуть. И от любви тоже. Если любовь есть, то она не пострадает от этого.

А из всего, что вы наговорили, я согласна только с тем, что каждый любит, как умеет, но главное, чтобы это устраивало обоих. Это можно долго обсуждать, но уже поздно. На этом я свой монолог заканчиваю.

Они никогда не ссорятся

Он нарезал сыр.

Специальная дощечка, специальный нож. Нож сверкал, но он все равно долго протирал его салфеткой, чтобы на нем не осталось ни одного пятнышка. Кусок сыра выравнивался параллельно краям дощечки, он медленно отрезал первый ломтик, долго рассматривал его, проверяя однородность толщины, вздыхал, замечая неидеальность, и еще медленнее отрезал второй ломтик.

Потом он начинал открывать вино. Сначала он вытирал салфеткой бутылку, долго читал надписи на этикетке…

Она за это время успевала накрыть стол, приготовить салаты, разложить на тарелки маринованные оливки и перчики, сделать тосты из свежего белого хлеба, пожарить две жирные свиные отбивные с луком, нарезать тортик…

В разгар работы она вдруг вспоминала, что еще не спросила, где он пропадал все утро. Ее глаза расширялись, щеки начинали пылать, она сначала спокойно, но потом все громче и быстрее начинала задавать ему бесконечные вопросы, сама придумывала ответы, темп ее монолога нарастал. Так океанская волна сначала медленно накатывается на утес, наползает на его стенку и вдруг всей мощью ударяет его, поднимая тысячи брызг, сверкающих на солнце, образующих на утесе искрящиеся ручейки. После этого волна с недовольным шипением откатывается назад, и на какое-то время все затихает.

Он внимательно слушал ее, иногда кивал, потом обнял, молча поцеловал и продолжил открывать бутылку с темным вином урожая какого-то очень солнечного года.

Дома и на работе — 2

Будущее

— Ты можешь предсказать мое будущее?

— Конечно! Я вижу в будущем богатство, здоровье, счастье…

— А я доживу до этого будущего?

Убедительное вранье

Профессия артиста — убедительно врать, изображать того, кем он никогда не был и не будет. Полное перевоплощение — это самое убедительное вранье.

Ошибки

Ты не виноват в своих ошибках. Это, возможно, был твой долг, тебя обманули, ты этого не учил, ты это забыл, устал, погода была плохая, голова болела, соседи мешали, автобус опоздал. Так что учиться на своих ошибках бесполезно. Этот чертов автобус опять опоздает.

Малыш

— А почему малыш все время плачет?

— Его желания превосходят его возможности.

Сказка

— Я ему рассказал сказку про Курочку-Рябу!

— И что?

— Он смотрел на меня так, как будто понимал, что сюжет сказки полон идиотизма.

Поезд

Ивану Александровичу три года.

— Мама, ты поедешь к папе на поезде?

— Да.

— И я поеду на поезде. Ты на своем, а я на своем.

Я тоже мечтал о своем поезде. Генетика!

О бабах

— У меня на работе сплошной лазарет. У одного лимфома, у другого рак простаты с метастазами в почках, да тут еще у соседа…

— Слушай, давай лучше о бабах!

— Давай! Вот, кстати, у соседки обнаружили…

Пропылесосил

Как ты пропылесосил всю квартиру за три минуты? — спросила она.

— Хорошо! — ответил он.

Список

— Чтобы жена ничего не забывала, я повесил список необходимых вещей на входную дверь.

— Ну и как, помогает?

— Нет, она забывает прочитать список.

Мы знаем

Мы знаем, что в спорах рождается истина. Мы знаем, что различные мнения помогают прогрессу. Мы все это знаем, мы очень умные, но все равно мы любим тех, кто с нами не спорит.

Все знаю

Иногда мне кажется, что я уже все знаю, все испытал, все видел… но это до тех пор, пока меня не спросят, где лежит зарядное устройство для телефона.

Обсуждаем

Не могу понять, почему покупку порошка для посудомоечной машины мы обсуждаем дольше, чем покупку автомобиля?

Мысли на диване

Как приятно верить в судьбу! Тогда можно лежать на диване и ждать, когда судьба тебе позвонит.

Новая игра

Маленький Костик расставил все свои машинки на полке. Машинок много, Костик долго колдует над ними и, наконец, произносит:

— У меня новая игра. Называется «Пробка».

Попала

— Ты попала в мусорное ведро?

— Да, попала! Только мимо.

Потом

— Я потом это сюда положу.

— Так ты уже положила.

— Это значит, «потом» уже наступило.

Мнение

— Сколько яиц варить, шесть?

— Шесть.

— А может семь?

— Можно семь.

— Или все-таки шесть?

— Пусть будет шесть.

— А у тебя есть свое мнение по этому поводу?

— Есть, и оно полностью совпадает с твоим.

Бардак

При слове «бардак» многие думают об экономике, а я о верстаке в мастерской. Вот парадокс: везде я аккуратист, но не здесь. Мастерская — это место, куда сливается и где концентрируется моя энтропия, которая так мешает в другой, более важной жизни.

Муж-миллионер

— Не понимаю, зачем она работает? У нее же муж миллионер!

— Он потому и миллионер, что она работает!

О героях нашего времени

Геннадий Хазанов несколько раз безуспешно пытался поступить в различные театральные училища. И знаете, чего ему не хватало для поступления? Энергетики! Ему так и говорили. Потом она появилась, но сначала ее не было.

У меня из головы не выходит мысль о герое нашего времени. Все время перед глазами маячит образ благородного и богатого.

— Ты что! — говорит мне внутренний голос. — Если очень богатый, то благородным он в принципе быть не может. Помнишь поговорку американских миллионеров? Мы сейчас все хорошие, но не надо нас спрашивать, как мы заработали первый миллион.

А если помечтать и создать виртуальный образ мужчины мечты?

Он должен быть богатым, относительно молодым, добрым, веселым, здоровым, умным, не ревнивым, любящим, не гуляющим, без проблем в постели, почти непьющим и не разбрасывающим носки где попало.

Но есть еще что-то, без чего наличия всех перечисленных качеств не хватает для женского счастья.

Нужна энергетика!

Что это — трудно объяснить. Это какие-то флюиды, которые ощущает женщина, и ей становится спокойно и уютно рядом с любимым. И ей уже плевать на отсутствие некоторых пунктов из моего списка. Ей хочется просто сидеть рядом, положив голову ему на плечо, и болтать о всяких глупостях. Мужчина с энергетикой создает поле, которое напоминает крепкий дом, защищающий женщину от непогоды и непрошеных гостей.

Это как зонтик в рассказе Енгибарова. Зонтик, который становится домом для двоих.

Но потянет ли мужчина с финансовыми проблемами на героя нашего времени? На машине без мигалки, совсем неромантично стоящей в пробках? Он не сможет купить рекламные места на главных московских магистралях и на плакатах написать три слова: «Я тебя люблю!».

И с финансовыми проблемами он не сможет слетать с любимой на два дня в Париж и подарить ей… ну что-нибудь такое французско-итальянское.

И как-то совсем плохо, если герой не сможет сидеть с женщиной у камина и пить старое красное вино… Или шампанское, по… долларов за бутылку.

А что же есть у мужчины с энергетикой? Такого, чтобы описать в рассказе?

Наверное, он знает, для чего живет.

Наверное, у него четкие цели и он может увлечь за собой и любимую, и друзей.

Наверное, с ним интересно, потому что он каждый день новый. А новый он потому, что все время идет вперед и смотрит по сторонам.

Да, все это хорошо, но разве не замечательны два дня в Париже, вечер у камина… а потом мчаться в дорогой машине, показывая женщине стоящие вдоль дороги плакаты со словами, обращенными к ней.

Это ведь тоже может быть целью, к которой надо идти.

А что женщины об этом думают? Им ведь хочется и энергетики, и в Париж.

Женщинам в чем-то проще. С героинями нашего времени должно быть просто тепло. С ними само собой получается, что ты сильный, что ты нужен, тебя ждут и всегда тебе рады. С ними само собой получается быть героем нашего времени. Даже если тебе пришлось продать билеты в Париж.

Судьбы

Одно целое

Его сознание постоянно расщеплялось. Он думал одно, говорил другое, писал третье, а делал четвертое. Шли годы. Постепенно он стал одним целым. Его сознание усохло настолько, что не могло больше расщепляться.

Точка зрения

Энергичный, веселый, независимый, отличный профессионал.

Женщины, карьера, квартира, машина, загородный дом, семья.

И вдруг все кончилось. Теперь он сидит в кресле, смотрит телевизор, а потом рассказывает знакомым о своей точке зрения, которую ему объяснили с экрана.

Деньги

Неожиданно, после длинной серии неудач, он стал богатым. Очень богатым.

И от него ушло много друзей. От других он ушел сам.

Он сменил машину, квартиру, жену и попытался найти новых друзей.

Этих друзей он осторожно называет партнерами.

Веселье

Он знал много шуток, анекдотов и смешных историй о том, что случились с ним и его знакомыми. Его слушали, смеялись, его любили женщины, с ним нравилось выпивать мужчинам. Но постепенно он всем надоедал, ему приходилось искать компании новых женщин и мужчин, не знавших его шуток и историй.

— Да ты просто глуп! — сказала ему очередная женщина.

— А мне с тобой скучно, — сказал он и начал искать другую женщину.

Желания

Ей постоянно не хватало денег. Иногда она хорошо зарабатывала, но накопившиеся проблемы мгновенно пожирали заработанное.

— Я устала, — сказала она знакомому мужчине. — Такое чувство, что кроме денег у меня нет других желаний.

— Сколько тебе надо? — спросил мужчина.

Она вспомнила все проблемы и назвала сумму.

— Возьми, — сказал мужчина. — Теперь у тебя появились другие желания?

Она взяла деньги и заплакала, вспомнив, что через неделю у нее начинаются новые проблемы.

Идеал

Добрый, отзывчивый, выполняющий свои обещания, классный специалист, высокая должность. В своей жизни он не сделал ничего, за что ему было бы стыдно. Знакомые его уважали, семья им гордилась.

— Человек с большой буквы, — говорили про него. — Очень правильный человек.

А больше про него сказать было нечего.

Герой будущего времени

— Я герой не этого времени, — любил повторять Василий. — В нашем времени мне тесно и душно.

Василий немного выпивал, и на такие заявления мы не обращали внимания. Мало ли что сгоряча можно сказать. Но вот однажды Василий включил телефон и стал показывать видео, где он сидел на песчаном пляже около дразняще-бирюзового моря. Мы точно знали, что за последние десять лет Василий не уезжал никуда дальше Костромы, и немного разволновались.

— Это ты на фоне большой фотографии сидишь, — предположила Ирина.

Василий подвинул на экране слайдер и показал, как он заходит в воду.

— А кто тебя снимал? — не отставала Ирина.

Василий опять подвинул слайдер, и на экране показалась Ирина, поправляющая белую панамку.

— Это как? — удивилась Ирина. — Мы с тобой поженимся, что ли?

— Через пять лет! — кивнул Василий.

— А кольцо у меня какое? — Ирина выхватила телефон и стала увеличивать изображение.

— С брильянтом, конечно!

Ирина задумалась.

— Вот что… — лицо у нее стало серьезным и сосредоточенным. — Ты сгоняй-ка сейчас на этот пляж и принеси кольцо сюда. Не ровен час я его там потеряю!

Они вернутся

Ты так светла, как снег невинный. Ты так бела, как дальний храм. (А. Блок)

Эти женщины ушли вместе с Блоком? Теперь нежные женские пальцы стучат по экранам телефонов, набирая: «Ты где? Успеешь к 19:15?». Хорошо, если в конце будет написано: «Целую, люблю». И еще пять скобочек, означающих, что чувство серьезное, без баловства и глупостей.

А дальше бегом сквозь толпу. Сначала в магазин, потом за рулем в пробке или в душном вагоне метро. В ушах затычки, где музыка и веселье, а в голове — заботы и проблемы.

А ведь хочется посидеть в кафе, где свеча в стеклянном стаканчике, в бокалах темное вино, в руках красивый буклет-меню, и тебе не надо смотреть на цены, а надо просто улыбаться. Ты улыбаешься искренне — тебе и правда хорошо. Чей-то ласковый голос, теплые слова или просто тишина. За окном осенний дождь, в стекле отражается свеча. И еще отражаешься ты — нарядная, красивая, немножко загадочная. Блок может смело войти, посмотреть на тебя и написать новые строчки. Только ты спрячь телефон в сумочку, забудь о глупом начальнике, неудачном отпуске, ценах и пустом холодильнике. Сегодня вечер для Блока, чтобы он писал о любви и о тебе.

И неважно, что будет потом. Ты знаешь, что в любом случае наступит утро с будильником, кофе, бутербродом, щеточкой с тушью для ресниц, скрипом лифта, хлопнувшей дверью подъезда, осенней сыростью, хмурыми утренними лицами. Блок здесь не нужен, здесь начинается мир часов, цифр, таблиц, звонков, разговоров.

Женщины Блока никуда не ушли. Они просто утром немножко вышли из нормального мира, но обязательно вернутся к вечеру. Может, не сегодня. Но они обязательно вернутся.

Как уходят женщины

Дождь за окном усилился, день превратился в вечер, и я зажег настольную лампу.

В открытой тетради были написаны формулы, но их было еще мало, чтобы удивить мир.

Но зато они были написаны красиво, авторучкой с золотым пером.

Я обожал такие авторучки, хотя долго они у меня не жили.

Ручки любили падать на цементный пол и потом переставали писать.

Но эта, последняя, была еще жива, и ею я нарисовал красивый интеграл.

— Я ухожу! — сказала ты. — Я знаю, что ты меня не слышишь, я написала записку и положила на стол.

Я услышал, как хлопнула дверь, как застучали каблучки по лестнице.

Сначала они стучали громко и гневно, а потом стали стучать тихо и грустно.

Наступила тишина. Только поскрипывало перо и дождь барабанил по подоконнику.

Я отложил любимую ручку и закрыл тетрадь.

Я понял, что в этот вечер не смогу больше ничего написать.

Этот вечер стал свободным.

Свободным от тетради, от авторучки, от тяжелых разговоров.

Это время надо провести по-особенному!

Я надел плащ, поднял воротник и вышел на улицу.

Свободный вечер обрушился на меня, как ураган, как огромная волна, как бешеный вихрь, уносящий в небо все, что легкомысленно лежало на земле, не запустив в нее мощные корни! Я не был готов к такой свободе и вдруг почувствовал, что мои ноги отрываются от асфальта, что меня уносит ввысь непонятная сила, которой невозможно сопротивляться.

И вот я уже плыву среди серых облаков, из которых весь день моросил холодный дождь. Внизу на мокрых ветках сидят нахохленные птицы и с изумлением смотрят на мой полет. Я взмываю выше, касаюсь темных туч, пикирую вниз, а потом не спеша лечу вместе с ветром над вечерней землей. Я вижу уходящие к горизонту улицы, коробки домов, мелькающие огни светофоров, спешащие машины и людей-муравьев, бредущих в свои квартиры-ящики, где они надеются спрятаться от бесконечного дождя и пронизывающего ветра. Я вижу леса, где качают верхушками березы, подо мной проплывают поля, сверкающие мокрой травой, мелькают пятна озер, вьются между зеленых холмов и серых скал темные ленты рек.

Все это ново для меня. Я чувствую, что хочу и могу быть везде одновременно, могу раскинуть руки и поймать порывы ветра, вспышки далеких молний и лучи заходящего солнца, которые умудряются пробиваться сквозь туманную пелену, застилающую небо. Я свободен и могу управлять своей свободой. Если я захочу, то могу продолжить безумный полет, а могу опуститься в любом месте, чтобы отдышаться, чтобы успокоить биение сердца и не спеша насладиться неторопливой земной жизнью.

Сумерки стали накрывать землю темно-серым покрывалом. Померкли краски, ярче засветились фонари на узких улочках. Я почувствовал усталость и опустился перед входом в небольшое кафе в городке на берегу маленькой речки. Сквозь окно было видны столики, покрытые темно-вишневыми скатертями, на которых стояли лампы под плотными желтыми абажурами. Там было сухо, тепло и пусто — я был единственным посетителем. Выбрав место у окна, сквозь которое был виден парк с силуэтами старых дубов, позвал официанта.

На улице стало совсем темно, мое отражение в стекле стало более отчетливым. Лампа освещала меня с одной стороны, и я увидел, что в левой створке окна отражается темная половина моего лица, а в правой — светлая. Официант принес бокал коньяка, чашку эспрессо и как-то незаметно исчез, будто растворился в полумраке зала.

Я сделал большой глоток из бокала и стал не спеша размешивать сахар в чашке с кофе. Ладони еще ощущали мокрый ветер, колючие молнии и теплые солнечные лучи. Я понял, что остался всесильным и захотел, чтобы мы снова были вместе. Дверь в кафе тут же открылась, и вошла ты.

— Рад, что ты пришла, — сказал я. — Теперь я стал другим и могу сейчас доставать для тебя звезды с неба.

— Мне не нужны звезды! — ответила ты.

— Я могу подарить тебе солнечные лучи и сверкание молний!

— Мне не нужно этого! Просто… отпусти меня.

И она ушла.

— Когда женщины уходят сами, они уходят навсегда! — сказал мне официант, подливая коньяк в мой опустевший бокал. — И самое страшное, когда они уходят не к кому-то, а просто так. Тогда их не удержать ни властью, ни деньгами.

Я допил коньяк и вышел на улицу ловить такси. Дождь опять усилился, стало совсем холодно.

Девочкам из СССР посвящается

Девочки вы мои дорогие! Как непросто вам было быть счастливыми во времена, когда мы знали всех советских космонавтов, когда вся страна пела про БАМ и когда по вечерам в ресторанах играли «Ах, Одесса!».

Утром вам надо было накраситься, одеться и выпить кофе с бутербродом. Это не список действий, это список проблем. И вы решали эти проблемы! Вы помните очереди за польской косметикой, итальянскими сапогами и индийским кофе? А еще надо было купить иранский стиральный порошок, отметиться в очереди на чешскую стенку и отстоять очередь за свежими помидорами и зеленым луком.

А в обед надо решать: идти в столовую, от которой со вчерашнего дня побаливает желудок, или просто выпить чашку чая с булочкой за десять копеек? А тут еще женщины на работе сказали, что рядом дают хлопковое постельное белье, которое так легко гладить!

И мысли, мысли… А сходил ли муж на молочную кухню за творожком и кефиром? А кто вечером поведет старшую на фигурное катание? Ей срочно нужны черные спортивные брючки, а то старые совсем порвались! Где взять деньги, где это купить?

Опять в этот автобус я не смогу сесть со своими сумками! Вот был бы у меня друг с машиной! В любовницы я, наверное, уже не гожусь, на руках мозоли от стирки и уборки, седина не закрашена… Но вот просто другом я вполне могла бы быть. Я бы ему очереди занимала, и макулатуру на Дюма помогала собирать. Милый мой друг, где ты со своей «шестеркой»?

А с ужином все в порядке. В кулинарии антрекоты за 37 копеек куплены, есть запас картошки. Помидоры порежем, лучка покрошим… Может, по телеку чего интересного покажут!

…Но вот наступает день, когда какие-то чертики начинают плясать в глазах, когда самые простые тряпки, или даже не тряпки, а что-то другое, идущее изнутри, делает твой стан гибким, походку стремительной, взгляд загадочным, улыбку обворожительной. И ты идешь по теплому асфальту, твои каблучки выбивают победный марш, от тебя расходятся волны счастья и радости. И не важно, что это видят только несколько прыщавых юнцов, старушки на лавочке и странный мужчина с сизым носом. Это важно для тебя самой. Этот день — твой день!

Да будет так всегда!

Летние диалоги

— Я не успела! У меня только две руки, которые смотрели телевизор и кушали!

***

— Я забыла, ласковый телятя сколько мамок сосет?

— Он у семи нянек без глаза!

— А-ааа… Ласковый телятя без глаза семь мамок сосет!

***

— Вот этот насос тебе сейчас нужен?

— Сейчас нет!

— Я тогда от него провод отрежу, мне надо ветки увязать!

***

— Ты красную смородину хочешь?

— Нет, не до того сейчас.

— Отлично, тогда ты ее не ешь, а только собирай!

***

— А вот мой дедушка никогда не помогал бабушке собирать ягоды.

— А что он делал?

— Ну… копал что-то, с приятелями выпивал…

— Если бы ты копал или выпивал, то я бы тебя тоже не просила.

***

— А тебя бабушка заставляла собирать ягоды?

— Нет, она меня любила!

— Неправильная какая-то любовь… непедагогичная…

***

— Хм… а ты хорошо умеешь собирать ягоды…

— Да, тут я маху дал! Заговорила ты меня!

Кризис старшего возраста

Кризис среднего возраста мы преодолеваем легко.

У нас еще много вариантов, которые нас не пугают.

Можно свернуть и туда, и туда…

Можно попробовать и то, и то…

У нас есть силы, чтобы залезть на новую лестницу.

Пусть даже для этого придется слезть со старой, такой знакомой.

Мы запросто начинаем с нуля.

Или даже с минуса.

Был банковским служащим — открыл ресторан.

Был специалистом по квантовой физике — стал строителем.

Был инженером — стал писателем.

Был экономистом — стал переводчиком.

Кто-то меняет женщин, кто-то города.

А кто-то просто приезжает на берег океана, чтобы каждое утро смотреть как волны накатываются на белый песок и он начинает блестеть, отражая розовые облака.

Кризис старшего возраста сложнее.

У тебя уже нет сил пробовать все новые и новые лестницы.

Ты боишься ошибиться и придирчиво смотришь на новые ступени, прикидывая, на какую высоту успеешь подняться.

Но сначала ты спускаешься со своей старой лестницы, встречая на обратном пути новые, незнакомые лица.

Ты их жалеешь — им придется повторить твой путь, споткнуться там, где спотыкался ты, застрять там, где останавливался ты, не зная, куда идти дальше.

Потом ты перестаешь о них думать.

У тебя мало времени для раздумий о чужих судьбах.

Ты становишься немножко эгоистом, жалея свое время, оберегая свои привычки.

Спускаясь вниз, ты должен думать о том, что взять с собой.

Там, внизу, перед новой лестницей, этого не будет.

Но и много тебе не взять.

Тяжела стала любая ноша.

И вот ты начинаешь подниматься по новой лестнице.

Остановка на каждой ступеньке.

Ты оглядываешься вокруг и сравниваешь.

Раньше ты не сравнивал, думая, что на новой лестнице другие правила, другие ценности.

Теперь ты слишком много знаешь.

Ты знаешь, что правила и ценности везде одинаковы.

Все хотят жить хорошо и не любят, когда им мешают.

И ты тоже хочешь этого.

Вот только проблема в том, что ты не знаешь точно, что теперь для тебя хорошо.

Желания не исчезли, они стали другими.

И к этому надо привыкнуть.

И еще новые противоречия.

Ты не любишь, чтобы тебе мешали, но не хочешь быть один.

Ты хочешь увидеть новые страны, но знаешь, что все страны похожи друг на друга.

Ты хочешь новых впечатлений, но боишься, что все будет повторением старого.

Ты хочешь что-то сказать, но видишь, что все важное уже сказано.

Ты хочешь что-то изменить, но понимаешь, что все меняется по своим законам, перед которыми ты бессилен.

И еще появляется чувство, что тебе нельзя ошибаться.

Уже так мало времени, чтобы что-то исправить.

Но наступает день, когда вдруг ты понимаешь, что нельзя все предвидеть.

Что не надо долго сидеть на ступеньках незнакомой лестницы и смотреть то назад, то по сторонам.

А надо встать и идти вперед.

Не думая о времени и о себе.

И не боясь что-то сказать во второй раз.

И если изменять, то только себя.

И тогда изменится окружающий мир.

В котором ты без страха начнешь все сначала.

Ведь ты теперь другой.

Теперь даже вкус воды из графина стал другим.

И нужно привыкать к новому миру.

Он не хуже и не лучше.

Он новый, и ты надеешься, что тебе будет в нем хорошо.

И если ты решил, то не останавливайся!

Ведь у тебя так мало осталось времени.

Кризис старшего возраста — 2

Пришлл желание подводить предварительные итоги. Особенно после визитов к врачам и писем, из которых узнаешь, что уходят друзья и знакомые. Кто от паленой водки, кто от болезни, а кто, вроде еще живой, но это «вроде». Есть человек: он завтракает, на работу ходит, телевизор смотрит, а внутри пусто. Все мысли из телевизора или от сослуживца. А кажутся своими.

— Аллё, друг, ты сам-то что думаешь?

— А я, это… осуждаю и поддерживаю. У меня позиция!

— Вот ты какой молодец! Ну иди, у тебя ужин стынет.

Посмотришь вокруг и станет одиноко. Тогда назад смотришь. В старшем возрасте ты часто назад смотришь. Нет, не любуешься, а критикуешь. Это не успел, то бросил, тут долг не отдал, там не извинился… По ночам апостол Петр приходит и головой качает:

— Да… вопросов к тебе много будет.

Ты и сам это знаешь. Поэтому хочется что-то закончить. Хоть малость хорошего успеть. Доски в компостной яме поправить, порядок в фотоархиве навести, из незаконченной повести хотя бы рассказ состряпать, пару формул вывести.

Лежат файлы с книгой о динамике и структуре белковых молекул. Написана была за месяц. Писал по четырнадцать часов в сутки. Потом два года книга читалась и редактировалась. Потом просто лежала. Долго лежала. Сейчас устарела, надо все заново писать. Вряд ли соберусь. Камень на душе.

Начата книга по статистике финансовых рынков. Умная такая книга. Читаешь отрывки — сам ничего не понимаешь. Там и фракталы, и случайные блуждания, и опровержения основных советов, которые дают брокеры. Запылились эти файлы, забылись, потерялся к ним интерес — еще один камень на душе.

Это тоже признак кризиса старшего возраста. Ты вдруг понимаешь, что всё не успеешь. Раньше бы махнул рукой — какие наши годы! Всё напишем, закончим, выучим!

Теперь не всё. Стучат булыжники в душе. Так и придется их донашивать.

Теперь что попроще надо успеть. Придется компостной ямой заняться.

Кризис старшего возраста — 3

Вот же привязалась ко мне эта тема. Вроде, все еще впереди, но по ночам так и хочется подвести итоги. А надо ли?

Что-то не успею? Так это я в 25 лет понял, когда отнес в букинистический магазин все книги по общей теории относительности.

Желаний стало меньше? У меня всегда было мало желаний. Что-то появлялось, вытесняя предыдущее. «Серийный моногамер» — это про меня.

Сил стало меньше? А оно надо? Я всю жизнь обожал диваны. Вот разбуди меня ночью, в час волка, и я без запинки перечислю все диваны моей жизни.

Вот что точно новое — это пропало желание отстаивать свою позицию. И это не отсутствие сил, а понимание, что никого нельзя переубедить. Ты ему «А», а он не слышит и придумывает аргументы в пользу «Б». Такое всегда можно придумать. Ты ему про статистику, а он тебя про исключения.

И еще вдруг понимаешь, что стал неинтересен женщинам. Поговорить с тобой — это да. Да и тебе самому интересны только те, с кем можно говорить, а не бесконечно спорить. Кто думает так, как думаешь ты. Шаг влево, шаг вправо — и уже никакие лабутены не спасут.

И нет сил выяснять отношения. Что-то не так? Ты или уходишь, или соглашаешься. И не потому, что согласен, а просто тебе вдруг стало все равно и хочется прекратить разговор. У тебя осталось не так много времени, чтобы тратить его на бессмысленность.

И еще ты стал избегать туманных намеков. Не хочется разгадывать головоломки. И самому не хочется их придумывать.

Деньги? Вдруг ты понимаешь, что не нужны большие деньги. Тебе хватит того, что заработал. Еще до кризиса старшего возраста ты научился желать возможное. И еще ты понял, что отдавать — лучше, чем грести под себя. Лучше отдать сейчас, когда ты еще можешь увидеть, как радуются те, кто получил.

А в чем же кризис старшего возраста?

А нет его. Это не резкий фазовый переход из твердого в жидко-расплывчатое состояние. Это постепенное привыкание к мысли, что надо больше думать о родных и любимых, чем о себе. А всем, кто тебя видит и слышит, приятно, что рядом есть человек, идущий наверх. Пусть медленнее, чем раньше, пусть на скромную вершину. Пусть даже не идет, а ползет. Ну и что? И про таких стихи слагают.

Тихо, тихо ползи,

Улитка, по склону Фудзи

Вверх, до самых высот!

— Кобаяси Исса

А вы замечали…

А вы замечали, что женщины в мужских рубашках смотрятся очень невинными?

А вы замечали, что счастливые женщины очень хорошеют и перестают интересоваться политикой?

А вы замечали большую разницу между человеком, который говорит, что его знакомые всё сделают, и человеком, который говорит, что он всё сделает сам?

А вы замечали, что человек, идущий по чужим следам, не оставляет своих?

А вы замечали, что если мужчина вдруг начал ходить в спортзал, то, скорее всего, у него бес в ребре?

А вы замечали, что люди, прочитавшие «Улисса», не обязательно лучше тех, кто об этом романе даже не слышал?

А вы замечали, как редко встречаются люди, твердо знающие, чего они хотят?

А вы замечали, что выполнение плана о перемене стиля жизни делится на три этапа: «Пора начинать!», «Совсем нет времени!», «Да пропади все пропадом!».

А вы замечали, что мужчина на моторной лодке смотрится мужественнее, чем на велосипеде?

Скайп всегда выключен

Старик жил у большого холодного озера.

Озеро было таким огромным, что он называл его морем и всегда говорил, что ему не надо ездить на курорты — море у него рядом, оно привычное, он любил его, оно давало ему силы.

Утром он варил себе сосиски и заваривал чай с молоком. Его желудок молоко не переваривал, но он не мог отказать себе в удовольствии размочить кусок рафинада и потом долго сосать его, прихлебывая из большой белой кружки теплый чай с каплями молочного жира на поверхности. Когда чая оставалось совсем немного, он доставал таблетки из темных бутылочек, стоявших рядом с сахарницей, бросал их в рот, запивал их остатками чая, морщился и шел одеваться.

Ему было уже очень много лет. Когда его спрашивали о возрасте, он отмахивался, говорил, что уже пора помирать, переводил разговор на другую тему. Лет пять назад он еще следил за собой, тщательно брился, раз в месяц ходил в парикмахерскую и даже покупал себе новую одежду, чтобы быть хоть чуть-чуть привлекательнее. Потом он заболел, провел месяц в больнице, а когда вышел, то увидел в зеркале такого глубокого старика, что махнул на себя рукой и перестал вообще смотреться в зеркала. Бриться он стал через день, оставляя кустики щетины на шее и возле ушей, в парикмахерскую стал ходить раз в три месяца и всегда просил постричь его покороче, чтобы в следующий раз прийти уже через четыре месяца. Одежду он больше не покупал, понимая, что ему уже не сносить того, что висело в старом скрипучем шкафу. Старик перестал носить рубашки — он не мог справиться с их стиркой и глажкой, полюбил водолазки — они скрывали морщины на его шее. Раньше для него это было важно, а сейчас он любил водолазки за то, что их не надо гладить.

Ботинки — это было последнее, что старик содержал в идеальном порядке. После каждой прогулки он нес их в ванную, протирал мокрой тряпочкой, сушил, а потом намазывал кремом и долго полировал сухой бархоткой. Где-то он прочитал, что один из признаков старости — это перестать следить за своей обувью.

— Врешь — не возьмешь! — пришептывал он, внимательно рассматривая на свету результат своей работы.

Потом ботинки ставились у входной двери. Ставились аккуратно, параллельно, даже шнурки растягивались вдоль ботинок, подчеркивая эту параллельность. После этого ботинки объявлялись готовыми для следующей прогулки.

Гулял старик всегда по одному маршруту. Он шел к окраине городского пляжа, где на берегу лежали огромные серые валуны. Долго стоял там, наблюдая за волнами, которые то шипели на крупной гальке, то разбивались в брызги, если доползали до камней. Часть брызг попадала старику на лицо, но он не вытирал их, а смотрел на белую пену, темную воду и думал. В этом месте он думал всегда об одном и том же: о своих дочках, общение с которыми ограничивалось открытками к дню рождения, о здоровье, которое уходило с каждым днем, и о женщинах, которые прошли через его жизнь и куда-то навсегда исчезли.

У него было много женщин, когда он был стройным, подвижным, черноволосым, с тонкими чертами лица. Сейчас он не строен, не подвижен, не черноволос, а все черты лица просто утонули в глубоких морщинах и раздувшемся бугристом носу. Он старался не смотреть на женщин, чтобы не увидеть жалость в их взглядах, сторонился своих давних знакомых, чтобы не видеть их постаревших лиц, в которых, как в зеркале, узнавал себя. Ему было комфортно только дома, где он был уверен в своем одиночестве, и тут, на краю пляжа, куда почти никто не приходил, опасаясь летом порезать ноги о разбитые бутылки, а в несезонье опасаясь наткнуться на тех, кто эти бутылки разбивал.

Старик никого не боялся. Он брал с собой деньги, но ровно столько, чтобы хватило на небольшой набор продуктов, которые он покупал на обратном пути в маленьком магазине возле своего дома. Иногда он видел компании, пьющие пиво по утрам у его камней, но они не обращали на него особого внимания, хотя в его присутствии явно старались быстрее закончить свой утренний опохмел.

— Даже им я мешаю жить, — думал старик, глядя на волны и вдыхая запах влаги и водорослей.

Иногда его одиночество нарушалось. Он вспомнил, как однажды тихим летним утром он стоял на берегу, смотрел на серую гладь, тянувшуюся до самого горизонта, и вдруг услышал чуть дребезжащий женский голос.

— Я вижу, вы любите сюда приходить. Я тоже тут бываю на прогулке, но потом всегда пью кофе вон в том кафе.

Он оглянулся, увидел старушку с аккуратно уложенными седыми волосами и с толстым слоем косметики на маленьком личике. Старушка была в белом плащике, вышедшем из моды лет двадцать тому назад, ее шею прикрывал розовый капроновый шарфик.

Старик долго смотрел на нее, пытаясь понять, зачем она здесь, почему она с ним разговаривает и почему так смотрит на него.

— Простите, — сказал он, слегка поклонился и пошел в сторону своего дома.

Старик шел быстрыми шагами, словно пытаясь убежать от своих горестных мыслей.

— Нет, только не это! — шептал он. — Просыпаться каждое утро и видеть рядом на подушке свое отражение, свою старость, свою ненужность, свою близкий конец…

К смерти старик относился спокойно. Он больше боялся болезней и немощи. В церковь он не ходил, но верил, что его душа будет бессмертна, иначе зачем появились на Земле люди, зачем они приобрели столько знаний. Умирать и уносить все с собой — это глупейшее расточительство для природы. Обязательно должно быть место, где эти знания будут использоваться, а значит, за последней чертой есть еще что-то неведомое и не такое страшное, как болезни и сознание своей бесполезности в этом мире.

Мысль о бесполезности своего существования его преследовала дома. Он всегда жил экономно, и у него были деньги. Да и его двухкомнатная квартира у озера, наверное, стоила немало. Он не хотел думать, что кто-то ждет его смерти, чтобы всем этим воспользоваться. Он хотел что-то делать, чтобы ощущать себя нужным сейчас, а не когда он будет лежать среди букетов цветов.

Всю жизнь он проработал инженером в одном НИИ, придумывал новые приборы для измерения магнитного поля, но всегда получалось так, что все его задумки, даже доведенные до рабочего макета, были уже давно воплощены в заграничных приборах, меньших размером, изящнее и выполняли измерения быстрее и с большей точностью.

Перед пенсией его позвал к себе на работу приятель, который начал производить портативные приборы для измерения количества нитратов в овощах. Прибор был маленький, помещался в небольшой сумочке и позволял хозяйкам быстро определять, насколько врут продавцы на рынке, говоря, что, кроме перегноя, для этих овощей никакие удобрения не использовались. Приборчик хорошо продавался, они с приятелем внезапно разбогатели, старик купил себе квартиру, отдав старую «однушку» старшей дочке, и еще сумел собрать заметную сумму в долларах, которые спрятал дома в хитрых тайниках. Это позволило ему пережить все кризисы. Его приятель положил деньги в банки, обещавшие высокие проценты, но банки лопнули. Он долго пытался получить хоть часть своего богатства назад, стал пить и однажды внезапно скончался от сердечного приступа.

После его смерти старик перестал интересоваться бизнесом и другими способами обогащения. Он замкнулся, стал жить тихо и скромно. Какое-то время пытался найти женщину, чтобы скрасить одинокие вечера, но все, кого он встречал, хотели изменить его образ жизни, говорили о путешествиях, автомобилях, дачах… Ничего из этого старика не интересовало, и женщины как-то незаметно исчезали. Они иногда звонили, поздравляли с Новым годом и Рождеством, но потом звонить переставали и пропадали совсем.

Чтобы как-то занять себя, старик купил компьютер и заплатил триста долларов пареньку, который за две недели научил его основным премудростям. Техническое образование помогло, старик быстро освоился, стал лазить в Интернете, пользоваться электронной почтой и даже завел блог. Там он поставил свою фотографию тридцатилетней давности, где его было трудно узнать, и еще фотографию миловидной женщины, объявив ее своей подругой. После этого он придумал, что еще работает, решая в закрытых фирмах проблемы мирового значения, придумал, что объездил весь мир, работал в ведущих западных компаниях, что сейчас много путешествует и очень интересуется женщинами. Он стал писать рассказы об этой придуманной жизни, и эти рассказы стали весьма популярны в Сети. Число его читателей росло, старику это очень нравилось, он совсем отдалился от реальной жизни, оставив только утренние прогулки к озеру.

Виртуальное общение придало смысл его жизни. Писал он ежедневно, у него появились постоянные читатели, которые ждали его рассказов, переживали, если он запаздывал с новой историей, и очень хотели встретиться с ним в реальной жизни или хотя бы поговорить по Скайпу. Старик обещал, но все откладывал, ссылаясь то на занятость, то на болезнь, то на ревность своей подруги. Скайп он никогда не включал и на всякий случай даже заклеил глазок веб-камеры куском изоленты. Но вот однажды…

Был холодный осенний вечер. Моросил дождь, сильный ветер дул с озера, где не на шутку разыгрался шторм. Старик стоял у окна на кухне и смотрел, как ветер срывает последние листья с тополя, который рос перед его окном. И тут раздался звонок в дверь.

На лестничной площадке стояла миловидная женщина лет тридцати. Она была в черных брюках и белой куртке, на которой блестели капельки дождя. Ее светлые волнистые волосы были мокрыми, но не так сильно, как можно было ожидать в такую погоду. Она явно приехала на машине и под дождем пробыла несколько секунд.

— Чем могу служить? — спросил старик.

— Вы Николай Владимирович? — в свою очередь спросила женщина. — Меня зовут Аня, я читательница вашего блога и знаю о вас все. Я знаю про ваш приборчик, про ваших дочек, про смерть вашего партнера, про то, что вы нигде не работаете, что живете один, что вы никогда не были за границей и что последние годы вы никогда не выезжали из этого города.

— Вы из органов? — удивился старик.

— Нет, у меня знакомые работают в детективном агентстве, и они просто показали мне, что можно узнать о человеке.

Старику стало неприятно, будто его застали за каким-то постыдным занятием. Он попытался закрыть дверь перед бесцеремонной гостьей.

— Подождите! — Аня просунула ногу в щель между дверью и порогом. — Но вы даже не узнали, зачем я к вам пришла.

— Для начала вы отбили у меня всякое желание что-либо писать про себя в Интернете, — сказал старик.

— А вот это зря! — сказала Аня. — Ваша придуманная жизнь настолько интересна, что я давно стала вашей поклонницей. Мне было бы чрезвычайно неприятно, если из-за моего визита оборвалась бы ваша виртуальная жизнь.

— Ну, тогда зачем вы ко мне пришли? — смягчился старик.

Аня долго молчала, внимательно разглядывая старика. Потом она с трудом сглотнула и сказала.

— Простите меня, это все мое любопытство. Мне очень хотелось увидеть того, кто пишет рассказы, которые я читаю за утренним кофе. И еще я хотела сказать, что ваша придуманная жизнь — она реальна. Это ваша вторая жизнь, так может писать только человек, который в самом деле прожил ее, живет ею. И это счастье, что вы можете жить своей жизнью и жизнью человека, который моложе вас на тридцать лет.

Аня повернулась и стала уходить. На нижней площадке она остановилась и снова посмотрела на старика.

— Может, по чашке чая? — спросил он.

— Нет, я не хочу так сильно разрушать ваш образ, который я придумала. Утром я буду ждать ваш новый рассказ. Напишите, что к вам приходила прекрасная незнакомка!

И она ушла. Старик слушал, как стучат ее каблучки, как хлопнула дверь подъезда, как наступила тишина. Он закрыл дверь, прошел в комнату, сел к компьютеру, включил настольную лампу, надел очки и стал медленно стучать по клавишам. На экране появились первые фразы:

«Старик жил у большого холодного озера. Озеро было таким огромным, что он называл его морем и всегда говорил, что ему не надо ездить на курорты…».

Спасибо вам, милые!

Чем старше я становлюсь, тем более виноватым себя чувствую.

Раньше я так себя не чувствовал: всегда думал, что успею исправить, загладить, утешить и отблагодарить.

Сейчас уже точно не успею.

И что делать?

Свести общение к минимуму, чтобы не быть таким виноватым?

Жалко…

Ведь что бы мы делали без женщин?

Или при минимальном с ними общении?

Совершали бы меньше глупостей и подвигов.

По утрам какие подвиги? Яичницу пожарил и — на работу.

В обед в кафе щи похлебал и — снова не работу.

Ну а вечером — друзья у гаража, шашлык, философские беседы: какие мы хорошие и самодостаточные!

И никаких глупостей!

Не надо нестись через весь город, чтобы услышать упреки.

Хотя потом…

Нет, про «потом» не надо — мы ведь без женщин!

Вместо глупостей мы шашлык сигареткой заполируем и не спеша домой.

Дома тихо. На кухне слышно, как муха по столу ползает.

Зря ползает, я все утром доел!

В ванной капля упала, я даже вздрогнул!

В квартире эхо появилось.

Повторяет все, что я говорю.

А что, неплохой собеседник, понятливый.

Сел за компьютер. Убил десяток монстров. Можно еще десяток убить.

А то, что вешалка отваливается от стены, это потом.

Или никогда.

Что туда вешать? И на стуле все прекрасно помещается!

Ладно, вы уже догадались, что этот лирический герой все-таки понесется через весь город, чтобы сначала послушать упреки, а потом сесть на пол в прихожей и сказать, что никогда не встанет, если его не простят.

И его простят.

Нас всегда прощают.

Рано или поздно.

Так у женщин сердца устроены.

Не могут они вечно зло помнить.

Спасибо вам, милые!

За все спасибо!

Идеальный мужчина

Проводница принесла два стакана чая.

— Мне — без сахара, — сказал сухопарый мужчина средних лет в спортивном костюме.

Его попутчик выпил чай с сахаром.

— У меня четкая диета, — пояснил мужчина в спортивном костюме. — Утром каша и кофе, в обед суп и кусок мяса с овощами, вечером фрукты, овощи и чай без сахара. Вот сколько мне лет?

— Сорок пять? — попытался угадать попутчик.

— Шестьдесят! — обрадовался мужчина ошибке попутчика. — У меня каждый вечер пробежка пять километров, в выходные стрижка газона, секс и спортивный зал. И еще я три раза в год езжу в Сочи.

— Там тоже пробежки, секс и спортивный зал?

— Да, и секс только с молодыми женщинами.

— А книги вы читаете?

— Они меня не расслабляют. У меня дома огромный телевизор с вогнутым экраном. Там я смотрю новости и какое-нибудь шоу.

Попутчик задумался. Бутылка коньяка в его сумке явно была не к месту.

— Может в шахматы сыграем?

— Это занятие для инвалидов.

Разговор не клеился.

— А вы любили кого-нибудь?

— Так я же вам все рассказал.

Попутчик совсем растерялся.

— Ах да, в выходные, я забыл.

За что пьют мужчины

Однажды в лаборатории мы праздновали день 8-го марта. После обеда мы отпустили женщин домой, и оставшиеся мужчины могли спокойно обсуждать, как они их любят.

— Вот же заразы, эти бабы! — сказал замзав лабораторией. — Столько было от них шума полчаса назад, а теперь тишина такая, что от грусти хочется выпить.

— Эвон куда тебя понесло! — ухмыльнулся седой инженер. — Какая может быть грусть, когда на столе еще две бутылки и полно закуски?

— Любим мы их, — философски изрек механик Костя. — От них столько радости!

— А вот преподаватель научного коммунизма нам говорил, что по важности секс занимает в семейной жизни только пять процентов, — почему-то вспомнил я. — Остальные девяносто пять процентов — это разговоры.

— Не пять процентов, а семь! — что-то подсчитав, сказал Боря.

— У кого-то семь, а у меня вот ноль семь.

Замзав взял непочатую бутылку и зачем-то посмотрел сквозь нее на свет.

— Ну, за любовь? — предложил дипломник Сашка.

— За любовь уже два раза пили. Три одинаковых тоста — плохая примета! — буркнул седой инженер.

— Тогда за дружбу? — предложил Сашка.

— Какая может быть дружба между мужчиной и женщиной? — удивился аспирант Вадик.

— Щас вы мне опять тост испортите! — возмутился Сашка. — Лично я пью за дружбу.

Сашка выпил, мы его поддержали.

— А ведь нас где-то ждут, — вздохнул механик Костя в наступившей тишине. — Кто-то далеко, кто-то близко…

— Наивный! — сказал замзав. — Кто-то далеко радуется, что нас нет, а кто-то радуется близко.

— А пить тогда за что? — спросил аспирант Вадик.

— За тех, кто ждет! — упрямо сказал Костя.

— Ну, хрен с тобой! — согласился замзав. — Пьем за тех, кто ждет Костю!

Мы опять выпили.

— А ведь есть такие, кто ждет, — произнес инженер, задумчиво цепляя вилкой соленый огурец.

— Есть! — подтвердил Боря. — Я вчера иду мимо Дома тканей, вижу — стоит одна красавица, явно кого-то ждет…

— Со спины они все красавицы! — встрял Вадик.

— Она со всех сторон была ничего, — продолжил Боря. — Я, конечно, спросил, не меня ли она ждет?

— И что? — заинтересовался Сашка.

— Нет, не меня!

— Ну и дура! — сказал Сашка. — Вот так они свое счастье и пропускают.

— Пьем за тех, кто не пропускает! — предложил я.

Мы выпили за тех, кто ждет, но не пропускает.

— Темно уже, — вздохнул Костя, глядя в окно. — А мне сегодня жена харчо сварила.

— А мне буженину обещали, — сказал инженер.

— Лучше горячей буженины может быть только холодная водка! — придумал я афоризм.

— И любовь! — добавил Боря. — All we need is love!

— Ладно, мужики, — сказал замзав. — Надо по последней и по домам. С праздником!

Мы выпили за праздник и пошли домой. Каждый из нас думал о своих женщинах. Они, может, и не ждали нас, но нам они были очень нужны. И далекие, и близкие. И незнакомые, и родные. Без них как-то терялся смысл жизни. Это, кстати, хороший тост. Через год мы обязательно выпьем за женщин, придающих смысл нашей жизни!

Капуста быстрого соления

«Бежала через лесочек, ухватила кленовый листочек» — это когда ты ходишь по супермаркету и покупаешь только пакет сока.

«Мне денег хватает…» — это самовнушение.

А ведь наступит время, когда день с визитом к врачу в четыре часа ты будешь считать полностью загруженным.

В старости больше радостей, чем в юности. Вот ты сам встал с кровати — уже радость.

В старости появляются радости, недоступные в молодости. Это моменты, когда ничего не болит.

Вот вырасту большой, выйду на пенсию, тогда и начну интересоваться политикой, ругать всех, кого я не понимаю, и всё, о чем я не имею ни малейшего понятия.

Все меньше смотрю на часы. Из последних сил стараюсь быть счастливым.

Донцова открыла для меня новый мир. Оказывается, любимых и родных можно называть неодушевленными предметами. Лампой, например.

Идеальный порядок — это уровень хаоса, который перестает раздражать.

Из сада в комнату заползла сороконожка. Я ее объявил домашним животным и сразу полюбил. В словах заключена великая сила!

Исполняй желания не спеша, чтобы мечта успевала расти.

Как трудно смириться с тем, что есть люди, по-другому раскладывающие белье в ящики комода!

Капуста быстрого соления — это тоже фастфуд?

Когда кто-то на меня орет, то я верю, что меня хотят сделать еще лучше. Но у них не получается.

Когда ничего не можешь в настоящем, то начинаешь гордиться прошлым.

Количество желаний с возрастом не уменьшается, приходит спокойное понимание их несбыточности.

Меня перестали раздражать пенсионеры, подолгу разговаривающие с кассиршами в супермаркетах. Хоть раз в неделю они могут поболтать с молодыми красивыми девушками.

Мечтать надо по-крупному — это поднимает самооценку.

Не надо бояться стареть. Надо бояться носить брюки, купленные двадцать лет назад.

Ненужные вещи помогают нам отличаться от животных.

Неужели тебе все равно, как покрасят дом? Нет, не все равно. Мне важно, чтобы ты была довольна!

Он думал о счастливом будущем, не замечая счастливого настоящего.

Он нашел себя, выйдя на пенсию. Оказалось, что всю жизнь он мечтал ловить рыбу.

Подумал, что с нового года я не буду начинать новую жизнь. Уже хватит издевательств над организмом! Курить я бросил, в спортзал хожу… То немногое, что у меня осталось, я бросать не буду! А то совсем себя потеряю!

Работал в офисе, заехал в магазин, засолил помидоры… Этот день я ни за что не запомню…

Раньше перед сном я мечтал «что будет, если». Потом я стал мечтать «что было бы, если».

С возрастом увеличивается потребность побыть одному.

С возрастом уменьшаются требования к счастью.

С годами все труднее даются попытки остаться кому-нибудь нужным.

Самая простая цель жизни — найти занятие, чем ты будешь с удовольствием заниматься на пенсии.

Стариков молодежь не слушает. Чему они могут научить, если они пикачу от пикапа не отличают!

Тишина — это очень недолгое счастье.

Только найдешь у себя болезнь, как она проходит и начинается другая.

Только с годами понимаешь, что к жизни нельзя относиться серьезно.

Только-только ты набрался ума и готов начинать жить, как выясняется, что все заканчивается.

Утреннее «надо» очень хочется превратить в «надо бы», а потом в «да пошло оно все!»

Он и она

Солнечный ветреный день. Центр города. Если задрать голову и смотреть на облака, то кажется, что небоскребы медленно плывут в небе большими неуклюжими кораблями. В переходах между зданиями гитарист в стиле кантри поет о любви. Это о парне, который весь день проводит около теплых шершавых скал и мечтает о нежной коже своей любимой, которую будет ласкать вечером.

Я, как всегда, опаздываю, народу в переходах немного.

В это время никто не спешит. Молодые клерки уже сидят в своих кубиках и пьют кофе. Совсем недавно они почти бежали по длинным коридорам, показывая всем своим видом, что энергичны, одухотворены и думают о работе даже на ходу. И думали о ней дома: подтверждение — сумка с ноутбуком на плече.

Сейчас все идут не спеша. Это те, кто может себе позволить опоздание: начальники, аналитики, программисты и просто разгильдяи.

Я догоняю пожилую пару. Очень пожилую. Им хорошо за восемьдесят. Она сгорбилась, с трудом переставляет ноги. Он — пободрее. Его шаги уверенны, левая рука придерживает спутницу за локоть. В правой руке трость, но он не опирается на нее, а небрежно постукивает ею по ковру коридора. Наклонившись к спутнице, он рассказывает что-то смешное. Она улыбается и склоняет голову ему на плечо. В левой руке у нее тоже трость, но она больше доверяет его плечу, а не алюминиевой палке.

Я догоняю их и слышу, что теперь они обсуждают, какие пирожные купят себе к кофе. Ей нравятся посыпанные шоколадной крошкой. Он соглашается и говорит, что давно таких не пробовал.

Улыбаясь, обгоняю их, поворачиваю голову, чтобы увидеть их лица, и застываю в изумлении.

К горлу подкатывает горький комок…

У обоих — трости белого цвета.

Цветы на снегу

Она работала в большой компании на двенадцатом этаже. Окно ее офиса выходило на озеро. За озером начинались холмы, заросшие кленами и осинами. Осенью озеро было синим, а холмы красно-желтыми. Потом начинались дожди, озеро становилось серым, а холмы коричневыми. Перед Новым годом лес засыпало снегом, озеро замерзало и тоже покрывалось снегом. Смотреть в окно становилось совсем скучно, и она просто ждала, когда придет весна, потемнеет лед и появятся лужи, в которых будут отражаться облака и синее небо. Но это будет еще не скоро. А пока она приходила в офис, смотрела на серо-белую пустыню, мысленно ежилась от холода за стеклом и садилась за свой компьютер.

Но однажды к ней прибежала подруга и сказала, чтобы она скорее посмотрела в окно. Там по льду, рискуя провалиться в темную глубину, ездила машина и своими шинами рисовала на снегу цветы. Цветов уже было много, но водитель решил, что они должны быть на всем озере, и машина еще долго крутилась, тщательно вырисовывая огромные лепестки. Только одно место оставалось девственно белым. Наконец машина подъехала к нему, остановилась, водитель вышел, лег на снег, раскинул руки, похлопал ими, встал и все увидели, что получилась летящая птичка. Или ангел.

— Сумасшедший! — прошептала она, узнав машину мужа, его куртку и его смешные жесты.

Так он вел себя, когда был счастлив. Она вытерла слезы и позвонила ему.

— Я люблю тебя! — произнес он в трубку, не дожидаясь ее слов.

А на следующий день пошел снег и озеро снова стало белым и скучным. Она достала телефон и позвонила мужу.

— Не грусти, — сказал он. — Я люблю тебя!

Она опять вытерла набежавшие слезы и села за свой компьютер.

Грустные строчки

Причал

Он каждый день приходил на причал убедиться, что ему уже никуда не хочется уплывать.

Подарки

На что-то еще надеясь, он про запас покупал для нее подарки.

Телефон

Она поняла, что успокоилась, когда, идя на кухню варить себе кофе, стала забывать телефон в комнате.

Ночь

Он потушил свет и стал ждать, когда наступит утро.

Блокнот

Он перестал записывать в блокнот свои мысли, когда заметил, что они повторяются.

Кинза

В универсаме он вынул из тележки пучок кинзы и положил на место, вспомнив, что сам ее не любит.

Коньяк

Он плеснул коньяк в бокал, машинально глазами поискал второй и, не найдя его, долил свой бокал доверху.

Так кто сейчас герой?

— Кто сейчас герой нашего времени?

— У кого сплин, разочарование в жизни?

— Такие герои были во времена Лермонтова.

— А сейчас?

— Сейчас герой тот, кто убирает за собой посуду, собирает крошки со стола и не хватает грязными руками дверные ручки.

Они жили долго, счастливо…

Почти все сказки кончаютсяь свадьбой. А после свадьбы начинаются анекдоты типа «уехал муж в командировку…».

— Слушай, — однажды спросил я, наивный студент, мудрого лысого аспиранта, — вот ты женат, неужели после свадьбы уже нет любви?

— Есть, — ответил он. — Надо только утром не забывать презерватив из-под кровати забирать, а то теща ворчит!

Отпуск длиною в год

Они оба много работали, снимали маленькую однокомнатную квартирку на первом этаже пятиэтажного дома и были там счастливы.

Я часто приходил к ним в гости, мы сидели на крошечной кухоньке, ели купаты, пожаренные на деревянных палочках, пили чай и разговаривали об отпуске. Зимой они показывали тетрадь, где были записаны дела, которые надо было успеть закончить до их поездки, там же был подробно спланирован маршрут: в какие города они будут заезжать по дороге в Крым, что интересного можно там увидеть, где они будут обедать и ночевать. С каждым днем записей становилось все больше, они уже мысленно ехали к теплому морю, в гараже и на антресолях уже лежало все, что могло пригодиться в путешествии, а список дел в тетрадке становился все меньше.

А осенью мне показывали подробный дневник и огромный фотоальбом, где на каждом фото было видно, как они счастливы. Мы снова ели купаты на деревянных палочках, снова пили чай, смотрели фотографии, небольшой кинофильм, и потом они начинали рассказ о следующем путешествии.

Бизнес-леди

Она была очень красивой и успешной. Настолько успешной, что однажды перестала интересоваться ценами в магазинах. Она просто приходила и покупала все, что ей приглянулось. Ее красота была какой-то отчужденной, казалось, что светлые волосы, темные глаза и стройная фигурка должны были принадлежать другой женщине, не такой деловой и строгой.

Никто не знал, как она встретила его. Трудно было представить более неподходящую пару. Он приехал из другой страны, говорил с акцентом, но они полюбили друг друга и стали жить вместе. Он не смог найти приличную работу, очень переживал из-за этого, но она махнула рукой и сказала, что это мелочи. Он был не очень красив — его портил длинный крючковатый нос и торчащие во все стороны волосы, но он был добр и всегда спокоен. Она рожала детей, он их растил и готовил вкусные обеды. На вечеринках она внимательно следила, чтобы никто не бросил на него косой взгляд, не стал что-то шептать за их спиной. Ее все дергали, обсуждали с ней деловые новости, она улыбалась, что-то говорила, но всегда следила, чтобы он не оставался один и не скучал. Когда они встречались, она опускала голову ему на грудь, закрывала глаза, потом встряхивала волосами, оглядывала окружающих, и все понимали, что видят очень счастливую женщину.

P. S. Эти рассказы прочитали женщины и спросили: «А суть-то в чем?». Да, тут нет завязок, кульминаций и развязок. Это рассказы о счастливых людях. Такое тоже бывает.

В выдуманном мире

А чем мы будем заниматься в раю?

***

В английском языке есть прекрасный комплимент: «sophisticated woman». Это трудно перевести, наилучший перевод, наверное, «изысканная женщина». Это не только умение одеваться, следить за собой и отличать Гафта от Кафки. Должно быть еще что-то в ее глазах, от чего вдруг сжимается сердце.

***

В виртуальном мире мы все такие загадочные, недосказанные…

***

В каждой женщине есть тайна. И дай Бог, чтобы ты её никогда не узнал.

***

Влюбленные не наблюдают часов, не считают деньги и не думают о будущем.

***

Его жизнь состояла из коротких историй, и он избегал встречать людей из старых историй. Ведь они могли их испортить.

***

Желание хвастаться прошлым говорит о наступающей старости.

***

Закоренелые холостяки отличаются не только эгоизмом и нежеланием что-либо менять в своей жизни. Они еще с каждым годом все хуже понимают женщин.

***

Как бы полюбить себя не в ущерб окружающим?

***

Как отличить вежливость от интереса к тебе? Надо просто начать слушать.

***

Когда кончается детство? Когда заканчиваются вопросы «почему».

***

Когда кончается молодость? Когда прошлое становится интереснее настоящего.

***

Может ли мужчина быть чем-то недовольным? Может, но лучше не вслух.

***

Не страшно, если ты далек от идеала настоящего мужчины. Страшно, когда это тебя не беспокоит.

***

Ну почему мы забываем, что наш лучший друг тот, кого мы видим в зеркале?

***

Он жил счастливо с мыслью, что могло быть еще хуже, а не страдал от того, что могло быть еще лучше.

***

Он из тех, кто утром в субботу начинает сокрушаться, что выходные скоро закончатся.

***

Он не любил человечество, и оно отвечало ему взаимностью.

***

Он очень любил мечтать и делал все, чтобы мечты оставались только мечтами.

***

Она сожалела об ошибках в прошлом, но это не мешало ей совершать новые.

***

Почему откровение часто принимают за слабость?

***

Почему так щемит сердце, когда говорят, что ты сегодня хорошо выглядишь?

***

С идеальными людьми не хочется выпивать — с ними не о чем разговаривать.

***

С каждым годом покоренные вершины все ниже. Последними будут холмики с зеленой травой, но они будут самыми трудными.

***

С людьми без чувства юмора общаться можно, но зачем?

***

С ним было просто: он говорил то, что думал, или молчал, что тоже было понятно.

***

Сколько бы я совершил глупостей, если бы мне представились такие возможности!

***

Сколько времени можно притворяться хорошим? Говорят, что долго. Это часто входит в привычку.

***

Существуют ли женщины, способные не купить себе новую тряпочку перед отпуском?

***

Тропа, ведущая в будущее, — это понятно. А есть ли следы, ведущие в будущее?

***

Умение разговаривать — это еще и способность чувствовать, когда становишься неинтересен собеседнику.

***

Хочется дополнить Битлов: любовь — это не все, что тебе нужно. Нужна еще спящая совесть.

***

Человек, исполняющий мечты. Приятно быть рядом, еще приятнее быть им.

***

Чем больше мыслей, тем больше сомнений. Это так мешает жить!

***

Что-то не так в твоей жизни, если ты начал любить тишину.

***

Я девушка хрупкая, и мне нужно усиленное питание, чтобы поддержать свою хрупкость!

***

Я знал женщину, которая жила в выдуманном ею мире. И она была счастлива.

Когда впереди нет ничего хорошего

Солнечный сентябрьский день. Даже жаркий. В воздухе влажность — в лесу роса не высыхает даже к полудню. Вылезли уснувшие было комары. Ленивые, некусачие. Но надоедливые. Грибов нет — год неурожайный. Осенние краски еще не появились. Никакого адреналина.

— Идем как на прогулке, рекомендованной врачом. Ждем, когда тропа закончится.

— Это потому, что впереди приятный пикник на холме под деревьями. Там тень, прохладный ветер, холодное пиво и горячее мясо. А вот если бы тебя ожидала генеральная уборка дома и ремонт ванной, ты бы сейчас наслаждался каждой минутой.

А ведь верно!

Однажды мы с женой поехали в Мексику. Собирались плавать, любоваться цветными рыбками и гулять по бесконечным пустынным пляжам. Чтобы не терять время, я взял с собой компьютер — хотел вечерами писать статьи о финансовых рынках для моего нового вебсайта.

Обычно пляжная жизнь надоедает мне через два дня. Но не в этот раз. Ведь альтернатива была совсем скучной — писать коды программ, строить графики, мучиться над текстами.

О! С какой радостью я разглядывал смешных крабиков, таскавших с собой пустые раковины, строил замки из мокрого песка, отгонял от берега барракуд, преследовавших косяки полосатых рыбешек. А какие упоительные наступали вечера, когда багровое солнце уползало спать в темную бирюзовую воду. Как прекрасно было сидеть вечером в ресторане на берегу моря, слушать шелест прибоя и переводить взгляд со свечи на столе на лунную дорожку.

К статьям я так и не приступил. И это было замечательно! Спасибо компьютеру. Его присутствие заставило меня из последних сил радоваться простым вещам. Я каждый день находил новые оттенки и новые тональности в окружающем скучном мире.

А как увлекательно читать «Войну и мир», «Братьев Карамазовых» или сонеты Шекспира, когда идет сессия, а на столе безрадостная гора конспектов и учебников по математике.

А как здорово выйти из офиса, сесть в парке на скамейку, задрать голову и тупо смотреть на плывущие в небе облака. Какие они разные, какие живые! Вот проплыла лошадь, а через минуту вместо лошади поплыл кит. А за китом облако с моим профилем. Укоризненное такое — время идет, человечество ждет, а я тут на солнышке сижу.

Хоть бы раз я поднял голову, когда бегу на парковку после работы.

А ведь прекрасно, что в нас огромные резервы для умения наслаждаться окружающим миром в данный момент. Чтобы радоваться, не надо ждать светлого будущего, томных принцесс на белых конях и сундуков с золотом, принесенных добрым волшебником из тайной пещеры. Достаточно убедить себя, что прямо сейчас нужно помыть окна и побелить потолки на кухне. И как станет интересен паук, который решил, что ваша настольная лампа — это самое лучшее место для ловли сонных осенних мух и мошек.

Бегство из рая (повесть)

Виктор попробовал исчезнуть.

Наивно? Наверное. Но он не нашел другого способа жить дальше.

Разом все надоело. Работа, быт, неудачные попытки написать что-то значительное — кризис уже не среднего, а старшего возраста. Когда вдруг понимаешь, что все подходит к концу, не успеваешь чего-то главного. И даже не знаешь, что же это главное.

Дом? Ему сорок пять, детей нет. Так получилось. Есть жена, раньше очень любящая и любимая. Сейчас — непонятно.

Работа? Там он просто отсиживал. Не хотелось лезть наверх — там надо работать до полуночи, поддерживать связи, врать, улыбаться вышестоящим, ворчать на подчиненных. Нет, лучше разглядывать таблицы, писать отчеты, отвечать на звонки малознакомых людей, дремать на бессмысленных совещаниях, с тоской поглядывая на настенные часы, ожидая, когда маленькая стрелка коснется цифры пять.

В этот момент он преображался, бодро сбегал по лестнице, улыбался встречным женщинам, широкими шагами ступал по мокрому тротуару, весело поглядывал на низкое питерское небо, на серую угрюмость Невы. Его не раздражал тяжелый запах машинных выхлопов, он не обращал внимания на припаркованные машины и усталые лица прохожих. Наступало его время, когда он по-настоящему просыпался и начинал жить, когда перед его глазами начинали появляться красивые лица героев его романов, когда он сам становился героем и его, а не красавчиков с квадратными подбородками, любили женщины, такие милые и нежные.

Да, он писал романы! Он обожал писать романы, где было много женщин. Он описывал их с особым чувством, продумывая каждую черточку в их лицах, каждый изгиб тел, каждую складку одежд. Женщины жили в его придуманном мире, скучали, слегка кокетничали с другими мужчинами, но все это до того момента, когда он, усталый и грязный, открывал дверь, улыбался и садился в кресло, чтобы перевести дух от страстей, кипевших за пределами уютного женского мира. Он всегда сам был героем своих романов. Немногословный, всегда спокойный, иногда молодой, иногда пожилой, он обычно держался в тени, но когда над любимыми собирались грозовые тучи, он появлялся в нужном месте и решал все проблемы.

Кто-то называл эти романы женскими, кто-то приключенческими, но такие детали его не волновали. Его не интересовала судьба написанного, он не бегал по издательствам, не ходил на литературные вечера, не участвовал в конкурсах. У него была своя страничка на каком-то литературном сайте, туда ежедневно заходило несколько десятков любителей такого чтения, и его это устраивало. Иногда читатели, обычно женщины, писали теплые слова, жалели его героев и просили продолжать. Он сначала этому радовался, всех благодарил, а потом привык и перестал заглядывать на страницы комментариев.

Он приходил домой, наспех что-то ел и садился за компьютер. Летели часы, его герои ездили на красивых машинах, сидели в ресторанах, смотрели на вечернее море, выясняли отношения, и он был в этом мире Богом. Он решал жить или не жить бандитам и красавицам, болеть или выздороветь маленькой девочке, которую нашли на улице, уволить или оставить скучать на работе занудного бухгалтера. О, какое наслаждение быть повелителем судеб!

Однажды все резко закончилось. Ему стало неинтересны придуманные герои — ведь в жизни все было по-другому. Было так, что писать об этом не хотелось.

— Уезжай! — сказали ему друзья. — Возьми отпуск на месяц, ткни пальцем в глобус и лети. И ни черта там не делай. Пей пиво, гуляй, любуйся девушками. И чтобы никаких телефонов и компьютеров. Исчезни из этого мира.

— Я тоже хочу исчезнуть, — сказала жена.

Он промолчал.

— Ладно! Правда, без обид. Уезжай, я пойму.

Виктор сидел в тесном кресле «боинга» и посасывал коньяк, щедро разведенной «кока-колой». На коленях лежал ноутбук, который он ни разу не открыл. В голове бродили какие-то мысли, но они не желали становиться настолько четкими, чтобы их стоило записывать.

— Наш самолет начинает снижение и может попасть в зону сильной турбулентности. Пожалуйста, пристегните ремни и установите спинки кресел в вертикальное положение.

Вокруг все зашевелились, Виктор допил коньяк, засунул ноутбук в сумку под сиденьем, нажал кнопку на подлокотнике и стал смотреть в окно. Самолет летел вдоль побережья: белая полоса прибоя, бесконечные песчаные пляжи, сине-зеленая вода, унылая сельва, уходящая за горизонт. Начало потряхивать, за окном замелькали клочья облаков, лайнер резко нырнул вниз, показались одиноко стоящие пальмы, дорога, по которой не спеша катились белые машинки, промелькнули какие-то строения, самолет ударился колесами о бетонную полосу, слегка подпрыгнул, взревели реверсы, и огромная машина начала резко замедляться, стуча всеми колесами по неровному бетону. Кто-то захлопал, кто-то достал сотовый телефон, кто-то стал засовывать всякие мелочи в сумки.

Пилот поздравил с прибытием на мексиканский остров Козумел, сказал, что трап уже подогнали к самолету, температура за бортом тридцать градусов тепла, экипаж желает всем хорошего отдыха и увлекательных приключений. Виктору сообщили перед отъездом, что на этом острове уже тридцать лет не было ни одного преступления, и чтобы у него даже мыслей не возникло испортить такую замечательную статистику. На острове рай, если не ходить в сельву, где полно крокодилов и другой дряни.

Очередь на паспортный контроль продвигалась медленно. Пограничницы, преисполненные значимостью, явно гордились своей работой и ставили штампы в паспорта не спеша и очень аккуратно.

— О, Святая Мария! Даже у нас в Риме эти факинг церберы работают быстрее!

Перед Виктором в очереди стояла яркая темноволосая женщина. Она была стройна, даже немного худа, загорела и очень подвижна. Белая футболка без рисунка, яркая цветастая юбка, светлые босоножки, через плечо большая черная сумка, в руках пакет из «дьюти фри» с блоком сигарет и двумя бутылками коньяка. По-английски женщина говорила с акцентом.

— Сеньорита из Италии? — спросил Виктор, глядя в веселые, темные глаза.

— Да, из Падуи! Меня зовут София! Только не спрашивайте, каким ветром меня сюда занесло! Пляжей и моря у нас в Италии хватает, а по числу бездельников мы Мексику переплюнем.

— Зато я знаю, как зовут ветер, который меня принес сюда из России. Меня зовут Виктор!

София широко открыла глаза.

— Я первый раз встречаю мужчину, который второй фразой хочет сказать не комплимент, а что-то умное. И что это за ветер? У вас тут бизнес?

Виктор показал на свои потрепанные джинсы, облезлую сумку и сказал, что русские бизнесмены выглядят по-другому.

— Да, у меня был друг из России. Он одевался по-другому. В постели он хвастался своими миллионами, а в ресторане старался выбрать вино подешевле. Но он был смешной, я ему все прощала! Так, давайте про вас — если не бизнес, то что? И где ваша семья?

София ткнула пальцем в обручальное кольцо.

— Я приехал сюда, чтобы увидеть страну, которую я описываю в своих романах. А жена осталась в России, у нее дела, мне надо сосредоточиться и побыть одному.

— Сеньор — писатель! — София почему-то обрадовалась этой новости. — И сеньор опишет встречу с сумасбродной итальянкой в аэропорту? Только не пишите мое имя, а то мои будущие мужчины могут ревновать!

Виктор усмехнулся, взял ее руку и галантно поцеловал. София замолчала, он чувствовал ее взгляд, в котором блестели насмешливые искорки.

На улице было жарко и влажно. Виктора дергали за рукав туристические агенты, называли отели, куда обещали доставить прямо сейчас и потом привести обратно в аэропорт, предлагали экскурсии, рекламировали лекции про таймшер, но он отмахивался и искал глазами Софию. Что-то в это худенькой итальянке было загадочное, Виктор понял, что она приехала сюда не для того, чтобы бездумно валяться на пляже. Как женщина она его не заинтересовала, но все равно не хотелось ее потерять. Она ведь была единственным человеком на этом острове, который чуть-чуть его уже знал.

София появилась из дверей аэропорта почти незаметно. Издали она казалась совсем худенькой и беззащитной. К сумке и пакету у нее добавился огромный чемодан на колесиках. Она остановилась, надела темные очки, что-то резко ответила подбежавшему агенту и стала внимательно осматривать площадь: изучила клумбу посреди площади, посмотрела на пальмы, где висели кокосы угрожающих размеров, на ряд белых такси, возле которых стояли невысокие мужчины в белых рубашках и темных брюках. Заметив ее взгляд, водитель первой машины замахал руками и стал открывать дверь, приглашая ее садиться. Но тут София увидела Виктора и покатила к нему чемодан.

— Мне все правильно говорят, что бизнесмена из меня не получится! Мне почему-то взбрело в голову, что трансфер в отель будет дороже, чем такси. Чтобы оказаться в плюсе, мне надо искать попутчика. Вы в какой отель едете?

— «Фиеста Американа», это в центре острова, километров десять отсюда.

— Хо, я так и знала, что мне повезет! Вы тут стоите, значит и вы без трансфера, тогда пошли ловить такси, мне надо в «Президенто», а это рядом.

Виктор с изумлением посмотрел на Софию. Путевка в «Президенто» стоила в два раза дороже, чем в «Фиеста Американа», и экономия нескольких долларов на такси показалась странной. София как будто прочитала его мысли.

— Я идиотка! Какое такси, я ведь собиралась брать машину напрокат, путешествовать по всему острову, а потом перебраться на материк и уж там покататься от всей души. Почему бы не взять машину здесь, а не ждать, когда ее привезут в отель! Пошли со мной, я вас отвезу в вашу «Американскую Фиесту» бесплатно! Кстати, учтите, что этот отель полностью оправдывает свое название. Кроме американцев там никого не будет. А они с утра до вечера будут пить пиво, орать и не дадут вам сосредоточиться. Американцы неплохие ребята, но они не умеют говорить тихо. У меня был друг американец, я знаю, что говорю. Кстати, ты можешь звать меня Софи. Я тебя записала в друзья, а друзья меня зовут только Софи!

Известие о друге американце Виктора кольнуло, но не сильно. Он взял у нее сумку, и они вскоре добрались до пункта проката автомобилей.

— Сеньора хочет белый цвет или красный?

Они стояли около двух небольших «фордиков». Парнишка из проката суетился, открывал двери машин, показывая, что фары работают, внутри машины чисто, а баки полны бензина.

— Коробка-автомат? — спросила Софи.

— Си, сеньора! — парнишка начал тараторить по-испански, но Софи его явно понимала.

— О'кей! — наконец сказала она. — Я беру красную, только ты перестань верещать, а то у меня после самолета голова болит.

Парнишка понял только «О'кей», радостно улыбнулся и побежал в контору оформлять бумаги. Софи отправилась следом, а Виктор сел на теплый поребрик и стал смотреть на пальмы, на красные цветы вдоль дороги, на черных галок, которые сидели на белом каменном заборе и чистили перья. Его разморило, и он задремал, прислонив голову к чемодану Софи.

— Виктор!

Он почувствовал, что рука Софи треплет его волосы. Открыв глаза, он увидел, что ее юбка почти касается его лица. Она повернулась и слегка толкнула Виктора бедром в нос.

— Если ты не боишься, то давай грузиться!

Ее чемодан поместился на заднем сиденье. Они поставили сумки в багажник, Виктор взял в руки ее пакет и сел рядом с ней.

Софи сразу вдавила педаль газа в пол, и «фордик» завизжал шинами по асфальту. За считанные секунды они добрались до моря, там повернули на красный свет светофора и помчались по главной улице. Перед «лежачими полицейскими» Софи резко тормозила, потом снова вдавливала педаль в пол, машина неслась мимо ярких витрин, слоняющейся публики в шортах и раскрашенных в сочные цвета домиков.

Софи вела машину мастерски. Притормаживая перед пешеходными переходами, она высовывалась из окна, что-то кричала на смеси испанского и итальянского языков, смеялась, показывала язык водителям встречных машин, непрерывно поправляла прическу, пыталась прикурить сигарету, регулировала зеркало заднего вида, искала веселую музыку в радиоприемнике и успевала рассказывать, что тут она уже второй раз, что она была раньше как раз в «Фиеста Американа», а в отеле «Президенто» отдыхали Онассис с Жаклин Кеннеди. И еще она обожает здешних мачо — они такие скромные, по сравнению с итальянцами, что она чувствует тут себя воспитательницей в детском саду.

Когда машина, наконец, вырвалась из города и помчалась вдоль моря, то было чувство, что Софи успела перезнакомиться со всеми жителями этого острова. Встречные таксисты сигналили им, водители приветливо махали руками — их «фордик» на сегодня стал местной достопримечательностью.

Остановились на дороге, идущей мимо отеля.

— Мне лень ездить по дорожкам, у тебя легкая сумка, ты дойдешь! — сказала Софи. — Вон бой, он поможет, если что.

Она сидела в машине и, открыв стекло, смотрела на Виктора. Потом вышла, обняла его за шею, прижалась и начала целовать. Виктор погладил ее по спине, она прошептала на ухо, чтобы он прекратил ее соблазнять, рассмеялась, хлопнула теплой ладошкой его по лбу, села в машину, завела двигатель, лихо развернулась перед носом ошеломленного таксиста, и «фордик» исчез.

Рядом с Виктором стоял мальчишка из отеля. Он, разинув рот и забыв о своих обязанностях, смотрел на дорогу, где только что скрылась машина Софи. Виктор взял сумку, перекинул ремень через плечо и направился к пляжу. В теплых осенних ботинках он смотрелся немного странно, но, к его удивлению, никто не обратил на него внимания. Кто-то сидел в шезлонге около бассейна и читал книгу, кто-то сосредоточенно пил коктейль из выдолбленного ананаса, кто-то с детьми строил замок из песка. Вокруг было спокойно, как и должно было быть в идеальной стране, где тридцать лет не было преступлений.

Море было бирюзовым. Виктор видел такие моря на картинах и фотографиях, но не верил, что такое может быть в жизни. Неподалеку от берега молодой парень учился кататься на доске с парусом, вдалеке плыл катер и тянул за собой парашют с любителем острых ощущений. Справа он увидел полуостров, где среди зелени виднелись белые строения. Это был отель, куда уехала Софи. Виктор постоял еще немного, улыбнулся полной блондинке, которая на секунду оторвалась от своей книги, и отправился на регистрацию.

— Сеньор будет доволен. У нас замечательный отель и лучшая еда на острове. Каждый день у нас новое национальное меню. Сегодня будет итальянский ужин.

Клерк протянул ключ и жестом подозвал боя с огромной тележкой для перевозки чемоданов.

— Я бы хотел номер с видом на отель «Президенто», — сказал Виктор, не замечая протянутого ключа.

— К сожалению… — начал клерк.

Виктор положил на стойку двадцать долларов. Банкнота мгновенно исчезла в кармане рубашки клерка.

— Сеньор! — клерк расплылся в улыбке, — Вам сказочно повезло. У нас случайно остался свободным двухкомнатный номер с видом на море, и вы будете любоваться отелем «Президенто» с вашего балкона.

— Мне надо доплатить?

— Сеньор уже доплатил!

Такое начало Виктору понравилось. Бой погрузил сумку в тележку, и они отправились в долгий путь по коридору, потом на лифте, потом снова по коридору.

В комнате бой начал открывать дверцы и показывать все выключатели, непрерывно говоря что-то по-испански. Виктор протянул ему пять долларов и сказал «маньяна». Это волшебное слово как ветер выдуло боя из номера. Он остался один, вышел на балкон и увидел море! Оно переливалось синими и зелеными красками, ветер доносил его прохладу. Потом он стал разглядывать белые корпуса соседнего отеля, пытаясь угадать, где будет жить Софи. Ничего не придумав, Виктор отправился в ванную комнату и долго смотрел на себя в зеркало. Вид весьма помятый и усталый — он никак не походил на героев его романов.

После душа Виктор высушил волосы феном, причесался и немного повеселел. Из зеркала смотрел уже не измученный офисный работник, а мужчина средних лет с седоватыми волосами, но без плеши и залысин. Он подтянул живот, напряг мускулы, и тут раздался звонок в дверь.

— Маньяна! — крикнул Виктор, уверенный, что это пришли наводить порядок в номере с намеком на чаевые.

— Что за факинг маньяна!

Это был рассерженный голос Софи. Виктор натянул джинсы и открыл дверь. Софи оттолкнула его, влетела в комнату, быстро обежала ее, заглянула во вторую, сунула нос в ванную, потом подошла к Виктору, понюхала футболку, бросилась к кровати, обнюхала подушку, потом взяла ее в руки и вытерла ей лицо. Он наблюдал за всеми ее действиями с большим интересом. Такого в его жизни не было! Софи улеглась на кровати и подперла кулаком голову.

— Что все это значит? — спросил Виктор, едва сдерживая смех.

— К нему приходит красивая женщина, почти голая, — Софи задрала футболку и показала маленькие груди с большими темными сосками, — а он говорит ей «маньяна»! Тут даже такая спокойная и мудрая женщина выйдет из себя.

Софи смотрелась необыкновенно хорошо: ярко-голубая футболка, белые шорты, на голове белый платок, повязанный «пиратским» способом, лицо раскраснелось, темные глаза весело блестели.

— Это у тебя в отеле все включено, а мне нужно платить за обед столько, сколько я трачу в Падуе на еду за всю неделю! Я купила обед у вас в ресторане и хочу пойти с тобой вместе!

Виктор надел туфли и протянул ей руку. Софи грациозно соскочила с постели, повисла на нем, потом крепко прижалась, чтобы он почувствовал ее грудь, и они направились к лифту. В лифте она начала шипеть.

— Почему ты не стал приставать ко мне? Я была на твоей постели, а ты стоял как прыщавый школьник и только смотрел на меня. Я бы все равно сказала бы тебе категорическое «нет», но мне обидно, что ты ко мне не приставал! Это невежливо по отношению к даме!

— Проси меня, я виноват! В следующий раз я тебя изнасилую.

— Обещать вы все мастера!

Софи заулыбалась, прижалась, зажала его ладонь между ног, потом тряхнула головой, отодвинулась и стала сосредоточенно надевать темные очки.

Виктор заказал бутылку сухого итальянского красного вина, и они пошли к стойке выбирать блюда. Софи взяла самую большую тарелку и там вскоре образовалась огромная гора из мяса, жареной картошки, овощей, рыбы и фруктов. На отдельную тарелку она положила несколько кусков сыра, творог и полила все это сметаной. Виктор взял кусок жареного мяса с сырыми помидорами, нашел хлеб, напоминавший по виду серый питерский, и пошел к столу. Софи ела молча и быстро. Только один раз она подняла голову и сказала, что надо питаться разнообразно, тогда резко увеличивается вероятность, что съешь что-нибудь полезное. Вино она пила бокалами, и вскоре бутылка опустела. Виктор успел сделать только несколько глотков.

— Вино ужасное, это даже не вино, а разбавленный уксус. Вообще, любое вино — это дрянь. От него только изжога, головная боль и тяжесть в желудке. Я больше люблю коньяк и водку. Но это вечером, сейчас надо погулять, а то я объелась!

Они шли по дороге вдоль моря. Солнце нещадно припекало, разомлевший от жары пес сторожа отеля лениво посмотрел на них, слегка приподняв голову и тут же уронил ее на лапы. Сразу за отелем началась сельва — кусты, растущие в болоте. Софи сообщила, что там живут большие зеленые крокодилы.

— Я знаю, — сказал Виктор, вспомнив советы приятелей, что от сельвы надо держаться подальше. — А как будет по-итальянски «крокодил»?

— Коккодрилло, так же, как по-испански, только пишется по-другому. Ты что, хочешь выучить итальянский?

— Я хочу посидеть в тени, попить пива и посмотреть на море.

— Жаль, что ты обычный алкоголик. А то я уже стала продумывать для тебя уроки итальянского.

— И что за уроки?

— Это были бы тематические уроки. Урок первый: что нужно говорить девушке в ресторане. Урок второй: что нужно говорить девушке перед постелью.

— Я бы сразу начал с третьего урока!

— Это пожалуйста! Третий урок — что нужно говорить девушке, когда тебя выставили за дверь!

Софи засмеялась, прислонила голову к его плечу, потом уткнулась лбом в его руку.

Дорога проходила совсем по дикому месту. На берегу моря валялись сухие стволы деревьев, пластиковый мусор, но все это немного облагораживалось зелеными кустами акаций. Софи немного замедлила шаг.

— Ты в аэропорту сказал, что будешь описывать эту страну в своих романах. Почему именно эту? Красивое море, чудесные кораллы и рыбки, но природа бедная. Тут живут люди из племени майя, раньше они были весьма кровожадны, приносили людей в жертву своим богам. Сейчас они скучны и некрасивы.

— Я хочу понять, что такое идеальный мир. Здесь красиво, здесь нет преступлений, здесь все приветливы. А скучных людей не бывает. Просто ты их совсем не знаешь.

— А ты знаешь?

— Пока нет. Кстати, раньше все мы были кровожадны, но я не пишу про старые времена, я пишу про современный мир с сотовыми телефонами и кредитными картами.

— Такой мир не может быть идеальным. У кого-то на кредитной карте всегда будет большая сумма, чем у другого.

— Это так, но к этому можно спокойно относиться.

— Ты уже большой, а говоришь, как ребенок. Для тебя тут все будет идеально, пока ты тратишь деньги. А вот попробуй здесь что-нибудь заработать! Ладно, это скучная тема. У тебя есть дети? Нет? И у меня нет! Нам надо помолиться местной богине плодородия Иксчел. На этот остров приезжают бесплодные женщины и тут они беременеют.

— Ты для этого приехала?

— Нет, ты не поверишь, но я тоже приехала отдохнуть в идеальной стране. Жить в Мексике непросто, но этот остров — заповедник идеальности. Вот смотри!

Они проходили мимо большой компании мексиканцев, которые расположились на берегу. Около дороги стояло несколько мотороллеров, по пляжу бегали дети, на засохшей акации висело одеяло, создающее небольшую тень. Женщины ставили продукты и напитки на другое одеяло, расстеленное на земле. Бутылки «кока-колы» «спрайта», овощи, лепешки, фрукты и миска с темными бобами.

— Смотри, никто из них не курит и не пьет. Никто не выясняет отношений, никто не ругает и не воспитывает детей, все приветливы, каждый что-то делает. Вот они смотрят на нас и улыбаются! У них нет кредитных карт, нет сотовых телефонов, но они сейчас счастливы! Вокруг солнце, море, вкусная еда, веселые дети. Ты про это обязательно напиши в своем романе!

Софи замолчала. Виктор увидел, как побледнело ее лицо, а на лбу выступили капли пота. Она замедлила шаг и стала смотреть на прибой. Ярко-зеленые волны разбивались об острые кораллы, пахло рыбой и гниющими водорослями. Дорога становилась более цивильной: появилось некое подобие тротуара, покрашенные в белый цвет столбики, небольшие пальмы. Из ресторанчика около дороги доносилась бессмертная «Бесаме мучо». Рядом небольшая рощица кокосовых пальм, где между стволами расположились столики. Посетителей не было.

Виктор заказал пиво, Софи пила воду и смотрела на море. Складки вокруг носа у нее стали глубже, резче обозначились морщинки около глаз.

— Не надо сейчас на меня смотреть, — попросила она, не отрывая взгляда от волн с белыми шапками пены. — Я отдохну и снова стану красивой!

Виктор тоже стал смотреть на море. Наконец Софи прервала молчание.

— У меня к тебе просьба. Вот ключи от машины, пригони ее сюда, она на стоянке твоего отеля.

«Фордик» Софи стоял на самом солнцепеке. Других машин на парковке не было. Сторож, сидевший на стуле около въездного шлагбаума, лениво поднял голову, посмотрел, как Виктор ключом открывает дверь, и снова задремал.

В машине было очень жарко, руль раскалился, о поездке даже страшно было подумать. Виктор завел двигатель, включил на полную мощность кондиционер и пошел к сторожу.

— Буэнос диас!

— Буэнос диас! — ответил тот и добавил еще что-то по-испански.

— Ду ю спик инглиш? — спросил Виктор, ожидая, что ответ будет отрицательным.

К удивлению сторож знал английский лучше Виктора. Он оказался местным художником, его картины продавались в ресторанах в центре города.

— Как это в ресторанах?

— Они висят там на стенах, и каждый может их купить. Владельцам хорошо — у них бесплатное украшение стен и процент с продажи.

— Я обязательно осмотрю!

— Грациас! — обрадовался сторож. — Это может быть хорошим подарком для вашей сеньоры!

Он показал на машину Софи.

— Ты ее знаешь?

— Ее тут все знают и любят. Она очень добрая и веселая. Она провела тут два месяца в прошлом году.

— Она была одна?

Сторож замялся.

— Большую часть времени одна, но к ней приезжали гости.

Виктор пожал ему руку и отправился к машине.

Софи в ресторане не было, официант показал рукой на море. Там, на высохшем стволе поваленной акации сидела Софи, обхватив колени руками и опустив голову на руки.

— Ты в порядке?

Софи подняла голову, и Виктор увидел в ее глазах слезы.

— Откуда у тебя деньги? — неожиданно спросила она.

Виктор растерялся и стоял, не зная, что сказать.

— Билет из России и твой отель стоят недешево. Приехать сюда просто так, чтобы удовлетворить свое любопытство… Ты или успешный писатель, или ты врешь!

— Я не писатель, я графоман, а так я работаю клерком и получаю неплохую зарплату.

Слово «графоман» Виктор сказал по-русски.

— Что такое «графоман?»

— Это значит я пишу, но не получаю за это деньги. Но не писать я не могу.

— А как будет по-русски художник, который пишет картины, но не может их продать?

— Не знаю.

Виктор взял салфетку, которую она держала в руке, и вытер ей глаза.

— Это хорошо, что ты не спросил, почему я плакала. Все спрашивают, а потом начинают говорить банальности.

— А мне понравилось, что ты тут думала обо мне.

Софи протянула руку, и Виктор помог ей подняться.

— Поехали, мне надо отдохнуть. Ты не ищи меня, когда я смогу, то сама тебя найду.

Виктор снова стоял на дороге и смотрел как красный «фордик» исчезает за поворотом. На прощание Софи сказала, чтобы он не терял время и срочно познакомился с красивыми и веселыми девушками на пляже. Виктор пошел в бар, выпил еще пива и ушел в свой номер. Там включил ноутбук, открыл текстовый редактор, написал слово «София», потом стер его и закрыл крышку.

Трудно было предположить, что в раю может быть так скучно и одиноко. Яркие цветы, бесплатная выпивка и еда, теплое море, красивые девушки, которые поглядывали на Виктора, спокойно скользящее к горизонту солнце, прислуга отеля, готовая выполнить любую просьбу. Но ничего не хотелось. Виктор сидел на балконе, курил и смотрел, как по дороге сновали мотороллеры, и иногда кто-то из постояльцев отеля выходил на вечернюю пробежку перед ужином. Виктор не хотел делать пробежку, не хотел ужинать, а хотел поехать в аэропорт и сесть на первый самолет в Европу. Уже стало понятно, как выглядит идеальная страна, и что там бывает невыносимо скучно. Что делать в Европе, он не представлял, но отсюда хотелось уехать. И еще у него появилось предчувствие, что тут вскоре может произойти что-то неладное.

Виктор спустился в бар около бассейна и попросил светлого пива. Солнце еще не село, но находилось почти у самого горизонта. Постояльцы отеля не спеша возвращались с пляжа, кидали в кучу использованные бело-синие полотенца и тяжело, как после трудового дня, направлялись к лифтам. К Виктору подсела женщина средних лет. Она тоже заказала пиво, поздоровалась и спросила из какого он штата. Узнав, что Виктор не из Америки и даже не из Канады, очень удивилась и, не допив пива, тоже направилась к лифтам.

— Ты знаешь Софи из Италии? Она тут в прошлом году отдыхала, — спросил Виктор бармена.

Бармен перестать вытирать стаканы, внимательно посмотрел на него и кивнул.

— Она худенькая, веселая, по вечерам всегда пила коньяк и ругала местных мужчин, что они за ней не ухаживают. Но тут, в основном, семейные. В каникулы студенты приезжают, но для студентов она была старовата.

— И что, она все время была одна?

— Нет, к ней приезжали гости. Из Италии и местные…

— Она кого-то знала из Мексики?

Бармен замялся, потом воровато оглянулся и наклонился к Виктору:

— К ней деловые люди приезжали!

— А что за бизнес?

— Они были с охраной. Вы понимаете?

Виктору стало совсем грустно. Он допил пиво, подарил бармену пять долларов и пошел на пляж. Там уже никого не было, только на причале, откуда отплывали катера на экскурсии к подводным рифам, сидела парочка и любовалась вечерними красками неба. Он посидел в шезлонге, выкурил сигарету и направился ловить такси.

— Отель «Президенто».

— Десять долларов, сеньор!

— Ты что, охренел, тут всего два километра!

— Десять долларов, сеньор, иначе меня выгонят с работы.

Загорелый шофер-мексиканец показал на таблицу стоимости проезда между зонами. Отели были близко, но попали в разные зоны.

— Сеньор, тут такие цены. Я не могу не работать. У меня семья. Если меня поймают, то отберут машину.

— Тут что, мафия?

— Мафия в Италии, сеньор. У меня хозяин.

В отеле Виктор долго выяснял, в каком номере живет брюнетка по имени София. Его не понимали, или не хотели понимать, и он попросил позвать главного менеджера. Менеджер оказался деловой женщиной в красивой белой блузке и свободной черной юбке. Она нажала пару клавиш на компьютере и продиктовала номер телефона. Телефон нашелся на столике возле огромного дивана.

— Ты где? Почему звонишь по внутреннему телефону?

— Я внизу, Софи, я хочу увидеть тебя, прямо сейчас.

— Я не одна, у меня гость — приехал мой любовник. Но ты можешь зайти к нам, он любит выпить и знакомство с тобой будет отличным поводом.

Любовник Софи был громилой — таких любят изображать в качестве профессиональных охранников-убийц в фильмах про сицилийскую мафию. В черной безрукавке, белых брюках и шлепанцах на босу ногу. Его звали Марио, он совсем не говорил по-английски, но с радостью налил Виктору полный бокал коньяка и спросил что-то по-итальянски.

— Он спрашивает, как ты зарабатываешь деньги? — сказала Софи. — Только не говори, что ты писатель, я это все равно не переведу.

— Скажи, что я руководитель отдела в большом банке России.

Марио ответ понравился. Он тщательно проследил, чтобы Виктор выпил свой бокал и налил еще. Потом он долго что-то говорил, хлопал по плечу. Софи вздохнула и стала переводить.

— Он говорит, что у него строительный бизнес, что все банкиры сволочи, он бы половину закатал в бетон, но ты, вроде, неплохой парень, раз я тебя сюда притащила. Он очень на меня надеется, у меня хороший вкус, и со всякими сволочами я бы не стала знакомиться. И еще он собирается ехать со мной в город и приглашает тебя с нами. Он тебе покажет неплохой бар, где можно найти веселых девочек, а то он боится, что ты заскучаешь в этой дыре.

Софи выглядела ужасно. Она еще больше побледнела, под глазами появились темные круги. Опухшие, со стертой помадой губы. Она ушла в ванную комнату переодеваться, а Марио продолжал пить и разглагольствовать. Виктор потягивал коньяк, кивал и старался увертываться от его дружеских похлопываний по плечу, где уже явно вырастал синяк.

Наконец появилась Софи в открытом черном платье и черных туфлях на каблуках. Умелый макияж скрыл синяки на лице, она выглядела посвежевшей и даже привлекательной. Марио, не вставая, притянул ее к себе, поцеловал в живот и сказал, что она самая красивая. Это Виктор понял без перевода.

Все спустились вниз. Вечер был теплый и душный. Над морем у горизонта сверкали молнии, но грома не было слышно. Марио сел за руль и посадил Виктора рядом с собой. Софи, свернулась калачиком на заднем сиденье и закрыла глаза. Стиль вождения Марио был похож на стиль Софи, но с Марио Виктор ощущал себя ближе к тому свету. На знаки он внимания не обращал, громко заявляя, что испанский он не знает и знать не хочет. На «лежачих полицейских» машину подбрасывало, и приходилось держаться за ручки дверей. Наконец эта пытка кончилась, Марио въехал на тротуар около большого бара, где у входа толпилась молодежь, заглушил двигатель и вышел из машины. Ключ остался в замке зажигания.

— Перепаркуй машину и приходи в бар, — попросила Софи. — Постарайся напоить его посильнее, иначе этой ночью он затрахает меня до смерти.

В баре гремела музыка, стойка была облеплена американскими студентами, которые дорвались до алкоголя в свои двадцать лет, за год до официального разрешения на выпивку в Америке. Кто-то танцевал, почти все курили, мимо бегали официанты с подносами. Виктор с трудом нашел столик, где сидели Марио и Софи. Марио замахал руками, приказал официанту принести еще одну бутылку. Виктор разлил коньяк по бокалам и начал говорить длинный тост на русском языке. Он говорил про итальянскую культуру, про гениального Леонардо, про итальянских архитекторов, пиццу, Софи, мафию, сожженного Джордано Бруно и про телескоп Галилея. Во время тоста Виктор подливал коньяк в бокал потерявшего дар речи Марио, он послушно выпивал и вскоре начал проявлять признаки усталости. Мимо прошла раскрашенная девица в короткой юбке. Ее явно заинтересовала их компания. Виктор подозвал ее, дал пятьдесят долларов и попросил проследить, чтобы бокал у Марио не пустел в течение часа. Она пододвинула стул, обняла Марио за плечи и стала поглаживать ему животик. Марио это очень понравилось, он налил девице коньяку, та выпила, после чего оба перестали реагировать на окружающий мир.

— Пойдем погуляем? — Виктор посмотрел на улыбающуюся Софи.

Она кивнула, и вышли с ним на улицу, где было необычайно тихо и прохладно. Они пошли по узкому тротуару мимо витрин, сверкающих серебром и золотом, мимо киосков, где продавалась дешевая горячая еда, и вышли на центральную площадь. На площади стояли скамейки, занятые мексиканскими семьями. Они что-то ели из бумажных тарелок, спокойно разговаривали и смотрели как их дети бегают вокруг пальм в небольшом скверике на краю площади. Рядом в переулке работала церковь, украшенная цветами и освещенная розовым светом. Двери в церковь были открыты, священник что-то рассказывал десятку прихожан, сидевших на скамейках. От площади в разные стороны разбегались узкие улочки. Они выбрали одну из них и пошли, заглядывая в открытые двери домов. Там, в полутьме мужчины смотрели футбол, женщины ставили на стол тарелки, дети делали уроки, одним глазом поглядывая на экран телевизора. Кое-где на улочках стояли скамейки, на которых молча сидели пожилые женщины, сложив на коленях уставшие руки. Никто не высказывал никакого удивления, как будто тут каждый день гуляли туристы из России и Италии.

— Ты про этих женщин тоже напиши, — сказала Софи. — Они усталые, но спокойные и счастливые.

Виктор молчал. Что ее привело на этот странный остров, где все такие спокойные и счастливые? Вряд ли она хотела зарядиться этим спокойствием. После приезда Марио пропала романтичность одинокой женщины — теперь она была не Софи, а любовница Марио. И теперь не у нее, а у Марио надо спрашивать о причинах их приезда на остров. Наверное, тут была какая-то тайна, но она ему стала неинтересна, и Виктор опять захотел отсюда улететь. Виктор проводил Софи обратно к бару и стал ловить такси.

Пошел дождь. Виктор вышел на балкон и стал слушать как капли шуршат по пальмовым листьям. Пахнуло мокрой свежестью. Темноту моря осветила молния, потом вторая, третья. Вскоре молнии сверкали почти непрерывно, от грохота грома заложило уши, дождь стал таким сильным, что пришлось закрыть балконную дверь.

Погас свет. От этого стихия за окном стала еще страшней. Пальмы сгибались почти до земли, по воздуху неслись ветки и листья, ветер норовил сорвать соломенную крышу ресторана. Виктору стало не по себе, и он спустился вниз. В баре горели огоньки. Это бармен, испуганно поглядывая на улицу, поставил зажженные свечки в стеклянные баночки. Виктор заказал «маргариту» и присел около стойки.

— Буря столб повалила, света полночи не будет, — сказал бармен. — В отеле включили аварийный генератор, чтобы работали электронные замки и горел свет в коридорах.

Виктор потягивал горьковатый напиток, и смотрел, как колышется пламя свечи.

— А горючего для генератора надолго хватит? Я успею свою «маргариту» допить?

— На полночи точно хватит, а я через час бар закрою. Мне сегодня разрешили пораньше домой уйти.

Виктор закурил сигарету и стал смотреть в окно. Идти в темный номер не хотелось, огоньки свечей создавали иллюзию спокойствия и уюта. Но вот сигарета выкурена, бокал пуст, бармен уже третий раз вытер прилавок. Надо идти…

Виктор проснулся от осторожного стука в дверь. Стучали очень тихо, явно боялись разбудить соседей. Виктор щелкнул выключателем лампы, стоявшей на тумбочке, яркий свет разогнал темноту — электричество, к счастью, дали!

— Кто там? — он накинул халат и осторожно приоткрыл дверь.

В номер молча проскользнула Софи, похожая на щуплого подростка. Черное платье, так украшавшее ее в баре, прилипло к телу, косметика была полностью смыта, ноги до колен измазаны желтой глиной, под слоем которой едва угадывались очертания того, что раньше было туфлями. К груди она прижимала черную сумку.

— Что случилось?

Софи молчала, ее подбородок дрожал, из глаз текли слезы. Разговаривать с ней было бесполезно. Виктор приказал ей раздеться и идти в душ. Она механически, с полузакрытыми глазами стащила с себя платье, сняла лифчик, трусики, туфли, бросила все около двери и пошла в ванную. Виктор направился за ней. Софи стояла под теплой струей и тихонько всхлипывала. Синяки на груди, выступающие ребра и позвонки. Виктор прополоскал в раковине ее тряпочки, включил фен и попробовал сушить их струей горячего воздуха. Потом все развесил на стульях, отмыл в раковине ее туфли, выключил душ и завернул Софи в большое мохнатое полотенце. Она стала напоминать большую грустную гусеницу. Глоток коньяка из минибара привел ее в чувство. Софи вытащила руки из полотенца, убрала волосы с лица и тихонько сказала:

— Виктор, со мной опасно, меня ищет полиция.

— Я что-то такое предполагал.

— Марио арестовали в баре, мне удалось убежать через окно женского туалета. Я не могла воспользоваться машиной, шла через сельву к тебе — в свой отель идти не могу. Твой номер — это единственное место на острове, где я могу дождаться утра.

— За что арестовали Марио?

— Тебе лучше этого не знать.

— Ты не сможешь уехать с острова. Они будут контролировать аэропорт и паром на материк.

— Я думала о рыбаках с лодками, но они, наверное, уже всех предупредили. У меня есть деньги, мне удалось взять с собой сумочку, но как ими воспользоваться, пока не знаю. Я видела, что вдоль моря курсируют машины с пограничниками. Это такое событие, они даже рады поохотиться за мной!

Слушая рассказ Софи, Виктору казалось, что это происходит не с ним, а где-то в кино или в романе. Что можно закрыть книгу, включить свет и все исчезнет. Не будет измученной Софи, не будет этой ночи, а завтрашним утром все будет как обычно, он пойдет в ресторан и будет думать только о том, с чем заказать омлет на завтрак.

— Тебе сейчас надо лечь и уснуть. Завтра у нас будет тяжелый день, к утру мы что-нибудь придумаем.

Виктор поймал себя на том, что сказал «у нас».

— Софи, в все же, почему?

— Ладно, я все равно проговорюсь. Наркотики! Мы перевозили наркотики, но нас кто-то сдал. Я понимаю, что это очень опасно, и пойму, если ты позвонишь в полицию или выгонишь меня на улицу. У меня единственное оправдание, что до сегодняшнего дня я не подозревала, во что вляпалась. Я немного догадывалась, что Марио такой же специалист в строительном бизнесе, как я в ракетной технике. Но мне уже под сорок и разбрасываться такими видными мужиками я не могла.

— Ох, и дуры вы бабы! — произнес Виктор по-русски.

— Можешь не переводить! Я догадываюсь, что ты сказал, и полностью с этим согласна. Ты только разреши мне побыть у тебя, потом я что-нибудь придумаю и тихонько уйду.

— Допивай свой коньяк и ложись. Я тоже буду думать.

Ну, вот! Оказалось, что он не выдумывал свои романы, а просто угадывал события, которые разворачивались за тысячи километров от питерской квартиры. Как легко оказаться героем романа — надо просто открыть дверь, когда в нее стучат!

Софи уснула сразу, как только Виктор укрыл ее одеялом. Во сне она напоминала девочку-отличницу, которая сделала все уроки и теперь спит с чистой совестью. Виктор взял сигареты и вышел на балкон. Дождь кончился, только редкие капли падали с листа на лист. Луна освещала темное море, бассейн около отеля, потрепанную крышу ресторана.

Ему стало ясно, что надо сделать завтра. Самое простое — взять машину напрокат, спрятать Софи в багажник и воспользоваться паромом. Он надеялся, что полицейские не станут досконально проверять каждый автомобиль. А если они попадутся, то надо сделать вид, что он не в курсе. Мало ли кто мог залезть в его багажник! Так, по крайней мере, он мог остаться на свободе и смог бы что-то сделать для освобождения горе-контрабандистки.

Виктор заметил сумочку Софи, которую она положила рядом с собой на тумбочку. Без особых колебаний осторожно открыл замок и чуть не присвистнул! Там лежало несколько пачек банковских упаковок сотенных долларовых банкнот. Он насчитал около ста тысяч долларов. Но самое страшное, что на дне сумочки, завернутый в газету, лежал запаянный пакет с белым порошком чуть розоватого оттенка. Этот пакет явно тянул на много лет тюрьмы. От него хорошо было бы избавиться, но тогда, кроме полиции, Софи будут искать еще и хозяева пакета — неизвестно, что страшнее.

— Положи это на место и больше не трогай, только твоих отпечатков там не хватает!

На него смотрели темные глаза, в которых стояли слезы.

— Это надо отдать тем, кто поможет вытащить Марио из тюрьмы. Раз уж я вляпалась во все это, надо идти до конца. Хуже всего болтаться между небом и землей, тогда тебя обязательно кто-нибудь пристрелит.

— Я придумал, что мы будем делать!

— Перевезти меня в багажнике через пролив?

— Как ты догадалась?

— Ничего другого тут не придумаешь. Десять километров я не переплыву, лодки отпадают, тут все законопослушные и с наркотиками никто не будет связываться. Остаешься только ты, который немного влюблен в меня и будет мне помогать.

— С чего ты взяла, что я влюблен?

— Я видела. У вас, мужчин, все на лице написано. Я, кстати, тоже немножко влюбилась, и по всем законам приключенческих романов у нас сейчас должен быть чудесный секс. Ты не против?

В горле у Виктора пересохло, он с трудом сглотнул и ватными руками начал снимать футболку…

Утром Виктор принес Софи из ресторана булочки, сыр, заварил кофе, приказал ей вести себя тихо, взял у нее немного денег и отправился в город. На набережной он заметил военные патрули. Солдаты сидели на лавочках и оживленно что-то обсуждали. У входа на причал стояла полицейская машина. Двое полицейских лениво наблюдали за погрузкой автомобилей, никто багажники не открывал, что привело Виктора в прекрасное настроение.

Контора по прокату автомобилей находилась недалеко от порта. Веселый очень смуглый мексиканец начал показывать свои сокровища. Виктор попросил большой автомобиль, говоря, что это безопаснее при столкновениях. Мексиканец очень удивился таким мрачным мыслям, сделал задумчивое лицо и привел его в дальний угол двора, где под огромной пальмой стоял «форд таурус». Там он перекрестился и сказал, что эта машина «заговоренная», за все годы эксплуатации у нее не появилось ни одной царапины. С ней в пути следуют и американские ангелы, и мексиканские. Вот только у нее плохо включается задняя передача, но это небольшой недостаток, т.к. синьор явно не собирается ездить назад, а будет мчаться вперед, уверенный в собственной безопасности.

Отсутствие кредитной карты привело его в уныние, но после того, как Виктор сказал, что готов оставить пять тысяч долларов в качестве залога, проблема была мгновенно решена.

— А что случилось этой ночью? В городе столько военных и полицейских!

— Поймали банду наркодилеров, многих постреляли, остатки разбежались и спрятались в сельве, их теперь ищут. Говорят, что после обеда сюда прилетят десять вертолетов с пулеметами и всех, кого еще не съели крокодилы, прикончат на месте!

— Жуть какая! — абсолютно искренно сказал Виктор и сел в машину.

Он повернул ключ — машина не реагировала. Мексиканец открыл капот, постучал по клеммам аккумулятора и жестом пригласил повторить попытку. Стартер с воем провернул двигатель, и снова все смолкло. Мексиканец взялся за дело более основательно. Он отвернул клеммы, почистил их наждачной бумагой, тщательно их закрутил, осторожно закрыл капот, перекрестил его и отошел в сторону. Машина завелась с пол-оборота, мощный двигатель работал ровно, внушая доверие.

— Забыл сказать, что тут мексиканский кондиционер!

— Что это такое?

— Если будет жарко, то открывайте окна, другого способа охладить машину тут нет!

Виктор кивнул и нажал педаль газа. «Форд» солидно выехал из ворот, и не спеша покатил по узкой улочке.

По дороге он заехал в магазин и накупил всевозможной еды, которая не требовала готовки. Ехать Виктор решил на вечернем пароме, поэтому в запасе оставалось много времени. Он почему-то был уверен, что все кончится замечательно, и на материке они быстро решат все проблемы.

Пакеты, набитые снедью, вызвали удивление у клерка. Виктор сказал ему, что собирается объехать весь остров, и даже попросил у него карту. Клерк начал показывать местные достопримечательности, Виктор даже кое-что отметил, сказал «спасибо» и побежал к лифту. У двери номера он остановился и прислушался. Все было тихо. Виктор осторожно провел магнитной картой по щели замка.

В номере были распахнуты все окна, по комнатам гулял сквозняк, Софи лежала в постели и рассматривала рекламные проспекты местных ресторанов. Она была причесана, накрашена, на ней была красная футболка Виктора, другой одежды не просматривалось. Софи была прекрасна, о чем он ей незамедлительно сообщил.

— У нас будет «форд таурус» с огромным багажником. На пароме все спокойно, мы поедем вечерним рейсом, а сейчас будем пировать!

Виктор начал доставать свертки из пакетов, Софи вскочила с кровати, поцеловала его и стала помогать накрывать на стол.

— Нам надо будет к четырем часам заехать в одно место. Это быстро, мы как раз спокойно успеем на паром после этой встречи.

— Какой еще встречи? — Виктор почувствовал, как холодок пробежал у него по спине, а в груди что-то заныло.

— Мне надо передать пакет и договориться, что они помогут Марио.

— Это нельзя сделать на материке?

— Нет, они будут ждать меня каждый день в четыре часа в определенном месте на острове в течение недели. Если я не появлюсь, то будет считаться, что мы нарушили договор, и последствия могут быть самые печальные.

— Я поеду с тобой.

— Да, ты меня подвезешь и постоишь в сторонке. Это на центральной площади старинного города майя, там развалины и много укромных мест для встреч. Заодно узнаешь хоть что-то про культуру майя. Еще не забыл, что ты писатель?

Им удалось выбраться из отеля, минуя главный вход, и не попасться на глаза мрачному охраннику, сидевшему за столиком возле бара. В коридоре встретилась уборщица, но Софи стала на ходу его целовать, и уборщица мгновенно отвела глаза. Вряд ли она запомнила их лица.

В машине Софи легла на заднее сиденье и накрылась полотенцем, которое прихватила из номера. К развалинам вели два пути: один через центр города, другой в объезд почти всего острова. Время у них было, и Виктор выбрал второй, более длинный, но менее людный. Они долго ехали по узкой дороге, прорубленной через сельву. Иногда попадались въезды в прибрежные отели, но чем дальше они удалялись от «Фиесты Американы», тем более дикой становилась природа — болота, по которым бродили розовые фламинго, светлые придорожные камни, где грелись огромные игуаны. Вскоре дорога вышла к морю, перед их глазами раскинулись многокилометровые пустынные пляжи. На них с грохотом обрушивались высокие зеленые волны и убегали обратно со злобным шипением. Небо потемнело, где-то далеко над морем бушевала гроза.

Промелькнул прибрежный ресторанчик с рекламой местного пива, хозяин помахал рукой и показал на плакат, где обещали скидки. Виктор покачал головой и прибавил газу. Дорога снова нырнула в сельву, потом, немного попетляв, вывела к большой парковке около административного здания музея древнего города.

Виктор вышел из машины, размял ноги, купил два билета и вернулся к Софи. Она была бледна, но старалась улыбаться.

— Я готова! Нам надо идти по главной аллее до площади, на которой стоит большая каменная сцена. Но сначала… поцелуй меня!

Виктор осторожно поцеловал ее в ледяные губы.

— Ты ничего не бойся, я буду рядом, главное выбраться отсюда живыми, ни о чем другом ты не думай.

Софи прижалась к нему, он чувствовал, как бьется ее сердце.

— Я люблю тебя!

Она сказала это по-итальянски, но Виктор ее понял.

— Я тоже люблю тебя! И всегда буду любить!

— Нельзя любить всегда, но сказал ты красиво.

Она встряхнула головой, прижала к груди сумочку и решительно пошла по аллее. Темнота на небе добралась и сюда, Виктор почувствовал, как на щеку упала большая дождевая капля. Зашумела листва в деревьях, мрачные камни развалин сделались еще мрачнее. Виктор шел вслед за Софи, думал о ней и хотел, чтобы все это быстрее кончилось, чтобы он смог снова ее обнять и почувствовать вкус холодных губ.

Пошло минут десять. Виктор курил, прижавшись спиной к шершавой серой стене. Мимо по тропинке прошел плюгавенький смуглый парнишка с бумажным пакетом в руках. Он посмотрел на тучу, из которой в любую секунду мог политься серьезный дождь, недовольно покосился на Виктора, шмыгнул носом и быстро исчез за поворотом. Что-то Виктору не понравилось в его торопливости. Он пошел по аллее, потом побежал, оглядываясь по сторонам, в попытке найти главную площадь со сценой. Небо расколола огромная молния, ударил гром такой силы, что у него гулко забилось сердце. Виктор бежал вперед и почему-то был твердо уверен, что впереди увидит нечто страшное.

…Софи лежала возле огромного серого камня. Одной рукой она придерживала живот, Виктор видел, как между пальцами у нее сочиться кровь. Рядом валялась сумка. Открытая и почти пустая. Софи увидела Виктора и пыталась улыбнуться.

— Не двигайся! Я вызову врача, или давай отвезу тебя в больницу!

Софи отрицательно покачала головой, протянула руку, взяла сумку, достала из нее ручку и белую визитную карточку, положила визитку на землю, стала что-то писать.

Виктор сидел рядом с ней, гладил ее голову и не знал, что может для нее сделать. Но вот Софи закончила и протянула карточку. Среди пятен крови Виктор смог разобрать:

I loved Victor, he is my mаn! Sofia.

— Это карточка моей сестры и гарантия твоей безопасности. Она все сможет сделать. Покажи ей, если у тебя будут проблемы! — прошептала Софи. — Люблю тебя, прощай, уходи, тут опасно…

Все кончилось! Софи закрыла глаза, и Виктор почувствовал, какой тяжелой стала ее голова. Он осторожно опустил ее на землю и прижался к еще теплой щеке. Софи ушла, ему не надо было больше решать ее проблемы. Виктор старался не плакать. Героя из него не вышло, он не смог ее уберечь даже от сопливого мексиканского мальчишки с ножом.

— Вам нужна помощь?

Рядом остановилась пожилая американская пара. Они смотрели на Софи, на его окровавленные руки и ждали ответа.

— Пожалуйста, попросите в офисе, чтобы они вызвали полицию. Я видел убийцу — это мальчишка в белой рубашке с бумажным пакетом.

Они испуганно закивали и быстро пошли по дорожке. Виктор посмотрел на свои окровавленные руки, на бледное лицо Софи, поцеловал ее еще раз и бросился к выходу через какие-то заросли. Он понял, что станет главным подозреваемым в убийстве, что не сможет ничего объяснить мексиканским полицейским, которые не знают английского, и они не будут долго со ним церемониться. Когда Виктор выбежал на парковку, дождь уже стоял непроницаемой серой стеной. «Форд» завелся с пол-оборота, с визгом шин Виктор вырулил на дорогу и через двадцать минут уже был возле парома. Погрузка машин только началась, полицейский в желтом плаще подошел к нему, посмотрел в салон и жестом показал, что можно въехать на палубу.

На палубе к Виктору подошел второй полицейский и постучал в окно.

— Сеньор, вам надо выйти из машины и пройти внутрь парома.

Виктор вылез из машины и с каменным лицом встал возле дверцы.

— Сеньор, по правилам вы не можете тут находиться, когда паром пересекает залив. Вам лучше зайти в салон, там сухо, тепло, работает буфет.

Виктор кивнул и, прижимая руку к карману, где лежала визитная карточка сестры Софи, направился туда, где было тепло, сухо, и работал буфет.

…В ресторане аэропорта Виктор занял стратегически правильную позицию — в углу. Сзади к нему никто не мог подойти, передо ним стоял массивный столик. Он внимательно рассматривал всех посетителей, пытался сравнить их с посетителями бара, где они с Софи оставили Марио, но все вокруг было невинно и спокойно. Кто-то пил пиво, кто-то смотрел телевизор, кто-то болтал с соседом. В кармане у Виктора был билет до Рима, самолет улетал через два часа и еще было время нагрузиться алкоголем, чтобы забыть кошмар сегодняшнего дня. Машину Виктор бросил возле парома, положив на «торпеду» бумагу из прокатной конторы. Пять тысяч залога — этого вполне достаточно для чистоты совести.

Виктор старался не думать ни о Софи, ни и о Марио — больше он ничего не мог для них сделать. Сейчас надо было поскорее унести ноги, а потом что-то решать. Виктор не понимал смысла написанного на визитке, но чувствовал, что история с Марио и Софи может продолжиться. Он был единственным, кто видел убийцу, кто был с Софи в ее последнюю минуту, он был тем, кому она адресовала самые нежные слова, придуманные людьми.

В голове полный сумбур. Он пил виски, перед глазами все плыло в каком-то мареве. Он видел Софи, завернутую в белое полотенце — такую беспомощную и усталую. Виктор опять просил официанта принести виски, вынимал визитку, читал слова, написанные Софи, это были слова, адресованные не ему, но в каждом слове был он, и Виктор не понимал, почему она так написала и почему это было его защитой. И еще он не понимал, зачем заехал в машине на паром — это ведь лишний след. А как бы поступил его книжный герой? Остался бы на острове и начал мстить за любимую женщину? Любимую? Вот так — один день и уже любимая? Не лги себе, ты просто струсил. И не убеждай себя, что ничего не мог сделать. Остров маленький, убийцу ты запомнил, мог бы вполне обойтись без полиции. Узнал бы адрес это парня, полетел бы к сестре Софи, а она бы что-нибудь посоветовала. Непростая у Софи сестра, если она могла его защитить. Но сидеть в аэропорту и наливаться виски проще.

И опять Виктор просит официанта принести бокал. Ему отказывают, помогают подняться, отводят к дверям на посадку, сажают в узкое кресло. Стюардесса прячет его сумку в багажный отсек над головой, помогает пристегнуться и дает в руки бумажный пакетик. Виктор просит принести пива, стюардесса обещает это сделать во время обеда и исчезает. Виктор опять один, оглядывает соседей, но опасности не чувствует. Самолет взлетает, в окне видно море, в котором он так и не искупался, где-то там остались Софи и Марио, Виктор закрывает глаза и проваливается в тяжелый тревожный сон.

Рим, аэропорт. Виктор крутит в руке визитку. На ней номер телефона, надо позвонить и все рассказать. Ну хоть это он может сделать? Вот телефон-автомат. Но чтобы сделать звонок, надо купить карту. А где ее покупать? Спросить у той женщины? Но она так подозрительно на него смотрит. Ладно, можно потом из Питера позвонить…

Что было дальше? А ничего не было. Самолет Рим — Санкт-Петербург, такси, усталый разговор с женой, жалобы на скуку в раю. Потом снова работа с восьми до пяти, метро, молчание за ужином, сериал перед сном. Однажды Виктор попробовал написать рассказ о женщине по имени София, но бросил. Ему не нравился главный герой.

И больше он ничего не писал. Визитку Виктор спрятал среди старых книг. Он долго боялся, что она потеряется, но через год эти страхи прошли.

Content

Женщины и мужчины
Владимир Дараган

Уроки любви

Весна и лето

Уроки Любви

Ревность

Строчки о любви

Адам и Ева

Монологи и диалоги

Снег в ноябре

Счастье — это когда…

Записка на салфетке

Мужчины

Хроника падающей луны

Женщина с мужчиной

Перепелкин (повесть)

Женщина с высоты орлиного полета

Свидание

Мужчины — 2

Запах полыни

Трудно быть волшебником

Лилии и амариллисы

Последняя осень

Жареная картошка

Он был похож на Бельмондо

Любовь виртуальная

Правильно и неправильно

Браслет для англичанки

Пашкина любовь

Рождении любви

Петля времени для мужчин после пятидесяти

Автор женских романов

Никогда не прощаться

Женщины — 1

Герда и два Кая

У нас c тобой не было

Падают звезды

Встречаемся, расстаемся…

Женщины — 2

Как стать скучным для окружающих

Ворон — по мотивам поэмы Эдгара По

По светлым аллеям

Вдали от Москвы

Почему уходит любовь

Любить — это просто

По светлым аллеям

Параллельные миры

Танцор

Пленница

Коротко о любви

Ты была далеко

Четыре дня

Признание в нелюбви

Не надо долго молчать

Как они уходят

Коротко о любви — 2

Они уходят…

Разговоры почти про любовь

Короткий диалог

Ее идеальная жизнь

Темные аллеи

Адаптация, кибернетика и любовь

Она не изменилась

Мужчины без женщин

Сняла решительно

Нелюбовь

Мы оставляем горечь

Мы оставляем радость

О мужчинах в одну строчку

Такие разные женщины

После свадьбы

Мужчины дома и около дома

Как проверить уровень масла

Срочно нужен мужчина!

Жена всегда болеет

Настоящие и нормальные мужчины

Дома и на работе — 1

Создающие праздник

Отцы и дети

Монологи о теории любви

Они никогда не ссорятся

Дома и на работе — 2

О героях нашего времени

Судьбы

Герой будущего времени

Они вернутся

Как уходят женщины

Девочкам из СССР посвящается

Летние диалоги

Кризис старшего возраста

Кризис старшего возраста — 2

Кризис старшего возраста — 3

А вы замечали…

Скайп всегда выключен

Спасибо вам, милые!

Идеальный мужчина

За что пьют мужчины

Капуста быстрого соления

Он и она

Цветы на снегу

Грустные строчки

Так кто сейчас герой?

Они жили долго, счастливо…

В выдуманном мире

Когда впереди нет ничего хорошего

Бегство из рая (повесть)