Маковецкий Витольд

Три побега из Коринфа

Маковецкий Витольд

Три побега из Коринфа

Диосс

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Диосс был славный мальчиком. Он разительно отличался особой красотой своих одиннадцати-двенадцатилетних сверстников и обращал на себя  всеобщее внимание. Как любой грек, он был смуглым, темноглазым и темноволосыми. Однако, он  был не похож на других детей.

Когда он играл с мальчишками в Истмийском порту, пешеходы останавливались. — Посмотрите, какой прелестный ребенок, — говорили они. А женщины всегда добавляли: — Да, это так,  но мы бы не хотели иметь такого ребенка. Он какой-то тощий, хрупкий и грустный.

Так оно и было. Диоссу редко удавалось наесться досыта. Иногда, когда ему удалось поймать рыбу в заливе, его мать устраивала настоящий семейный праздник; а затем снова в течение многих дней ему приходилось обходиться постной похлебкой.

Иногда Диоссу удавалось заработать несколько оболов на мытье кораблей, больших парусников, приходивших из за границы, и тогда  ему иногда платили за то, чтобы он раскладывал красивые фрукты по ящикам, которые предназначались для продажи в Финикию или Египет. Это был небольшой заработок, но все, что он получал, он относил матери, а точнее сказать сестре, потому что мать весь день работала; она приходила домой поздно и полностью возложила заботу о домашнем хозяйстве на свою дочь.

Они считали своим домашним хозяйством несколько комнат в старом полуразвалившемся доме, стоявшим на самом берегу моря, небольшим садом с несколькими грядками с зеленью и фасолью и одну старую тощую козу, вечно голодную, как и ее хозяева. Мать Диосса звали Карией, потому что  она  была не гречанкой и еще помнила область Карии в Малой Азии, а  ее детей называли карийцы и все они жили очень бедно. Ее первый муж, перевозчик Фемон привез ее оттуда много лет назад. Раньше они жили лучше, но Диосс не помнил тех времен.  После смерть отца, погибшего при пожаре в собственном доме, когда у них сгорело все имущество вместе с  лошадью и повозкой, их жизненный уклад сразу рухнул. Это ужасное событие произошло восемь лет назад и с тех пор маленький Диосс познал, что такое настоящая  бедность. Еще какое-то время их несчастной семье казалось, что, возможно, еще  наступят лучшие времена.

Три года назад  мать Диосса снова вышла замуж, в  надежде, что  поможет своим детям и  сама отдохнет после тяжелой жизни.   Но ее надежды быстро рассеялись. Ее новый муж  -  отчим Диосса,   Дромеон, работал сторожем на большой торговой барже, и  был хуже некуда. Он был пьяницей, и все время жульничал во время  игры  с моряками в кости. Вскоре он потерял свое место на корабле и какое-то время  жил на заработок жены, а когда и этот ресурс исчерпался, он ненароком оставил ее, надолго исчез и вернулся только через полтора года. Затем снова распродал по частям все, что было в доме,  перебрался на другой конец гавани,  и долго о нем ничего не было слышно.

Однако он опускался все ниже и ниже, пока не занялся поимкой  сбежавших рабов; это было самое презренное занятие. Такие люди выслеживали и преследовали  беглых рабов, а их было немало, и  они получали хорошее вознаграждение за каждого пойманного беднягу. Доходы  у них  были довольно частыми, потому что Коринф был переполнен рабами. Это был единственный город в Греции, в котором в  больших масштабах практиковалось вылавливание рабов, настоящий рай для таких работников. В этих обстоятельствах в приграничном Коринфе отчиму Диосса,  Дромеону было чем заняться, и иногда он  неплохо преуспевал. Однако он быстро пропивал все свои нечестные доходы и потом снова появился в доме изможденный, злой и голодный, лихорадочно ища все, что будет пригодно для продажи, а когда он наконец уходил, все вздыхали с облегчением. Они боялись его, но в то же время и ненавидели. Он был их несчастьем, и им было стыдно за него.

К тому времени, когда мать снова вышла замуж, они еще никогда не болели так сильно. Друзей у них не было, но были знакомые семьи, у которых они пользовались благосклонностью и сочувствием судьбе молодой вдовы. Сейчас все стало  гораздо хуже. Недостаток сменился растущей нищетой,  раньше люди общались с ними, а теперь не только отдалились, но еще и презрительно проходили мимо.  Раньше мать  Диосса легко находила работу.

— Она вдова достойного Фемона, — говорили о ней. Теперь все отвернулись от нее.

— Это же жена негодяя Дромеона, ловца  рабов, — шептались они. Один только Диосс не считал себя ущемленным, и не стыдился своих лохмотьев. Сверстники его не чурались, и ему всегда было с кем поиграть и подраться. Кроме того, у него было два больших увлечения.

Одним из них была флейта.

Несколько лет назад Диосс нашел ее в роще недалеко от города. Наверное, какой-то флейтист потерял его там во время праздника Диониса, когда с  праздничной процессией кружил по городу в завихренном танце с веселившимися вакханками.  Как бы то ни было, Диосс нашел флейту, и с тех пор она стала для него самой дорогой игрушкой, самым дорогим другом. Не зная, когда и как, он научился играть; сначала немного помог ему старый знакомый моряк, затем мать дала ему несколько советов, а остальному он научился  самостоятельно, неустанно играя в свою музыку на этом инструменте. Он посещал все праздники и парады, все гуляния, где звучала музыка и певческие хоры,  запоминал там мелодии, которые он потом как мог, воспроизводил  сам, сначала бесхитростно, потом все лучше и лучше, чутче и искуснее. Да, флейта действительно была его большим другом.

А другим его другом стала собака.

Собаку звали Аргос, как и знаменитого пса Одиссея, но он вообще не принадлежал Диоссу. Его владельцем был Терпнос, богатый мельник, у которого был большой сад возле дома, где жил наш кариец.   В Коринфе  осуществлялась торговля людьми и оттуда каждый год отправляли живой груз на большие невольничьи рынки  финикийских городов Тир и Сидон. Кроме того, Коринф бы единственным городом, через который проходил путь от Пелопоннеса до центральной Греции, и этим путем не раз пробовали  воспользоваться илоты Спарты или рабы Аркадии и Эллады, пытавшихся  бежать в Афины или Беотию. Особенно им хотелось попасть в Афины, в которых рабам  жилось лучше со времен правления мудрого и честного Солона, потому что им была предоставлена  определенная правовая защита и  их нельзя было убивать безнаказанно. Новости эти распространились по всей  Греции. Такие сообщения вызывали гнев знати  и богатых граждан в аристократической Спарте и соседних с ней союзных городов, таких как Коринф. Однако полчища рабов с надеждой смотрели на север и все время говорили о близлежащей Аттике

Этот Терпнос был одним из самых подлых и жадных людей во всем Коринфе, да что там говорить –  во всем эллинском мире.   Он эксплуатировал своих рабочих как мог. Мать Диосса какое-то время работала у него, но ей пришлось уйти с работы, потому что она не могла вынести оскорбительного поведения своего хозяина. С тех пор Терпнос возненавидел ее; он говорил о ней, что она была  слишком гордой нищенкой, и испытывал злую радость от того, что соседи  относились к ней все хуже и хуже. У такого злого хозяина была злая собака, наводившая ужас на всю округу. Это была большая лохматая бестия, охранявшая мельницу и хозяйскую усадьбу. Она была черной и злой как цербер, еще щенком ее приучили с яростью не допускать проникновения любых воров  в прекрасный сад Терпноса. И действительно она уже несколько раз нападала на разных женщин-воровок, и им едва удавалось спастись, и с того времени она прославилась, как лучший свирепейший пес Коринфа. И именно эта собака стала вторым большим другом Диоса.

А произошло это так.

Однажды, проходя мимо виноградника Терпноса, Диосс увидел необычную картину. Между планками высокого забора торчала огромная голова собаки. Когда она перепрыгивала через забор, должно быть, не верно рассчитала расстояние,  и ее живот застрял между решетками. Ее передние лапы не доставали до земли, а задние тщетно искали опоры, чем больше она извивалась и ворочалась, тем сильнее она проваливалась  между прутьями решетками, что причиняло ей мучительную боль.

Судя по всему, она висела так уже давно; она хныкала и выла, опустив голову, ее глаза, налитые кровью, выражали страх и отчаяние, она тяжело дышала,  изо рта у него лилась пена . Мимо нее прошли несколько маленьких мальчишек, озорно посмотрели на нее и засмеялись. Дети часто бывают жестокими, а Терпнос и его собака обычно были особо  жестокими и их все ненавидели.

Диосс остановился, увидев собаку. Он тоже сразу узнал  Аргоса – собаку  злобного мельника, но ему стало жаль животное.  Не обращая внимания на собравшихся детей,  он не стал долго думать и попытался приподнять ее. Однако это оказалось, ему не по силам.  Диосс был слаб, а Аргос тяжелым, как теленок. Собака, чувствуя все большее и большее боли от давления своего веса, все время пыталась укусить своего неожиданного спасителя. Поэтому Диосс перебрался на другую сторону забора и откуда с большим усилием освободил заднюю часть и задние ноги собаки, а тем самым и саму собаку.  Освобожденная собака упала мордой вниз. Все еще наполовину ошеломленная она сразу же встала, повернулась направо, а затем  налево, как будто хотела убедиться, что у нее ничего не оторвалось, после этого она залаяла, бросилась вперед, пробежала шагов сто, вернулась, упала на один бок, потом на другой, отряхнулась и села. Но она тут же вскочила, закрутилась на задних лапах и опять остановилась, пока, наконец, не издала радостный лай, тем самым во всеуслышание заявив, что она  живая, здоровая и  что с ней ничего не случилось.

В одно мгновение группа детей разбежались, и на месте остался только один Диосс, гордый своим поступком. Он снова перелез через забор — и  теперь  его  снова увидел Аргос. Он бросился к нему.  Диосс напрягся, ожидая,  что  огромный черный зверь обрушится на него, как ураган. Но собака подбежала, положила лапы ему на плечи  и дважды лизнула в лицо, нос, глаза своим огромным языком, потом отскочила назад, снова бросилась на него и красиво потанцевала на задних лапах, красноречиво покачав головой, а затем  убежала за угол.

Так Диосс  познакомился с самой ужасной собакой Коринфа. Но это еще не было дружбой.

Настоящая дружба завязалась лишь через несколько дней, когда Диосса постигло несчастье. Однажды вечером он вернулся домой довольный, что ему удалось заработать обол за то что он указал дорогу какому-то богатому незнакомцу, когда заплаканный грустная сестра сообщила ему ужасную новость.

Именно во время его отсутствия в доме снова появился отчим, старый Дромеон  вместе с Терпносом.  У Дромеона был долг перед мельником и он пришел с кредитором в квартиру жены, чтобы найти  что-нибудь, что можно было бы  продать, точнее, отдать в счет погашения долга. Искали долго, но тщетно, потому что  бедность уже давно охватила все уголки семьи карийцев; наконец, они все-таки  нашли  кое-какие вещи -  теплые накидки, посуду, и… флейту.

Все это они забрали и унесли с собой. Эвклея, сестра Диосса на несколько лет старше его, плача, рассказала ему, как все произошло. Она рассказала, как хотела спрятать накидки, служившие им одеялами днем и ночью, как она тщетно пыталась их спасти, как боролась с отчимом и с подлым Терпносом

Она назвала их ворами и отморозками, а они ее за это так ударили, что она едва может пошевелить рукой. Она заплакала, и Диоссу пришлось ее утешать; потом пришла мать с младшим братиком, они обо всём узнали и вместе  проплакали всю ночь.

Но Диосс не мог легко смириться со своей потерей. Накидок и одежды ему было не жалко. Приближалось лето, и можно было обойтись без них. Но флейта - это было ужасно.  Такое невозможно было стерпеть.

В течение дня у Диосса созрел план. Хотя по коринфскому закону граждане Греции всегда  могли распоряжаться своим имуществом по своему усмотрению, и он мог бы сказать,  что флейта была его имуществом его другом, его радостью и что она была  просто украдена. Довольно откровенно и нагло украдена. Сперва, он решил, что мог бы попытаться подать в суд, но, поскольку Терпнос  был влиятельным и злобным, никто не заступится бы за бедного мальчика; так что оставался только один путь  вернуть свою вещь - выкрасть ее из дома Терпноса.

Другого варианта он не видел.

Поэтому, когда наступила ночь, он на цыпочках вышел из дома и тихо прокрался в дом мельника. Это было полнейшей глупостью, и только огромное отчаяние могло привести его к такой мысли. Дом Терпноса был огромен, и Диосс совершенно не знал расположения его комнат. Знакомый слуга мельника рассказал ему, куда Терпнос бросил флейту, когда вернулся от  карийцев, но по Диосс вряд ли такую маленькую вещь мог бы найти даже  днем, не говоря уже о ночи. Так, как у Диосса вообще не было  воровского опыта, поэтому его глупая затея закончилась именно так как и ожидалось. Как только он вошел в чужой дом, он кого-то разбудил, тот вздрогнул  и закричал, а Диосс в страхе стал убегать через сад. Терпнос сначала  побежал было за ним, но затем раздумал гнаться за мальчишкой, силуэт которого он отчетливо видел в ясную ночь. Поэтому он отвязал от цепи собаку и  приказал ей погнаться за убегающим мальчиком.

"Сейчас он с ним разберется", — удовлетворенно подумал Терпнос

И Диосс застыл, когда вдруг услышал позади себя топот ног и страшный рык огромного, злого зверя. Он остановился в растерянности в нескольких шагах от стены, и собака в одно мгновение догнала его. Она догнала его и замерла. После этого понюхала ноги мальчика, перестала рычать, нерешительно покачала головой, затем хвостом, выглядя растерянной;  потом внезапно она прыгнула вперед и начала лаять на каменный столб, стоящий неподалеку. Она видимо хотела отвлечь внимание хозяина от мальчика,  будто желая сказать,  что вся погоня, и все что случилось на самом деле было совершенно бесполезно, и что мальчик здесь не причем. Вообще не причем, нисколько.  Мол, это была глупая ошибка –  здесь никого нет, хватит кого-то искать..  Аргос еще раз рявкнул на столб и вернулся домой.

Диосс, все еще дрожа от страха, без труда перелез через забор. Присев за стеной, он с ужасом услышал, как злой хозяин стал бить несчастного. пса. Терпнос разозлившись на свою собаку, проклинал, пинал ее,избивал палкой по голове, по носу и бил  по всему, где только мог достать.

И избитый, раненый Аргос скулил, молил о пощаде, делал вид, что он не понимает, за что его бьют, и что он ни в чем не виноват.  Но он все прекрасно понимал, и в его огромной,  черной голове уже созрела твердая решимость. "Ты хочешь, чтобы я укусил мальчика! Но я этого делать не буду, даже если ты меня убьешь.  Даже не попытаюсь. Думаешь,  я не могу кусаться?. Я могу искусать тебя самого и еще пятерых таких как ты, но его кусать не буду". - Так думал умный пес Аргос и терпеливо ждал, пока его гнев его хозяина остынет, терпя побои, а когда боль стала невыносимой, он коротко и ужасно прорычал. Наконец, Терпнос перестал его бить. Лучше оставить эту собаку  в покое, ведь она размером с волка и даже сильнее волка  и может еще пригодиться. Таким, образом, в конце концов,  он пнул его и пошел в дом.

А, Диосс, хотя и вернулся домой без флейты, был полон нежности и благодарности к собаке.  Возвращение было удручающим, потому что его мать сидя,  ждала его у двери, и когда узнала причину ночной вылазки, ударила Диосса и снова заплакала.

— Ко всем  нашим несчастьям еще не хватает, чтобы ты стал вором,— повторяла она, рыдая.

Ему пришлось поклясться, что он никогда больше не ступит в сад Терпноса ради какой-то флейты.  Диосс дал обещание и сдержал свое слово.

Но уже на следующий день, когда стемнело, он снова залез туда, правда, не в сад Терпноса, а на стену этого сада. Он ждал, пока хозяин выпустит собаку с цепи, и  долго звал ее своим детским, приглушенным, нежным голосом, так ласково, как только мог.

Собака некоторое время побегала вокруг и, наконец, услышав тихий зов, сразу подбежала, взвизгнула и завиляла хвостом. Мальчик швырнул ей горстку рыбьих хвостов, которые он подобрал днем на одном из стоящих на якоре кораблей.

Аргос быстро съел это лакомство и оперся передними лапами на стену. Диосс протянул к нему руки и доверчиво погрузил пальцы в длинный черный мех на голове и шее животного. Так они и простояли довольно долго.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Во всегда оживленном порту Истмы бурлила необычная активность. Уже несколько недель днем и ночью сюда непрерывно подходили   многочисленные парусные корабли, барки, галеры больших и малых размеров. Толпы людей стекались сюда со всех берегов  Эллады и с  широких дорог, ведущих в Коринф.

Через несколько дней начинались Истмийские Игры, и в  Коринфе забурлит жизнь. Сотни участников и тысячи зрителей уже приехали и продолжали приезжать в этот известный город, лежащий между двумя морями.  Покупатели и продавцы, как хищные птицы, слетелись сюда со всех сторон, чтобы воспользоваться этим огромным человеческим муравейником в своих целях. Кроме  самих эллинов здесь было много богато одетых финикийцев,  даже этрусков, отличающихся иноземными чертами лица,  смуглых египтян, лидийцев и сирийцев Малой Азии. Вокруг замелькали яркие цвета различных стран, разнообразие костюмов и платьев, богатство одежды!  В глазах рябило от увиденного, а уши болели от звона тысяч голосов и различных говоров.

Диосс шел сквозь толпу, и то и дело на него кто-нибудь натыкался; он слушал и  наблюдал за всеми, но ничего ему не нравилось. Его глаза были печальными. Разве можно было радоваться, если зря простоишь в порту  целых десять дней , тщетно пытаясь уговорить кого-нибудь из иноземцев остаться на ночлег. Да, карийцы, следуя примеру многих коринфских граждан и в надежде, что на праздник приедет много зрителей и гостей, приготовили жилье для постояльцев.

Они прибрали одну комнату в своем ветхом доме, купили  и застелили кровать соломой. Эта не значительная жертва того стоила. Они пошли на это в надежде, что иноземцы освободят им больше свободного времени,  вернут все расходы и что у них еще останется хотя бы несколько драхм. Эти несчастные драхмы, во имя Зевсом, как они им были нужны!  Понимая все это, Диосс несколько часов терпеливо выжидал в гавани. и подбегал к каждому паруснику, к каждой барке. Все напрасно.

Вокруг всегда было много других, почти взрослых мальчишек, сильных и наглых. Они легко отталкивали его, вставали на пути, кричали на него  а иногда и  смеялись над ним. Как он мог с ними соперничать?  Они зазывали и уводили  вновь-прибывших к себе в Коринф и в прибрежные поселения, а Диосс  оставался в одиночестве. И на этот раз должен был вернутся домой ни с чем, где его ждала расстроенная мать и печальная сестра. И это была его вина, из за   его некомпетентности, неуклюжести и неопытности. Сегодня был последний день, когда гости перестанут приезжать. Завтра начнутся празднества.  Он упустил последний шанс.  Диосс не знал, хватит ли у него смелости появиться дома в тот вечер.

Его сестра будет ужасно расстроена. И это все из-за него. Слезы выступили у него на глазах.

Он очень любил свою пятнадцатилетнюю сестру Эвклею. Он считал ее самой красивой девушкой во всем Коринфе, и, возможно, он не ошибался. Эвклея действительно была такая же, как и Диосс, необыкновенно симпатичная, только волосы ее были темнее, а кожа белее, черты лица еще тоньше и более совершенными, чем у его брата. Она была выше Диоса, но стройная и такая же гибкая, как он. Их глаза тоже были похожи: глубокие, темные, грустные. Она казалась Диоссу не только самой красивой, но и самой умной. самой смелой и самой лучшей из всех девочек. Он никогда не менял этого мнения,  даже когда она ругала и шлепала его, что он обычно принимал спокойно,  понимая, что его сестра заменяла отсутствующую мать и вела себя так, как та.  Однако сестра чаще обнимала его, чем шлепала.

Диосс всегда утешал себя тем, что у него был еще более младший, восьмилетний  брат, который, в свою очередь, должен был слушаться его;  Диосс тоже вел себя с ним точно также - он его тоже  гладил, но гораздо реже, и тоже шлепал, но гораздо чаще.

Теперь все — мать, сестра и брат — ждали от него  помощи, но он ничего не смог поделать, никого не привел.

В этот момент он увидел симпатичный небольшой парусный кораблик, прошедший  между  большими кораблями и бросившую якорь у берега и побежал к нему. Но он не возлагал на него  особых надежд. Нет, у него не было никаких надежд.  Да, конечно не было.  К нему уже подошли другие взрослые пятнадцати-шестнадцатилетние парни, уже пассажиры сошли с  кораблика, и стали разговаривать  с ними. Диосс тщетно пытался протиснуться вперед, хотя бы перекинуться парочкой слов с гостями.

Его никто не замечал, а старшие мальчишки договаривались с хозяевами кораблика, и почти уже их забирали. Но нет. Они  вступили в спор и заспорили…  и вдруг пассажир поворачивается к к затюканному  Диоссо.  Высокий и стройный молодой человек со светло-золотистыми волосами тронул его за плечи.

— У тебя тоже есть жилье? — спросил он.

— Да, — быстро ответил Диосс.

— Тогда веди нас к себе.

Диоссу не хотелось даже верить в такую удаче. Он повел их за собой.  Вдруг кто-то из мальчишек воскликнул: — Куда вы идете, достойные люди? К этим беднякам?  У них же нет даже  нормального жилья. Это же нищие!

Высокий мужчина  посмотрел на Диосса.

— Это правда, мальчик?

На глаза  Диосса выступили слезы. Он не смеет ответить ни так, ни иначе. Через некоторое время он просто сказал: — Это рядом, господин, — и он указывает на  дом не вдалеке.

— Давай, хотя бы  на него взглянем, — решил другой, тоже молодой, но коренастый, плечистый мужчина. И они отправились в путь.

Сердце Диосса заколотилось. Сейчас они увидят, что это правда, что там у нет ничего, кроме голых стен и соломы. Они обязательно уйдут. Что тут  можно было поделать. Когда они вошли в небольшой двор,  Диосс не осмелился даже взглянуть в глаза   этим благородным гостям, шедшим рядом с ним.

В дверях стояла его сестра; она увидела незнакомцев и посмотрела на них испуганными и изумленными глазами. Иноземцы  тоже  довольно долго смотрели на нее, ничего не говоря.

Лишь через некоторое время они вошли и осмотрели комнату.

Диосс проскользнул за ними. Растерянная Эвклея сделала необходимые пояснения и ушла  в другую комнату. Ведь  не прилично было молодой девушке без вуали на лице разговаривать без свидетелей с посторонними людьми. К тому же с очень молодыми .

Незнакомцы стали шептаться друг с другом.

Тот, что поменьше, чернявый, с острыми глазами, хотел поискать другое жилье.

— Здесь действительно нет ничего, Полиникос, — сказал он, — ни стола, ни  кола, как говорят.

Но другой, кого назвали Полиникосом, внезапно запротестовал.

— Я никуда не уеду отсюда, - твердо заявил он.

— Почему?

— Потому что… ты видел эту девушку, Меликл?

Меликл от души рассмеялся. И высокий, стройный молодой человек продолжал уже дальше шепотом:  — Клянусь всеми богами, я никогда не видел девушек прекраснее ее.

— А Анита?

— О да, Анита. Но Анита не в счет. Это же моя сестра.

Они еще долго разговаривали  друг с другом и советовались, но решение уже  было принято. Они остаются.

Диоссу нужно было много чего сделать в тот день.

По меньшей мере,  раз десять он побывал на паруснике иноземцев, откуда ему пришлось притащить различную посуду, кувшины, одеяла, продукты питания. Кроме двух молодых людей   на корабле был еще один пожилой хмурый и сварливый матрос  -  их  слуга.

К вечеру Диосс уже все про них знал. Он узнал, что кораблик назывался «Анита», что он принадлежал молодому человеку,  поменьше ростом, который был у них главным, а другой, высокий человек был его зятем, а третий, пожилой  -  рулевым матросом.

Он узнал, что они пришли из Милета, из Азии, что высокий, стройный молодой человек по имени Полиникос должен принять участие в соревнованиях  бегунов.

Диосс смотрел на него с большим восхищением. Только благодаря Полиникосу   они заметили его,  Диосса, в гавани и пришли посмотреть комнату, а потом только благодаря этому молодому человеку сняли ее. Тем временем Диосс услышал, как Полиникос сказал о  его сестре, что она самая красивая девушка в мире, и поэтому его сердце наполнилось гордостью и благодарностью незнакомцу.

Он его совсем не боялся. И действительно, Полиникоса не за что было бояться. У него было юношеское лицо, нежно и робко с улыбкой смотревшее на людей сверху вниз, у него были светло-золотистые волосы и светло-голубые, очень добрый глаза. Как можно было такого  бояться?  И, кроме того, он был олимпиоником, настоящим бегуном, возможно, будущим победителем, одним из тысячи.

И когда  Полиникос увидел вспыхнувший энтузиазм и бесконечную уверенность, в лице Диосса, он улыбнулся ему и начал разговаривать с ним  как с равным равный. Диосс  был рад такому уважительному отношению, тому, что тот  восхищался необыкновенно расторопным  и симпатичным  мальчиком, а еще он хотел узнать что-нибудь о его сестре, красавице Эвклее.

За ужином он усадил мальчика рядом с собой на скамейку, и Диоссу пришлось есть. и пить вместе с ними. Когда мальчик узнал вкус вина, пшеничного хлеба и хорошей копченой рыбы, то не смог оторваться от этой обычной флотской еды. Его доверие к своему великому гостю росло, и когда  его о чем-то спрашивали, он медленно начинал рассказывать обо всех своих выходках, заботах, о бедности, о злом отчиме, который все отбирал у них в доме и о своей  флейта. Когда Эвклея услышала  все это из соседней комнаты она строго предупредила  Диосса, не рассказывать таких вещей незнакомцам.

— В конце концов, он мне не чужой, — подумал мальчик. — Как будто я его давно знаю и он мне очень нравится. — Он тебе тоже должен понравиться. — добавил он через секунду.

— Это почему?

— Потому что он очень добрый и красивый, и... он бегун, и... еще и потому, что ты ему нравишься. Я слышал, как он сказал своему другу, что ты самая красивая девушка, которую он когда-либо видел. Он сказал это тихо но я услышал. Поняла?

Его сестра  на это ничего не ответила, но покраснела и быстро отвернулась.

Когда через некоторое время ей пришлось зайти в комнату, чтобы налить им вино, ее лицо было закутано платком, прикрывавшим ее румянец,  растерянность и беспокойство, от которых она чувствовала себя беспомощной.

К счастью, пришла мама и  взяла на себя заботу о молодых иноземцах.

Мать велела Диосу выйти и не мешать гостям, но он при первой же возможности  вернулись обратно в комнату. Он не хотел упускать  шанса посмотреть  на настоящего  моряка и на настоящего  олимпионика-бегуна и послушать их разговор и рассказы.

Но этот необычный день, хотя уже и клонился к вечеру, принес еще одно важное событие для карийцев.  Вдруг из-за двери послышался шум;  Диосс заглянул в прихожую. Там стоял крупный, здоровый, в богатых одеждах  мужчина, а за ним стоял хорошо одетый черный раб, несший тяжелую корзину.

— Здесь поселился достойный Меликл  Милетский? — спросил гость  командным голосом.

Диосс замер .-  О, получается, что эти путешественники из Милета, не простые люди, а сановники!

Вновь прибывший даже не дождавшись ответа, отодвинул Диосса, едва протолкнув свою  массивную фигуру через дверь, и вошел внутрь.

Молодые люди вскочили, увидев его, а тот, что пониже, Меликл, вскрикнул от радости и бросился в его распростертые объятия.

— Это ты, Калиас! Ты! … Откуда ты? Как ты сюда попал?

Было очевидно, что здоровый, дородный господин тоже обрадовался. Он удовлетворенно вскинул руки,  пристально посмотрел на молодого человека, а затем энергично постучал Меликла по плечу.

— Так ты, мой мальчик, женился?

— Да, я женился!

— При том… на дочери Диомеда, как  ее звали?  Ах, кажется, Анита?

Меликл улыбнулся. — Да, на ней. И у нас уже есть маленький сын. Теперь он может ходить, и даже бегать.

— Это  же хорошо. Это очень хорошо. —  Калиас громко рассмеялся. —  Из него вырастет замечательный  парень. Ты и не заметишь, как он станешь твоим помощником. Хорошо, что ты женился! Стал более уважаемым, а это самое главное в деловом мире. Такой крупный и респектабельный торговец, как я, даже не стал бы и разговаривать с безбородым клиентом. А вот отец семейства, это  другое дело. Теперь мы можем даже выпить вместе, на равных.

Меликл начал разливать вино, а Калиас удобно уселся  на стул и осмотрелся вокруг.

- Ты что, не мог найти ничего лучше этой дыры? - проворчал он.

Меликл только пожал плечами.

— Полиникос решил  остановиться здесь.

— Почему? В конце концов, я здесь ничего не вижу, кроме бедности.

— Вот поэтому Полиникос  и говорит, что если мы сейчас уедем, то сильно разочаруем и огорчим наших хозяев.

— Он что, заботится об этих хозяевах?

— Нет, не на хозяевах, а о дочке хозяйки. Она действительно очень красивая девушка.

Калиас рассмеялся: — Так вот оно что, это другое дело. Полиникос... Хм…  Я не знал, что у него такое мягкое сердце.

— Да, Калиас. И поэтому я ему не перечу, чтобы он не подвел нас на Играх…

Калиас с интересом повернулся к Полиникосу.

— Будешь участвовать в гонках, Полиникос?  В панкратионе или в пятиборье?

— В беге.

— Понятно. То-то ты длинный как жердь, и твои ноги начинают расти с самого верха, почти что с шеи. Только такие,  подходят для бега.  Но это также честь,  большая честь.

Калий стал относиться к Полиникосу с гораздо  большим уважением.

— В конце концов,  бегун – это уже что-то. Хотя это не Олимпийские Игры,  и не Священные Игры над Алфеем, но все же агоны, и немалые, и заработать здесь сосновый венок тоже почетно. А почему ты не приплыл раньше? Тебе было бы полезно побольше потренироваться в гимнасии.

Но Меликл вернулся к своему первому вопросу: — Мы приехали сегодня в полдень, и я не понимаю, как ты так быстро нас нашел?

Калиас пожал плечами.

— В этом нет никакой загадки. Я пришел с рабом в порт, чтобы  купить  специи и кипрское вино прямо с кораблей, приплывших из Азии. Смотрю, а там стоит небольшой красивый парусник с заметной надписью: —  «Анита».  Необычное имя; я подумал, что откуда-то его знаю. Я спрашиваю:  - « Чей это корабль?»,  отвечают « Меликла Милетского».  Я понял о ком идет  речь и спрашиваю:  - «А где он сам?   Они указали мне на эту дыру. И вот я здесь. Вот и все. Короче говоря, молодые люди, давайте пойдем ко мне, так как я умнее вас, потому что мне столько же лет, сколько вам обоим вместе взятым, и  я смотрю на такие вещи по другому.

- У вас есть раб, господин? - вмешался Полиникос.

— Ну, вон там, один черный стоит. Их у меня даже два. Вообще-то, они не мои, а нашего сообщества. Потому что я совладелец корабля, на котором сюда приплыл.  Могу поспорить, что во всем Коринфе нет более красивого корабля.  Даже у нас  в Сиракузах немного подобных.

— Вы часто бываете в Коринфе?

— Я плаваю из Сиракуз в Коринф и обратно несколько раз в год. Здесь в Коринфе я уже знаю каждую дыру и чувствую себя как дома. Милый город,  даже весьма хороший. Просто здесь очень много мошенников. Чем богаче покупатель, тем крупнее мошенник.

— Но я вижу, ты тоже разбогател, Калиас. У тебя красивое платье, и даже   уже есть рабы… — Меликл вдруг стал  серьезным и добавил: — Так странно покупать для дома рабов, знаешь, я никогда не хотел бы  их иметь их. Мне не хотелось бы видеть их лица и их пытливые глаза, зная, что  они завидуют нам, свободным людям. Ты же, помнишь, Калиас,  что я тоже три года был  рабом , прежде чем ты меня выкупил.

Калиас нетерпеливо отмахнулся: — Ерунда, — сказал он. — Среди моих рабов нет белых, они у меня  все черные, и им со мной хорошо. Они откормлены, и кожа у них блестит, как  нос у собаки.

Полиникос покачал головой: — Но они все равно всегда чувствуют себя обиженными.

— Обиженными, а кто их может обидеть моего раба кроме меня? Мне тоже не нравится, когда кто-то мучает своих рабов, потому что это зло и прежде всего глупость. Но почему  я с этим не согласен?  Послушайте.

Прошлый раз я останавливался у купца Антиноя здесь, в Коринфе. Он известный торговец и, конечно же, мошенник. Он придирался ко мне  каждый день, по поводу различных  услуг, чтобы Гермес не забывал о нем, и я все это время должен был мириться с этим, потому что наше знакомство необходимо  нам обоим из-за деловых контактов.  Конечно, только на  время сделок.  Так вот, был у Антиноя  повар, раб, негр.  Зверюга  был черный как смоль, и он  прекрасно готовил так, что не стыдно было подавать его обеды  даже на царские столы. Ты можешь поверить мне на слово, потому что его лучше меня никто не знает.  И этот самый  глупец Антиной, даже не понимая, как ему повезло с таким рабом, бьет его за каждую провинность и обращается с ним хуже чем с собакой, пинает его, бьет, колотит. Моей собаке и то жилось лучше. Итак, я подумал, что такой повар  пригодился бы мне и на корабле, и дома и во  время портовой стояки в Сиракузах; и если он мне его продаст, то я уж буду относиться к нему с должным вниманием.  И я предлагаю Антиною за него  мину и шестьдесят драхм.  Антиной только смеется и говорит: «Сто двадцать драхм и ни оболом меньше.»  «Подожди, — подумал я, — посмотрим». — И поэтому  перестал говорить о покупке повара. После этого я временно отдал своих черных рабов для какой-то работы Антиною и сказал им, чтобы они поговорили немного с тем поваром и честно рассказали ему, что я хочу его забрать.  Ну, они и поговорили. А потом я и см поговорил с ним. Я ему говорю: — «Хочешь прийти ко мне?»  И он соглашается. Он даже умолял меня выкупить его, и сказал, что  так не может больше терпеть этого Антиноя,  и что  или повесится или утопится. И тогда  я ему говорю, что не смогу  выкупить его у  Антиноя,  потому что он слишком многого хочет, но мы как-нибудь разберемся. Мы поговорили об этом и разработали план. Сначала все шло по прежнему, так что об этом ничего не буду рассказывать. Проходит одна неделя, другая. И послушайте, что происходит дальше. Наш повар болеет, теряет зрение, худеет, ничего не хочет есть, так как не может,   и уже  даже харкает кровью, а это  последнее дело. В общем, ему  плохо, как никогда. Через три дня приходит ко мне Антиной и спрашивает, не раздумал ли я купить у него повара. Вы поняли, какой он жулик? Он захотел избавиться от своего больного раба, который уже лежит на смертном одре.  Действительно, мошенник.  Но ничего. Я предлагаю ему пятьдесят драхм. Антиной  огрызается на меня: — «Как же так, ты же сам давал  мне  мину и шестьдесят драхм?»  Я говорю: — «Но сейчас он  выглядит каким-то несчастным, может быть, он болен. А, больше денег я не дам, боюсь.» Мы долго торговались, но я не отступил и, в конце концов,  купил его за пятьдесят драхм. И  теперь он у меня. Это тот самый, что стоит во дворе.

— А что, он действительно был настолько болен?

Калиас рассмеялся.

— Что? Как только он перебрался на мой корабль, он сожрал так много, что я испугался, что он лопнет, А, он оказывается, наверстывал четыре недели голодания.

— А когда он харкал кровью?

— Какая кровь. Я купил ему красную краску за обол, а он ее выплевывал. Парень здоров как бык, весел и рад, что я его купил.

Буквально вчера он приготовил такой обед, что экипаж не мог нахвалиться. Я повторяю, он сокровище, а не повар. И всего за пятьдесят драхм. И я все равно на него не нарадуюсь, потому что он, зверюга, такой веселый и заслуживает лучшей участи, чем быть забитым до смерти этим негодяем и дураком Антиноем.

Все засмеялись, а  Калиас продолжал рассказывать:

— Вы должны прийти ко мне на обед послезавтра. Поднимайтесь прямо на борт, потому что теперь я живу на своем корабле. Я поставил там палатку. Вы увидите, как я там  живу. Как царь. Зачем мне идти к  Антиною, если у него нет даже нормального повара, а сам он придурок. Так что, вы придете?

— Я приду, — сказал Меликл, — но не знаю, сможет ли Полиникос.

Полиникос покачал головой.

— Конечно нет, — ответил он, — с завтрашнего дня мне нужно начать тренировки в гимнасии.  Мне пока нельзя появляться в городе.  Мне нужно потренироваться.

— Правда, но забеги начнутся через три дня. Почему вы приплыли так поздно?

— Это  все из-за него, — сказал Меликл, указывая на Полиникоса. — Ему почти двадцать лет, а он застенчив, как ребенок. Весь месяц провел в Милетских отборочных забегах. Они отбирали конкурентов для участия в  Играх. Я говорю ему:  - «Иди, попробуй. Ты же, хорошо бегаешь». «Но они бегают намного лучше меня», -  отвечает он. И он не пошел. Только в самый последний день, когда все участники уже были отобраны, он согласился. Он провел отборочный забег вместе с группой ведущих бегунов.  Его сначала даже не хотели пускать, смеялись над ним. Я был там и сам все видел. Полиникос краснел от стыда и ярости, но был непоколебим. И представь себе, он прибегает к финишу опередив на двадцать шагов их лучшего бегуна.

— На каком расстоянии был забег?

— Большое расстояние. На шестнадцать стадий.

Да, двадцать шагов, это уже  что-то. Бежал, как быстроногий Ахиллес! Ты, должно быть, сам удивился?

- Я так и подумал. И предложил ему попытаться пробежать еще раз. Он пробежал еще лучше, далеко опередив всех. Тогда только они поверили и решили послать его.

— Ну, тогда встретимся на стадионе. И пусть Зевс и Гермес помогут тебе, легконогий посланник богов. Просто продолжай в том же духе, мальчик, и учись. Здесь будет много отменных бегунов. Лучшим из них, пожалуй, является Клеомен, афинянин, отличный бегун. Он уже выигрывал на двух Олимпийских Играх. лавры для своего города.

— Я знаю об этом. Мне бы хотелось, по крайней мере, финишировать вторым после него.

— Конечно, это тоже была бы великая честь, а о большем впервые и мечтать нельзя. Ты знаешь, то, что Милет прислал тебя на Игры, уже большая честь. Так что? Ты придешь ко мне сразу после забега?

— Мы обязательно придем.

— Ладно. А теперь выпьем за здоровье будущего победителя, - сказал он, одновременно, обнимая Полиникоса за шею. — Полиникос, ты благородной крови и должен победить. По правде говоря, я мало знал твоего отца, но твой дядя Филемон из Мемфиса, клянусь всеми богами, был отличным человеком,  и отличным купцом. Ты помнишь его, Меликл? Да, да, Филемон, был настоящий  купец, купец всей душой, он не был похож на тех, которые живут сейчас в Коринфе. Не такой, как этот  придурок Антиной, этот  шантажист и  мошенник  в душе.

Калиас покраснел и ударил кулаком по столу. —  Вот дурак, повторю я. Потерять такой повар почти за мелочь!  И он еще называет себя купцом? Стыдно сказать?!  - Калиас задумался и положил тяжелую голову на руки. — Да, да, — прошептал он еще тише, — в этом Коринфе почти все  мошенники, ужасные мошенники.

В полночь Полиникос перенес спящего Диосса в соседнюю комнату, и передал его на руки матери.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Море голов простиралось перед Диоссом и под ним. Огромный толпа людей окружала с трех сторон небольшой и пока еще пустой стадион.

Стадион  располагался посреди небольшой котловины, к  и холмов, которые образовывали своеобразный природный амфитеатр. Отсюда Диоссу были видны  крутые склоны и красивые здания гимнасия и трибуны. Справа от него, чуть ниже, стоял небольшой священный древний храм бога Посейдона, которому поклонялись все коринфский горожане, а еще ниже, возле стадиона, возвышался огромный мраморный алтарь, построенный несколько лет назад; ему обычно  приносили торжественные жертвы  в день открытия Игр.

«Они идут!»  Толпа умолкла и неподвижно застыла, в благоговейном молчании, когда священная процессия начала  медленно спускаться по ступеням гимнасии и идти торжественным шагом к стадиону, развернувшемуся внизу.  На лидирующей позиции в торжественной процессии шли священники в длинных белых одеждах, с золотыми венками на головах, организаторы Игр, затем судьи забегов или хелланодики, затем администраторы гимнасии и, наконец, – атлеты. Тела атлетов издали блестели начищенной медью, так как они шли совершенно нагие.

Когда они появились, в толпе послышался ропот. Зазвучали имена самых знаменитых атлетов — Смотрите, Клеомен Афинский и Тисикрат Коринфский.

Затем толпа замолкла, и снова наступила тишина.

Проходя мимо алтаря Зевса, жрецы на мгновение остановились и все склонили головы. Все поняли, что настал торжественный момент. Если боги иногда находятся, среди смертных людей, тогда они наверняка должны были быть сейчас здесь, в этот славный день.  Наверняка, они  видят усилия людей,  и их радости.  Но обыденные, мелкие невзгоды человека, и его мирские дневные горести, которые не всегда  замечались богами.  Игры – это нечто другое. Невозможно  было даже представьте себе,  что боги не смогут порадовать свои глаза  этим чудесным зрелищем. Конечно же, они спустились сюда красивые, но невидимые, чтобы полюбоваться прекрасными телами, выбранными из тысяч атлетов, и убедиться, что смертные извлекли максимальную пользу из великих даров жизни, здоровья,  мудрости, дарованных им небесами.

Участники уже выстроились на стадионе. Зрители обсуждали самые известные случаи, которые уже не раз видели на бегах. Но так все это происходило, пока лица  были плохо различимы. Диосс вытянул шею, как можно дальше, но тоже никого не узнал. Правда, среди атлетов он увидел несколько очень высоких и одним из них, возможно, был Полиникос. Он надеялся, что это  был тот светловолосый, который  стоял с краю.

Диосс, стоя прямо на ветке, чуть ни касаясь пяткой головы человека, стоящего под деревом.

Седой, величавый, бородатый мужчина  посмотрел на него с негодованием: — Ещё раз дотронешься до меня, паршивец, и я оторву тебе ногу. — крикнул он сердито.

Ошеломленный, Диосс испуганно присел на ветке, а толпа стоящих ближе всего к нему людей засмеялась, повернувшись лицами к мальчику. При этом Диосс мельком увидел недалеко о себя, всего в нескольких шагах, молодое лицо своего нового знакомого - Меликла Милетского. Тот тоже его заметил и дружелюбно улыбаясь, помахал  рукой.

За несколько дней, прошедших с момента прибытия молодых милетцев, Диосс сблизился с ними так, как будто знал их всю жизнь. Полиникос всегда выглядел как бог.  Меликла  он сначала немного побаивался за его несколько грубую энергию и решимость. Но затем Меликл полностью завоевал его доверие именно тем, что был другом Полиникоса, а еще и каким другом! Только теперь Диосс понял, что означало это большое слово - дружба. Меликл умудрялся встречаться в гимнасии с Полиникосом несколько раз в день, принося ему жиры, масло, и сытную еду, а вечерним подробно расспрашивал о событиях каждого дня. Сначала у Полиникоса были большие проблемы с распорядителями и судьями забегов, перед которым стояла задача следить за тем, чтобы в соревнованиях  принимали участие только истинные эллины.

А так, как  Полиникос, золотоволосый, высокий и светлокожий, посчитался не совсем чистым эллином, из за того, что он родился где-то в далекой стране египтянин, бросало тень на его происхождение, поэтому строгие судьи не нашли генеалогическое древо, которое он им предоставил, достаточно убедительным. Лишь свидетельские показания двух пожилых уважаемых мужчин, знавших отца Полиникоса перетянули решение в его пользу. Этими свидетелями  были Калиас и Лептинос, известный  купец из Милета, друживший еще в  детства  отцом Полиникоса. Этих свидетелей почти в последний момент  с большим трудом удалось  найти Меликлу, а то  Полиникос, уже потерял всякую  надежду на то, что его допустят  к соревнованиям.

В отборочных забегах Меликл ни на шаг не  отходил от своего друга, что давало тому надежду и воодушевляло его, и он наслаждался, как ребенок каждым его успехом.

Этот день стал решающим для Полиникоса и Меликла, и когда он вернулся в дом карийцев, он долго  с гордостью и волнением рассказывал, что Полиникосу в  этих отборочных забегах досталось одно из лучших мест, и этим он привлек внимание администрации гимнасии. И после этого Диосс еще больше зауважал  Меликла так, как его поразило, что тот  не только заботился о своем длинноногом друге, но и относился к нему как  старший брат к младшему. Тем более  было странно, что к Меликлу , который был всего на несколько лет старше Полиникоса, и старый кормчий Коройб, и Калиас,  и даже мать Диосса обращалась как к уважаемому взрослому мужчине.

Как бы то ни было, Диосс зауважал Меликла, даже осмелился спросить его, каково там, в той чудесной гимнасии, как проходят тренировки, чем там занимается Полиникос,  хорошее ли у него настроение и здоров ли он.

И Меликл с улыбкой терпеливо рассказывал ему, все что знал, и во всем мире он, вряд ли нашел бы более благодарного слушателя своих рассказов.

И вот Диосс, когда теперь увидел своего знакомого рядом, повеселел и обнадежился.

«Не один только я верю в победу Полиникоса».  -  думал он.

Внезапно толпа всколыхнулась, а затем внезапно замолчала. Все замерли.

Начался первый тур.

Полиникос в этом забеге не участвовал. Это был так называемый короткий забег, на расстояние чуть меньше стадии.

Бегуны рванулись изо всех сил, словно стрелы, выпущенные из натянутой тетивы. Сначала они бежали плотной стаей, но вскоре,  добежав до отметки,  двое бегунов быстро развернулись на повороте и поспешили к финишу.

— Клеомен Афинский! ... Тисикрат Коринфский! —  Взревела толпа.

Тисикрат был коринфским гражданином и любимцем города, поэтому среди  большинства зрителей-коринфян были его  друзья и знакомые. Они начали кричать так сильно, что совершенно заглушили относительно небольшую группу афинян.

Но это не помогло. Клеомен резко стартовал сразу после поворота  вперед, он бежал как молния и ему нельзя было отказать в победе. Он вбежал первым на финиш, а за ним последовал Тисикрат а всего в нескольких шагах позади  него остальные. В толпе раздались бурные аплодисменты, и вскоре к ним присоединились и коринфяне. Им не хотелось отдавать победу афинянину, но они не могли не признать, что Клеомен превосходный бегун, что он является образцом для подражания для всех бегунов и  любимцем всей Эллады.

Коринфяне утешались тем, что впереди были  другие забеги, в которых участники снова   будут соревноваться.

— Мы еще посмотрим,  —  говорили они

Тем временем на стадионе снова послышался гвалт.

Еще одна группа участников побежала в новом забеге. Но они стартовали не так быстро.

Это были участники, которые не стартовали в забеге на короткой дистанции, у них была своя длинная дистанция в пятнадцать кругов, и ее необходимо было пробежать чтобы сохранить силы на все круги. Этого требовала особенность забега.

Атлеты бежали не особенно быстро, без особого энтузиазма. Они хотели больше показать грацию  движений, свои переполненные силой телеса, игру мускулов.

Зрители обычно аплодируют сильнейшим, вновь и вновь скандируя имена своих любимцев, но они оценивают бегунов и  по грации их движений.

Полиникос тоже находится в этой группе. Когда он добежит до угла стадиона чуть поближе – Диосс явно его узнает. Он был выше других, легче телосложением, чем е остальные и у него были более светлые волосы. Его можно  было узнать издалека.

— Вон тот светлый красиво бежит! — крикнул кто-то рядом.

— Это Полиникос Милетский! — воскликнул обрадованный Диосс изо всех сил своим  писклявым детским голосом.

Снова раздался смех и кто-то издевательски сказал: — О, Полиникос, это, наверное, какой-то известный бегун, который конечно же, прибежит первым … с конца.

Диос покраснел от стыда, он предпочел бы провалиться сквозь землю, но  вдруг услышал спокойный голос, который первым привлек внимание к Полиникосу:

— Мой друг, преподаватель гимнасии, уверял меня, что появился  один новый бегун, кажется, из Милета, который сможет преподнести нашим Играм  большой сюрприз.

Смех утих. Диосс теперь светится счастьем; если бы он мог, он бы обнял незнакомца, лица которого он даже не мог разглядеть.

Вдруг он снова увидел в толпе, обращенное к нему, лицо Меликла.

Взволнованный Меликл подал ему знак рукой, чтобы он сосредоточил внимание…  Сейчас!  Сейчас начнется!

Участников теперь стало меньше, чем в начале забега, когда они бежали все вместе  и среди них трудно было кого-то узнать. Но  кривая линия бегунов постепенно начала выпрямляться и с каждой секундой  становилась все длиннее и длиннее.

Полиникос бежал посередине, чуть ближе к передним -  пятым, а может быть шестым.

Диосс определенно узнал его и теперь не выпускал из виду. Бегуны на длинные дистанции  не должны были слишком торопиться; их движения должны были быть размеренны и совершенно контролируемыми. Необходимо было сохранять силы на протяжении всех пятнадцати кругов по стадиону до последнего решающего рывка. Первый круг, второй, третий. Они вытягиваются в ряд; линия бегунов  несколько укорачивается, оставшиеся атлеты побежали быстрее, пытаясь догнать остальных.

В толпе наступила тишина. Люди шепотом считают круги. Шестой, седьмой круг.  Полиникос, похоже, несколько отстает.

Диосс в отчаянии кусает губы. Восьмой круг. Внезапно в толпе раздался шум. На стадионе что-то происходило. Один из атлетов  ускорил шаг, увеличивая темп, все быстрее и быстрее продвигаясь вперед от середины… вот он третий и, наконец, второй...

— Тисикрат, — заревела толпа.

Тисикрат взял на себя инициативу. Коринфяне, а их большинство, не могут остановить взрыв радости, когда увидели  во главе забега своего горожанина.

— Коринф! Коринф! — закричал кто-то охрипшим голосом..

Но старик с бородой, стоящий недалеко от Диоса, тихо прошептал: — Он выбежал слишком рано, и скорее всего, устанет еще до финиша.

Десятый круг.  По толпе проходит дрожь. И дрожь охватывает весь стадион. Движения атлетов становятся все быстрее и яростней. Тисикрат  по-прежнему лидирует, всего в нескольких шагах от него находится сбитая группа спортсменов, за ней бегут другие. Полиникос находится в этой группе, но его плохо видно.  Он бежит в клубке сверкающих бедер, икр, плеч... Быстрее и быстрее, быстрее и быстрее!

Двенадцатый круг... Крики снова разносятся по толпе. Из группы отрывается один из конкурентов и с каждой минутой приближается к Тисикрату.

— Афинянин

— Клеомен!

— Афинянин

— Клеомен!

— Клеомен,

— Клеомен! …

— Все только начинается, — шепотом сказал кто-то рядом с Диоссом.

Но прямо за Клеоменом, всего в нескольких шагах от него, из кучи бегунов, отрывается еще один неизвестный участник. У нее светлые волосы и его тело легче, чем у других.

— Полиникос! — закричал Диосс, совершенно безумным голосом, и сильно пихнул пяткой  в голову бородатого мужчины, стоящего внизу. Но тот этого даже не заметил — настолько его захватила  развивающаяся схватка.

Клеомен догоняет Тисикрата.

— Коринф! Коринф! — закричали тысячи отчаянных голосов. Они хотели бы укрепить своего земляка уроженца в схватке с грозным противником; пот капал с их лбов, они  сильно дышали, дрожа от напряжения, как будто сами участвовали в забеге.

Все напрасно. Тисикрат слишком быстро устал. С каждым шагом он отставал, он уже второй, теперь третий, скоро он будет четвертым.

Четырнадцатый забег. Клеомен бежал первым. О, нет! О, Боги, что случилось? Что-то пошло не так! Светловолосый, который уже бежал за Клеоменом, выскочил вперед, в красиво  обогнал лидера.

Толпа замолкает от удивления. Среди зрителей шепотом разнеслись вопросы.

— Кто это, клянусь Ахиллом, кто это?

— Полиникос! — крикнул кто-то из толпы. Диосс узнал голос Меликла. — Полиникос  из Милета!

— Из Милета! — тут же подхватила его слова группа коринфян. — «Если ему проиграл Тисикрат, то хорошо, что и Клеомен тоже проиграл», — подумал каждый из них.

— Кто хочет, лишь бы не Клеомен, — упрямо повторяли они.

Но Клеомен легко не сдавался. Ему еще предстояло пройти долгий путь в два круга. До пятнадцатого круга  он позволяет молодому человеку его обогнать, он позволит ему продвинуться немного вперед.

А, на пятнадцатом — да, он снова соберется с силами, в непревзойденном финальном темпе, которого еще никто не выдерживал.

Расстояние между ним и Полиником сокращалось.

— Старик показывает, на что он способен, — шепчет кто-то по соседству.

Старик - это Клеомен. Афинянину на самом деле было всего тридцать лет, но вот уже восемь лет он был победителем во всех забегах; все его уже давно знали, поэтому и называли его «стариком».

Толпа замолкает, настолько тихо, что можно было  услышать  каждый вздох на стадионе. Все внимательно смотрели, затаив дыхание.

Последний поворот и осталось всего полкруга.

Полиникос по-прежнему бежит первым, но тот отстает от него всего на два шага… затем на один, уже...

Сейчас он обгонит его…  О, нет. Полиникос, который почти чувствует дыхание противника на своей шее,  отчаянно бросается вперед. Ведь перед ним только несколько десятков шагов. Он должен их одолеть!   Должен…

В толпе раздался короткий вскрик – и снова тишина.  Но вдруг пронесся  рев, который становился все сильнее и сильнее.

— Милет! Милет! Милет!

Толпа заколыхалась, словно подхваченная ветром.

У Диосса замелькало перед глазами. Оба участника бежали к финишу так близко друг к другу, что не было видно, кто из них первый.

Но те, кто ближе всех сидел на каменных скамейках вокруг стадиона, они, не сомневаясь и орали во всю глотку  — Милет! Милет! Полиникос Милетский!

Гром аплодисментов заглушал все крики.

Диосс в восторге закричал, захлопал, отпустил ветку и вдруг упал, как перезрелая груша прямо на голову бородатого мужчины. Но он на этот раз уже не злится. Она схватил его за талию и поднял вверх.

— Да здравствует Милет! — закричал он хриплым голосом.

Диосс обнимает его за шею, как самого близкого человека.

— Полиникос победил, — пискнул он ему прямо в ухо.

— Зато Клеомен проиграл, — отвечает ликующий бородач.

А затем Диосса стали передавать друг другу по холму под аплодисменты зрителей. перебрасывая из рук в руки, пока, наконец, благополучно не приземлили на сильные плечи Меликла.

Так закончился памятный для Диосса третий день Истмийских Игр.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Последующие дни Полиникос прожил как в лихорадке. вечные праздники, священное шествие на пританее, визиты высоких гостей — все это его совершенно опьянило и — до того утомило, что он жаждал только одного: держаться подальше от людей.

Когда он, наконец,  вернулся домой, то есть в дом карийцев,  то заперся в комнате и умолял Меликла не впускать к себе никого. Таким образом, Меликл терпеливо объяснял всем многочисленным посетителям, что знаменитый атлет  болен и не может никого принять.

Но вот вечером, когда визиты настойчивых фанатов закончились, которым хотелось хотя бы увидеть сандалию Полиникоса, самые близкие друзья сели за ложе усталого победителя, и он стал им  рассказывать, как он этого достиг.

К ближайшим друзьям принадлежали только Меликл, пожилой кормчий Коройбос и… Диосс.  Никакая сила не могла вытащить его из этой комнаты. Кроме них все это повествование слушал ещё один человек.  Это была Эвклея, которая  пряталась за льняной занавеской, разделявшей две комнаты, и жадно следила за каждым словом рассказчика.

Так они проговорили весь вечер.

Полиникос хотел спокойствия. Он даже слышать не хотел о новых торжествах, праздничных собраниях и застольях.

Хотя официально дни Истмийских Игр закончились, но празднества в честь победителей все еще продолжались. В ближайшие дни должен был состояться  большой пир, устроенный самым богатым  человеком Коринфа.  Местный богач  Агамен из рода Креонидов, известный во всей Элладе купец, наследник значительного состояния, виноградников и садов решил пригласить в свой дом самых известных атлетов и победителей Игр этого года.

Для всех было большой честью принять участие в таком празднике, на который пригласили только самых важных местных жителей и самых почетных гостей.

Агамен происходил из знатного рода, он был родственником самого могущественного правителя Коринфа, и не только Коринфа; когда-то  тот занимал высокий пост эфора, и поэтому  все еще имел значительное влияние на  указы правительства и экономику почти всей страны  и города.

Полиникосу надоели все эти почести, и хотя как один из победителей, он получил приглашение, но твердо заявил, что никуда не выйдет из дома.

Напрасно его уговаривал Меликл, напрасно умолял пожилой Коройб, преодолеть свою неприязнь к людям хотя бы на этот раз, но Полиникос стоял на своем.

— Я туда не пойду, — заявил он, — я не вписываюсь в такие общества. Там будут такие знатные люди.  Я не знаю,  о чем с  ними говорить , что мне там делать, и, вообще, дайте мне передохнуть, друзья.

Полиникоса убедил только Каллиас, пришедший на следующий день его уговаривать. Ему самому пришлось немало потрудиться, прежде чем  получить приглашение, и поэтому он вытаращил глаза от изумления, услышав, что кто-то  не хочет принять участие в таком банкете – симпозиуме. Как так?  Его приглашают, а он не хочет!  Он был возмущен этим и очень разозлился.

— Клянусь всеми бессмертными богами, — воскликнул он, — ты хоть понимаешь, Полиникос, что это за праздник, чей это дом?  Ты запомнишь этот праздник на всю жизнь и будешь расскажешь о нем  своим детям. Ты говоришь, что устал от всех праздников; неудивительно. Но,  пир у Агамена — это не обед у судей или священников. Это равнозначно тому, что если бы ты попал в гости к   Бахусу.  И какая там будет музыка, какие лютнисты, какие танцоры и вино!  Как у Бахуса! Я говорю тебе, ты  - ненормальный, если не пойдешь туда. И я скажу тебе даже больше, если  в Милете узнают, что тебя не было на банкете с  победителями, они подумают, что тебя не пригласили  потому, что ты не можешь вести себя прилично в таком обществе или что-то в этом роде. Тогда ты опозоришь  и себя и свой город.

Этот последний повод все-таки убедила Полиникоса; возможно, юношеское любопытство взяло вверх,  и он уступил.

Однако, когда он уже оделся для церемонии, и собирался уходить на пир, то заявил Меликлу: — Я тебе еще раз повторю, все это великолепие не для меня и я ничего не могу с собой поделать. Да, я туда совершенно не вписываюсь, вот увидишь!

Дом, а точнее дворец Агамена, мог ослепить самых богатых вельмож сурового мира того времени, еще не привыкшего к роскоши. Длинный мощеный двор, окруженный портиком, был полон людей. В глубине  деревьев, увешанных гирляндами из листьев, в ряд выстроились рабы, их черная кожа отражалась в молочно-белом мраморе.  Агамен стоял на ступеньках у входа со двора в мегарон   и  приветствовал гостей. Рядом с ним стояли две рабыни, державшие корзины с цветами – Агамен сам возлагал венки на головы каждого входящего гостя. Во дворе  между двумя рядами бьющих фонтанчиков  уже собралась огромная толпа званных гостей в белых и ярких платьях

Специальный распорядитель церемонии громко   называл имена и достоинства каждого входящего гостя,  а слуги показывали вновь прибывшему его место.

Полиникос, опьяненный всем этим, был очень рад, наконец,  что оказался за столом  рядом с Клеоменом и Килоном, почтенным покровителем и тренером афинской труппы в гимнасии.

Он хорошо знал их обоих еще по тренировкам в гимнасии, и они оба были к нему благосклонны.

Клеомен с редкостной беспристрастностью истинно великого спортсмена не злился на Полиникоса за поражение, которое тот потерпел в беге на длинную дистанция; напротив, он проникся к Полиникосу доверием,  дал ему несколько советов и многое объяснил ему; он только горел желанием сразиться с ним еще раз… то ли в Афинах, то ли еще где-нибудь на первых же Обще-греческих Играх.

Килон сам был известным победителем соревнований несколько лет назад.  В решающий день забега он был очарован строением тела Полиникоса и показывал на  его торс как на образец для подражания бегунам всей своей группы. И сейчас, когда он увидел смущение Полиникоса, он понял его и, в свою очередь, поделился с ним своим мнением.

Зал, вмещавший около двухсот человек, был полон. Пир должен был длиться три или четыре дня. Самые уважаемые гости сидели на больших, красивых резных креслах, на так называемых тронах,  другие на стульях и сидениях, богато украшенных бронзой. Приемный зал из розового мрамора был усыпан цветами. Колонна была обернута венками и гирляндами из роз.

Глаза Полиника были ослеплены всей этой красотой, сияющей белизной одежды знатных гостей и разнообразием цветов, которых было в множестве разбросано повсюду.

Килон наклонился к нему и указал глазами на благородных гостей. Сидевших на тронах.

— Вон, тот,  на самом почетном месте, дрожащий, болезненного вида седой сутулый старец, это архонт базилики - главный человек в Коринфе правитель и первосвященник одновременно, хотя на самом деле  он всего лишь марионетка, беспомощный старик, который  не может даже нормально есть. За него правят другие: Мирон, Лисий - архонт полемарх и вот этот наш хозяин, Агамен, от которого ты получил венок, на пороге.

— А кто вон тот высокий, серьезный человек с благородным лицом и с красивой белоснежной бородой?

— О, это Даматрион, когда-то главный стратег Коринфа и командующий флотом; правил он правда недолго, его свергли за воровство и взяточничество. Тем не менее за это время он накопил немалое состояние. Да, это пример для всей аристократии!!

Тем временем Полиникос взглянул на гостя, сидевшего к нему ближе всех. Это был мужчина не очень высокого роста, очень толстый, с массивными плечами и с большим животом. На широком красном лице выпирали, налитые кровью глаза, чуть не вылезавшие из орбит, как две огромные сливы; его совершенно лысый череп уютно сидел в складках толстой шеи украшенный маленькой, редкой бородкой и толстыми влажными губками — все это вместе создавало впечатление какой-то странной, отвратительной и нелепой маски.

— А тот,  у кого голова толстого Силена? — спросил он Килона.

— Это Хореон, брат или двоюродный брат Агамена, один из богатейших людей и самый большой мошенник и вор. Это такой жулик  и тиран, каких ты вряд ли еще найдешь. Он не занимает никаких должностей, потому что там ему пришлось бы прикидываться честным, да он и не хочет прилагать усилий.

— А чем же он занимается?

— Он торгует золотом и рабами. Он богач и находится в деловых отношениях с торговцами всего Коринфа, а может быть, и  всей Эллады. И вообще он  быстро прибирает к рукам все то, на что любой порядочный человек даже бы не взглянул.

Полиникос рассмеялся: — Я вижу здесь собралась хорошая компания.

— Самые великие и известные люди! — Клеомен наклонился к ним. — Не верь всему тому, что говорит Килон, Полиникосс. Он намеренно все преувеличивает. Он же демократ, он ненавидит господ и видит в каждом из них что-то дурное.

Килон рассердился

— Я говорю так не потому, что я демократ, а потому, что я знаю жизнь лучше, так как прожил дольше всех вас. Да, молодые люди, я разбираюсь в жизни лучше вас и многому чему могу вас еще   научить.

— А Солон? Что ты думаешь о Солоне?

— Солон был святым человеком, посланным богами. Но с тех пор прошло много времени и многое изменилось к худшему в священном государстве Аттики.

— Не ной, Килон. С тех пор, как тебя не избрали судьей, ты ожесточился и  тебе все перестало нравиться.

Клеомен рассмеялся и Килон в раздражении замолчал. Полиникос оглядел зал. За соседним столом рядом с ними  сидели четверо мужчин. Они тихо разговаривали друг с другом. Их движения были мягкими, свободными и культурными, особенно, когда  они обращались к прислуге и соседям, и так разительно  отличалось от беззастенчивой уверенности других гостей, что  невольно привлекали внимание окружающих.

- А это кто такие? – шепотом спросил Полиникос.

Килон посмотрел на него с удивлением.

— За тем столом? О них, скорее, я у тебя должен спросить. Ведь это же ионийцы, твои соотечественники из Малой Азии. Напротив нас, вон тот, самый пожилой, это  Горгий, брат Фалеса, милетец, как и его брат, учёный, философ и астроном. Его глаза бледны от того, на что он все еще продолжает смотреть на звезды. Он чудаковат, но великий ученый, изучает почти  все науки, а  Солон сказал о Фалесе, что никогда не знал человека мудрее, чем он. Это сказал сам Солон, ты хоть понимаешь это, мальчик. И тот, кто с ним разговаривает, Гиппонакс Эфесский, поэт, певец и сатирик. Он еще молод, но уже известен тем, что уже тронул своими стихами многих людей, и мне они тоже нравятся.  Говорят, что он привез с собой целые свитки своих сочинений и стихов своей подруги, поэтесса Сапфо. Он прочитает их на симпозиуме. Обязательно послушай, они того стоят. Двух других я не знаю, но они тоже  явно не простые  люди, потому что у них глаза людей, видящих богов.  Глубокие и мудрые глаза. Таких ты не увидишь здесь,  среди коринфских купцов.

Полиникос кивнул, но через мгновение сказал: — Может и так, но они на всех смотрят как-то  снисходительно, как будто смотрят на варваров или на детей.

— Возможно, так оно и есть. О чем с ними  может говорить такой мудрец, как  Горгий? Самый лучший человек среди местных, это какой-нибудь спартанец, который даже читать не умеет или кто-то вроде местного торговца скотом.  О, великие Боги! Я  тоже думаю, что они правы, и пройдет еще немало времени, прежде чем они  смогут с ними сравниться.

К этому времени вокруг воцарила суета. Слуги стали приносить еду. Праздник начался.

Теплый запах мяса, прогорклого жира и острых специй, смешался с ароматом роз и пронзительным запахом дорогих сирийских духов, которыми были надушены богатейшие коринфские вельможи.

Воздух был тяжелым и душным. Щеки у всех покраснели. Полиникос с интересом наблюдал, как капли пота образовывались на массивном черепе Хореона.  Вельможный торговец ел жадно, причмокивая толстыми губами.  Его быстро  обслуживали и ловко подавали  его любимые блюда, соусы и приправы два молодых раба, еще мальчика; у них были красивые детские лица, и они были похожи на маленьких богов.  Хореон был большим гурманом, и поэтому на каждый пир приводил  своих рабов, знавших его вкусы и которые заботились о том, чтобы их хозяин был полностью удовлетворен.

Полиникос обратил внимание на невинную красоту этих молодых рабов. У одного из них было смуглое лицо и темные волнистые волосы, словно обсыпанные золотом; он немного напомнил ему Диосса. Лишь в черных, больших глазах кроме печали, у маленького раба можно было увидеть  еще и собачий страх который с пристрастием ловил  малейшего признака гнева на лице хозяина. Это было не очень приятное зрелище и Полиникос с отвращением отвернулся.

Первая часть праздника уже заканчивалась. Постепенно темнело. Они уже приступили  к шестому или седьмому кругу  приема пищи с отборным мясом, и слуги уже зажгли лампы, висевшие над столами.  В ближайшее время должен был начаться симпозиум, вторая часть застолья, долгие часы  со сладостями,  вином и нежной выпечкой, долгие часы приятных песен, рассказов и  танцев, которые так любили греки. Симпозиум -  само это слово вселяло радость.

— Симпозиум! Симпозиум! - начали скандировать гости. Глаза людей загорелись. Произошло некоторое замешательство.  Сердца пирующих обрадовались, когда наступило время послышать стихи и музыку,  и увидеть, как разливают вино, которое слуги уже  вносили в кувшинах и кратерах. Где-то в сторонке зазвучали дрожащие струны лиры и арфы  под нетерпеливой рукой музыкантов. Гиппонакс взял в руку свиток  и начал его просматривать. Через минуту, после объявления симпозиума, он должен был  начать читать свои стихи.

Перед вельможными гостями, сидящими на тронах,  поставили маленький резной золотой  лидийский кратер.  В нем не было вина,  а только жетоны с именами пирующих, и один из них, выбранный по жребию, должен был стать симпозиархом  - председательствовавшим на пиру.

Это был торжественный, праздничный момент. Только после этого и после жертвоприношений принесенных богам, можно было начинать пить божественный напиток  Диониса. Однако гости и сейчас тайно выпивали, поскольку в зале. было очень жарко, а вино, которое приносили прямо из подвалов, было сладким и холодным. Слуг не хватало, чтобы во время убирать остатки и расставлять. кувшины и кубки с вином.

В суматохе один из прелестных сирийских мальчиков, раб  Хореона споткнулся и разлил содержимое чаши, которую держал в руках, на мантию-хламиду своего хозяина.

И тут произошло нечто ужасное.

Бедный раб побледнел как холст, отступил на полшага, весь дрожа и бормоча какие-то неразборчивые слова. Эти слова Полиникос не разобрал, но увидел, как лицо Хореона вдруг покраснело от ярости и он, взревев, схватил кубок и яростно ударила им по голове ребенка.

Послышался короткий вскрик, глухой удар треснувшего черепа о резьбу кубка и  наступила тишина.

Гости вскочили со своих мест. Гнусный поступок известного купца ошеломил всех. Но никто не осмелился произнести, ни слова. Хореон немного оправился и сказал: — Простите меня, друзья мои, извините меня за неуклюжесть моего идиота-раба, за то, что он расстроил вас. —   Потом, оттолкнув убитого ногой, обратился к прибежавшим слугам: — Уберите его,  и дайте мне новый плащ.

Затем он тяжело сел на свой трон.

Гости последовали его примеру. Они медленно вернулись на свои места.

Призывы к симпозиуму начались снова.  Один только  Гиппонакс скрутил и убрал свиток со своими стихами.

— Я не привык читать стихи на бойнях, — сказал он презрительно.

Полиникос сидел как вкопанный.  Он так побледнел, что, казалось, потерял сознание, капли пота выступили у него на лбу, руки дрожали, как в лихорадке. Он смотрел, как Хореон счищал грязь рукой, не отрывая глаз от мантии, как слуги уносили маленького сирийца с безвольно поникшей красивой головкой и распущенными волосами, как  кто-то вытирал кровавые пятна с напольных плиток.

И вдруг он почувствовал, что все в нем забурлило, что в нем поднимается какая-то слепая волна, непримиримая волна ненависти, которая  хватает его за горло и начинает  душить, притупляя сознание и поднимая его с места.  Полиникос,  ничего не видя перед собой, ничего не слыша, и не желая ни о чем думать, спокойным медленным шагом подошел к столу, за которым сидел Хореон,  взял  тот же кубок и швырнул его прямо в большое, потное, ненавистное лицо.

Кто-то крикнул, кто-то коротко и судорожно рассмеялся.  Полиникос  на мгновение замер, лишь слегка моргнув своими голубыми глазами. Затем он вернулся на свое прежнее место. Его никто не остановил.

Килон и Клеомен вскочили со своих стульев и схватили его за руки.

— Что он наделал, идиот! — в ужасе прошептали они.

Гиппонакс серьезно посмотрел на него, затем хлопнул в ладоши.

— Наш победитель Игр пьян, — крикнул он, — опьянел с первой же чаши! —  Затем он наклонился к Полиникосу и прошептал:  -  Беги, несчастный, беги скорей. Помогите ему, афиняне.

— Конечно, он пьян! — повторили остальные гости вслед за Гиппонаксом.

— Надо же так  напиться! — воскликнул Калиас, внезапно появившийся там.

Хилон и Клеомен схватили Полиника за руки и повели его к дверям. Полиникос шел, как в оцепенении, не зная, куда и зачем он идет.

Калиас толкнул его сзади: — Быстрее, дурачок, быстрее. Беги, пока еще цел.

Внезапно он оставил Полиникоса  и вернулся к Хореону. Торговец выглядел ужасно. Изо рта с выбитыми зубами на подбородок стекала кровь, смешанная с соусом. Лицо его побагровело от ярости и боли, вены вздулись, глаза, когда-то выпученные, теперь почти вылезли из орбит, ямочки на щеках провалились.

Он жестом подозвал слугу.

— Я задыхаюсь!  — закричал он.

Его окружали друзья и слуги. Один из них обнажил грудь под одеждой, остальные лили ему на голову воду, все сбивчиво наперебой что-то говорили.  Калиас встал между ними, искоса наблюдая, не вышел ли уже Полиникос из зала.

Полиникос прошел через двор в сопровождении афинян.

Слуги расступились перед ними, они предположили, что один из пирующих был болен и возвращался домой. Полиникос действительно выглядел больным, был смертельно бледен, рот его был сжат, он ничего не говорил, только дрожал всем телом.

Когда ни вышли на улицу Клеомен закричал: — Что ты наделал, безумец?!

— Я только жалею, что не пробил ему череп.

— Если бы ты это  сделал, ты бы не вышел  оттуда живым. И мне было бы наплевать на тебя.

Килон заговорил:  — Клеомен, возвращайся на пир, не надо, чтобы тебя увидели с ним.

— А  как насчет тебя, Килон?

— Я старый и мне нечего опасаться. Они не посмеют поднять на меня руку.

В этот момент их догнал четвертый человек.  Это был Калиас, запыхавшийся, усталый, пыхтящий как кузнечные меха

— Возвращайтесь назад, афиняне, — сказал он, — я сам сопровожу его, чтобы… чтобы…

Калиас остановился на пол-слове, чтобы отдышаться.

— Ты друг Полиникоса?

— Да. Боги наказали меня этой дружбой, в каком-то смысле? Это так и есть.

— Тогда объясни ему, что он не должен оставаться в Коринфе ни минутой дольше. Ты понимаешь?

— Я понимаю? Из-за Хореона!  Он выйдет в море через час или около того. Меня зовут Калиас.

— Лучше через полчаса, Калиас.

— Я понял! Так будет лучше, афиняне.

Они расстались. Внезапно Полиникос, которого тащил Калиас, дернулся и  остановился

— Зачем мне бежать, что я наделал, скажите мне?

Калиас поднял обе руки к небу: — О боги! — простонал он. — Он все еще спрашивает, зачем.  Он разбил кубком голову самому знатному  гражданину Коринфа, оскорбил члена совета и брата правителя города и спрашивает, зачем. Разве ты не заметил, дурак, что никто из гостей  не  посмел сказать ни слова, когда этот негодяй убил своего мальчишку-раба? Никто! Ты понимаешь?! Хотя, убив человека на симпозиуме, он сильно оскорбил и обидел всех пирующих.

— О каком оскорблении может идти речь … Ты видела этого мальчика, Калиас?

— И чего тебе беспокоит этот иноземный раб, дурак, дурак, трижды дурак!

— Не оскорбляйте меня сейчас, Калиас, не называйте меня дураком, мне и так тошно! —  Полиникос был очень расстроен. — Ну-ну, а если  вы  такой мудрый, и все знаете, то скажите, как это из-за меня вы выбрались из этой дыры целым и невредимым. Как?

— А, вот так, драгоценный господин. Когда ты вышел из усадьбы, он уже отдавал приказ слугам Агамена задержать тебя. Но я поймал его за руку. — Не делай этого, Агамен, — сказал я ему. — И Агамен повиновался тебе?

— Я сказал ему, что ты сын архонта  и двоюродный брат Поликрата Самосского, ты понимаешь, ты, кузен Поликрата.

— Я?

— Да, ты.

Полиникос был так удивлен, что немного расслабился: — Но это же неправда! — прошептал он.

— Конечно, это неправда. Но Агамен опешил, остановился и позволил тебе уйти живым.  Победителя Игр еще можно арестовать, но родственника одного из самых богатых эллинских правителей Агамен не посмел тронуть.

— Хорошо, а если он узнает, что это не правда.

— Конечно, узнает, но прежде чем они опомнятся, от того, чем я заморочил им голову, пройдет полчаса, а может быть и час. Так что сейчас ты должен бежать. Скорее всего, они не знают, где ты живешь, а может, и знают,

Так что у тебя еще есть время. Клянусь всеми богами, мне кажется, я уже слышу  шаги преследователей

Некоторое время они прислушивались, но издали до них не доносилось, ни звука. Калиас глубоко вздохнул.

— Да!  Я жертвую собой ради тебя, я лгу, спасая тебя, будто я твой отец, а ты  возмущаешься, когда я называю тебя  дураком.  О, справедливость!

— Простите, Калиас. Но что будет, когда окажется, что вы им солгали?

Калиас пожал плечами: — Что будет? Я скажу, что был не прав, что ошибся. Никто не поднимал головы  и ничего не слышал, в таком смятении. А у Поликрата действительно есть двоюродный брат, с таким же именем, как и у тебя.

— Да, у Поликрата?

— Да, у Поликрата! У Поликрата есть двоюродный брат Полиникос! Так что здесь легко ошибиться! Не волнуйся! Не волоска не упадет  с моей головы. Только я бы не хотел, чтобы нас  увидели вместе! Так что, давай иди быстрее, пока есть время. Быстрее!  Кто из нас с тобой  скоростной бегун? Ты, или я?

— Но почему я должен бежать, как вор в ночи, — огрызнулся Полиникос.

— О боги! Если бы ты был моим сыном... Нет, это было бы вдвойне  ужасно! …

— Потому что один из братьев Хореона — правитель Коринфа, а другой — начальник стражи, и у него самого есть двести рабов, кроме охраны и слуг. А еще потому, что никто из этого благородного рода Креонидов никогда и никому не прощал малейших оскорблений, а тем более выбитых зубов, не говори об этом большем. Так что, Полиникос, не расстраивай меня.

Когда Меликл узнал о случившемся, он сразу понял, что им нельзя терять ни минуты. Он немедленно взял на себя инициативу и стал подгонять своих друзей, чтобы они поспешили. Диосс, отошедший от сна, сразу же был отправлен на угол улицы, чтобы предупредить их,  если появятся стражники, рулевому было приказано  идти на корабль и подготовить его к отплытию, а сам Меликл и Полиникос  принялись  собирать плащи, одежду и оружие.

Полиникос дрожал всем телом.

— Меликл, — жаловался он, — почему мы должны сегодня бежать после  вчерашних  торжеств  как воры... скажи.

Меликл ничего не ответил, а просто лихорадочно собирал вещи.

— Меликл, разве ты не злишься на меня так же, как Калиас?  Меликл!

Меликл обнял его.

— Полиникос, ты сделал все как надо,  и я бы на твоем месте, наверное, поступил точно так же. Но я бы не стал спрашивать, почему я должен бежать сейчас. Ты понимаешь?

— Быстрее, быстрее! — призывал Калиас, время от времени, выглядывавший наружу, на улицу.

Из соседней комнаты вышла мать Диосса, и Эвклея, трясущиеся от страха.

Меликл протянул им деньги за ночлег.

— Эти чашки и кувшины   тоже ставьте себе на память  о нас, хорошо, — произнес он, уходя.

В тот момент Эвклея подняла на  Полиникоса свои прекрасные, изумленные и испуганные глаза.

— Вы уходите, господин?! — воскликнула она.

Полиникос уставился на нее. Она еще не отошла от сна, и вышла с  растрепанными волосами, ее глаза были  полны слез, а рот еле  сдерживал дрожь. Полиникосу она показалась такой прекрасной, такой красивой, таким дорогим  существом. Внезапно он почувствовал, как у него сжалось горло, и он ничего  не может сказать.

— Да, я должен уйти, — прошептал он тихим голосом.

— И вы не вернетесь?

Полиникос взял ее за руку.

— Я вернусь, клянусь Зевсом, обязательно вернусь! Я вернусь к тебе, девочка!

— Полиникос! — раздался  издалека голос Меликла.

Полиникос выбежал из комнаты.

Через полчаса милетский корабль тихо вышел из большой гавани  города. Эвклея стояла на крутом берегу, глядя в темную ночную даль. Перед ней маячила тень Диосса.

— О, Эвклея, что он тебе сказал?  Он  вернется  когда-нибудь, скажи, вернется?

— Я не знаю, братишка… может быть и вернется.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Потом наступили странные дни. Дни сменялись вечерами, вечера ночами. Со стороны  казалось, что все шло как прежде. Власти оставили их в покое. Через несколько часов после отъезда Полиникоса к ним нагрянули стражники, но когда они узнали, что милетцы отплыли, ушли и больше не появлялись. Все вернулось к нормальной жизни. Да, семья Карии могла бы быть удовлетворена последними несколькими днями. Они заработали немного денег, поэтому  смогли  купить кое-что из одежды, а  кувшины и кухонную утварь, которые  им оставили ушедшие милетцы тоже  имели определенную ценность.

— Мы должны быть довольны, — сказала мать.

Эвклея ничего не ответила, только опустила голову и отвернулась,  чтобы мать не видела слез, которые  появились в ее глазах. Мать не позволяла ей и думать о Полиникосе. Она видела и слышала , как молодой человек прощался с ней, когда уходил. Она боялась, что девушка будет  придавать его словам слишком большое значение и начнет плести какие-нибудь не сбывающиеся мечты и строить  планы.

Действительно,  навряд  ли можно было рассчитывать на то, что достаточно богатый молодой  холостяк, атлет, стоявший на пороге большой известности, решит жениться на девушке из бедной семьи и неопределенного происхождения. В то время родители в основном самостоятельно решали вопросы брака: невест искали среди знакомых примерно такого же достатка и социального статуса. Они мало учитывали желания молодых и часто невесты первый раз знакомились с женихами только на свадебных пирах.

При таких обстоятельствах пылкие слова Полиникоса на прощание  только свидетельствовали о временном душевном порыве парня и не могли иметь какого-то значения.

Так ей говорила мать, и Эвклея не решалась ей противоречить; она сказала, что все понимает и вполне сознает неисполнимость своей мечты. И перестала вообще говорить со своей матерью о милетских постояльцах, чтобы ей  снова не пришлось плакать.

Она окутала себя молчанием. Все было как прежде, и даже появился кое-какой достаток. Девушка прекрасно понимала, что все в порядке.

Но что делать с памятью о прошедших мгновениях, как отвергнуть желания молодости, чем их заменить? Что поделать с одиночеством, которое смотрит с каждого угла, с тишиной, звенящей в ушах?  И вот Эвклея ходит в своем доме, как и в чужом, и смотрит на все с удивлением. Действительно здесь когда-то были  молодые люди, которые наполняли весь дом своим шумом, рассказами, песнями и смехом, такими не похожими на слова полные тоски по жизни , совсем не похожими на заботы о  буднях бедняков. Неужели существует такая жизнь у молодых?

А сейчас что? Теперь все шло как прежде. Кажется, как только Эвклея этим увлекалась, ослепла на некоторое время, и вдруг на короткий миг увидела мир, солнце, суету, жизнь, любовь – все это кружилось перед ней, красиво сияло, волшебным светом, который померцал перед ней и внезапно исчезал. И снова стало темно как прежде. И Эвклея снова стала прежней, может быть, немного печальнее, еще молчаливее и бледнее.

Диосс иногда видел, как сестра неподвижно стояла перед домом и смотрела на огромное море.  Она смотрела только на восток, всегда на восток, на  далекий горизонт и  синюю гладь, ища  белые паруса.

Где-то там,  далеко-далеко, за морем, находится прекрасный остров Самос и Милет.

Диосс подошел к ней и взял ее за руку. Девушка когда возвращалась домой не стыдилась Диосса и  не скрывала от него своих слез. Только от него одного.

У Диоса теперь не было секретов от сестры. Он даже рассказал ей о своих тайных встречах с собакой мельника Аргосом и дружбе с ней,  и о том, как его обнимает этот страшный пес. Диосс не забывал своего старого друга даже в самых занятые времена, когда Полиникос жил у них и посещал его, по крайней мере, каждую вторую или третью ночь.

Прошло несколько дней. Однажды вечером дом Карии снова посетил настырный гость, их отчим Дромеон.  Охотник за рабами пришел  снова с Терпносом, которому он задолжал большую сумму денег. От людей он узнал, что Кария купила на деньги, которые они заработали кое-какую одежду и еще кое-что.   Он решил забрать все это и расплатиться с долгом.

Но его поход за деньгами провалился. Диосс вовремя увидел его в саду у Терпноса,  предупредил сестру, и они быстро убрали все, что представляло собой хоть какую-то ценность.

И вот, когда Дромеон пришел с мельником, Эвклея некоторое время задержала их перед дверью, давая братьям   возможность спрятать свои скромные сокровища. Когда злодеи вошли, они вообще ничего не нашли из того, что можно было забрать. Дромеон и Терпнос  так проклинали Эвклею и Диосса, что  множество любопытных собралось возле их дома с разных концов улицы. Диосс укрывшись  за стенкой, молчал и ничего  не отвечал на оскорбления. Терпнос был весь красный, а  Дромеон, бледный от гнева, вскочил на скамейку и попытался ударить Диосса своим посохом, но ему это не удалось.  Диосс в ответ бросил в него большой кусок штукатурки. Люди вокруг разразились смехом. Чтобы не стать объектом шуток и насмешек, Терпносу пришлось отступить от позорной осады.

— Подожди, уличный ублюдок, — кричал он, — я еще преподам тебе урок. Я еще поймаю тебя!

Диосс ему ответил:

— Лучше ты сам подожди, Терпнос, пока не вернется мой друг Полиникос, а он то, уж точно  с тобой разделается.  Полиникос за нас заступится и тогда такой мошенник, вор и вымогатель  как ты узнает,  как обижать  нас, бедняков.

Терпнос и Дромеон быстро ушли. Поле боя опустело, люди разошлись. Через некоторое время пришла их мать Кария. Уже стемнело. Диосс с гордостью  рассказал, как им удалось спасти свое имущество и как они вышли победителями из этой ситуации.

Бедные люди даже не подозревали, как сурово им придется расплачиваться за этот момент мимолетной победы.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Хореон, почтенный коринфский купец, сидел на мягком ковре, покрывавшем мраморную скамейку. Он был совсем нагой, потому что только что вышел из ванны в саду. Рабы натерли его ароматным маслом и освежающим эликсиром и массировали его толстое тело. Специально обученный парикмахер-сириец умело выпрямил и укладывал его  редкую бородку, и ему приходилось быть очень осторожным, чтобы не прикоснуться к шраму вокруг губ своего хозяина. У Хореона все еще оставался шрам

После удара Полиникоса, его рана уже особо не болела, чрез несколько дней он уже мог говорить и — что было самое главное —  мог есть, как прежде.  Чтобы не тратить свое драгоценное время, пока его причесывали и одевали, он оглядывал менее уважаемых клиентов, столпившихся в зале.

И вдруг он увидел среди них заметную фигуру мельника

— Терпнос, подойди!— подозвал его Хореон.

Терпнос подошел и почтительно и смиренно поклонился.

— Мне кажется, — сказал Хореон, — что ты сегодня пришел вернуть  мне мои  деньги. Да? Ты их принес?

Терпнос печально всплеснул руками.

— К сожалению, господин, я вряд ли смогу вернуть их вам прямо сейчас.

Богач пожал плечами.

— Прискорбно!  Возвращать деньги всегда сложно,  У тебя что, нет своих должников, чтобы забрать у них деньги и вернуть их мне.

— Я все понимаю, господин, и именно об этом я бы и хотел с вами поговорить.

— Терпнос, по мне лучше услышать звук денег, чем звук твоих слов о деньгах.

— Однако вы сами убедитесь, что после моих слов деньги потекут  к вам , как из родника  вытекающего из скалы.

— Хорошо, тогда садись и говори!  Только быстрее!

Терпнос сел на край табурета и начал: — Господин, один из бедняков нашего города должен мне двести драхм, он не может мне их вернуть.

— А мне что от этого, - парировал торговец.

— Я бы хотел, чтобы вы, господин, взяли на себя этот долг.

Хореос покраснел от ярости.

— Терпнос, ты что, с ума сошёл! Если ты сам не можешь разобраться со своим  должником, ты хочешь, чтобы это сделал я?

Вам это будет сделать легко, господин.

— Как?

— Дорогой Хореон, этот человек отдал бы вам свой дом вместо денег и свою семью впридачу.

— А кто это?

— Дромеон,   мой друг, бывший моряк, но сейчас, к несчастью, ловец рабов…   он бедняк, господин, настоящий бедняк.

— Это уже хуже, потому что такой никогда не вернет мне деньги.

— Тем лучше, потому что тогда ему придется заложить свой дом и семью.

— Что это за дом?

— Оно одиноко стоит на восточном берегу перешейка, на скале над морем.

— Я не помню такого.

— Как же, господин, там жил тот самый бегун из Милета во время Игр, на которого, как вы сказали , вы рассердились на пиру. Его звали Полиникос,  или что-то в роде того.

Торговец слегка вздрогнул. Терпнос сразу это заметил.

— Да, — проворчал Хореон, — я помню, но это развалины, а не дом. Он не стоит и ста драхм.

— Возможно, но помимо дома вам достанется и семья Дромеона.

— Сколько их там?

— Мать и трое детей. Дочька только что достигла совершеннолетия.

Хореос неохотно ухмыльнулся.

— Для меня это ничего. В любом случае в городе уже слишком много разговоров о покупках в счет долга  и продаже наших сограждан финикийцам.

— Это не настоящие греки, они из Кария.

— Ты же сказал, что это семья Дромеона.

— Да, но  Дромеон — их отчим.

— Понятно.

Наступила минутная тишина.  Богатый купец обдумывал предложение.

— Это ненадежное дело, — сказал он, наконец. — Отчим не имеет право принимать решения о продаже семьи. Эта прерогатива принадлежит отцу. Закон, правда,  об этом умалчивает.

Терпнос пожал плечами.

— Даже если это и так, откуда они узнают об этом? Ведь это же всего лишь  одна глупая женщина и маленькие дети.  С ними  не хотят знаться даже собаки.

Хореон устремил на него свои большие, вечно  налитые кровью глаза.

— Что ты имеешь против этих людей?

Терпнос опустил глаза.

— Я ничего не имею против них, Хореон. Хотя они  меня и оскорбили, да, вчера они меня опозорили.  Раньше они были более скромными. Но после того, как  во время Игр, у них пожил этот Полиникос Милетский, они так возгордились, что посмели выгнать меня из дома, и не только меня, но и своего отчима.

Хореон снова вздрогнул при упоминании имени Полиникоса.

-- Да, милостивый господин, -- продолжал Терпнос, -- посмели выгнать меня  и своего отчима, хотя я не раз давал работу их матери.  А еще и кричали на всю улицу, что никого теперь не боятся, потому что находятся под защитой храброго  Полиникоса Милетского, который  будто бы является их другом и защитит их от любого из нас.  Да, они так и сказали, господин!

Эти слова внезапно привлекли внимание Хореона: — Они сказали, что Полиникос — их друг?

— Да господин. Хотя я не понимаю, как  может милетский иноземец дружить с такой глупой семьей этих бедняков.

— Но они точно сказали, что он их друг, — настаивал торговец.

— Конечно, так и сказали.

Хореон захлопнул в ладоши. Его глаза загорелись, как у волка. — Хорошо, Это уже интересно. Я возьму дело в свои руки. Зови сюда этого своего должника  Дромеона, или как там его зовут.

— Он уже здесь, господин, ждет в холле.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Утром  на следующий день, когда мать Диосса собиралась на работу, перед  ее домом появился отряд городских стражников. Командир стражников в нескольких словах объявил несчастным, какая судьба их ожидает.

Поначалу никто из них не мог понять, что на самом деле произошло, они не хотели и не могли поверить в такое бедствие, и не могли представить себе его размеров; затем безысходность и отчаяние охватило их.

Они не могли понять,  как это так  они вдруг стали рабами, что их дом уже это не их дом, мебель – не их мебель, кружки – не их кружки,  и что ни дочь, ни сыновья уже не принадлежат матери, ни мать детям, что вдруг они перестали быть людьми и стали чьей-то собственностью, обыкновенной  вещью, не более того.

Стражники поторопили их, и велели взять с собой только самое необходимое -  немного одежды, и несколько мисок. Один из них, который был немного милосерднее других, начал их утешать,говоря им, что они фактически пока не являются рабами, так как по закону должник является лишь поручителем в своем лице и может быть заключен в тюрьму на срок не более одного месяца. В течение этого времени никого никому нельзя будет его продать, а когда долг оплатят, сразу же освобожден. Только после того, когда истечет злосчастный гарантийный срок, он станет официальным рабом кредитора.

— И насколько велик долг, который предстоит выплатить? — прошептали, сбитой с толку, губы матери.

— Триста драхм твой муж должен достойному Хореону. - ответил стражник. — Но твой дом был оценен в сто драхм и ты за двести, значит твой муж Дромеон должен будет выкупить тебе за двести драхм.

Мать судорожно рассмеялась.

— Мой муж, Дромеон должен выкупить меня за двести драхм, Дромеон выкупить меня! — повторяла она все тише и тише. Ее смех стал нарастать,  и превратился в беспомощный, долгий вопль.

Начальник стражников был в замешательстве.

— Может быть, кто-нибудь другой заплатит за тебя двести драхм, может быть, какой-нибудь знакомый, родственник или друг.

Женщина покачала головой:

— У нас нет ни знакомых, ни родственников, ни друзей.

— А как же Полиникос! — почти крикнул доселе молчавший Диосс.

Мать снова разразилась пронзительным, неестественным смехом.

— О чем ты говоришь, Диосс, чужеземец заплатит за нас двести драхм, человек, который нас даже не знает, а мы даже не знаем, где  он живет!

— Мама, он не оставит нас в беде, — прошептала Эвклея.

— Он спасет нас, — тепло добавил Диосс.

Мать больше ничего не говорила, только тихо, безнадежно и  беспомощно плакала.

Стражники уже  такого уже вволю насмотрелись.  Они не раз  уже возили людей в тюрьму и не были тронуты чужими слезами.

— Давайте детки! Быстро поднимайтесь и пошли отсюда! — нетерпеливо кричали они.

И они начали выталкивать из комнаты женщину, которая цеплялась за мебель.

Эвклея вышла одна, степенно ведя за руку плачущего младший брата. Диосс шел рядом с ней.

— Эвклея, — прошептал он со слезами на глазах, — эти милетцы, конечно, нас не оставят.

— Возможно, но откуда они узнают, что с нами случилось, — сказала Эвклея, — кто им скажет?

Диосс замолчал. Они вышли на задний двор. Впереди шли два стражника, двое сзади.

Диосс быстро и лихорадочно огляделся направо и налево. У входа на улица столпились пешеходы, сочувственно взиравшие на печальную процессию; только Терпнос, стоявший немного подальше, насмешливо улыбался.

Диосс затрясся, как в лихорадке.

— Мама и Эвклея — вдруг крикнул он пронзительным голосом. — Я спасу вас, я найду его, и спасу вас, я клянусь!

Он оттолкнул охранников, одним прыжком запрыгнул на кучу мусора, а оттуда на стену и побежал по каменному краю, не оглядываясь назад.

Два стражника бросились за ним, но один из них тут же свалился в середине толпы пешеходов, а другой побежал по улице вдоль стены. И тогда Диосс спрыгнул во двор, и прежде чем стражники успели до него добраться, через какое-то известное только ему отверстие он снова вылез на улицу, перебежал через нее, а затем в мгновение ока взобрался на стену сада Терпноса.

Когда толпа любопытных увидела его на стене, она даже зааплодировала. Будто снесенный ветром, мальчик тут же скрылся за забором. Оба стражника последовали за ним. Терпнос присоединился к ним третьим и быстро побежал к воротам своего дома.

Прежде чем стражники перелезли через стену и прежде чем Терпнос подбежал к воротам,  Диосс успел сделать несколько десятков шагов и уже скрылся между хозяйственные постройки усадьбы Терпноса.

Но стражников это не беспокоило. У них все еще была надежд схватить мальчика, и его попытка сбежать казалась им совершенно тщетной.  Сад Терпноса заканчивался с одной стороны утесом, обрывавшимся прямо в море, а с двух других сторон  был отделен от города широким пустырем, чтобы днем  никто не мог пройти мимо незамеченным.  На такое обширном пустыре несколько взрослых легко могли бы обогнать маленького мальчика. А оба стражника, оставшиеся охранять  остальных членов семьи Карии, спокойно ожидали,  несомненно, предрешенного результата погони. Пока прошло всего несколько минут,четверть часа, потом полчаса, между  зданиям сада Терпноса бегали  охранники и его слуги, слышались крики и шум. А Диосс как будто под землю провалился. Над он не мог пробежать мимо поля, и он не мог  пересечь скалу и спуститься к морю, так что он должен был быть где-то в в саду или на стройке. Охранники уже были в ярости и под руководством Терпноса тщательно обыскивали каждый уголок, заглядывали даже в комнаты мельника, хотя жена Терпноса и слуги утверждали, что сюда никто не входил.

Заглянули в подвалы, в конюшни и амбары, раздвинули желоба, они подбрасывали солому, осматривали одно за другим все деревья в саду. Все напрасно. Терпнос хотел  было спустить на поиски собаку, но Аргос был в ярости при виде такого количества незнакомцев, что огрызался и бросался на ноги стражников, которые упросили мельника не спускать  зверя с цепи.

После бесплодных поисков в течение часа стражники решили, что Диосс, возможно, воспользовался замешательством и выскочил обратно через улицу в сторону своего дома. И хотя пешеходы и соседи, все еще стоявшие у калитки сада Терпноса, уверяли, что дорогу никто не перебегал,  стражники им не поверили, так как все в этой толпе скорее сочувствовали карийцам, чем мельнику.

Стражники еще раз обыскали дом и сад Терпноса, осмотрели и другие соседние дома, но всё тщетно. И,наконец, они сдались. Они утешали себя тем, что глупый мальчик не сегодня-завтра наверняка  появится и сам попадает в их руки. Ведь ему некуда было бежать и в каждый отдаст его в их руки за награду. Поэтому они окружили троицу оставшейся семьи карийцев и поспешили в город.

Терпнос вернулся  в дом, люди разошлись, и снова наступила тишина.

Тем временем Диосс, согнувшись, неподвижно преклонив колени, сидел в конуре Аргоса.  Он даже не смел громко дышать. Он просидел так всю погоню, дрожа, как от  высокой температуры. Он слышал, как усиленно его искали, он был уверен, что через некоторое время они его обнаружат, что одно только поведение собаки может выдать его укрытие.

И действительно, Аргос полностью потерял рассудок, когда Диосс налетел на него, влетев во двор и, не обращая внимания на радостный лай собаки, забрался в его конуру. Подобное было совершенно невообразимым  в разуме острого собачьего ума Аргоса. Что кто-то осмелится занять его жилище, да еще это сделает его самый близкий, единственный друг, было совершенно непонятно собачьему уму и пес вообще не знал, что ему теперь делать. Он должен был радоваться, махать хвостом и сходить с ума от радости, или рычать, чтобы заставить этого  странного мальчики покинуть его конуру, потому что такого не выдержит ни одна собака, которая хоть немного заботится о себе.  Аргос попробовал  и то и это, но ничего не помогло. Сквозь дыру в конуре он видел только красное, испуганное лицо мальчика, подававшего ему гневные и отчаянные знаки, успокоиться. Если бы кто-нибудь тогда обратил внимание на  поведение Аргоса, то Диосс бы проиграл. Но в этот момент в сад ворвались стражники, и вбежал запыхавшийся Терпнос, во дворе стояла неописуемая суета, и Аргос будто сошел с ума. Он срывался с цепи, скулил,сердито огрызался и яростно лаял, насколько хватало его широкой груди и дыхания. Столько незнакомцев бегали туда-сюда между зданиями и кричали. Кричала и бегали - нервы собаки не выдерживали всего этого. В таких случаях, каждая собака на цепи, когда достаточно разозлится,  уходит ненадолго в свою конуру, чтобы стряхнуть, как блох свое отвращение и презрение к миру, а затем со свежим пылом снова начинал лаять. А Аргос не мог сделать даже  этого. Всякий раз, когда он обо всем  забывал и просовывал голову в конуру, получал удар по носу и не мог даже ответить, потому что это был Диосс, его единственный любимый друг, и товарищ.

И он снова начинал лаять. По крайней мере, он понимал, что это был его собачий долг. И вдруг его бедную собачью голову  осенила мысль, что незнакомцы были не просто незнакомцами, а это  были  враги Диосса. Эта мысль возбудил в нем всю ненависть, и Аргос  превратился в единое черное дрожащее пламя ярости. Охранники старались держаться от него подальше и умоляли Терпноса не спускать этого черного зверя  с цепи. Судя по тому, как Аргос выглядел в этот момент, неудивительно, что у него была репутация самой ужасной собаки в Коринфе.

Через час-второй шум стих, незнакомцы ушли, все вернулось в нормальное состояние, но Аргос не мог успокоиться. Он жадно бросался на еду  и кидал быстрые взгляды на свою конуру. Ведь кто-то забрал же у него его жилище, и  он также может отобрать и его чашу с едой. Все могло случиться.

Аргос, конечно, не укусит и не причинит вреда своему другу, но он точно также может потерять и свои собачьи лакомства. Что тут  можно было поделать. Аргос  со вздохом лег рядом со своей собачьей будкой, еще недавно принадлежавшей ему, и впервые услышал изнутри льстивый, нежный, знакомый голос,  он вскакивает от радости, и снова его останавливает повелительный, приглушенный голос. Он снова  в недоумении.  Сегодня  он ничего не понимает.  Он ложится рядом с будкой с тяжелым вздохом, степенно сокрушаясь, что его жилище занято.

Тем временем Диосс тихо, как мышь сидел в сарае, и дрожал от страха, он не может понять, почему на странное поведение собаки никто не обратил внимание. Сколько раз он считал, что, все потеряно и уже ничего не могло его спасти.

Но прошли часы и ничего не происходило. Тишина!  Как будто все успокоилось.  Никто в доме толстяка  мельника не обращал внимания на собаку, ведь никому в здравом уме не придет в голову осмелиться приблизиться к конуре Аргоса, не говоря уже о том, чтобы спрятаться в ней! Это  было все равно, что  залезть в львиное логово.

Так прошел день. С наступлением сумерек Диосс вышел из своего убежищ, быстро поцеловал добрую, беспокойную голову собаки, в несколько прыжков преодолел стену и исчез в темноте.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Поле или, скорее, обширное пастбище было полно камней и гравия, между которыми виднелись пучки травы.  Днем здесь паслись отары овец и коз с перешейка. Местность была неровная, здесь  было много глубоких оврагов, трещин и ям. Но Диосс хорошо  знал эти места немного освещенные  наступившими сумерками. Он быстро шел  на запад подальше от Истмийского порта,  вдоль  обработанных  участков и садов, простиравшихся с этой стороны города.

Он проваливался по щиколотку  в свежевспаханную почву, пока не достиг твёрдой земли на каменистом холме, который начинался здесь и продолжал подниматься в направлении на север.

Диосс остановился  немного отдохнуть и отдышаться. Потом осмотрелся. Здесь было пустынно и тихо, а ночь темной и глаза мальчика едва могли что-то различить  сквозь пелену все сгущающихся сумерек, поэтому он скорее угадывал, чем видел все, что его окружало. Только на северном горизонте отчетливо вырисовывался черный силуэт большой горной гряды.

Путь Диосса вел туда. Диосс выбрал это направление не случайно. Еще сидя  в  конуре Аргоса он задумался о своем тяжелом положении. Сначала он решил бежать морем и попасть на любой корабль в порту Истмы  плывущий на восток и упросить взять его с собой, а он будет убирать им палубу, мыть кружки, управлять парусами, что он сделает все, что они захотят. Он думал так и поступить, и это решение казалось ему единственно возможным. И он сделал  бы так, если... если бы не услышал слова стражников, о том, как он сам  может попасть к ним в руки.

— Конечно, — говорили  они, — он побежит, как и все, на какой-нибудь корабль в порту. Сегодня мы предупредим всех моряков на перешейке о рабе-беглеце, объявим награду и выставим патрули. Кроме того, все хорошо знают, какое наказание их ждет, если они укроют беглеца. Мальчишка попадется, как муха, в натянутую сеть, а затем дорого заплатит за все что натворил.

Диосс в ужасе застыл, услышав эти слова из своего укрытия. Конечно, он сразу же изменил план своего побега. Он решил добраться до соседнего порта Мегары или ещё дальше до Фалерона и только там поискать убежища на корабле. Но добраться до дальних  портов  через границы соседних областей городов  было не так-то просто.

Диосс хорошо знал обычный маршрут, ведущий вдоль побережья в Мегару, но он не мог пойти этим путем.

На нем всегда было полно стражников, ловцов рабов, которые проверяли всех подозрительных, направлявшихся на север. Там нельзя было их избегнуть, так как в Коринфе каждый человек, мог посчитать Диосса своей добычей.

И он решил уйти дальше от моря через необитаемые  горы, отделявшие Коринф от Мегары. Он мог бы скорее встретить там диких животных, чем людей, но там легче было найти убежища в зарослях низкорослые деревья, в расщелинах и лесных прогалинах. Как ему казалось, это был  единственно правильный путь.

Но теперь, ступив на него, Диосс заколебался. Так, как он лежал в сторону  черного, покрытого лесом горного хребта, Диосс содрогнулся от страха. Он помнил все слухи, иногда правдивые, иногда надуманные, которые он слышал о паломниках, растерзанных волками, съеденных пантерами и медведями и о  силенах, злых лесных богах, преследующие всех, кто посмеют нарушить покой их таинственного царства.

Ветер дул с северных гор, а он с тревогой смотрел сквозь кроны ближайших деревьев. Диосс почувствовал, что дрожит от страха и холода. Он сделал несколько неуверенных шагов и остановился. Он находился на опушка леса. Деревья шумели настороженно, испуганно и боязливо, как будто предупреждая его  об угрозе. Редкие кривые сосны, как плечи  раскинули свои чудовищные  ветки,  можжевельник и черные клочья кустарника пригнувшиеся к земле были похожи на волков, преследовавших  и приближавшихся к нему.

Внезапно тишину нарушил  демонический гогот. Диосс подумал, что  где-то глубоко в лесу силен вышел на охоту.  Он со страху присел на землю. Его трясло, он вспотел, но  нашел в себе силы шагнуть вперед, стиснув зубы, чтобы не закричать. Прошло несколько мгновений, прежде чем он понял, что это всего лишь лесная птица, а не страшный демон, который летит сюда, чтобы расправиться с ним. Но Диосс остановился и стоял как вкопанный. Ему было страшно оглядываться назад и смотреть вперед, он никогда не думал, что в  лесах могло быть так  жутко. Он прижался лицом к земле и как ребенок беспомощно заплакал.

В конце концов, он и был еще ребенком. Ему было всего десять лет.

— Мама, мама, — рыдал он, — сестра!

Холод ночи оживил его; приближалась осень и стало заметно холоднее.

«Как, так?  Он, Диосс, зовет на помощь мать и сестру, и они там, в тюрьме ждут помощи только от него. Что бы на это сказал Полиникос? Что бы на это сказал Меликл!  Им стало бы стыдно за такого друга!»

Диосс с трудом поднялся на ноги и приготовился идти дальше. Он перестал смотреть по сторонам на очертания, скрытые в сумерках, и старался не прислушиваться к голосам ночи; полностью сосредоточившись и замкнувшись в себе, он пошел вперед, глядя  прямо перед собой только на землю.

Так он,  спотыкаясь, шел целый час, а может и дольше. Наконец,  лес начал редеть, горизонт расширялся.  Высоких  и странно кривых сосен и групп кустарников можжевельника становилось все меньше и меньше, но на местности  стало больше появляться валунов. Наверху дул холодный ветер. Еще несколько шагов и Диосс уже стоял на гребне. Глубоко под ним простиралась широкая долину, за которой возвышался массивный горный массив. Он был ближе, чем раньше но все еще далеко и четко вырисовывался на фоне яркого неба.

Стало немного светлее, потому что появился серп луны. Диосс смог лучше разглядеть, где он находится и как ему следовало двигаться дальше.

Он тяжело вздохнул, полагая, что уже пересек большую часть горного массива, граничащего с Мегарой. Но теперь он увидел, что едва прошел половину пути и что самое трудное еще впереди. Но он был доволен, что не сбился с маршрута  и находится на правильном пути. Но он так устал, что без отдыха уже не мог идти дальше.  Он присел за валуном, затем прилег и закрыл глаза. Однако вскоре он проснулся, или лучше сказать, его разбудили холод ночи и голод, который наступал все более и более решительно.

Диосс дрожал от холода. Он выбежал из дома в одном хитоне и потерял  одну сандалию, когда перелезая через стену, другая ему была больше не нужна, и он оставил ее внутри конуры Аргоса. Он был босой и в коротком хитоне, который порвал о ветки, и который едва прикрывал его тело. Голод тоже не согревал его. С ужина, который он ел вчера, до прихода стражников, во рту у него ничего не было, и хотя он и привык голодать, но пугался того, что будет дальше. Теперь он понял, что голод  может стать худшим врагом, чем дикие звери и страшные лесные демоны, так как от него можно было утомиться, потерять силы и умереть. Он также понимал, что ему нужно было поторопиться, он не должен терять времени, и достичь цели, как можно быстрее , прежде чем страдания и усталость истощат его итак  небольшой запас сил.  Он встал и стал быстро спускаться вниз.

Теперь дела у него пошли лучше. Серп луны, стоявший высоко, достаточно освещал путь, скудно. искривленные деревья и кусты не мешали ему идти.

Затем  кустов снова появилось больше, и  лес сразу стал более густым, неприветливым и темным. Ужас снова навалился на Диосса, но он преодолел себя и неудержимо пошел дальше вперед.

Внезапно он почувствовал, как что-то скользкое шевельнулось под его босой ногой, и в то же время под ней раздалось тихое шипение. Диосс вскрикнул и отпрыгнул в сторону. Он пробежал несколько шагов, прыгнул на большой валун и молниеносно забрался на него. Только здесь он вздохнул с облегчением. Но он не мог заставить себя идти дальше. Все тело, каждая мышца, каждый  его нерв дрожали от сильного напряжения, сердце его молотом колотилось в груди. Только теперь мальчик понял, что самая большая опасность таилась не вокруг него, а внизу на земле, в траве, между камнями и гравием.  Это действительно так и было. Дикие животные в этих горах уже стали редкостью, они были встревожены близостью крупных городов и многочисленных населенных пунктов, но все отвратительные пресмыкающиеся: ехидны, змеи, скорпионы  размножились и стали бичом для пастухов, охотников и скотоводов. Теперь Диосс все это вспомнил и… храбрость совершенно его покинула.

Он не мог заставить себя сойти с валуна и опустить ноги на  холодную, сырую траву: каждое прикосновение к ней заставляло его вздрогнуть. Слизистый камни, мокрые от росы, которые падали под каждым прикосновением ее ног шевелились и в любой момент могли превратиться в змею, высунувшую наружу свое ядовитое жало. Опасность подстерегала его со всех сторон. Диосс

никогда не думал, что ночью в лесу могло быть так страшно. Если бы он об этом знал, то никогда бы не выбрал этот путь. Но теперь он уже не мог вернуться.

Вдруг он издалека услышал кукарекание петуха. Это придало ему смелости и  он вновь обрел уверенность в себе. Близость людей успокоила его, хотя он знал, что бояться надо было не только животных, но и людей. В то же время ему стало ясно, что нужно было торопиться. Крик петуха означал, что наступает утро. Он не мог терять время. Он спрыгнул с валуна и снова двинулся в путь. Перевал был уже  недалеко. После напряженного  часа подъема он добрался до гребня. Начинало светать. На пустынном, каменистом и покрытом лишь низкими, редкими кустами можжевельника перевале, он откинулся назад и ему в его лицо ударил сильный холодный ветер.  В то же время перед его глазами открылся красивый вид.

Но Диосс не обращал на него внимания. С правой стороны уже светало,  в ночных сумерках возникли очертания ближайших деревьев и  силуэты скал, а дальше темнел лес.  Диосс побежал к нему.  Лишь бы попасть в лес и укрыться среди тени его деревьев. Он отдохнет там, спрячется от людей и подумает о том, как ему быстрее попасть в Мегару.

Внезапно,  всего в нескольких шагах от леса, он услышал неподалеку  громкий окрик. Он оглянулся и замер. Два человека бежали к нему с холма.

Диосс быстро проскочил между деревьями, споткнулся о корень, упал, встал и побежал дальше. Он бежал все медленнее и медленнее, крики позади него все еще увеличивались; наконец силы покинули его, он упал, и в этот момент к нему кто-то подбежал и схватил за шею.

— Ты кто? — раздался ужасный голос.

Второй из преследователей тоже подбежал и встал над ним.

Диосс поднял глаза и увидел тёмные, недобрые, злые, безжалостные лица. Он узнал охотников за рабами  по веревкам, которыми были подпоясаны эти люди.

— Дяденьки, помилуйте, отпустите меня, я не сделал ничего плохого.

Один из охотников, невысокого роста, со шрамом, уродующим его лицо, в ярости пнул его ногой.

— Тогда почему ты убегал, раб?

— Я не раб, клянусь, я ничего ни у кого не крал, я ничего плохого не делал.

Диосс сложил ладони рук и упал на колени, его глаза наполнились слезами.

Преследователи даже не взглянули на него, а посмотрели друг на друга.

— Мне кажется, что мы сегодня легко заработаем несколько драхм. От кого ты убегал, паршивец?

Диос снова поклялся, что он не раб, что он грек, свободный от рождения, что он идет в Мегару, чтобы попасть на корабль, на котором он должен отправиться в Милет, чтобы спасти свою семью.

Ловцы рабов долго над ним смеялись.

— Неважно. Теперь ты отправишься в Мегару вместе с нами. А там уже тебя немного поколотят, и ты расскажешь, откуда ты сбежал и куда направляешься.

Диосс был в отчаянии. Он чувствовал, что ничем не сможет смягчить сердца этих черствых людей, что ни мольбы, ни слезы не тронут их.  Он понял, что все потеряно, все кончено, и все что он вытерпел, страх, голод, побег, оказались бесполезными и он не спасет ни сестру, ни мать, ни брата...

Собрав последние силы, он вскочил на ноги, и побежал.  Но он смог  пробежать всего несколько шагов, когда один из охотников за рабами догнал его и свалил на землю. Затем он   стал бить петлей веревки мальчика по голове, лицу, груди, толкать и  пинать ногами. Второй ловец рабов равнодушно  смотрел на все это.

— Ладно, с него хватит, не бей его так сильно, — сказал он, наконец, — отпусти его.

Он удобно уселся под деревом и достал из корзины кусок хлеба.

Внезапно где-то вдалеке залаяла собака. Диосс оттер слезящиеся глаза  от крови и пота.

В это время громная собака сбегала с холма с перевала вдоль камней, звеня цепью в колокольчиками на ней.

— Аргос, Аргос! — закричал мальчик отчаянным, плачущим голосом.

Да, это был Аргос, который  сразу же залаял, приближаясь к нему, как черный, нарастающий шар из меха и шерсти.

— Аргос, сюда,  ко мне! Не дай им убить меня, Аргос!

Оба охотника схватили оружие, и тот, который  бил Диосса, обернулся и замахнулс на собаку. Этого было достаточно.

По крику мальчика Аргос понял, что ему предстояло сразиться, и теперь он понял  с кем.

Короткий, ужасный рык, затем прыжок, и два тела сомкнулись друг с другом, когда шар из шерсти распрямился и прыгнул на обидчика. Вдруг раздался отчаянный и приглушенный крик.

В Аргосе текла волчья кровь, и он хватал любого противника прямо горло.

При этом второй разбойник вскочил на ноги, и в его руке сверкнул нож, но Аргос хотя и был охвачен яростью боя, заметил это движение. Он бросился на него всем телом, ладонь негодяя  разжалась и он выронил свое оружие, и стал убегать.  Аргос бросился за ним, но на мгновение цепь удержала его.  Он настиг врага, когда тот уже успел залезть на дерево.  И поэтому его добычей стал лишь оторванный кусок хитона.

Так что преступнику это сошло с рук. Теперь он с ужасом смотрел на  своего  полузадохнувшегося, всего в крови лживого приятеля.  Диосс тоже дрожал от страха, закрывая глаза руками. Сначала он хотел  от радости закричать, и обнять это  прекрасное, верное животное. Но теперь он увидел, что вся шея, голова и рот собаки были испачканы кровью, густой кровью, которая ручейками сбегала из черных волос. Он не посмеет притронуться к собаке, он не посмеет даже обратиться к ней громче.

— Аргос, Аргос, — шепчет он разбитыми губами, — пойдем, пойдем. прочь, отсюда.

Он подобрал нож, оброненный там ловцом рабов, и быстро стал спускаться вниз.

А Аргос медленно последовал за ним,  на секунду задержавшись, обернулся, тихо зарычал и показал свои белые клыки.

Почему Аргос появился здесь сегодня утром, уставший, запыхавшийся, все еще с висевшей на шее цепью?  Почему он не охраняет усадьбу мельника, как обычно?   Почему спущенный на ночь с цепи он не сбежал в прошлый раз, а именно сегодня?

Если бы Аргос умел говорить, он бы все объяснил мальчику.

Если бы Диосс внимательно вгляделся в шерсть животного, он бы увидел что помимо свежих следов крови,  на  морде Аргоса было  немало собственной засохшей крови, шрамов  и отеков.

Это был не первый раз, когда Аргос вступил в сражение, и не единственный  раз за эти сутки, когда он защищал свою жизнь  от от врагов.

Когда Диосс вылез из будки  Аргоса и попрощался с ним, он не думал, что кроме него еще кому-то может грозить смертельная опасность.

Возле стены в это время оказался сын одного из слуг мельника.  Несмотря на то, что было уже совсем темно, он увидел Диосса рядом с собакой и как мальчика убегал. Сначала он так удивился, что потерял дар речи, потом захотел все рассказать мельнику, но передумал, потому что Терпнос недавно его побил, тогда как Диосс никогда не причинял ему никакого вреда.  Поэтому он не торопился  с сообщением, он намеренно подождал полчаса, а может и дольше, просто чтобы дать Диоссу время убежать.  Но, в конце концов, он не выдержал и счастливый  рассказал все отцу, а тот, в свою очередь Терпносу. Мельник сначала ему не поверил, поэтому отправился к Аргосу и нашел в собачьей конуре одна из сандалий Диосса. От этого он пришел в ярость.

Даже его самые верные слуги никогда не видели мельника в таком состоянии. Он схватил лежавшую рядом тяжелую палку и начал изо всех сил бить собаку, прикованную цепью. Он не просто хотел ее избить, он хотел ее убить, и он бы это сделал. если бы…  Если бы доски конуры не оказались  гнилыми,  и если бы Аргос не был таким сильный.

Почувствовав, что на этот раз на кону стоит его жизнь, пес напрягся изо  всех сил. В тот момент, когда Терпнос замахнулся, чтобы нанести смертельный удар, собака дернулась, гнилая доска конуры треснула и сломалась, а цепь вырвалась из гнезда и загремела по земле. Аргос оказался свободен.

Оба противника, теперь стояли, наконец, напротив друг друга  на равных, на мгновение удивленные такому повороту событий. Первым опомнился мельник. Он выронил палку, закричал от ужаса, прыгнул в открытую дверь и захлопнул ее за собой.  Аргос остался  хозяином положения. Он презрительно рявкнул раз, другой, потом прошелся по двору, о чем-то думая. Собаки не любят менять своего хозяина, и  всегда остаются ему верны.

Но этот хозяин хотел его убить! Аргос это почувствовал и запомнил  навсегда. Все кончено. Но что ему нужно было делать теперь?  Нужно было уходить. Но куда?  Аргос снова разрывался на части.

Его нос хорошо различал зловонный запах Терпноса, солдат и надежно и безошибочно  следы босых ног Диосса, которые пробегали здесь не так давно.  Он завилял хвостом. Он еще раз залаял: но на этот раз совсем иначе, радостно, преданно и с тоской.  И тогда он понял, что должен делать: он  пошел по свежим следам Диосса,  уткнувшись носом в землю..

Он давно бы догнал Диосса, но ему мешала цепь, которая свисала у него с шеи и все время цеплялась за кусты и деревья, поэтому он потерял много времени.

Однако он успел вовремя.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Диосс едва прошел несколько десятков шагов и остановился. Он хотел отдохнуть и подумать, что делать дальше. Он понимал, что таким образом он  далеко не пройдет. Он чувствовал себя слабым и изнуренным. Он был очень голоден. Он вспомнил, как охотник  на рабов ел хлеб, и эта идея захватила его. Он на мгновение задумался, а затем решил вернуться назад. Теперь, когда с ним был Аргос, ему больше не нужно было бояться этих негодяев.  Ведь ему надо было во что бы то ни стало добыть еду.

Он шел быстро и держал собаку на цепи. Через мгновение он подошел к тому месту, где его мучили охотники на рабов.

Один из них в этот момент оказывал помощь своему раненому товарищу, сидевшему на земле.

Он стоял спиной к Диоссу и когда услышал лай собаки, даже не оглянулся, а  сразу же запрыгнул на ближайшее дерево и в одно мгновение очутился на ветке. Второй злодей уже оправился от страшной атаки Аргоса, и теперь когда  увидел собаку, весь почернел от страха. Он хотел встать, но не смог, и поэтому просто протянул руки к мальчику.

— Умоляю тебя всеми богами, — закричал он от ужаса, — не убивай меня,  держи этого монстра, из всех монстров,  держи его, помилуй старого разбойника, помилуй, меня пастуха и охотника, милостивый господин!

Диосс проигнорировал его. Он взял корзину с хлебом, которая  лежала под деревом, позвал собаку и  они быстро вернулись в лес.

Отойдя, как можно дальше, он бросился на землю и осмотрел свою добычу. Она была богатый. Кроме хлеба там был кусок копченого мяса и много жареных бобов. Диосс наелся сам, отдал собаке приличный кусок и  они немного восстановили свои силы. Восходящее солнце начало приятно пригревать, птицы запели в кустах, устроив небольшой концерт, и  дневной лес уже не казался ему такими страшными, как ночью. Диосс почувствовал себя смелее, и подумал, что рядом  с Аргосом дорога  через лес,  и дикие горные пустоши уже не будут такой ужасной, и эта большая собака сможет  защитить его не только от зверей, но  даже и от людей. При этой мысли, сердце его наполнилось глубокой благодарностью, он обнял собаку не обращая внимания на ее отвратительный вид. Он дал ей еще кусок мяса, приласкал ее, прижал к себе и, наконец, освободил  от цепи.

После небольшого отдыха они отправились в путь. На этот раз Диосс изменил направление, и направился на север. Это было необходимо. По дороге в Мегару, которую он выбрал раньше, он не смог пойти. Через несколько часов, так или иначе,  ловцы рабов доберутся до города и обо всем расскажут. Они знают, что  он направляется в Мегару и обязательно схватят его. Вот почему он не мог пойти в Мегару. Но не мог и обойти Мегару; стражники уже будут знать, что маленький беглец путешествует с собакой, и его легко  будет выследить. Аргос, который облегчал его скитания по горным пустошам и по селам, скорее всего, был бы помехой в городе, потому что мог привлечь внимание жителей.

Диосс все это хорошо обдумал и поэтому решил держаться как можно дальше. от человеческого жилья и проникнуть на север в Аттику через леса и горы, коих здесь было много, как и в Коринфе.

Прежде всего, однако, необходимо было как можно дальше отойти от этого места, и от Мегары, и поэтому Диосс напряг все свои силы, сколько мог, и направился на север.

Однако его силы были на исходе. Только теперь после всех болезненных переживаний предыдущей ночи последовала огромная усталость, охватившая весь его организм и мозг.

Через час, когда  они прошли несколько лощин и большой густой лес, он признал, что достаточно сильно устал и что  находится далеко от преследователей.

И вот, оказавшись на небольшой, залитой солнцем полянке, он тяжело упал на землю. Аргос свернувшись в комок, лег рядом  и  они мгновенно заснули глубоким сном.

Он спал долго и  проснулся только после полудня. А затем тут же встал и снова тронулся в путь. Однако ему приходилось часто останавливаться на отдых. Он чувствовал, как болели его ноги,  а мышцы не хотели слушаться. И вдобавок ко всему, местность здесь была густонаселенной. Диосс свернул на север и вечером,  прямо перед собой,  увидел широкую дорогу, ведущую из Мегары на запад в Фокею и в храм в Дельфах, где обитали жрецы бога Аполлона.

Вдоль этой дороги тянулись многочисленные деревни, а по ней  шло множество людей, ехали повозки,  возвращались с гор стада коз и коров.

Диосс подождал, пока зайдет солнце  и  станет темнеть; только затем он отважился пересечь возделанные поля и перейти широкую Дельфийскую дорогу.

Ночь настигла его на другой стороне дороги, на краю гор и лесов. Лес был зрелым, с густым подлеском и казался еще более страшным, чем с в горах Коринфа. Однако Диосс вошел в него с гораздо меньшим беспокойством. Присутствие Аргоса придало ему смелости.

Но Диосс остановился только на опушке леса, лишь бы быть поближе к дороге и укрыться от холодного и пронизывающего ветра, который пронесся по полям.

Он поискал дерево побольше, собрал  с него немного листьев, которые еще там оставались, упал на них и приготовился ко сну. Он вынул остатки еды из корзины, и поровну разделил их между собой и собакой, а затем лег на листья притянул к себе Аргоса, как можно ближе, прижался всем телом к его шкуре и закрыл глаза.

Аргос был необыкновенно доволен, лежал спокойно, только виляя хвостом, и разметая им сухие листья. Он тихо повизгивал, время от времени вздыхая, как бы говоря своему маленькому другу; «Не волнуйся, не волнуйся, я с тобой».

И так они оба спали в лесной чаще.

Внезапно ночью Диосс проснулся, услышав рычание собаки. Аргос стоял, ощетинившись шерстью и вытянув голову вперед, его глаза светясь, как у волка, и смотрели в темноту, окружавшую их.  Из леса  доносились многочисленные голоса, которые  разносились по лесу, но не было слышно, ни рычания, ни лая.  Диосс сразу же вскочил. Сначала он подумал, что их окружили волки и что они сейчас появятся из леса. Но это были не волки. В их голосах был жалобный визг,  как у небольших собак. Это были шакалы, которые десятки бродили по этим землям.  Они почувствовали запах появившихся в лесу собаки и человек, но они не осмеливались на них напасть.  Они стояли на определенном расстоянии от Аргоса и просто жалобно лаяли друг на друга. Напасть на них им не хватило смелости, поэтому они постояли некоторое время, грустно повыли и вернулись в лес.

Снова воцарилась тишина и покой.

Аргос бросился преследовать нападавших, но когда мальчик его позвал он, тут же вернулся, пролаял еще пару раз, совершенно спокойно несколько раз потерся спиной о землю, свернулся клубком и заснул.

Как только первая заря осветила чащу, они снова тронулись в путь.

Диосс снова шел вперед. Но он был болен и чувствовал себя паршиво, но это было еще не все. Голод снова стал мучить его, все тело тряслось из за холода наступавшей зимы. Он надеялся, что солнце согреет его,  и высушит его хитон, как было раньше. Но был тоскливый, грустный день, моросил,  и шел дождь, и он даже не мог разглядеть сквозь грязную завесу облаков, где находилось солнце.

Это было для него ударом потому, что Диосс до сих пор ориентировался только по солнцу.

Он знал, что Мегара лежала к северо-востоку от Коринфа, а Афины — к востоку от  Мегары, и этого ему было достаточно. И теперь под тем же небом,  серым как занавес, он не знал, где находился восток, где юг, и куда он направлял свои шаги. Мрачный, заросший лес тоже привораживал  и отвлекал его  от намеченного направления.

И вот Диосс, после нескольких часов блуждания по зарослям, после нескольких подъемов и спусков по гористой холмистой местности снова дошел до той самой опушки леса, возделанных полей и дороги, ведущей в долину. Диосс  был в отчаянии. Ему казалось, что он потерял целый день, и оказался на том же месте, откуда ушел утром.

Лишь поздно вечером Диосос решился выйти из леса. Он смертельно устал, замерз и был голоден. Он даже не знал, где находится. Он сбился с пути , плутая по зарослям, и лесным опушкам. Наконец он увидел перед собой на краю широкой долины, деревню, уже еле видимую в сумерках.

Он немного отдохнул, затем с огромным усилием добрался до первого стоявшего дом, стоявшего немного в стороне, толкнул дверь и вошел.

Над ним витал теплый запах людей, животных и горячей приготовленной еды.

Из глубины тускло освещенной комнаты встал крепкий, плечистый парень. и подошел ближе.

— Это Аттика, господин? — прошептал Диосс.

— Нет, это Мегара,  Аттика  недалеко,  вон  там за тем за лесом.

Диосс вздрогнул и беспомощно прислонился к двери.

— Ой, моя мама! — только и сказал он.

Парень положил руку ему на плечо.

— А что тебе нужно в Аттике, сопляк? Ты откуда-то убегаешь?

Диосс не ответил. Позади него раздался женский голос.

— Оставь его, беднягу. Отпусти его.

Парень пожал плечами.

— Ты, что предлагаешь, мне отказаться от тех пяти драхм, которые мне сами идут в руки?

Диосс даже не пошевелился. Он не мог ничего сказать.

И в этот момент из приоткрытой двери появился еще один гость.

Аргос вошел в дверь. Его  рот  был перепачкан засохшей черной кровью, глаз опух, и он выглядел угрожающе. Ничего приятного его вид не предвещал.

Парень даже не заметил, как убрал руку с мальчика и попятился на шаг.  Диосс повернулся и взял собаку за ошейник.

— Пошли отсюда, Аргос.

Они вышли во двор, а оттуда на дорогу, и через поле в лес, исчезнув в темноте.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Так прошла ночь. Стояла тишина и мир. За горами появился огромный серп луны, он часами перемещался между ветками, пока, наконец, не оказался на вершине горы через лес. Стало светлее.

Но Диосс этого не заметил. Он продолжал идти, ни о чем не думая,  и ничего не опасаясь; когда он не мог отдышаться, он на мгновение останавливался и шел снова. Он больше не чувствовал холода зимы, потому что его охватила лихорадка, и ему стало жарко, его грудь и лоб  горели, но и придавали ему силы. Однако он осознал, что  скоро его силы закончатся, скорее всего, в ближайшие часы,  если он он не найдет приют, какой-нибудь уголок, немного еды или...  Лунный серп стоял высоко в небе и освещал простор мягким светом.  В его сиянии Диосс неуклонно поднимался вверх, где свет вспыхивал с новой силой.  Аргос тяжело и  неохотно едва волочится за ним. И вдруг из леса показалась хижина и сараи -  один, другой. Послышались приглушенные голоса животных, коз или коров.

Аргос внезапно заинтересовался. Диосс беспомощно подошел ближе. прислонился к поверженному стволу и лишь через некоторое время  крикнул:  — Люди, люди, впустите меня, люди!

Некоторое время стояла тишина, затем в двери хижины появилась чья-то купная тень.

— Здесь нет людей, — сказал голос.

В лунном свете Диосс видит лицо пастуха, такое заросшее  черными бакенбардами, что на нем сверкали  только блестящие, живые глаза.

— Почему здесь нет людей? — едва заикаясь испуганным голосом произнес Диосс.  - Я что  попал в руки настоящего силена.

Но Силен говорит обычным человеческим голосом.

— Ну, здесь, кроме меня, нет людей. Я живу здесь один. Чего ты хочешь, малыш?

Диосс сложил руки и умоляюще посмотрел на огромного роста мужчину.

— Хлеб-с, дайте мне хлеба, дайте мне еды, и позвольте мне  здесь  немного согреться. Тогда вы сможете делать со мной все, что захотите, даже сдать стражникам, как вам будет угодно.

— Сдать тебя стражникам?  Зачем?

— Чтобы заработать пять драхм.

— Зачем?

Диосс не смог ответить и просто изумленно смотрел на огромного, как гора человека.

— Вы не выдадите  меня стражникам?

— А ты этого хочешь?

— Я? — Диосс удивился еще больше. — Никогда в жизни!

— Вот и все. Так как же я могу  предать тебя?

На некоторое время воцарилось молчание.

Великан посмотрел на мальчика. Он кивнул головой.

— Но у меня нет хлеба, — сказал он. — Можешь согреться и переночевать. Я дам тебе молоко и сыр, хочешь?

Именно этого и хотел сейчас Диосс!

— О, Боги, — просто пробормотал он.

Что-то сжалось у него в горле. Он не мог говорить. Но великан указал рукой на Аргоса, стоявшего рядом с опущенной головой.

— Что это? — спросил он.

— Это Аргос, моя собака.

— Ты сбежал из рабства с этой собакой?

— Я не раб, господин.

Пастух как будто его вообще не слышал, он смотрел только на собаку.

— Он всегда такой напряженный или он болен?

— Он ранен.

— Ему тоже надо согреться?

Диосс снова с изумлением посмотрел на великана.

— Я не знаю. Наверное…

— Входите оба.

Диосс уже выпил и поел и теперь лежал во мраке, накрытый до подбородка тяжелой шубой. Над ним была крыша  хижины, его спина опиралась на доски, застеленные шкурами коз или овец, Аргос лежал у его ног. Воздух был тяжелым от сильного запаха овец, но ему было тепло. Наконец-то тепло.

Рядом на  деревянном пне сидел огромный пастух-горец. Во мраке, который уже - не освещал угасающий огонь, виднелось его черное бородатое лицо.

— Вы не выдадите меня, не так ли? — прошептал Диосс.

Бородатый пастух покачал головой.

— Нет, я не выдам тебя.  Мне никогда не везет, — проворчал он. — Если бы я хотел выдать тебя, я, конечно, мог заработать, но я не хочу. Так всегда. Месяц назад я мог заработать восемь драхм за старых коз, которые были старыми и  никому не нужны. Брат мне сказал: возьми их и продай! Поэтому я связал их веревкой и повел. Они начали кричать, и оглядываться назад . Им было жаль своего загона, леса, гор….  Их бы точно  сразу же забили бы на шкуры и мясо, какой смысл держать таких старых козлов. Ну, они  не хотели идти…  право, мудрые животные. Они и так за свою жизнь отдали нам столько молока, что давно окупили себя. Что я мог тут  поделать?  Столько в мире ерунды. Поэтому я отпустил их и не заработал восемь драхм. Он сейчас бегают где-то здесь в загоне.  Да. Да. Такая вот моя удача. Тут уж ничего не поделаешь? — Великан проворчал что-то еще, и задумчиво кивнув головой, но Диос его не слышал. Он уже крепко спал.

На следующий день он проснулся поздно, жадно выпил теплое парное молока и снова заснул.

Очнулся он окончательно только вечером, когда пришел великан, которого Аргос приветствовал лаем.

Диосс почувствовал себя значительно лучше, у него больше не было температуры, но он чувствовал себя слабым и вялым. Он с ужасом подумал, что ему придется встать из-под тяжелых шкур и отправиться в новое путешествие.

— Я должен сейчас уйти , господин? — спросил он с беспокойством.

— Почему, сейчас? — ответил горец. — Когда отдохнешь, тогда и пойдешь.

После этого он спросил его, откуда он пришел и куда идет. Но он не очень хорошо знал, где находится  Милет, а он даже не знал, где находится Коринф.

— Я знаю, что здесь рядом Афины, а там, за лесом, Мегара. И что находится  дальше, это меня не  заботит.  Я отсюда уже много лет никуда не выхожу.

— И что вы делаете здесь, господин?

— Пасу коз, овец. Когда наступает зима, иду к брату в долину. Но это не надолго. Ну, на месяц, на два.  Мне  и здесь хорошо.

— И вы здесь  один живете?

Один. У меня была хорошая собака. Он пропала куда-то   Но твоя собака - всем собакам собака

Некоторое время царило молчание, Диосс с любопытством смотрел на хозяина.

— Здесь так ужасно, — повторил он.

— Где?

— В лесу.

— Почему. Здесь нет ничего страшного.

— А что насчет шакалов?

— Каких шакалов. Они обходят нас стороной. Правда,  овцы их боятся, бедняжки.

— А волки?

Великан только махнул рукой.

— Здесь иногда встречаются волки. Летом они нежны, как ягнята, ходят спокойно и не приближаются к людям. А зимой другое дело. Однажды они окружили меня в снегу недалеко отсюда. Их было пятеро. Четыре волка и одна волчица. Они были в ярости. Я сломал большую палку, запрыгнул в сарай, и стал ждать. Они нападали на меня. Но когда один подошел слишком близко, я так врезал ему  по голове, и бил до тех пор, пока он не не свалился. Тогда остальные схватили его и утащили  в лес. А потом они просто обходили меня издалека. Так что, волки это не самое ужасное.

— А медведи?

Они давно ушли. Здесь много людей. А медведи не любит людей. Прошло восемь лет с тех пор, как я видел  их последний раз.  Как-то один из них пытался забраться ко мне.  Я взял хороший топор и пошел его искать.  Я его долго искал.  Только когда   возвращался, на самом краю поляны, здесь неподалеку он вдруг прыгнул на меня. Он был большой. Ростом почти с  меня.  Тотчас же встал на задние лапы и  заревел.  Но я ничего. Я стоял на месте с поднятым топором. И ждал. И он тоже стоит и  смотрит.  Только потом он повернулся, крякнул и убежал маленькими шажками. в лес. Я только его и видел.

Великан  замолчала. Он сбросил шкуру и лег на нее, почти заполнив ей  половина лачуги. Он глубоко задумался и долго и терпеливо чесал волосатую грудь.

— Да-да, — начал он снова, — лес не страшен, и когда с тобой такая  собака, ты может спать спокойно.

— А рыси?

Вместо ответа пастух указал на шкуру, на которой лежал.

— Я выстрелил в нее из лука. Рыси здесь не страшные.

И через некоторое время добавил, все еще жадно зачесавшись:

— Вши, вот что самое страшное.

— Что, господин?

— Вши. Вот что  ужасно. У вас что, их нет?

Диосс был удивлен.

— Нет, господин.

— Такие крошечные, белые, как ягнята.

— Я знаю, но у нас их нет.

— Ты счастливчик. Это потому, что у тебя к тому же есть собака.

— При чем здесь собака?

— Ну, понимаешь, когда у меня была собака, у меня не было и половины стольких вшей.

— Как?

— Потому что на собаках  блохи. На каждой. Они на них живут. Да и без блох собакам плохо. А блохи, вроде как волки, а вши — как овцы. Понимаешь?

— Нет.

— Ха-ха, — засмеялся великан, — Ты не знаешь. Я тоже этого не знал. Это объяснил мне один ученый афинянин.  Блохи, ты знаешь, они хищные и смелые животные. И они непримиримые враги вшей, как и волки.  Когда они видят вшей, они не щадят ни одной.

— Да, но они тоже сильно кусаются.

— Кто, блохи? Это ничего не значит. Когда возле  них будет достаточно вшей, они даже не взглянут на человека. Ты, что думаешь, волк  будет есть мышей, когда рядом с ним овцы.

— Ну, а что будет, если они выловят их всех?

— Кого?  Всех вшей? — Великан недоверчиво посмотрел на Диоса. —   Всех? Это невозможно. Хотя половину еще возможно и выловят.  - Затем он презрительно ткнул Аргоса ногой и сердито добавил: — И такое глупое животное даже не знает, какие сокровища на себе носит.

Наступила тишина. Внезапно великан поднял голову и сказал: — Отдай мне собаку или продайте ее мне.

Диосс выглядел испуганным и быстро притянул собаку к себе.

— Я не отдам его ни за что.

Великан пожал плечами.

— Какой ты глупый. Насильно ее у тебя никто не отнимет!  Но что ты собираешься с ней делать? Тебя же не возьмут с ней ни на один корабль?

Диосс не ответил, а просто продолжал прижимать к себе собаку.  На этом разговор и закончился. Но тень сомнения прокралась в сердце мальчика так, как он понял что великан прав.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Лишь на следующий день Диосс отправился в новое путешествие. Бородатый великан пошел с ним и показал ему дорогу к своему  брату, живущему в долине.

— Он позаботится о тебе и подскажет, как быть дальше, — сказал он, — потому что я  не разбираюсь в таких вещах.

Дошли они к самому вечеру, потому что брат жил довольно далеко в долине у подножья горы Парнас. Его дом был большой и довольно богатый. Приветствовать дядю и незнакомого мальчика выбежало несколько детей и подростков примерно того же возраста, что и Диосс.

Килон был владельцем дома, в отличие от своего младшего брата-пастуха. Он был поменьше ростом, но гораздо мудрее, разговорчивее и умнее того.  Когда он узнал от Диосса обо всех его несчастьях, о конечной точке его  путешествия, о пережитых им приключениях, он внимательно посмотрел на него,  погладил   по голове и, наконец,  пообещал показать ему дорогу, а пока предложил  отдохнуть.

— Тебе нужно отдохнуть, — сказал он, — перед таким путешествием. Но не волнуйся. Здесь тебя никто не тронет.  Да и я этого не позволю  у нас здесь по всей Аттике такие законы.  Если бы ты был рабом, или какой-нибудь мошенник, то да, тебя могли бы и экстрадировать. Но ты, как залог чьего-то долга, находишься  в роли поручителя, а  наш закон не позволяет арестовывать поручителей, и поэтому никто не сможет предъявить тебе претензии, даже если бы захотел. Ты понимаешь?

После этого он обратился к своим сыновьям и к сыновьям соседей, которые окружили Диосса.

— Посмотрите на него, ребята. Вы бы тоже выглядел так же, как он, если бы оказались без матери  и без дома, как собаки без хозяина – дрожащие от страха и голода, скитаясь из деревни к деревне, клянусь Зевсом! Вы бы все сейчас стали такими, как он, если бы у вас рядом не было родителей. Вы когда-нибудь задумывались об этом?

Маленькие ребятишки  внимательно слушали, а старшим  хотелось  послушать истории о героях известных  и различных битвах, в которых участвовали их отцы и о которых Килон часто им рассказывал. И они просили его рассказать им что-нибудь снова. Но Килон их остановил.

— Не сейчас, дети. Сначала нам нужно накормить гостей. Приходите, и я расскажу вам об этом  после ужина.

И, конечно же, они пришли. Еще во время ужина они заполнили всю комнату.  Пришли мальчишки возраста Диосса, и постарше от пятнадцати до шестнадцати лет, несколько ближайших соседей, а также проскользнуло немного любопытных женщин.  Вместе с  женой хозяина, которая была еще молода и красиво, они подсели к Диоссу и стали расспрашивать его о том, зачем и куда он идет и что случилось с ним по пути. Они взялись за головы, когда услышали, как его поймали и избили, они плакали и жалели его, а еще больше жалели его мать и сестру, томившихся в тюрьме.

Пока его не увел сам хозяин: — Дайте ему отдохнуть, — сказал он, — он и так еле живой  и ничего нового вам не скажет. Почему?  Вы разве никогда не видели беженцев из других городов?  Они, правда, к нам редко заглядывают, но в афинских пограничных городах и месяца не проходит, чтобы они не появлялись, иногда по несколько человек сразу. И среди них бывают как  должники, так и сбежавшие  рабы.

— Может быть, и бывают, но они все взрослые, а не такие маленькие бедняжки,  — сказала одна женщина.

— У них что,  нет, что ли сострадания к такому ребенку, — добавила другая.

— Да, эти жители Мегары хуже некуда.

— Это правда, — согласился Килон, — так было всегда,  в те времена, помните, жители Мегары тоже поддерживали господ и эвпатридов  и помогали им деньгами, оружием и войсками, негодяи проклятые!

Все замолчали. Когда говорили старшие, молодежь не решалась ничего спрашивать. Они боялись, что отцы их прогонят, но Килон даже не думал об этом. Напротив, он посмотрел на внимательные  любопытные полудетские лица, и именно для их, молодых, он сказал погромче:

— Вы думаете, ребята, что у нас всегда было так, как сейчас, что я все время веселился, приходил домой после работы, чтобы поесть, и отдохнуть? Никогда! Хотя у моего отца был собственный дом в Элеутере,  сад и кусочек поля, я жил там с самого раннего возраста. Помню, на всех полях  там были белые камни. И знаете, что я имею в вид, когда говорю о  поле и камнях? Что земля приносит пользу не моему отцу, а его хозяину, кредитору, настоящему владельцу земли. Крестьянину для этого остается только работать и ему разрешено забирать себе только шестую часть урожая. Шестую часть. вы понимаете!  Если бы вы видели, как крестьяне  зарабатывают на жизнь! Через месяц ваши кости можно было увидеть сквозь кожу. И эти камни были повсюду, и у крестьян уже ничего не оставалось своего, так как на уборку этих камней они тратили почти все свое время. А потом, так как свою долю урожая никто не мог отдать полностью, они снова попадали в долги к своему господину, и снова анимализм у него, чтобы дать хоть кусочек хлеба жене и детям и самому не погибнуть от голода. А затем, когда долги надо было возвращать, ни у кого опять ничего не было.  А  из чего еще они должны были отдавать?  Из шестой части зерна, которое им позволялось взять из всего урожая?  И тогда господин мог за этот долг забрать  все — землю, зерно, скот, самих крестьянин-демиургов, их жен и детей - все.  Мой отец был необычайно сильным и трудолюбивым, и долго не сдавался, хотя на нашем  поле было полно камней,  мы все еще были свободны. Мы с братом тоже помогали отцу, как могли и трудились изо всех сил - но все было напрасно.  Наш господин, у которого была в залоге земля, был богатым  эвпатридом, и сидел в Совете Ареопагов,  у него было около сотни рабов, но этого всего ему было мало, он не простил нам, ни одного обола, а даже добавил  нам  еще больше обязанностей, сказав, что имеет право на все.  Терпеть было невозможно. Моя мать умерла от отчаяния и бедности, мой отец страдал охваченный горем и нищетой, и вскоре ушел вслед за ней. А он еще не был старым человеком. Так мы остались одни. Прошло несколько лет. Я  женился на молодой девушке. Тогда она была красивой, но такой же бедной, как и я.  Мы нравились друг другу. У нас родился ребенок, мальчик – и тут… пришло известие, что мы уже стали рабами. Как этот мальчик, который сидит здесь с нами.  Страшно вспоминать, что тогда произошло.  Такая участь постигла не только нас, но и несколько семей в деревне,  которые стали рабами, как и мы. Я хотел убежать в лес в Беотию, но у меня была жена все еще прикованная к постели и крошечный ребенок, к тому, же было еще холодно. Что мы могли сделать? И так мы ждали, что  будет дальше. Прошло несколько дней, а может быть и месяц. Пока вдруг... не появился наш господин,  с вооруженными стражниками. Они выстроили нас на дороге и увели. Мою жену, так как она была молода и здорова, хозяин взял в прислуги, а еще несколько человек, они должны были схватить и продать Фалерону. Среди них и мы с братом.  Они разлучили все семьи, и только тогда раздался плач и крики. Никто не обращал на них внимания. Наш хозяин смотрел на нас своими безразличными  холодными глазами, как будто нас и вовсе не было. У меня в этот момент появилась такая злость, что перехватило горло, и я  поклялся отомстить ему и призвал Диониса и нашу общую мать Деметру помочь мне.

По дороге, когда нас с братом вели в Афины, мы убежали. Нас связали веревкой, но что это значило для брата?  Он был таким здоровым, что мог бы и цепь разорвать!  После этого он помог мне, и мы убежали в лес. Мы тогда были не одни. В горах таких несчастных, как мы, бродило множество  -  таких бедолаг,  без дома, без надежды, без хлеба, без сил и часто даже вообще без ничего. Но уже была весна. Я все это  хорошо помню. Кругом все цвело. Приближались праздники бога Диониса.  Замечательные праздники, знаете, самые большие торжества. После богослужений и жертвоприношений торжественная процессия обычно направлялась в лес. А дальше, как всегда, устраивались танцы, пение, вино, радость, вы же знаете, что доброму богу Дионису  нравится, когда люди веселятся. Но в тот год мало кто веселился. Многие жители деревни шли, пели и гадали, когда их скот заберут за долги, а их детей угонят в рабство. Чему тут было радоваться? Впереди  шли священнослужители и ругали людей за то, что те вели себя, как на похоронах, а не на празднике Диониса. Они говорили: - «Несчастные остановитесь и умерьте свой гнев!»

Но тут вперед выступил молодой жрец и громко сказал: — Они не нечестные, они  те, кто забыли,  как нужно радоваться, потому, что у них отняли  эту  радость, а теперь отнимают жизнь и дыхание и они дальше так жить не могут.  — Мы посмотрели ему в глаза, и  поняли его. А к вечеру  у каждого из нас появилось что-то  в рукаъ, у кого-то топор, у кого нож,  а у кого-то  и крепкая палка.

И мы сразу почувствовали себя счастливее. Все кричали – «Бахус! Бахус!»  И тут все запели и начали танцевать.  А наша группа продолжала расти. Звучали трубы, играли флейты, гремели барабаны, весь лес закипел жизнью. – «Бахус, Бахус!»   В Элейтере к нам прибежала девчонка со двора, плача и жалуясь на своего господина, но нам было не до нее. Мы продолжали  идти радоваться дальше. Мы шли по лесу с пением -  «Бахус! Бахус!»

Я думал только о своей жене и ни о чем другом, но делал вид, что мне тоже весело. Только скрежетал зубами и сжимал кулаки. Били барабаны, свистели флейты  и трубы. Все кричали «Бахус! Бахус! Ура»  Все были счастливы. Прошла ночь, и весь лес покрылся людьми.

В лесу дул сильный весенний ветер. Когда деревья качались,  нам казалось, что они поют вместе с нами.   И знаете... по коже пробежала какая-то дрожь, какая-то странная, но не от страха, нет!  Нам почему-то казалось, что бог Дионис в этот момент, находится среди нас, и что  он также счастлив   и поет вместе с нами. Мы зажгли факелы и шли с ними по лесу, кричали, пели. Весь лес был похож  на единое пламя. «Бахус! Бахус!»  - били  барабаны,  свистели флейты, гремели погремушки. Как всем было весело и как все были счастливы! …И  все мы с пением и с факелами пошли в долину, а из долины в сады, пока не ворвались во дворец нашего богатея эвпатрида.

Килон замолчал и огляделся вокруг горящими глазами. Все молчало. Через некоторое время он продолжил:

— А что было потом?. Через час двор  нашего богатого эвпатрида, все его постройки, и сараи для рабов уже горели.  Нашему  Бахусу этот пожар был приятен, как никогда. А мне было обидно, что я  не смог по настоящему отомстить нашему хозяину -  мучителю  и палачу всей нашей семьи.., что я пришел сюда ради мести и не смог до конца ее выполнить. Мой брат схватил его первым и только один раз ударил  по лицу кулаком, всего один раз, понимаете, и все.

Вот так вот, это было. Те из рабов, которые сбежали, ушли вместе с нами в горы. Я забрал с собой в лес жену и ребенка. Вот такими он был в тот год  этот праздник Диониса. Большой праздник. А в Афинах задавались вопросом, какие огромные костры зажгли в горах и как пышно отмечают в этом году свой праздник крестьяне. Но в эту ночь сожгли не только эту одну усадьбу, а около восьми, а может быть, и больше. Да!  Потом настали тяжелые времена. Нам пришлось прятаться в лесах и зарослях. За нами посылали солдат, у нас с ними  были стычки и даже сражения. Леса, горы и пустоши, заполнились людьми, потому что туда  из страха  стать рабами и наказания стекалось все больше и больше деревень. В стране появился голод, так как  почти вся страна ничего не сажала и не убирала урожаи. Богатые господа, а с ними и  наш эвпатрид, бежали в Афины, а народ в горы. Страна стала разваливаться и превращаться в пустыю, где люди охотились друг на друга, как дикие животные. Это было тяжелое для нас время. Но господ это не волновало. Наши же  лидеры договорились с жителями побережья, с демиургами, моряками, рыбаками и с морскими торговцами. Им тоже немало доставалось. Они тоже ощущали голод, торговля остановилась, нечего было покупать или что-то продавать. У них был вождь,  очень мудрый человек  -  Солон. Вы все его знаете. Он тоже происходил из эвпатридов и даже был царского рода, но он оказался настоящим мужчиной, а не бессердечным палачом; он был честным, справедливым человеком.

— Тимократ, отец нашего Писистрата, тоже был достойным человеком, - заметил один из соседей, - он тоже воспитал своего сына по человечески.

— Повсюду есть достойные люди. – сказал кто-то

—  Солон решил прекратить борьбу и договориться с нами. Его люди  хотели поговорить с  нами демиургами, чем с эватидами, ибо их сердца тянулись к нам. Ведь всем известно, что любой демиург всегда  может иногда стать матросом,  а матрос - демиургом, но ни один из них не может стать эвпатридом.  Переговоры велись таким образом, что нам, горцам, помогли. Но господа все это проследили и решили не уступать своего. Они наняли солдат, увеличили число стражников и заключили сделку с жителями Мегары, чтобы заручиться их помощью. А жители Мегары всегда были злыми и подлыми потому, что жили обособленно и дружили только в коринфянами и прежде всего со спартанцами, которые всегда помогали  господам во всем. Они начали собирать большую армию на Саламинах, которая должна была пойти на помощь господам и уничтожить нас оружием. Но Солон опередил их. Не зря его называли мудрейшим.

Он быстро и тайно сосредоточил своих людей на побережье, созвав избранный отряд: несколько сотен наших, и переправил  их всех  ночью на Саламины. Напрасно жрецы предупреждали его и грозили проклятием, чтобы он оставил Саламины в покое.   Но Солон не побоялся этого. Он знал, что эти проклятия были делом рук господ эвпатридов. Поэтому наши переправились туда  ночью и сразу же вступили в бой. Ах! Что это была за битва! Руки и ноги у всех отваливались, и люди падали от усталости.  Так что к утру с помощью Зевса мы разогнали всю эту шайку негодяев и сволочей, которые  собрались со всего греческого мира, чтобы дать нам отпор.

На Мегару напал страх, за то, что они выступали против  Солона и они  заключили с ним мир. После Саламин,  они как собаки   поджали  хвосты и заползли в свои норы.  Понимаете?

А в в Афинах была радость. Во-первых, потому что они вернулись с победой с Саламин, а во-вторых, что это фактически положило конец войне.  Все радовались, но эвпатриды и наши ареопаги горевали. Весь народ приветствовал Солона как спасителя. Мы также разбили лагерь под городскими стенами. Совет ареопагов  мог проверять нас хоть каждый день и искать среди нас свих рабов. Но они не прислали к нам, ни одного стражника. Зато, к нам приходил Солон, когда делал осмотр своих войск  и присылал нам из города продовольствие. Итак, прошло какое-то время, я думаю  дней десять и эвпатриды отступили, Солон стал архонтом, полемархом, полководцем, чем-то вроде царя, он мог делать все, что задумал. Что тогда произошло, это уже всем известно. Он объявил сейсахтею - аннулирование долгов! Это были великие дни.

Тот, кто стал рабом и был продан за долги, вновь обрел свободу.  И в будущем было запрещено закладывать людей в долги, как скот.  Все проданные в другие города  были выкуплены. Тогда сняли все тяготы, отягощавшие землю, все долги были отменены, люди  вздохнули с облегчением. Мы тоже все   вздохнули с облегчением! Прямо праздник богов!! Это была всеобщая радость! Вчерашние  рабы,  сегодня мы стали свободными людьми и ушли из Афин, из порта, из шахт и из дворцов.  Люди плакали, но  плакала от радости и от счастья. Дети вернулись к отцам, жены к мужьям, матери к детям.

Повсюду на дорогах, в деревнях, в городах видели людей, падающих на колени и целующих землю. Сейсахтея! Да! Только из-за этого  момента стоило жить. И тут снова пришла весна. Большой праздник, великого Диониса. Поистине велик  Дионис. Теперь никто не нужен был людям, чтобы развеселить их, радость сама витала в воздухе, шла впереди, позади и мимо них, в рощи и на вновь засеянные поля и деревни. Чистая радость, которой не мог нарадоваться простой народ!

Вот так вот, это было. Запомните  и передайте другим! Ведь, все это правда, ребята?

Он оглядел лихорадочно напряженные лица мальчишек, подростков и всех собравшихся. Они зашевелились. Их глаза сверкали. Диосс смотрел на них с изумлением. Там, в Коринфе, он никогда не слышал ничего подобного.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Два дня спустя Диос уже шел с сыном Килона  по дороге, которая вела в Марафон, в небольшое приморское поселение, которое позже прославится великой битвой, но тогда оно было еще обычной, незначительной рыбацкой деревушкой. Диосс полностью выздоровел, отдохнул, однако его глаза были красными от слез. У него была причина плакать. Ему пришлось попрощаться в тот день с Аргосом и оставь его у Килона. По другому ничего  было сделать нельзя.

Мудрый крестьянин, как и его брат-горец, легко объяснил мальчику, что он не может взять собаку с собой на корабль. И так как мальчик и слышать не хотел о продаже собаки он, ему посоветовали  иначе поступить с Аргосом.

Его временно одолжили  Килону, а  на самом деле его брату, чтобы пес охранял стада в горах.

За это Килон дал мальчику четыре драхмы, которых хватило  бы на столь долгое путешествие. Если мальчик когда-нибудь вернется сюда и возвратит деньги, он сможет снова получить собаку.  Так сказал Килон, улыбаясь,  потому что не верил, что мальчик когда-нибудь сможет вернуться сюда один за собакой, тем более, что сумма в четыре драхмы была весьма значительной.

Около полудня они прибыли в большую деревню, которая лежала на склоне горы Парнес. Их сразу окружили мальчики, сверстники и знакомые сына Килона.  Он остановился и с гордостью и волнением рассказал им историю Диосса.

Затем вся группа подошла к повороту дороги, откуда открылся  широкий вид на море. Мальчики стали подробно объяснять Диоссу, куда ему идти дальше.  Килон посоветовал ему идти на Марафон, а не в афинские порты, потому что в Марафоне у него был знакомый, у которого Диосс мог бы остановиться на день или два.

— Не думаю, — сказал он Диоссу, — что тебе так легко удастся найти корабль, плывущий  на Самос или в Милет. И даже если ты его найдешь, не каждый возьмет тебя с собой. И что ты будешь делать, если тебе не к кому  будет обратиться?   Ведь сейчас, как нарочно, участились набеги  морских пиратов, так что корабли боятся выходить из гавани.

То же самое говорил  и Килон, а ребята, которые разговаривали с Диоссом, подтвердили это.

— Раньше, — говорили они, — каждая рыбацкая лодка выходила в море, но теперь только более крупные корабли совершают дальние рейсы. В море стало опасно с тех пор, как Веджанус появился на островах.

— Какой Веджанус?

— Морской разбойник; здесь уже обосновывалась не одна банда, но говорят, что у Веджануса — самая худшая. Ему ставили ловушки, устраивали за ним  погони, но он ускользал от них. Подробнее обо всем этом вам расскажут в  Марафоне.

Внезапно мальчики замолчали, потому что заметили, что рядом с ними стоит какой-то не местный  странник с мешком за спиной и посохом в руке.

Странник был невысокого роста, лысый, болезненного вида и суетливым.

Когда он заметил, что мальчики смотрят на него и перестали разговаривать, он повернулся и быстро зашагал  прочь.

— Кто это? — спросил сын Килона.

— Мы его не знаем. Какой-то бродяга.

С того места, откуда  Диосс попрощался с ребятами и сыном Килона и отправился в путь, открывался прекрасный вид на море и  деревушку Марафон, куда он направлялся

Дорогам хорошо просматривалась. Заблудиться было невозможно. Диосс шел быстро. Но все же, он винил себя в своей немощи  и болезни, из-за которых  потерял несколько драгоценных дней. А там в тюрьме, его  мать, с сестрой и братом считают дни и часы. Тут он вспомнил, что Килон не слишком поверил в то, что этот его друг - незнакомец, а не родственник, заплатит  за его семью крупную сумму в двести драхм.

— Если только, — сказал он, —  этот парень не какой-нибудь богач.

Диосс не знал, богат ли Полиникос. Он, конечно, был намного богаче их, но это ничего не значило.

От этих печальных мыслей его отвлек  неожиданный голос.

— Куда ты идешь, малыш?

Диосс увидел перед собой лысого странника, которого еще недавно они встретили в деревне. Он вздрогнул. Лицо незнакомца было неприятным. Его маленькие, бегающие глазки не останавливались ни на мгновение. Однако у него был мягкий, тихий голос.

— Я иду в Марафон, — ответил мальчик.

— Зачем?

Диоссу не очень-то хотел отвечать, но странник через мгновение вздрогнул и сказал:

— Я слышал, как ты говорил, что  в деревне, хочешь найти корабль, чтобы отправиться на Самос, в Малую Азию.

— Да, - хмыкнул мальчик.

— Это трудный вопрос, — сказал незнакомец, — потому что сейчас редко туда плавают корабли, и никто тебя без денег не возьмет.

— У меня есть деньги, — сказал Диосс.

- Много? - прищурился незнакомец.

— Четыре драхмы!

Незнакомец презрительно поджал губы.

— Этого мало, почти ничего, — проворчал он. — Я сомневаюсь, что кто-то возьмет тебя за такие деньги на корабль.

Некоторое время они шли молча. Незнакомец украдкой, но внимательно посмотрел на Диосса. Он вдруг щелкнул пальцами и сказал.

— Если хочешь, можешь отправиться сегодня.

— Как так, господин?

— Очень просто Я знаю человека, который до сих пор ходит на барке в ту сторону. Он бы он взял тебя за четыре драхмы.

— Правда, сегодня?

— Да, мальчик, ты сам видишь, что я, так сказать, моряк. или чернорабочий на корабле, ты, наверное, и сам понял. Мой хозяин сегодня отправляется в те края. Если бы ты захотел, я мог бы замолвить за тебя словечко, чтобы он взял тебя с собой. Мы идем на Икарию, а не на Самос, но  оттуда уже виднеется берег, и любой рыбак отвезет тебя туда.

— Правда, вы бы это сделали, господин?

— Ну, я еще не знаю, я пока не знаю ничего определенного. посмотрим, что  скажет капитан.

— А когда вы отправляетесь?

— Сегодня вечером. Нам нужно поторопиться, малыш.

Они шли быстро. Внезапно незнакомец свернул на боковую тропинку. Диосс остановился.

— Почему бы нам не пойти прямо на Марафон?

— А зачем нам идти на Марафон? Наш корабль не  там.  Он стоит немного в стороне. Так мы дойдем до него быстрее.

Диосс колебался. Он недоверчиво посмотрел на незнакомца.

Тот снова сузил глаза,  улыбнулся и неприятно загримасничал. Наконец, он сказал:

— Ты боишься. Ну тогда, не иди. Посиди в Марафоне  месяц - другой. Мне не нужны твои четыре драхмы.

Диосс перестал колебаться. Мысль о том, что, возможно, сегодня он окажется на корабле, подстегнула его.

— Я иду, — сказал он.

Они довольно долго шли по каким-то затерянным лесным тропинкам и только к вечеру выползли из кустов. В нескольких десятках шагов перед ними раскинулось море. Когда Диосс увидел спокойную  рябь поверхности воды, он вздохнул с облегчением.

Здесь море врезалось в сушу крошечной, узкой бухтой с крутыми берегами и  покрытое крупными скалами. Сначала ему казалось невозможным чтобы какой-либо корабль мог  пройти между этими скалами.

Однако в бухте у берега стояла довольно большое судно. На нем несколько десятков человек бегали, перекатывая и поправляя какие-то бочки. Рядом, на суше, пылал костер. Вокруг него сидело несколько человек. Когда они увидели вновь прибывших, быстро встали.

Высокий, здоровенный, плечистый мужчина подошел к ним,  держа голову между массивными плечами, так, что выглядел почти сутулым.

— Это ты, лысый? Ну, ты, даешь! Зачем ты привел этого мальчишку?

— Это… наш  пассажир, — тихо усмехнулся проводник  Диосса, —  Он хочет пойти с нами в Икарию.

— Ты что, спятил, придурок?

Лысый мужчина отвел плечистого в сторону.

— Не волнуйся, он заплатит. У него с собой четыре драхмы.

Диосс больше не слышал никаких слов, только приглушенный шепот и кудахтанье своего проводника.

Ему стало не по себе. Он оглядел окружающих его людей.

Лица у них были дикие, морщинистые, обдутые  ветром, и  они смотрели на него почти враждебно. Все они были вооружены.

Оба мужчины, лысый, и тот, плечистый, который, по-видимому, был здесь самым главным, долго разговаривали.  Лысый, видно, в чем-то убеждал, своего собеседника, Тот пожал плечами, очевидно рассерженный и раздраженный.

Внезапно Диоссу показалось, что он услышал как его проводник сказал: — Ты можешь получить за него, по меньшей мере, пятьдесят драхм.

Он подумал, что тот говорит о каком-то товаре. В конце концов, он не был уверен, что он все это хорошо расслышал. Но здоровяк вздрогнул и нетерпеливо парировал:

— Мне не нужен такой заработок.

Затем он повернулся к мальчику.

— Иди, откуда пришел, — сказал он.

Диосс стоял в растерянности, не зная, что делать. Наконец, он вынул из кармана хитона  свое сокровище — драхмы, полученные им от Килона.

— Господин, у меня действительно есть деньги, я заплачу вам.  Кроме того я  буду помогать вам  -    рубить дрова , мыть посуду, зашивать парус, буду делать все …

— Пошел к черту! — повторил моряк, по-видимому, капитан этого корабля

Диосс скрестил руки на груди.

— Что мне теперь делать, — прошептал он, — куда мне идти?  -   Он снова повернулся к капитану корабля: — Господин, я не уйду, я должен спасти свою мать, сестру и брата, они в рабстве, и я должен найти своего друга и их выкупить. Это надо сделать быстро, я не могу ждать. Иначе их продадут, и все будет кончено. О, Боги, помилуйте меня!  Возьмите меня с собой.

— Иди отсюда, дурачок, пока я добрый! Иди в  Марафон или куда захочешь, пока я не сломал тебе шею.

— Но все говорят, что в Марафоне никто не хочет выходить в море. Говорят, что нужно ждать целый месяц, чтобы найти корабль. Все боятся этого Веджануса.

- Кого, дурачок?  -  резко дернулся здоровяк.

— Этого разбойника  Веджануса. Его здесь  все боятся.

Здоровый матрос вдруг расхохотался. Его люди подошли к нему и тоже расхохотались. Они окружили мальчика еще плотнее. Когда Диосс увидел, что еще не все потеряно, он начал снова: — Господин, я на вашем корабле буду полезен, я  умею шить, умею латать, мыть палубу.

Матрос,  некоторое время,  молча, наблюдал за ним.

— Забавный дурак, — сказал он.

— Ну, что тут поделаешь? — засмеялся один из матросов.

Диосс какое-то время молчал, лихорадочно обдумывая, что сказать.

— Я могу…  я еще могу… играть на флейте, — быстро добавил он. Они снова засмеялись. Даже плечистый капитан  посмеялся от души.

— Ну ладно, — сказал он. — Ты будешь играть для нас в пути, а мы слушать тебя.

— Там, среди добычи, в ящике, лежит старая флейта. Кажется она еще целая. Так, что, давай, парень.  Ты сам этого хотел.  Тут ничего не поделаешь. А ты не боишься этого  разбойника?

— Веджануса?

— Да, Веджануса.

— Мне немного страшновато, но что поделать. В лесу я тоже боялся…   боялся рыси, ловцов рабов, но мне надо было идти, и сейчас я должен идти.

— Зачем?

— Чтобы спасти свою мать, братика и сестру.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Через час Диосс  был уже в море. Наступили сумерки.

Диоссу показалось странным, что они отправились в море ночью.

Насколько он слышал, моряки всегда высаживались на ночлег на берег. Но ночь была тихой, спокойной. Восходящая луна освещала путь. Легкий ветерок натягивал небольшой парус посередине судна. Весла регулярно хлюпали по воде.

Все было спокойно. Но страх не покидал Диосса. Эти люди были какими-то странными. Они смотрели на него с презрительной улыбкой. Они говорили друг с другом на языке, которого он не понимал. По крайней мере, только  половина из них не была греками. Некоторые из них подходили к нему и спрашивали: откуда он и как сюда попал. Диосс честно  им отвечал.

Они внимательно слушали, как он рассказывал им о его ужасной встрече с охотниками за рабами и о том, как его  собака спасла его в последний момент. Даже капитан, хозяин корабль, хлопнул в ладоши и произнес:

— Да, это явно не простая собакой. Что ты с ней сделал?

— Мне пришлось оставить ее у пастуха, потому что мне сказали, что с ней меня не возьмут на корабль.

— Ба! Это точно. Она бы перекусала нас всех здесь.

Диосс покачал головой.

— О нет, — сказал он, — она нападает только на плохих людей, на хороших, она не будет даже лаять.

Вся толпа разразилась смехом. Им становилось все веселее. Затем один из матросов принес Диоссу флейту.  Флейта была старая, немного поврежденная,   обгоревшая на конце, вероятно, вытащенная из огня во время пожара.  Диосс погладил ее руками.  Он не прикасался к такой губами уже несколько месяцев. Он сыграл парочку нот, это немного сработало. Он начал какую-то песню, остановил ее, наклонился, снова выпрямился и начал снова. Матросы замолчали. Наступила тишина. Песня полилась. Сначала быстро, энергично, потом все более подвижно, грустнее. Когда он закончил, на какое-то время воцарилась тишина.

— Хорошо играет малец, — сказал кто-то. Матросы сидели кругом, по краям корабля, на канатах и мешках.  Диосс снова продолжил играть.

Он вспомнил какую-то грустную, монотонную, пронзительную мелодию, которую  однажды услышал с проплывающего корабля и повторил ее раз, а потом еще. Затем  незаметно перескочил на другую песню и так увлекся, что забыл обо всем.

Внезапно сидевший рядом с ним капитан резко пошевелился.

— Откуда ты знаешь эту песню? — почти сердито спросил он.

Диосс очнулся и, все еще не придя в себя, посмотрел на него.

— Я не знаю, ее играли на каком-то корабле. Я не помню.

— Это этрусская песня. Моя мать пела ее. Здесь ее никто не знает.

— Вы не хотите, чтобы я ее играл?

Моряк  покачал головой.

— Играй, просто играй все, что знаешь!

И Диосс снова заиграл. Еще раз эту мелодию, затем другую.. еще  и еще… . Луна поднялась высоко и осветила поверхность моря своим серебряным светом. Слегка шуршала вода. Ветер медленно гнал корабль.  Гребцы перестали грести веслами по воде. Они тоже слушали.

Диосс, наконец, устал и остановился. Матросы стояли вокруг него, и покачали головами. Они тихо перешептывались, словно  молились.  Их дикие, мрачные лица на мгновение потеряли свое обычное суровое выражение. Постепенно матросы стали медленно расходиться. Одни взялись за весла, другие пошли спать. Уже была поздняя ночь. Только капитан корабля сидел молча и неподвижно. Диосс  преклонил перед ним колени.

— Вы позволите мне лечь рядом с вами, господин?

— Почему бы тебе не лечь там с ними?

— Я их немного побаиваюсь.

— А меня нет?

— Вас, господин? Зачем?

Моряк  пожал плечами.

— Ложись, где хочешь.

Диосс лег на какое-то снаряжения и попытался прикрыться куском грубой ткань. Один из гребцов, шедший мимо, в шутку сказал капитану:

Попридержите его, подольше на корабле, пусть поиграет для нас. нам станет веселее.

Диосс быстро сел. Он горячо запротестовал:  — Я не могу нигде долго  оставаться. Я спешу.

- Чем тебе у нас не нравится? - рассмеялся матрос.

— Мне надо к маме,  домой, там меня все ждут.

— В конце концов, у тебя же нет дома.

— У меня его сейчас нет, но он у меня будет.

— Почему?

— Как так? — удивился Диосс. —  Ведь у каждого должен быть свой дом, своя мать, и все кто им дорог.  Ну, те, кто вас ждут. Ведь всех где-нибудь кто-то ждет.

Капитан, сидевший неподвижно, резко зашевелился.

— Спи уже, дурак! — строго сказал он.

Диосс снова лег и накрылся куском паруса. Гребец ушел. Наступила тишина. Через мгновение луна, поднимавшаяся все выше и выше,  ярко и жестко осветила  спящего мальчика с волосами, взъерошенными полукругом, его бледное, исхудавшее лицо, большие ресницы, полуоткрытый рот.  Даже Веджанус все еще сидевший неподвижно, некоторое время смотрел на спящего ребенка. Потом он тяжело встал и начал мерить  палубу большими шагами.  Время от времени он подходил к Диоссу.

Он смотрел на него хмуро и почти с ненавистью.

"Да, нагнал мне мыслей этот паршивец, — подумал он, — но черт возьми, как он играл  эту дурацкую песню, и говорил о доме, о своей матери.  Хоть бы  Аид сожрал лысого за то, что тот привел его сюда.  У него одно на уме - деньги!  А ведь он  тупой как ботинок.  Как малец сказал? У каждого человека должен быть кто-то, кто его ждет и о ком он должен заботиться. Ох, дурак, дурак, дурак!".

Он снова зашагал по палубе, шагал долго и кусал бороду.

Гребцы и рулевой у руля со страхом смотрели на него.

— Наш старик сходит с ума, на ком-нибудь сейчас отыграется, — шептали они, и старательно гребли.

Веджанус снова сел рядом с Диоссом и задумался.

Дом,  свой дом,  мама, невеста, любимые родственники   - все это было у него много лет назад?! Мир, солнце, и эта глупая песня, возможно, колыбельная, которую он уже давно забыл.  Да, это было давным-давно.  Лучше не вспоминать. Почему?  А что было дальше?

Сражения, набеги греков, которые спровоцировали римляне…   наступили  ужасные, тяжелые дни. Затем пришло рабство, попытка побега. Его поймали и беспощадно избивали до тех пор, пока он не терял сознание. Ах, лучше этого не вспоминать! Его били просто так, не предъявляя никаких обвинений? И он все вытерпел.

Эх, дурак,  я дурак!  А  что потом?  Потом  появилась галера!  Семь лет пришлось на ней провести. Днем и ночью прикованным цепью, как последняя собака пришлось тянуть и толкать весло, тянуть и толкать  –  целыми днями, часами, месяцами и годами. За все это время он ничего не видел и не слышал, кроме визга весел и стонов гребцов, скрипа  досок и свиста ветра, вечного сумрака и вони.  Нет, такое не хочется даже вспоминать!  Из за всего этого появилось только ужасная, безжалостная и все возрастающая решимость  мстить, убивать, бороться, рвать на части всех кто попадется под руку.  За всё, что он пережил, за пытки, за галерку, за все эти проклятые семь лет. Да…!  Потерянные семь лет. Лучшие, юношеские годы.

… А потом?  Порт в далеком Ираклионе на Крите и освобождение.  Он еще не был взрослым, но стал  смелым и решительным…  Как ему удалось это сделать?

Да. Это было единственное, чего Веджанус до сих пор не мог понять. Когда галера направлялась из Тарента в Кносс, он  встретил мальчишку лет шестнадцати; с виду обычного, похожего на других.  Этот парень заговорил с ним и посокрушался его судьбой, а может просто пожалел. Как то странно все получилось. А потом, когда они  грузились в Кносской гавани, снова  внезапно появился этот благословенный парень и  подсказал ему,  как он может сбежать и  спастись.  Ночью, он принес шесть мечей для него и его друзей.

Может быть, это действительно был посланец богов?  Да, об этом Веджанус не забудет никогда. Такое не забывается. Это был священный для него день  -  день отмщения и спасения. Почему тот парень так сделал?

Веджанус хорошо запомнил его лицо, его голос, его глаза…   Все запомнил!    Его почти мужскую фигуру - плечистую, несколько сутулую. Если бы он снова его  встретил,  он расспросил бы его обо всем.  Если бы он только мог с ним встретиться, то  стал бы его рабом и позволил бы ему делать с собой все, что тот  захотел бы.  Он, Веджанус.  Сейчас тот парень должно быть уже стал взрослым мужчиной.  Хотя прошло столько лет, но он  уверен, что  сразу узнал бы его.  Незабываемый голос этого молодого человека, когда он через отверстие барки  шептал  ему советы и наставления, как родному брату.  Почему он это сделал?  Какое ему  было дело до какого-то бедного раба-галерника?  В жизни Веджануса было только одно большое желание: встретить этого парня.

После побега с галеры ему пришлось очень не сладко. Когда они сбежали,  то нигде не могли найти убежища.  Некоторые из них отправились искать счастья на материк, остальные  присоединились к  греку Галлиону, тогда известному пирату, который бороздил моря. Среди них был и Веджанус, который, однако, вскоре, через несколько месяцев, отказался от грабительской жизни и пробрался  в Этрурию, к себе на родину, где хотел найти свою мать, дом и невесту. Однако, он узнал, что много лет назад, во время нападения греков,  все они либо погибли, либо попали в рабство – о  них ничего не было слышно, как будто они провалились сквозь землю. Соседи  его не помнили и не узнавали. Он их тоже никого не знал.  Вот почему он вернулся к Галлиону и с тех пор стал морским разбойником. Когда банда Галлиона распалась, а  сам он погиб, Веджанус собрал остатки банды и возглавил ее. Ему повезло. Банда  выросла. Люди слепо его слушали. Он был безумно смелым, но, в то же время, и расчетливым. Он умел не только отбирать  добычу, но  и удачно продавать ее.  Ему удалось договориться с Поликратом, правителем острова  Самос  и продавать  ему все, что он захватывал в своих набегах. Конечно, Поликрат не афишировал это знакомство, однако Веджанус обеспечивал ему значительный доход.  Вот почему Поликрат покровительствовал ему и не раз предупреждал о ловушках, которые  устраивали для него разъяренные торговые города. Пираты не нападали только на самосские шаланды и корабли  тех городов, с которыми дружил коварный правитель. Таким образом, Веджанус стал орудием Поликрата в водах Эгейского моря. Небольшие торговые суда боялись выходить в море, потому что Веджанус безжалостно на них нападал, захватывал пленников и получал  за них выкуп или  продавал их в Малую Азию. На свободу он отпускал  лишь рабов и гребцов с галер

Так он мстил за свою ужасную жизнь и ни в чем не раскаивался.

Люди поступали с ним жестоко, и теперь точно так же он поступал с ними. Это просто был равнозначный  ход и больше ничего. Хотя, он  во всем им завидовал. Он завидовал их миру, покою и благополучию будней. Однако больше всего он завидовал тем, у кого был свой дом, а теперь этот дурачок, маленький бродяга,  растеребил его душу, сыграв песню, которую когда-то пела ему мать. Он позавидовал ему, когда тот  рассказал о своей матери, о сестре, брате и о том, что они его ждут.

Веджанус остановился возле Диосса и уставился на него.

Луна осветила лицо спящего мальчика. Пират слегка улыбался; возможно,  ему снилась его мать.

— Да, хороший парнишка, — прошептал он и вздрогнул. Он подумал, как счастлива мать Диосса, даже сидя там, в темнице, что у  нее есть такой сын. Она ждет его. Он бросается к ней. Они оба думают, что снова увидятся. Надеюсь увидятся!  Как они будут счастливы! Да. А он,  Веджанус?  Один, совсем один и останется таким  до конца дней своих. А сколько лет ему еще осталось жить? Ведь он, Веджанус еще не стар. Его черные волосы просто начинают немного седеть. Если бы он жил, как другие, у него был бы свой дом, ему было бы к кому вернуться, на кого бы он работал,  у него был бы кто-то вроде...

Он посмотрел на мальчика и снова вздрогнул.

«Что со мной происходит?» — подумал он.

Тот самый лысый, что привёл Диосса  хвастливо сказал: — Ну, что, господин, не плохого мальчика я привел. Мы сможем его продать не меньше, чем за пятьдесят драхм.  Он хорош собой, и неплохо играет на флейте. Какой-нибудь богач обязательно купит его и хорошо заплатит.

Веджанус остановился и внимательно посмотрел на ребенка сверху.

— Мы не собираемся никого продавать, - сказал он. — Мы не для того взяли его с собой. Он договорился с нами о переезде и заключили сделку, а он  честно заплатил, ты это понимаешь.  Когда мы заключили сделку с Поликратом, он тоже мог бы не соблюдать наше соглашение, а  переловить нас и повесить на ближайших деревьях. Но он не сделает этого,  потому что он дал нам слово. Я тоже дал слово и оно также имеет силу.

Лысый хотел еще что-то сказать, но Веджанус тронул его за за плечи.

— Я уже сказал, что  ни за что его не продам! — произнес он с небольшой угрозой в  голосе.

Лысый, молча, отступил назад, и остальные матросы  согласилась с мнение своего капитана

— Наш командир прав. Сделка есть сделка. Кроме того, малец такой забавный и великолепно играет на флейте. Пусть он плывет с нами как свободный человек.

Таковы были причины, по которым Диосс после нескольких дней плавания, в течение которых он часами играл с этой своеобразной командой, спокойно ступил на берег острова Икария.

Он был только удивлен, что они снова пристали к пустынному берегу. Но капитан сам указал ему дорогу и объяснил, как ему лучше  дойти до ближайшей деревушки, где он может найти рыбацкую лодку, которая доставит его на соседний  остров Самос. Он вернул ему его четыре драхмы и сказал, что они ему  еще пригодятся. Он и так бесплатно развлекал команду.

— И скажи местным рыбакам, чтобы они не боялись выходить в море. Пиратам и без них  есть чем заняться. Пусть как  всегда  продолжают ловить свою рыбу. Передай им, что сам Веджанус это сказал, ты понял, малец. -  Он похлопал Диосса по спине и удивленного вытолкнул его на берег.

И, часто оглядываясь, Диосс быстрым шагом  пошел в сторону деревушки.

Через два дня, вечером,  Диосс вошел в дом Меликла, где он встретился с  Полиникосом.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Безмятежные дни Полиникоса теперь  были наполнены лихорадочной работой.  Все это время он был полон забот.  Двести драхм, где взять двести драхм?

Диосс правильно рассудил, что Полиникос их не оставит, но сумма выкупа в двести драхм была такой  огромной, что превосходила все денежные средства Полиникоса.  Диосс, который с трудом и нерешительностью произнес эти слова о деньгах, только теперь понял,  какой великой жертвы он потребовал от своего друга, чтобы спасти свою семью.  Двести драхм   были огромные деньги.

Когда Полиникос обо всем узнал, они с сестрой сразу же начали думать, сколько денег у него было, какую сумму он сможет выручить за вещи, большую рыбацкую сеть, только что купленный парус, кое-какую мебель и прочее.  Он считал, заново все пересчитывал, но все равно денег не хватало.  Диосс был в отчаянии. Ему на мгновение показалось, что все было напрасно и даже хотел отказаться   просить Полиникоса о такой совершенно невозможной жертве. И в довершение всего отсутствовал  Меликл, который, наверняка, помог бы и посоветовал своему другу в таком серьезном  деле. В ближайшее время его нельзя было дождаться.  И Анита тоже не могла решать такие вопросы за него. Деньги можно было бы попросить у Диомена, отца Полиникоса, который служил офицером   у правителя Поликрата на Самосе, но  он  был уже довольно старым и суровым и не одобрял дружбы сына с бедняками. Конечно, ему не понравятся отношения сына с этой семьей, и именно поэтому Полиникос даже не осмеливался упоминать об этом отцу. Диомен не был богат, но высоко ценил свое офицерское звание и считал что его сын должен найти себе жену в семьях богатых купцов.

Особенно он гордился победой Полиникоса на Играх, и тем, что его это имя в Милете и на Самосе было у  всех на устах. Он еще больше возгордился, когда были предприняты тщетные попытки отнять у Полиникоса завоеванные лавры.

Милетяне вскоре узнали, что Хореон и другие коринфские вельможи стали добиваться того, чтобы победа Полиникоса была признана недействительной. Когда судьи на Играх не захотели угождать правителям города в этом вопросе, обиженная семья Креонида обратилась в Малую Азию через своих знакомых, где она искала доказательства того, что Полиникос не был чистокровным эллином.  –  Старого Диомена это очень беспокоило, и в такие минуты он мог бы еще больше опечалиться, узнав  о знакомстве  своего сына с семьей бедных карийцев. Полиникос знал все это и понимал, что из-за этого не может просить у отца  денег.  Анита тоже, когда увидела растущие трудности, попыталась робко и неуверенно объяснить брату, что нельзя жертвовать  такую огромную сумму, чтобы спасти людей, которые, в конце концов,  им никем не приходятся.  Но Полиникос в ответ огрызнулся на нее. У него на глазах выступили непроизвольные слезы, когда он вспомнил Эвклею и в каком отчаянном положении она находится. Он покраснел и побледнел от ярости, вспомнив Хореона.  Когда Анита увидела его в таком состоянии, то перестала пытаться его отговаривать,  поняв, что он принял  твердое решение. Она понимала, что Меликл на месте Полиникоса  поступил бы точно так же. И Меликл полностью поддержал бы Полиникоса, и сказал, что он не только хочет, но и обязан оказать карийцам помощь.

— Кто знает, — сказал Полиникос, — не являются ли их заключение и преследования результатом того, что они  осмелились назвать меня своим другом. Когда Хореон не смог расправится со мной, он решил отыграться на них. В этом, пожалуй,  и заключается вся правда.

Через несколько дней Полиникос с помощью Аниты продал то, что смог и собрал около ста шестидесяти драхм. Остальные ему пришлось  одолжить  у  друзей. Их было у Полиникоса много, тем более что Истмийские Игры прославили его город. К пятому дню у него уже была собрана сумма в  двести драхм.  Анита была в отчаянии, когда увидела, что необходимо  было пожертвовать такую огромную сумму.  Однако брат утешал ее тем, что это сумму нельзя считать потерянной.  Карийцы  горды, честны и уверены в себе и они обязательно рано или поздно вернут все, или хотя бы большую часть этих денег. Когда Аните поближе познакомилась с Диоссом и когда она по душам поговорила с ним, то стала относиться к нему более дружелюбно. Она поняла,  как усиленно он заботился о помощи своей семье, как он мучается и страдает и как он сам огорчен огромной жертвой, которую собирается принести Полиникос.

— Он очень хороший мальчик, — сказала она матери Меликла, которая жила с ними, — и если сын такой, то, возможно и вся их семья такая же.

Пока Полиникос собирал деньги, он старался узнать, не пойдет ли какое-нибудь судно в греческие порты.   Он не мог плыть  на паруснике Меликла, потому что тот был на ремонте. Кроме того, без своего друга Полиникос не осмелился бы выйти на его корабле в столь дальнее плавание.

В то время Милет был крупным портом и поддерживал оживленные торговые связи со всеми греческими городами-государствами и со всем миром, поэтому возможностей  уплыть в любом направлении там было больше, чем где бы то ни было.

Вскоре Полиникос нашел довольно большой корабль, направлявшийся из Эфеса через Милет в Афины, а затем в Коринф.  Один из моряков  Ксенон Эфесский был его хорошим знакомым еще со времён, когда  они вместе служили в египетской армии. Он был рассудительным и спокойным человеком и был намного старше Полиникоса. Он мог бы в его положении оказаться очень полезным. Поэтому Полиникос посвящал его во все дела. Ксенон  выразил мнение, что и ему не безразличны дела Полиникоса.  Без серьезных препятствий был составлен план маршрута.  Корабль должен был отплыть через два дня, и решались только  места,  где можно было  остановиться на ночь. Полиникос считал, что без большого труда они  прибудут в Коринф вовремя. А Ксенон, и все его знакомые утешали его, что,  если даже  они прибудут и с опозданием на несколько дней, то  заложников наверняка отпустят, как только за них будут внесены деньги. По крайней мере, такой закон действовал в ионических городах.  Полиникос не знал, как поступят в таком случае коринфяне, ибо у него были основания опасаться, что они могут  причинить им какой-нибудь вред.  Анита тоже беспокоилась по этому поводу. Когда приблизился час отъезда, она меньше заботилась о потерянных деньгах и больше трепетала за брата, которому грозила страшная опасность. Полиникос успокаивал ее, как мог, и сказал, что поплывет на корабле под другим именем и высадится на перешейке только в том случае,  если это  будет неизбежно.

— Попробую договориться сделать все дела  через своего знакомого на корабле, Ксенона, Однако, если мне придется сойти на берег, то, все равно, меня никто  не узнает, — сказал он сестре.

И действительно. Полиникос сильно изменился со времени Игр, он стал выглядеть серьезнее, отрастив бороду. Хотя эта борода не слишком росла на его молодом лице, но она  все, же  покрывала его кожу  красивым, светлым, золотистым, не слишком густым пушком, поэтому  довольно сильно изменила внешность юного атлета.

Анита, которая все это время находилась рядом со своим   братом, даже не заметила этой перемены, но Диосс, давно не видевший Полиникоса, признался, что сам едва  смог узнать своего друга, хотя знал его гораздо лучше, чем остальные граждане Коринфа.

Это немного успокоило Аниту, хотя и не полностью. Действительно, молодая женщина хорошо знала, что, если Полиникос окажется поблизости   от Хореона,  и  его загребущих  рук, он окажется в страшной опасности.

Но ничего нельзя было поделать. На седьмой день после прибытия Диосса в Милет, они отправились в путь.

Полиникос и Диосс десятки раз тщательно подсчитывали, сколько дней у них займет путешествие, они с нетерпением переживали  каждую малейшую задержку -  ветер всегда казался  им не попутным,  а гребцы не достаточно быстрыми.

В остальном поездка прошла предсказуемо. Стоянка в Мегаре длилась одну ночь. На следующий день  вечером, при спокойном ветре и в прекрасную погоду они вошли в большую гавань в на перешейке. Диосс и Полиникос  подсчитали, что это  был двадцать девятый или тридцатый день со дня заключения Карии и ее детей.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Рано утром на восьмой день Ксенон, тщательно проинструктированный Полиникосом, сошел на берег и отправился в Коринф, чтобы узнать что-нибудь о заключенных в тюрьму. Деньги на выкуп он взял с собой.  Полиникос и  Диосс  остались ждать на корабле.  Диоссу  пришлось дать своему другу торжественное обещание,  что он не покинет корабля без его разрешения и не покажется никому из жителей Коринфа.  Действительно, все здесь его знали в сто раз лучше, чем Полиникоса, и у него не было никакой  бороды, которая  изменила бы его облик. Ему грозила опасность быть узнанным. В конце концов, Хореон все еще его искал и его лазутчики среди населения густонаселенного порта наверняка до сих пор его выслеживали.

Поэтому Диосс сидел тихо, обвязав лицо платком, наблюдая из за него только глазами.  Он объяснил экипажу, что у него болит зуб и поэтому он  не сходит на берег.

Неарх или шкипер торговой эфесской барки,  отягощенный годами молчаливый Лисипп, которому Ксенон доверил его тайну, ни о чем его не спрашивал. Итак, они оба сидели на палубу, скорее, ходили из угла в угол, потому что беспокойство мешало им, хотя бы немного отдохнуть.  Диосс еле сдерживал себя, чтобы сходить  и увидеть свой дом, до которого отсюда, как ему казалось,  можно было дотянуться рукой.

Он хотел на минутку взглянуть на то, что там творилось сейчас. С барки он смотрел на свой дом на холме, знакомые полуразрушенные стены и сад, круто спускающийся к морю. Казалось, что дом был нежилой.  Давно там не было ни одной живой души: ни в саду, ни на грядках, за которыми когда-то ухаживала Эвклея, которые, скорее всего, были разрушены и растоптаны. Все производило впечатление заброшенности.

Ксенон вернулся только во второй половине дня, сердитый и очень возмущенный.

Он отозвал  Полиникоса в сторону и все ему рассказал. Кария и ее дети живы и все еще находится в тюрьме.  Начальник тюремной охраны сказал, что все  они здоровы, но не позволил ему повидаться с ними. Когда он узнал, что Ксенон  принес деньги на выкуп, он очень смутился. Он признал, что время еще не просрочено, но он не может пока принять деньги. Окончательное решение зависит от некоего коринфянина по имени Терпнос. Он также сказал Ксенону, что решение о заложниках принимает кредитор, тот, кто заплатил долг, то есть Хореон. Однако Хореона нет дома, потому что он покинул Коринф на несколько дней. Он посоветовал Ксенону подождать пять-шесть дней, пока купец вернется, получит выкуп и освободит Карию с детьми.

Однако Ксенон, который был неглуп и за время своих путешествия изучил законы и декреты разных городов и стран, и слышать об этом не хотел.

— Достойный Хореон, — сказал он, — держит заключенных только как заложников долга. Однако когда долг возвращен, он не имеет никакого права держать их в заключении. Такие законы во всем мире.

Ему, Ксенону, незачем ждать Хореона, ведь его корабль  отплывает через несколько дней. Ведь этот богатый купец, после возвращения  все равно получит свои деньги, и не имеет права никого в этом винить. Тому нечего было ответить. Начальник тюрьмы и его наставник Терпнос, задумались, и, наконец,  ушли совещаться. И они совещались, так долго, что  Ксенон подумал уже, что они не вернутся.  Но, примерно через час они вернулись и сказали, что не могут решить все вопросы сегодня, потому что им еще предстоит посоветоваться с управляющим дома Хореона, который представляет  интересы  богатого  купца в его отсутствие.

После этих слов Ксенон ушел. Таким образом, он потерял полдня. Он всех проклинал и не скрывал своего беспокойства.

— Они нам там что-то готовят, Полиникос, и без этого не решаются что-либо сделать. Во что бы то ни стало им хочется дождаться Хореона. Хотя лучше было бы все дела сделать сейчас, потому что срок может истечь. Кроме того, через несколько дней наш корабль должен отправиться в обратный путь, и Лисипп не будет ждать. Я спросил одного писаря, который живет неподалеку, не опоздаем ли мы с  покупкой завтра.  Он сказал, что нет, но тебе лучше поторопиться.

Все это рассказал Ксенон. Он также напомнил, что Терпнос определенно хотел знать, кто отправил выкуп. Он ответил ему, о чем  они уже заранее договорились с Полиникосом, что выкуп прислал Меликл Милетский.

Когда Полиникос  услышал все это, он очень огорчился. После долгого совещания, в котором принимал участие и старец Лисипп, неарх  корабля, Полиникос решил, что завтра обязательно сам пойдет с Ксеноном и сам обо всем позаботились. Отсутствие Хореона упростило бы  присутствие Полиникоса в городе. Ведь он не собирался раскрывать свое настоящее имя и рассчитывал на то, что во время отсутствия Хореона никто в городе его не узнает.

Итак, на следующий день рано утром Полиникос вместе с Ксеноном  снова отправились в тюрьму. Они пришли рано, даже слишком рано. Охранник не впустил их,  и заявил, что начальник приедет через несколько часов и только тогда он поговорит с ними.

Прошли часы. Два друга  кругами ходили возле тюрьмы. Полиникос становился все более злым и был в отчаянии. Он уже был почти уверен, что ничего не добьется. Он хотел снова вернуться к Лисиппу, посоветоваться с ним еще раз и попросить старого моряка взял дело в свои руки. Все моряки и купцы часто посещали различные города,  и поэтому у них там  всегда было много знакомых, среди наделенных властью местных граждан, которые были своеобразными защитниками иногородних гостей, и выступали от их имени в судах и местных органах власти. Иногородний грек, даже если он был истинным эллином, без посредничества местных граждан не мог ни о чем просить. У старого Лисиппа наверняка были  такие знакомые в Коринфе,  или даже какие-нибудь покровители, и Полиникос  хотел попросить их подать в суд.

Ему казалось, что это был единственный возможный путь.

Между тем, вопреки всем ожиданиям, все дело внезапно легко решилось.

Начальник тюрьмы снова пришел вместе с Терпносм и на этот раз они обращались с ионийцами очень вежливо. Только Терпнос все время смотрел на Полиникоса и тщательно расспрашивал, кто он и откуда. Как они заранее договорились, Полиникос назвал себя Филием, сыном Филимона Милетского. На самом деле он назвал имя своего кузена, за исключением того, что тот жил в Египте с рождения.

После короткого разговора оба коринфянина сошлись во мнении о сумме выкупа за заключенных в тюрьме, после чего Полиникос с радостью обнаружил, что сумма даже несколько меньше, чем назвал Диосс.

— Вы должны заплатить сто восемьдесят пять драхм, не более того, — сказал Терпнос.

Похоже, он действовал от имени Хореона. Уже несколько недель он был одним из его многочисленных помощников и главным поставщиком продуктов питания для дома богатого купца.

Больше никаких сложностей не было. Начальник тюрьмы  лишь попросил, чтобы все они как положено,  составили договор  на  табличках и подписались. Эта просьба казалась совершенно нормальной. Поэтому послали за писарем, жившим неподалеку и имевшим опыт составления подобных договоров. Это был обычный договорный документ. Одна сторона давала деньги, другая отдавала живой товар, то есть людей. Такие дела в то время  были вполне обычными и не вызывали сомнения. За полчаса все дела были улажены.

После обычных слов клятвы  богине Гере, Гермесу и Афине   следовал текст, продиктованный Терпносом. Что женщину  карийку, жену Фемона, гражданку Коринфа, во второй раз замужем за Дромеоном, коринфянином, отданную  за долги в качестве залога благородному Хореону, учитывая, что долг был заплачен, отпускают вместе с двумя детьми. Договор был выгравирован  стилусом на глиняных табличках, все присутствующие внимательно его  прочитали, потому что все они знали  грамоту.  Договор  должен был быть написан в трех экземплярах и подписан трижды.  Таков был обычай.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

В остальном все прошло очень быстро. Через полчаса  после прочтения договора, деньги были пересчитаны и взвешены, после чего начальник тюрьмы дал знак охранникам вывести пленников.

Полиникос вздохнул с облегчением. До тех пор он не мог избавиться от беспокойства, что в последний момент коринфяне найдут способ обмануть их.  Насмешливый взгляд Терпноса усиливал его предположение. Когда, Полиникос услышал приказ об освобождении пленников,   он  успокоился.

Они стояли в просторном зале. С одной стороны была большая дверь, которая вела на улицу, а с другой стороны такая же дверь, которая вела во двор. Через мгновение в эту дверь вошли трое стражников, которые привели Карию с восьмилетним сыном Фемона.

— Вот ваши заложники, — сказал Терпнос.

Полиникос кивнул головой, но продолжал смотреть на дверь, которая вела в темницу.

- А где Эвклея? - спросил он, наконец.

Начальник тюрьмы сделал удивленный вид.

— Эвклея, дочь Фемона?

— Да, его дочь. Почему ее здесь нет?

— Мы ничего не обговаривали, господин, об Эвклее.

Полиникос задрожал от гнева.

- Как?  -  прошептал он тихим голосом. — Мы же говорили о карийке с  двумя детьми.

— Это верно.

— Поэтому я прошу освободить и второго ребенка. Это написано в договор.

— В договоре, сказано, что двое детей Фемона и эта женщина будут освобождены из разряда заложников и с этого момента смогут наслаждаться свободой.

— Поэтому я прошу освободить и второго ребенка.

— Другой ребенок сбежал и незаконно находится на свободе; и с этого  момента, он имеет право на эту свободу, и перестает быть заложником.

— Кто это? —  Полиникос едва пробормотал эти слова.

— Какой-то Диосс, ведь вы его хорошо знаете, господин, возможно, он на вашем корабле, — широко улыбнувшись, произнес Терпнос.

Начальник  тюрьмы кивнул: — Да, Диосс. Отныне ему больше не придется прятаться. Вы выкупили его, господин.

Полиникос почувствовал, как кровь прилила к его голове.

Ксенон схватил его за руку. Он боялся, что его друг взорвется от гнева.

— Коринфяне, — сказал он, — вы, что, думаете, что мы хотели выкупить того, кто и так уже на  свободе.

Начальник тюрьмы и стражи пожал плечами.

— По закону он все еще находился в заключении. Он освобожден только сегодня.

Полиникос бросился вперед.

— Это мошенничество! — закричал он. — Эвклея должна была быть выдана. Я настаиваю на выдаче  Эвклеи.

Начальник тюрьмы обратился к писарю с серьезным лицом.

— Писарь, было ли в договоре упоминание об Эвклее?

— Не было.

— Если мы должны были  выпустить Эвклею, нужно было написать об этом  в договоре?

— Если раба должны  выкупить и он является взрослым, его имя обязательно должно  быть включено в договор.

— Эвклее шестнадцать лет, так что она уже взрослая, — сказал начальник тюрьмы.

— Если бы речь шла о ней,  то нужно было бы написать особо, назвав ее отца и мать, верно, писарь?

Писарь подобострастно подтвердил.

— Тогда все в порядке?

— Прекрасно. — Полиникос стиснул зубы. Лишь из последних сил он сдерживался,  чтобы не взорваться.  Его рука невольно потянулась к мечу.

Ксенон увидел это, и поэтому быстро заговорил.

— Коринфяне, — холодно сказал он, — Я понимаю, что вы считаете, что договор не относится к Эвклее, но  тогда его можно будет выкупить отдельно.

Начальник стражи задумался и прищурил глаза

— Это уже возможно, — медленно сказал он, — и это было бы очень дорого.

Ксенон кивнул.

— Хорошо, — сказал он, — скажи, сколько.  Деньги все равно будут выплачены сегодня.

Полиникос наклонился к нему: — Ксенон, — тихо сказал он, — у меня нет даже тридцати драхм.

— У меня тоже, но не волнуйся. Мы одолжим их у членов нашего экипажа. Клянусь Зевсом, что ты получишь эти деньги, друг мой.

Но начальник стражи, который тем временем тихо разговаривал с Терпносом, покачал головой.

— К сожалению, — сказал он, — эта рабыня, которую вы называете Эвклеей, уже принадлежит ее владельцу,  Хореону. Он сам уже принял о ней решение перед отъездом.

— Как так?  - Полиникос больше ничего не мог сказать.

— Вот так,  вот — снова добавил Терпнос,  — почтенный отшельник. Мой благородный господин и покровитель  Хореон приказал перед своим  отъездом, чтобы девушку сразу  же после истечения срока заключения, отправили к нему  в дом, откуда она будет доставлена финикийцам с первой же группой рабов.

— Финикийцам, а точнее Хираму, финикийскому правителю Кипра, который дружит с Хореоном и купил ее себе!

Ксенон и Полиникос замерли.

— Он купил Эвклею?

— Да. —  Терпнос повернулся к Полиникосу с ядовитой усмешкой. — Я вижу, молодой человек, что вас очень интересует судьба этого девушки. Но вы не бойтесь, благородный князь Хирам ее не обидит.  Он приказал ее хорошо кормить и с ним на Кипре ей будет хорошо.  Она понравилась принцу. Вы все поняли, молодой человек?

Полиникос ничего не ответил.  У него не было слов. Он смотрел на Терпноса тусклым, отсутствующим взглядом.   Его вены вздулись. Если бы тот знал его лучше, в этот момент он бы вздрогнул.

Ксенон еще раз попытался спасти положение.

— Но девушка еще здесь, в темнице, — сказал он начальнику стражи. — И до тех пор, пока она здесь, ты решаешь ее судьбу, а не Хореон

— Ты ошибаешься, незнакомец. По приказу Терпноса, который представляет здесь интересы  своего хозяина Хореона,  ее сегодня уже  отвезли к нему  в усадьбу. Ее больше нет в темнице.

Полиникос сделал шаг в сторону Терпноса.

— Это сделал ты, негодяй!

— Конечно, я, Полиникос Милетский, сострадательный благодетель рабов!

Полиникос уже не слышал этих слов.  Его лицо побледнело, а рука непроизвольно вытащила меч из ножен.  Осторожный и бдительный Терпнос тоже вытащил меч.  Они напали друг на друга так, что звон мечей был слышен по всей улице. Солдаты, которые стояли снаружи, ворвались в зал.

— Помогите!  - крикнул начальник стражи.

— Сюда! — заорал Терпнос. Но было уже поздно.  Дерзкий и самоуверенный Терпнос  полагавшийся на свою силу, на этот раз просчитался.

Недаром Полиникос был сыном офицера, и недаром он еще с раннего возраста воспитывался, чтобы стать  военным  и обучался ловкости обращения  с мечем и копьем.  И, хотя,  с тех пор прошло много лет,  он в  страсти и самоотверженном гневе,  без раздумий и без подготовки, увернулся  от уловки  врага и молниеносным выпадом пронзил грудь противника уверенным уларом. Терпнос  широко раскрыл глаза, выронил меч, застонал от боли и упал на пол. Один из стражников, который прибежал на помощь, ударил Полиникоса сзади и ранил его. Но он не успел ударить  его еще раз. Полиникосу потребовалось всего мгновение, чтобы обернуться, его меч сверкнул  как  молния, прорезав воздух,  раздался страшный крик и стражник свалился на каменный пол.

Полиникос пришел в ярость. Словно обезумев, не оглядываясь, он бросился на другого охранника, не отступая и не защищаясь, а, жаждал мести и искал смерти. Он был ужасен. Вчя его щека была в крови, а изо рта появилась пена. Его меч словно зажил своей жизнью и казлось, что у него в руке не один,  целых три меча.

Начальник стражи и Терпнос,  наверняка, предвидели этот взрыв, даже желали его спровоцировать и застраховаться от него, вызвав шестеро вооруженны стражников. Однако начальник тюрьмы теперь с ужасом наблюдал за своим позорным поражением и бегством своих подчиненных.

Терпнос и один солдат были убиты, другой сражался с Ксеноном и, кажется, тоже был ранен, потому что отступил и закричал от боли.

Один из охранников, увидя происходящее, стал, как бы отступать,  пытаясь заманить за собой ошеломленных Карию с сыном и схватить их. Сам начальник тюрьмы был ранен,  и отступал с бледным лицом, которое  было  порезано острием меча Полиникоса.  Сначала он отступал медленно, затем все быстрее и быстрее, пока не выскользнул через порог во двор.  Последний стражник быстро последовал его примеру,  когда на пороге  его поразил карающий меч Полиникоса, но стражник все, же успел выскочить в дверь и захлопнуть ее за собой.

Полиникос остановился, вытер рукой пот и кровь со лба и бросился к двери. Однако дверь была закрыта. Он начал рубить, колоть  и бить по ней рукояткой меча,  и пинать ее ногами.

К нему присоединился Ксенон.  Ему тоже удалось расправиться с двумя стражниками  и он, увидев позорное бегство врага, восхищался упорством своего друга.  Но с него уже было достаточно. Он был готов помочь другу в несчастье и в трудную минуту не оставлял его одного, но ему не хотелось зря терять жизнь.

Наконец,  дверь поддалась

Он взял Полиникоса за руку:   —  А теперь, давай быстрее уходить отсюда.

Полиникос еще не пришел в себя. Он оттолкнул своего друга.

— Оставь меня! — закричал он. -  Не мешай мне! Уходи сам отсюда!

Ксенон побледнел и отступил.

— Что ты забыл в этой темнице, дурак?!

Полиникос снова повернулся к нему.

— Я хочу умереть, ты понимаешь, я хочу умереть! Без Эринии я не могу жить! Я тебе говорю, уходи отсюда.

Ксенон не знал, что делать. Он снова подошел к нему и завел ему руки  за спину. Полиникос вскрикнул от боли. Его рука была повреждена, а лицо и лоб были разбиты и все в крови. Противостояние трем мечам одновременно,  дало о себе знать.  Его ноги дрожали.

— Уходи, — мрачно повторил он.

Но Ксенон не ушел. С улицы доносились крики, стоны  и растерянные голоса.

Должно быть, это раненый солдат звал на помощь.

— Давай,  бежим отсюда, Полиникос, пока еще есть время.

Полиником покачал головой. Ксенон заламывал руки.

— Полиникос! — в отчаянии воскликнул он. — ты что, хочешь, чтобы я тоже умер?!

— Я? — Полиникос  посмотрел на него с удивлением.

— Ведь, я не могу оставить тебя, а ты хочешь погибнуть. Подумай, что случится мной?

Полиникос  пришел  в себя. Его сопротивление несколько ослабло.

— Ты думаешь,  что кто-то выиграет от твоей смерти?  Ведь твоя карийка тоже погибнет. Пока ты жив, у нее есть хоть какая-то надежда.

Это было похоже на правду. Полиникос кивнул. Он позволил другу вывести себя.  Медленно, по мере того как сочилась его кровь, его сила и воля покидали его. Он нерешительно вышел вслед за другом  на улицу. Множество зевак окружило орущего солдата, он лежал, растянувшись на дороге перед ними.

Двое иноземцев выглядели  жутко, их обнаженные окровавленные мечи внушали ужас. Никто не знал, из-за  чего произошла  стычка, и никто не посмел их задерживать.

Оба друга быстро удалялись. Но не успели они пройти и ста шагов, как Полиникос остановился

— Я  больше не могу идти. Я  ослаб, — сказал он.

Ксенон огляделся и понял, что нужно сделать. Он подошел к стоявшей рядом двухколесной повозке, в которую были запряжены две лошади.

— Уйди! — крикнул он извозчику.

Когда возничий увидел направленные на него мечи, он спрыгнул с повозки, и моментально исчез, как сквозь землю провалился.  Оба друга запрыгнули в повозку.

Ксенон  хлестнул лошадей, и они пустились рысью. Колеса загрохотали по булыжнику. До них доносились крики и проклятия пришедших в себя стражников. Однако, захватив лошадей, они сразу  же оторвались от бегущих преследователей. Через мгновение они были уже за городом и ехали по Истмийскрй дороге. Встревоженные и испуганные лошади летели изо всех сил.

Ксенон стоял на повозке  и управлял лошадьми, как  возничий на скачках на ипподроме.  Полиникос держал в руках меч.

Впереди в сумерках появились огни восточной гавани. Полиникос ничего не чувствовал. Он забыл про осторожность. Ему было  все равно. Темнело. Осенний вечер быстро спускался на город.

Диосс не беспокоился о том, что его узнают. Он об этом даже не думал. Он вышел на берег, а оттуда на широкую дорогу, которая вела от Истмы к Коринфу.  Вот куда он должен пойти.  Увидеть свою мать, сестру и братика.

Полиникос поклялся, что сегодня они будут свободны. Пора было идти, потому что эфесцы завтра уезжают. Ему надо поспешить и собрать всех вместе. Вероятно, они уже идут сюда из близлежащего Коринфа и он их встретит по дороге...   Они идут к нему навстречу, идут и разговаривают …     Диоссу показалось, что он слышит голос матери и мягкие, ласковые слова Эвклеи.  Он оглянулся вокруг, прислушиваясь к шуму улицы.

Темнело, но по широкой дороге шло  еще много людей, возвращающихся с работы с коринфского порта.

Внезапно вдалеке послышался шум. Толпы людей быстро отскочила в сторону. По улице, как будто за ней гнались, пролетела  повозка! Лошади были покрыты пеной. Они фыркали от усилий и спешили изо всех сил. Они летели, как ветер.

Возничий подгонял их кнутом, а за ним стоял человек с мечом в руке.

О, Зевс, что это значит?  Кто это?  Диосс только успел  отпрыгнуть в сторону. Мимо него пролетела разъяренная команда. Мальчик потерял дар речи. И с первого взгляда он понял все. Первый, это был Ксенон, другой — Полиникос, да, Полиникос, бледный, с окровавленной головой, с безумным отчаянием в глазах. Что могло случиться?   Почему они так ехали?  Тысяча мыслей промелькнули в его сознании. Диоссу захотелось побежать за ними, но  он не смог даже  сдвинуться с места. Его волосы на голове встали дыбом от ужаса.  Произошло что-то ужасное;  да, скорее всего, все потеряно. Он больше не увидит ни свою мать, ни  свою сестру. Что случилось?  Почему? Он должен вернуться и узнать. Сдерживая слезы,  он побежал назад. Потеряна последняя отчаянная надежда. Может быть он ошибся, и это был не Полиникос? Ведь  было  уже темно.

Но нет, о не ошибся!   Добравшись до площади, он увидел пустую повозку запряженную  лошадьми, а дальше, уже в порту, на барку, быстро вбегали  двое мужчин. Это была их эфесская барка. Становилось все темнее и темнее, но на берегу зажигали ночные костры, от которых разливалось кровавое зарево.

Диосс чувствовал,  как комок поднимался к его  горлу. На какое-то время  он остановился и отдышался, потом быстро помчался вперед. Он еще не добежал до корабля, как вдруг позади него послышался топот лошадей и крики. На площадь ворвались несколько солдат на лошадях и остановили уставших  животных. Они быстро помчались к берегу. Диосс уже все понял. Это были преследователи и они  гнались за убегавшими. Сейчас они схватят Полиникоса и убют его. Они гонятся за ним,  - за Полиникосом. О Боже!

Нет, не все еще потеряно. Эфесцам  удалось отвести корабль от берега на несколько шагов. Но коринфские стражники  с такого расстояния не могли  запрыгнуть на корабль. Они кричали, орали и толкали друг друга.

Они указывали на какую-то высокую фигуру на корабле.  Да, это Полиникос! Лицо Полиникоса,  было искажено болью и отчаянием, он дрожал  и был весь окровавлен и бледен.

Рядом с Диоссом внезапно раздается какой-то мощный голос:

— Эфесцы, выдайте нам преступника, совершившего нападение на нашу тюрьму!  Выдайте этого Полиникоса Милетского!

Ему ответила лихорадочная суета на эфесском корабле. Там быстро приготовили весла и стали поднимать паруса.

И снова послышался этот  командный, громкий громкий голос: — Эфесцы, выдайте его нам, иначе вы все погибнете!

На эфесском корабле произошла неразбериха. Это Полиникос бросился вперед.

— Выдайте меня им, — кричал он, — я проклят, я все равно погибну, я сам хочу погибнуть! Пустите меня!

Кто-то остановил его. Кто-то оттащил его обратно.

Лисипп, шкипер эфесской барки, и несколько других моряков стали советоваться. Они не знали, что делать.

— Эфесцы, — кричали им с берега, — отдайте нам этого негодяя, или мы утопим вас, как крыс! И не попробуйте убежать! Наш патрульный корабль догонит вас сразу же у выхода из гавани! Смотрите!  Уже все готово, что безумие  уже  затмило ваши глаза и вы  все хотите  погибнуть?

Это была правда. Большой коринфский сторожевой корабль, готовился  броситься в погоню. Солдаты и лучники уже собрались на палубе, гребцы занимали  свои места.

Эфесцы, и сам Лисипп, это хорошо видели. Если бы началось преследования, у них не будет никаких шансов спастись. Было уже совсем темно, но коринфяне на своих многочисленных веслах не позволят им уйти так далеко, чтобы потерять их из поля зрения. А затем этот быстроходный военный корабль их догонит, и произойдет. совершенно безнадежная стычка с солдатами.

Поэтому Лисипп колебался. Он смущенно теребил себя за бороду. Он смотрел с  бессильной яростью на огромный коринфский корабль, который спокойно готовился к отплытию. К этому моменту на берегу собралось уже много людей.

— Выдайте его стражникам!    - кричала толпа.

— Выдайте и уплывайте отсюда! — орали другие.

Диосс все это слышал, видел и понимал.  Да, они его выдадут, затем   Полиникоса убьют и все будет кончено. Полиникос погибнет вместе с Карией, Эвклеей и его братиком. Все  будет кончено! Все и так уже кончено! Никто больше не позаботиться о них, если Полиникус погибнет. А он, ведь, его  друг, единственный друг. И он должен умереть!

Глядя на эфесскую барку и на огромный сторожевой корабль, его взгляд  вдруг упал на огонь, который  ярко горел в бочке на камне  прямо на берегу, где стоял на якоре коринфский корабль. Он отбрасывал свет  пламени  на море и освещал берег. Огонь горел в  маленькой бочке со смолой, установленной  на железном основании, вмонтированном в камень. Такие костры зажигались каждую ночь посреди гавани. Сторожевой корабль стоял возле самого огня.

Глаза Диосс загорелись. Он изо всех сил бросился к бочке с огнем.

— Эфесцы убегайте,  быстрее уходите, дураки! —  кричали из толпы.

— Бесполезно, их скоро догонят. Их легко догонят! — кричали солдаты.  -  Берегитесь,  корабль вот-вот  отойдет от берега.  Они не слишком торопятся. Они и так уверены, что догонят их.

— Нет, они их не догонят, — прошептал Диосс, который был уже рядом с костром. Он был бледен и уже не плакал, он знал, что делать. Он знал даже, что он  может погибнуть, и даже, что он должен погибнуть. Но это не имело никакого значения. Еще не все потеряно.  Пусть он погибнет, но, по крайней мере, он спасает своего друга. Полиникос должен выжить. По крайней мере, он должен остаться жить. Только в том случае,  если ему удастся сдвинуть эту бочку с места?

Он подбежал,  напряг все силы и с огромным усилием вытянул бочку  из стояка; он снова откинулся назад,  свалил бочку  на бок и горящая смола постепенно  начала  выливаться  наружу.  Диосс стал толкать ее обеими руками и ногами к берегу, еще  шаг-полтора...  и бочка с грохотом покатилась на палубу, стоящего на якоре, корабля, оставляя за собой   поток струящегося огня.

Наступила зловещая тишина. Затем единственный громкий крик сотряс берег.

— Корабль охраны горит.

Диосс вне себя от восторга и боли, с обожженным  руками и ногами и горящим хитоном на груди смотрел на дело своих рук широко с открытыми глазами.

Корабль охраны загорелся.

Гребцы  побросали весла и руль,  и начали прыгать в воду,  другие, засуетившись и толкая друг друга, побежали на берег,  остальные заметались,  чтобы  потушить  пожар.

А что сделала  эфесская барка?  Она уплывала,заработав веслами изо всех сил. И была уже далеко.

Теперь они поверили, что смогут спастись и уплывут... Они сейчас уплывут...  Налягут на весла и уплывут, и он  Полиникос  вместе с ними.

— Он спасен… — радостно и восторженно прошептал  Диосс…

В  это мгновение  он получил страшный удар в бок и  упал. Страшная боль пронзила его тело.  Но он все же услышал или ему показалось, что услышал, издали победные крики. Ему захотелось еще раз взглянуть на исчезающий во тьме корабль, но он уже не смог. Он получил еще один удар, затем еще, и еще. Туман закрыл  ему глаза. Темная завеса  заслонила все вокруг.  Диосс упал как подкошенный и ударился головой о каменную насыпь.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Клянусь Зевсом, Аресом,  великой матерью  богов Реей, Посейдоном, Гефестом,  клянусь, памятью  моих предков, что пока я жив, попытаюсь спасти своего друга Диосса, а если он погибнет, то  до последнего вздоха, до самой своей смерти буду мстить за него и постараюсь спасти тех, кого он любил. И если я не выполню эту клятву, или замешкаюсь или отступлю —  пусть Аид поглотит меня и пусть Эринии разорвут меня на части.  Я клянусь в этом и призываю  Зевса в свидетели.

Полиникос стоял бледный, с горящими глазами. Когда он закончил, измученный упал в кресле. Вокруг него царила полная тишина. В мегароне  дома  Меликла сидели четыре человека. Полиникос, его отец  Диомен, Ксенон и Меликл.

Отец Полиникоса, старый офицер самосской армии, был печален и хмур, как ночь. Он с беспокойством поочередно смотрел на бледное, усталое лицо своего  сына и на суровое лицо своего  зятя Меликла.

— Что ты об этом думаешь, Меликл?

Меликл серьезно посмотрел на него, затем  медленно встал и  также подошел к небольшому домашнему алтарю, встроенному в стену в углу мегарона.

— Клянусь, — сказал он спокойно, — что я не оставлю своего друга Диосса и что я тоже  буду бороться до последнего вздоха, чтобы спасти его. Пусть моими  свидетелями станут Арес и Посейдон, а Зевс услышит мою клятву.

Снова воцарилась тишина.

Диомен сердито дернулся.

— С каких это пор и как, — сказал он строго, — двенадцатилетний мальчик смог стать другом взрослого мужчины, овеянного  славой и лаврами Греческих Игр?

— С тех пор, — ответил Меликл, —   когда этот двенадцатилетний мальчик поступил, как герой, достойный военных лавров.

— Вот, если бы он был чистокровным эллином

— Вы несправедливы, Диомен, — сказал Ксенон, который до этого молчал, — он спас жизнь твоему сыну и мне. И если  бы не он, мы бы сегодня не увидели солнца. И меня не интересует, кем  были его отец и мать.  В тот момент, когда он поджег этот проклятый корабль, он был для меня сыном бога.

Полиникос кивнул.

— Да, он выкупил нашу жизнь, и не спорил о цене.

Диомен не ответил.

— Конечно, мальчика уже нет в живых.

Ксенон яростно возразил:  —   Нет, Диомен, когда мы так внезапно отплыли с перешейка, мы обнаружили, что с корабля пропали двое наших матросов. Лисипп подумал, что коринфяне задержали их и что мы больше с ними не увидимся, и очень горевали. Но эти неглупые парни  поняли, что произошло, и конечно, не признались, кем они были. Через три дня они догнали нас в Пирее, где мы остановились с больным Полиникосом. Они сказали нам, что Маленький Поджигатель, как  они прозвали Диосса, не был убит, его всего лишь избили до потери сознания, а затем бросили в темницу. Больше они ничего не знали. Но  и этого достаточно. Если мальчика не убили в тот же самый момент, он, возможно, еще выживет.

— И что? — прорычал Диомен. — Его все равно казнят за то, что он поджег корабль.

— Диомен прав, — добавил Меликел, — и поэтому мы должны торопиться.

— Когда ты хочешь уйти?

— Сегодня уже поздно. Необходимо подготовить корабль,  еду, собрать друзья. Мы поплывем завтра утром.

Диомен  встал со своего места.

— Как так, Меликл? Как так завтра?

— Да. Вы сами понимаете, Диомен, что нам надо спешить.

— Ты ведь только вчера вернулся из Сарда.

— Ну, и что!

— Кроме того, мой сын только что прибыл, он болен и ранен.

— Полиникос может остаться. Если он  действительно болен. Но ждать мы не можем.

— Ты, мне предлагаешь остаться? Меликл, ты с ума сошел!

— Нет, но твоя рана еще не зажила; и ты едва держишься на ногах.

— Ничего. Врач на Самосе  заверил, что теперь все будет нормально, я отдохну на корабле и наберусь сил.

Меликл кивнул. Он понял, что любые возражения будут бесполезны. Это была пустая трата слов и времени. Он откинулся назад,  положил голову на руки и так задумался, что у него на висках выступили вены.

Все невольно уставились на него.

— И что? - нарушил молчание Диомен.

— Ну, надо решить, кто поплывет со мной.

— Первый — Полиникос Милетский.

— Второй — Меликл Милетский.

— Третий — Ксенон Эфесский, — сказал Ксенон.

— Ты тоже хочешь поплыть, Ксенон?

— Конечно, я бы не хотел. Я разве сказал, что я люблю плавать?! Мне бы хотелось поехать в Эфес, к жене и детям. Но мне придется поплыть с тобой.  Полиникос хорошо сказал, что мальчик выкупил наши жизни, и не спорил о цене, я тоже хочу так  поступить. Я пойду с тобой.

Двое молодых людей подошли к нему.

— Ксенон, — сказал Меликл, — я всегда говорил, что самые лучшие люди рождаются только в Милете. Теперь я знаю, что  и в Эфесе тоже. Хорошо.  Кто пойдет еще?

— Я, — произнес голос из-за двери.

Это был Тиреос, младший брат Меликла. Парню было около восемнадцати лет, а так как у них не было отца, о нем заботился старший брат. Меликл строго на него  посмотрел.

— Тиреос. Ты знаешь, куда мы идем?

— Я знаю. Я все слышал.

— А, ты знаешь, что нам там не будет весело.

Тиреос обиделся на брата. Они посмотрели друг другу в глаза.

— Хорошо, — сказал Меликл. — Полиникос, Ксенон, как вы думаете, можно будет взять его с собой?

— Конечно, но почему ты об этом спрашиваешь?  Предводитель все решает.

— Правда,  но мы еще не выбрали вожака. Полиникос, Ксенон, что ты думаешь?

Тиреос посмотрели на него с удивлением.

— Конечно, ты наш вожак, Меликл.

— Ксенон все-таки постарше.

— Но парусник твой, и все друзья тоже твои. Кроме того, я не гожусь на роль вожака.

Меликл слегка улыбнулся.

— И я что похож на вожака?

Ксенон очень серьезно ответил: — Да, Меликл, как ни странно.  Хотя, за последнее время мы сталкиваемся  с тобой  лишь второй раз -  правда, я уже много слышал о тебе от Полиникоса -  впрочем, я знаю тебя почти  двадцать пять лет, но с того момента, как я увидел тебя, я уверен, что  у тебя  все должно получиться, и я спокойнее отнесусь к нашей судьбе если ты возьмешь ее в свои руки.  Да, видимо  Гегемон стоял у твоей колыбели. Это странно, друзья, но если бы это зависело от меня, я бы доверил ему командовать более важным вояжем.

Суровое лицо Меликла покраснело. Меликл хотел что-то сказать, но он сдержал слова, готовые были сорваться с его губ. Он задумался на мгновение. —  Хорошо, он сказал: — Итак,  пойдут: Ксенон, Полиникос, я, Тиреос…  и  Софрониск, сын Теофраста.

—Теофраста, ареопага и члена высшего совета Милет?

— Да, Софрониск — его сын.

— А он  что, твой друг Меликл.

— Он самый мудрый молодой человек в Милете. Он говорит на финикийском, халдейском и сирийском языках,  так же свободно,  как и на своем  родном.

— Да, говорят, он дошел со своим отцом до самого Вавилона.

— Он мне не очень нравится, — сказал Диомен, — он медлителен, нетороплив, как будто ему больше пятидесяти лет.

— Но его слова не подводят, как этрусское оружие, и его советы всегда мудрые. Он принимает решения  осмотрительней, чем обычные люди его возраста.

— Ладно, решай сам. Кто еще?

— Демодокл Самосский.

— По крайней мере, он красивый парень и приятный, веселый товарищ.

— Он, ведь, самый лучший лучник, какой  лучник!  На Играх в Самоссе он всегда выигрывал первые призы.

— Тогда Демодокл Самосский. И далее?

— Близнецы Ликон и Диликон, — все  засмеялись.

— Я знал, Меликл, что ты возьмешь их. Правда,  умом  тебе они особо не помогут, но кулаками еще как. Это же Геркулесы! У них плечи как у медведей, а головы как у курицы.  Странно, как уживается такой разум  с такой силой.

— Но за Меликлом они пойдут в огонь и воду, — сказал Полиникос, — это, же он освободил их от рабства.

— Мне придется взять с собой этих  медведей. Если я этого не сделаю, они очень  расстроятся, и в отчаянии  натворят  что-нибудь.  Хорошо. Полиникус, ты,  Ксенон, Тиреос, Софрониск, Демодокл и  Медведи-Близнецы, всего восемь.

— Больше нам людей не нужно. Как обычно, девятым с нами пойдет рулевой.

Диомен покачал головой.

— Но он просто одинокий пожилой мужчина. Остальные все новички, за одним исключением. Тебя, Ксенон.  Тебе бы подошло что-нибудь на голову, и не только шлем, а венок  получше!. Такой  как  у Калиаса, например.

— О, Калиас. Я тоже подумал о нем, но где его сейчас найдешь? Правда, он мог бы нам пригодиться   потому, что не только силой и храбростью иногда можно добиться желаемого.

— У человека дела всегда идут нормально, когда рядом хорошие друзья и верные мечи, — сказал Ксенон. — Ради всех богов, Диомен, если бы вы увидели своего сына в той битве там, в Коринфе!  Я сам сражался неплохо и мне нечего стыдиться. Но прежде чем я одолел одного стражника, Полиникос расправился с  двумя, а затем бросился на остальных  и разбросал их, как мусор. Они бежали так, что затолкали друг друга  в дверях, а он все еще доставал их своим мечем.  Вот это было  зрелище, Диомен!  Пока я жив, я не забуду такого.

Старый офицер просиял. Он с энтузиазмом посмотрел на сына.

— Доставал их своим мечем, говоришь?

— Да, Диомен! Наш учитель фехтования в Египте, старый Евтихиан, захлопал бы  в ладоши от восторга.  В конце концов, это он научил его тому  самому удару, которым Полиникос сразил Терпноса. Знаешь, мы всегда называли его  ударом Евтихиана.

— Я знаю, — грудь Диомена раздулась от гордости. Но это сложный удар для того, кто его наносит.  Не каждый может это сделать.

— Но это же, Полиникос!  Он почти как  Ахиллес, но, я ничего не знаю о твоих друзьях, но если они похожи на Полиникоса, я готов  был бы пойти с ними, даже до Колхиды.

— Как  Ясон, за золотым руном.

— Если бы только за золотым руном!

Когда Диомен сказал это, он снова нахмурился, и все разговоры прекратились. Ведь встреча уже закончилась, и время пошло.  Сам Меликл должен был подготовить корабль к отплытию, а Тиреосу он приказал быстрее сбегать к своим друзьям и сообщить им новость об отплытии. К Софрониску тоже должен был пойти один из них.

— Итак, до завтра, — сказал Меликл, — как только рассветет, все пусть приходят на мой корабль в порт с оружием: шлемом, броней,  мечем и щитом  –  как  будто идут на войну. Мы отплывем на рассвете.

Диомен остался в комнате один.  В этот момент в мегарон вошла Анита. Ей не разрешалось присутствовать, когда разговаривали мужчины. Но сейчас она вышла и посмотрела на отца беспокойными глазами.

- И что? Ты отговорил их? - спросила она трепещущим голосом.

Диомен пожал плечами.

— О нет, они уезжают завтра.

Аните сложила руки.

— И ты не мог остановить их, отец? Хотя бы задержать?  Полиникос  вряд  ли  тебя  бы послушался, а Меликл ведь твой зять.

Старый офицер покачал головой.

— Я  бы, доченька, возможно, мог отговорить даже  Полиникоса.  Да, конечно. Но это было бы не совсем справедливо к этому мальчику, и этим карийцем  в Коринфе.  Жаль, что он кариец, полукровка, очень жаль, но это всё равно было бы несправедливо. И поэтому я их не стал отговаривать.  Ты меня понимаешь, Анита?

— И что теперь будет, отец?

— Пусть делают, что задумали  Я отдал им все деньги на вояж, но завтра я взыщу с моего правителя, с Поликрата, задолженность по жалованью, и куплю  двух бычков.  Одного  мы принесем в жертву Посейдону, другого Аресу.  За их  счастливое возвращение.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Море было спокойным и гладким, словно зеркало. Не предвиделось ни малейшего ветерка,  небо отливало синевой и на нем не было ни облачка, а на море ни малейшей ряби.  Корабль Меликла плыл только на  веслах, бесполезный парус беспомощно  свисал и отбрасывал тень на корабль. Солнце нещадно палило.

— Завтра будет также, как сегодня, — сказал старый рулевой Коройбос.

— Жаль, что мы идем слишком  медленно, пользуясь только веслами.

— И мы все устали, — сказал Софрониск, — у меня, по крайней мере, руки одеревенели.

— Хорошо, — ответил Меликл. — Мы немного отдохнем. Мы уже и так  прошли больше половины пути..

Хлюпанья весел прекратились. Гребцы потянулись, распрямили позвоночники и потерли руки.

— Жалко, что я такой слабый, — сказал Софрониск, — и от меня мало пользы. Мне стыдно. Я вообще не гожусь ни для гребли, ни для парусов. Ты знаешь Меликл, иногда мне кажется, что у тебя самая прекрасная жизнь,  ты всегда на корабле, всегда в пути. Что может быть лучше?

Меликл кивнул.

— Да, я бы не променял его ни на что другое, — сказал он. Затем он повернулся друзьям: — Послушайте. Я хочу сказать кое-что важное. Правда, сейчас не время, но  у нас его предостаточно...  Я говорил об этом в Сардах, когда я последний раз плавал туда  и с тех пор это бспокоит меня и днем и ночью.

— О чем ты?

— Мой друг и уважаемый учитель Нехурабхед, ну вы знаете, тот, что стал теперь мидийским послом к царю Лидии, Крезу в Сардах, принял меня как сына, и я даже не могу об этом спокойно говорить. Он убеждал мне остаться, и переехать с семьей на Сардинию. Он пообещал мне, что там я добьюсь высокого звания и многочисленных наград. Но, вы же знаете, что у Креза и так целые толпы греков. Так что,  для меня, конечно, все это было неприемлемым. Я сказал ему, что я не могу жить без моря,  без моих  друзей и брата. Он меня понял. Он понял и многое другое, поэтому не настаивал.  И именно тогда он сказал мне одну очень важную вещь, по крайней мере, важную для меня. Он сказал, что хотелось бы через Милет установить связь  и с другими ионийскими городами-государствами прямо по морю, потому что торговые пути  по земля через всю Лидию неудобны для караванов и лидийцы намеренно усложняют эту задачу. Дальше он сказал, что если бы кто-нибудь   основал торговое поселение на берегу Эвксинского моря недалеко от Персии, то оно    имело бы большое значение для Милета и Мидии.

— Но, ведь уже есть такое поселение, — сказал Софрониск, — которое, еще несколько лет назад было  основано. Это, Милет. Но кроме того, есть еще кое-какие поселения

— Да, он мне и об этом говорил, но те поселения гораздо севернее, на краю обширных равнин, в одной из самых красивых точек мира, после нашей земли, как рассказывают, рядом со знаменитой Колхидой  Ясона. Но эти поселения слишком далеки от торговых путей. Нехорабхед сказал мне, что тамошние торговцы не хотят возить сюда товары, и наоборот наши греки не хотят селиться там, поскольку там очень гористый ландшафт, скалы спускаются прямо в море и мало плодородной земли. Эти места не особо пригодны для греков, В тех местах мало людей, а те, кто там живут, это дикие и воинственные горцы. Тем не менее, если бы нам удалось основать там какой-нибудь поселок, прямо под этими горами, в устье какой-нибудь большие горной реки, и завести побольше греков, тогда все торговцы начали бы возить туда свои товары, и он бы  окреп  и в дальнейшем превратился бы в настоящий город . Он подробно описал мне,  что нужно для такого поселка: залив, горы, река и прочие условия. С тех пор я часто об этом думаю и эта картина все время  стоит у меня перед глазами.

-—  Довольно заманчиво, - прервал его Софрониск, - когда, он говорит такое, но можно ли ему доверять?

— Больше, чем кому-либо на свете, — резко сказал Меликл. И, помолчав некоторое время, продолжал:

— Нехурабхед велел мне рассказать об этом в Милете, и даже дал мне письмо и мемориальная доску, предназначенные Верховному Совету.  Я  их уже передал отцу Софрониска. Он спросил меня далее,  найдутся ли в Милете поселенцы, готовые предпринять такое путешествие. И тогда…   —  Меликл заколебался, — тогда, — продолжил он, — я подумал, что смог  бы, наверное, организовать все это и сам.  Да, клянусь Зевсом, я хоть сейчас бы занялся этим.

— Ты, Меликл?

— Да. Я, друзья мои, я всегда об этом мечтал, еще с давних пор  Я купил себе парусник, вы  думаете, только для того, чтобы ловить на нем рыбу в окрестностях Милета? Рыбачит на нем всю жизнь?  Я уже знаю каждый камень вокруг Милета и на Самосе. Я уже провел здесь больше шести лет, хороших, счастливых лет. Однако это были легкие, спокойные годы. Шесть бессмысленных лет.  А до этого дела  каждый месяц важен. Полиникос, помнишь ли ты Кносс, Египет, Киренаику, битву при Ирасе, а до этого Эпир и Сиракузы, Неаполь, Массалию - весь, весь мир … Я скучаю по нему,  друзья мои.

— По миру?

— Да.

— А как же твоя жена и ребенок?

— Если я стану поселенцем, я, конечно, возьму их с собой.

— А, меня возьмешь? — спросил Тиреос.

— Мы тоже с тобой поедем, — сказали Ликон и Диликон.

Меликл рассмеялся: — Когда все решится, туда поедет любой желающий.

Софрониск смотрел на него с изумлением.

— Жаль, что я не могу поехать, — сказал он. — Мой отец никогда этого не допустит. У меня с ним соглашение. Ведь в будущем мне предстоит стать высоким чиновником в Милете. Теперь мне остается только учиться, учиться, учиться, узнавать о зарубежных странах и городах, знать, как разговаривать с иноземцами,  чем их убедить и, если возможно, даже как обмануть.

— Ну, прямо, как Улисс?

— Да, конечно. Ведь от этого зависит вся наша торговля и высокая политика. Да,  да. Тебе повезло, Меликл, что ты можешь так просто взять и пойти куда хочешь.

— Пока еще не совсем, известно, ведь Верховный совет  Милета согласятся основать новое поселение,  только если будет найдено достаточно приличное место и наберется достаточно людей.

Демодокл яростно дернулся.

— Ну, ты, даешь! — кричал он. — И ты еще сомневаешься? Как только люди  узнают, что ты,  Меликл, уезжаешь в новое поселение, из самого Милета к тебе в течение часа запишется не менее двадцати мужчин. А сколько их будет через день? Я уверен, что придут желающие и с Самосса. Сотня молодых парней  прибудут, когда узнают о создании такого поселения. Но, для него нужны будут старейшины, а также женщины и дети. Ведь это должно быть настоящее поселение.

— Конечно, — как всегда, серьезно произнес Ксенон. — Если   Милет займется этим серьезно, я тоже начну готовиться. Дайте мне знать об этом. Я подумаю.

— А ты, Полиникос? — спросил Тиреос.

Но Полиникос покачал головой.

— Я не знаю,  пока я ничего не знаю. Оставьте меня в покое! Я сейчас ни о чем не могу думать. Я даже не знаю, захочется ли мне жить после всего того что я узнаю в Коринфе?

Все замолчали.

— Это так, — сказал Меликл тихим голосом через некоторое время.

— Сейчас не время говорить о новом поселении. Нам надо  подумать о том, как спасти нашего друга… в Коринфе.

И Ксенон добавил:

— А еще и на наши головы, чтобы они могли принять участие  в этой экспедиции. Только не думайте, что это будет легко.  У меня мурашки по коже пробегают, когда я думаю о пиратах. Ведь, в этих водах довольно опасно.  Вы слышали о Веджанусе?

Все внезапно замолчали и невольно оглядели горизонт. Но кругом стояла тишина, и простиралось только бескрайнее море, со спокойной и однообразной гладью, похожей на небо. Лишь на западе маячила едва заметная  темная полоска земли.

— Мы достаточно отдохнули, — сказал Меликл. — Еще до ночи мы должны добраться до острова Миконоса.

Снова заработали весла. Корабль медленно двинулся вперед. Так прошло несколько часов. Солнце уже садилось. Материковая часть острова Миконос приближалась, и издалека уже можно было разглядеть его скалистые, неровные берега.

— Спасибо Посейдону, — сказал Ксенон, — что мы уже здесь. Худший  путь мы уже прошли, так что нам осталось пройти еще немного.

Меликл посмотрел на него.

— Нет, — ответил он, — худший путь еще не закончился.

— Люди говорят,  что лучшее место для морских разбойников это  воды между Икарией и Миконосом.

— Мы еще не на Миконосе, и самое худшее место здесь, между скоплением этих необитаемых маленьких островов, где могут спрятаться даже несколько больших кораблей.

— Но в Икарии нам сказали, что Веджанус, вероятно, ушел в другие регионы; о нем давно ничего не было слышно.

— Они хотели притупить бдительность моряков.

— Ты заставляешь меня беспокоиться, Меликл.

— Я даже не могу ничего придумать, чтобы утешить тебя. Ведь известно, что плавать здесь небезопасно, особенно на таком медленном корабле, как наш.  Было бы, конечно замечательно, если подует ветер. Тогда мой парусник показал бы, на что он способен. Однако благоприятный ветер можно ждать и неделями.

Ксенон забеспокоился.

— А ты говоришь, Меликл, что прямо здесь, между этими островами, могут прятаться морские грабители?

— Да, Ксенон.

— Ну, вон, прямо за той скалой  видно  плывущий корабль.

— Это не корабль, это просто большая барка с несколькими десятками весел. Она еще далеко, поэтому кажется маленькой.

— Но  она плывет к нам.

— Да. А для чего, во имя всех богов, Меликл?

Меликл покачал головой.

— Это может быть обычное торговое судно, — сказал он, — тем не менее, давайте  прибавим ходу.

Но Полиникос, у которого было самое острое зрение, произнес: — А на другой стороне еще какой-то корабль;  он плыл слева позади первого за скалами и тоже направляется к нам.

Все взгляды обратились в ту сторону. Этот корабль был несколько меньше, однако он был намного ближе. Он плыл в том же направлении, куда и корабль  Меликла и  становился все больше, по мере приближения. Меликл вскочил со своего места. Он несколько секунд смотрел на одну, затем на другую  барку.  Обе направлялись к его кораблю.

Его лицо немного побледнело.

— Вот и все, — сказал он серьезно.

— Пираты? — шепотом спросил Ксенон. Наступило долгое молчание.

— Сам видишь.

— Попробуем сбежать от них?

Меликл ничего не ответил. Он просто покачал головой. Вместо него ответил рулевой Коройбос

— Наш корабль не приспособлен для весел. Без ветра он будет ползти, как черепаха, а они летят, как  на крыльях.

— И что нам  делать? Что делать? Что делать? — раздались  отчаянные вопросы.

Но Меликл уже был спокоен.

— Прекращайте грести, друзья мои, — сказал он твердым голосом. — Давайте возьмём себя в руки и подготовимся к встрече.

Корабль остановился. Весла перестали грести. В строгой сосредоточенности стояла относительная тишина. Были слышны только металлический звук надевания доспехов, шлемов и звон щитов. Один помогал другому закрепить доспехи. Они завязывали ремни на щитках  и шлемах.  Никто не произносил ни слова. Заходящее солнце отбрасывал красные вспышки на их блестящее бронзовое оружие.

— Разве нет другого выхода? — спросил Ксенон.

Меликл снова ответил, как  и прежде: — Ты сам видишь, друг мой.

Ксенон склонил голову. — Жаль, — тихо сказал он.

— Мне жаль только Диосса, — сказал Полиникос, — и его семью. Они напрасно будут нас ждать.

— Привяжи к моей руке щит, Меликл, — попросил Тиреос, —  он  слишком большой для меня.

Меликл обнял брата.

— Мне не следовало брать тебя с собой, — выпалил он сквозь сжатые губы.

Но, Тиреос яростно запротестовал.

— А мне здесь с тобой хорошо, брат, — улыбнулся он.

Однако лицо Меликла не просветлело. Он посмотрел на своих друзей  - все уже были готовы. Они разговаривали друг с другом полушепотом, были совершенно спокойны, может быть, и чуть более серьезнее, чем обычно.

— Друзья, — сказал Меликл, — помните, Арес в этот момент смотрит на нас. —  Затем он еще раз посмотрел на приближающуюся с левой стороны пиратскую барку  и отдал приказ:

— Возьмитесь за весла, ребята,  и держите мечи под мышкой. Коройб, держи руль прямо. Мы пойдем прямо на  них. Гребите быстрый!

— Что ты собираешься делать, Меликл? — спросил Ксенон.

— Я хочу как можно быстрее приблизиться к той барке, поменьше и сразиться с ней, прежде чем прибудет та, побольше.

— Да, я понял, это единственный способ.

— Сколько человек может вместить эта баржа?

— По десять гребцов с каждой стороны, восемь-десять человек команды, всего около тридцати человек.

— По три на каждого из нас. Клянусь хромым Гефестом, — засмеялся Демодокл,  —  силы несколько неравны...

— Спартанцы говорят, — сказал Софрониск, — что они считают врага не до боя, а после него.

Они замолчали. Гребцы лихорадочно заработали веслами. Меликл стоял возле мачты и смотрел вперед.

Пространство между кораблями с каждой секундой  становилось все меньше. Далекие крики достигли ушей людей Меликла.

— Достаточно, — через мгновение сказал он.  —  Перестаньте грести   Демодокл, приготовь лук!  Пришло время показать этим негодяям,  на что ты способен.  Тиреос, возьми другой.  Не тратьте зря стрелы. Экономьте их.  У нас нет лишних.

— Хорошо, не будем! Клянусь Зевсом Громовержцем, — засмеялся Демодокл, — смотрите, друзья, они уже начинают. Вот, дураки. С такого расстояния даже Одиссей не смог бы нас достать.

С пиратской барки уже сделали несколько выстрелов из луков  по кораблю, но они не пролетели и  половины расстояния  и упали далеко в море.

Меликл пожал плечами.

— Выстрелы не причинят нам большого вреда, потому что у нас всех есть щиты. Слушайте, друзья! Когда мы приблизимся, они зацепят наш корабль баграми  и попытаются запрыгнуть на борт. Не становитесь у них на пути. Мы будем стоять как стена в самом конце корабля, вот в этом конце, и защищаться от боковых ударов. Только когда они запрыгнут на борт мы выйдем все как один и очистим корабль. Вы понимаете? В первый ряд  встанут: я, Ликон, Диликон и Полиникус.

— Полиникос еще слаб, — сказал Ксенон, — я  встану вместо него.

— Нет! — ответил Меликл. — Полиникос слаб, но в первом ряду нападение всегда самое яростное. Я знаю, что делаю. Если он падет, то ты заменишь его.

— Хорошо.

— Во второй  ряд  встанут: Тиреос, Софрониск и ты, Ксенон.  Дальше Коройб и Демодокл с луком.

— А пока я встану в самый конец?

— Да. У тебя все равно будет работы больше всех. Расставить людей на борту, и позаботиться о том,  чтобы они не слишком мешали друг другу. Только, жаль, что их барка немного выше нашей.

— Ну, здесь уж ничего не поделаешь!

Пиратская барка уже была видна, как на ладони. На ее борту стало заметно лихорадочное движение. Готовили какие-то шесты, веревки. Лишь часть гребцов сидела на веслах,  остальные вооружились и приготовились к атаке.

Несколько лучников выстрелили в упор. Немного стрел попали в носовую часть корабля Меликла.

Меликл посмотрел на Демодокла. Тот   кивнул. Медленным движением он вытянул руку с луком. Тетива издала звук, похожий на жужжание. Стрела свистнула, и в ответ эхом по рядам пиратов разнесся крик.

— Первый выстрел не был потерян, — сказал Демодокл.

Сразу после этого на корабль Меликла обрушился ливень стрел, но никому он не причинил вреда. Сразу же с барки послышались крики.

— Сдавайтесь, сдавайтесь!  —  кричали громовые голоса.

В ответ на это Демодокл  и Тиреос снова послали им свои выстрелы. Но затем по приказу Меликла они стали отходить на корму корабля.

Тиреос оставлял за собой кровавый след, пиратская стрела попала ему в ногу. Мальчик даже не сказал ни слова, просто побледнел и спокойно пошел дальше.

Барка была уже рядом и приближалась. Десять шагов,  потом еще пять, и борта обоих кораблей столкнулись и, заскрипев, встали рядом.  Они сильно покачивались, вздрагивали и замирали.

Пираты зацепили борт корабля Меликла огромными крюками и подтянули его.  При этом некоторые из них запрыгнули на попавший в засаду корабль. Они с шумом пробежали вперед и были удивлены, что никто не оказал им сопротивления. На полпути они остановились у флагштока.

Милетцы,  молча, стояли перед ними неподвижной стеной. Никто из них не произнес ни слова. Это было странно и необычно, и грабители опешили. Они почувствовали страх и даже уважение. Жертвы пиратских нападений никогда не вели себя подобным образом. Эти моряки  не были трусливыми купцами, как финикийцы. Он стояли неподвижной  стеной.  Четверо, в первом ряду с мечами в руках, казались им великанами из сказок.

Пираты заколебались. Они подбадривали друг друга криками. Только когда их стало больше и к ним присоединились другие, они двигались вперед.

Но в эту минуту послышался спокойный голос Меликла: — Теперь, друзья, сомкнем наши ряды.

И они встали живой стеной!

Ужасный звук ударяющихся друг о друга  металлических щитов смешался с воем.раненых.

Братья-великаны Ликон и Диликон работали, словно дровосеки с каждым ударом круша все новые и новые щиты и шлемы. Полиникос и Меликл пошли посередине еще страшнее тех, потому что они были обучены фехтованию, они были беспорядочными, и их удары поражали, как молнии.

Они медленно, но уверенно, шаг за шагом наступали на врага. Пираты тщетно пытались противостоять им. Напрасно они яростно бросались на, упорно наступавшую на них,  железную стену.  Трое из них упали замертво, четверо, легко раненых и истекающих кровью, отступили, а остальные  быстрее  попрыгали обратно на борт своей барки.

Из милетцев только Ликон был ранен, и у него подкосились ноги. Ксенон немедленно заменил его.

Но внезапно на поле боя появился новый противник. Это был вожак морских разбойников, который,  увидев поражение своих товарищей, захотел остановить их и бросить обратно в бой. Поэтому он сам бросился на  противника.

— Теперь вы узнаете, подонки, что значит противостоять  Веджанусу.

Он метнул копье в ближайшего от него Меликла и запрыгнул на борт корабля.

Копье попало в цель, и его удар был ужасен. Кончик копья пронзил шлем и сорвал его с головы Меликла, который  весь содрогнулся от удара. Он вскрикнул, но не потерял самообладания, а просто вытер кровь со лба и плеч рукой и  с удвоенной яростью бросился на своего противника. Их мечи зловеще скрестились.

Но внезапно произошло чудо.

В тот момент, когда пират увидел открытое лицо  Меликла, он от удивления раскрыл рот  и изумленный уставился на него.  Вожак перестал атаковать и лишь отражал удары.

— Стой! — крикнул он, наконец. — Остановись, дурак!

И когда разгневанный Меликл не поддался, пират  снова закричал:  — Прекращай! Атеем и Эринием заклинаю тебя,   остановись, говорю тебе. Приветствую тебя, дорогой! Остановись! Подожди!

Меликл опустил меч.

— Чего ты хочешь? — прошептал он, задыхаясь.

Веджанус  секунду смотрел на него.  Вдруг, резким движением он снял свой шлем с головы.

— Разве ты меня не узнаешь? — спросил он.

Меликл пожал плечами.

— У меня нет знакомых среди грабителей.

— Но, может быть, они есть у тебя среди галерников?

Меликл от удивления сделал шаг назад.

— Ты о  чем? — спросил он.

— Тот же голос, — сказал пират, не сводя глаз с противника.

— Ты о  чем? — повторил Меликл.

— О чем, о чем…   О, Зевс Громовержец, разве ты не был  на  борту спартанской галеры шедшей из Тарента  и  стоявшей в  Кноссе?

Меликл кивнул. Он все больше и больше удивлялся. — Да! Семь лет назад, ранней весной?

— Ты был тогда в  Кноссе?

— Да.

— Разве ты не помнишь в Кноссе  шесть мечей.

— Шесть Мечей? — В глазах Меликла мелькнуло удивление.

— Да, шесть мечей, — повторил Веджанус.

— Я отдал их галернику, которому хотел помочь сбежать.

— И ты еще подсказал ему,  где можно  после этого скрыться.

— Клянусь Зевсом, да. Как ты меня узнал?  Ведь, я же всегда приходил только ночью.

— Я тот самый галерник.

— Ты?

— Да, парень, я.

— Но, он,  кажется, был тирренцем.

— Я и есть тирренец.

— Ты?  Невозможно.  Ты тот самый человек… кого я…

— Кого ты тогда спас от смерти, даже больше, чем от смерти… —  запнулся Веджанус и замолчал. Они смотрели друг на друга и молчали.

Внезапно Веджанус повернулся к своим людям.

— Ребята! — крикнул он громким голосом. — Я говорил вам, что когда-то мне помогли сбежать с галеры, и я поклялся, что если я останусь жив,  то отпраздную день, когда найду своего спасителя. Это и  есть мой спаситель!

Вокруг воцарилась тишина. Ни один из пиратов  даже не шевельнулся, казалось, что все престали даже дышать

Веджанус сказал Меликлу: — Пусть будут  благословенны отец твой и мать, благословенен Зевс, если он слышит меня сейчас!  Друг мой!   Послушай меня.  Для меня и для каждого из моих ребят ты неприкосновенен и все твои друзья – мои друзья. Скажи мне свое имя, скажи его  быстрее, чтобы я уже никогда  его не забыл.

— Меликл, сын Ликаона.  Я из Милета.

— Меликл  Милетянин, — повторил пират, — Я запомню это имя. Скажи мне, что ты хочешь, Меликл, скажи мне, чего ты хочешь. Я сделаю для тебя все, что смогу.

— Отпусти меня с миром!

— Хорошо, но подожди, подожди немного. Не сейчас. Не сейчас. Не в этот момент. Мне надо подумать Я ждал этого часа семь лет, Меликл.

Меликл колебался и не знал, что ответить.

— Мой брат и один из моих друзей ранены.  Я должен позаботиться о них.

— Проклятая судьба! — воскликнул Веджанус. — Мне тоже нужно позаботиться о своей команде. Позвольте мне унести твоих раненых с этого корабля.

— Могу ли я довериться тебе, Веджанус?

— Меликл! — сказал пират, дрогнувшим от боли голосом. — Клянусь свой матерью!

Они пожали друг другу руки. Чуть позже оба экипажа работали сообща во время буксировки, и лечения раненых. Меликл больше всего заботился о своем брате.  Но, Тиреос был скорее поцарапан, чем ранен, и не было необходимости беспокоиться о нем.

С Ликоном было сложнее. У него была сломана рука, и он очень страдал.  Меликл хотел немедленно отправиться с ним на Миконос. Но это  оказалось невозможным.

Корабль  Меликла  « Анита»,  оказалось, пострадал больше, чем он думал. Столкновение с пиратской баркой оказалось для него более значительным, чем они первоначально предположили. Несколько досок разошлись, и вода начала просачиваться сквозь трещины. Через днище корабля каждую минуту поступала вода.

Меликл забеспокоился.

— Мы не доберемся до Миконоса, — прошептал старый Коройбос.

— А вы на нем   и не поплывете на Миконос, — в тот же момент раздался голос Веджанус.

Он тоже заметил, что произошло. Меликл, нахмурившись,  посмотрел на него.

— Вы, мои гости, — сказал пират с явным удовлетворением в голосе: — Нравится вам это или нет, не беспокойтесь.

Меликл покачал головой.

— Я не оставлю свой корабль, — сказал он.

— Тебе не обязательно оставлять ее. Мы сейчас  вместе пойдем на мой остров. Оттуда очень близко до Миконоса.  Мы отремонтируем ваш корабль, а потом вы сможете пойти на нем куда захотите.

Меликл задумался об этом, но лишь на мгновение. Он кивнул. Он согласился. Он хотел спасти корабль любой ценой.

Наконец, он отдал приказ. Они прицепили корабль к барке,  и перенесли раненых и весь свой груз на пиратский корабль.  Веджанус все же послал несколько человек с ведрами  вычерпывать  воду с трюма корабля.  Затем они быстро отправились в путь.

В этот момент прибыла еще одна пиратская барка и на ней уже готовились к бою. Однако они были удивлены, увидев оба экипажа, работающих вместе, и по-дружески обращавшихся друг с другом,  чего раньше  никогда не случалось. Недавние противники разговаривали друг с другом спокойно, почти дружелюбно,  и иногда даже  смеялись.

Лишь Ксенон, как всегда настороженный и недоверчивый, прошептал Меликлу: — Для ясновидящей Афины,  друг мой, мы,  возможно,  и хорошо поступили, но, ведь, теперь они смогут с нами  сделать все, что захотят.

Меликл покачал головой. — Ксенон, — сказал он, — если я сейчас потерплю неудачу, то я в жизни  больше никогда и никому не смогу доверять.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Меликл сидел с Веджанусом в  его маленьком мире, вернее, в маленьком бревенчатом домике, сооруженном из нескольких черных, корабельных досок. Этот маленький мир, притаившийся у скалистого утеса, был втиснут во впадину, образованную здесь берегом. Это была в то же время своего рода пещера и палатка, потому что она была отделена от материка каменной стеной, а со стороны моря тяжелая завеса доходила до земли. За это завесой теперь слышались  голоса множества людей, которые эхом разносились вокруг - смех и крики, шутки и вызов. Там люди Меликла расположилась лагерем в  единой гармонии со своими недавними врагами.

Посреди маленького помещения стояла бочка, служившая столом. Небольшой  очаг тускло освещал лица обоих беседовавших мужчин. Веджанус сидел,  сгорбившись, наклонив поседевшую голову вперед, устремив взгляд на Меликла и пристально и внимательно наблюдая за ним.

Он говорил тихим голосом: — Расскажи мне,  друг мой,  как ты оказался на Кноссе и что делал там в то время .

— О! Это старая история.

— Я помню ее так, как будто она произошла только сегодня. Каждый день и каждую ночь почти каждое слово, которое ты шептал тогда мне  через отверстие для весла.  Просто скажи мне, Меликл, только одно: почему ты помог нам сбежать?

Меликл обратил на него удивленный взгляд.

- Да. Зачем ты это сделал? Скажи. Почему ты решил освободить меня?

— Тебе это так важно?

— Для меня это самое главное в жизни.

— Потому? —  Меликл на мгновение заколебался. — Потому что я тоже был рабом, Веджанус.

— Рабом?

— Да. Меня даже собирались продать на галеры, меня приговорили к смерть,  меня секли каждый день,  но меня спасли в последний момент. Так что я хорошо  помню рабство, и я понял каково тебе было, Веджанус. Вот почему!

— Да?

— Только поэтому

Меликл изумленно взглянул на пирата.

— А, почему ты спрашиваешь?

— Послушай, Меликл. Я рассказал о своем спасении Галлиону, вожаку морских разбойников, принявшему меня, беглеца, в свою команду. Он не поверил, что кто-то станет, ни с того, ни с сего, помогать  рабу-галерщику. Он сказал, что сиракузцы помогли мне только для того, чтобы отомстить спартанцам, своим враги. Так сказал Галлион.

Меликл решительно запротестовал.

— Нет, Веджанус. Калиас, шкипер нашей барки, позволил мне отвезти тебе мечи, как ты сказал, только назло спартанцам.  Но я,  договаривался с тобой, и  собирался помочь тебе еще до того, как он это сделал.  Ты помнишь?

Лицо Веджануса просветлело, как будто на него упал луч солнечного света. Он схватил Меликла за руку.

— Помню, конечно, помню, друг мой!  И я верил, верил, в то, что ты только что рассказал мне, несмотря на то, что  Галлион и другие говорили мне. Я верил в тебя, я верил в  тебя, как в бога, что ты  тогда сделал это  только ради меня самого,  бедного раба-галерника, только для меня. О, Меликл! Ты тогда так рисковал. Ты всегда подплывал ко мне по ночам. Ты подвергал себя ужасной опасности.  Ради меня,  незнакомого раба. Ты  даже не знал моего имени. О, парень! Если бы ты знал, как  долго я тогда о тебе думал, если бы ты знал... Ведь я тогда  даже  думал, что ты не обычный парень, а какой-нибудь бог или маленький посланник богов.

Меликл улыбнулся.

— Какой еще посланник? — спросил он.

— Я не знаю Меликла, но ты отличался от всех, кого я знал.

Наступила тишина. В бревенчатую хижину, перегороженную хлипкими досками  проникал шум лагеря.

Веджанус сидел, подперев голову руками, и прищурив глаза.

— Недавно, — сказал он едва слышным голосом, — один мальчик еще ребенок забрел на мой корабль. Он не знал, что мы пираты. Было так смешно.  Он был красивым ребенком и прекрасно играл на флейте.  Он сыграл одну этрусскую песню, кто знает, откуда он ее узнал. Он рассказал о своей матери, которую он хотел спасти от рабства, а я подумал о своей, которой больше никогда не увижу.  И тогда, о Меликл, я снова ясно почувствовал, что мир может быть лучше и это зависит только от человека. Ты  меня понимаешь, Меликл?

Но Меликл вдруг поднялся и схватил пирата за руку.

— Скажи мне, — сказал он с горящими глазами, — как имя этого мальчика?

Веджанус  посмотрел на него с удивлением.

— Я плохо  помню его имя. Но мне кажется, что  его звали Диосс.  Он собирался попасть в Милет, сказал он, чтобы  достать деньги для выкупа своей матери.

— Да?  Ради всех богов, скажи, это был  Диосс из Коринфа.  Да?

— Ты  что, его знаешь?

— Знаю ли я его, Веджанус?  Ведь мы все плывем его спасать  -  я Полиникос и  все мы.

— Все вы? Спасать мальчика? Я не понимаю. Что с ним случилось?

— Веджанус, знаешь, что он сделал?

— Этот  же ребенок? Что он мог  такого сделать?

— Он спас моего друга и двух моих товарищей от мести коринфян. Он сделал невозможное и помешал их преследованию.  Он поджег корабль, большой сторожевой  военный корабль.

— Этот ребенок?

— Да этот ребенок.

— Как? Это же невозможно!

Меликл пересказал ему все по порядку с того момента, как Полиникос и Ксенон отправились освобождать заключенных карийцев. Веджанус сидел и внимательно слушал; он с изумлением уставился на Меликла глазами  под опущенными, топорщившимися бровями. Когда он услышал о мошенничестве коринфян, при составлении договора, он заругался, и резко встал со своего  места. И когда Меликл подошел к ужасному моменту, когда корабль уже собирался отходить от берега и Диосс совершил свой отчаянный поступок, его глаза широко раскрылись и замерли.

- Он поджег его? - прошептал он приглушенным голосом.

— Да, Веджанус.

— Этот ребенок?

— Да.

Веджанус тяжело вздохнул и потер рукой влажный лоб.

— Что с ним случилось? - пробормотал он еще раз.

— Они его ужасно избили и посадили в тюрьму, пока он был еще жив.

— Может быть, его уже нет в живых?

— Может быть!

Они замолчали. Они не могли говорить дальше. Внезапно Веджанус  повернулся, отдернул занавеску и вышел из комнаты. Он уставился в далекую ночь.  Ветер  дунул в комнату и потушил едва тлеющий огонь. Только через некоторое время пират обернулся и посмотрел на Меликла.

— Я не знал, что существуют такие люди, — тихо сказал он.

— Что ты сказал, Веджанус?

— Я не знал, что существуют такие люди, — повторил он, — такие, как ты, как твои друзья и вот … такой ребенок. Я думал, у меня всегда есть имел в виду…

Но вдруг он прервал себя и прямо спросил:

— Вы плывете его спасать?

— Да.

— Ради великой матери богов, возьмите меня с собой.

— Как так? — Меликл от удивления  широко открыл глаза.

— Я не знаю. Правда. Но ты подумай. Я также должен помочь этому мальчику и тебе, Меликл. Я решил помочь,  и  сделаю все, что смогу.., я и мои люди.

— Может быть, твои люди не захотят этого делать?

Веджанус коротко рассмеялся. Он схватил Меликла за руку.

— Послушай, — сказал он, — скажи мне еще одну вещь. Как зовут тех сволочей, кто посадили мальчика в темницу и испортили ему жизнь? Скажи мне их имена.

— Одного из них звали Терпнос, но его уже нет в живых. Его убил Полиникос.

— Твой длинноногий друг?

— Да. Это мой лучший друг Веджанус и друг Диосса.

— И мой тоже. Действительно превосходный фехтовальщик. Я это понял

— Да, но главный преследователь Полиникоса, Диосса и всех карийцев – он жив.

— Как ее зовут, Меликл?

— Хореон, богатый купец, член Городсого Совета Коринфа и  друг правителя Коринфа.

— Хореон, — глаза Веджанус сверкнули, как у волка, — клянусь всеми богами, мне знакомо это имя.

— Ты знаешь его, Веджанус?

О, да.  Год назад к нему в руки попали несколько моих  людей.  Их хотели продать в рабство, но коринфяне, безжалостно повесили их на берегах  Аргоса. И это сделал Хореон,  Хореон Коринфский. Хорошо, что ты напомнил мне о нем.

— Ты видел его?

— Нет, но я много о нем слышал. Кто не слышал о. крупнейшем работорговце в Элладе. Сколько финикийских кораблей каждый год приходит в Коринф к Хореону за человеческим товаром! И разве я не должен об этом знать? Я все знаю обо всех кораблях, которые  идут с Кипра или из Сирии через Галикарнас в Грецию. У меня  свои лазутчики во всех крупных портах. Я даже знаю, что один корабль с Кипра сейчас ремонтируется в Галикарнасе и вскоре прибудет в Коринф за рабами.  Это большой корабль принца Хирама. Меликл вскочил со своего места.

— Ты точно это знаешь, Веджанус?

— Точнее не может быть! Потому что я собрал небольшой флот и плыл чтобы встретить их потому что им предстоит пройти именно этим путем до островов Наксос и Парос. Вы мне попались на  пути, и нам захотелось размяться.

— И ты точно знаешь, что это корабль Хирама?

— Да, Хирама Кипрянина. Он постоянно приплывает к этому работорговцу Хореону.

— Это очень важно, Веджанус. Я должен немедленно сообщить об этом Полиникосу, у  которого я слышал, свои счеты с этим  финикийским принцем. Ведь именно Хирам, купил невесту нашего Полиникоса и повезет ее на первом же корабле  на Кипр. Подожди. Я позову Полиникоса, Ксенона и Софрониска. Они тоже многое  слышали о Хираме. Мы должны немедленно посоветоваться.

Хорошо. Только помни, Меликл, что ты всегда можешь рассчитывать на меня, и на моих людей.

Разговор длился долго.

На нем присутствовали Веджанус, Меликл, Полиникос, Софрониск,  один из ближайших друзей Веджануса - его заместитель и Ксенон Эфесский.

Несмотря на то,что все устали и был уже поздний вечер, когда совещание закончилось, они лихорадочно взялись за ремонт поврежденного корабля Меликла.

На рассвете к ним подошли еще несколько других пиратских кораблей, и вместе с небольшим милетским парусником все вышли в море.

Весь флот направился прямо на юг, к берегам острова Наксос, до которого отсюда был день пути, когда они оставили Миконос и взяли путь в сторону Коринф.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

На этот раз  Меликл решил пока не заходить в Коринф,  а  решил сопровождать Веджануса в его авантюрном походе против финикийцев? На это было две причины.

Сначала они подсчитали, что финикийцы на своем быстроходном корабле, оснащенном множеством  веслах смогут достичь Коринфа самое большее через день-два  позже милетцев или, возможно,  даже в одно время с ними.  Тогда бы у  друзей  карийцев оставалось слишком мало времени, чтобы осуществить свой план. Похищение Эвклеи с корабля, хорошо охраняемого финикийской гвардией, в оживленном Истмийском море было бы  чрезвычайно трудным делом. Предположение Полиникоса о том, чтобы устроить засаду  на финикийский корабль на обратном пути, когда на борту будет Эвклея, и, возможно, вся семья карийцев был отклонен по совету Веджануса. Вожак  флота  пиратов очень хорошо изучил привычки и планы работорговцев и знал, что из Коринфа они пойдут на юг, в Аргос и спартанские порты за другой группой рабов - илотами. Этот маршрут всегда проходил близко к побережью, где всегда было полно кораблей и рыбацких лодок, так  что неожиданная засада была практически невозможна. Финикийцы выходили в открытое море, только  тогда, когда они покинули Спарту и направились на юг, — на Крит, а оттуда на Родос. Это были уже дальние регионы, о которых Веджанус знал меньше, и поэтому он не хотел заходить так далеко. Ведь там уже была территория других пиратских банд. В этих условиях ему нужно было сделать невозможным или хотя бы отсрочить прибытие финикийцев в Коринф.

Это была одна из причин такого решения.

Второе было более серьезным.

Веджанус,  и  милетцы надеялись, что среди атакованных финикийцев может оказаться  либо сам Хирам, или его сын, брат или какой-нибудь другой родственник. Если бы им удалось захватить столь важных пленных это было бы неимоверной удачей, ведь Хореон, чтобы выкупить своих влиятельных знакомых и столь важных  компаньонов, непременно согласился бы обменять их на всю семью карийцев.

Если Эвклея тоже бы была в руках финикийцев, что было  вполне  возможно, то ее похитители охотно выдали бы ее за этих пленников, и особенно при Хираме. Так что все вельможи на финикийском корабле должны были оказаться в руках Веджануса как своего рода заложников  свободы всем карийцам. Для достижения этой цели стоило задержаться не надолго, и прибыть в Коринф через несколько дней.

Они плыли целый день и полночи почти без отдыха. Только за несколько часов до рассвета они достигли гористого и дикого берега юго-западная оконечность острова Наксос. Здесь они быстро разбили лагерь.  Усталый экипаж тут же улегся и заснул, бодрствовал только Веджанус.  Короткими фразами он  разговаривал с рыбаками  и крестьянами, которые, его хорошо знали и, вероятно,  находились у него на службе. Несколько посыльных на лошадях немедленно отправились обследовать южные берега острова.

Через несколько часов после восхода солнца Веджанус, не обращая внимания на усталость гребцов,  снова поставил на ноги всю команду. Они  быстро собрались и поплыли дальше. Солнце стояло  уже высоко, когда они обогнули южную оконечность острова  сразу за мысом, далеко вдающимся в море и снова приближающегося к берегу. Пока все шло нормально.

Они бросили якорь в полукруглой, довольно глубокой бухте, заполненной рифы и отмелями, так что проплыть между ними, не разбившись,  смог бы только очень опытный моряк.

Веджанус чувствовал себя здесь как дома. Несколько местных рыбаков спокойно  поприветствовали его, глядя на пиратов с любопытством, но без страха. Судя по всему, они все их хорошо знали и доверяли друг другу. Меликл даже удивился такому обстоятельству.

Как только они достигли суши и разбили лагерь, Веджанус, пригласил Меликла и кратко изложил ему свои мысли.

— Если мы не сумеем их обмануть, — сказал он, — мы  потеряем их  совсем. У финикийцев отличный корабль, один из самых больших и самый быстрый из всего кипрскаго флота. Это, это двух-ярусный корабль по пятьдесят гребцов с каждой стороны. Гребцы, хоть и прикованы цепями, но  все здоровые и мускулистые, потому что, надо признать, им всегда дают отдыхать и  хорошо кормят.

Охрана судна  состоит из тридцати-сорока вооруженных солдат. Я хорошо знаю этот корабль, и не уверен, сможет ли моя небольшая  барка догнать их в море.

Моя посудина слишком медленная, чтобы вообще участвовать в таком захвате, тем более твоя, Меликл, потому, что она не приспособлена к веслам и ей приходится довольствоваться ветром или  ждать его. Поэтому при обычной погоне в открытом море  мы ничего не добьемся.  Остается только одно – засада. И я связываю ее только с одним : с безмерной трусостью финикийцев. Я не видел более трусливой нации. Они предпочитают проплыть большое расстояние, чтобы избежать  даже малейшей опасности. Поэтому, как только финикийский корабль покажется вдали…

Меликл прервал его: — Во-первых, откуда ты знаешь, что этот корабль еще не отплыл?

Веджанус улыбнулся.

— Это  уже мое дело, — ответил он. — Если бы он отплыл, мои люди на острове уже давно об этом знали.

— Тогда понятно …

— Итак, как только покажется корабль, то ты, Меликл, поплывешь отсюда на своем кораблике на запад, за мыс острова.  А там идите прямо на них, гребите изо всех сил и, оглядываясь назад, кричите, как можно громче: -  «Веджанус, Веджанус!»  - стараясь подплыть как можно ближе к финикийскому кораблю. Все время оборачивайтесь, указывая назад, как будто убегаете от опасности, и продолжайте орать: — «Веджанус, Веджанус!»  —  Как будто я за вами гонюсь, и вот-вот выскочу с другой стороны полуострова.  И убегай,  как можно быстрее сюда, в бухту. А мы вас подождем здесь, за скалами. Ты понял?

— Я то,  понял, а если они все же не пойдут за мной сюда?

— Тогда уже ничего не поделаешь, и  все будет напрасным. Но не похоже на то, что они так поступят. Скорее всего, они возвратятся туда, откуда пришли. Они поступят так,  потому, что всегда рассуждают, как трусы. Тогда нам останется только отправиться в погоню за ними. Но я не знаю, сможем мы их догнать. Однако если они не такие уж трусы, и если потеряют голову и бросятся за вами в бухту, тогда у нас появится шанс их захватить.

Демодокл, стоявший позади Меликла, слушал разговор, и захлопал в ладоши от восторга...

— О, мой бог Гермес! Как, мне начинает здесь нравиться. Как мне хочется вместе с тобой Веджанус  напасть на этот финикийский корабль.  Я только не понимаю, зачем финикийцам заходить  сюда в залив?

— Чтобы быть поближе к материку.  С моря в заливе видно несколько деревень. Финикийцы будут рассчитывать найти там убежище.  Это, конечно, глупо, потому что в этих  деревнях  каждый рыбак,  если что-то случится, будет помогать нам, а не им, тем более, если они будут знать, что это финикийцы.

— Понятно! Вот теперь понятно, — как ребенок, обрадовался  Демодокл.  –  Скорее бы они пришли. Я уже и так с нетерпением, как настоящий пират,  жду их.

— Они не заставят тебя долго ждать.

На следующий день, примерно через час после восхода солнца, Веджанус прибежал к Меликлу и велел ему немедленно отправиться в море... — Они появились, — сказал он. —  Радуйся! Пора начинать!

Меликл огляделся вокруг. Зрение у него было острое, но на горизонте он не заметил никаких признаков корабля. Он с изумлением взглянул на пирата немым вопросом.

Веджанус улыбнулся. Вместо ответа он сделал едва заметный жест рукой на дым на холме далеко на востоке. Меликл кивнул головой, понимая.  Это их друзья  из далекой деревни  подали им знак. А, оттуда финикийский корабль уже можно было увидеть.

Через полчаса корабль милетцев был готов к отплытию. Когда они обогнули мыс и спряталась за выступающей скалой,  далеко позади них на востоке появился силуэт большого корабля.  Он медленно увеличивался в размерах.  Скрываясь за высокой осыпью камней и валунов, они дрожа от  нетерпения ждали своего часа.

Все, кроме Полиникоса, были воодушевлены и обрадованы. Эта охота и преследование ненавистных финикийцев так развеселили Демодока и Тиреоса, что Меликлу пришлось их успокаивать.

— Если финикийцы  увидят как вы выглядите, они  никогда не поверят, что нас действительно преследуют, - сказал он.

— Не волнуйся, Меликл, когда мы приблизимся к их кораблю, мы встретимся лицом к лицу так,  что он потеряют сознание от страха. Только тогда, когда мы подойдём к ним достаточно близко чтобы они нас хорошо разглядели. Вот, увидишь!

Но когда корабль приблизился, молодые люди замолчали даже без приказа. Дело становилось серьезным и было уже не до шуток. Все это понимали.  Когда Ксенон, наблюдавший из за береговой скалы, подал знак: они взялись за весла. Корабль Меликла  вышел из за скалы. И  сразу же взору греков предстал большой, финикийский корабль. Она спокойно бороздил воду и гордо поднимал над ней  клювообразную голову своей носовой статуи. Сотня весел скользила по воде, оставляя за собой серебристую пену. Корабль выглядел одновременно красивым и грозным.

Когда на нем  заметили направляющийся к ним небольшой кораблик, они пришли в замешательство. Весла одной стороны перестали грести, и корабль медленно начала поворачивать нос в сторону открытого моря. Когда Меликл это заметил, он приказал рулевому держаться ближе к берегу и не приближаться к финикийцам.

— Что они делают? — прошептал Демодок.

— Они хотят уйти в открытое море, — сказал Меликл, — мы не должны их спугнуть.

— Они хотят убежать от нас, — засмеялся Демодок, — от восьми человек... Они мои герои!

На корабле по команде Меликла раздался крик, все  стали показывать пальцами  друг на друга, кричать и быстро махать руками. Гребцы гребли и кричали вместе с ними.

— Пираты позади нас! Пираты за нами! — настойчиво кричали они.

С корабля раздавались крики и вопросы. Но он был слишком далеко, поэтому слова едва можно было услышать.

— Они спрашивают, — наконец сказал Ксенон, — сколько здесь пиратских кораблей.

— Три, три! — крикнул Демодокл. Его высокий и звонкий голос отозвалось эхом в шуме моря.

Тиреос ущипнул его за ногу.

— Почему ты не сказал, что  пять? — прошептал он.

— Я всегда говорю правду, — гордо сказал Демодокл. — Мне кажется, что им  достаточно и трех кораблей.

Они изменили курс и сломя голову направились в сторону залива.  У восточной оконечности бухты, уходившей далеко в море, раскинулся небольшой островок. Меликл держал курс на него, как будто намереваясь проплыть между одной стороной  залива и этим островком.

Однако это было невозможно, потому что там была полоса скал и отмели, едва заметные издалека и  делавшие навигацию  в этом месте совершенно невозможной. При этом Меликл рассчитывал на то, что, как и он, до вчерашнего дня,  финикийцы плохо знали карту побережья.

Они гребли медленно, только делая вид, что совершают резкие движения. Они с беспокойством смотрели на удалявшийся огромный корабль.

— Они уходят в открытое море, — в отчаянии прошептал Полиникос.

— Нет, они,  вроде бы, поворачивают..

— Они поворачиваются к нам и плывут за нами! — крикнул Демодокл. Клянусь Гермесом, они плывут сюда. Ты видишь?

Так оно и было. Финикийский корабль полностью развернулся и теперь шел под усилием сотни весел прямо позади них.

Воодушевленный и обрадованный, Демодокл обнял Тиреоса.

— Вот, видишь, друг мой, теперь ты понял, разве я не говорил, что трех достаточно?

Достигнув предательского мелководья, они остановились, медленно повернулись и стали приближаться к острову.

Большой корабль так же быстро плыл за ними. Когда она вошла в залив, вдруг из за островка, куда направлялись милетцы, появилось новое судно.

Это была меньшая  барка пиратского флота, которая, по словам Веджануса,  по скорости могла тягаться с финикийским кораблем.

Она, действительно, летела как молния. Когда финикийцы заметили ее, они начали резко разворачиваться, но было уже поздно. Пиратская барка резко выдвинулась вперед и преградила им путь обратно в открытое море. С другой стороны острова вышла, до сей поры скрытая,  вторая большая барка Веджануса. Финикийцы были удивлены.

Они могли еще подойти к суше, но там на их пути находились  обрывы, мели, островок и корабль милетцев. Они проплыли еще несколько сотен шагов, пока, наконец, беспомощно остановились. Барка поменьше уже догнала их.

Милетцы смотрели на все как на чудесное театральное представление

По заранее согласованному плану они не должны были участвовать в бою. Их задачей было следить, чтобы никто с корабля не сбежал на сушу. Они обернулись и  медленно поплыли вдоль мелководья, недалеко от берега, и встали между сушей и кораблем финикийцев.

Со стороны моря  до них доносились крики. Первый пиратский корабль уже бросился на врага. Меликл приказал всем  приготовиться и при необходимости ринуться на помощь Веджанусу.

Финикийский корабль по размерам был значительно больше корабля захватчиков. Количество сражающихся  – учитывая, что гребцы галер не могли участвовать в бою -  было примерно одинаковым. Если бы финикийцы бросились, собрав все свои  основные силы, против захватчиков, как намеревался сделать Меликл два дня назад, они могли бы надеяться решить исход боя до прибытия основных сил Веджануса. Они могли обратить врага в бегство и вернуть себе свободу, но перепуганные финикийцы не воспользовались этим единственным вариантом. Просто будь они оборонялись, стояли на своей высокой палубе и не могли оторваться от пиратского корабля, который держал их на крюках. Тем временем главная пиратская галера  быстро приближалась к ним.

Когда Меликл увидел это, он выругался от нетерпения: — Клянусь всеми богами, — сказал он, — я бы высек капитана этого корабля.

Но в этот момент Полиникос, обладавший лучшим зрением, схватил друга за руку.

— Смотри, смотри, Меликл, от корабля какой-то человек плывет к острову.

Все оглянулись в ту сторону.

Действительно, мужчина плыл в сторону острова, уносясь, прочь от корабля,  и приближаясь к скалам. Раньше милетцы его бы  не заметили, потому, что он часто нырял и плыл осторожно, чтобы малейшее движение не нарушило спокойную гладь моря.

— Отличный пловец, — сказал Меликл, — но ему это не поможет, сейчас мы его выловим.

Они повернули корабль прямо на него. Человек в воде сразу заметил, что его обнаружили, и отказался от безнадежного бегства.   Движением руки он стал привлекать внимание людей с корабля. Когда они приблизились на расстояние нескольких шаги, то услышали его звонкий голос: — Благородные разбойники, не убивайте человека, который вам ничего не сделал и может выкупить свою жизнь. Благородные разбойники!

Неизвестный пловец повторил эти слова на финикийском языке, а затем добрался до корабля, ухватился руками за край и тяжело вздохнул.

Он выплюнул воду изо рта и откинул прилипшие к лицу черные волосы. И тогда перед лицами Меликла и Полиникоса  предстал  неожиданный сюрприз.

Они смотрели друг на друга и не могли поверить своим глазам.

— Ничего себе?  Как такое может случиться? — прошептали они в немом изумлении.

Тем временем незнакомец забрался на корабль и оглядел зорким глазом всех милетцев.

— Вы греки? — спросил он. И в этот самый момент он увидел Меликла с Полиникосом и его рот открылся в немом изумлении.  Он протер глаза рукой, затем протер их еще раз, словно желая очнуться от сна.

— Что я вижу, — сказал,  наконец, —  вы мне снитесь…  и  Меликл и Полиникос…   оба  здесь?

— А ты, Калиас … как ты здесь оказался…  в море?

— Я?  Я... сам ничего не понимаю.  А ты, Полиникос и ты  Меликл что вы сами здесь делаете,  я не понимаю. — Калиас снова вздрогнул и посмотрел на них широко раскрытыми глазами.  — Полиникос, сын Диомена, и  ты Меликл Мореплаватель. Полиникос и Меликл, — повторил он.  — Как такое возможно?  Вы здесь, в море, помогаете этим негодяям захватить  финикийский корабль?  — Он вдруг резко оглянулся на других милетцев. — Я ничего не имею против пиратов, — резко сказал он, — среди них есть и достойные люди.  Когда я был молод, я тоже мечтал стать морским разбойником, но...  —  тут он понизил голос и прошептал, — как вы оказались среди них,

Меликл расхохотался.

— Не волнуйся, Калиас, ты среди наших друзей, они все из Милета. Ты, наверное, это и сам понял!

— Я понимаю все меньше и меньше,  а сейчас , вообще,  ничего не понимаю. Так вы не пираты? Тогда что вы здесь делаете? А люди на тех кораблях?  Они же самые настоящие пираты!

— Это долго рассказывать, Калиас.  Лучше расскажи сам …

— Нет, — перебил  его Калиас, — если вы не пираты, то у нас нет времени на разговоры. Надо поскорее убегать отсюда,  пока они заняты финикийцами.

— Нам вообще не нужно убегать.

— Как так?  —  Калиас в отчаянии посмотрел на небо. — О, Эриния,  богиня зла!  Зачем ты морочишь мне голову?  Почему ты не хочешь убежать, дурачок?

— Нам не нужно никуда убегать, — сказал Меликл, — так как Веджанус  наш друг.

— Этот  известный пират и грабитель?

— Да, Калиас. Знаешь, кто он?

— Конечно, знаю. Это худший из пиратов, мошенник из мошенников, каких немного, и его давно никто не может поймать.

— Дело не в этом. Ты знаешь, кто он такой на самом деле?

— Какое мне дело до того, кем были его отец или мать.

— Жаль. Это же бывший раб-галерник, тирренец, с той спартанской галеры в Кноссе которому я отдал тогда  свои мечи и помог бежать. Помнишь те времена много лет назад в Кноссе?

В глазах Калиас вспыхнуло понимание.

— Он тот самый раб с галеры. Вспомни шесть мечей!

— Понятно. А как ты  узнал его?

—  Не я, а он.  Это он узнал меня. И мы снова подружились.

Калиас некоторое время молчал. Затем покачал головой.

— И ты стал пиратом ради этой дружбы?

Меликл кратко объяснил  причины, по которым они отправились из Милета, рассказал о карийцх,  о Диоссе и Эвклее.

— Эвклея -  невеста Полиникоса, а Хирам, финикийский князь, купил ее себе в качестве рабыни. Мы хотим забрать ее у Хирама,  поэтому мы и помогаем Веджанусу, а вернее он нам.

— На корабле нет Хирама, — сказал Калиас.

— Может быть, на нем плывет его сын, или брат, или кто-то еще,  на кого мы могли бы их обменять?

Калиас безнадежно махнул рукой.

— На нем, нет никого столь важного, просто мелкая рыбешка за которую Хирам ничего не даст.

— Это ужасно, — прошептал Полиникос.

— Да. На нем плывут лишь паршивые моряки и никчемные торговцы. —  Калиас покраснел и ударил кулаком по палубе. — Тени от Хирама, — сказал он.

— Ну, но они, финикийцы.

— Хорошо. Расскажи, Калиас, как ты сам оказался на этом корабле?

— Очень просто. Я же купец и торговец. А купцы плавают  на любых кораблях, которые им подходят.

— И где ты был? Наверное,  в Азии?

— Сиракуцы послали меня выкупить несколько нашими пленников на Кипр  к Хираму, потому что он там такой же крупной торговец рабами, как Хореон в Коринфе.  Я приехал и уладил все дела.  Я выкупил их и отправил в Каппадокию. В то же время Хирам меня перехитрил  и обобрал так, что  я не могу сказать, у меня все хорошо. Я рассчитывал на нормальные деловые отношения. Но, эти воры, пусть их съедят собаки, обобрали меня   до наготы! Ты, наверное, думаешь, Меликл, кто сможет меня обмануть?  Я тоже так раньше думал! А эти мерзавцы вдруг меня ограбили.  Они буквально отобрали  у меня все. Я остался в одном  хитоне с блохами, который ты видишь на мне.  Да, Меликл. Мне пришлось  умолять Хирама позволить мне вернуться домой на этом корабле, а заплачу я ему   позже.  Он засмеялся, старый негодяй, и милостиво согласился. И эти мошенники, они взяли  меня с собой.  Всю дорогу они высмеивали мою бедность. Наверняка они были в сговоре и радовались тому, что меня обманули!  Да, обманули!   На корабле мне дали место на каком-то мусоре. Знаешь, Меликл, как перевозят  гостей, у которых нет денег…

— Это не имеет значения, — прервал его Меликл.

— Нет, для меня  имеет. Пятнадцать дней я не держал  во рту ни капли вина.  Мне пришлось пить обычную воду, вместе с галерниками…  тухлую воду!  Понимаешь, Меликл?  —  Все заулыбались, а Калиас продолжал: — Это правильно, что Зевс наказал их этим Веджанусом. Какими глупцами они оказались и трусами. Хотя у них и был быстроходный корабль, они не ушли в открытое море, а решили спрятаться в бухте, где, явно, их ждала засада. Круглые дураки!  А я предупреждал  их об этом, я даже накричал на них и умолял вернуться. Все  было напрасно.

— А как ты сбежал с корабля?

— А, что я должен был делать? Помогать сражаться этим финикийским мошенникам? Пусть воюют сами, как хотят. Мне то, что до них? В любом случае им не уйти живыми. Ты видел, как вторая галера пиратов блокировала им выход из бухты.

Крики и шум доносились со всех сторон. Пираты уже приступили к захвату  финикийского судна.

— Плывем туда, — сказал Меликл, — нам нужно поспешить и оказать помощь в случае необходимости.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Диосс лежал в темнице казармы портовой охраны. Он лежал долгими часами и днями беспомощный и без сознания, не помня и не понимая, что с ним произошло. По приказанию офицера к нему иногда заходил стражник и приносил кувшин с водой. Мальчик жадно пил воду, которую ему наливали в рот, бросив  остекленевший, рассеянный взгляд на стражника, и сразу же засыпал или впадал в лихорадочный обморок. Так проходили дни. Потихоньку, очень медленно он начал приходить в сознание.

Пожилой офицер несколько раз навещал его. Он приказал, чтобы ему принесли еду и помогли поесть, потому что у мальчика была сломана рука и он не мог  ее ни подняться, ни подтолкнуть ей к себе чашу. При каждом движении он стонал и дрожал от боли, из-за сломанного ребра, которое не позволяло  ему сидеть или переворачиваться в постели, он тяжело дышал. Он высох и похудел словно тростина, а  на его лице виднелись только черные и грустные, лихорадочно горевшие глаза. Однажды офицер пытался поговорить с ним, но Диосс ничего ему  не ответил.  Он или не мог, или не хотел говорить. Он просто отвел глаза в молчаливом упреке или отчаяние  по отношению к нему. Офицер поморгал глазами, постоял немного и ушел, нахмурившись.

— Какой-то странный мальчик, — сказал он своим стражникам.

Диосс не знал и никогда не узнает, чем он обязан этому человеку. Речь шла не только о воде и еде, без которых ему пришлось бы быть несчастным и несчастным. бросил умирать. Возможно, даже сами солдаты, которые при первой вспышке гнева они отнеслись к мальчику довольно равнодушно привязанность.

Пожилой офицер по имени Антенион оказал своему маленькому пленнику гораздо большую услугу - он спас его от смерти, от страшной смерти. Через несколько дней после заключения Диосса местные городские стражники пришли  к офицеру и потребовали передать им пленника. По строгому закону Городского Совета  этот заключенный считался злостным поджигателем, восставшим против властей и стремившимся уничтожить сторожевой корабль,  и должен был быть приговорен к смертной казни через распятие. Этого требовали местные власти.

Офицер не согласился экстрадировать Диосса, но обратился вместе с городскими посланниками к своему господину, достойному Даматриону, владельцу горящего корабля. В то время как в Коринфе так и в других греческих городах было  обычным делом, чтобы все военные галеры и сторожевые корабли  строились, покупались и поддерживаются отдельными гражданами.

Этими гражданами были. конечно же, самые богатые и влиятельные граждане города. Городсеой Совет  оплачивал им услуги по постройке и содержанию кораблей определенными привилегиями, такими как право на добычу меди, сбор таможенных пошлин или перевозкой грузов по некоторым особо важным маршрутам.

И таким вельможей и купцом был Даматрион, на котором лежала обязанность поддерживать два сторожевых корабля с экипажем в Истмийском порту  о которых он должен был заботиться и седить за вооружением и надлежащем состояние этих судов. То, что  он за это получал от государства, стоило гораздо больше, что он расходовал, но никто не возражал, потому что таков был обычай.

Даматрион был широко известен в Коринфе, как один из самых скупых и жадных людей. Когда-то он занимал высокий пост в Городском Совете,  но он быстро потерял его, когда поняли, что он слишком открыто  заботится только о своем кармане.

С годами его жадность усилилась еще больше. В то же время в нем вспыхнула страсть, которой  он посвящал все свое время и все заработанные деньги.  Это были лошади, а, вернее, это были гонки на колесницах на ипподроме,  и достойный Даматрион мечтал,  чтобы лошади его конюшни заняли все   лавры в обще-эллинских соревнованиях. Это была самая главная и единственная цель в его жизни.

Пожилой офицер знал об алчности и всех слабостях своего хозяина и знал, как ими пользоваться.

Поэтому, когда он пришел к нему  немного раньше городских стражников,  он предложил ему кое-что изменить в судьбе Диосса:  — Чей корабль этот мальчик уничтожил?  Даматриона!  Кто должен будет заплатить за ремонт?  Только не город, потому от города ничего не дождешься хорошего! ... Ну,  тогда только семья поджигателя или он сам. Если он исцелит  мальчика, —  продолжал офицер,  —  тогда можно будет его продать,  и хорошо продать, потому что мальчик музыкант, флейтист, и за него можно  будет получить шестьдесят или даже семьдесят драхм. Таким образом можно будет покрыть расходы, связанные с ремонтом корабля, а если мы передадим  поджигателя городским стражникам, все развалится . Учтите также, господин, какого прекрасного мальчишку, где вы еще сможете купить за шестьдесят драхм.

Даматриону это сразу же понравилось: — Сколько будет стоить ремонт корабля? — спросил он, как ни в чем не бывало.

— Пятьдесят драхм.

— Хорошо, тогда нужно будет сказать Городскому Совету, он стоит что сто пятьдесят драхм. Разве это  не так? Разве ремонт не может стоить сто пятьдесят драхм?

Офицер быстро согласился.

— Если я потерял огромную сумму в сто пятьдесят драхм, как я могу отказаться от пленника, цена которого как раба может  принести мне доход,  по крайней мере, покрыть часть нанесенного ущерба.

Больше говорить  было не о чем. Такой ответ получили городские стражники. Они сообщили об этом Городскому Совету. Но, на этом  дело не закончилось.

Власти сообщили Даматриону, что если он захочет  кого-нибудь найти  для оплаты своих расходов, то семья поджигателя -  его  мать и брат все еще находятся в тюрьме; эти люди теперь никому не принадлежат, потому что они были выкуплены,  поэтому  Даматрион может забрать и продать их для погашения своих расходов.

Однако Диосса он  должен передать стражникам из-за чувства праведной мести, так как большая часть  горожан требует этого.  Даматрион был необычайно доволен этим ответом. Он сразу же отдал  приказание  вывести несчастного карийцев из темницы,  и безжалостно присоединил их к группе своих рабов, но...  но он  все же не передал Диосса стражникам.   Он позвал Антениона и посоветовавшись с ним, ответил, что расходы на ремонт корабля все равно намного выше, чем первоначально ожидались, и что они составляют  сто восемьдесят драхм и что старая мать и ее маленький сын вместе с ней не составят и половины этой цены, так что Диосса  он  отдаст только в том случае, если  город заплатит ему за него. В противном случае он отказывается, потому что Даматрион пострадавшая сторона, и кроме того он и так  много жертвует на благо известного города.

И снова вопрос не был решен. Достойные коринфские аристократы, движимые благородным желанием наказать поджигателя и дешево предоставить народу захватывающее зрелище, не собирались так легко отступать от своих намерений. Их возмутила алчность Даматриона, но внезапно их  просьбу поддержал  другой торговый  магнат,  Хореон.

Знаменитый богач,  наконец, вернулся из поездки и сразу же же  узнал о смерти Терпноса и обо всей история с Полиникосом. Он пришел в ярость. Мысль о том, что ненавистный противник во второй раз выскользнул из его рук, не давала ему покоя. Если  он не мог поразить своего недруга, то он захотел, хотя бы наказать его друга, это было понятно.  Поэтому без колебаний он встал на сторону Городского Совета и поддержал их просьбу.

Даматрион был поражен. Он боялся Хореона больше, чем всего Городского Совета вместе взятого. Однако он все еще не сдавался. Жадность не позволяла ему этого сделать.

Он не отказывался прямо, а решил затянуть дело. Он знал, что через несколько дней прибудет первые финикийский невольничий корабль. Он решил подождать их прибытия и продать Диосса финикийцам.

Тогда пусть почтенные городские власти ищут своего злостного поджигателя на финикийских рынках, а у него, у Даматриона,  останутся деньги, и их у  него больше никто не заберет. Он продаст не только Диосса, но и всех крийцев, чтобы на них больше никто не претендовал, и, наконец, все успокоятся. Так решил благородный Даматрион и терпеливо ждал. Диосс даже не догадывался о том, что ему грозила смерть, и что она все время нависала над ним, о спорах, происходивших между вельможами города и интригах, целью которых была его бедная голова.

Даже если бы он и знал об этом, это наверняка никак бы на него не повлияло бы. Ему было все равно. Он проводил дни, сидя или лежа, глядя в одну точку, он почти ничего не ел, даже не смотрел на стражников, которые приносили ему еду, он их вообще не замечал. Офицер, который время от времени приходил к нему, уже подумал, что мальчик так и не пришел в сознание, от нечеловеческих пыток или потерял рассудок из-за несчастий, обрушившихся на него. Но он все  равно  хотел сломить безразличие ребенка и однажды сказал, что его мать привезли в дом Даматриона.  Диосс посмотрел на него, и из его, молчавшего до сего момента,  рта вырвался первый вопрос:

— Могу ли я ее увидеть?

Офицер покачал головой.

Тогда мальчик закрыл глаза, отвернулся и снова впал в безучастность. Никакие слова, никакие вопросы не могли вывести его из этого состояния.

Через несколько дней офицер пришел снова. Он понял, что весь план хозяина продать пленника финикийцам провалится, если тот  будет болеть и  вести себя так, как сейчас. Ни один вменяемый торговец он не купит раба, который не может  не только нормально стоять, но и  говорить и подумает, что у него со ртом  не все в порядке.  Пожилой человек,  решив стряхнуть мальчика, заставить его принять пищу и вернуть к жизни, рассказал ему все и пригрозил, что если финикийцы его не купят, то он непременно будет передан городу и приговорен к жестокой смерти. Он уговаривал его как мог.  Говорил, что ему надо встать, поесть и окрепнуть. Диосс слушал его слова спокойно, ничего не отвечал, даже не дрожал, а просто пристально смотрел стекленевшим взором, как будто все это говорили  не с ему . Офицер отказался от дальнейших попыток.  Ему это все надоело.

Когда он выходил из темницы, он только сказал Диоссу, что   финикийцы непременно купят его мать брата.  А могли бы купить и его, Диосса,  и тогда  они вместе окажутся на корабле, и, может быть, тогда финикийцы согласятся, не разделять всю  его семью.

Поначалу Диосс ничего не сказал по этому поводу,  а просто долго смотрел на пожилого человека.  Внезапно на его глаза накатились две большие слезы и они медленно стали стекать по его изможденному лицу.

— Я постараюсь, господин, — сказал он едва слышным голосом.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Два дня спустя в Истмийском порту произошло  большое волнение.  На якорь у берега  встал огромный корабль финикийцев.

Прибытие большого корабля и богатых, хотя и ненавистных  всеми  иностранцев всегда было интересным событием для жителей перешейка. Но на этот раз этот интерес еще больше усилился благодаря необычным сообщениям, которые принесли  финикийцы.  Они рассказали, что попали в засаду пиратов и вели с ними кровопролитную битву на берегах острова Наксос.  И что только в последний момент им удалось вырваться из ловушки  и убежать от преследователей.

Было очевидно, что они говорили правду. Почти все члены экипажа их головы, лица и руки были перевязаны, а борта корабля порублены топорами и повреждены крюками, которыми пираты связывали атакованные корабли.

На палубе были явные признаки пожара. Нападавшие, вероятно, хотели поджечь корабль. Эти новости, а также вид  всего экипажа и впечатление от корабля вызвали огромное возмущение..

Купцы и владельцы мелких судов были напуганы дерзостью грабителей,  и их ужас усилился потому, что  финикийцы не скрывали, что пиратская банда все еще зверствует в том районе. Они рассказали, что только экипаж одной барки был отбит и отброшен, а две другие пиратски галеры настойчиво преследовали их до самого острова Парос.

Матросы заламывали руки.

— Клянемся Зевсом, — кричали они, — если они осмелились напасть на такой корабль, как этот, то что будет с нашими судами!

Они утешали себя тем, что пираты тоже усвоили урок. Но это было слабое утешение. Ведь финикийцы признались, что они тоже понесли большие потери. У них было несколько убитых, и много тяжело раненых, которых им пришлось оставить в Саламине, включая капитана корабля, Арубаса, помощника Хирама, большого знатока торговли  рабами.  Он был настолько тяжело ранен, что хотел, чтобы его отвезли в Пирей, к афинским врачам, которые  всегда славились своим искусством.

Финикийцы сошли на берег  в полдень и в три часа вечера того же дня самые достойные из них посетили Хореона  и передали ему письма от своего господина Хирама Кипрского.

Когда Хореос узнал, что Арубас не приехал, он принял купцов довольно недоброжелательно потому, что был  недоволен отсутствием Арубаса, с которым  не раз заключал удачные сделки за спиной Хирама.

Он не знал ни одного из этих троих, но посчитал, что ни один из них не был столь важным лицом.  И только один из них, самый младший, по имени Рабдоем,  был удостоен его  чести, потому что Хирам упомянул того в письме так, как он был сыном богатого купца в Сидоне, путешествовавший впервые. Как единственного,  достойного себя, он даже пригласил его на ужин в свой дворец, но молодой финикиец отказался.

Купцы ночевали на корабле.

На следующее утро к ним пришёл слуга Даматриона и пригласил в свой дом, чтобы осмотреть товар. Купцы немедленно отправились к нему. Через полчаса они вошли во двор  дома Даматриона.

Рабы, приготовленные для продажи, ждали во дворе и со страхом наблюдали за ними.

Самым важным из финикийцев был, вероятно, самый молодой из них, стройный, смуглый, с острыми чертами лица. О выглядел  великолепно, и в глаза бросалась яркая расцветка его восточной одежды  и тяжелая золотая цепь, свидетельствовавшая о богатстве и достоинстве пришельца. Во всем его характере, в каждом движении и словах проглядывало превосходство над всеми вельможами.

Это был тот самый Рабдоем, сын богатейшего купца из Сидона. Но все деловые переговоры вел не он, а  его спутник, высокий, лысый, гладко выбритый, с рыжими волосами толстый мужчина, лицо которого блестело от пота и жира. Этот человек не был похож на  финикийца. Судя по тому, что у него не было бороды, и что он носил короткое платье с глубоким вырезом, он был больше похож на египтянина, очень редкого гостя с земли священной реки. Звали его Анакарбис, и происходил он, как он сказал, из греческой колонии в Египте. До сих пор он занимался делами только на рынках Египта и Сидона в качестве одного из многочисленных помощников принца Хирама.

В те времена было обычным явлением, когда подобные греческие полукровки оказывали услуги финикийцам, египтянам или сирийцам. На своей новой родине эти умные, жаждущие денег и славы люди часто добивались значительных результатов.

Анакарбис был именно таким греком. Судя по всему, он отлично осознавал свое призвание и сразу взял на себя все  хлопоты по переговорам. Он внимательно осматривал каждого раба по отдельности, ощупывал его мышцы, смотрел на зубы и интересовался, сколько каждому лет. Он время от времени ударял несчастного прутком по спине, или толкал того, если он не сразу отвечал на его вопросы.

Третий покупатель, высокий, худой и седой, с лицом хищника-стервятника типичный финикиец, был молчалив и спокоен, держался в стороне и не вмешивался в дела.

Все смотрели только на Анакарбиса. Он работал быстро. Поразмышляв некоторое время,  он отобрал несколько рабов, в том числе карийку с  ребенком. Но на этом  торг только начался.

Теперь  уже скупой Даматрион не хотел терять свою выгоду.  Но, Анакарбис, если раньше быстро принимал решения, то теперь торговался упорно и твердо стоял на своем.  Он спорил о каждой драхме, чтобы было слышно даже на улице. Даматрион уже весь покраснел, пот капал  у него  со лба, и он уже раз десять считал, что они договорились и встреча закончилась.  В конце концов, с помощью Рабдоема, который оказался более уступчивым, торги закончились.

Анакарбис немедленно заплатил наличными, проверил еще раз рабов, поцокав языком и вздыхая: — Плохой товар, не качественный,   — сказал он как бы про себя, — это не то, что я ищу; Хирам приказал нам покупать в основном молодежь, мальчиков и девочек до пятнадцати лет,   не старше.

— У меня есть такой раб, — сказал Даматрион, —   музыкант, играет на флейте, но к сожалению, он был сильно избит и сейчас немного ослаб.

— Музыкант? — Рабдоем проявил некоторый интерес.

— Да, маленький мальчик. Флейтист.

— Хорошо.  А, мы можем взглянуть на него. Он здесь?

— Нет. Ну, это недалеко отсюда , в моей казарме портовой охраны.

— Тогда, давайте сходим туда.

Анакарбис пожал плечами. — Зачем нам на него смотреть. Ведь он же еще болен.

Но они все равно пошли.

Диосса вывели из подвала. Мальчика, который всего несколько дней назад не мог подняться на ноги,  всего трясло, он еле мог стоять так, что ему пришлось прислониться к стене и держаться за нее.

Пожилой офицер Антенион, вошедший вместе с купцами, наклонился к нему: — Парень, возьми себя в руки, —  сказал он. — Финикийцы уже купили твою мать и брата.

Диосс сделал все, что было в его  силах. Некоторое время он боролся со слабостью, но вскоре  притих и присел на колени бледный, измученный, без капельки крови в лице. Когда он  увидел Антениона и Даматриона, внезапно потерял надежду на то, что им удастся его продать.

Богач пришел в ярость: — Встань, собака! — заорал он хриплым голосом.

Диосс немногоо приподнялся, но тут, же снова опустился на колени, глядя на них взглядом разъяренного животного.

Анакарбис подошел к нему.

— Ты музыкант? — спросил он.

Диосс посмотрел на него, но не ответил. Может быть, он не понял вопроса.

— Ты умеешь играть, дурак?! — крикнул Анакарбис.

— Умею..,  господин.

Анакарбис повернулся к Даматриону.

— Этот товар не для нас — презрительно сказал он.

Даматрион побледнел от гнева.

Антенион попытался спасти дело.

— Он действительно хороший музыкант, - сказал офицер.

— Что из этого? Мы не довезем его на Кипра.

Рабдоем схватил за руку своего помощника.

— Анакарбис, — сказал он, — ты же знаешь, что  Хирам велел нам найти музыканта.

— Да, но этот музыкант..,  полуживой.

— Он был гораздо слабее, — сказал Антенион, — но теперь с каждым днем его силы возвращаются.

— Это все ерунда, — проворчал Анакарбис, но подошел к Диоссу. и ощупал его кости: — Ничего не сломано, но я никогда не покупал таких немощных.

— Сколько ты хочешь за него? — спросил Рабдоем.

— Шестьдесят драхм  -  Даматрион был  сам поражен тем, что назвал слишком большую сумму.

Анакарбис воздел руки к небу и в ярости стоял, как статуя, желая сразу же  уйти, хотя сделку еще не заключили.  Рабдоем остановил его, и они начали громко спорить на языке египтян и финикийцев, и проклинать друг друга.  В каждой фразе они упоминали имя  принца Хирама. Они оба даже покраснели от гнева.

В конце концов, Рабдоему удалось  того уговорить и после короткого торга с Даматрионом они  все же купили пленника за  пятьдесят  драхм.

Анакарбис схватился за голову: — О Изида, о мой бог Осирис, пятьдесят драхм.  —  сокрушался он. —  Ты сам ответишь  за это перед Хирамом, Рабдоем. Я не хочу, чтобы он поколотил  меня за покупку такого товара.

— Хорошо, — тоже разозлился молодой финикиец, — если Хираму не понравится  этот товар, я заберу его для своего отца. Могу я себе это позволить?

— Если только  мы  довезем его живым. Он даже не может ходить. О, Гермес, как он вообще доберется до корабля?

Действительно, Диосс не мог идти сам, пришлось позвать к нему раба, чтобы тот  отнес его.  Когда Анакарбис увидел это, его затрясло от гнева.  Рабдоем тоже явно был недоволен,  но Даматрион рад  был избавиться от своих забот.

— О, благородная мать богов, — сказал он Антениону, когда финикийцы ушли, — Если бы не этот молодой порывистый сидонский дурак,  я бы никогда не продал  этого раба. Пятьдесят драхм за этого музыканта, конечно,  маловато, но честно говоря, он  не стоит  и  тридцати.

Диосс был настолько слабым  и настолько утомленным от напряжения, что потерял сознание уже по дороге.  Когда Рабдоем вернулся на корабль, он потряс его изо всех сил, заставил выпить вина, и хорошо поесть, а затем приготовить для него отдельную удобную кровать.

— Это мой раб, я купил его для себя, кормите его лучшей едой  и повнимательнее заботьтесь о нем, - сказал он своим стражникам.  Но самое главное, Рабдоем позволил матери и брату Диосса прийти  к нему и посидеть с ним рядом. Когда Диосс увидел свою любимую мать, он так расплакался, что снова ослаб и, казалось, вот-вот потерял сознание. Затем сквозь слезы, он хотел поблагодарить Рабдоема, но тот не стал его слушать, и, нахмуренный, прошел между охранниками и скрылся из виду.

Во второй половине дня финикийцы отправились в Хореосу за основной частью рабов. Они вернулись поздно вечером. За ними финикийские стражники гнали  большую группу пленников, почти всю состоявшую из молодых мальчиков и девочек.

Среди них была и Эвклея, о которой  упомянул Хирам в письме к Хореосу, в котором просил оказать ей особую заботу.

И действительно, юной рабыне оказали  особую  честь, и по ее просьбе разрешили остаться с Диоссом, с его матерью и братом.  Итак, вся семья снова была в сборе  Это было печальное воссоединение.  Еще месяц назад они не могли даже подумать о таком.  Они мало говорили, а все  больше  плакали и обнимали друг друга, держа друг друга за руки, как перед очередным прощанием.

Так как  Диосс  еще не мог говорить, у него не хватило  сил и после короткого приветствия сестры, он снова заснул на коленях у матери мирным сном таким,  каким он не спал уже несколько месяцев.

Эвклея и  ее другой маленький братик  тоже прижались к матери,  и, молча, слушали вздохи друг друга, которые время от времени прерывались рыданиями. Они были счастливы побыть вместе, и считали,  что у них пока все хорошо, и не могло  быть лучше в их положении  бедных рабов. Они мечтали только об однм, чтобы  никто снова не разъединил их, или хотя бы продлить этот горький миг печальной удачи, как можно дольше.

Никто им не мешал. Экипаж как будто о них забыл и не беспокоил. Несколько стражников, вероятно, раненных, потому что у них полностью были перевязаны лица,  наблюдали за ними издали.

Когда наступила ночь и похолодало, им принесли теплую одежду, потому что Диосс лежал у самого входа в двери каюты.

— Какие хорошие люди, эти финикийцы, — прошептала мать, — а о них рассказывали такие ужасные вещи.

На следующий день, когда взошло солнце, и они  уже собирались уходить, на берегу внезапно образовалось  небольшое волнение. На портовую площадь, недалеко от того места, где финикийцы бросили якорь, прибыла великолепная колесница, в которую была запряжена пара прекрасных лошадей. Из нее вышел Хореон  и быстро взошел на корабль.

Когда финикийцы увидели его, они очень изумились. Почти минуту они в замешательстве перешептывались друг с другом.

Богатый купец возмутился. Не так давно он договорился с Хирамом, что последний купит у него больше рабов, по крайней мере,  около ста пятидесяти, но финикийцы купили только пятьдесят и отобрали только молодых мальчиков и девочек в возрасте от четырнадцати до восемнадцати лет, в основном греков. При этом они торговались за каждую драхму.

Финикийцы заявили, что это от него они получили такой приказ и что Хирам  вскоре  пришлет еще один большой корабль за рабами, который  сейчас, принимает большую партию  из Спарты.

Хореон не хотел ничего слушать.

— Для вас, — воскликнул он, — это возможно, и мелочь  - содержать и кормить сотню рабов несколько дней и ждать, пока ваш принц  пришлет за ними корабль, а для меня нет.  А вдруг его милость передумает и откажется от сделки

Финикийцы замешкались и растерянно ответили, что так им велел и Арубас.

— Арубас! Арубас! Везде Арубас — закричал   Хореон.  — Поэтому здесь и развели такой бардак потому, что нет Арубаса.  Я  сам должен его увидеть. Арубас никогда бы  не допустил ничего подобного.  Где сейчас Арубас?

— Он на Саламине или у афинян в Пирее.

— Вот поэтому я и должен его увидеть. Вы говорите, что собираетесь забрать его  с Саламина или из Пирея?

— Да.

— Тогда я поеду с вами, — сказал Хореон  командным тоном.

Финикийцы удивленно переглянулись.

— Это невозможно.

Хореон  взорвался: — Когда я говорю, что чего-то хочу, я это обычно  делаю.

— У вас же есть собственный корабль, господин.

— Мой корабль не готов, а ваш быстрее.  Мой корабль зайдет за мной в Пирей.

Финикийцы начали перешептываться между собой. Хореон  был  раздражен.

— Кажется, вы забыли, кто я, — сказал он. — Я удивлен, что Хирам не достаточно объяснил вам это . Я никогда не повторяю  свои слова дважды особенно здесь, в Коринфе.

Анакарбис глубоко поклонился ему.

— Не сердитесь, господин, — сказал он. — Мы не хотели вас обидеть, но…

— Я понимаю, вы не хотите, чтобы я увиделся с Арубасом.

— Нет, благородный Хореон,  но мы боимся, что наш корабль не  достаточно комфортабелен, чтобы  удовлетворить ваши потребности.

Хореон   пренебрежительно махнул рукой.

— Это уже мое дело, — сказал он. — Я велел своим рабам  принести сюда все, что мне понадобится, включая мой шатер. Мой писарь тоже поедет, вместе с поваром и несколькими рабами. Так что, приготовьте для них место.

— Да, господин, — сказал Анакарбис. —  Но  мы не можем  дольше ждать. Нам нужно отправиться в путь, как можно быстрее. Мы и так задержались из за этих пиратов так,  как мы еще вчера должны были  выйти   в море.

Хореос кивнул и презрительно отвернулся.  И действительно, через полчаса его рабы  с вещами  взошли на  борт корабля.

Они быстро поставили  шатер  своего хозяина и разложили принесенный багаж. Финикийцы охотно помогали им. В то же время,  они подали знак матросам поднять якорь и корабль начал отходить от берега в сопровождении военных галер коринфского порта.

Едва они покинули гавань, и выбрались из огромной массы провожавших их  кораблей и галер, двое стражников подошли к Диоссу,  встали рядом с ним и некоторое время тихо разговаривали между собой.

— Пойдем с  нами, парень, — сказал один из них, — я помогу тебе подняться на борт. На солнце тебе будет лучше.  — Диосс вздрогнул, услышав голос.

— Ты тоже выходи с ним, Эвклея,  вместе выходите на солнце! — сказал второй стражник. — Эвклея очень удивилась.  —  Этот голос, эта высокая фигура показались ей  давно знакомыми. Невольно она оторопела.

— Что это значит? — спросила она, ничего не понимая.

Вместо ответа один из охранников, стройный и очень высокий, снял шлем и развязал платок, закрывавший его лицо. Под его шлемом,  и под повязкой платка блестели светлые волосы, красивый лоб и кроткие голубые глаза Полиникоса.

— Полиникос! — воскликнул Диосс.

— Полиникос, — повторила Эвклея.

Полиникос слегка улыбнулся ей, робко и по-детски.

— Да,  это я, — сказал он тем же нежным, тихим голосов, что и тогда в их доме, и тотчас же добавил:  — Я же сказал, что больше  никогда тебя не оставлю!

Диосс яростно схватил друга за руку.

— Полиникос, беги отсюда, тебя поймают, тебя убьют, обязательно убьют.

Другой охранник, стоявший рядом с мальчиком, обнял его.

— Не волнуйся, Диосс, ни за нас, ни за себя. Тебе лучше полежать и отдохнуть, и никого больше не бойся  Твоя семья никогда   еще не была в такой безопасности, как сейчас.

— Меликл, — сказал ошеломленный мальчик.

— Да, это я, мой дружок!

Теперь дрожащая Эвклея прильнула к Полиникосу.

— Полиникос, как ты это сделал? Ведь Хореон  здесь,  на корабле, а он  ведь  тебя знает и прикажет  схватить и заковать в наручники!

Полиникос  презрительно пожал плечами, и они все вместе вышли на палубу

Когда Хореон увидел Полиникоса, не замеченного им ранее, с суровым лицом, стоявшего на борту,  лицо богача сморщилось, как морда у злого пса, глаза налились кровью, а  на шее выступили вены. Словно тигр он,  крадучись  шел к Полиникосу,  расталкивая на своем пути всех, кто попадался на пути.

— Наконец-то, я  поймал тебя, негодяй, — прорычал он, подойдя, поближе, — Теперь ты мой пленник, и это  не сойдет тебе с рук!

Полиникос даже не шевельнулся.

— Ты ошибаешься, коринфянен,  — сказал он с улыбкой, — не я твой, а ты мой.

Хореон повернулся к стражникам.

— Быстрее схватите его и закуйте в цепи!

Он вытащил короткий меч, висевший у него на поясе. Когда Эвклея увидела это, она закричала от ужаса. Меликл стоявший у него за спиной, схватил Хореона    за запястье и сильно сжал его.

Купец вскрикнул, и оружие выпало у него из рук. Его лицо побледнело.

— Что это значит, идиоты, вы что, не знаете, кто я?

В этот момент к ним подошел четвертый человек. Он был высокий, слегка сутулый и широкоплечий со слегка наклоненной  головой гармонично покоившейся  между его мощными плечами.

— Ты ошибаешься, мы очень хорошо тебя знаем, Хореон, — сказал он, — но ты, кажется, даже не представляешь, кто мы такие.

Хореос посмотрел на него с презрением. Судя по одежде, которая была на нем, это был какой-то галерник  или надсмотрщик  над гребцами.

— Раб! Я буду поговорить только с твоим хозяином, а не с тобой, — сказал он высокомерно.

— У меня нет хозяина, — ответил великан, —  Я сам себе хозяин! Так, что давай поговорим. Меня зовут Веджанус, и я морской разбойник.  Разве ты не слышал мое  имя, Хореон?

Хореон  стал отступать на шаг, два, три..,  пока не прислонился к борту корабля. Здесь он остановился  и посмотрел на пирата, его красное лицо внезапно побледнело и покрылось капельками пота.

— Веджанус, — прошептал он, — здесь?  Что это значит? Что ты сделал с Анакарбисом?  Говори!

Анакарбис, или Калиас, который стоял в стороне и все видел, сразу же подошёл.

— А что ты еще хотел, Хореон*  Я же говорил тебе не плыть с нами, но ты не прислушался. Я предупреждал тебя, но ты даже не повернул голову. Я никогда в жизни не видел таких упрямых людей. Теперь уже ничего здесь не поделаешь. Ты сам этого хотел, Хореон.

Хореон  еще не мог понять, что произошло

— Моя охрана! Ко мне! — крикнул он.

Анакарбис указал на шатер.

— Помотри туда, ты видишь, что  там происходит? Твои телохранители уже отдали  все свое оружие, клянусь Гермесом! Ни один из них даже не пошевелился!  Это разумные люди, Хореон.  Бери с них пример.

Крупнейший  торговец  рабами стоял неподвижно. Он тупо смотрел на палубу. Его людей связали, и они стояли в сторонке, как  стадо баранов. Он посмотрел на  удаляющейся берег.  Его дом и угодья исчезали вдали. Помощи нельзя было ждать ниоткуда.

— Что вам от меня нужно? - произнес он дрожащим голосом.

Веджанус подошел к нему.  Их окружила  группа пиратов.

— Хореон,  — сказал он, — видишь вон тот берег, крайний справа?

— Это берег Аргоса.

— Да, Хореос. Полгода назад  ты отказался там продать в рабство и приказал пытать и повесить девять моих друзей, которых взяли в плен при Саламине.

— Это неправда, — прошептал банкир.

— Нет, это правда! — сказал Веджанус. — Ты хвастался этим перед Хирамом, который собирался их купить. Тогда я поклялся отомстить и осуществить эту клятву, клянусь Зевсом!

Хореон побледнел, как выбеленный  холст.

— Я дам тебе выкуп, — быстро сказал он, — очень большой выкуп. Я богат.  Назови любую сумму.

— О да, я знаю, что ты богат.  Я все знаю о каждом твоем поместье, Хореон.

— Я дам пятьдесят мин, я дам даже талант золотом.

— О боги! —  Веджанус покачал головой. — Кровь моих друзей не оценивается никакими деньгами.

— Я дам талант и двадцать мин.., я дам полтора таланта.

— Не говори мне больше ничего, друг мой!  Не разбивай мне сердце.

— Я дам вам два таланта…

— Помолчи, друг мой! Не разбивай мне сердце! —  повторил свои слова Веджанус, одновременно прикрывая рот Хореон  своей  широкая ладонь. Он подержал ее так мгновение, как будто обнимая его. Затем внезапно сильно толкнул его и вышвырнул за борт корабля.

Раздался громкий крик и всплеск.

Огромная лысая голова на мгновение появилась над водой, но тут, же была унесена назад, после того как пятьдесят весел  равномерно  дернули на себя изо всех сил.

Вскоре голова исчезла в глубине.

Внезапно один из молодых пиратов, схватил Веджануса за руку.

— Что ты наделал, вожак?  — сказал он.

Веджанус пристально посмотрел на него.

— Неужели ты, козопас, продал бы кровь своих братьев за два таланта?

— Да, я не об этом, — сказал пират, — но у него на шее была золотая  цепь.

Веджанус рассмеялся и похлопал парня по плечу.

— Дурачок, — сказал он, — за кого ты принимаешь, меня, Веджануса?

И он вынул из кармана хитона красивую, поблескивающую золотом этрусскую цепь.

— Не волнуйся. Ничего ценного на Хореосе больше  не осталось, кроме обделанной набедренной  повязки.

Все пираты рассмеялись.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

А как же Диосс и Эвклея? Они почти не видели, что случилось с Хореоном, потому что от него их отделяла группа пиратов.  Они были  больше удивленны скорее появлением  Полиникоса и Меликла и  все еще не могли понять того, что происходило вокруг них.

— Кто эти люди? — спросили они, указывая на пиратов.

— Это наши друзья, пираты.

— Наши друзья?  И что они сорбираются с нами делать?

Полиникос улыбнулся: — Они сделают то, что вы пожелаете.

— Как это, Полиникос, о чём ты говоришь, и что ты вообще имеешь в виду?

— Это значит, что… вы  все свободны,  свободны… понимаешь?

— А моя мама  и брат?

— Все, и Эвклея тоже!

Глаза девушки наполнились слезами. Она  все еще не хотела верить своим ушам и своим собственным глазам, она боялась, что все это было какой-то ошибкой или даже сном.

Но она посмотрела на Полиникоса и увидела его взволнованное лицо, затем она посмотрела на Меликла, который спокойно и дружелюбно улыбался ей . Невозможно было больше сомневаться.

— Полиникос, я могу  рассказать об этом  своей матери?

— Конечно, ты должна сказать ей это прямо сейчас!

Эвклея быстро убежала. Диосс тоже хотел подняться, но не мог, так, как был все еще слаб и очень бледным.

Полиникос заметил это, опустился рядом с ним на колени и обнял его за голову.

— Софрониск, — крикнул он, — принеси, скорее, вино!

И  Диосс увидел, как Рабдоем, могущественный сидонский вельможа, стоявший  неподалеку в роскошных одеждах, послушно побежал за вином. У мальчика в глазах сначала мелькнуло большое удивление, затем страх, потом он все вдруг пошло так, как он решил, что либо это ему просто снится, либо  он так ослаб от болезни, что весь мир перевернулся у него в глазах. И видя как сквозь туман большое, честное лицо Ксенона Эфесского, он старался собрать свои мысли, но не мог.

В эту минуту вошли его  мать, Эвклея и братик, бледные, дрожащие и всхлипывая от плача, но  в этот же момент финикийскомий вельможа принес вино и с Полиникос влил  несколько капель в рот своему недавнему рабу.

Глаза Диосса прояснились.  Однако видения не исчезали и он начал понимать что происходила на самом деле. Он с трудом поднялся на ноги. С одной стороны его держал Полиникос а с другой Эвклея.

— Куда они нас везут, куда мы плывем? — спросил он, наконец.

Полиникос указал на восток, где ласковое осеннее солнце  уже высоко поднялось и отбрасывало серебряные лучи на волнующееся воды моря.

— Туда, — сказал он, — прямо к солнцу, к свободе, к Самосу, в Милет. Ты понимаешь, мальчик?

У Диосса в глазах вдруг все окончательно прояснилось.

— Я понимаю, — сказал он, — да, теперь я все понимаю.

Это стало видно по его лицу

Затем он притянул лицо Полиникоса к себе.

— Я вижу, — прошептал он ему на ухо, — что кто-то из вас  наверное, волшебник!

А  произошло все так:

Битва между пиратами и финикийским кораблем у острова Наксос окончилась, как и должна была закончиться при  данных обстоятельствах.  Когда подошла вторая барка  Веджануса,  у финикийцев не осталось никакой надежды на победу или спастись. Они это поняли и поэтому отказались от борьбы и сдались.

Финикийцы уже сложили оружие, когда к ним подошел милетский корабль. Битва была окончена. Морские пираты с большой радостью привели  плененный корабль свою бухту. Милетцы бросили якорь рядом с ними.  Калиас смотрел на это немного  с беспокойством, как до него Ксенон, он никак не мог поверить в  дружбу и привязанность к  их необычным друзьям и все еще немного беспокоился за свою жизнь.

Но когда Веджанус, узнал, что сиракузец друг  Меликла, и именно ему он обязан  за те шесть мечей в Кноссе он не только замечательно  его принял, но даже предоставил ему все, что тому было нужно. Он пригласил его на большой пир и попросил еще раз пересказал весь знаменитый инцидент в Кноссе.  Калиас конечно, стал за столом  главным гостем, и так как он был замечательным рассказчиком, его все с удовольствием  слушали.  Когда он рассказывал о том, как глупо выглядели спартанцы после побега галерников  во главе с  Веджанусом, все сидевшие за столом схватились за животы и покатывались от смеха.

Когда они за час выпили несколько кратеров финикийского вина  (Калиас показал им, в какой бочке лучшее вино), сиракузец уже стал братался не только с Веджанусом, но и со всеми пиратами, и почувствовал себя как дома. Затем они начали думать, что делать дальше.

Основная цель  милетцев не была достигнута. Действительно, у финикийцев, как и сказал Калиас, на корабле  не было никаких важных лиц.  Кроме только, Арубаса,  неарха корабля, известного в Коринфе купца и приближенного Хирама, но он не был такой значительной личностью, чтобы за него можно было  бы выменять своих друзей.  Его допросили и забрали крупную сумму денег, предназначенную для покупки рабов. Однако милетцам от этого было мало радости.

У Арубаса они также нашли таблички письма, с длинным текстом Хирама,  адресованное его самому лучшему другу Хореону.

Калиас и Софрониск хорошо знали финикийский язык и несколько раз прочитали таблицы, выискивая в них какие-нибудь сведения. В письме упоминалась Эвклея и несколько слов о неком Рабдоеме, сыне близкого знакомого Хирам из Сидона, который впервые отправлялся в такое путешествие. Калиас объяснил, что этот Рабдоем действительно плыл с ними на корабле, но он сошел в Галикарнасе  и сказал, что приедет в Коринф позже. Однако в письме об этом не было сказано ни слова.

Когда Калиас прочитал все это, он на мгновение глубоко задумался и  подождал, пока вино выветрится  из его головы. Затем, когда она у него просветлела, он сказал:. —  Клянусь Зевсом и сероглазой Афиной!  Если бы я был моложе и если бы я не знали коринфян,  я разыграл бы с ними такую дурацкую  шутку, что Одиссей побледнел  бы от зависти.

— Что бы ты сделал, Калиас? — спросил его Меликл.

— Я переоделся бы Рабдоемом, поплыл бы в Коринф и выкупил твоего  Диосса, Эвклею и еще десяток других рабов.

— Как? Как бы ты это сделал? — удивился Полиникос.

— Довольно просто! У нас есть финикийский корабль, есть письмо от Хирама и есть деньги, а это главное. – сказал он, поглаживая свою краствую бороду

— Хорошо, но они тебя узнают, потому, что ты не финикийец.

— Ну и что? Ведь мне не обязательно быть самим Рабдоемом, я мог бы стать его помощником, греком  на финикийской службе. Роль Рабдоема,  мог бы, например,  сыграть Софрониск, он вообще похож на финикийца.

Здесь он обратился к Софрониску:

— Прости, друг моего друга, но ты сам знаешь, что с таким лицом тебе бы не разрешили принять участие ни в каких Играх Эллады.

Софрониск не обиделся. Он думал о чем-то другом.

— Калиас,  а это  ведь отличная идея, — сказал он, — и ее стоит рассмотреть.

— Бесполезно, — сказал Меликл, — откуда нам взять финикийцев? Одного Софрониска недостаточно.

— У меня среди пиратов несколько финикийцев, — добавил Веджанус.

— А, они надежные люди?

— Надежнее не  бывает.

— Но, несколько человек тоже недостаточно. Ведь  весь экипаж должен быть полностью финикийским.

— Вовсе нет! —  возразил Калиас. — Финикийцы очень часто нанимают стражу из греков или сирийцев. Они не доверяют своим, зная, что те трусы.

- А Арубас? - спросил Полиникос. — Ведь  Хореон лично знает Арубаса.

— Это не страшно, Полиникос.  Ведь Арубас мог быть ранен в бою с морскими разбойниками, и остаться лечиться  в Пирее. Экипаж тоже может сделать вид,  что  изранен и обмотает головы повязками так, чтобы никто не мог отличить, кто грек, а кто финикиец.

Так постепенно рождался план действий. Жители Милета стали проявлять  все больший энтузиазм. Глаза Веджануса тоже загорелись. Он тут же согласился со всеми и  больше всех был воодушевлен этой идеей.

Но затем Калиас задумался и сказал: — Все это бесполезно, друзья.

— Почему?

— Потому что должен быть еще кто-то, кто будет всем этим заправлять, кто сможет умело беседовать с Хореоном, торговаться и ссориться с коринфянами, кто сможет выбирать товар. Софрониск  конечно выглядит достойно, но есть вопрос, умеет ли он покупать рабов?

Софрониск покачал головой.

— Вот и все. И все же вряд ли Арубас был таким дураками, и не имел помощника, который занимался бы в его отсутствие этим  вопросом, а?   Нам обязательно надо найти какого-нибудь эксперт по рабам?  Если коринфяне что-нибудь заподозрит, все потеряно. Надо будет торговаться по настоящему, думая о прибыли, не терять голову из-за мелочей и не лгать, насколько это возможно.

— Короче, тебе нужно стать этим самым экспертом, Калиас, — отметил. Меликл.

— Ну, конечно, мне и только мне, но я не могу пойти на торги, потому что все купцы Коринфа меня знают.

— Они что, действительно, так хорошо тебя знают, Калиас?

Калиас гордо просиял.

— Кто бы еще не знал во всем деловом мире Эллады мое  самое благородное лицо и мою самую красивую бороду?

— И Хореон тебя тоже хорошо знает?

— Знает, но меньше других. Мы редко с ним сталкивались.

— Так оно и есть, — сказал Меликл. — Калиаса везде все знают.

Но тут в разговор вмешался Веджанус:

— Но, если дело только в этом, то за час его  можно так разрисовать, что вы его не узнаете.

— Как?

— А, у меня здесь есть бывший раб-художник, который  сбежал с театральной труппы и умеет так разрисовывать лица, так что родня мать их не узнает. Хотите попробовать, друзья?

Стоящие рядом пираты радостно кивнули. Одним из них был тот самый художник. Он шагнул вперед.

— Ну, что ты скажешь? — спросил Меликл.

— Художник здесь не нужен, — ответил пират. — Ему нужно  просто сбрить бороду  и подстричь кое-где. А вот здесь придется сбрить бороду и побрить голову.

— Что? — спросил Калиас.

— Сбрить бороду и побрить голову, — повторил пират-художник, — ну, и подбрить брови немного.

— Бороду голову и брови?  Что ты говоришь, друг? —   Калиас удивленно уставился на пирата.

— И ты говоришь, что они не узнают его? — с любопытством спросил Меликл.

— Не только они, но и родной сын его не узнает, — заявил  пират-художник.

Калиас вздрогнул.

— Бороду, голову и брови.  Мою бороду! Ты что, сумасшедший что ли?

Полиникос молитвенно  сложил руки.

— Калиас..?  —  взмолился он.

Но Калиас покраснел от гнева.

— Мою бороду! — закричал  он. — Ради Зевса и Афины, всех богов, всех, всех, всех… только не трогайте мою бороду!

— Но у нас нет другого выхода!

— Делайте все что хотите...  Все, кроме этого…

— Ну, Калиас!

Калиас оглядел всех вокруг возмущенным взором. Он увидел десятки глаз, устремленных на его бороду  со страшным вожделением. Внезапно он почувствовал себя жертвой каннибалов.

— Почему вы все смотрите на меня, как шакалы, а?

— Калиас, — сказал Софрониск с улыбкой, — зачем тебе борода? Твое благородное лицо не нуждается в украшении.  Без нее твое лицо станет намного лучше, как божественный лик благородной Елены.

— Что?  —   спросил растерянный Калиас.

— Пожертвуй своей бородой  ради нас, друг мой.

— Никогда! — Калиас широко выпрямился, нахмурившись на присутствующих, как будто готовясь отразить нападение. — Ради чего?  — сказал он.  — Я едва знаю этого вашего мальчишку из Коринфа, ни эту девушку, ни их мать. Зачем они мне нужны?

— Но ты знаешь меня и Полиникоса, — сказал Меликл.

— Да, я вас знаю и готов  сделать для вас все, но бороду сбривать я не буду, даже из-под палки? Никогда!

— Калиас, я был готов  отдать за тебя не только бороду, но и голову.

— Меликл, чего ты от меня хочешь? Ты хочешь, чтобы надо мной смеялись все Сиракузы, потому что моя жена не узнает меня, и выгонит  из домам палкой, и что меня не узнает не только мой родной сын, но и его собака?

— Она снова у тебя отрастет, друг мой.

— Да? Через год?  И все это время я буду выглядеть… как детская задница.  Так что-ли?

— Ну, египтяне ходят так всю жизнь, — заметил Софрониск, — и никто не  делает из этого трагедии.

— Тогда сам стань египтянином, если хочешь. Я не хочу им становиться. — Я жертвую всем:  деньгами, временем, работой, даже головой, но становиться похожим на  детскую задницу – ни за ято, ни за что на свете!

— Ну, здесь ничего не поделаешь, — сказал Меликл, — если ты не хочешь нам помочь, то придется обойтись без тебя.

— Это я не хочу вам помочь? А, кто  вам подсказывает все идеи?  О боги!  Зачем вы навели меня на эту  глупую мысль, …   зачем я  вовремя не прикусил язык! О боги!  Мне легче умереть!

— Напротив. Идея была превосходной, Калиас, но если ты откажешься от нее,  то  не разделишь с нами, ни опасности, ни славы.

— Вы же погибнете без меня, как птенцы без матери. Хореос сожрет вас, как кровожадный паук.

— Значит, такова наша судьба! И без твоей помощи, Калиас, наша кровь падает на твою голова.  Но ты не волнуйся. Никто из нас не проклянет тебя.

Калиас задрожал от гнева, отвернулся и долго сидел молча.

— Друг, — попытался заговорить с ним Меликл.

— Уйди, от меня змееныш! — прорычал Калиас. — А ведь, когда-то я этого змееныша выкупил за шестьдесят драхм.

Он нахмурился и задумался, печально склонив голову.

— Они отвернутся от меня меня и  вышвырнут из дома, — тихо сказал он сам себе, — моя жена обломает не одну трость о мою голову.

Вдруг он встал, подошел к столу, налил себе хороший кубок вина, выпил, покраснел и вытер рот.

— Я готов,  — наконец, сказал он. — Никто не сможет сказать, что Калиас не пожертвовал всем ради своих друзей. Давай, сбривай! — сказал он пирату-художнику. — Подходи и делай со мной все, что хочешь!

— Сейчас, сейчас? — подошли к нему Полиникос и Меликл.

— А, теперь начинайте, гадюки, змеи, скорпионы! Да, начинайте  быстрее, пока я пьян. Если я буду трезвым, вы со мной ничего не сделаете, предатели!

Через час Калиас предстал перед ними, настолько изменившимся, как будто к нему прикоснулась. волшебница Кирке или как ее называли в Элладе Цирцея.

Его чисто выбритая голова блестела, брови и остатки волос оставшиеся по краям, слегка подкрасили и добавили чертам лица румяный цвет.

Когда экипаж его увидел, все зааплодировали.

— Калиас, — взволнованно позвали они его.  —   Это же не ты!

— Да, я не Калиас, — с достоинством ответила его ипостась. — Я Анакарбис, грек из Саиды в Нижнем Египте, советник и работорговец  на службе у его величества, принца Хирама. А вы все какие-то отморозки.  Ладно!   А, теперь налейте вашему господину побольше вина!

Таким образом, самое большое препятствие было преодолено. Все остальное прошло гладко.

Экипаж был подобран    частично из жителей Милета, частично из пиратов, особенно из финикийцев или, по крайней мере, напоминавших их по внешнему виду

Начальником охраны корабля  стал Меликл, немного похожий на финикийца. У него было тщательно обвязанное  лицо, как у Полиникоса, Ксенона и Коройбоса, то есть  у всех тех, кто когда-то побывал в Коринфе.

Основными покупателями стали Рабдоем – Софронискос,  Анакарбис – Калиас и один из помощников  Веджануса, пожилой финикиец с выразительными чертами  лица, который был выбран, для поддержки впечатления  от финикийской внешности.

Гребцы финикийского корабля сразу же прониклись к Веджанусу доверием, особенно когда узнали, что он и сам когдв-то был рабом-галерником. Веджанус торжественно пообещал им, что немедленно освободит их и прикажет разбить наручники, когда они  вернутся из вояжа,  А пока он приказал их хорошо кормить и давать вино, и  сам  находился  рядом с ними в качестве их смотрящего.

Все было готово к отплытию..

Осторожный Калиас даже взял у  Арубаса письмо, которое, он будто бы  написал  в Пирее, что тот, находившийся в руках пиратов, и сделал  без колебаний.  Его оставили в живых и охраняли вместе с другими пленными финикийцами, на одном из многочисленных островков, служивших пиратам базами..

Меньше чем через сутки после захвата,  финикийский корабль снова шел полным ходом  на восток от Коринфа, как ни в чем не бывало. Только вместо Арубаса кораблем командовал Анакарбис.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Через некоторое время  Анакарбис снова возглавлял, правда, не корабль, а праздник. Его выбрали симпозиархом - руководителем праздника, который устраивал Веджанус.

Перед шатром Хореона на корабле собрались все участники вояжа и их гости с других пиратских кораблей.   Милетцы вместе со всеми  пили и ели шикарные блюда, которые с радостью готовили повар и рабы Хореоса для своих новых хозяев. Калиас следит за тем, чтобы все было в порядке,  как и положено, он то и дело нахваливал хороший вкус богача.

— О, боги, — говорит он, — как жаль, что вы его казнили! Но эта змея знала толк в вещах. По крайней мере, чего стоит один только повар. Какие вина, какие соусы, какие острые приправы он он умеет делать! Да такого повара нельзя ни продавать, ни отпускать, из него надо  сделать пирата…

И тут вдруг сиракузец стал серьезным, покачал головой и сказал: — Я говорил и сейчас скажу, что было глупо убивать этого мошенника. Какой вред он причинил бы вам, если бы остался жив?  Если бы я знал, Веджанус, что ты хотел с ним сделать, я бы этого никогда не допустил!

— Почему?

— Потому что… в нашей божественной Элладе, знаешь ли, есть три типа людей: одни, которых можно безнаказанно грабить и никому нет дела до них,  другие,  с которых тоже можно сдирать кожу, но аккуратно и при этом использовать все правила приличия, и третьи, которых лучше вообще не трогать. Хореон относился к одним из последних.

— Мёртвая бешеная собака не кусается, — сказал Веджанус.

— Ты ошибаешься, вожак, у Хореона есть родственники, еще более влиятельные и более могущественные, чем он сам. Они никогда не забудут этого и у них длинные руки, которые далеко простираются.  Тебе, Веджанус, все равно, ведь на тебя, как на волка, давно охотятся, а нам что делать?!   Защити нас, о мудрая Афина, и  сделай так, чтобы о нашем участие в этом деле никогда не узнали власти городов где мы будем появляться. Особенно это относится к милетцам, хотя они совершили подвиг, достойных песен Гомера.  Но, больше всего мне жаль, что я не  смогу ничего никому рассказать об этих великих делах,  мне придется терпеть  и держать рот на замке. И ты, Веджанус,никогда нигде  не упоминай наши имена и вообще забудь о нас.

— Хорошо, — сказал Веджанус, — я никому ничего не скажу о вас, пока я свободен. А, умру я, клянусь тебе Зевсом, только свободным!

Потом заговорили о самом главном для пиратов, о разделе захваченной добычи.

Добыча была богатой. Помимо огромной суммы денег, предназначенных для покупки рабов, которых Калиас использовал для выкупа очень мало, в добычу вошли сами купленные рабы и команда финикийцев под предводительством Арубаса, захваченная у острова Накос за которых собирались получить выкуп, рабы Хореоса и, наконец, что самое главное, сам корабль.

Этот корабль был построен из лучшего дерева лучшими судовыми  мастерами Финикии. Это было самое главное их сокровище.

Итак, они приступили к разделу. И здесь произошел определенный сюрприз.

Калиас, некоторые милетцы и пираты ожидали, что Меликл не примет участияв разделе добычи, которая им досталась. Однако, молодой милетец после консультации с Полиникосом попросил свою долю, причем довольно точно указывал, чего он хочет. И здесь их ждал  еще один большой сюрприз. Меликл не просил ничего, кроме того, чтобы ему пре доставили пленников, которых купил Калиас.  Веджанус согласился на все это, не высказав ни слова против.

— Что ты собираешься делать с рабами? — спросил он его.

— Я дам им свободу при условии, что они пойдут с нами в наше поселение в Эвксинском море.

— Значит, ты не забыл о своем плане? — спросил Ксенон.

— Напротив, с каждым часом я думаю о нем все больше и больше.

— Ты поступаешь правильно, — сказал Софрониск, — клянусь Зевсом, ты поступаешь правильно. После того, что произошло, нам в Милете может стать жарко.

— Что ты имеешь в виду, Софрониск?  Ты чем-то обеспокоен?

—Да. Наверняка,  нам придется на время исчезнуть с глаз людей: Полиникосу, Меликлу и мне.

— А, тебе, Софрониск зачем?

— Да мне! Клянусь хромым Гефестом, мне теперь нельзя безнаказанно показываться толпам  коринфян так, как они запомнили меня как  солидного финикийского вельможу.  Я ведь не могу сбрить бороду, как Калиас. Меня теперь многие узнают.

— Присоединяйся к нам, — шутливо сказали пираты.

Но Веджанус, молча,  смотрел на них  как-то серьезно и задумчиво.

— Ты странный человек, Милетец, — тихо сказал он Меликлу.

— Почему?

— Ты собираешься освободить этих пленников, чтобы заселить ими какое-то поселение в Эвксинском море?

Меликл кивнул и некоторое время молчал.

— Я говорил тебе, Веджанус, — сказал он, наконец, — что когда-то я сам был рабом.

— Я тоже, — проворчал пират.

— Они, ведь, тоже должны были разделить судьбу Эвклии и Диосса.

Веджанус  расправил плечи, потягиваясь руками, как будто устал.

— Делай, что хочешь, — сказал он. — Собираешься сообщить это, этим рабам, прямо сейчас?

— Пусть карийцы  сами им скажут.

Они так и  сделали. Они все вместе вышли на палубу: Диосс, его мать, Эвклея, Полиникос, Меликл, Софрониск и Ксенон.

Калиас и Веджанусс остались сидеть за пиршеским столом.

Калиас удовлетворенно хлопнул в ладоши.

— Пятьдесят рабов, — сказал он, — это уже собственность. Он, конечно, правильный парень, Меликл. Но иногда я не понимаю, что он творит.

Веджанус ответил только спустя некоторое время.

— Однако мне, кажется, я стал  понимать его все больше и больше.

Праздник длился долго. Веселье милетцев и пиратов было в самом разгаре.

Все друг другу  показывали, на что они способны: Диликон свою  силу, Демодокл стрельбу из лука; правда, у них обоих как-то не сложилось, потому что они  много выпили, и у них дрожали ноги. Вино Хореона, хотя его сначала было много, в конце  концов, все выпили. Когда им не удалось пригласить Эвклею и ее мать, они с триумфом  внесли, по крайней мере,  Диосса как главного героя дня.

Мальчик был счастлив и весел, но опьянел молниеносно, в связи с  событиями последних часов. Он отвечал мало, а все больше слушал и быстро устал от криков, разносившихся в его честь. Все это гудело у него в голове,  поэтому он положил голову на грудь Полиникоса и заснул.

Полиникос сидел гордо, удовлетворенно и неподвижно, так чтобы не разбудить мальчика неловким движением.  Пировавшие поддразнивали его и желали, чтобы когда-нибудь его сын стал похож на этого мальчика, когда заметили необычайное сходство  Диосса и Эвклии.  Шутки и смех раздавались все чаще и чаще.

Наконец Веджанус, который был уже изрядно пьян, разбудил Диоса и захотел наградить его каким-нибудь подарком. Он стал настойчиво спрашивать: — Скажи мне, паршивец, чего ты хочешь, скажи, не бойся.  Я все  могу  сделать для тебя.  Только скажи!

Диосс проснулся и почувствовал себя получше, но долгое время не мог  ответить.

Он растерялся  перед этими красными,  от смеха и вина  воспаленными лицами. Наконец, он наклонился к Полиникосу и что-то прошептал ему на ухо.

— Что он тебе сказал? — спросил Веджанус.

Полиникос рассмеялся.

— Ему нужны четыре драхмы, чтобы выкупить собаку!

— Какую собаку?

Веджанус вспомнил рассказ мальчика о том, что он пережил в мегарианских леса и пришел в восторг.

— Клянусь Гермесом, я же обещаю тебе, паршивец, что я тебе доставлю этого твоего пса Аргоса!

Его зовут Аргос, не так ли?

— Аргосами здесь зовут каждую вторую собаку, — сказал кто-то.

— Слава Аргосу! — воскликнул Калиас.

Софрониск, уже заснувший, проснулся.

— О чем вы? Кто такой Аргос, Калиас?

— Я не знаю, но давай   выпьем за его здоровье.

Веджанус наклонился к лицу Диосса.

— Что еще тебе нужно, паршивец, что еще?  Говори!

— Отдай ему флейту, — начали кричать пираты.

Веджанус махнул рукой.

— Ладно, флейта - это мелочь. Никто на ней здесь не играет. Но что еще ты хочешь: золотую цепочку, серьги или кольцо?

Диосс проигнорировал эти слова. Он их даже не слышал их. Его глаза сияли.

— У меня есть флейта и Аргос, правда?

— Действительно, малыш. Но,  чего ты еще хочешь? Говори!  Не волнуйся!

Диосс поднял руки. Он был в замешательстве.

— Кажется, мне больше ничего не нужно, — робко сказал он.

— Глупый малыш! — проворчал Калиас, который, несмотря на то, что был пьян, всегда рассуждал трезво. — Не обращайте внимания на то, что он говорит.  Дай ему то, что хочешь, неарх!  — Затем он поднял кубок: — Да здравствует Аргос, — повторил он еще раз.

— Аргос, — прошептал Диосс, улыбаясь и полу-ошеломленный. Полиникос заметил, что мальчик совершенно  измотан, и  впадает в сон,  как в обморок. Поэтому он взял его на руки и отнес к матери, как однажды в доме карийки на перешейке.

За его спиной раздались аплодисменты.

— Ты здорово  смотришься  с ребенком на руках! — закричали они.

— Через год он обязательно родит кого-нибудь еще!

Звонкий голос Калиоса заглушил всех.

— Да здравствует флейта! — воскликнул он, поднимая кубок.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Шумный порт Милета выглядел необычно. Толпы людей осаждали набережную, беспокойно колышась, и то и дело, поглядывая в сторону главной улицы, ведущей к гавани, а затем, обращая взоры в сторону моря.

У каменного причала стоял огромный корабль. Но, не только размерами отличался он от других. Его мачта  была украшена венками, а статуя на носу обвита гирляндами, которые также свисли по обе стороны корабля. Корабль  был почти пуст. Лишь несколько моряков бродил по палубе. Но на набережной у корабля стояла плотная толпа. В море рядом с кораблем стояли еще  восемь парусников, мачты которых тоже были украшены венками. Они  легко и  нетерпеливо покачивались на прибрежных волнах, словно, в предвкушении того, что произойдет. Их силуэты резко выделялись на фоне моря. Небо  было бледное, море синим, а линия горизонта резко пересекала разделяла их.  Белые гребни волн плыли и исчезали вдали.

Воздух был чистым, как хрусталь. Холодный, но спокойный ветер дул с материка.

Люди, которые к этому не привыкли, съеживались от холода и начинали беспокоиться, закутываясь в плащи. Они с нетерпением поглядывали на дорогу в город.  Но там ничего не происходило.

Наконец, толпа колыхнулась, словно от порыва ветра.

— Они идут, — послышался шепот.

По узкой улица из города к морю спускалась торжественная процессия.  Впереди шли несколько старейшин города в белых одеждах, спадающих на землю, за ними жрецы Зевса, Деметрия и храма Посейдона, а за ними четверо молодых жрецов, несшие в высоко поднятых руках  особую  урну со священным огнем.

Все взгляды обратились на них. Ведь на большой кораблю несут священный огонь с весьма почитаемого храма Зевса в Милете. Этот огонь не должен погаснуть, и его увезут  далеко за море, в новое поселение, основанное Милетом. Так  делалось всегда.

Поселенцы всех возрастов шли за жрецами в священной процессии: сперва более важные по должности, за ним шла молодежь у потом уже и  самые молодые.

Когда толпа увидела их, она зааплодировала им, люди показывали пальцами на вожаков, раздавался шум и гам.

— Тот, что во главе, самый пожилой, это Диомен Самосский, офицер, а тот второй за ними — это наш местный плотник и строитель.

— Так и должно быть. Плотник должен построить поселение, а офицер защитить его

— А тот, что за ними, высокий, это Полиникос, сын Диомена.

— Тот, кто победил на Истмийских Играх?

— Да, тот самый!

— Ради богов! Почему он уходит? Он и здесь бы добился  славы!

— Говорят, у него были неприятности на перешейке. Он отделал коринфян так,  что не может появиться в море.

— А тот, что идет рядом, тот, широкоплечий, смуглый?

— Это же Меликл, сын Ликаона. Его все знают.

— Это он все устроил, уговорил Городской Совет создать поселение, он навербовал молодежь, и  воодушевляет ее своим примером.

— Сын Ликаона. Да? Ликаон был великим мореплавателем.

— Этот тоже не плохо плавает.

— Говорят, что он участвовал в какой-то авантюре с морскими грабителями.

— Так,  он же еще молод.

— Они все очень молоды.

— Говорят, на корабле есть совсем молодые люди, говорят, там  немало детей, которых выкрали из финикийского плена.

— Говорят, что они также поймали нескольких пиратов и берут их с собой.

— Из них получаются хорошие защитники поселений! Обычно это сбежавшие рабы!

— Таким только и основывать поселения!

— Так было всегда! А, кому основывать поселения, как не им.

Так оно всегда и было. Милет очень часто отправлял поселенцев в отдаленные места, на юг или на север. Колонизация в основном опиралась на молодежи или на людей нарушавших законы, которые не чувствовали себя комфортно на родине.  Милет таким образом основал более десятка поселений, главным образом на Эвксинском море. Однако эти поселения уже освободились от зависимости своей родины  - Милета.  В течение некоторого времени поселенцы выплачивали кредит, полученный под залог организация экспедиции. После этого они становились  полностью независимыми. Однако в знак благодарности, в связи с родственными узами, а также в память о священном огне,  привезенном из Милета, они тяготели к метрополии.  Как правило, они доставляли свой товар в Милет, и продавали  его там,  а оттуда привозили необходимыми вещами, которых не было в варварских землях на севера.  Поэтому главный  город-метрополия   имел от создания этих  поселений значительные преимущества. Он прекрасно это осознавал, и поэтому поддерживал такое колонистское  движение.

Предложение об основании нового поселения, высказанное Меликлом, ранее уехавшим в Коринф,  было принято благосклонно.  Письмо Нехурабхеда,  персидского посланника, адресованное Городскому Совету Милета, было принято  с благосклонностью. Совет  города заявил, что создание нового поселения благоприятно  повлияет на  развития торговых отношений с восточными странами. Когда выяснилось, что многие холостяки уже готовы пойти туда  а кроме них  собралась еще большая группа отпрысков, выкупленных из рабства и способных для работы в поселении, они поняли, что дело уже полностью созрело.

Богатая городская казна предоставила соответствующие деньги в качестве займа для покупки или постройка корабля.  Через своего археопага Софрониска они удачно купили большой корабль, вероятно, построенный финикийскими мастерами.

Зтем  они объявили о наборе поселенцев. Вербовка прошла в мгновение ока.

Руководителем экспедицией был назначен  знаменитый Диомен и опытный  мастер-плотник, рекомендованный Меликлом. Они оба были уже в годах  и поэтому командовали только номинально. На самом деле всем заправлял Меликл.

Он подавал заявки на получение городских разрешений, принимал и отвергал желающих  и заботился о надлежащем оборудовании корабля. Вместе с ним работали Полиникос, Калиос (который не хотел возвращаться в Сиракузы, пока хотя бы немного не отрастет его борода и у которого  откуда-то появились не только свои деньги, но и кое-какой финикийский товар и даже свой повар-раб)  и... Ксенон.

Ксенон оказался самым горячим и неоценимым помощником.

Он заботился о каждой трещинке, о каждом куске ткани, веревке, он десятикратно проверял качество купленного товара, мучил себя и других, торговцы его проклинали, экипаж побаивался. Ксенон об этом знал, но его это не волновало. Он проходил через весь корабль с озабоченным и вечно обеспокоенным лицом, но сам  усердно работал,  и заставлял работать других.

Подготовка продолжалась.

Обычно, такие экспедиции отправлялись весной, чтобы дать поселенцам время летом и осенью, привыкнуть к земледелию и заложить основы поселения. Однако тем временем произошло событие, внезапно изменившее их планы, и ускорило приготовления к отъезду.

Из других городов  стали приходить новости о смелом нападении Веджануса на финикийский корабль и на Коринф, о смерти известного богача Хореона и участии молодежи из Милета и Самоса в этом разбое.

Поликрат Самосский, первым  посоветовал своему бывшему офицеру Диомену, ускорить отъезд сына.  Действительно, если бы оскорбленный Коринф попросил выдать им Полиникоса, обвиненного в заманивании и убийстве Хореоса, ему, Поликрату, пришлось бы удовлетворить их просьбу, чтобы сохранить хорошие отношения с Коринфом, который вряд ли пожалел молодого человека.

И когда эта же новость дошла до Городского Совета города Милета, надо было поторопиться.  Они вызвали организаторов экспедиции и приказали им   ускорить  отъезд  неудобных крамольников.

Првда,  богатому Милету  вряд ли смог бы чем-то  угрожать Коринф. Они тоже желали жить в мире, и именно поэтому, на  просьбу Коринфа, о  выдача виновников, им  ответили, что их больше нет в городе, и они уехали навсегда.  И если  Коринф  захочет, то путь плывет на другой конец эллинских земель.

Так что,  экспедиция, которая должна была выйти через месяц, отправлялась почти в середине зимы.

Все были рады такой спешке: Меликл, Диомен и другие жители Милета, но главным образом уважаемые отцы города.

С Диоссом дела обстояли  хуже. Ускорение отъезда было для него настоящей катастрофой. Он ежедневно ждал прибытия Аргоса, своего четвероногий друг. Ведь Веджанус пообещал ему еще на корабле, что  обязательно выкупит собаку.

Он поверил в это. Меликл и Полиникос тщетно убеждали его, что наверняка пират уже забыл свое обещание,  еще  когда они плыли мимо Аттики по пути в Коринф.  Если собаку тогда не забрали,  то сейчас трудно было ожидать, что кто-то решится на такой долгий путь из за такой мелочи.

Так сказали ему старшие, но Диосс настаивал на своем.

— Я говорю так не только из за себя, или из за собаки, — сказал он. — Ведь Веджанус сказал, что должен увидеться с Меликлом, а если он появится, то обязательно привезет  и собаку.

В этом он себя убеждал и  верил в это. Он верил всю неделю, за несколько дней до отъезда. Но  когда он увидел корабль, готовый к отплытию, то потерял последнюю надежду. Он немного поплакал от жалости к своему другу.  Но тут, же вытер слезы. Нечего ему плакать. Ведь он уже не ребенок.

Он понял, что невозможно иметь все, что пожелаешь. Такова жизнь. Но все, же ему было очень грустно.

Теперь он стоял в толпе людей на корабль. Рядом с ним стояли его мать Эвклея и брат. Они смотрели на все с любопытством. Жрецы, принесшие священный огонь, уже ушли, но толпа на набережной увеличивалась. Родственники,  знакомые и  друзья пришли провожать уезжающих, принеся посылки, багаж и различные ящики.

По деревянному мосту вели коз, баранов и домашнюю птицу. Для всех животные Ксенон изобретательно построил отдельные загоны. Эти животные были предназначены для новых фермерских хозяйств дальнего зарубежья. Зерно, сено и солома для них хранились в особых трюмах. Сопровождающие внимательно смотрели на все с любопытством и, расхваливали порядок и правильную расстановку вещей на корабле.

— Они такие молодые вожаки, но какие разумные для своего возраста. Наверняка, они преуспеют во всем.

Так утешались отцы и матери, прощавшиеся со  своими сыновьями, и дочерьми. Да, и с дочерьми тоже, потому что девушки и молодые женщины тоже садились на корабль. Это  были будущие жены и домохозяйки поселенцев. Некоторые были совсем молодыми. С этого момента для них начиналась жизнь, полная забот, работы и обязанностей.  Отовсюду доносились крики, ругань, шутки и плачь.

Меликл и Ксенон быстро протолкнулись сквозь толпу людей,  бросив взгляд на последние приготовления к отъезду и сосредоточенно думая, а ничего ли они не забыли.

Меликл посмотрел на корабль в море, где рядом с ним покачивалось на волнах  его собственное судно -  «Анита». Он поручил управление этим кораблем своему брату Тайросу так,  как  сам должен был возглавить командование основным кораблем, а фактически всю экспедицию. Поселенцы и их семьи давно  уже его знали и стояли в стороне,  с любопытством глядя на суровое лицо  своего командира.

Вдруг на борт поднялся человек, подошел к нему и что-то  сказал приглушенным и прерывистым шепотом.

Выражение лица Меликла тут же изменилось,  по нему пробежала вспышка радости и удивления.

Он быстрым шагом покинул готовый к отплытию корабль.  Все взгляды на набережной обратились на него, но только на время, потому что у всех в этот момент перед отъездом было много  и своих дел.

Меликл поспешил на другой конец гавани, вслед за своим проводником.

Там среди  других кораблей стояла  неприметная черная видавшая виды барка, которая пришла час назад.  Меликл запрыгнул на палубу и  встал напротив мачты  Из за нее вышел высокий, плечистый, сутулый мужчина.

— Это ты, Веджанус? — спросил Меликл.

— Я не опоздал?

— Нет! Мы выходим примерно через час.

— Жаль, а мне хотелось бы поговорить с тобой… подольше, как раньше.

Некоторое время они стояли лицом друг к другу и пожимали руки.

— Ты неарх этого огромного корабля?

— Да, Веджанус!

— Итак, все, что ты хотел, сбылось.

— Да, возможно,  это так.

— Я привел тебе четырех друзей, это  молодые парни, они хотят пойти с тобой. Ты примешь их?

— А, ты ручаешься за них?

— Я ручаюсь только за себя и за тебя, Меликл. Но они надежные ребята и неплохие  гребцы.

— Хорошо. Они нам пригодятся. Но ты сам то, Веджанус... ты, же сказал мне...  — начал Меликл.

Веджанус быстро прервал его.

— Я сам не могу пойти, — сказал он.

— Но ты, же говорил, что сможешь… что ты передумаешь.

— Да. Я тогда так говорил, но теперь ситуация изменилась.

— Почему?

— Потому что твой друг Калиас все-таки оказался прав. Наши дела с финикийцами и Хореоном оказались слишком опасными. Сейчас они все сговорились против меня. За мою голову назначили цену. Коринф подписал соглашение с другими городами, чтобы покончить со мной раз и навсегда. Даже Поликрат предупреждал меня: но при этом он сказал, что делает это в последний раз и что отныне  он будет преследовать меня вместе с остальными. Он сказал мне это прямо в лицо. Я не злюсь на него за это. До сих пор я служил ему верой и правдой, как его наемный солдат. Ведь я всего лишь пират, а не солдат.

— Но тогда тебе лучше пойти с нами.

— И оставить своих друзей на произвол судьбы в такое время? Нет, Меликл! Ты сам понимаешь, что для меня это невозможно. Я  всегда был грабителем и мошенником, но трусом, и предателем - никогда!

Меликл кивнул, нахмурившись.

— Что теперь будет с тобой будет, друг мой?

Веджанус пожал плечами.

— То, что было до сих пор. Не волнуйтесь. Я как-нибудь справлюсь. А если нет, то мне не жаль такую жизнь, как моя.

— Не говори так, Веджанус. Мне трудно смириться с тем, что я ухожу, а ты остаешься здесь. Я уеду отсюда и буду жалеть, что ничего о тебе не узнаю.

— Да? Это хорошо, Меликл. Забавная вещь, однако…  иногда мне тоже хочется, чтобы меня пожалели.  Я думаю...

— Не о чем не думай, Веджанус.

— Как так не думать?   Хуже всего то, что не только я, но и мои друзья доверяют мне  сильнее, чем раньше. Но это мое дело и об этом нет времени рассуждать. Скажи мне лучше… все твои друзья плывут с тобой?

— Да, Веджанус.

—И  этот длинноногий бегун  и его невеста?

— Да.

— И этот мальчик, ее брат Диосс тоже едет с тобой?

— Ну, конечно же, он в первую очередь.

— Диосс…   да, Диосс. Бедный маленький музыкант, я бы тоже хотел с ним увидеться  Позови его. Я привез ему его собаку. Если только это она…

— Я  ее никогда не видел. Пусть он придет и сам скажет.

— Хорошо, пошли за мальчиком. Твой друг наверняка узнает ее. Меликл.

— Но почему, Веджанус, ты говоришь, что это может быть не его собака?

— Я не знаю. Может быть, дело не в собаке.

— Ее зовут Аргос?

— Возможно, но она не отзывается ни на какие клички. Пастух, у которого она  жила, говорят, называл ее Волком. Мои люди, которых я послал за собакой, не смогли схватить ее, так как  она никого к себе не подпускала, поэтому  они договориться с пастухом, который тайком вывел собаку из сарая, связал ее и они привезли ее как теленка.  Однако зверюга предварительно искусала их так, что они до сих пор зализывают свои раны. Они пришли все ужасно покусанные и побитые. И я этому не удивляюсь. Собака тоже лежала как неживая. Мне стало жаль ее, и  я приказал ее развязать, но она меня тоже укусила. Свирепая зверюга. Никогда в жизни не видел ничего подобного. Я приказал бросить ее в клетку. Я когда-то перевозил в ней леопарда. В ней я и привез ее сюда. Она лежит там уже десять дней и ничего не ест,  только пьет и рычит. Все время воет по ночам. Я  уже сотню раз хотел выбросить ее за борт.

— Это не его собака!

— Я тоже думаю, что это не она. Это какое-то дикое животное, возможно,  что это действительно волк или полуволк.

— Пусть Диосс сам придёт и посмотрит.

Вскоре пришёл  Диосс или, вернее, прибежал. Он ни с кем, не здороваясь, ничего не замечая вокруг себя,  запрыгнул на корабль, сразу же увидел клетку и бросился к ней.

— Аргос, — крикнул он коротким, сердитым голосом.

Лежащая в клетке собака с трудом поднялась, принюхалась и вдруг что-то почувствовала. Счастливый вой вырвался из ее груди.

Диосс бросился к клетке, отодвинул засов и вошел в дверцу.

— Берегись! — крикнул Веджанус, но было уже поздно. Собака рысью, бросилась на него,  уперлась передними лапами в грудь Диоса, свалив его и начала энергично облизывать его лицо, нос, рот, глаза, потом залаяла,  выскочила из клетки, пробежав на бешеной скорости расстояние  в несколько десятков шагов, врезалась в ноги какому-то матросу, сбив того с ног, сама того не заметив, и снова прыгнула на Диосса. Она села рядом с ним в расстоянии одного шага, подняла свой нос и начала громко лаять и выражать свою огромную радость настолько, насколько это делают собаки.

— Аргос, Аргос, — прошептал мальчик, наклоняясь и обнимая ее. страшную голову и лаская ее черные спутанные волосы.

Пираты удивились. Веджанус в изумлении покачал головой.

— О, мой  этрусский бог Тин, — воскликнул он, — я больше не жалею, что не утопил этого зверя!

Меликл положил руку на плечо Диоса.

— Нам пора идти, — сказал он.

И тогда Диосс оставил собаку и быстро бросился к Веджану. Тот поднял его, а  Диосс напрягся, обнял его за шею и сжал так  сильно, как только мог. Он уткнулся мокрым плачущим лицом в лицо великана и шепнул ему  прямо в  ухо дрожащим голосом:

— Веджанкс, ты самый лучший человек, ты лучший из всех людей на свете.

Грозный пират стоял неподвижно. Он долго-долго неумело гладил мальчика по спине своей грубой рукой. Затем он поставил его на землю.

— Тебе  пора идти, — сказал он странно строгим голосом.

Когда Меликл и Диосс зашли на корабль, все уже были на месте,  готовые к отплытию. Толпы, пришедшие попрощаться, уже начали расходиться. Аргос с Даоссом были последними пассажирами, поднявшимися на палубу корабля  по мостику.

Через некоторое время  матросы подняли мостик и отвязали веревки, державшие корабль на причале.  Меликл с Диоменом подали знак. Корабль слегка вздрогнул и затрясся, затем заработали весла. По толпе прошел один большой вздох.

Корабль стал отплывать.

Они уже прошли мимо набережной  полной людей, уже отплыли из порта, уже первая широкая волна плеснула серебряной пеной в  нос корабля, за ней последовала вторая, третья, десятая, пока огромный корабль не набрал скорость и не поднял все паруса. Зашлепали весла  вдоль  бортов, поднимаясь и опускаясь с глубоким вздохом.  Ветер запел в парусах и в канатах, заскрипела мачта, и корабль зажил своей обычной жизнью, которой живут все моряки  -  корабль поплыл.

Меликл устремил горящий взор прямо перед собой. Все стоящие на палубе тоже смотрели в эту сторону, на север, где был виден пролив между двумя материками. Пролив открывался  медленно, медленно, все шире и шире, как огромные ворота. ведущие в новый мир. Как их, иммигрантов, покинувших свою родину,  встретит этот новый мир какая судьба им уготовлена, и ждет ли их там удача? Каждый хотел бы знать ответы на эти вопросы.

И только двоим на этом корабле было на все наплевать.

Полиникос и Эвклея стояли позади всех  и смотрели друг на друга. Ветер растрепал у девушки черные волосы,  и играл ими, прижимая  к ее лицу, обвивая  вокруг шеи, как бы обнимая. Эти взлохмаченные волосы скрыли от  Полиникоса весь мир. Он ничего не видел перед собой и не желал ничего видеть. Он верил, что удача и так уже  пришла к нему.

Когда через час Меликл еще раз взглянул на Милет, исчезавший вдали, он увидел небольшую черную барку, выходившую из  порта. Сильный ветер нес ее прямо в открытое море, на запад. С каждой минутой она  удалялась все дальше и дальше.

ЭПИЛОГ

Стоял  мягкий весенний вечер. Тени склонились от морю и к горам. Солнце скрылось за южным горным массивом. Начинало смеркаться.

Небольшая парусная лодка сам по себе покачиваясь плыла по морю. Легкий ветерок тихонько двигал его  на запад. В ней сидели два человека.

— Скорее всего, мы не успеем сегодня, — сказал один из них.

— Нет, мы должны успеть.  Это должно быть где-то здесь, поблизости.

— Мне сказали в Трапезунде: это место находится там, где горы особенно высоки и круто спускаются к морю, и там  еще находятся устье небольшой полноводной реки через долину.  А, за этой долиной вдалеке среди гор виднеется гора, покрытый вечным снегом.

— Уже смеркается,  так что мы пока ничего не увидим.

— Смотри! Я вижу на востоке горный хребет, долину и далекую гору, занесенную снегом.

— Тогда, давай поторопимся.

Было уже совсем темно, когда нос лодки ударился о гравий берега. Отсюда открывалось устье реки или, вернее, бурного горного источника, который изливал свои воды в пенящееся море.  Несколько больших и маленьких лодок  стояла у берега. Их силуэты резко отражались на фоне неба. Один из прибывших остался в лодке, другой отправился на сушу.

Недалеко, посреди кустов, виднелись очертания крыши. Оттуда доносились удары топоров, крики и голоса нескольких человек. Незнакомец спросил первого встречного, где находится дом Меликла Милетского.

Ему его показали. Дом был каменным, но  еще недостроенным, и не заселенным, стены были построены лишь наполовину.  Рядом с ним стоял крепкий деревянный сруб, сколоченный из грубых бревен. Незнакомец  вошел туда. Молодой человек сидел за столом, освещенным маленькой масляной  лампой. Позади него, в тускло освещенной комнате, сидела женщина с ребенком, на стене висело оружие. Когда молодой человек увидел вошедшего, он вскочил с места. Крик удивления вырвался из его уст.  Они схватили друг  друга  за руки и крепко обнялись.

— Ты все-таки пришел  сюда, Веджанус!

— Да, Меликл. Каким-то образом я смог до тебя добраться.

— Как тебе это удалось? Ты один? Один? …

— Со мной пришел еще один мой друг, последний, который у меня остался.

— А остальные где?

— Некоторые погибли в бою, некоторые вернулись на материк,  остальные от меня ушли, вернее, я сам их уговорил  и они ушли  к другим вожакам. Я уже покончил со старой жизнью, Меликл!

Они стояли близко друг от друга и смотрели друг другу в глаза. Лицо Меликла все больше и больше оживало. Он удивленно покачал головой.

— В конце концов, этот парнишка оказался прав.

— Какой парнишка?

— Диосс. Мы говорили о тебе не раз и вспоминали тебя почти каждый день вместе с Полиникосом, его  женой,  Диоменом и другими друзьями. Никто не верил, что ты придешь когда-нибудь сюда.  Никто, кроме Диосса. Он один единственный верил.  Он скучал по тебе больше всех.

Пришедший быстро спросил: — А , где теперь этот мальчик, что он делает?

Вместо ответа Меликл взял Веджануса за руку и подошёл с ним к окну в бревенчатом домике. Он отдернул занавеску. Ночь раскинулась перед ним. Кругом стоял тишина.  Был хорошая погода. Они молча смотрели в окно. Поселение уже спало; только здесь и там тихие голоса людей и животных эхом   разносились над поселением.

Из ближайших зарослей кустов над рекой доносились печальные, протяжные звуки флейты.

Кто-то на ней играл. В темноте звучала приглушенная, пронзительная и успокаивающая мелодия. иногда она прерывалась, а затем начинала звучать снова. Она выражала все настроения вокруг, голос дремлющего поселения, тихий шепот ручья, ровный и далекий шум моря. Но иногда раздавались и другие, странные звуки, напоминавшие пение птиц  и  игривые мелодии наступавшей  весны.

Веджанус потянулся и выпрямился, словно проснувшись от сна.

—Наконец-то, я дома, — сказал он твердым голосом. -  Я остаюсь здесь

Глоссарий

Иеропаг – высший совет в Афинах.

Агоны – матчи, проводимые во время праздничных игр.

Ахиллес – герой Троянской войны. Его тело было неуязвимо, за исключением пятки.

Ахиллес был ранен Парисом в пятку и погиб под Троей (город в Маллой Азии)..

Арес – в греческой мифологии бог войны. Сын Зевса и Геры.

Архонт – член правительства республики.

Рхонбасилеос – высший чиновник и первосвященник.

Рхонполемарх – главнокомандующий войсками и кораблями.

Ата – в греческой мифологии богиня зла. Дочь Зевса.

Деметра – греческая богиня плодородной почвы и плодородия.

Демиурги – мастера.

Дионис – Вакх, сын Зевса, почитался греками как бог вина и виноделия.живительные силы природы.

Драхма – древнегреческая серебряная монета. Она весила 4,366 г. Теперь единицей измерения в Греции также является драхма.

Зевгиты – низшая социальная группа Древней Греции.

Эпистат – член судебной и административной должности в Древней Греции.

Эриния — богиня мести.  .

Тисифона, Алекта и Мигера  - Три мифические девы-демоницы

Эвпатриды  – вельможи в Древней Греции.

Заводы – торговые фактории и поселения.

Гимнасия – место, где молодежь готовилась к играм.

Аид – подземный мир, страна теней, преисподняя. Бог подземного мира  Плутон

Гефест – греческий бог огня, покровитель кузнецов.

Гегемона – фамилия Артемиды, богини луны, дочери Зевса. Они изображали ее с факелом в руке.

Гелиос -  всевидящий бог Солнца

Илоты – спартанские рабы; они были коренными жителями Спарты. Спартанцы их завоевали и сделали  рабами.

Хелланодики – организаторы и судьи на олимпийских соревнованиях.

Хен ое – греки. Древние греки вели свое происхождение от Елены.царь Фессалии.

Геракл – сказочный греческий герой. Он славился своей огромной силой и мужеством.

Гермес – сын Зевса, бог ветра, мореплавания, торговли; защитник купцов и мореплавателей.

Ипподром – место, где в древности проводились скачки.

Хитон – длинное одеяние с бахромой.

Хламида – теплое пальто.

Хорея – хоровод в сочетании с пением.

Ясон – легендарный предводитель героев-аргонавтов, отправившихся на

Колхида на Черном море за золотым руном.

Киркэ – в греческой мифологии богиня, приветствующая посетителей своего острова. превратился в свинью.

Кратер – чаша.

Мегарон – древнейший тип постройки Греции и Малой Азии. Это было здание прямоугольной формы, состоящей из колонного зала, в середине которого находился камин. К этому залу примыкал вестибюль, ведущий на площадь.двор, где стоял жертвенный алтарь.

Обол — греческая медно-серебряная монета, равная 1/6 драхмы.

Одиссей – царь Итаки. Он отличился большим умом в Троянской войне.

Великий эпос Гомера — Илиада повествует о завоевании Трои и разрушении города.

Вторая часть эпоса Гомера – — Одиссея. Речь идет   о  Приключения Одиссея на обратном пути из Трои в Итаку.

Палаистра – школа физкультуры и фехтования.

Панкратион – многоборье; в узком смысле слова оно содержало борьбу и кулачные бои и считались у греков самой сложной гонкой и самый опасный. Панкратион завершился так называемым пятиборье, включавшее: бег, прыжки, метание диска, копья и борьба. Туда  же добавили скачки.

Понт Эвксинский  Pontos Euxeinos –  (гостеприимное море)Черное море.

Посейдон – брат Зевса, бога моря.

Священные хринады   - здесь речь идет о великих общегреческих игры, которые проводились каждые четыре года в Олимпии.

Пританей - здание, где собирались пританы, то есть члены. великий совет, управлявший городом.

Силен – в греческой мифологии демон текущей воды. Он удобрил почву. Он сопровождал Диониса, которого научил делать вино. Силен часто напивался и  любил философствовать в пьяном виде. Греки часто представляли его старым, лысым и пузатым сатиром с козлиными рогами и ногами.

Солон – афинский законодатель, жил около 640–560 гг. до н. э.

Стадий – древнегреческая мера длины; она насчитала 125 шагов.

Симпозио – древнегреческий праздник, связанный с приятной беседой, музыка и танец.

Слава богам – здесь речь идет о Гере, жене Зевса. хранительница семейного очага.

Зевс – (2-е падение Зевса). В древнегреческой религии его считали всемогущий и всеведущий владыка мира. Он также был законодателем. Создал  правовой порядок в семейной и общественной жизни. Он был отцом всех богов и люди. Он проживал на горах Парнаса, Иды и Олимпа, окутанных облаками.

Витольд Маковецкий

С польского оригинального издания — Диосс, опубликованного издательством Наша Ксигарния в Варшаве в 1953 году

Иллюстрировал Мирослав Ваша.

Обложку разработал карту нарисовал Ян Жбанек.

Content

Маковецкий Витольд Три побега из Коринфа

Маковецкий Витольд Три побега из Коринфа Диосс

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

ЭПИЛОГ

Глоссарий