Пенман Шэрон

Солнце в зените

Посвящается

Джулии Маккасли Вульф.

Благодарности.

Я признательна столь многим - прежде всего моим родителям, за их поддержку, веру и терпение. Джулии Маккасли Вульф - за ее воодушевление, восхищение и веру в книгу. Моему агенту - Молли Фридрих - охотно принявшую двухсотстраничную рукопись неизвестного автора и охотно отправившую ее в уютную гавань. Дону Маккини - за открытие дверей. Каролине Хаммонд и Джули Лорд - взявшим на себя так много труда в связи с моим исследованием. Двоим друзьям - выстроившим средневековый Йорк в нашей реальности перед моими глазами. Дороти Митчелл и Крис Арнот. Обществу Ричарда Третьего в Соединенных Штатах Америки и в Англии, сделавшим свои библиотеки доступными для меня. Библиотекам Пенсильванского университета, Техасского университета, университета Лос Анжелеса, Нью-Йоркского городского университета, университета Йорка, Английского университета, университета Солсбери, Ноттингема, Ладлоу, Оксфорда и Лондона. Последняя, но не меньшая благодарность моему редактору в Хольт, Райнхарт и Уинстон - Мэриан Вуд, лепившей и полировавшей слова и мысли с тщательностью и мастерством резчика алмазов.

Книга первая.   Дикон.

Глава первая

Ладлоу, сентябрь 1459 года.

Страх не ощущался Ричардом, пока темнота не окутала лес. В сумеречном свете деревья начали принимать незнакомые и угрожающие формы. Тени двигались. Низко нависающие ветви преграждали его дорогу. Вымокшие под дождем листья скользили, цепляясь, вдоль щеки. Он мог слышать звуки позади и продолжать ускорять свой шаг до момента спотыкания о высунувшиеся корни громоздкого дуба и ныряния головой в черноту. Неизвестные доселе ужасы дотянулись до него, пригвоздив к земле. Он ощущал нечто горящее поперек шеи. Лицо было зажато сырой почвой. Ричард лежал очень тихо, но слышал неустойчивые отзвуки собственного дыхания. Открыв глаза, он увидел, что провалился в заросли и оказался пленником ничего более зловещего, чем сизая ежевика и ветки, проломленные тяжестью его же тела.

Сползание в испуг прекратилось, волна отступила. С приходом осознанности, Ричард почувствовал стыд, сжигающий его лицо, и благодарность за отсутствие свидетелей недавнего полета. Он считал себя слишком взрослым, чтобы сдаваться панике так легко, - всего лишь через восемь дней ему исполнится семь лет. Ричард перекатился, чтобы выпутаться из кустов и сел. После мгновенного освобождения он отступил под укрытие исхлестанного молнией бука. Уперевшись об ствол, мальчик устроился в ожидании Неда, который отыщет его.

В том, что Нед явится, сомнений не было. Лишь надежда - явится скоро, и в течение этого времени, он пытался сконцентрироваться на дневных мыслях, старался совсем не думать о том, что может таиться во тьме позади бука.

Он осознал тяжесть осознания, - как такой совершенный день мог столь внезапно испортиться? Утро забрезжило неисчерпаемым обещанием. Когда Джоан сдалась на его уговоры и согласилась взять покататься по лесным тропам вокруг Уитклиффа, его дух воспарил к небесам. Возбуждение оказалось передаваемо, и пони ответила необычным порывом подстегиваниям, перейдя в галоп еще до того, как они проехали подъездные ворота, которые вели от наружной стенной башни, выходившей во двор.

С Джоан, следовавшей за ним снисходительной степенной тенью, он помчал животинку сквозь городок бодрым шагом. Дважды обогнув рыночную площадь, он перепрыгнул аккуратно через старого пса, дремавшего на улице Широких ворот, и затем осадил перед маленькой часовней святой Екатерины на Ладфортском мосту. Так как Джоан все еще отсутствовала в поле зрения, он опрометчиво перегнулся через каменную арку и швырнул пригоршню непросеянной крупы в потоки, закручивающиеся внизу. Один из городских мальчишек заверил Ричарда, что тот приобретет огроменную удачу, поступая подобным образом. Суеверие врезалось в веру ребенка как Писание, еще не успела монета исчезнуть с глаз.

Всадники поднимались по дороге, ведущей на юг, к Леоминстеру. Впереди шел белый жеребец, помеченный причудливой темной звездой - любимый скакун любимого брата Ричарда. Мальчик направил к ним своего пони в головокружительном темпе.

Доспехи на Неде отсутствовали, ветер взбивал рыжеватые, в прожилках солнца, волосы словно солому. Как всегда, он возвышался над своими товарищами. Ричард видел несколько человек, по росту равнявшихся Неду. Они были на три выпрямленных пальца выше шести футов. Граф Марч, лорд Вигмор и Клэр, старший из четырех сыновей герцога Йоркского. В семнадцать лет, Нед в глазах Ричарда считался взрослым человеком. В это сентябрьское, похожее на летнее, утро рядом не маячило никого, на кого можно было бы наткнуться. Разреши Нед, Ричард следовал бы за ним с большим счастьем с рассвета до наступления сумерек.

Ричард думал, Джоан тоже была рада видеть Неда. Ее лицо внезапно приобрело оттенок лепестков розы, и она смотрела на него искоса, пропуская смех сквозь ресницы, также как и другие девушки, общавшиеся с Недом на глазах у Ричарда. Мальчик был рад. Ему хотелось, чтобы Джоан понравился его брат. Мнение девушки имело для него огромное значение. Няни, занимавшиеся с ним в прошлом, до того, как он приехал этой весной жить в замке Ладлоу, совсем не походили на Джоан. Они были угрюмыми, тонкогубыми, без всплесков юмора. Джоан окружала ароматом подсолнухов, ослепляла блестящими яркими волосами, мягкими и красноватыми, словно лисий мех. Она смеялась над его загадками, завораживала сказками об единорогах, рыцарях и крестовых походах в Святую Землю. Наблюдая в данный момент улыбку Джоан, адресованную Неду, Ричард сначала почувствовал согревающее удовольствие, а затем невероятную радость - невероятно, брат действительно собирается ехать с ними! Но Нед отпустил свою свиту, помахав товарищам на прощание, и, с зарождающимися планами на целый день, в компании двух любимых людей, Ричард подумал, почему раньше он не решался перебросить монету через мост?

Казалось, день превзошел все его ожидания. Нед находился в превосходном расположении духа - широко улыбался, рассказывал Ричарду истории из собственного детства, проведенного в Ладлоу вместе с их братом Эдмундом. Пообещал показать, как ловил угрей в стремительном течении реки Тим и обязался взять младшего с собой на рыбалку, предполагавшуюся в Ладлоу через четыре дня. Он уговорил Джоан сдвинуть головной убор, скрывавший ее волосы, проворными пальцами искусно подняв косы, сверкавшие подобно жгутам из красного золота.

Удивление застигло Ричарда врасплох, захватило в плен внезапным ливнем яркого горящего цвета. Конечно, он знал, что рыжие волосы считались приносящими неудачу, но не мог сформулировать - почему конкретно. Джоан улыбнулась и взяла кинжал Неда для перерезания узла на локоне. Она завернула его в свой носовой платок и засунула в тунику Ричарда. Нед также потребовал прядь волос, но Джоан продемонстрировала странную нерасположенность дарить ее молодому человеку. Ричард занял место как можно ближе к корзинке девушки, тогда как она обсуждала с Недом его просьбу. Последовал приглушенный взаимообмен репликами, перетекший в шепот и смех. Обернувшись, Ричард узрел локон у Неда и вновь покрасневшую в тон лепесткам розы Джоан.

Когда солнце оказалось в зените, они развернули провизию, укрытую в корзинке Джоан, используя кинжал Неда, чтобы нарезать тонкими ломтиками булку и внушительными брусками сыр. Он умял большую часть еды умял, затем разделив с Джоан яблоко, передавая его туда-сюда, торгуясь из-за каждого укуса, до тех пор, пока не осталась одна сердцевина.

После они все улеглись на одеяле, захваченном Джоан, и стали искать четырехлистный клевер. Выиграл Ричард. Наградой ему стала последняя из засахаренных сладостей. Солнце баловало теплом, воздух окружал ароматом цветов, достигавшего пика в сентябре. Мальчик перевернулся через живот, чтобы ускользнуть от Неда, изогнувшегося пощекотать его прядью волос Джоан. Спустя некоторое время Ричард задремал. Проснувшись, он обнаружил, что завернут в одеяло и оставлен один. Резко усевшись, ребенок увидел своего пони и кобылу Джоан, все еще привязанными на поляне, однако, белый жеребец Неда исчез.

Ричард был более уязвлен, чем встревожен. Он не считал достаточно справедливым с их стороны уйти, оставив спящего. Но когда это взрослые вели себя справедливо по отношению к детям, и что с этим можно сделать? Мальчик устроился под одеялом в ожидании возвращения, иначе и быть не могло, до сегодняшнего дня, конечно. Он покопался в корзинке, съел оставшееся от белой булки и, разлегшись на спине, стал наблюдать образование облаков над головой.

Скоро, тем не менее, он утомился и решил позволительным для себя исследовать прогалину, раз приходится ждать. К своему огромному удовольствию, ребенок обнаружил мелкий ручей, похожий на водяную ленту, пробивающую путь сквозь траву и из нее к деревьям вокруг. Лежа вниз животом на берегу, он думал, что сможет рассмотреть серебристые тени, рвавшиеся из ледяных зыбей, но, напрягаясь из всех сил, едва схватывал хотя бы одну из призрачных рыб.

Зато, в положении лежа, он заприметил лису. С другого берега ручья, наблюдая за мальчуганом немигающими черными глазами, стоял хищник, вполне способный скорее оказаться вырезанным образом, нежели созданием из плоти и крови. Ричард ощутил холодок. Менее, чем две недели назад он нашел маленького лисенка, оставленного на лугу, близ городка. Более недели продолжались попытки приручить дикое существо. Их успех был ограниченным. Когда Ричард беззаботно показал матери отметины от прикуса на ладони, она поставила его перед выбором - либо отпустить, либо утопить. Восторженный трепет зарождался внутри, скорее абсолютная уверенность, - а вдруг это его бывший питомец? Бесконечно озадаченный, мальчик уселся, чтобы отыскать камни, по которым можно было бы перейти ручей. Тем временем лиса растворилась в лису, не проявляя заметной тревоги. Ободренный, Ричард последовал за ней.

Спустя час пришлось признать, что из виду пропали как лиса, так и путь назад. Он ушел далеко от поляны, на которой остались привязанные лошади. Окликнув Неда, мальчик услышал только задрожавшее шуршание лесных созданий, отвечающих человеческому голосу. С перетеканием послеобеденного времени в вечер продолжили собираться тучи. В конце концов, вся синева задохнулась, посерев, и вскоре начал накрапывать легкий согревающий дождь. Ричард пытался определить дорогу по солнцу, учитывая местонахождение Ладлоу на востоке. Сейчас он абсолютно точно заблудился и чувствовал первые движения пробуждающегося страха. Еще до захода солнца мальчика захлестнула паника.

Он не был уверен, как долго прятался под буком. Казалось, время потеряло свои знакомые свойства, минуты растянулись до неузнаваемых соотношений. Ричард сделал попытку обратного отсчета, начиная от сотни, но обнаружил странные пробелы в памяти и себя, нащупывающего цифры, которые должны быть известны без колебания.

'Дикон, если слышишь меня, откликнись!'

Облегчение всколыхнулось в горле Ричарда вместе с напряженной болью. 'Сюда, Эдмунд, я здесь!', крикнул он и в доли секунды оказался поднят на круп лошади брата.

Одной рукой крепко удерживая Ричарда в седле, другой Эдмунд искусно развернул скакуна, позволяя ему самому определить свой путь сквозь густое сплетение кустарника. Как только они вынырнули в волну лунного света, он поставил младшего под прицел критического анализа.

'Изгваздался лихо, точняк. Но ты в целости, Дикон?'

'Не-а, но есть охота', Ричард улыбался, но как-то смущенно. Шестнадцатилетний Эдмунд был не так достижим, как Нед, более подходящий для нетерпеливого реагирования, спровоцированный, способный влепить по ушам.

'Братишка, ты у меня в долгу за это. Уверяю, у меня есть более приятные способы проводить вечера, нежели рыская по лесам в поисках тебя. В следующий раз, приспичит тебе убежать, думаю, я подожду и предоставлю волкам обнаружить тебя первыми'.

Ричард не мог понять, когда Эдмунд был серьезен. Однако, в этот раз он заметил красноречивый блеск, свидетельствующий о подкалывании, и улыбнулся.

'Нет здесь волков', начал он, но затем значение слов Эдмунда его поразило.

'Я не убегал, Эдмунд. Я потерялся, последовав за моим лисенком. Помнишь, того, что я приручил? Пока я ждал, что Нед вернется...'. Его слова тянулись, пока взгляд был пристально нацелен на брата, а нижняя губа непроизвольно жевалась.

'Я должен был догадаться', мягко вымолвил Эдмунд. Затем - 'Чертов дурень. Он же знает, как отец реагирует на наши развлечения с девушками из хозяйства'. Он расплылся при взгляде на Ричарда в скользкой улыбке.

'Ты же не понимаешь, о чем я толкую, не так ли? Буквально, смею заметить'.

Он покачал головой. Ричард услышал, как повторилось 'чертов дурень' с придыханием. Спустя миг Эдмунд громко рассмеялся.

Какое-то время они ехали в тишине. Ричард понимал больше, чем думал Эдмунд, сознавая, - Нед как-то сделал нечто, сильно разочарующее его отца.

'Где он, Эдмунд?', спросил он несчастно настолько, что старший брат взъерошил его волосы в беззаботном утешительном жесте.

'В поисках тебя, где же еще? Он отправил твою Джоан назад в замок за помощью, когда начало смеркаться, а они все еще не могли обнаружить тебя. Половина домашних слуг прочесывает лес, пытаясь тебя найти, с тех пор, как стемнело'.

Между ними снова повисла тишина. Когда Ричард стал узнавать межевые вехи, понимая, что скоро они будут рядом с Ладфортским мостом, он услышал, как Эдмунд задумчиво произнес: 'Никто еще не знает, что произошло этим вечером, Дикон. Никто еше не говорил с Недом, и девушка настолько обезумела, что сложно вытянуть из нее что-либо вразумительное. Мы посчитали, что тебя взвила собственная шалость'. Он заколебался и потом продолжил в незнакомых еще, интригующих доверительных тонах, адресованных одним взрослым другому.

'Знаешь, Дикон, если бы господин батюшка подумал, что Нед оставил тебя одного на лугу, вряд ли он будет очень счастлив по этому поводу. Конечно, он больше разгневается на Неда. Но также, боюсь, он станет винить Джоан. Может даже отослать ее'.

'Нет!', Ричард развернулся в седле, чтобы взглянуть на брата. 'Нед не оставлял меня одного', выпалил он, задыхаясь. 'Он не оставлял меня, я сбежал за лисой и все на этом!'

'Замечательно, если это так, тебе не стоит тревожиться за Неда или Джоан. Если виноват ты, никто не будет винить Неда. Но, понимаешь ли, если вина твоя, то и наказан будешь только ты'.

Ричард кивнул. 'Знаю', прошептал он и обернулся взглянуть на речные потоки, протекающие под мостом, которым он пожертвовал монеты так много полных событий часов назад, чтобы приобрести удачу.

'Знаешь, Дикон, я намеревался спросить тебя... Хочешь я сделаю тебе рогатку (пращу/деревянный меч) как у Джорджа? Не могу обещать, когда точно возьмусь, имей в виду, но...'

'Не надо, Эдмунд. Я не скажу про Неда', прервал его Ричард несколько обиженно и непроизвольно сгорбился вперед, стоило стенам замка проявиться из темноты впереди.

Эдмунд заметно отпрянул, а затем усмехнулся. 'Ошибся, прости!', произнес он со смущенным видом взрослого, внезапно осознавшего, что дети могут быть больше, чем помехой, которую приходится терпеть, пока они не станут достаточно зрелыми и не будут вести себя как разумные создания, отдающие себе отчет в своих собственных правах и обязанностях.

Стоило им приблизиться к подвесному мосту, перекинутому через ров со смертоносными кольями, вспыхнули факелы, давая знать о благополучном возвращении Ричарда. Когда Эдмунд проезжал через сторожевую башню, открывающую доступ во внутренний двор, их мать уже ожидала на скате, ведущем в главный зал. Осадив коня перед ней, Эдмунд передал Ричарда в ее поднятые руки. Когда он это делал, то озарил брата усмешкой, наградившей того трепещущим успокоением знания, - получилось приобрести нежданное одобрение старшего.

Ричард сидел за столом, озаренный солнечными брызгами, так близко к восточной стенке камина, что жар огненных всполохов придавал его лицу загорелый оттенок. Он вздрагивал, когда мама протирала смоченной в вине тканью по царапинам на его лице и горле, но без жалоб склонялся перед оказываемой ею помощью. Он скорее был рад так основательно приковать к себе материнское внимание, мало вспоминалось случаев ее личного лечения его ушибов. Вообще-то, это являлось обязанностью Джоан. Но на девушку настолько сильно подействовало потрясение, что рассчитывать на пользу ее участия не приходилось. Глаза покраснели и распухли, она зависла в произошедшем, время от времени протягивая руку, чтобы коснуться волос Ричарда, так осторожно, словно освобождалась этим внезапным прощением.

Искорки смеха, ею вызванного, заблестели в глазах Ричарда, крайне польщенного слезами девушки из-за его поведения. Правда она казалась мало успокоена его сочувствием и, когда мальчик довольно коряво объяснял матери, что покинул Неда и Джоан, следуя за своим лисенком, снова принялась за слезы без малейшей на то причины.

'Слышал, тебя запрут в погребе под главным залом в наказание... в темноте и с крысами!'

Братец Джордж сидел сбоку рядом, в ожидании возможности заговорить, как только мать выйдет из-за стола. Он смотрел на Ричарда своими что-то замышляющими зелено-голубыми глазами, пока тот пытался скрыть непроизвольную дрожь. Как-то совсем не хотелось показывать Джорджу болезненный ужас перед крысами, а то, зная его, точно найдешь хвостатую в кровати.

Эдмунд пришел на помощь, перегнувшись через Джорджа, чтобы предложить Ричарду глоток подогретого вина из своего бокала.

'Следи за ртом, Джордж', мягко произнес он. 'А то как-нибудь вечерком оглядишься и увидишь, что заглянул в погреб на прогулку'.

Джордж уставился на Эдмунда, но ответить не решился, не был уверен, а вдруг достаточно спровоцированный брат исполнит свою угрозу. Безопасно для себя обыграв ситуацию, язык он придержал, хотя еще месяц назад робкий в ожидании своего десятого дня рождения, Джордж уже поднаторел в изощренности самосохранения.

Резко опустив бокал Эдмунда, так что вино залило стол, Ричард быстро съехал на пол. Последним, что он услышал, был голос долго им ожидаемый.

Эдвард спустился перед круглым норманнским нефом, в котором расположилась часовня святой Марии Магдалины. Он увидел Ричарда сквозь приоткрытую дверь, пропускающую солнечные волны, и в три прыжка преодолел разделяющее их расстояние, прижав младшего к себе в костоломном объятии, заливаясь смехом и подбрасывая его над головой.

'Исусе, ты мне устроил неприятные минуты, парень! Ты цел?'

'Цел', отозвался Эдмунд, появившийся в дверях за Ричардом и сверху вниз созерцающий Эдварда на коленках в пыли рядом с младшеньким. Глазами он исследовал Эдварда с ироническим любопытством, посылая тому фигурально и буквально сообщение над головой Ричарда.

'Цел', повторил Эдмунд, 'но смею упомянуть, что ему нехило достанется за совершенный побег. Кажется, он потерялся, преследуя этого проклятущего домашнего лисенка. Хотя зачем я об этом талдычу, ты сам был свидетелем всему'.

'Точно', холодно ответил Эдвард, 'был'. Его губы скривились, а затем, словно получив театральную реплику один от другого, и он и Эдмунд расхохотались. Легкой походкой Эдвард, согревая в объятии плечи Ричарда, вел того по внутреннему двору, шепча 'Лиса, на которую мы открыли охоту, где же ты?'

В голосе слышалась уклончивость, и Ричард робко кивал, безотрывно глядя на лицо Эдварда.

'Да, в следовании правилам ты можешь не отличаться, Дикон, но в сохранении верности у тебя все иначе', мягко произнес Эдвард, отвечая на взгляд Ричарда. Он подмигнул и усмехнулся, так, что брат сразу почувствовал радующее отличие между жертвенным ягненком и заговорщиком, которому всецело доверяют.

К огромному изумлению Ричарда, Джоан унесло, стоило только Эдварду показаться в дверях. Не было времени разгадывать ее странное поведение, так как старший брат поднял его и, поместив вновь за стол, сказал: 'Дай-ка взглянуть на тебя'. Покачав головой с насмешливым недоверием, Эдвард заметил: 'Выглядишь, словно сражался с кустом сизой ежевики', заставив Ричарда расхохотаться.

'Так и было', повинился младший и поднял глаза на мать, легонько обнявшую его за плечи.

Она задумчиво изучала старшего сына. Тот прямо ответил на ее взгляд слегка поддразнивающей улыбкой. Спустя какое-то время она изрекла: 'Тебе повезло, Эдвард. На самом деле повезло'.

'Матушка, ему всегда везет каким-то образом', коротко заметил Эдмунд.

'Неужели?', самодовольно согласился Эдвард и, отступив, приподнял локоть, чтобы, как-бы случайно задеть руку брата и помочь ему разлить напиток. Эдмунд, как мог быстро, наклонил бокал, так что брызги попали на рукав дублета Эдварда.

'Эдвард! Эдмунд! Не время дурачиться по вечерам, начиная с сегодняшнего!'

В упреке прозвучала столь непривычная для нее суровость, что оба брата воззрились на мать.

'Но, матушка, мы в этом лучшие', возразил Эдмунд, ощущая целесообразным обаятельно умиротворить разгневанную родительницу.

Эдвард, более проницательный, нахмурился. 'Почему вы сказали - не время дурачиться по вечерам, начиная с сегодняшнего, матушка? Это не из-за Дикона, он вернулся невредимым. Что так натянуло ваши нервы?'

Она ответила не сразу, смотря то на одного, то на другого. 'Ты хорошо читаешь людей, Эдвард', прозвучало в конце концов. 'Я не намеревалась рассказывать вам до завтра. Пока вы оба были в поисках Ричарда, до нас дошла новость от моего брата'.

Парни обменялись взглядами. Их дядя, граф Солсбери, ожидался в Ладлоу на этой неделе, ведущий вооруженные силы с севера, чтобы присоединиться к людям их отца и тем, что скоро придут из Кале, под началом их двоюродного брата, сына графа Солсбери, - графа Уорвика.

'Он попал в засаду, устроенную армией королевы, в местечке Блор Хит, к северу от Шрусбери. Ваши двоюродные братья Томас и Джон были взяты в плен, но мой брат и остальные смогли прорубить себе путь к спасению. Он заранее отправил посланца с новостью впереди себя, предупредить нас, рассчитывая сам достичь Ладлоу завтра ночью'.

Наступила тишина, в конце концов, нарушенная Эдвардом, сказавшим значительно: 'Если королева начала войну, то она не станет долго держать армию в Ковентри. Матушка, она двинется на Ладлоу и очень скоро'.

Герцогиня Йоркская кивнула. 'Да, Эдвард, ты совершенно прав', медленно ответила она. 'Она пойдет на Ладлоу. Боюсь, мы должны это учитывать'.

Глава вторая

Ладлоу.

Октябрь 1459.

Смерть ожидала в темноте. Ричард мог ощутить ее присутствие, точно зная, она здесь. Смерть не была чужой для него, хотя минуло только десять дней после его седьмого дня рождения. Смерть всегда была значительной частью его мира, предъявив свои требования на сестру-младенца в колыбели, забрав двоюродных братьев и товарищей по играм и, более чем часто, в ранние годы жизни, угрожая и ему. Сейчас все вернулось и, также как и он, ожидало наступления дня. Он поежился и подтянул покрывало из лисьего меха к подбородку, отступая все глубже в укрытие кровати. Рядом сонно пошевелился брат и пихнул его локтем под ребра.

'Прекрати елозить, Дикон', пробормотал он и перегнулся, чтобы представить претензии на подушку Ричарда.

Тот робко попытался вернуть свою похищенную собственность, но трехлетнее превосходство Джорджа еще раз показало себя, и старший мальчик скоро задремал, подмяв под себя для пущей безопасности обе подушки. Ричард улегся головой на руку, наблюдая с завистью за сном брата. В свои семь лет он никогда не просыпался в такой час. И никогда за свои семь лет он не был так напуган.

Он думал о пробуждающемся дне с ужасом. Утром должно состояться сражение. Погибнут люди, по причинам, ему не вполне понятным. Но он осознавал с леденящей ясностью, что на исходе этого дня и его отец, и Нед, и Эдмунд могут находиться среди мертвецов.

С подушки брата соскользнула наволочка, виднелся кончик высовывающегося перышка. Он подполз ближе и вытащил его, осторожно глядя на Джорджа. Но тот тихо похрапывал, и скоро между ними на кровати выросла пушистая горка. Он стал разделять их на два лагеря, которые мысленно обозначил как 'Йорки' и 'Ланкастеры'. Перьевые силы Йорков предводительствовались, конечно же, его отцом, герцогом Йорком, а Ланкастеров - королем, Гарри Ланкастером, и француженкой, что была его королевой.

Он продолжал методично вытаскивать перья из подушки Джорджа и выстраивать их в лежащие друг напротив друга лагеря, но это не помогало. Мальчику оказалось не под силу забыть о своем страхе. А что, если его отец погибнет? Или Нед? И Нед и Эдмунд были взрослыми мужчинами. Достаточно взрослыми, чтобы участвовать завтра в сражении. Достаточно взрослыми, чтобы погибнуть.

Он начал выстраивать войско Йорков, пока оно значительно не превзошло силы Ланкастеров. Он знал, что его отец не хотел сражаться с королем, и не думал, что последний действительно стремиться к бою с его отцом. Снова и снова слышалось, говорили, что король усыхает от проливающейся крови.

Но у королевы таких сомнений не было. Ричард знал, она ненавидит его отца со всей той страстью, что так недоставало королю. Она желала ему смерти; Ричард слышал это от двоюродного брата Уорвика в тот самый день. Он не был в точности уверен, почему королева должна ненавидеть его отца, но слышал, как люди судачили, что у него больше прав на английскую корону, чем у короля, и подозревал, что это может совпадать с неумолимой враждебностью Её Величества. С толку Ричарда сбивало, однако, то, что его отец многократно присягал королю как своему монарху и землевладельцу. Он не понимал, почему его отец не мог уверить королеву в своей преданности королю Гарри. Пойми она это, может быть, и не ненавидела бы отца настолько. Может быть, не возникло бы необходимости в сражении.

Внезапно он закоченел, потом резко дернулся в верхний правый угол кровати, разбудив и разозлив Джорджа. Тот вынырнул из-под одеял, ругаясь как Эдвард, перелетая от раздражения к возмущению, по мере того как перья попадали к нему в рот.

'Чтоб тебя, Дикон', забрызгал он слюной, схватывая младшенького.

Ричард обычно проявлял проворство, изворачиваясь от мести Джорджа, но сейчас он не сделал попытки сбежать, и скоро старший брат прижал его к матрасу, несколько удивленный легкостью одержанной победы.

'Джордж, послушай! Ты глухой? Послушай!'

Колотя младшего подушкой, больше получая от этого удовольствие, чем злясь, Джордж, в конце концов, обратил внимание на глухие призывы и навострился, прислушиваясь.

'Люди кричат', тяжело произнес он.

Мигом одевшись в темноте, они прокрались из спальни в башне Загона из приданого. Весь Ладлоу внезапно погрузился во враждебные тени, превратившись в зловещее убежище всякому зловредному духу, вызванному лихорадочным воображением напуганных маленьких мальчиков. Спустя время они дошли до восточной двери большого зала, наткнувшись друг на друга, в необходимости быстрее достичь безопасности факельных огней и знакомых голосов.

Большой зал - 60 футов (британский фут - 0,304799472 м) в длину и 30 футов в ширину - был наполнен людьми, резко разбуженными, поспешно одевающимися на ходу, застегивающими ножны на бедрах, нетерпеливо лягающими замковых псов, которые кружили вокруг них в безумном волнении. Прежде всего, Ричард увидел только мечи, показавшиеся ему чащей обнаженных клинков, каждый в человеческий рост и способный отсечь голову от тела одним взмахом. Постепенно он стал различать знакомые лица. Брат матери, Ричард Невилл, граф Солсбери. Его взрослый сын и тезка, Ричард Невилл, граф Уорвик. Уильям Гастингс, юный друг отца. И у камина - Нед и Эдмунд.

Прошло какое-то время, прежде чем удалось найти родителей. Герцог Йорк и его герцогиня стояли поодаль от всех остальных в зале. Ричард заметил, как мать приблизилась к отцу и слегка прикоснулась пальцами к его губам. В ответ тот взял ее под руку. Ричард затаил дыхание. Он никогда не видел мать иначе, как безукоризненной, не менее, чем совершенной и уравновешенной. Стоявшая перед ним женщина с побелевшим лицом и копной распущенных волос, окутывающих ее своим сияющим беспорядком, была незнакомой ему.

'Осторожнее, Дикон, как бы нас не заметили', шипел Джордж на ухо, но Ричард стряхнул удерживающую руку брата и проскользнул вокруг возвышения в зал. Отчаявшийся, в ожидании увещеваний, он не смел приблизиться к родителям. Вместо этого, мальчик решился пробиться сквозь столпотворение к старшим братьям.

'И почему же ты должен выдвинуться с дядей Солсбери и братом Уорвиком, а не с отцом и со мной, Нед?'

Эдвард стал отвечать Эдмунду, когда маленькая тень неожиданно появилась рядом с его локтем, так тихо и внезапно, что натянутые нервы отказали юноше и он огрызнулся, 'Христа ради, Дикон, как ты здесь оказался? Почему ты не в постели?'

Но стоило взглянуть в пораженные глаза мальчика, и Эдвард смягчился. Опустившись на колени, он подхватил Ричарда на руки и, с Эдмундом, следующим позади, стал проталкиваться через зал к перегородке, находившейся на юго-западной стороне помещения.

Когда Ричард оказался поставлен на ноги, сзади послышались шаги, и за перегородку, задыхаясь, нырнул Джордж. Молчание затянулось надолго, но, не выдержав, Ричард прошептал: 'Пожалуйста, скажи нам, Нед...'

Эдвард посмотрел на Эдмунда, тот в ответ пожал плечами. Взгляд перешел на Ричарда и Джорджа. 'Да, лучше вам быть в курсе. Нас предали. Обратите внимание на людей в зале. Только одного лица вы здесь не обнаружите. Того, кому мы имели глупость довериться. Эндрю Троллоп ушел к Ланкастерам, а с ним и весь его гарнизон, находившийся в Кале. Более того, он прекрасно знал, что наши капитаны планировали на утро'.

'Что будешь делать?'

Эдвард пожал плечами. 'Что мы можем сделать, Джордж? Людей, чтобы сражаться нет, и не из-за ухода Троллопа. И Ладлоу не выдержит осады. Что мы можем, так это приказать нашей армии рассеяться в разные стороны. Сделав это, они должны будут мчаться так, словно дьявол уже рядом с хвостом их лошади'.

Мальчики уставились на него, оглушенные. Джордж оправился первым, выпалив: 'Ты имеешь в виду... сбежать?' Правда, потом он сжался в ожидании общего взрыва возмущения.

'А чего ты от нас хочешь?', вспылил Эдвард. 'Сохранить гордость, но лишиться голов? Мне нужно тебе объяснять, что случиться с нами, когда в Ладлоу наступит утро? На рассвете каждый человек в зале будет мертвецом'.

'Нет!', задохнулся Ричард. 'Нет, ты не обязан оставаться!'

Эдмунд, не менее злой, чем Эдвард, свирепо посмотрел на Джорджа. 'Отправь их обратно в кровать, Нед', выдавил он сухо.

Однако Эдвард запоздало вспомнил, что 10-летний мальчик не в состоянии, по правде говоря, отвечать за свои слова. Он почувствовал, как что-то сжимается на его руке, увидел, что Ричард придвинулся ближе. До этого момента он игнорировал Ричарда и Джорджа, уверяя себя, что никто не причинит зла ребенку, даже ланкастерская мстительная королева. Сейчас, задумавшись, с чем маленький мальчик столкнется поутру, он осознал, некоторым образом, к собственному изумлению, что совершил большое дело, разделив с Ричардом лежавшее впереди, когда Ладлоу падет перед силами Ланкастеров.

Словно почувствовав его мысли, Ричард неуверенно спросил: 'Мы поедем с тобой, Нед?'. Его сердцебиение ускорилось, заполняя уши своим звучанием, когда Эдвард покачал головой.

'Это невозможно, Дикон. Не тем путем, которым двинемся мы'.

'Оставишь нас Ланкастерам?', быстро отреагировал Джордж таким испуганным голосом, что Эдвард тут же кинулся защищаться.

'Тебе необязательно ужасаться, словно попадешь к неверным для ритуального жертвоприношения, Джордж!', ответил он резче, чем хотел. Эдвард взял себя в руки, удивляясь, как Джордж находил беспроигрышный путь разозлить его, и добавил мягче: 'Не надо бояться, Джордж. Ланкастеры не будут мстить детям. Вы будете в безопасности, более защищены, гарантирую тебе, чем если бы мы попытались взять вас с собой'.

Эдмунд нетерпеливо переступал с ноги на ногу, слишком напряженный, чтобы не разочароваться в ненужной трате времени на детей, когда оно было их единственной спасительной ниткой.

'Нед, наш двоюродный брат Уорвик ждет'.

Эдвард кивнул, но продолжил медлить, протягивая руку, чтобы взъерошить сначала белокурые волосы Джорджа, затем темные Ричарда. Они еще никогда не казались ему такими юными, совершенно беззащитными, как сейчас, когда приходилось оставлять их лицом к лицу с вражеской армией. Пытаясь улыбнуться, он играючи стукнул Джорджа по кисти руки. 'Не горюй', попросил Эдвард мягко. 'По правде, не стоит бояться. Ланкастеры не будут с тобой плохо обращаться'.

'Я не боюсь', быстро отреагировал Джордж и, когда Эдвард ничего не ответил, то подумал, что в молчании прочитывается недоверие и настойчиво повторил: 'Я совсем не боюсь!'

Старший брат выпрямился и сухо произнес: 'Рад слышать это, Джордж'.

Он уже почти последовал за Эдмундом, но потом порывисто обернулся к Ричарду. Склонившись на колени перед мальчиком, Эдвард взглянул в его лицо и мягко спросил: 'А что насчет тебя, Дикон? Тебе страшно?'

Ричард открыл рот для опровержения, но затем медленно покачал головой. 'Да', признался он почти неслышно, краснея, словно совершил самое стыдное откровение.

'Поделюсь с тобой секретом, Дикон... Мне тоже', сказал Эдвард и рассмеялся, увидев изумление на лице мальчика.

'Правда?', спросил он нерешительно, и Эдвард кивнул.

'Правда. Не существует бесстрашных людей, Дикон. Храбрец - это тот, кто научился скрывать свой страх, вот и все. Вспомни это завтра, парень'.

Эдмунд обернулся. 'Бога ради, Нед, ты намереваешься медлить всю ночь?'

Эдвард поднялся. Посмотрев на Ричарда, он усмехнулся.

'Подумай о том, что собираешься рассказать мне в следующий раз. Ко всему, именно ты будешь рассказывать о сдаче Ладлоу, не я!'

Когда он ушел, торопясь догнать Эдмунда, то мальчики остались рядом с перегородкой, пытаясь примириться с невероятной действительностью, что с наступлением рассвета придет с армией Ланкастеров в село Ладлоу.

Эдмунд читал брата без затруднений, он делал это с тех пор, как они были маленькими мальчиками. Поэтому он не удивился, обнаружив, что Эдвард уже не идет за ним. Пройдя по его следам, Эдмунд нашел брата у помоста, спорящего с их матерью. Он поспешил к ним, подойдя, когда герцогиня Йоркская говорила: 'Эдвард, думаю, ты сошел с ума! Даже рассматривать такой безрассудный план. Это даже не обсуждается'.

'Подождите, матушка, выслушайте меня. Допускаю, звучит рискованно, если слышать в первый раз, но это стоит того. Сработает, я точно знаю'.

Эдмунду совсем не по душе приходилось звучавшее сейчас, он уже свыкся, - все, что Эдвард склонялся считать выполнимым, для других оказывалось пиком опрометчивости.

'Что сработает, Нед?'

'Хочу забрать матушку с мальчиками отсюда сегодня же вечером'.

Эдмунд настолько забылся, что чуть было не выругался прямо перед матерью. 'Христа ради, ты же не серьезно'.

'Напротив. Знаю, мы договорились, что лучше им остаться в Ладлоу, и матушка убеждена, вреда не причинят. Но я ее убежденности не разделяю, Эдмунд. Я не так уверен'.

'Никто из нас этому не рад, Нед', произнес Эдмунд взвешенно. 'Но мы не можем их взять с собой. Женщину и двоих маленьких мальчиков. Как нам придется ехать? Остаться в Ладлоу для них будет намного безопаснее. Женщин и детей не тронут. Этого не случится, даже Ланкастеры не посмеют. Они окажутся в плену у короля, и, скорее всего, Ладлоу заплатит крупный выкуп. Какой-то грабеж здесь тоже ожидаем, гарантирую. Но, Иисусе, Нед, это не французский городишко, чтобы творить разбой. Ладлоу все еще английский'.

'Да, но... '

'Кроме того', продолжал отвечать ему Эдмунд, 'где ты думаешь их разместить?' Тут он увидел, что ошибся, так как на губах у Эдварда заиграла усмешка.

'Вигмор', выговорил он победоносно. 'Аббатство августинцев поблизости от замка. Я оставлю их там в полной безопасности на несколько часов, это будет не сложно. Нет, не перебивай, просто послушай. Мы можем отправиться прямо сейчас по проселочным дорогам. Оттуда нет пути на Шропшир, по крайней мере, мне это неизвестно. Ты не будешь отрицать, точно?', сделал он вызов, и Эдмунд покачал головой.

'Нет, я не буду отрицать этого, но, когда ты доставишь их в Вигмор, что станет с тобой? потом? Не придется ли тебе одному выбираться к округе Шропшира? Прямо посреди Ланкастерских войск?'

Эдвард нетерпеливо пожал плечами. 'Ты забыл, что я вырос в Ладлоу? Я знаю эти места. Меня не схватят. Как только я доставлю их в Вигмор в полной сохранности, то догоню тебя и милорда отца без проблем'. Он снова ухмыльнулся и убежденно сказал: 'Увидишь, это сработает, не бойся. Признай, Эдмунд, план разумен'.

'По мне, это самоубийство. Считаешь, план разумен при раскинувшейся на всю округу ланкастерской сети? У тебя нет и шанса, Нед. Ни единого'. Эдмунд остановился, увидев упрямо сжатые губы Эдварда, и мрачно подвел черту. 'Так и вижу тебя связанным по вине твоего сумасшествия. То есть мы должны оседлать лошадей, взять мальчиков. А времени мало'.

Эдвард мягко рассмеялся, не выказав удивления. 'Я знал, что могу рассчитывать на тебя', сказал он одобрительно и покачал головой. 'Но в этот раз мне придется отказаться от твоей компании. Лучше, чтобы я сам забрал их'.

'Очень благородно', ехидно заметил Эдмунд, 'но не блестяще. Не будь дураком, Нед. Ты знаешь, я нужен для...'

Герцогиня Йоркская сначала слушала своих сыновей недоверчиво, потом резко вмешалась: 'Не могу поверить в услышанное! Разве вы не знали, что я объявила об отсутствии всяческого намерения покидать Ладлоу? Прошу тебя, о чем ты только думаешь, Эдвард? Хочешь перебросить меня поперек твоего коня, словно я шерстяное покрывало?'

Сыновья смотрели на нее, пораженные, ужаснувшиеся и взволнованные материнским гневом, более знакомым им по отцовским проявлениям. В эту секунду они внезапно показались ей такими юными, что ярость отхлынула, и волна защищающей их гордости перехватила горло герцогини, свиваясь со страхом за детей. Она заколебалась, в поисках правильных слов с терпением, свойственным матерям отпрысков - подростков. Пришлось напомнить себе, что они являются гражданами обеих стран, пересекающими неоформленные границы мужественности и мальчишества с частотой, не позволяющей точно узнать, где они находятся в данный момент.

'Твое отношение делает тебе честь, Эдвард, обоим вам оказывает честь. Думаете, что я не испытываю гордости, что вы готовы рискнуть своими жизнями ради меня, ради своих братьев? Но риск этот будет принят зря. Чтобы избавить нас от невзгод, вы погибните. Думаете я могу позволить это?'

'Риск не будет большим, матушка', начал Эдвард, но герцогиня покачала головой, протянула руку и коснулась нежно его щеки, что было для нее поразительным прилюдным доказательством своей нежности. 'Я не согласна. Полагаю, что риск окажется едва вообразимой огромной величины. И безрезультатно, Эдвард! Безрезультатно! Нам не угрожает здесь опасность. Ты действительно считаешь, я когда-нибудь оставила бы Джорджа и Ричарда в Ладлоу, если бы была вероятность, что им причинят хоть малейший вред?'

Она увидела, - выиграно заметное преимущество, так как Эдвард уступил, состроив гримасу.

'Нет, матушка, конечно же, нет. Но...'

'И если бы мне действительно пришлось встретиться с опасностью, исходящей от Ланкастеров, Эдвард, в Вигморе она была бы не меньшей. Здешний замок принадлежит Йоркам, будет совсем не тяжело найти наше местоположение. Нет, я намерена остаться в Ладлоу. Я не боюсь за себя или за ваших братьев, но, признаюсь, мне тревожно за сельских жителей. Это наши люди; я должна быть здесь, чтобы говорить от их имени'.

'Как будет угодно, матушка', в конце концов сказал Эдвард. 'Осмелюсь сказать, вы правы'. Но он был слишком юн и добавил с тревожным оттенком в голосе: 'Надеюсь на Господа, что вы правы'.

Улицы опустошены, лавки плотно закрыты, рыночные прилавки пусты, даже собаки Ладлоу подозрительно онемели. Только мычание рогатого скота на рыночной площади разрывало жуткую неестественную тишину, окружившую городок при проезде авангарда армии Ланкастеров через Ладфортский мост и его входе в Ладлоу.

Они не встретили сопротивления; восточные валы Йоркистов, преграждавшие дорогу к Леоминстеру, обезлюдели. Продвигаясь по Широкой улице, они прошли через Широкие Врата беспрепятственно. В пугающей тишине они отправились на север к Восокой улице. Там пришлось внезапно пришлось натянуть поводья, так как на ступенях высокого рыночного креста их ожидали женщина и два маленьких мальчика.

Войско Ланкастеров вошло в Ладлоу. Узкие улочки запрудились ликующими солдатами. Лебединый флаг и флаг Розы полоскались на ветру, развеваясь над головами герцогини Йоркской и ее двоих младших сыновей.

Когда первый всадник попал в поле зрения, в начищенных доспехах, отражающих ослепляющую яркость солнечных лучей, Ричард подумал, - это мог быть король Гарри. Но полузатененное поднятым забралом лицо оказалось слишком юным; этот человек был не намного старше его брата Неда. Ричард рискнул шепотом навести справки у Джорджа и поразился дерзости последнего. Джордж прошептал в ответ: 'Похоже, ты не увидишь Гарри здесь, Дикон. Говорят, он глуп, не способен отличить гуся от гусыни в темноте'.

Время от времени Ричард слышал озадачивающие и таинственные упоминания о здоровье короля, произносимые с желчным значением, понимаемым мальчиком, однако, неполностью, в смысле того, что с королем не все было 'в порядке'. Но намеки настолько явно не предназначались для его ушей, делались так осторожно и неохотно, что он инстинктивно избегал этой темы, даже с Эдвардом. Ричард никогда не слышал столь напрямик выложенной правды как сейчас, посреди солдат этого же самого короля. Он смотрел на Джорджа со смешанным пониманием и восхищением.

Джордж впился взглядом в юного рыцаря, в данный момент приближающегося к ступеням рыночного креста. Потянув за материнский рукав, он прошептал: 'Матушка, кто это? Человек, предавший нас?.. Троллоп?'

'Нет... Мой господин Сомерсет', произнесла она тихо, и никто не смог бы угадать даже в этом сухом звучании, что только что герцогиня назвала имя человека, имевшего больше причин, чем большинство ненавидеть дом Йорков, человека, чей отец погиб как побежденный на поле боя, на котором победителем оказался ее муж. Именно это сопровождало ее в спуске со ступенек навстречу Сомерсету.

Генри Бофор, герцог Сомерсет насчитывал всего лишь двадцать три года от роду, но ему было доверено руководство королевской армией. Маргарита Анжуйская, ланкастерская королева французских кровей могла пренебречь соглашением и въехать в город со своими войсками, но существовали определенные ограничения, признать которые вынуждена была даже она. Не последним из них являлось отсутствие Жанны д,Арк в английском фольклоре.

Сомерсет не спешивался. Удерживая своенравного скакуна натренированной рукой, он нетерпеливо выслушивал герцогиню Йоркскую, страстно и убедительно говорящую от имени горожан Ладлоу.

В свои 42 года Сесиль Невилл была поразительно красивой женщиной с легкой худощавостью ранней юности и прямыми темно-серыми глазами. Сомерсет был не вполне безразличен к притягательному образу, ею представляемому - одиноко стоящей фигуры у рыночного креста, рядом с маленькими сыновьями. Однако, он заподозрил, что ее положение было тщательно просчитано для воззвания к его рыцарским чувствам. Генри Бофору не по душе приходилась эта гордая дама, жена его заклятого врага. Он отметил с радующим мрачным удовлетворением, что роль просительницы не просто ей дается.

В то время, как Сомерсет чувствовал себя вынужденным засвидетельствовать герцогине почтение, полагающиеся ее положению и полу, позволить ей ходатайствовать за жителей Ладлоу, у него не было намерения обращать внимание на приводимые доводы. Ладлоу долго являлся крепостью Йорков, - день расплаты обязан оказать благотворный эффект на другие города, колеблющиеся в своей верности Ланкастерам. Сомерсет прервал ее, чтобы спросить об уже известном. Герцогиня Йорк ответила довольно охотно. Ее муж? Он покинул Ладлоу, как и ее брат, граф Солсбери, с ее племянником, графом Уорвиком. Ее сыновья, Эдвард, граф Марч, и Эдмунд, граф Рутланд? Тоже уехали, заверила она холодно.

Сомерсет поднялся в стременах, окидывая взглядом сверху Высокую улицу по направлению к возвышающимся каменным стенам внешнего двора замка. Он знал, герцогиня говорила правду; само ее присутствие здесь было необходимым доказательством, - Йорки сбежали. Кроме того, вспомнил Сомерсет, позади замка был мост через реку Тим, соединяющийся с дорогой, ведущей на запад, к Уэльсу.

Он резко взмахнул рукой, и солдаты двинулись по ступеням к кресту. Дети отпрянули, и Сомерсет испытал удовлетворение, увидев внезапный страх на надменном красивом лице Сесиль Невилл. Она прижала к себе сыновей и поинтересовалась, не намеревается ли господин Сомерсет отомстить невинным детям?

'Мои люди здесь, чтобы проследить за вашей безопасностью, госпожа'. Ее презрение причиняло боль; герцогиня была всего лишь женщиной. Женщиной из семьи Йорков. Он не видел причин не напоминать ей о действительности их вызывающих почтение положений, произнес герцог откровенно, добавив, что колеблется решить, - не должна ли пленница быть благодарна за предоставление вооруженной охраны еще до наступления темноты.

Герцогиня побелела, услышав в словах захватчика похоронный звон по Ладлоу. Теперь она понимала, - только один человек мог предотвратить предстоящую резню, - странная мягкая душа, томившаяся лишь по духовному миру и связанная брачными узами с женщиной, известной йоркистам под наименованием Мессалины.

'Я желаю увидеть Его Милость Короля', произнесла она настойчиво. 'У него нет более преданных подданных, чем народ Ладлоу'.

Требование было невозможным, но оно могло не оказаться признанным как таковое. Сомерсет сглотнул горькую отповедь и лаконично ответил: 'Его Милости следовало остаться в Леоминстере'.

Но Сесиль больше не смотрела на Сомерсета. Ричард, стоявший столь близко к ней, что мог наступить на подол платья, почувствовал, как тело задеревенело, легким нерешительным движением быстро поникло. Затем она склонилась на вершине ступеней в реверансе, очень точным и контролируемым движением, полностью отсутствующим в ее обычном изяществе. Ричард спешно последовал ее примеру и склонился на ступенях рыночного креста, таким образом в первый раз встретив королеву Ланкастеров.

Первое впечатление оказалось благоговейным страхом. Маргарита Анжуйская была самой прекрасной женщиной, которую он когда-либо видел, прекрасной как королевы из сказок Джоан, рассказываемых при укладывании спать. Полностью в золотом и черном, словно бабочки- махаоны, за которыми он гонялся все лето в безнадежном восхищении. Глаза огромные и черные, чернее чем розарии Уитби, щедро поливаемые его матерью. Алый рот, кожа, белая как снег, темные волосы, покрытые головным убором из золотого газа, лицо, обрамленное складками блестящего мерцающего материала, казавшегося созданным из солнечного света. Ничего подобного раньше он не видел и не мог отвести глаз от этого, или от нее.

'Где ваш супруг, госпожа? Конечно же, он не бросил вас расплачиваться за свою измену?' Ричард любил звук голоса своей матери, чистый и низкий, отдающий такой же музыкой, как и церковные колокола. Голос прекрасной королевы обернулся разочарованием, резко и едко напоенный насмешкой, столь сильно выделяющийся произношением родного Анжу, что он едва распознавал ее слова.

'Мой супруг поклялся в верности Его Милости королю и он держит свое слово'. Королева рассмеялась. Ричард снова не обрадовался, услышав звук ее голоса. Он ненавязчиво придвинулся ближе к матери, проскользнул рукой в рукав ее платья.

С внезапным ужасом он осознал, что блестящие черные глаза решили остановиться на нем. Похолодев под ее взглядом, он тоже стал всматриваться в королеву Ланкастеров, неспособный отвести свои глаза от ее. Ричард привык, - взрослые смотрели на него, не замечая. Он принимал это как особенность видения взрослых. Сейчас мальчик видел, - с королевой дело обстояло иначе, она видела его очень ясно. Что-то очень холодное и подозрительно оценивающее было в ее взгляде, что-то пугающее, не понятно точно - чем?

Королева смотрела на его мать. 'С момента как ваш супруг и ваши сыновья Марч и Рутланд столь отважно избежали последствий своего предательства, вам, госпожа, остается стать свидетелем вместо них. Отметьте какую цену мы должны взыскать с этих лиц, неверных короне'. Ответ Сесиль был немедленным и неожиданным. Она вышла перед лоснящейся черной кобылой Маргариты.

'Эти люди - добрый, богобоязненный, верный королю народ. Они не отягощены перед Вашей Милостью долгом неверности, я уверяю Вас'.

'Госпожа, вы преграждаете мне дорогу', тихо произнесла Маргарита.

Ричард увидел, как ее кожаный наезднический хлыст прорезал воздух над его головой. Кобыла ринулась вперед, и на секунду остановившего сердце ужаса он подумал, что матушка упадет под копыта лошади. Герцогиня достаточно прочла на лице Маргариты, чтобы оказаться предупрежденной, однако отпрянула точно вовремя, удержавшись на ногах благодаря самому бдительному из солдат Сомерсета.

Ричард скользнул за солдатом, прижался к матери; Джордж уже был рядом с ней. Герцогиня дрожала. Она прильнула на миг к Джорджу, как если бы он являлся взрослым человеком.

'Отошлите моих сыновей из города', попросила она хрипло. 'Я заклинаю Вашу Милость... Вы тоже - мать'.

Маргарита обернулась в седле. Она рванула поводья, направляя кобылу к кресту. 'Да, я - мать. Мой сын родился ровно 6 лет тому назад... и почти с самого дня его рождения были те, кто хотел оспорить данные ему при появлении на свет права, те, кто смели говорить, что он не является истинным сыном моего мужа, короля. Вам известно также хорошо, как и мне, госпожа, люди, больше других ответственные за подобные подлые наветы... Ричард Невилл, граф Уорвик. Уорвик.... ваш племянник, госпожа! Ваш племянник!'

Последняя фраза превратилась в шипение, в волну обжигающей ярости, сопровождающуюся взрывом французской речи, слишком быстрой и бешеной, чтобы ее можно было распознать. Прервавшись перевести дух, она в тишине бросила взгляд на мертвенно-бледную женщину и похолодевших от страха детей. Крайне медленно и подчеркнуто королева сняла одну из своих тонко вышитых перчаток для езды. Испанской кожи, окаймленную собольим мехом. Она заметила, как Сесиль Невилл подняла подбородок, как ухмыльнулся Сомерсет, зная, что они оба ждут от нее пощечины этой перчаткой. Вместо этого Маргарита швырнула ее в пыль у ног Сесиль.

'Хочу, чтобы этот город узнал, что случается с теми, кто поддерживает предателей. Полюбуйтесь на это, господин Сомерсет', резко сказала она и, не дожидаясь его ответа, взмахнула хлыстом по бокам лошади, поворачивая его в еле уловимом глазом мелькании впечатляющего искусства верховой езды. Затем Ее Величество отправилась обратно по Широкой улице, заставляя солдат рассыпаться перед собой.

Кричала девушка. Звук омыл Ричарда ледяными волнами, заставив задрожать. В ее криках было столько ужаса, что он ощутил слабое облегчение, когда они оказались заглушены, стали менее различимы, а потом совсем прекратились. Ричард сглотнул, продолжил смотреть в противоположную от церковного двора сторону, откуда шли девичьи крики.

Внезапно изменилось направление ветра, принеся ему едкий запах сгорающей плоти. Все большего числа домов касались факелы, пламя достигло примыкающего свинарника, поймав в ловушку несколько несчастных животных, находящихся внутри. К счастью, визг умирающих свиней уже не различался, так как свидетельствующие об агонии звуки обреченных созданий вызывали у мальчика тошноту. Ему приходилось видеть животных, разделываемых для получения говядины, однажды попав благодаря Эдварду и Эдмунду на холостяцкую охоту. Но здесь было совсем другое, это был мир, сошедший с ума.

Мир, в котором люди гнались по улицам, словно скот с пеньковыми веревками, свисающими с шеи. Мир, в котором солдаты обдирали с подвергающихся ограблению лавок доски для возведения виселиц напротив цехового зала. Мир, в котором младший сын городского писаря был избит дубинками и оставлен умирать посреди Широкой улицы. Стоя у креста, Ричард еще мог видеть его тело. Он пытался не смотреть туда, - сын писаря помогал ему поймать в западню лисенка, обнаруженного памятным летним утром на лугу Динхэм.

Решительно отвратив взгляд от тела мальчика, которого он знал и любил, Ричард обнаружил, что смотрит на странное красноватое пятно, расползающееся в пыли у подножия креста ручейками красного. Алые струйки сбегали в сточные канавы. Какое-то время он наблюдал, затем понимание поразило мальчика и заставило резко отпрянуть.

'Джордж, взгляни!' Он указывал в зачаровывающем ужасе. 'Кровь!'

Джордж уставился на лужу, затем присел на корточки и помешал рябь пальцем для пробы.

'Нет', произнес он в конце. 'Вино.... оттуда, видишь?' Он указывал на угол, где стояли несколько огромных бочек, вытащенных из разграбленной таверны, содержимое которых выливалось в центральную сточную канаву.

Джордж и Ричард обернулись на пробегающего позади быка, поощряемого улюлюканьем скучающих солдат, которых Сомерсет отрядил стеречь их. Рядом с ними Ричарду было не по себе. Пока они охраняли герцогиню Йоркскую и ее сыновей от приставаний солдат, шатающихся вокруг креста, было очень заметно, что такая обязанность не приносит им сколько-нибудь радости. Они мрачно смотрели на товарищей, делящих добычу ограбленного города. Ричард был уверен, - большинство из них охотно прислушалось бы к настойчивым просьбам матери - отвести ее с детьми в королевский лагерь. Один из солдат оставался непреклонным, однако, учитывая, что они не могли действовать без особых указаний Его Милости герцога Сомерсета, и то, что власть принадлежала ему, никто не мог покинуть сомнительное убежище у креста - ни пленники, ни их вынужденные конвоиры.

Герцогиня Йоркская внезапно закричала. Человек, хромавший вниз по Высокой улице, двигался медленно, без направления или причины. Проходя, словно судно без руля, казалось, он забыл о солдатах, наталкивающихся на него, с руками, полными награбленного добра из замка. Сейчас тот был ободран до стен, поднимаясь над несчастным городом, выставленным скелетом останков некоего расхищенного прошлого. Сейчас, когда он наступал на пятки нагруженным награбленным солдатам, то оказывался осыпаем кругом проклятиями, локтями толкаем в сторону. Другие руки, однако, протягивались предотвратить его падение, даже расчищали дорогу. Ему, они - люди только что после ограблений, изнасилований и виселиц. Тем не менее, они не смели оскорбить священника.

Его одежда и капюшон заявляли, он был одним из братьев-кармелитов - Белых братьев Святой Марии. Когда-то безупречно белое было обильно испещрено сажей, даже брызгами крови. Как только он придвинулся ближе, они заметили, - на священнике надета лишь одна сандалия, до сих пор по недосмотру испачканная грязью, размазанной по улице, мутным вином, по щиколотку доходившим в водосточных канавах вокруг креста. При звуке своего имени он приостановился, подслеповато моргая, озираясь вокруг. Герцогиня Йоркская снова закричала, взывая к нему, и на этот раз священник увидел ее.

Стражники не делали попыток остановить его, карабкающегося вверх по ступеням подножия креста, безразлично наблюдая, как Сесиль качнулась взять протянутую пастырем руку своими ладонями. Ее взгляд вспыхнул, упав на запятнанное одеяние, затем снова вернувшись к побелевшему мрачному лицу.

'Вы ранены?'

Он тоскливо покачал головой. 'Нет... Они убили наш скот. Молочных коров, овец... Стойла изгажены кровью... '

Голос угас, взгляд затуманился, и лишь когда она повторила его имя, священник ожил, опять сконцентрировался на герцогине и двух детях, смотрящих на него в изумлении. Он выглядел не как брат, которого они видели, а как перепачканный и нечесанный беднейший проситель милостыни, с остекленевшими глазами и обмякшим ртом в глубине образовавшейся воронки.

'Госпожа... Они разграбили братство. Они все забрали, госпожа, все. Затем они подожгли помещения. Кладовую, пивоварню, даже лазарет и богадельню. Они ободрали церковь... Даже дарохранительницу и потир (сосуд для богослужения, нужен при освящении вина и принятии причастия), госпожа, потир...'

'Послушайте меня', потребовала она. 'Послушайте, Бога ради...'

В конце концов, ее настойчивость подействовала на него, и брат замолк, остановив взгляд на даме.

'Вам следует отправиться в замок. Отыскать герцога Сомерсета. Сообщить ему, что он должен отдать приказ отослать моих сыновей в королевский лагерь'. Она оглядела детей, снова понизив звук голоса, отчаянно произнесла: 'Для всего остального уже слишком поздно. Вам ясно? Ступайте сейчас же и быстро! Солдаты не причинят вреда священнику; они позволят вам пройти. Если Сомерсета нет в замке, ищите его в зале гильдий. Они пользуются им как темницей, следовательно, герцог может оказаться там. Отыщите его... ' Ее голос был не громче шепота. 'Ради любви Иисуса, Сына Единородного, отыщите его'.

Монах кивнул, опаленный ее напряженностью. 'Я найду его, госпожа', дал он обет. 'Я не подведу вас'.

Джордж достаточно понял из этого обмена репликами, чтобы дрожь страха прошла по нему. Тут же он придвинулся ближе к матери, глядевшей вслед монаху, который поднимался назад по Высокой улице. Его когда-то белые одеяния растворялись в толпе грабящих город солдат.

'Вы не доверяете нашим стражникам, матушка?', прошептал он.

Герцогиня обернулась к сыну. Он был прекраснее всех других ее детей, настолько белокурый, насколько Ричард черноволос. Она позволила себе задержать руку на его мягких освещенных солнцем волосах, спадающих на лоб. Заколебавшись, герцогиня помедлила с полуправдой.

'Да, Джордж, я доверяю им. Но здесь совершаются злодеяния, которые не ты, не Ричард не должны видеть. Поэтому я желаю, чтобы вас отправили в королевский лагерь в Леоминстере. Вы должны, Ричард!'

Закричав, она поймала младшего сына, схватила его как раз вовремя, предотвратив его ныряние вниз со ступеней подножия креста. Встав на колени, она притянула сына к себе, браня его очерствевшим от страха голосом. Ричард вытерпел упреки молча. Когда мать отпустила его, мальчик резко осел на ступеньки и замкнул руки на поднятых вверх коленках в тщетной попытке сдержать дрожь, сотрясавшую его худенькое маленькое тело. Сесиль не представляла, что же он увидел, что причинило ребенку такое горе. И она не ждала объяснений. Герцогиня обернулась, обратившись к стражникам с такой яростью, что они отшатнулись.

'Я не позволю держать моих сыновей здесь, чтобы они наблюдали смертельные муки Ладлоу! Вы пошлете людей к Сомерсету! Сейчас же, будь вы прокляты, сейчас же!'

Мужчины поникли под волной ее гнева, обернувшись, охваченные инстинктивной неловкостью, - герцогиня все еще принадлежала к классу, которому они были приучены повиноваться с рождения. Но Джордж сразу увидел, - материнская ярость не имеет последствий, она не принимается во внимание. Какое-то время он наблюдал, потом опустился на ступеньки рядом с Ричардом. 'Дикон? Что ты увидел?'

Ричард поднял голову. Его глаза ослепли, подозрительно почернели, целиком затянулись голубизной за счет потрясенно расширенных зрачков.

'Ну?', потребовал Джордж. 'Скажи мне, что ты увидел? Что могло оказаться столь ужасным из всего этого?'

'Я увидел девушку', наконец произнес Ричард. 'Девушку, которую солдатня тащила на церковный двор'.

Даже сейчас Джордж не мог сопротивляться случаю проявить житейское понимание. 'Ту, которую солдаты потащили с собой?', уточнил он со знанием дела.

Его слова ничего не значили для Ричарда. Он едва расслышал их.

'Это была Джоан. Она была вон там...' Он отмахнулся направо от себя, 'в Мясницком ряду. Она шла спотыкаясь, потом упала на мостовую и осталась лежать. Ее платье полностью порвалось, и на нем была кровь... ' Он судорожно вздрогнул и продолжил только после настойчивого понукания брата.

'Из церкви вышел солдат. Он... он вцепился в ее волосы своей лапой и рывком поставил на ноги. Затем он снова потащил ее внутрь'. После этого у мальчика перехватило дыхание, угрожающее вырваться рыданием, но каким-то образом он справился и пристально посмотрел на Джорджа.

'Джордж... это была Джоан!', повторил он, почти ожидая, что брат возразит, заверит его в ошибке, в том, что увиденная девушка, возможно, не могла оказаться Джоан.

Ричард задержал дыхание, ожидая ответа Джорджа. Скоро он заметил, - тот не собирается обнадеживать, даже не думает произносить утешительных опровержений. Он никогда не видел брата, потерявшим речь прежде, он никогда не видел, чтобы Джордж смотрел на него так, как сейчас. В глазах старшего мальчика стояла недвусмысленная жалость, и Ричард внезапно осознал, с Джоан произошло нечто куда худшее, чем то безобразие в Мясницком ряду, свидетелем которого он был.

Мимо пробежал солдат, пронзительно крича и потрясая винной флягой. Она была открыта, и вино разбрызгивалось по его следам, заливая всех, попадавших в диапазон его движения. Ричард наклонился вперед, снова опуская голову в руки. Внезапно он посмотрел наверх, хотя услышал достаточно, чтобы встревожиться при прохождении пьянчужки.

'Джордж? Люди были повешены?'

Джордж кивнул. 'Благодари Бога, Дикон, что наш отец в безопасности, вдали от Ладлоу', произнес он рассудительно. 'Попади он либо наши братья в руки королевы, она отрубит их головы, чтобы повесить их на городских воротах, и, не исключено, заставит нас смотреть на весь процесс с начала до конца'.

Ричард взглянул на него с ужасом, а затем подпрыгнул, когда по рыночной площади разнесся женский крик. Джордж тоже вскочил на ноги, крепко схватив Ричарда за плечи.

'Это не Джоан, Дикон', сказал он поспешно. 'Крик звучал не от церкви. Это не Джоан.' Ричард, перестав бороться, уставился на него. 'Уверен?', прошептал он, но как только Джордж кивнул, женщина снова закричала. Для Ричарда это было уже слишком. Он вырвался из кольца рук брата с такой силой, что потерял свое равновесие и скатился вниз по ступеням рыночного креста под ноги лошади, всадник которой едва обогнул угол Широкой улицы.

Ричард не поранился, земля оказалась слишком мягкой для этого. Правда, воздействие от его падения вытянуло весь воздух из легких ребенка. Внезапно небо над его головой заполнилось парящими передними ногами и спускающимися копытами. Когда он осмелился вновь открыть глаза, то его мать уже стояла в грязи на коленях рядом, а скакун остановился в неполном футе от места падения.

Руки Сесиль тряслись так сильно, что она принуждала себя переплести пальцы вместе, чтобы обрести точку опоры. Наклонившись вперед, она вытирала грязь с лица своего ребенка рукавом платья.

'Слезы Иисусовы! Госпожа, почему вы все еще здесь?'

Герцогиня резко подняла голову, чтобы взглянуть в лицо, оказавшееся молодым, нахмуренным и смутно знакомым. Она напряглась, чтобы вспомнить, и у нее получилось. Рыцарь, подъехавший настолько близко, что чуть не растоптал ее сына копытами своего скакуна, был Эдмундом Бофортом, младшим братом герцога Сомерсета.

'Ради Бога', попросила она в отчаянии, 'отведите моих сыновей отсюда в безопасное место'.

Эдмунд Бофорт вгляделся в нее, затем вылетел из седла, встав рядом с герцогиней на улице.

'Почему вы сразу не отправились в королевский лагерь в Леоминстере?' Голос звучал раздраженно и недоверчиво. 'За происшедшее мой брат кого-то освежует заживо. Ланкастеры не воюют с женщинами и детьми'.

Сесиль ничего не отвечала, просто смотрела на него и видела краску, вспыхивающую на его скулах. Эдмунд Бофорт резко обернулся и стал раздавать указания людям, приехавшим в Ладлоу под его руководством. С глубоко прочувствованным облегчением она увидела, все они были трезвы.

'Мои люди сопроводят вас в королевский лагерь, госпожа'.

Она кивнула и стала напряженно наблюдать, как он распускал ее стражников, искал для нее с детьми лошадей, затем с брезгливым ругательством расчищал путь клинком своего меча меж напившейся солдатни, пререкающейся из-за награбленной добычи. Даже сейчас, когда спасение было почти в руках, дышалось ей не легче. Легче не станет до тех пор, пока герцогиня не увидит сыновей в безопасности на пути, уходящем из Ладлоу. Когда она вела мальчиков вперед к ожидающим их лошадям, Ричард внезапно начал упираться. Это позволило матери, в конце концов, отпустить вожжи, державшие ее последние двадцать четыре часа, и ударить сына по лицу. Он задохнулся, но принял наказание без крика и возражения. Запротестовал Джордж, мгновенно вставший на сторону брата.

'Не браните Дикона, матушка', упрашивал он. 'Видите ли, он видел ее. Он видел Джоан'. Заметив отсутствие у нее понимания, Джордж указал в сторону приходской церкви. 'Девушка на церковном дворе. Это была Джоан'.

Сесиль опустила взгляд на младшего сына, встала на колени и мягко притянула его к себе. Она увидела слезы на его ресницах и отпечаток своей пощечины на на щеке мальчика.

'Ох, Ричард', прошептала она, 'почему ты этого не сказал?'

Пока они дожидались подхода армии Ланкастеров этим утром, герцогиня взяла на себя труд внушить обоим мальчикам безотлагательность самоконтроля. Сейчас, однако, она более не заботилась о гордости или чести, исключительно о боли в глазах собственного ребенка, боли, которая должна всегда быть чуждой детству.

Это произошло после того, как Эдмунд Бофорт совершил доброе деяние, которое она никогда не забудет, которого не смела даже ожидать. Пока герцогиня смотрела на него, оформляя просьбу, по ее мнению, тщетную, юноша произнес прежде, чем она заговорила: 'Я отправлю нескольких своих людей на церковный двор найти девушку. Я отправлю ее к вам в Леоминстер. Если она...' Он заколебался, смотря вниз на маленького мальчика, обнимаемого матерью, и спокойно закончил: 'Чтобы ни должно быть исполнено, случится, госпожа. На данный момент, думаю, мы больше здесь не задержимся'.

Она оцепенело кивнула. Юноша протянул руку, герцогиня приняла, позволила ему помочь ей подняться. Он был, только сейчас стало видно, очень молод, не более чем на четыре или пять лет старше ее Эдмунда. Очень молод и совсем не счастлив тому, что нашел в Ладлоу. Довольно проницателен, чтобы понять, она не желает присутствия Ричарда при обнаружении Джоан.

'Я не забуду вашей доброты, господин', произнесла герцогиня тихо и с большей теплотой, чем думала когда-либо почувствовать в отношении члена семьи Бофорт.

'На войне, госпожа, на ней всегда есть ... крайности', ответил Эдмунд Бофорт очень тихо, и затем странная искорка сочувствия, промелькнувшая между ними, исчезла. Молодой человек отступил отдать сдержанные и выразительные приказы. Солдаты двинулись вдоль площади к церковному двору. Другие ждали, чтобы сопроводить герцогиню Йоркскую и ее сыновей в королевский лагерь в Леоминстере. Эдмунд Бофорт кивнул, приказывая выдвигаться. Сесиль приостановила скакуна перед ним.

'Благодарю вас, господин'.

В его взгляде сквозила настороженность, затемненность тревожными подозрениями человека, застигнутого врасплох собственной искренностью и размышляющего, - не скомпрометировал ли он себя этим проявлением.

'Не разочаруйте меня, госпожа. Я целиком полагаюсь на решение своего брата. Он совершил то, что должен был. Требовалось, чтобы урок, преподанный здесь сегодня, не был забыт в ближайшем будущем ни одним человеком'.

Сесиль посмотрела на него. 'Не стоит тревожиться, мой господин', ответила она с горечью. 'Ладлоу не забудется'.

Глава третья

Замок Сандл. Йоркшир.

1460 год.

Второй сын герцога Йоркского сидел, перекинув ногу на ногу, на подоконнике эркерного окна (окна в полукруглой части стены) Западной башни, недоверчиво наблюдая за своим двоюродным братом, Томасом Невиллом. Тот поглощал содержимое через край наполненной тарелки - остывшего жаркого из каплуна (откормленного на мясо холощеного петуха) и помпоны (одна из искусственно выведенных разновидностей аквариумной золотой рыбки), похороненных в масле. Когда Томас сделал знак пажу в третий раз наполнить свою кружку эля, Эдмунд не смог себя сдержать.

'Не смущайся, кузен. Что не говори, прошло целых два часа с нашего обеда в полдень... а до ужина еще четыре часа'.

Томас поднял глаза с ухмылкой, снова доказав свою невосприимчивость к сарказму, и пронзил внушительный кусок зажаренного мяса. Эдмунд подавил вздох, тоскуя по оживленным спорам, придававшим перчинку его беседам с Эдвардом. Проблема, с точки зрения Эдмунда, заключалась в том, что Томас был слишком добросердечен, его нельзя было не любить. Однако, спустя десять дней, проведенных с ним в уединении замка Сандл, неизменная бодрость Томаса и его безжалостный оптимизм до крови протерли нервы Эдмунда.

Наблюдая за принятием Томасом пищи и угрюмо думая, что тоска утащит его в новые глубины, если не обнаружится лучшего способа проводить время, Эдмунд снова изумился, как четверо братьев могут так отличаться друг от друга, как его четыре двоюродных брата Невилла.

Двоюродный брат Уорвик был уверенным в себе, высокомерным, отчаянным, тем не менее, он обладал несомненным обаянием, воздействующим на всех вокруг. Эдмунд никогда не воспринимал Уорвика как Эдвард, но даже он не мог противиться силе яркой личности кузена. Как бы то ни было, более глубокую привязанность он питал к младшему брату Уорвика - Джонни, сдержанному и степенно осмотрительному, обладающему ироничной йоркширской находчивостью и чувством долга. Это качество являлось настолько непоколебимо, насколько оно оказывалось инстинктивным. Совсем не вызывал симпатии, тем не менее, третий брат Невилл, носящий имя Джордж, как и одиннадцатилетний брат Эдмунда. Джордж Невилл был священником, но только потому, что принадлежать к церкви считалось традиционным для сына значительной семьи. Он являлся максимально светским человеком из всех, кого Эдмунд когда-либо знал, и самым честолюбивым. Сейчас Джордж был уже епископом Эксетера, хотя успел разменять лишь второй десятой лет.

А еще у них есть младший брат - Томас. Он вполне мог оказаться перевертышем, так мало общего у него было со старшими. Белокурый, а они отличались черными волосами, высокий, как Эдвард, едва ли на двадцать пять фунтов тяжелее того, с молочно-голубыми глазами, столь прозрачными, что Эдмунд язвительно сомневался, принадлежит ли Томас к тому же миру, что и они. Чуждый нанесению кому-либо вреда и, кажется, причинению волнения кому бы то ни было, но до предела отважный, словно огромные мастиффы, натренированные для травли медведей. Как взвешенно считал Эдмунд, проявляющийся в большей степени в деле, в меньшей - парящий в мечтах.

'Расскажи мне, как вы с Джонни оказались в плену у Ланкастеров в прошлом году! После битвы при Блор-Хите, Том! С вами плохо обращались?'

Том отломил кусок хлеба и покачал головой. 'Нет, это слишком просто, - захватывать пленных, чтобы оскорбить их. Помимо всего, ты всегда понятия не имеешь, когда можешь оказаться в плену'.

'Но, совершенно точно, ты должен был испытывать некоторую тревогу... по крайней мере, сначала?' - настаивал Эдмунд. Томас задержал нож на полувзмахе, глядя на двоюродного брата в легком недоумении.

'Нет', ответил он в итоге, словно он обдумывал обсуждаемое происшествие.

'Нет, я не припоминаю'. Томас завершил путешествие ножа к своему рту, после чего снова ухмыльнулся, пошутив с неуклюжей игривостью, настолько жизнерадостной, насколько лишенной злобы: 'В чем дело, Эдмунд? Ты волнуешься о толпах ланкастерцев в наших воротах?'

Эдмунд холодно взглянул на него. 'Мутит с испуга', огрызнулся мальчик желчно, так, что никто не усомнился бы, он произнес это в насмешку.

Пока Томас вернулся к жаркому, Эдмунд перевел взгляд к окну позади себя, выглянув во внутренний замковый двор, глубоко утонувший в снегу. У него не было ни малейшего сомнения, - Нед ответил бы Томасу совершенно иначе, рассмеялся бы и с готовностью согласился, что да, Иисусе, он расстроен. Нед, казалось, никогда не терзал себя на тему мнения остальных и обычно обезоруживал этим, сам изумляясь собственной беззаботной искренности. Эдмунд хотел бы поступать также и знал, это было почти невозможно. Он слишком заботился о том, что о нем думают другие, даже те, кого он не воспринимал всерьез, подобные Томасу. Единственный, кому Эдмунд мог бы доверить свои страхи, был Нед. Но старший брат находился далеко на юге, возвращаясь в Ладлоу, чтобы поднять войска под знаменами Йорков. Он еще долго не приедет на север в замок Сандл.

Подозрительно, думал Эдмунд, что он все еще так сильно ощущал отсутствие Неда. Уже стоило привыкнуть к настоящему моменту. Спустя четырнадцать месяцев после их бегства из Ладлоу, он и Эдвард были разлучены в течение года. Они воссоединились только десятого числа в прошлом октябре, когда Эдмунд и отец, в конце концов, достигли Лондона, где Нед и дядя Солсбери уже ожидали их. Им пришлось задержаться в Лондоне на два неполных месяца, после чего Нед отбыл в Ладлоу и к уэльским границам 9 декабря, в тот же самый день, в который Эдмунд, отец и дядя Солсбери отправились на север в Йоркшир.

Эдмунд радовался, что остался только день от благословенного 1460 года. Это был полный событий год для дома Йорков, но далеко не счастливый для него. Для Эдмунда 1460 год оказался временем ожидания, оцепенения и раздражения в изоляции и бездействии ирландского изгнания. Нед извлек лучшее из договора, с точки зрения его младшего брата, так как пребывал в Кале с Солсбери и Уорвиком.

Когда они бежали из Ладлоу в Уэльс, Эдмунд хотел бы тоже поехать с родственниками Невиллами. Свободный порт Кале представлял намного больший соблазн для него, чем спокойное дублинское уединение. Но Эдмунд был связан долгом чести и вынужден сопровождать отца, завидуя в это время свободе Неда в совершении абсолютно другого выбора. Сделанный выбор пришелся совсем не по душе их родителю. Любезно не склонный оскорбить Невиллов просьбой не позволять Неду большего, чем удовлетворяющее того наблюдение, он, тем не менее, сделал все, чтобы донести свою точку зрения до сына. Тот почтительно выслушал отца, а затем продолжил действовать по собственному усмотрению, то есть сопровождал родственников Невиллов в Кале.

Дело заключалось, в общем, в этом, заключил мальчик. Нед никогда не пререкался с отцом, напротив, был безукоризненно вежлив, но потом, все равно, шел своим путем, тогда как Эдмунд, послушно принимая во внимание власть родителя, затем обнаруживал себя возмущенным как батюшкиными суровыми порядками, так и собственной несклонностью к мятежу.

Эдмунд представлял себе, какое удовольствие получал Эдвард в Кале. Недовольство юноши вылилось в затянувшееся подавленное состояние, когда в июле Дублина достигла новость, - Нед и Невиллы высадились на английскую землю. Они были радушно приняты в Лондоне и начали быстро действовать, чтобы упрочить свое положение. Восемью днями позже родственники двинулись из Лондона на север, чтобы встретиться лицом к лицу с королевскими силами у городка Нортгемптон. Королева находилась в каких-то тридцати милях - в Ковентри, но ее незадачливый супруг после битвы все же попал в руки победивших его Йорков. Тем не менее, Эдмунду посчастливилось поехать на поле боя. Обуреваемый двойственными чувствами, он узнал, что кузен Уорвик возложил на Неда ответственность командовать одним из йоркистских флангов. В тот день, когда отец сделает повоихдобное для него, Эдмунд был уверен, можно будет спокойно катиться в ад. Сразу после сражения короля отправили назад в Лондон и с подобающими почестями разместили в монаршей резиденции в Тауэре. Так как королеве, а не Его Милости, доброму королю Гарри, они противодействовали, Йорки взяли на себя труд заверить всех и каждого в Лондоне, что горожанам предстоит дождаться возвращения герцога Йоркского из Ирландии.

Йорк прибыл в октябре и ошеломил Уорвика, Солсбери и своего сына Эдварда, прошествовав в Вестминстерский зал и возложив длань на свободный престол. В течение месяцев, проведенных в ирландском изгнании, герцог, в конце концов, решился. Ему следует даже требовать корону, исходя из своих прав на нее или быть обреченным сражаться в бесконечном ряду кровавых и горьких перестрелок с королевой и ее приспешниками.

Эдмунд искренне принял отцовское решение - ему марионеточный король виделся опаснее короля-ребенка. Писание высказалось довольно ясно на эту тему: 'Горе тебе, земля, если твой правитель - дитя!' Гарри Ланкастер являлся не более, чем бледным портретом могущества, тенью, искусно управляемой, чтобы вдохнуть силы в действия верховной власти, осуществляемой от его имени сначала Маргаритой, а теперь Уорвиком.

Кроме того, герцог Йоркский обладал первоочередными правами на трон. Шестьдесят лет назад королевская династия оказалась прервана, жестоко разорвана. Тогда дед Гарри Ланкастера сместил и лишил жизни человека, имевшего законные основания на пребывание на английском троне. Шесть десятилетий спустя отголоски насильственного переворота все еще отдавались в воздухе. Убитый правитель остался бездетен, корона должна была, в соответствии с английскими законами, перейти к наследникам его дяди, - Лайнела Кларенса, третьего сына Эдварда Третьего. Человек, захвативший эту корону, являлся сыном Джона Гонта, четвертого отпрыска вышеупомянутого Эдварда Третьего. Но он не продемонстрировал ни малейшей склонности придерживаться мельчайших точек английского наследственного права. Так началась история ланкастерской династии.

Был ли Гарри Ланкастер так отягощен катастрофой, не окажись он правителем? Похоже, мало кто осмеливался бросить вызов последствиям узаконенного или нет удара по прошествии шестидесяти лет. Гарри показал себя слабым и благонамеренным, женился на Маргарите Анжуйской, ко всему прочему, семь лет назад он сошел с ума. Внезапно народ припомнил зловещую несправедливость, совершенную по отношению к наследникам давно почившего Лайнела Кларенса. В ответ Маргарита продемонстрировала готовность пойти насколько угодно далеко, дабы погубить человека, однажды способного предъявить права на корону, - герцога Йоркского, ведущего свое происхождение от покойного Лайнела Кларенса.

В глазах Эдмунда конкретное сложное династическое столкновение имело очень простой исход. Правильно, справедливо и основано на чистом здравомыслии было самосохранение его отца, вынуждавшее предъявлять законные права на корону. Однако, вскоре юноша обнаружил, что каким бы правильным и справедливым это ни было, прежде всего, происходящее стало политической ошибкой. Пока некоторые оспаривали обоснованность требований Йорка, все неожиданно оказались не расположены срывать корону с головы человека, родившегося королевским сыном, признанным английским королем с десятимесячного возраста.

Маргарите потребовалось почти десять лет безжалостной вражды, дабы обратить Йорка из преданного королевству лорда в королевского соперника, каковым она его всегда воспринимала. Сейчас герцог пересек Рубикон, как переплыл Ирландское море и был упорно и целеустремленно уверен, - у него не оставалось иного выбора, кроме как предъявлять права на корону. Он не поддавался увещеваниям, даже встретившись с бросающимся в глаза отсутствием восторга родственного клана Невиллов и собственного старшего сына. Не то, чтобы они испытывали чувствительную привязанность к человеку, между собой называемому 'святой Гарри'. Они считывали настроения народа и страны точнее и тщательнее, чем Йорк. Был ли Гарри безумен или нет, он являлся помазанником Божьим на царство, и факт его острой неспособности править стал казаться внезапно, приводящим к слишком малым последствиям, стоило встать на повестку дня вопросу о низложении.

В итоге, судьбоносный компромисс оказался достигнут, - никого не устраивающий и для большинства оскорбительный. В Акте Согласия, ратифицированном 24 октября, Ричард Плантагенет официально признавался наследником английского трона, но, в течение жизни Гарри, он обязывался задержать действие своих требований. Восхождение на трон в качестве Ричарда, Третьего со времени Завоевания, становилось возможным только после смерти Гарри.

Учитывая, что Гарри исполнилось тридцать девять лет, на целых десять лет меньше, чем герцогу Йоркскому, и что он наслаждался крепким здоровьем человека, расслабленного житейскими условиями, в отличие от старших и обремененных заботами людей, неудивительна взволнованность Йорка и его сторонников этим Соломоновым решением. Из-за того, что в соответствии с Актом Согласия, семилетний сын Маргариты был бесцеремонно лишен права наследования, целесообразное решение многие находили в доказательстве подозрений, столь широко распространенных, как отцовство ребенка. Оттого не было и тени вероятности согласия Маргариты и ее сторонников на иное разрешение вопроса, чем с помощью заостренного лезвия меча. Единственным лицом, заявившем об удовлетворении Актом, был сам Гарри. Он в собственной безоблачной взбалмошной манере, припав цепко к короне, несмотря на это, засвидетельствовал странно мало интереса к тому, что его сын будет нагло вырван из линии наследования.

После того, как июльская битва предала короля во власть Уорвика, Маргарита отступила в Уэльс, а затем в Йоркшир, уже долго являвшиеся островками, окруженными верноподданными Ланкастеров. Там она объединила силы с герцогом Сомерсетом и Эндрю Троллопом, которые провели несколько разочаровывающих месяцев, пытаясь выбить Уорвика и Эдварда из Кале.

Эти ланкастерские лорды сейчас надежно укрылись в мощной крепости замка Понтефракт, в каких-то восьми милях от йоркского собственного замка Сандл, и совсем недавно приняли двух персон, в течение долгого времени вынашивающих ненависть к дому Йорков. Ими были лорд Клиффорд и лорд Нортумберленд, чьи отцы вместе с родителем Сомерсета сложили головы в сражении при Сент Олбанс, выигранном Йорком и Уорвиком пять лет назад. Лорды Клиффорд и Нортумберленд произошедшего не забыли и не простили. Маргарита лично отважилась отправиться в Шотландию в надежде сковать союз с ее жителями. Наживкой, которой она решила воспользоваться, стало предложение брачного союза между ее маленьким сыном и дочерью шотландской королевы.

Вот так Эдмунд оказался в рождественские дни в местах, мало ему приятных, обнаружив Йоркшир суровым, холодным и недружелюбным к дому Йорков. Впереди мерцала зловещая перспектива скорого сражения в новом году. Оно решит Йорки или Ланкастеры встанут у руля Англии, но ценой человеческих жизней, слишком высокой, чтобы о ней даже подумать.

Это был один из мрачнейших рождественских периодов на его памяти. Отец и дядя оказались слишком заняты грядущим противостоянием с Ланкастерами, чтобы иметь время или желание для торжественного веселья. Эдмунд, остро чувствительный к неблагоприятным условиям бытия семнадцатилетнего новичка в военных действиях среди бывалых солдат, принуждал себя отринуть нехватку праздничных увеселений с тем, что он считал взрослым равнодушием. Втайне он горевал об отмечании Рождества прошлых лет, думал с тоской об игрищах этого времени года, которых ему недоставало в Лондоне.

Его двоюродный брат Уорвик остался в столице обеспечивать охрану ланкастерского короля. Эдмунд знал, Уорвик проведет роскошное Рождество в Гербере, своем дворцовом Лондонском имении. В Уорвикском замке родились его жена и юные дочери - Изабелла и Анна. По сведениям молодого человека, матушка гарантированно должна была присоединиться к обитателям владения с его младшими братьями, Джорджем и Диконом, а также с Мег, которая в свои четырнадцать лет, оставалась единственной незамужней из всех сестер Эдмунда. Там станут пить эгг-ног (традиционный рождественский сладкий напиток на основе сырых куриных яиц и молока) у вечнозеленого дерева, а в галерее менестрелей над большим залом будут слышаться от зари до сумерек музыка и звуки веселья.

Эдмунд вздохнул, взглянув на оплывающий снег. В течение десяти бесконечных дней к настоящему моменту, они были изолированы в замке Сандл, не считая единственной короткой поездки в городок Уэйкфилд, в двух милях к северу, чтобы развеять однообразие. Он снова вздохнул, услыхав, как Томас просит еще хлеба. Традиционное рождественское перемирие подходило к концу, к моменту его завершения Нед должен вернуться из Валлийской марки с достаточным количеством людей, необходимым для придания Йоркам неоспоримого военного превосходства. Эдмунд был бы счастлив видеть брата по ряду причин, не последней из которых являлась возможность поговорить с Недом так, как он не мог поговорить с Томасом. Юноша решил вечером написать Неду. От этого сразу полегчало, и молодой человек слетел с подоконника.

'В моей комнате лежат кости, Том. Если я их принесу, ты оставишь своего каплуна ради азартной игры?'

Томас предсказуемо и любезно согласился, от чего настроение Эдмунда улучшилось. Он обернулся, намереваясь отправить слугу за костями, когда дверь распахнулась, и в комнату вошел сэр Роберт Апсал, молодой рыцарь, приходящийся обоим юношам другом и наставником. Комната была вместительная, вполовину величины большого зала, наполненная скучающими парнями, но спешил он к Эдмунду и Томасу. Сбивая снег с сапог, он произнес без предисловий: 'Я отправлен вызвать вас двоих в большой зал'.

'В чем дело, Роб?', спросил Эдмунд, резко напрягшийся, по своему обыкновению ожидая беду, тогда как Томас, оттолкнув свой стул от раскладного стола, неспешно встал на ноги.

'Проблемы, боюсь. Группа фуражиров, которую мы послали на рассвете, сильно опаздывает. Им следовало отчитаться несколько часов назад. Его Милость герцог опасается, что Ланкастеры разорвали перемирие и устроили нашим посланникам засаду'.

'Тогда почему мы мешкаем?', спросил Эдмунд и достиг двери прежде, чем двое других смогли ответить.

'Погоди, Эдмунд, накинь плащ'. Томас потянулся за одеждой, рассыпавшейся по подоконнику, увидев двоюродного брата уже в дверях, и, пожимая плечами, последовал за ним из комнаты.

Герцог Йоркский скоро увидел, - его подозрения подтвердились. Попав в засаду у Уэйкфилдского моста, устроенную ланкастерскими силами, фуражирная группа погибла почти целиком. Малочисленные выжившие, тем не менее, прорубили себе путь к отступлению и, с ланкастерцами в считанных шагах от себя, бросились в укрытие замка Сандл. Между замком и берегами реки Кальдер лежала обширная болотистая земля, называемая местными Уэйкфилдской пустошью. Она представляла собой пространство, соединявшее замок с городком. Отступающие йоркисты знали, - их единственный шанс спастись лежал через пересечение этой пустоши. Он шел через вступление в густую древесную чащу, через трясину, справа и слева угрожающую утопить лошадей в глубоко раздуваемых сугробах и заставить людей барахтаться перед тем, как их схватят и убьют.

Они быстро проскакали вдоль Уэйкфилдской пустоши, в скудных ярдах (1 ярд=91 см) от преследователей. Когда уже казалось, - плен неизбежен, стрелы пронзили небо над их головами. Ланкастерцы отступили перед воздушной атакой, и внешний подвесной мост спешно опустился на каменную площадку, выступавшую надо рвом. Стоило ему прикоснуться к ней, выжившие солдаты бросились через ров, сквозь сторожевые ворота во внутренний замковый двор. Позади них мост снова поднялся и, стоило спасшимся спешиться, послышались успокаивающие звуки железных решеток, выдвигающихся вдоль сторожевой лестничной площадки.

Дождь со снегом шел непрерывно весь день, но тучи над замком к тому моменту более не придавали небу льдистый оттенок. Обзор вдаль позволял йокистам, укрепившимся в замке, наблюдать за противником, стягивающим силы на лугу внизу. Казалось, враг находился в состоянии беспорядка, даже на расстоянии, словно колебались, - отзывать войска или осаждать цитадель.

В большом зале меж йоркских лордов полыхали жаркие доводы. Острый и непримиримый раскол углублялся. Он отделил отдающих предпочтение втягиванию ланкастерцев в сражение от считающих безумием покидать безопасность крепостных стен. Представитель последней точки зрения был давним другом герцога Йоркского, сэр Дэвид Холл. Он отстаивал с убеждающим нажимом то, что здравый смысл вел только к одному течению событий, - удержать людей в замке и дождаться прибытия старшего сына Его Милости, Эдварда Марча, с подкреплением, собранным им в землях Валлийской Марки.

Остальные, тем не менее, выражали презрение к отсиживанию, словно это может бросить тень на их отвагу, и заявляли с равным пылом, что им доступна лишь одна дорога чести, - принять вызов, брошенный ланкастерцами.

На короткое время решение казалось зависшим в воздухе, но две причины перетянули его в пользу активного отражения приступа. Герцог Йоркский лично придерживался линии отпора. А между тем, ланкастерцы на Уэйкфилдской пустоши разворачивали свои ряды. С подходом подкрепления они стали смелее на вызывающе близком расстоянии от цитадели, однако, держась поодаль от поля достижения стрелы.

Эдмунд стоял в тени, молча слушая. В отличие от большинства своих близких он был обладателем темных глаз поразительного серо-голубого оттенка, точно отражающих его переменчивое настроение. Сейчас эти глаза блестели ясным серым цветом, переходя с одного лица на другое с максимально испытующем выражением. Даже в семнадцать лет он не был, и никогда не являлся, романтиком. Здравый смысл направлял молодого человека, вовсе не надуманные понятия, такие как 'честь' или 'любезность'. Эдмунду представлялось глупым ставить на кон столь многое просто ради труднодостижимого удовлетворения от мести за фуражирную группу. Да, по правде, риск не был чрезмерным, - на их стороне находилось числовое превосходство над ланкастерцами. Но ему все это казалось ненужным, исключительно себе потакающим способом подтверждения рыцарства.

Эдмунд раздумывал, не руководит ли отцом желание отомстить за происшедшее в Ладлоу? Затем его посетило предположение, в здравом смысле ли коренится личное нежелание вступать в бой с ланкастерским войском? А что, если это трусость? Он никогда не участвовал в сражении и мог почувствовать, как желудок переворачивается узлом кверху при одном лишь упоминании подобной перспективы. Нед всегда настаивал, что страх свойственен всем людям, как блохи собакам и постоялым дворам, но у его младшего брата находились свои причины сомневаться. Он свято верил, отец и дядя Солсбери не могли, вероятнее всего, знать как подскакивает сердце, внезапно допрыгивая до самого горла, не могли, возможно, разделять тот ледяной пот, что прокладывает замораживающую тропинку от подмышек до колен. Они были старыми, что ни говори, отцу почти пятьдесят, дяде даже больше. Эдмунд и вообразить не мог, что смерть внушает им такой ужас, каким мучает его, также как не мог подумать, что они подвластны тому же плотскому голоду. Только не в их лета.

Нет, он никогда не мог согласиться с Недом... С Недом, совершенно искренне признавшимся бы в испуге до мокрых штанов, и, тем не менее, расцветающим в минуты опасности, осознанно ищущим риска, с ним Эдмунд, скорее всего, расходился. Он угрюмо составлял брату пару, опасность к опасности, в течение всего их мальчишества, проезжая по крошащемуся скалистому обрыву, проплывая верхом на лошадях через разбухшие от дождя реки, берега которых соединялись абсолютно уравновешенными мостами. Но Эдмунд никогда не был способен убедить себя, что Неду знаком известный ему страх, и, когда другие хвалили его отвагу, юноша испытывал тайный стыд, словно совершил каким-то образом серьезный обман. Обман, который в один прекрасный день окажется разоблачен.

Сомневаясь в собственной храбрости, сейчас Эдмунд точно также сомневался в правильности своего суждения. Он больше не мог быть уверенным, почему посчитал запланированную атаку невыгодной. Да и при уверенности, для него оказывалось невозможным дать иной ответ, нежели тот, что он дал отцу, в конце концов обернувшемуся к сыну и спросившему: 'Ладно, Эдмунд, а ты что скажешь? Стоит нам показать Ланкастерам, какую цену следует заплатить за нарушение перемирия?' 'Думаю, выбора у нас нет', спокойно прозвучал сыновний ответ.

Там, где река Кальдер резко и извилисто вливалась в изгиб лошадиной подковы, направленной на запад, ландшафт внезапно несколько поднимался и позволял увидеть незамутненный вид замка Сандл и покатое пространство Уэйкфилдской пустоши. Маленькая группа всадников стояла сейчас в ожидании, прикрытая лесной порослью, населявшей заснеженный холм. Пока они наблюдали, подвесной замковый мост стал опускаться, медленно устанавливаясь на другой стороне рва. Любимые знамена Йорков - сокол в путах и белая роза - зареяли на ветру, развеваясь во всю длину сквозь водоворот падающего снега.

Генри Бофорт, герцог Сомерсет, намеренно наклонился вперед, позволив себе непроницаемую улыбку. 'Наступают', объявил он без особой на то необходимости, ибо его товарищи обозревали замок с равным его вниманием. Крайне сомнительно было, что у Йорков существовала на свете более горькая троица врагов, чем эти три человека - Сомерсет, лорд Клиффорд и Генри Перси, граф Нортумберленд. Только сама Маргарита питала недоброжелательство мощнее к человеку, что вел войска против Ланкастеров на Уэйкфилдскую пустошь. Ланкастерцы не держали закрепленный за собой участок, отступая перед йоркистской атакой. Троим наблюдающим мужчинам было ясно, - их силы стояли на краю катастрофы, на краю западни, меж берегами реки Кальдер и наступающей йоркистской армии. Однако, никто из троицы не демонстрировал признаков тревоги, напротив, они предавались созерцанию с угрюмым удовлетворением, в то время как их люди освобождали дорогу одолевавшему противнику. Враг в торжествующем вихре продвигался к легкой победе. В конце концов показалось, что ланкастерцы остановились. Войска сошлись в содрогающемся столкновении. Сталь блестела, кровь окропляла снег. Лошади поднимались на дыбы, теряли равновесие на льду и падали на спины, сминая наездников под собой.

Рядом с Сомерсетом лорд Клиффорд сдерживал дыхание, прорывавшееся сквозь сжатые зубы. 'Сейчас, разрази тебя, сейчас!' Словно его проклятие было услышано, из леса, с обоих сторон Уэйкфилдской пустоши выступили скрытые до этого левый и правый фланги ланкастерской армии. Под командой графа Уилтшира конница пронеслась вокруг и позади йоркистов, отделила их друг от друга и от далеких заснеженных стен замка Сандл. Пехотинцы от правого фланга продолжали подтягиваться из леса, пока вся Уэйкфилдская пустошь не показалась затопленной морем сражающихся людей. Даже неискушенному глазу было очевидно, что попавшие в ловушку йоркисты безнадежно бесчисленны. Натренированный взгляд Сомерсета и Клиффорда насчитывал не более пяти тысяч вражеских солдат. Лицом к лицу стоявших против пятнадцати тысяч.

Напрасно Клиффорд искал личный штандарт Йорков. К настоящему моменту он оставил попытки и пришпорил скакуна в спуске с холма, туда, что уже не было битвой, а превратилось в убийство. Сомерсет и Нортемберленд тоже подстегнули коней вперед, следуя за ним. Эдмунд взмахнул мечом, когда его лошадь поймали за удила. Лезвие врезалось в поднятый щит, заставив солдата зашататься в коленях. Но Эдмунд не извлек пользы из своего преимущества; его выпад мечом оказался инстинктивным защитным движением, усовершенствованным годами упражнений на ристалище замка Ладлоу. Юноша был поражен, - на его глазах только что убили его двоюродного брата Томаса, стащили с коня в окровавленный снег, зажатого в доспехах, изрубленных множеством клинков.

Плотные снежные хлопья стали падать быстрее; сквозь зазор забрала Эдмунд видел только пятно подхлестываемой ветром белизны. Люди вокруг бежали, кричали, умирали. Прошло много времени с тех пор, как из поля его зрения пропали и отец, и дядя, сейчас же юноша безнадежно искал глазами Роба Апсала, наблюдая лишь ланкастерских солдат и гибель йоркских ополченцев.

Кто-то снова добрался до его поводьев, а рядом уже взялись за стремя. Эдмунд глубоко вонзил шпоры в бока скакуна. Животное встало на дыбы, сбрасывая руки со своей головы, и полетело вперед. Раздался испуганный крик, конь споткнулся, копыта врезались в плоть, после чего Эдмунд вырвался от окруживших его противников и освободился. Он отпустил голову коня и увидел, что очутился посреди бегущих солдат, неуклюже спотыкающихся в снегу, отбрасывающих в сторону оружие и щиты в процессе отступления, оказавшихся пораженной испугом добычей преследующих их ланкастерцев.

Конь Эдмунда внезапно отпрянул направо, сменив направление столь резко, что чуть не выбросил своего всадника из седла. Только тогда юноша увидел смутно вырисовывающуюся реку впереди и осознал, от какой участи уберег его подкованный друг. Тонущие люди хватались обмерзшими пальцами за всплывающие тела товарищей-йоркистов, в то время как на берегу над ними ланкастерские солдаты пиками и полэксами зондировали водную поверхность, как человек, что на глазах у Эдмунда, словно бы пронзал рыбу в бочке.

Зрелище нанесло молодому человеку еще более глубокое потрясение. Он дернул за поводья в необдуманной решимости заставить коня вернуться на поле битвы, чтобы отыскать отца. Стоило ему это сделать, как путь преградил ланкастерский солдат, кованой булавой описавший дугу над головой Эдмунда. Юноша выхватил меч, и вояка отпрянул в поисках жертвы послабее.

Внимание юного рыцаря рассредоточилось, и он не заметил второго солдата, пока тот не выпростал окровавленный клинок прямо в живот коня Эдмунда. Скакун заржал, его копыта начали дико молотить снег. У молодого человека достало времени лишь выбросить ноги из стремян и отпрыгнуть в сторону, пока животное упало наземь. Он больно ушибся о наледь, боль обожгла позвоночник и вспыхнула в голове яркими лучами лихорадящего цвета.

Открыв глаза, он увидел странный белый свет и фигуру в доспехах, плывущую над ним. Из другого мира, другой жизни пришло воспоминание о мече, который юноша стал нащупывать, натыкаясь лишь на снег. 'Эдмунд! Господи! Эдмунд, это я!'

Голос был знаком. Он заморгал в поисках обратного пути к действительности, прошептал: 'Роб?' Рыцарь яростно кивнул. 'Слава Богу! Я боялся, что ты мертв'

Роб потащил его. Каким угодно образом Эдмунд хотел принудить тело двигаться, но когда оперся на левую ногу, то она подогнулась, и только поддерживающая рука Роба позволила ему устоять.

'Колено...', вздохнул Эдмунд. 'Роб, я... я сомневаюсь, что смогу идти. Уходи, спасайся...'

'Не мели чушь! Считаешь, я случайно тебя нашел? Я обшарил все поле в поисках тебя. Я побожился твоему господину батюшке, что обеспечу твою безопасность'.

Эдмунд моментально ощутил смертельное оскорбление от такого постыдного родительского попечения. Слишком давно, часть жизни, прожитой задолго до этого, он прибыл, охваченный ужасом, на Уэйкфилдскую пустошь.

Туша его коня лежала слева. Ближе, под рукой, находилось тело человека, чей череп был пробит до пугающего смешения кости и мозга. Эдмунд скосил взгляд на окровавленный боевой топор, оброненный Робом в снег рядом с ними, потом поднял глаза на лицо друга, посеревшее и усталое в кругу приподнятого зазора шлема. Он открыл рот поблагодарить Роба за спасение своей жизни, но юный наставник, не склонный медлить, торопливо произнес: 'Поспеши, Эдмунд!'

'Мой отец....'

'Если он жив, то сейчас покидает поле. Если нет, ты уже ничего не можешь сделать для него', прямо сказал Роб и подтолкнул Эдмунда к своей ожидающей лошади.

'Придется ехать вместе. Обопрись на меня. Вот так... Сейчас держись...'

Как только Роб пришпорил коня, чтобы он поскакал вперед, отбросив двоих лежащих ланкастерцев со своей дороги, Эдмунд закричал: 'Мой меч! Роб, обожди!'

Ветер отнес крик прочь. Роб повернул скакуна к городку Уэйкфилд.

Боль кусала Эдмунда. С каждым сделанным шагом она вспыхивала в ноге, прожигая до кости и костного мозга, раздирая легкие в вызывающей тошноту, удушливой судороге. Конь Роба был потерян, - удвоенная тяжесть закованных в латы мужчин оказалась чрезмерной, чтобы ее можно было вынести. Он учащенно спотыкался, в конце концов, покалечившись и скинув юношей в снежный нанос, чересчур обледенелый для смягчения их падения. Роб тряс его, но поврежденное колено Эдмунда ударилось о ледяную скалу, и молодого человека закружило в закручивающую темноту. Он пришел в себя позже, обнаружив Роба отчаянно растирающим его лицо снегом.

Сбросив те части доспехов, которые могли, они заковыляли дальше. Роб задыхался, сердце колотилось при вызывающих тошноту вздрагиваниях и порывах. Рука Эдмунда обвилась вокруг его плеч; он знал, - молодой человек почти не стоял на ногах и уже долгое время как исчерпал все источники своей выносливости. Вдобавок, каждый раз, когда Эдмунд покачивался, каждый раз, когда он опирался на Роба, тот ощущал пугающую уверенность, что юноша снова провалится в небытие. Каким-то чудом Эдмунд нашел силы удержаться в сознании, сделать еще один шаг в сугроб, глубиной доходивший до колен, что лежал на их дороге.

В конце концов, перед Робом промелькнули очертания Уэйкфилдского моста. Наполовину таща за собой, наполовину неся Эдмунда, он потянулся туда. С другой стороны моста лежал городок Уэйкфилд. Эдмунд не мог идти дальше. Стоило Робу взглянуть на молодого человека, он обнаруживал новые причины для беспокойства. Его тревожила кровь, запекающаяся на волосах Эдмунда, стекленеющий блеск, заволакивающий глаза. Зная, что замок взят в кольцо ланкастерцами, Роб инстинктивно направлялся к городку. Сейчас он осмеливался надеяться, что они могли добраться до приходской церкви, стоявшей за Церковными Воротами, могли молить о праве убежища. Он хватался за соломинку и осознавал это, но это был единственный путь для них. Роб сделал еще один неверный шаг вперед, ослепленный снегом, и втащил Эдмунда на мост.

Они находились на середине, когда Роб увидел ланкастерцев, вырисовывающихся на фоне сумерек и неторопливо движущихся в дальнем конце моста. Он резко повернулся, так что Эдмунд пошатнулся, схватившись за каменные поддерживающие перила. Солдаты преградили путь к отступлению, пристально наблюдая за юношами и торжествующе ухмыляясь. Роб на миг зажмурил глаза, прошептал: 'Господи, Эдмунд, прости. Я завел тебя в ловушку'.

Сумерки спустились только час назад, но свет еще медленно покидал небеса. Эдмунд резко осел, держась за парапет моста, и глядя вниз на темные воды под собою. Он давно снял свои боевые рукавицы, и сейчас пальцы окоченели и рассыпали снег, который он намеревался донести до рта. Поглощая снег, пока жажда не оказалась утолена, молодой человек протирал оставшимся лоб, пока не отметил равнодушным взглядом, - кровь смыта. До этого он не мог осознать, что, в результате падения с лошади, разбил голову. Никогда еще он не чувствовал себя таким замерзшим, таким вымотанным, а, тем временем, разум начал вытворять с ним пугающие проделки. Уже нельзя было доверять собственным ощущениям, казалось, голоса наплывают со всех сторон, непривычно громкие и странно искаженные. Потом они растают в глохнущем беспамятстве, превратившись в тончайший, слабейший отзвук.

Осознав, что еще один из ланкастерских захватчиков наклоняется над ним, Эдмунд оцепенело взглянул вверх, отшатываясь назад, пока человек тянулся к его запястьям. Не замечая его отвращения, солдат быстро связал его руки, плотно стянув их вместе в запястьях, и отступил, осматривая свой труд.

'Это же еще пацан', заметил он лениво, разглядывая Эдмунда с заметным отсутствием неприязни.

'И носит доспехи, которые придутся по нраву даже самому высоко занесенному господину.... Мы поступим с ним правильно. Ручаюсь вам, у него море родни, готовой заплатить, и притом дорого, чтобы увидеть его дома в целости и сохранности'.

Солдаты в этот момент развернулись, разглядеть приближающихся всадников. Эдмунд, с безразличием слушавший соображение, обоснованное противником, различил резкий приказ - очистить мост и угрюмый ответ бойцов. Мужчины нехотя расступались, позволяя проехать новоприбывшим. Они продвигались по мосту, окутанные снежной крупой, к бормотавшим проклятия людям, до которых долетали брызги от лошадиных копыт. Эдмунд неуклюже пытался поднять связанные руки вверх, чтобы вытереть снег с глаз, когда прямо перед ним остановился скакун. Со значительного расстояния он разобрал отголосок фразы: 'Тот малец там! Покажите мне его!'

Эдмунд поднял голову. Лицо в забрале было смуглым, почти знакомым, но точная идентификация ускользала от него.

'Я так и думал.... Рутланд!'

При звуке своего имени Эдмунд вдруг признал говорившего. Эндрю Троллоп, бывший союзник Йорков, человек, предавший их в Ладлоу. Предательство Троллопа стало для Эдмунда горьким посвящением во взрослую жизнь, ведь он ему симпатизировал. Сейчас, тем не менее, юноша чувствовал себя лишенным гнева, не говоря о неприязни. Он ничего не чувствовал, совсем ничего.

На мосту сразу возникло столпотворение. Захватившие Эдмунда едва могли поверить собственному везению. Граф Рутланд! Принц крови! Ни один выкуп не может оказаться слишком большим для такого подарка; внезапно юноши осознали, что повзрослели.

'Сомерсет захочет узнать об этом', произнес один из сопровождающих Троллопа, и его голос нажал на спусковой курок памяти, похороненной в оцепеневшем мозгу Эдмунда. Генри Перси, граф Нортумберленд. Все эти люди были заклятыми врагами отца юноши. Что он делал здесь, среди них, связанный, замерзший и больной, полностью в их милости? Эдмунд услышал, как Нортумберленд сказал: 'Осталось неучтенным только Солсбери'.

Эдмунд попытался подняться, понял, - колено больше не подчиняется приказаниям его мозга. Вопрос вылетел прежде, чем молодой человек осознал, что хочет сказать.

'Троллоп! Что с моим отцом?'

Оба мужчины обернулись в седле. 'Он мертв', ответил Троллоп.

Они поехали дальше. Вдоль моста слышались отзвуки голоса Нортумберленда, расписывавшего спутникам подробности гибели своего врага.

'... под теми тремя ивами, что растут с восточной стороны замка. Да, на этом месте... тело, вытащенное из лат и провозглашенное 'Королем без королевства!' Или без головы, ежели Клиффорд действовал в своем репертуаре! Конечно, не в обычаях обезглавливать покойника после битвы, но скажите это Клиффорду!'

Голоса пропали из сферы слышимости. На другой стороне моста Роб Апсал, пытаясь пробраться к Эдмунду, был грубо отброшен назад.

'Эдмунд... Эдмунд, я сожалею'.

Эдмунд ничего не ответил. Он отвернулся, смотря на водную гладь рядом с мостом, Роб видел лишь взъерошенную темно-каштановую шевелюру.

Тем временем появлялись другие всадники, едущие с поля боя. Начался грабеж мертвых тел. На конце моста образовалось смятение. Солдат не отступил с нужной живостью перед одним из наездников, и тот направил на обидчика своего скакуна. Заживо впечатавшийся в парапет моста, человек в ужасе закричал и тщетно вытянулся рядом со вздымающимися боками животного. Захватчики Роба торопливо освободили путь, вытянувшись вдоль перил. Роб последовал их примеру. Он резко закаменел, чувствуя, как воздух помимо его воли выдавливается из легких. Отягощенный дурным предчувствием, Роб смотрел на всадника, приближающегося к ним с другой стороны моста. Лорд Клиффтон Скриптон-Кравен. Клиффорд, одна из рук, руководившая из-за кулис ловушкой на Уэйкфилдской пустоши. Клиффорд, чей дикий нрав уже долго был притчей во языцех, даже среди его людей. Клиффорд, известный своей хранимой безжалостной ненавистью к герцогу Йоркскому.

Эдмунд понемногу осознавал внезапно наступившую тишину. Повернув голову, он заметил рыцаря в седле, рассматривающего его, причем с немигающей напряженностью. Это необъяснимо напомнило юноше взгляд любимого кречета на первую замеченную тем добычу. Молодой человек ответил таким же пристальным взглядом, с трудом сглотнув. Странно, но язык больше не чувствовался неотъемлемой принадлежностью его рта. Почему вдруг он должен ощутить такой чисто физический страх, было необъяснимо. Словно тело пришло к пониманию того, что еще находилось в обработке мозга.

'Кто он?' Рыцарь обратился к стоящему ближе к нему солдату, не отрывая глаз от Эдмунда. Когда ответа не последовало, всадник прорычал: 'Ты не слышишь меня, глупый сын гулящей девки? Его имя! Сейчас же! Мне надо услышать, как оно произносится во весь голос!'

Мужчина казался напуганным, промямлив: 'Рутланд', как только Эдмунд вернул себе голос, нетвердо произнеся: 'Я - Эдмунд Плантагенет, граф Рутланд'.

Клиффорд знал. В голосе не было удивления, когда он чересчур мягко отметил: 'йоркский щенок'.

Он вылетел из седла, позволив узде упасть на мост, чтобы привязать лошадь. Все глаза остановились на нем. Эдмунд внезапно узнал Клиффорда, узнал его с волной страха, ощущавшейся теперь не инстинктивно, а хорошо подтвержденной действительностью. Юноша дотянулся до парапета, хотя его кости слишком сдерживали движения, помешав схватиться за поручни.

'Помогите мне подняться'.

Солдат вытянул руку, но потом отступил, быстро скосив глаза на Клиффорда, который кивнул, приказав: 'Поставьте его на ноги'.

Страх сделал солдата неловким, но не в силах Эдмунда было помочь ему, учитывая, что его собственные мускулы скручивались холодом, сжимаясь внутри от боли и ужаса. Мужчине удалось помочь молодому человеку подняться, но в процессе, ударившись вдвоем о парапет. Боль пучком лучей полетела вверх от травмированного разрывом колена, вручая тело в тиски пытке. Темнота прервалась кроваво-красной дымкой, закручивающимся жарким цветом, причиняющей страдание яркостью, померкшей затем до черноты.

Когда он пришел в себя на мосту, то оказался в звуковой осаде, то бросающейся на него волнами, то отступающей. Орали солдаты, орал Роб. Эдмунд слышал слова, но они не имели для него значения. Юноша качнулся в направлении парапета, мужчина, державший его прямо, опрометчиво отступил, так что молодой человек стоял самостоятельно. Что-то неладное происходило с его зрением, - люди казались шатающимися, размытыми. Он видел искаженные лица, скривленные рты, видел Клиффорда, а затем разглядел вытащенный из ножен кинжал в его ладони.

'Нет', произнес он с крайним недоверием. Это не взаправду. Невозможно, чтобы это могло случиться. Не с ним. Пленных не убивают. Разве Том не уверял? Том, которого тоже взяли в плен. Том, который погиб. Эдмунда стало потрясывать. Это было безумием, обманом затуманенного болью мозга. Менее часа назад он стоял рядом с отцом в большом зале замка Сандл. Вот это взаправду, но не сейчас. Не сейчас.

'Иисусе, господин, у него же связаны руки!' - закричал солдат, словно данный факт каким-то чудесным образом ускользнул от внимания Клиффорда и нуждался в его привлечении.

Зажатый до неподвижности людьми, выглядящими едва ли менее пораженными страхом, чем он, Роб резко дернулся из сдерживающих веревок и закричал на Клиффорда. 'Подумайте! Подумайте! Он сын принца и больше пригодится вам живым, чем мертвым!'

Взгляд Клиффорда на короткое время вырвал Роба из общей картины. 'Он сын Йорка, и, Богом клянусь, я отомщу'.

С этими словами он обогнул ошеломленного юношу. Роб освободился, кинулся вперед. Кто-то схватил его, но рука тут же сорвалась. Кто-то вцепился в ногу и толкнул с такой силой, что молодой человек тяжело приземлился на землю. Выплюнув кровь, он попытался подняться, и уже никто не мешал ему. Напротив, Робу позволили проползти несколько футов, разделявших его и Эдмунда.

Стоя на коленях возле умирающего друга, он пытался прижать его к себе и укачать, остановить кровь, прижав ладони, продолжая делать это долго, когда Эдмунд уже умер.

Мучительные рыдания Роба перекрыли все другие звуки на мосту. Клиффорд созерцал происходящее в полной тишине, собрав вокруг себя общее омерзение. Он почувствовал это, увидел на лицах людей, солдат, тем не менее, отличающих друг от друга различные виды убийства. На их глазах произошла не гибель на поле боя, а совершилось хладнокровное убийство. Кроме того, такое которое лишило их внушительного выкупа.

'На Йорке лежала ответственность за смерть моего отца', громко произнес Клиффорд. 'Я был вправе лишить жизни его сына!' Ответа не последовало. Роб держал Эдмунда и плакал. Наконец он поднял глаза, направив на Клиффорда настолько пылающий взгляд, что один из ланкастерских солдат шагнул, - положить удерживающую руку на его плечо. 'Полегче, господин', предостерег он тихо. 'Это была проклятая часть работы, уверяю. Но все кончено, и вам ничего не исправить, даже пожертвовав собственной жизнью'.

'Кончено?' - недоверчиво отозвался Роб огрубевшим голосом. 'Кончено, по-вашему? Господи Иисусе! После сегодняшнего, все только начинается'.

Не успела Маргарита Анжуйская проехать через йоркское предместье к городу, как укрытые снегом поля заискрились прозрачным блеском, слепящем глаз, а небо над ее головой окрасилось глубоким и ярким голубым, больше свойственным июлю, чем январю.

Путешествие сквозь суровую землю западной Шотландии принесло плоды. В Линкладенском аббатстве, что севернее Дамфриса, состоялась встреча с шотландской королевой-регентшей, и осуществился договор, запечатанный предначертанным браком их детей - принца и принцессы. В ответ на обещание сдать Шотландии пограничную крепость Бервик на Твиде, Маргарита получала в подкрепление армию, которая должна была отправиться на Лондон. Она находилась в Карлейле, когда пришли новости об убийствах в замке Сандл, а при приближении к Рипону, - по пути на юг к Йорку, - Маргарита увиделась с герцогом Сомерсетом и графом Нортумберлендом и услышала развернутые и приятные подробности о гибели своего врага.

Впереди выросли белые, покрытые известняком, городские стены Йорка. Толстые сдвоенные башни и барбакан Миклгейтской заставы отмечали главный въезд в Йорк, охраняющий Горностаеву дорогу, ведущую на юг, в Лондон. Когда Маргарита приближалась с северо-запада, она предполагала войти в город через Бутемскую заставу. К ее некоторому изумлению, Сомерсет настоял, чтобы Бутемская застава была обойдена. Он предлагал совершить крюк подлиннее и предпочесть ей Миклгейтскую.

Сейчас Маргарита поняла, почему он этого хотел. Она увидела толпу, собравшуюся перед городскими воротами и готовую приветствовать свою королеву в Йорке. Господин мэр был облачен в лучшие свои голубые одежды, как и другие представители городского управления, тогда как шерифы надели красное. Наблюдалось очевидное отсутствие некоторых людей, - в Йорке нашлись те, кто попал под магнетическое воздействие графа Уорвика. Его любимая усадьба была в каких-то 45 милях на северо-запад от города в Мидлхеме. Но, в целом, перед глазами представало впечатляющее собрание, еще раз доказывающее, - Йорк основательно попал в руки Ланкастерской династии.

Честь приветствия королевы оказали лорду Клиффорду, который не относился к людям, способным отказаться от многого. Маргарита одарила его улыбкой, сначала, когда лорд опустился перед ней на колени, потом, - когда вручила руку для поцелуя. Он тоже улыбался, отдавая восхищенную дань и ее красоте, и ее шотландскому успеху.

'Господин Клиффорд, я не забуду услугу, оказанную вами мне и моему сыну. Я никогда не забуду замок Сандл.'

'Госпожа, ваша война окончена'. Он отступил, взмахнув рукой вверх - к городским воротам над их головами. 'Сюда я принес вам дань для короля'.

Маргарита, проследив направление выпростанной длани, взглянула на Миклгейтские ворота и впервые заметила, - они были увенчаны вызывающими суеверный страх пригвожденными человеческими головами, посаженными на пики.

'Йорк?' произнесла она наконец. Клиффорд мрачно кивнул, королева посмотрела наверх, доли мгновения храня молчание, затем бросила: 'Жаль, его голова не обращена к городу, господин Клиффорд. Тогда бы Йорк мог присматривать за Йорком'. Ее смех прозвучал на грани слышимости.

'Матушка?' Чудесный ребенок, ехавший на своем пони в стременах Маргариты, подтянулся ближе, глядя, как и взрослые, на Миклгейтские ворота. Королева тут же обернулась, с любовью окинула взглядом сына и взмахнула милостивой рукой.

'Они наши враги, любимый, не более того. За что следует возблагодарить господ Сомерсета и Клиффорда'.

'Все наши враги?' - спросило дитя, утратив интерес к неприглядным трофеям, помещенным так высоко, что ему сложно было их подробно рассмотреть.

'Все, за исключением одного, Эдуард', тихо ответила его мать. 'Все, за исключением Уорвика'.

'И Эдуарда Марча тоже, госпожа', напомнил Сомерсет. 'Старшего сына Йорка не было в замке Сандл, не было его и в Ладлоу'.

'Жаль', сжато процедила Маргарита, пожав плечами. 'Но он не представляет угрозы, мальчишке всего восемнадцать или около того, как я помню. Уорвик... Уорвик - враг'. В ее темных глазах заблистали искры. 'Я бы отдала половину всего, что у меня есть, чтобы увидеть также его голову, венчающую Миклгейтские ворота'.

'Госпожа, я оставил место еще для двух голов'. Клиффорд опять взмахнул рукой. 'Между Йорком и Рутландом... для Уорвика и другого сына Йорка'.

При упоминании имени Эдмунда Рутланда ироническая ухмылка исказила губы Сомерсета. 'Я удивился, господин Клиффорд, вашему решению, - поднять голову Рутланда здесь в Йорке. Думал, может быть, вы пожелаете видеть ее над въездными воротами собственного замка Скиптон... в память о доблестном поступке, достойно совершенном'.

Лицо Клиффорда окрасилось темным, опасным оттенком красного, и нервный шелест смеха, прошуршавший по стоявшим рядом людям, резко смолк.

'А как насчет Солсбери?' Голос играл густыми переливами, хрипел раздраженным оскорблением человека, чувствующего себя несправедливо обвиненным, но находящимся в силах отыскать немногих, готовых сразиться за его дело. 'Когда Солсбери оказался пленен, через несколько часов после боя, вы и Нортумберленд всю ночь обсуждали, принять ли сумасбродную цену, им предложенную за свою жизнь, а потом отправили его на плаху на следующее же утро, стоило Нортумберленду решить, что скорее у него будет голова врага, чем золото того. Чем смерть Солсбери отличается от смерти Рутланда, осмелюсь вас спросить?'

'Если мне следует объяснять это вам, мой господин, боюсь, что вы не поймете', ответил с издевкой Сомерсет, и рука Клиффорда опустилась к рукояти меча.

Маргарита пришпорила скакуна, оказавшись между оппонентами. 'Господа, успокойтесь! Мне нужны вы оба; я совсем не хочу, чтобы вы убили друг друга, не сейчас, пока Уорвик еще дышит. Что же относится к этим нелепым спорам о Рутланде, важен сам факт его смерти, а не способ, благодаря которому она произошла'.

В этот момент к ним подъехал сын королевы, тут же ухватившись за поводья ее коня, столь внезапно, что ошарашенное животное шарахнулось, накренившись к жеребцу Сомерсета.

'Матушка, мы можем не поехать в город сейчас? Я проголодался'.

Маргарите стоило определенных усилий успокоить своего скакуна, но даже если она оказалась раздражена неуместным вмешательством своего ребенка, то это не отразилось ни в ее лице, ни в ее голосе.

'Конечно, Эдуард. Нам следует поехать немедленно'. Она вскинула голову,бросив прощальный взгляд на головы над Миклгейтской заставой.

'Йорк хотел корону. Я бы посмотрела на него в венце. Сделайте соломенную, господин Клиффорд, и наденьте на него'.

Глава четвертая

Лондон

Февраль 1461 года.

Одна, опустившись на колени перед озаренным свечой алтарем капеллы Святой Девы в соборе святого Павла, Сесиль Невилл перекрестилась, потом склонила лицо в ладони и заплакала.

Сопровождающие ее ожидали за стенами, чтобы обеспечить безопасность на обратном пути в замок Байнард, дворец семьи Йорков, находящийся с юго-запада от собора, на берегу Темзы. Сесиль пришла в собор святого Павла с пристани, где попрощалась со своими двумя младшими сыновьями, в целости взошедшими на борт корабля, отправлявшегося в Бургундское королевство. Мальчики были растеряны, только что подняты со своей постели в замке Байнард, но возражений не выражали. Через семь недель после случившегося в замке Сандл, страх ни на миг не переставал мучить обоих детей. Страх того, что в один прекрасный день, ланкастерцы явятся и за ними. Сейчас это должно было произойти. Им не надо было говорить об этом матушке, опасающейся угрозы их жизням, они и так знали, не меньший страх мог вынудить ее отослать их из Англии.

Сесиль предпринимала такие отчаянные шаги, напуганная новостями. Городской совет проголосовал вечером за открытие ворот приближающейся армии Ланкастеров. По правде говоря, она уже четыре дня знала, что к этому все идет, - к маленьким мальчикам и верному оруженосцу, отплывающим с приливом в Бургундию в поисках укрытия. Не существовало другого развития событий, доступного для нее, с тех пор, как Лондона достигло известие о поражение Уорвика в битве при Сент-Олбансе, в каких-то двадцати милях севернее города. Лондон погрузился в тревогу. Все слышали рассказы о жестоких деяниях, совершаемых мародерствующей армией Маргариты, состоящей из пограничных наемников и шотландцев. Она дала обещание разрешить грабеж, заменивший бы оплату услуг, и, однажды, южнее реки Трент, солдаты поймали королеву на слове, что обернулось зверством, не встречающимся в исторической памяти Англии. По мере продвижения войск на юг, за ними тянулся след опустошения на целых тридцать миль в ширину, и разгром Ладлоу тускнел перед падением Грэнтема, Стамфорда, Питерборо, Хантингтона, Ройстона.

Список взятых городов казался бесконечным, постоянно протягивавшимся на юг, все ближе придвигающимся к Лондону. Устрашенному населению в пути ланкастерской армии виделось, что половина Англии исчезает в огне. Каждый слышал и делился историями о зверствах, сожженных городках, разграбленных церквях, изнасилованных женщинах и убитых мужчинах. Их детали преувеличивались и приукрашались каждым новым рассказчиком до тех пор, пока лондонцы не убедились, что столкнулись лицом к лицу с участью, превосходящей по ужасу ту, что грозила Риму со стороны гуннов.

Лондон не ожидал от Уорвика поражения. У него здесь всегда существовала свита из сторонников, в свои тридцать два он уже был прославленным воином, другом иностранных государей, человеком, окруженным роскошью, которой мог позавидовать даже король. Город вздохнул с облегчением, когда Уорвик проследовал на север, уведя с собой девятитысячную армию и марионеточного короля, Генри Ланкастера.

Спустя четыре дня йоркские беженцы вернулись в Лондон с искаженным рассказом о сражении, случившемся при Сент-Олбансе, несчастном городке, уже наблюдавшим йорско-ланкастерское столкновение каких-то пять лет назад. Казалось, Уорвик, захваченный врасплох, пал жертвой неожиданного ночного похода и флангового приступа, предпринятых армией Маргариты.

Вопреки всем предположениям сам Уорвик смог уйти, хотя его нынешнее местонахождение оставалось неизвестным, что послужило причиной разных догадок. Его брат, Джон Невилл, однако, попал в плен и стал свидетелем кровавого злодеяния в замке Сандл, где немногие получили возможность пережить битву.

Гарри Ланкастер был выздоровевшей марионеткой, сейчас примостившейся под деревом недалеко от поля боя. Ходили леденящие душу истории о йоркских рыцарях, оставшихся охранять государя после его обещания прощения. Они оказались под арестом Маргариты и затем обезглавлены на глазах ее семилетнего сына. Никто не мог с уверенностью поручиться, правдой это было или вымыслом, но настроение горожан располагало к широкому принятию этого эпизода на веру.

С поражением Уорвика, только Эдвард, граф Марч, сейчас получивший титул герцога Йорка, мог свободно бросить итоговый вызов Ланкастеру. Считалось, что он находился в Уэльсе. В середине февраля Лондона достигли отчеты о битве, произошедшей на западе, между ланкастерцем Джаспером Тюдором, сводным братом короля Гарри, и юным герцогом Йоркским. Отчеты звучали обрывочно, но, по-видимому, победа принадлежала Эдварду. Больше ничего не было известно, а остальное заслонила сокрушающая новость о битве в Масленичный Вторник при Сент-Олбансе.

Захваченный ужасом город ожидал прибытия Маргариты Анжуйской, и Сесиль не осмелилась более откладывать. Она разбудила Ричарда и Джорджа, проводила их на пристань, а сейчас плакала в отчаянии, не подступавшим так близко с январского дня, когда племянник, граф Уорвик, принес вести о сражении у замка Сандл, сражении, забравшем у Сесиль супруга, сына, брата и племянника.

В первые оглушающие дни, герцогиня обратилась к Уорвику за поддержкой, как к единственному взрослому родственнику-мужчине, попытавшись изгладить из памяти мнение, уже давно составленное ею о своем прославленном племяннике. Он напоминал ей увиденные хитро-устроенные шкатулки из черного эбенового дерева, продающиеся на ярмарках. Блестящие и цепляющие взгляд шкатулки, расписанные прелестными золотыми и алыми узорами, которые при ближайшем рассмотрении оказывались плотно запечатаны и никогда не намеревались открыться.

Какой-бы большой не являлась ее нужда, долго обманывать себя было нельзя. Племянник источал все сверкающее великолепие звездного неба и столько же сердечности и пыла. Ничего по-настоящему удивительного не произошло в день, когда она стояла в большом зале Гербера, его лондонского поместья, и слышала, как племянник диктовал послание в Ватикан. Послание воздавало хвалу услугам папского легата, перешедшего на сторону йоркистского дела, и упоминало уничтожение некоторых из родственников Уорвика в замке Сандл десять дней назад. Сесиль не могла отвести от него глаз. '... уничтожение некоторых из моих родственников'. Его отца, брата, дяди и кузена! Она попросила принести плащ, позабыла о перчатках и вернулась в замок Байнард, не взирая на метель.

По иронии судьбы, в этот же день она получила вести об Эдварде. Вечером, в сгущающихся сумерках, предвещавших еще больше снега, пришли письма. Доставленные специальным посыльным из Глостера от Эдварда. До этого Сесиль позволяла себе бальзам слез лишь в уединении собственных покоев, ночью. Но стоило прочесть письмо от старшего сына, как она перестала себя подавлять и заплакала, не сдерживаясь, в то время, как взволнованная жена Уорвика порхала вокруг нее, подобно изувеченной, но еще не способной сложить крылья бабочке.

Письмо Эдварда оказалось первым проблеском света во тьме, обступившей Сесиль, с появлением вестей об убийствах в замке Сандл. Это было чудесное письмо, совсем не такое, которое она ожидала получить от юноши его лет. И Сесиль, почти полностью лишенная чувствительности, представила себя совершающей наиболее несвойственный ей поступок. Она свернет письмо в маленький прямоугольник, вложит его в корсаж платья, сохраняя на грядущие дни в оболочке из тонкого шелка на своей груди. Она противопоставит его знакомому холоду цепочки от распятия.

Сесиль была тронута, но не удивлена, обнаружив, что Эдвард подумал написать также и детям. Эдмунд отличался большей ответственностью по отношению к мальчикам, но именно Эдвард всегда находил минутку для маленьких братьев и сестер. В этом ей упрекнуть сына было невозможно. Сесиль знала глубину и степень его верности семье. Сейчас, после произошедшего в замке Сандл, у матери оставался лишь Эдвард. Юноша, которому и девятнадцати не исполнилось, взявший на себя ношу, которую мало взрослых мужчин взвалили бы на плечи.

Герцогиня опасалась, тем не менее, не только за Эдварда. Сесиль теряла голову от ужаса за младших сыновей. Когда-то она пребывала в безмятежной уверенности, что никто не причинит вреда ребенку. Эта уверенность исчезла вместе с утешительным знанием ограничений, диктуемых приличиями. Сесиль разочаровалась в том, что было, до событий в замке Сандл, постулатом абсолютной веры, в том, что некоторых поступков люди никогда не совершат. Например, убийство ошеломленного и беззащитного семнадцатилетнего мальчика. Расчленение тел мужчин, с честью сложивших головы на поле битвы. Сегодня она видела природу противника, знала, что не может полагаться ни на статус, ни на невинность, которые могли бы защитить ее детей. Сесиль боялась за них так, как никогда в своей жизни до этого.

Она тревожилась не только по поводу физической безопасности, но, также, и за душевное благополучие. Герцогиню преследовали по ночам видения пораженных глаз ее детей. Даже ее неугомонный Джордж казался онемевшим. Что до младшего, Ричард был вне поля досягаемости, он отступил в тишину, не имевшую отношения к детству. В отчаянии, Сесиль поймала себя на желании, чтобы Ричард мучился от тех же пугающих кошмаров, которые начали рвать в клочья сон Джорджа.

Несколько раз в неделю она оказывалась сидящей на краю кровати Джорджа, прижимая влажную ткань к его намокшим от пота вискам и слушая запинающийся голос, рассказывающий об окровавленном снеге, обезглавленных телах и ужасах, стоящих за гранью вообразимого. Быть может, если бы Ричард тоже мучился от подобных кошмаров, она смогла бы подарить ему утешение и покой, которыми окутывала Джорджа. Но Ричард хранил каждое свое видение, не делал замечаний насчет ужасов, терзавших брата, не жаловался на проблемы со сном, жестоко разверзающимся перед ним ночь за ночью. Он молча смотрел на нее, садящуюся на кровать и гладящую спутавшиеся светлые волосы Джорджа, смотрел непроницаемыми серо-голубыми глазами, которым никогда не удастся вырвать из сердца матери глаза Эдмунда.

День за днем она наблюдала сына, уходившего все дальше от окружающего мира, и не знала, как ему помочь. Сесиль было известно исключительно то, что мучительные ужасы, вполне возможно, жили в детском мозгу, знала, что Ричард - ребенок с богатым, на редкость, воображением. Она горько сожалела, что не проводила больше времени с младшим сыном, когда он был еще достаточно маленьким, и не завоевала его доверия, горько сожалела, что, казалось, он не мог разделить со своей матерью личное горе. Если бы только Ричард оказался также открыт, как Джордж! Тот всегда приходил к ней, готовый признаться, что-то рассказать, редко, довериться. Странно, как отличались сыновья Сесиль в этом отношении. Ричард страдал молча, Эдвард казался вовсе не мучающимся, Джордж делился большим, чем она на деле могла вынести, и Эдмунд...

При этом Сесиль споткнулась, бросилась к алтарю в своей спальне, упала на колени, пытаясь отсрочить боль с помощью обращения к Богу. Она провела часы в молитвах о муже и сыне в те оцепенелые январские дни. Это было единственным, что Сесиль могла сделать. Но, в первый раз в жизни герцогини, ее мольбы принесли мало пользы.

Не то, чтобы она не сталкивалась со смертью. Сесиль выносила двенадцать детей, видела пятерых из них мертвыми, завернутыми в детские пеленки, стояла с сухими глазами, переживая свое горе, в то время, как крохотные гробы опускались в землю под разбросанные рядом могильные плиты. На плитах были выбиты лишь даты их скудных жизненных промежутков и имена, перебираемые ею каждый день, как четки: Генри, Уильям, Джон, Томас, Урсула.

Не прошлое горе, тем не менее, подготовило Сесиль к потере, произошедшей в замке Сандл. Ничто для нее не могло снова стать прежним, не с того момента, как герцогиня стояла на лестничной площадке замка Байнард, всматриваясь в племенника и зная, даже прежде, чем он заговорил, что младший родственник принес смерть в ее семью. Сесиль старалась обрести утешение в ненависти, потом в молитве, но, в конце концов, признала, - ее несчастье - неизлечимо. Ему суждено остаться открытой, зияющей раной, с которой герцогиня сойдет в могилу. Когда Сесиль пересмотрела свои взаимоотношения с этой проблемой, то обнаружила, что снова способна принять на свои плечи ношу ежедневных забот, оцепенелые обязанности материнства. Но герцогиня навсегда утратила способность сочувствовать слабости других, более не становилась терпеливой по отношению к тем, кто сломался под гнетом обстоятельств.

Если по ночам она позволяла себе горькими часами до рассвета скорбеть по мужу, по своему убитому сыну, то дни отдавались жизни, детям, чьи заботы должны были оказаться в приоритете. С получением письма от старшего сына, Сесиль увидела первую искру надежды. Сейчас Эдвард находился вне досягаемости для Ланкастеров. Он был молод, слишком молод. В отличие от своего супруга, Сесиль никогда не обманывалась необузданностью Эдварда, не позволяла себе недооценивать его способности. Мать знала, ее сын обладал проницательным, взыскательным умом, гранитной волей, беспечной верой в собственное предназначение. Она никогда полностью не оценила подобных его качеств по достоинству, но признавала их силу. Поведение Эдварда после событий в замке Сандл внушали Сесиль только гордость, - горячую, бурную, - материнскую.

Он продолжал собирать войска под свои знамена, с хладнокровием, которому позавидовал бы самый опытный боевой полководец, и уже пронеслась молва об одержании Эдвардом своей первой победы. Самым воодушевляющим для Сесиль из всего являлось то, что сын каким-то образом собрал деньги для выкупа Роба Апсала, молодого рыцаря, находившегося с Эдмундом на Уэйкфилдском мосту. Она не могла подавить смятение, что не подумала сделать это лично, рассматривала свою неспособность как непростительное нарушение долга, упущение, мало смягчаемое рассудком за счет значительности перенесенной потери. Но Эдвард не был так нерадив, как его мать, он признал свое обязательство перед тем, кто верно служил семье Йорков, служил Эдмунду. Сесиль видела больше, чем благородство в поступке сына, для нее это было ответственным и достойным проявлением взрослого человека. Именно поэтому мать так отчаянно нуждалась в нем в нынешней ситуации.

Для нее самым значительным шагом, предпринятым Эдвардом в память об убийствах в замке Сандл, стало написание писем младшим братьям и сестре. Сесиль увидела в них Божий дар, единственную надежду, подаренную встревоженным детям тогда, когда ее собственные усилия казались безвозвратно потраченными, не достигнув цели. Она поняла, осознала, - лишь мужчина мог встать между ними и невыразимыми ужасами, отныне связанными для маленьких Йорков с именем Ланкастеров. Эдвард, казалось, инстинктивно знал, что нужно услышать младшим.

Каждый из детей отозвался характерным для себя способом на письма, обращенные к их личному горю, к их собственным страхам. Джордж прочел свое послание вслух всем желающим его услышать и тем, кто подобного желания не выражал, гордо объяснив это тем, что это первое письмо, полученное им в жизни, отправленное его братом, графом Марчем, ныне герцогом Йоркским. Маргарет пришла в спальню Сесиль вечером, - поделиться избранными отрывками с матерью. Слезы неостановимо сползали по лицу дочери в процессе воспроизведения послания ясным недрогнувшим голосом. Но что Эдвард написал Ричарду, Сесиль так никогда и не узнала.

Мальчик ушел с письмом на конюшенный чердак, появившись часы спустя с распухшими глазами и затвердевшим бледным лицом. Он не сделал и упоминания о прочитанном, и Сесиль, действуя наугад, удержала себя от вопросов на эту тему. На следующий день, в ожидании поминальной службы по погибшим в замке Сандл в соборе святого Павла Ричард сильно заболел. Сесиль не знала о недомогании сына до окончания действа, когда вдруг увидела, что оба сына исчезли, и жена Уорвика, наклонившись через своих дочерей, шепчет, - Ричард и Джордж ускользнули с середины церемонии. Произошедшее было столь вопиющим оскорблением, что Сесиль ощутила тревожное сердцебиение, уверенная, - лишь крайняя необходимость могла вызвать подобное нарушение приличий. Она поспешила спуститься по длинному нефу и, по наитию, прошла сквозь маленькую дверь в южном крыле, которая выводила к крытым галереям. Герцогиня обнаружила сыновей на нижнем ярусе клуатров, находившихся почти напротив возвышающегося восьмигранного помещения для собрания клерикального общества собора. Ричард был белым как снег, лежащий прямо за внутренним двором галерей, осев, опираясь на сводчатую колонну, тогда, как Джордж безуспешно рыскал в поисках носового платка в своем дуплете. Ричард выглядел слишком слабым, а Джордж чересчур занятым, чтобы заметить приближение матери.

'Иисусе, Дикон, если чувствуешь, что тебя рвет, не делай этого здесь. Перегнись во внутренний двор!' С изумительным мастерством Джордж, который мог быть и проклятием в жизни Ричарда, и его самым верным союзником, держал младшего мальчика до тех пор, пока спазм не прошел. После этого Сесиль и показалась им.

Ричард внезапно понял, что мягким изголовьем ему служат материнские колени, и начал усаживаться, не доверяя себе, - изысканная, безупречная мама действительно сидела на полу, на самом проходе, позабыв о бархатных юбках, окаймленных песком.

'Лежи тихо', сказала она твердо, и Ричард, слишком слабый для возражений, благодарно вернулся в свое положение.

'Сожалею, мне было дурно, матушка'.

'Мне тоже было дурно, Ричард, когда я думаю о случившемся с твоими отцом и братом'. Сесиль увидела, как дернулось лицо сына, и тихо произнесла: 'Тебе стало дурно из-за этого? В течение службы ты... вспоминал'.

'Да', прошептал ее сын. 'Не могу перестать думать о... о произошедшем в замке Сандл. Мои мысли постоянно вращаются вокруг этого, матушка. Я не желаю этого, но помочь себе не могу'.

'Тебе страшно, Ричард?' осторожно спросила Сесиль, едва осмеливаясь поверить, что, в конце концов, пробилась сквозь преграды.

'Да...'

'Страшно, что это может случиться также с тобой и с Джорджем?'

Он кивнул. 'Да. И с Недом... С Недом больше всего'. Лицо мальчика обдавало жаром пальцы матери, ей были видны слезы, выступившие из-под загнутых мокрых ресниц и неровно прочертившие борозды на щеке.

'Но сейчас ничего не произойдет', прибавил Ричард, открыв свои, разрывающие сердце в клочки, темные глаза, чтобы доверчиво взглянуть на мать. 'Нед обещал мне', сказал он.

Младшие сыновья уже плыли в Бургундию. Было очень поздно, когда Сесиль возвращалась из капеллы Святой Девы собора Святого Павла в паланкине в находящийся рядом замок Байнард столичными улицами, лишенными всяких признаков жизни. Лондон уже походил на город, лежащий в осаде.

По пути в свою спальню, она замешкалась в нерешительности, в одиночестве застыв на мгновение на узкой покрытой тьмой лестнице, ведущей к комнатам на верхнем этаже. Потом герцогиня свернула направо, а не налево, как намеревалась, прошла через коридор к маленькой комнате, разделявшейся ее сыновьями.

Дверь туда была полуоткрыта, зажжена свеча, оплывшая и шипящая на окованном прикроватном сундуке. Портьеры над постелью - раздернуты, шерстяные одеяла - смяты и, когда Сесиль перегнулась, ей показалось, что еще можно ощутить тепло мальчиков в высеченных пустотах, где они лежали какие-то часы до этого. Почти безвольно, мать опустилась на край кровати, всматриваясь в темноту.

Из гардероба в дальнем углу комнаты раздавался звук. Сесиль резко подняла голову, внезапно встревожившись. Звук появился снова. Герцогиня не остановилась, чтобы поразмыслить, взяла свечу и перенесла ее за тяжелую портьеру, преграждавшую проход в гардероб.

В вышине над гардеробным креслом ярко сияло узкое окно, стрельчатая щель, расширенная в последнем столетии, действующая в роли сита на слабеющий лунный свет. Стены были задернуты красновато-коричневым и янтарным гобеленами, боровшимися с пронизывающим холодом камня и известняка. Сесиль почудилось, что в самом темном углу ткань колышется, отходя от стены, подозрительно собираясь рядом с полом. Пока она наблюдала, рябь возникла опять, и виной тому служил совсем не сквозняк. Герцогиня подвинулась к гобелену и отдернула его.

'Анна!'

Сесиль не знала твердо, что намеревалась увидеть, но точно не это миниатюрное личико, обращенное к ней, нежное маленькое сердечко, бледное и тонкое, словно белое испанское кружево, крайне хрупкое обрамление для громадных темных костров, казавшихся чересчур серьезными и чересчур перепуганными, намного большими, чем глаза ребенка, спустя три месяца после своего пятого дня рождения.

'Анна', повторила она, еще мягче и, опустившись на колени, стянула ребенка с места, где та пряталась. Анна по весу ощущалась Сесиль легче воздуха, не более материальной, чем лабиринты паутины, выхватываемые свечным отблеском над их головами.

'Не брани меня', прошептала девчушка и уткнулась личиком в шею герцогини. 'Пожалуйста, тетя Сесиль, пожалуйста'.

Хрупкие маленькие руки обхватили ее с изумительной цепкостью, и через мгновение Сесиль, больше не пытаясь освободиться от ее захвата, вместо этого села на кровать с Анной на коленях.

Сесиль очень любила Анну, самую младшую из двух дочерей Уорвика. Она была настолько любящей и мягкосердечной, что не встречалось взрослого в семействе Йорков, который был бы способен сопротивляться безыскусной осаде Анны. Даже Эдмунд, особо не ладивший с детьми, несмотря на это, находил время продемонстрировать девочке, как отбрасывать тени на стены, помогал ей искать заблудившихся домашних питомцев. Воспоминания вызывали обжигающие слезы, щипавшие глаза Сесиль. Она решительно их подавила и стала укачивать шелковистую голову, прижавшуюся к ее груди, недоумевая, что сподвигло Анну выбраться из кровати и прокрасться в тихие, покрытые темнотой комнаты замка в подобный час. Насколько ее тете было известно, Анна была застенчивым ребенком, последним вероятным кандидатом на такую необдуманную проделку.

'Анна? Что ты делала здесь в это время?'

'Я была напугана...'

Сесиль, проявлявшая так мало терпения со взрослыми, могла, в случае крайней необходимости, собрать все вообразимое человеком терпение по отношению к маленьким детям. Сейчас она ждала, не торопя Анну с ее рассказом.

'Белла... моя сестра', добросовестно разъяснила Анна, словно ее взрослая тетя в противном случае перепутала бы девятилетнюю Изабеллу Невилл с другой, также звавшейся девочкой, проживавшей в замке Байнард. Сесиль скрыла улыбку и поощрительно поинтересовалась: 'Что с Беллой, Анна?'

'Она сказала мне... она сказала, что папа умер, а королева забрала его... забрала и отрезала ему голову, как и нашему дедушке, и кузену Эдмунду, и дяде Тому! Она сказала мне...'

'Твой отец не умер, Анна', молниеносно произнесла Сесиль с убежденностью, заставившей девочку задохнуться и проглотить свое всхлипывание, уставиться на тетю с открытым ртом и невероятно длинными мокрыми ресницами, окаймленными слезами.

'Точно?'

'Точно. Мы не знаем, где находится твой отец сейчас, но у нас нет причин считать его мертвым. Твой отец, дитя мое, - человек, умеющий позаботиться о собственном благополучии. Кроме того, если бы ему причинили какой-либо вред, это уже стало известно близким. Вот... возьми мой носовой платок и объясни, как попала сюда, в спальню моих сыновей'.

'Я хотела повидать матушку, чтобы спросить, правду ли говорит Белла. Но ее дамы не позволили. Они сослались на то, что она уже в кровати из-за головной боли и сердито отправили меня спать. Я-то знаю, почему у матушки болит голова, тетя Сесиль. Она плакала. Целый день она плакала. Почему, - конечно же, потому что папа погиб, как и сказала Белла...'

Голосок Анны, приглушенный, пока она прижималась к своей тете, стал более уверенным. 'Вот я и пришла разбудить Дикона. Но он ушел, тетя Сесиль, он и Джордж - ушли! Я ждала его возвращения, потом услышала тебя, испугалась и спряталась в гардеробной, и, пожалуйста, тетя Сесиль, не ругай меня, но почему здесь нет Дикона, и почему Белла сказала, что папа погиб?'

'Белла - пуглива, Анна, а когда люди боятся, они часто путают то, что их пугает, с тем, что считают правдой. Что касается твоих кузенов... Ричард и Джордж вынуждены были уехать отсюда на время. Они не знали заранее о своем отъезде, и поэтому не могли попрощаться с тобой и с Беллой. Все произошло внезапно, понимаешь ли...'

'Уехать... куда уехать?'

'Далеко отсюда, Анна. Очень да...' Сесиль вздохнула, подбирая простое объяснение, чтобы дать возможность Анне понять, где находится Бургундия, когда девочка издала тихий приглушенный звук и зарыдала: 'Мертв! Он мертв, да? Мертв, как и дедушка!'

Сесиль испуганно взглянула на племянницу. 'Анна, милая моя, нет! Анна! Нет! Господи!'

Анна стала вырываться, так что бессознательно ее тетя была вынуждена сжать свои объятия. Она прикоснулась губами ко лбу ребенка и сказала со спокойным и убедительным нажимом: 'Анна, послушай меня. Люди уезжают и не умирая. Ты должна поверить мне, дорогая. Твой кузен Ричард не умер. Он вернется... как и твой отец. Обещаю тебе'.

С этими словами она откинула одеяла: 'Хочешь поспать здесь, в комнате Ричарда сегодня?' Сесиль была тронута и позабавлена, так как Анна с появлением такой возможности просветлела.

Девчушка этой осенью стала источником значительных сложностей для младшего сына герцогини. Легче всех других детей откликающийся, чувствительный, он был искренне не склонен обижать обожающую его маленькую кузину, которая с высоты восьми лет мальчика, казалась ему совсем ребенком. Кроме того, Сесиль подозревала, что Ричарду втайне льстило неподдельное восхищение Анны. Мать заметила, что ее ребенок охотно общался с девочкой, если рядом не крутилось других мальчишек, подходящих на роль товарищей по играм, или если Джордж находился где-нибудь в другом месте. Но Ричард достаточно ясно не проявлял довольства развлекающимися взглядами взрослых, наблюдающих, как Анна ходит за ним хвостиком, преследует его, проявляя любовь. Еще меньше он обращал внимания на безжалостное поддразнивание, которому подвергался со стороны Джорджа. Брат злил и смущал Ричарда, только на этой неделе громко объявив за ужином, что намерен назвать своих домашних горлиц Диконом и Анной.

Воспоминания могут как утешать, так и безжалостно разрывать на части. Эта ночь не должна была стать отдушиной для приветов из прошлого. Сесиль знала о собственной уязвимости. Она наклонилась, чтобы подтянуть одеяла на Анну, и остановилась на полудвижении, натолкнувшись взглядом на потертое шерстяное одеяло, кажущееся странным, находясь в стороне от других покрывал, собранных на кровати.

Одеяло, некогда яркого солнечно-желтого цвета, а сейчас, - оттенка желтовато-серой горчицы, принадлежало Ричарду. В одной из своих немногих очевидных уступок детским слабостям мальчик настаивал на пребывании его на своей кровати и иначе не засыпал. Как и почему данная вещь стала так много значить для сына, Сесиль не представляла, не находя времени спросить, просто пытаясь проследить, чтобы время от времени оно подвергалось стирке. Даже Джордж, слишком проворный, на взгляд матери, в осмеянии чужих слабостей, больше не приставал к брату с упоминаниями об одеяле. Однажды он вызвал у Ричарда дикую и несвойственную тому ярость, угрожая разрезать покрывало на издевательские боевые знамена для своих бесконечных военных игр. Сейчас Сесиль пощипывала увядшую золотую шерсть слабыми пальцами, размышляя о младшем сыне. Он был один в темноте посреди предательского Английского канала без талисмана, в котором отчаянно нуждался.

Она застыла в такой неподвижности, что Анна, встревожившись, скользнула маленькой ручонкой в рукав платья Сесиль жестом нерешительного утешения. Та улыбнулась маленькой племяннице и заботливо подоткнула одеяло вокруг нее, уверенно произнеся: 'Вот... Это одеяло Ричарда. Он оставил его тебе. Засыпай, Анна'.

С потертой знакомой шерстью, натянутой до подбородка, Анна успокоилась и тут же начала засыпать. 'Можно, оно останется у меня, пока Дикон не вернется домой?'

'Да, дорогая...пока он не вернется домой'. Если бы Сесиль была уверена, что когда-нибудь ее сыновья смогут вернуться домой.

Сесиль тихо прикрыла дверь спальни Анны, в нерешительности остановившись на время, необходимое для нескольких глубоких вздохов. Внутри старшая сестра Анны, Изабелла, спала, свернувшись в клубке покрывал, лежавших в ногах кровати. Мерцающая свеча Сесиль проследила дорожку из слез на лице девочки, осветила вспухшие и обветренные веки, перешла на большой палец, давно освобожденный от ночных оков, созданных говорящим что попало ртом Изабеллы, сейчас сжавшийся в прежней скованности. Герцогиня украдкой попятилась, борясь с собой, чтобы унять гнев, направленный на Нэн Невилл, собственную племянницу.

Жена Уорвика никогда не числилась в ряду ее любимиц. Когда Лондона достигли вести о разгроме Уорвика при Сент-Олбансе, Сесиль сделала все от себя зависящее, чтобы утешить его пораженную жену, настояв, чтобы Нэн и ее дочери покинули Гербер и устроились в замке Байнард. Но ее сочувствие скоро стало сдерживаться тонко завуалированным ответным пренебрежением. У Нэн не было причин считать мужа погибшим. Тем не менее, на протяжение трех дней она едва выбиралась из кровати, а когда Сесиль проводила ее напуганных маленьких девочек в комнату матери, она оскорбила тетку, в слезах прижав дочерей к себе и рыдая так бессвязно, что обе - Анна и Изабелла тут же стали надрывно ей вторить.

Сесиль думала о Нэн, изолировавшейся в спальне, в то время как Изабелла рыдала, прежде чем заснуть, а Анна была вынуждена искать утешения у своего восьмилетнего кузена, и чувствовала пробуждающийся сильный гнев. Нэн очень сильно любила Уорвика, ее тетка знала это. И она очень сильно любила Ричарда Плантагенета, человека, игравшего с ней мальчиком, являвшегося потом ее другом, возлюбленным, соратником и мужем в протяжении прочного и богатого событиями союза. Но Сесиль не позволяла своим детям видеть ее оплакивающей их отца.

Герцогиню переполняло настойчивое в своей напряженности желание предстать перед племянницей, спокойно лежащей в промокшей от слез кровати, обвинить ту в непростительном безразличии по отношению к дочерям. Они нуждались в матери больше, чем Ричард Невилл, граф Уорвик, когда-либо будет испытывать в ней нужду. Сесиль хотела излить на Нэн все страдание, гнев и крушение надежд последних семи недель. Тем не менее, она не являлась женщиной, сдающейся своим порывам. С Нэн придется побеседовать по душам, но завтра... завтра, когда ярость охладится до состояния льда.

Она нашла свою дочь Маргарет, освещаемую солнечными лучами, закутавшуюся в меховую накидку перед огнем, склонившую светловолосую голову над книгой. Сесиль незаметно застыла в дверях, наблюдая за девушкой. Маргарет было почти пятнадцать. Слишком хорошенькая, даже больше. Эта мысль казалась чуждой в мире, известном ее матери до замка Сандл, как и страх, который она никогда не ожидала испытывать за свою девочку.

'Матушка?' Маргарет, в конце концов, подняла взгляд. 'Ты видела как Джордж и Дикон в целости и сохранности взошли на корабль?'

Сесиль кивнула. Глаза дочери были подозрительно окружены тенями, веки покраснели. Маргарет поступала как вторая мать по отношению к младшим братьям во время частых отлучек герцогини.

'Мег, ты плакала?' спросила еле слышно Сесиль, в ответ на что Маргарет посмотрела на нее пораженным взглядом. Герцогиня - единственная из всей семьи - предпочитала обращаться к своим детям по данным им христианским именам. Она опустила книгу к очагу и подошла к матери. По темпераменту и воспитанию они происходили из сдержанной и не проявляющей своих чувств семьи. Только Маргарет и ее брат, Эдвард по природе своей, давали физический выход выражениям любви. Сейчас она колебалась, потом протянула руки, чтобы обвить их вокруг Сесиль в нерешительном объятии.

'Матушка, что с нами случилось?'

Сесиль была слишком измотана, чтобы лгать, слишком удручена, чтобы говорить правду, такую, какой боялась ее увидеть. 'Не знаю', ответила она и устало села на ближайшее доступное место, на не слишком удобный сундук. 'Хочу верить, что это самый тяжелый поступок, который я совершала когда-либо в жизни, - посадить именно этих детей именно на этот корабль. Они выглядели такими юными... такими напуганными... и так сильно старались скрыть это...'

Она поразилась собственному поведению также, как и Маргарет. Сесиль никогда не относилась к числу людей, делящихся своими печалями. Менее всего к тем, кто доверяется детям... испуганной четырнадцатилетней девочке, так отчаянно желающей успокоить и не знающей, как это сделать. Степень презрения, испытываемая ею к Нэн Невилл, теперь распределялась и на себя.

'Я устала, дитя мое. Слишком устала. Тебе не следует обращать внимание на то, что я сказала вечером. Уже поздно, нам лучше пойти спать'.

Маргарет стояла на коленях у сундука. Она еще намеревалась броситься к матери в жеребячьем самозабвении, раскрыв руки, и, по мнению Сесиль, смотрясь не соответственно своему возрасту.

'Матушка... неправильно молить Господа покарать француженку?'

Маргарет говорила слишком серьезно, и Сесиль, даже больше утомившись, чем представляла, была готова улыбнуться, но вовремя сдержалась.

'Неправильно... нет... самонадеянно, может статься'.

'Матушка, я - серьезно!' Лицо Маргарет застыло, мягкие губы внезапно строго сжались, и в серых глазах, смотрящих на Сесиль, мать мельком увидела женщину, в которую ее дочь однажды превратится. Затем зеркало помутнело, помутнело из-за слез, навернувшихся на глаза девушки и скатывающихся по ее лицу.

'Матушка, я слишком сильно ее ненавижу', прошептала она. 'Когда я думаю об отце и Эдмунде - '

'Не смей!' - резко перебила ее Сесиль. Она сдержала короткую горькую борьбу с самой собой, в которой победила, потом повторила: 'Не смей, Мег'.

В последовавшей затем тишине раздался знакомый успокаивающий звук. Колокол Габриэль собора Святого Павла пробил ежевечернее приветствие Благословенной Матери Божьей. Отголоски еще не успели отлететь с порывами ветра от реки, когда их настигла на последних солнечных лучах весть о корабле, едва причалившем к причалу, пропускающему течение дальше к замку. Приема герцогини ожидал человек со срочным посланием. Посланием от ее сына.

Сесиль смотрела на мужчину, преклонившего перед ней колени. Она гордилась своей памятью, которая и сейчас не подвела. Уильям Гастингс из Лейстершира. Старший сын сэра Леонарда Гастингса, верный друг ее мужа. В прошлом году был с ними в Ладлоу. Прощенный Ланкастерами вскоре после произошедшего, он тут же предложил свои услуги Эдварду в Глостере. Это случилось по горячим следам расправы в замке Сандл, когда дело Йорков могло иметь слишком мало притягательности для честолюбивых людей. Сесиль сложно было впечатлить, однако, она обнаружила, что ее сердце потеплело по отношению к человеку, охотно вставшему на сторону Эдварда, в момент наибольшей нужды того в подобной поддержке. Она оказалась также немного удивлена его присутствием здесь. Такое было почти беспрецедентно для человека его ранга, - исполнять полномочия простого посыльного. Значит, письмо Эдварда в самом деле является срочным.

'Мы слышали о сражении, состоявшемся на юге от Ладлоу, в котором мой сын одержал верх. Но никаких других вестей, до настоящего времени, до нас не доходило. Новости верны?'

'Более, чем верны, госпожа. Ваш сын совершил нечто большее, нежели одержал верх. Он получил сокрушительную победу'. Он ухмыльнулся. 'Я едва могу поверить тому, что он еще два месяца назад робко отметил девятнадцатилетие, потому что лучшего боевого командира не видел. Вполне возможно, ему нет равных на поле битвы во всей Англии'.

Сесиль услышала, как Маргарет издала тихий звук, нечто среднее между смехом и рыданием. 'Расскажите нам', попросила герцогиня, и они услышали в восхищенной тишине, как Уильям Гастингс воскрешал для них битву, произошедшую на Сретенье, 2 февраля, при Мортимер-Кросс, в четырех милях к югу от Вигмора. Когда-то Эдвард думал найти там убежище своей матери и маленьким братьям.

'Он намеревался двинуться на восток, чтобы присоединиться к лорду Уорвику. До нас донеслись слухи, однако, что Джаспер Тюдор, королевский уэльский сводный брат, и граф Уилтшир собирают значительные силы в Уэльсе. Ваш сын решил, что будет лучше отступить туда для предотвращения их продвижения. Мы захватили их врасплох, госпожа. Они не ожидали Его Милость Йорка с наступлением или двигающегося с такой скоростью. Мы поставили наши ряды недалеко от Ладлоу и стали готовиться к их прибытию. Когда битва подошла к концу, поле принадлежало нам'. Он умолк и затем прибавил с загадочной улыбкой: 'Это была такая победа, которой не смог достичь лорд Уорвик при Сент-Олбансе'.

'То есть, вы знаете о Сент-Олбансе! У Эдуарда есть новости от Уорвика?'

'Да, госпожа. Он отправил посыльного к вашему сыну с известием о его менее, чем потрясающем проявлении у Сент-Олбанса'. Сейчас злой умысел был уже очевиден. Как-бы в раздумье, он произнес: 'Мы намереваемся встретиться с графом у Котсволдса днем'.

'Не стоит ли сообщить кузине Нэн, матушка?', вмешалась Маргарет, затаив дыхание, и Сесиль в ответ покачала головой.

'Позже', произнесла она холодно, не спуская глаз с Гастингса. Он снова улыбнулся, сказав: 'Ваш сын просил меня, чтобы вы приняли во внимание, - под его руководством сейчас десять тысяч человек, и сейчас они почти в недельном переходе от Лондона. Он просил передать вам, что к следующему четвергу, надеется уже войти в городские ворота'.

'Благодарение Господу', прошептала Сесиль. Она закрыла глаза, губы неслышно произносили молитву. Маргарет засмеялась, казалось, будучи на грани того, чтобы броситься обнимать Гастингса, но затем, лучше поразмыслив, вместо этого обвила руки вокруг матери.

'Нед всегда был удачливым, матушка! Нам следовало запомнить!'

Гастингс также рассмеялся и покачал головой. 'Люди создают свою удачу, леди Маргарет, и мне никогда не доводилось видеть доказательства этому ярче, чем при Мортимер-Кросс. Перед битвой на небе появилось пугающее и странное явление'. Он помолчал. 'Три солнца наблюдали мы над собой, - светящиеся в полную силу'. (Феномен известный как паргелий, в общем вызванный образованием ледяных кристаллов в верхних слоях атмосферы.)

Маргарет задохнулась и перекрестилась. Глаза Сесиль заметно расширились, она тоже перекрестилась и медленно сказала: 'Мне доводилось слышать о подобном происшествии раньше, в девичестве, - в замке Рэби. Говорили, люди плакали на улицах, уверенные, что это предсказывает конец мира. Не были ли напуганы люди Эдварда?'

Гастингс кивнул. 'В самом деле! Я не знаю, что случилось бы, так как многие были готовы покинуть поле, если бы у вашего сына не хватило находчивости выкрикнуть, - это знак Божьего Промысла! Святая Троица прибегла к демонстрации трех солнечных дисков в ознаменование победы, которую одержат Йорки'.

Сесиль вздохнула и затем рассмеялась, впервые за много недель, хотя думала, что больше не будет способна улыбаться.

'Как это похоже на Эдварда!' Она одарила Гастингса улыбкой, и он поразился внезапной красотой, осветившей ее лицо. 'Он никогда не думает столь быстро, как в моменты, когда многое на кону!'

'Вам нельзя верить историям, которые он может накрутить на свои шпоры для объяснения обнаруженных проступков отцу!' - выпалила Маргарет с головокружительным легкомыслием надежды, пришедшим так неожиданно по пятам резкой отчаянности. Сесиль, все также улыбаясь, пропустила мимо ушей несдержанность, что в иных обстоятельствах стоила бы ее дочери сдерживающего замечания.

'Моя дочь преувеличивает. Но Эдвард всегда выходил из положения с помощью игры слов. Его брат Эдмунд клялся, что он думает языком, настолько убедительным он мог...'

Внезапно, услышав свои собственные слова, она остановилась, пораженная на середине фразы. В первый раз за семь недель имя Эдмунда прозвучало так естественно и легко в ее речи, - первый шаг в процессе исцеления, - но шаг, обжигающий сердце непереносимой болью. Сесиль резко отвернулась, слепо проследовав к камину.

'Что с Джаспером Тюдором?' - Маргарет неумело подыскивала слова, какие только могли быть, лишь бы разорвать удушающую тишину, которая заполнила помещение. 'Он взят в плен?'

'Боюсь, что нет. Оба, он и Уилтшир успели покинуть поле. Тем не менее, мы захватили достаточно людей, включая и отца Тюдора, Оуэна Тюдора. Уэльсца, тайно женившегося на матери короля Гарри, после того как она овдовела. Не то чтобы мы задержали его надолго'. Мрачная усмешка омрачила его губы. Гастинг сообщил с оживленным памятью удовлетворением: 'Мы привезли его в Херефорт, и там Его Милость приказал обезглавить Тюдора на рыночной площади с девятью другими, осужденными на предание смерти...'

Внезапно его голос понизился, последние слова прозвучали, словно наталкивались на словесный утес в смутном забытьи. Будучи восприимчивым человеком, Гастингс отметил резкую перемену в общем настроении и увидел, что обе дамы неотрывно смотрят на него.

'Эдвард сделал это?' - удивленно спросила Сесиль.

Гастингс кивнул. 'Да, госпожа, сделал', ответил он голосом, лишенным всяческого выражения, аккуратно ставшим безразличным.

'Я рада', внезапно вмешалась Маргарет. Серые глаза, схожие с глазами матери горели вызовом, блестящие от слез.

'Я не виню Неда... вовсе не виню!' Он имел право, матушка. Имел право!

'Тебе нет нужды защищать брата передо мной, дитя', в конце концов, отреагировала Сесиль. Отреагировала с усилием. 'Я была поражена, признаю. Но мне не следовало удивляться. Наоборот, стоило ожидать подобного развития событий'.

Герцогиня смотрела поверх их голов на огонь. 'Ты знаешь', произнесла она, и голос был чуть громче шепота, низкий и подрагивающий, но, несмотря на это, очень отчетливый 'он сильно любил своего брата'.

Когда повсюду в Лондоне разошлась молва об Эдварде Йорке, находящемся на расстоянии менее чем 50 миль и спешащим на выручку осажденному городу, жители отвергли свой испугавшийся Совет, вышли на улицы - поднимать бунт, сожгли телеги с провизией, загруженной для отправки в королевский лагерь в Барнете, что всего на 10 миль севернее столицы. Уже стало известно все то, что сотворили войска Маргариты в городке Сент Олбанса, сразу же как разгромили Уорвика. Это вынудило господина мэра Лондона сдаться перед упрямым неповиновением народа, отправив сообщение королеве, - городские ворота для нее будут закрыты.

К этому моменту даже Маргарита встревожилась из-за крайностей, в которые впадало ее войско, большинство из которого казалось расположенным скорее к мародерству, чем к столкновению с приближающейся йоркской армией. После совещания со своими военачальниками она решила отступить на север. У королевы не было возможности узнать, как долго Лондон способен выдерживать осадное положение, и Эдвард Йорк неожиданно стал военной силой, с которой следует считаться. Его армия, как говорили, с каждым днем разрасталась, а молва о победе при Мортимер Кроссе неслась уже с каждого языка. Маргарита совершила выбор в пользу стратегического отступления в Йоркшир, чтобы отпраздновать два месяца со дня триумфа, произвести перегруппировку и вновь утвердить дисциплину в войске, дважды превышающим в числе то, которым руководил Эдвард.

В то время, когда силы Маргариты отходили, опять подвергнув грабежу те несчастные города и села, что стояли вдоль дороги на север, получивший передышку Лондон почти одичал от радости и облегчения. Люди снова вышли на улицы, на этот раз, чтобы вознести пламенные благодарности Господу и Йорку, обнять чужаков, словно неожиданных друзей, разлить винные реки по водосточным желобам и наводнить таверны с церквями.

В четверг, 26 февраля, городские ворота широко распахнулись, чтобы позволить армии под предводительством Ричарда Невилла, графа Уорвика, и Эдуарда Плантагенета, герцога Йоркского и графа Марча вместе с их людьми въехать в настолько радушную столицу, какой ее не могли вспомнить сами лондонцы, там живущие.

Сесиль Невилл стояла с дочерью Маргарет и семьей графа Уорвика у северных врат собора Святого Павла, окруженная приближенными, одетыми в голубые и темно-красные цвета Йорков. Церковный двор был так наводнен людьми, что герцогиня чувствовала, - она наблюдает за нескончаемым морем человеческих лиц. Эта картина заставила ее почувствовать легкое головокружение; еще никогда Сесиль не приходилось видеть столь большое количество народа, собравшегося в одном месте. Было удивительно, что среди толкающихся и пробивающихся вперед никто еще не оказался растоптан ногами. Везде царила Белая Роза Йорков, украшая головные уборы и струящиеся локоны маленьких девочек, будучи приколота к плащам и камзолам, словно каждая пара рук в Лондоне устремилась мастерить бумажные цветы, бросая вызов снежной пороше, все еще прилипающей к земле. Многие, как было видно Сесиль, щеголяли символами пылающего солнца, отмечая победу ее сына под тремя солнечными дисками при Мортимер-Кроссе.

Племянник Сесиль, Джордж Невилл, епископ Эксетерский, обернулся к ней, улыбаясь; герцогиня видела, как шевелятся его губы, но не могла расслышать слов. Казалось, что звонил каждый церковный колокол в Лондоне. Заметив дым, кольцами вздымающийся к небу в дюжине разных направлений, и зная, что торжествующие горожане разводят костры на улицах, словно в июньский праздничный день Иоанна Крестителя, Сесиль выдохнула короткую молитву, чтобы Господь милостиво защитил Лондон от огня в этот полдень. Не находилось возможности для того, чтобы колокола, предупреждающие о пожаре, могли быть услышаны или хотя бы, обратили на себя внимание.

Степень шума возрастала; герцогиня и помыслить не смела, что это возможно. Уже различались выкрики: 'Йорк' и 'Уорвик'. Но, перекрывая все остальное, единственное имя, снова и снова хриплым напевом создавало взволнованный трепет, поднимающийся вверх по позвоночнику Сесиль. 'Эдвард! Эдвард!' И так пока весь город не отзывался именем ее сына.

Сесиль сглотнула и увидела, что дочь трет тыльную сторону ее ладони о свою щеку. Герцогиня машинально высвободилась, сжала руку девушки, и Маргарет обратила сияющее лицо к матери, прижалась, чтобы выкрикнуть ей на ухо: 'Они сейчас проехали через Новые Ворота! Скоро, матушка, скоро!'

Невероятно, но шум толпы становился все громче и гуще. Приветственная волна разразилась на церковном дворе, вихрем сметаясь с улицы в реве, столь оглушительном, что Сесиль понимала, это означает лишь одно, - Эдвард и Уорвик достигли ступеней собора. Закрутился внезапный водоворот движения вдоль двора; люди нехотя пропускали других, возвращаясь в направлении Креста святого Павла. Медленно освободилась дорога, очистившись перед Малыми Вратами, входом в Чипсайд; всадники через них уже проехали. Солдаты смеялись и подтрунивали над толпой, расходящейся так неохотно перед ними. Их лица покраснели от бурных приветствий, гривы норовистых коней, неурочно украсились яркими лентами для волос, полученными в награду от хихикающих девиц. Люди подтягивались, чтобы разделить глотки из фляг с элем, сделать необычные предложения стола и жилья, как если бы приветствовали кровных родственников, возвратившихся с войны. Именно сейчас, к огромному удовольствию толпы, один юный солдат азартно наклонился из седла, потребовав поцелуй у девушки с йоркистскими белыми розами, обрамляющими шапку ее сияющих светлых волос.

Сесиль не могла поверить происходящему, она никогда не видела ничего подобного, никогда. Герцогиня смотрела вокруг с недоверием, когда раздался крик Маргарет, пылко жестикулирующей, и перед ней появился граф Уорвик.

Он тут же был захвачен благожелателями. Уорвик пытался проехать на своем скакуне сквозь толкотню, смеясь, отмахиваясь от рук, тянущихся к нему, сохраняя строгость под внезапными порывами платков, колышущих красный цвет Невиллов. Сесиль мгновенно наклонилась, подняла Анну наверх, чтобы девочка могла все видеть. Когда она это делала, еще один всплеск приветствий качнул церковный двор, заглушив то, что звучало прежде, и мать узнала, как если бы она стояла прямо, что ее сын проехал через ворота.

Он был верхом на великолепном бледном белом скакуне с серебристым хвостом, ниспадающим почти до земли, и казался окутан светом, так как солнце находилось прямо над его головой, отражаясь на доспехах серебром, а на рыжеватых волосах - золотом.

'Ох, матушка!' - задохнулась Маргарет. В ее голосе сквозила странная неуверенность, даже неожиданный испуг. 'Он выглядит как король!'

'Да, как король,' тихо согласилась Сесиль, позабыв, что ей надо кричать, если хочет быть услышанной. 'Как король, и в самом деле'.

Он держал свой шлем в изгибе руки, и, пока герцогиня наблюдала за сыном, погрузив туда ладонь, начал рассыпать пригоршню монет над толпой. В последовавшей сутолоке юная девушка метнулась вперед и протянула триумфатору наверх какой-то предмет. Заметив ее углом глаза, Эдвард наклонился. На миг их пальцы соприкоснулись, а затем он поднял девичий дар над головой. Им оказался платок ярких и дерзких цветов, на котором было вышито, с невероятным терпением и упорством, сияющее солнце на поле из белых роз. Эдвард начал размахивать платком, чтобы все его увидели, а потом, вызывая дикие одобрительные возгласы толпы, повязал ткань вокруг шеи, так что она подхватилась ветром, изысканно развеваясь за спиной.

'Прекрасно сделано', прошептал голос на ухо Сесиль, заставив ее вздрогнуть, столь внимательно следила она за приближением Эдварда, что не заметила Уорвика, стоявшего сейчас рядом с ней.

Они обменялись приветствиями, и он снова кивнул в направлении ее сына, который немного продвинулся сквозь толпу.

'Прелестный поступок', заметил Уорвик самодовольно. 'Ход действий, точно рассчитанный на получение народной любви'. В его голосе сквозило удовлетворение учителя от результатов усилий способного ученика, и Сесиль, задержав на брате задумчивый взгляд, ничего не ответила.

Неспособный вывести скакуна из сдавливающей сутолоки, стеной окружающей его со всех сторон, Эдвард поднялся в седле и возвысил голос в требовании тишины, которая тут же установилась.

'Добрые люди, я страстно желаю поздороваться с моей госпожой матушкой и сестрой! Могли бы вы освободить мне путь?' - спросил он с ухмылкой, и внезапно, словно по волшебству, дорога перед Эдвардом очистилась.

Сесиль выступила вперед, когда он спешился. Она вытянула руки, и сын поднес их к своим губам, произнеся: 'Госпожа', с безукоризненным соблюдением всех формальностей. Затем Эдвард улыбнулся, и его мать обнаружила себя заключенной в мальчишеские, не рассчитанные по силе объятия, из которых она вышла ушибленной и задыхающейся. Эдвард обернулся к Маргарет, схватив сестру, когда она взметнула руки на его шею, и подняв ее от земли в легчайшем кружении. В качестве упражнения по завоеванию народной любви - все это было сделано мастерски. Уровень шума достиг физически причиняющего боль размера.

Сесиль держала себя хладнокровно, улыбаясь при взгляде на сына. 'Я никогда не видела такого радушного приема, Эдвард... никогда в жизни!'

'Радушного приема, Матушка?' - отозвался он и нежно поцеловал ее в обе щеки, так что его голос могла слышать только она. 'Я скорее думаю, это должно обернуться коронацией!'

На секунду их взгляды встретились, - дымчато-серый и ярчайший голубой. Сесиль медленно кивнула, и Эдвард обернулся к толпе, теснившейся на церковном дворе, подняв руку в беззаботном приветствии продолжающимся здравицам. Мать смотрела на сына с еле уловимой улыбкой, изгибающей уголки ее рта.

Глава пятая

Город Йорк

Март 1461 года

Маргарита Анжуйская накрыла свечу уголком, чтобы ни единой капли воска не брызнуло на ее дитя. Натянутые нервы чудесным образом отпустили вожжи, как всегда, при виде овеянного сном крохотного профиля, пушистых золотистых ресниц, касающихся кожи, мягкой наощупь и безупречной внешне. Она наклонилась вперед, намереваясь коснуться губами волос сына, настолько нежно, насколько могла сохранить нетронутым хрупкую ткань его дремоты. Но ресницы вздрогнули, казалось, готовые раскрыться, и Маргарита неохотно отказалась от ласкающего прикосновения. Единожды потревоженный он вскакивал, страстно желая покинуть кровать, и так свирепо сопротивлялся необходимости засыпать, что мать многократно ловила себя на отсылании его нянюшки и умасливании своего мальчика подарком в часы пререканий.

Ее сын отличался сильным волевым характером. Пускай другие судачат о недостатке дисциплины у принца, Маргарите все равно. Глупцы, они не понимают. И что они могут понимать?

Ей исполнился тридцать один год, и никогда в течение жизни Маргарита не встречала терпеливее и набожнее души, чем у человека, спящего в смежной комнате. Даже в процессе его тяжелейших приступов безумия, ее муж все еще цеплялся за вспоминающиеся следы прошлой церемониальности. Ничего не тревожило его больше того, что он чувствовал неподобающими проявлениями непристойности или прилюдной наготы. Однажды, будучи смертельно оскорблен недостаточной облаченностью труппы танцовщиц, выступающих при дворе на Рождество, он покинул сцену, но не приказал девушкам скрыться долой с глаз. Это произошло много лет назад, тем не менее, Маргарита не забыла.

Сейчас ей на память пришло еще одно происшествие. Совсем недавнее, однако, такое же неприятное. Во время их победоносного возвращения в Йорк горожане высыпали на улицы с радостными приветствиями. Проявленное гостеприимство было подпорчено для Маргариты странным поведением супруга у Миклгейтской заставы. Он прилагал огромные усилия, чтобы не смотреть наверх, отводил взгляд от зрелища голов, принадлежавших семейству Йорков, находящихся высоко над ним, и, спеша проехать сквозь ворота сторожевой башни, опустил сначала поводья, а потом снял головной убор.

Послышались похохатывания среди зрителей, увидевших это, и Маргарита вспыхнула от знакомого разочарования и бессильного гнева, казалось, всегда сопровождавших появления ее мужа на людях. Как бы то ни было, Генри являлся помазанным на трон монархом, и смеяться над ним - означало смеяться над Господом. Но за семнадцать лет пребывания в Англии ее королева пришла к решению не ожидать лучшего от англичан. Они не являлись ее народом и никогда им не станут. Они являлись ее подданными, ее и Генри, и Маргарита никогда не должна позволить им уступить этому мерзкому мальчишке, чванливому юнцу, осмелившемуся объявить себя Его Монаршей Милостью, королем Эдвардом, четвертым, носящим это имя со времен Завоевания.

Она наклонилась пригладить одеяла, укрывавшие ее сына. Вокруг его рта налипли, рассеявшись, крошки, и Маргарита улыбнулась, глядя на них, понимая, что, если прикоснется к мальчику, ощутит липкость от марципана на детской щеке. По настоянию принца сладости сопровождали того в кровать. Он твердо знал, чего хотел, ее Эдуард, и даже в семилетнем возрасте осознавал, что никогда не было свойственно Генри, обязанность обрести желаемое. Слабый ничего не получит. Не в этом мире. Позволим другим довольствоваться наградами будущего. Маргарита не из таких. Благодаря милости Божьей и ее личной решительности, Эдуард также подобным не станет. В спальне, которую уступил им аббат Коттингхэм, спал ее муж. Можно было расслышать тихий ритмичный храп. Словно на расстоянии всего двадцати миль к югу от Йорка сейчас не шла битва, та, которая решит все.

Прошло каких-то три месяца после событий в замке Сандл. Как Йорку удалось повернуть колесо фортуны в течение столь короткого отрезка времени? В день, когда Маргарита сдерживала свою лошадь у Миклгейтской заставы, действительно верилось, что, как утверждал Клиффорд, война выиграна. Тем не менее, не миновало и двух месяцев, а Эдвард Йорк ухитрился устроить так, чтобы мятежная лондонская чернь и горстка неверной знати предложили ему корону, а сегодня бросил вызов ее войску при Таутоне. Сомерсет назвал это итоговым броском костей. Данная фраза никак не могла прийтись Маргарите по вкусу, - она никогда не питала интереса к азартным играм.

Королева осознавала, - грубой ошибкой стала сдача Лондона Эдварду Йорку по настолько дешевой цене. Ее лицо вспыхивало всякий раз при мысли о шумных приветствиях, услышанных им от целого света, словно Эдвард только что освободил Иерусалим от неверных. Позволить лондонцам перепутать въезд в столицу девятнадцатилетнего завсегдатая игорного дома со Вторым пришествием Господа Иисуса Христа! Лондонские мерзавцы! Временами Маргарита считала все свои сложности с английскими подданными, - вскормленными Лондоном.

По слухам, четыре тысячи человек собралось на холоде поля Святого Джона в то воскресенье. Бойкий на язык брак Уорвика, епископ Эксетерский, агитировал толпу с изяществом профессионального оратора. Вскоре он заставил их кричать, указывая на разрыв Ланкастерами Договора о Согласии развязыванием бойни в замке Сандл, утверждая, что не отыщется человека, обладающего большими правами на корону, чем Эдвард Йорк, истинный английский монарх и полководец, спасший Лондон от опасностей огня и меча. Маргарита поражалась, как ему удалось не включить в список наводнение и голод, цинично подсчитывая, сколько людей Уорвика было расставлено в сутолоке для разжигания воодушевления среди населения. Двумя днями позже Уорвик повел делегацию знати и духовенства в замок Байнард, - официально умолять Эдварда Йорка принять английскую корону. Спустя несколько часов Эдвард был встречен бурным ликованием в Вестминстерском зале, где менее, чем за пять месяцев до того, стоял его отец и выдвигал сходные с сыновними требования в смущенной тишине.

В этом и заключалось опасное отличие между ними, по мрачному мнению Маргариты. Причина, по которой сын показал себя более угрожающим, нежели его родитель. Герцог Йорк не являлся человеком, способным разжечь страсть в своих последователях, вызвать чувство мощнее восхищения. Несмотря на чистосердечность своей природы или, быть может, из-за нее, у герцога не обнаружилось личной смелости к захвату города, проявившейся у его сына.

Как нелепо было то, что сама особенность, в ее глазах весомо говорящая против Эдварда, должна была обернуться с его стороны в многообещающее преимущество... его юность. Сначала Маргарита рассматривала его в качестве придатка тела Уорвика, - руки, которую следует отрубить, прежде чем она совершит успешный выпад. Королева пребывала в уверенности - падет Уорвик, следом за ним падет Эдвард, более не способный выживать независимо от него, как не может рука существовать без тела.

Как бы то ни было, но победу при Мортимер-Кроссе одержал Эдвард, а не Уорвик. Оба принадлежали к эпохе, когда все мужчины их класса изучали воинское искусство с раннего детства, когда ожидалось, что некоторые проявят себя учениками способнее, нежели другие. Только ее проклятой неудаче стоит приписать раскрытие Эдварда Йорка как именно такого человека, с природной склонностью к командованию и военным подвигам.

Больше всего тревожило Маргариту в юном герцоге Йоркском, сейчас провозгласившем себя королем, его умение представать соблазнителем также легко, как и солдатом. Он взял Лондон улыбкой в равной мере, а не только мечом... что никогда бы не оказалось по силам его отцу.

Сомерсет считал Эдварда опасным противником на поле брани. Но он оставался убежденным, - в политических водах тот являлся жертвой Уорвика, весьма этим довольной марионеткой в вечных поисках наслаждения в руках своего стремящегося к власти кузена. Сомерсет часто напоминал Маргарите, сам Уорвик имел мало равных себе в игре соблазнения толпы. Все Невиллы приводили в бешенство семейным талантом играть на чувствах простых и доверчивых, а этот Эдвард Йорк наполовину был Невиллом, помимо всего прочего. Почему же госпожа должна удивляться доказательствам его искусства, стоящего на одном уровне с родственниками, проявлявшегося в сомнительных маневрах подстрекательства?

Воспоминание о презрении Сомерсета вызвало улыбку у Маргариты. Она промелькнула на губах, но не задержалась. Королева попыталась вспомнить последний раз, когда встречалась с Эдвардом Йорком лицом к лицу. Она решила, что это произошло в процессе знаменитого фарса, названного днем Любви, три года назад, когда по настоянию Генри и Палаты общин, йоркисты и ланкастерцы собрались послушать торжественную примирительную мессу в соборе святого Павла. Эдварду было... Маргарита быстро подсчитала... шестнадцать лет, он уже обогнал в росте большинство взрослых людей и хорошо сознавал собственное очарование. Симпатичный паренек.

Маргарита закусила губу, сплюнув комочек желтоватого губного красителя. Да, посади его верхом на белого скакуна в позолоченных доспехах, сияющих словно заполированный до зеркального блеска волнами причал, и в еще более мощных латах юности и здоровья, и она способна понять, каким образом Эдвард поразил лондонские толпы. Они же привыкли к ее Генри, настаивавшем на ношении бесформенных длинных одеяний, избегающим модной обуви с зауженными мысами, носящим короткие волосы, как простой крестьянин. Что за горькая шутка со стороны Господа? Единственный раз в его жизни, когда Генри выглядел истинным королем, пришелся на ужасающие месяцы, в числе восемнадцати, проведенные им в пустоте транса, словно околдованным, не способным говорить или питаться самостоятельно, и поэтому, также не способным выбирать себе одежду!

Генри был настолько жалким наездником, что ездить должен был на мерине с мягчайшим характером и, казалось, не считал унизительным иметь не подходящего мужчине скакуна. Генри, предпочитавший власяницы и прощавший богохульство в своем присутствии, однажды, в процессе всего пути от Тауэра до Вестминстера ехал с пустыми ножнами на бедре, потому что забыл о своём мече, и никто из прислуживавших королю не подумал напомнить ему об этом.

Больше подобного не произойдет. Маргарите придется об этом позаботиться. Но не стереть ей из ума и памяти, смех лондонского сброда, лукавые намеки сторонников Йорков. Бог знает, как много их было таких в столице. Не забыть шуток, которыми, по ее сведениям, обменивались в питейных заведениях и небольших гостиницах, об отсутствии меча у короля и о том, где он ощущает это сильнее - на поле битвы или в спальне.

Нет необходимости распространяться о недостатках Генри. У Сомерсета более сорока тысяч человек под командованием. Численное превосходство, несомненно, на стороне Ланкастеров. Сомерсет также созвал своих боевых руководителей в числе Клиффорда, Нортумберленда и Троллопа. Завтра, к этому же времени, у Миклгейтской заставы появятся новые насаженные на пики головы... И одной из первых станет голова Джона Невилла, молча дала себе клятву Маргарита.

Брат Уорвика удерживался в Йоркском замке, в котором оказался заключен сразу же по прибытии королевской семьи в Йорк. То, что он до сих пор оставался в живых и не отправился относить свою голову на плаху немедленно после пленения при Сент-Олбансе месяц назад, целиком объяснялось ситуацией Сомерсета и неудачами младшего брата последнего. Эдмунд Бофор недавно попал в руки Йорков при Кале, городе, давно известном своей твердой преданностью Невиллам. Сомерсет опасался, и довольно понятно, что, в случае казни Джона Невилла, его собственный брат Эдмунд будет тем, кому придется испить чашу мести славного невилловского семейства. Маргарита неохотно согласилась с ним. Здравый смысл данного предположения вряд ли возможно отрицать. Кроме того, она достаточно тепло относилась к Эдмунду Бофору. По этим причинам Джон Невилл все еще оставался в живых, но королева пообещала себе, что, как только могущество Уорвика завершится, отсрочка казни его брата придет к максимально резкому финалу.

Нет, у Маргариты существовала причина и даже больше для оптимизма. За ее спиной стояла самая укомплектованная в численном отношении армия в Англии. Она принудила Эдварда и Уорвика прийти сюда, чтобы сразиться на земле, традиционно враждебной Йоркской династии. Маргарита верила в Сомерсета, Клиффорда и в Нортумберленда. Только... только почему до сих пор она не получила никаких известий? Ожидалось, что битва должна была развернуться на рассвете, а сейчас уже давно на дворе стояла тьма. Сражение закончилось много часов назад. Почему до сих пор она не получила никаких известий?

Маргарита даже не попыталась заснуть. Вместо этого она села с Часословом, открытым на коленях, не фиксируя мысли на молитвах, написанных на странице, переворачиваемой ее пальцами с усиливающейся яростной неповоротливостью, не способная выполнить простейшую из задач. Разлив горячий воск на руку и вино на рукав платья, Маргарита выругалась, сначала по-французски, а потом по-английски, и, потребовав свой плащ, покинула жилище аббата, вылетев на двор.

Снегопад, наконец, прекратился, но все вокруг свидетельствовало о буре, несвоевременно жестокой, даже для Йоркшира. Миновало каких-то два апрельских дня после Пасхального воскресенья. Жуткая тишина окутала монастырь, усиленная тяжелыми снежными заносами, лежащими между Маргаритой и далекой сторожкой. Она едва могла различить силуэт стен аббатства. Хотя монастырь святой Марии находился вне городских укреплений, у королевы не появлялось сомнений в собственной безопасности, так как стены его были не менее мощными, надежно оберегая духовную общину от остального мира. Иисус и Мария, как темно на улице! Она почти может уверовать в то, что оказалась одна на целом свете, внезапно покинутым другими людьми. Ни единого живого звука!

Ни толики света. Ни малейшего движения, кроме призрачно кружащихся теней, всегда скрывавших множество демонов, пугавших своенравное дитя. Но лишь пока она не осознала, что с ними можно сражаться. Слева стояла большая церковь, принадлежавшая аббатству. Несколькими ярдами позади нее - сторожка, сейчас невидимая из-за темноты и расстояния. Это единственный вход во владения аббатства, и Маргарита тотчас решила ожидать здесь, чтобы перехватить посланника Сомерсета. Но добраться до входа возможно, только пробившись сквозь доходящие до колен сугробы. Резко похолодало, мерцающие вкрапления зловеще блестели там, куда падал свет факела Маргариты. Поутру плотный ледовый наст засверкает на всей открытой площади внутри монастырских стен, обернется зеркальным адом для монахов, обутых в подкованные сандалии.

И что за зрелища откроет утро полям, лежащим за городком Таутон? Тело, лежащее на теле, в застывшем, неуклюжем, смертью осененном муравейнике. Причудливо вывихнутые конечности в положениях, что ни один живой человек не сможет повторит. Твердо застывшая кровь под лежащими на обесцвеченном темном льду, которая впитается в почву с отвратительным потоком жидкости с первой оттепелью. Маргарита знала, что может ожидать от своих поисков, - ей и раньше доводилось видеть поля сражений. Но чьи тела там будут лежать? Чья кровь замерзнет?

Она увидела, - некоторые монахи разбрасывали соль и расчищали дорожки, сквозь сугробы уже маячила узкая тропа. Быть может, поднимись Маргарита в башню Врат Марии, она продолжила бы наблюдать.

Королева уже стояла перед стенами аббатства, окаймляющими Бутэм, когда в первый раз услышала крик. Остановившись так стремительно, что пришлось ухватиться на слугу в поисках опоры, она прислушалась. Крик раздался снова, казалось, наплывая с северной стороны... со стороны сторожки.

Сердце Маргариты подпрыгнуло, принявшись отбивать неровный быстрый ритм. Задыхаясь, проклиная себя за предприятие этого дурацкого путешествия в темноте, она поспешила вернуться по собственным следам. В конце концов, ее глаза уловили движение и мерцающий свет. Из жилища аббата стали появляться чьи-то фигуры.

'Дай знак с помощью твоего факела', приказала Маргарита слуге. 'Да... они нас заметили'.

При приближении она узнала аббата. Он высоко держал фонарь и имел вид человека, принесшего весть о внезапной кончине ничего не подозревающему родственнику.

'Госпожа', произнес он.

Маргарита вгляделась в солдата за его спиной. В окровавленной кольчуге, с сорванной кожей, показывающей металлическую пластину под ней. На эмблеме опускной решетки, находящейся на его груди, герб Бофоров. С запекшимся кровью рубцом, широко зияющим и безобразным, протянувшимся от виска до скулы. Левый глаз, распухший до простой щелки, окруженный одутловатыми, потерявшими цвет тканями, тошнотворно контрастирующими с остальным его лицом, огрубевшим от порывов ветра и первого оттаивания после обморожения. Его здоровый глаз, смотревший на нее, необыкновенно ярко оттенявший зеленым, крайне неуместно выглядел на таком молодом лице.

'Ваша Милость....' - начал он, и, казалось, хотел преклонить перед Маргаритой колени. Но, вместо этого, он соскользнул в снег у ее ног.

На колени бросилась Маргарита, зажав его руку своими ладонями. 'Скажи мне', потребовала она решительно. 'Ничего не утаивай'.

'Все погибло. Победа на стороне Йорков'.

Маргарита знала, что он это скажет. Однако удар не стал менее жестоким. Королева задохнулась, втянула промерзший воздух во внезапно сжавшиеся легкие, не способные выполнять свою работу, и закричала: 'Как? Наша армия была больше... Как?...'

Она являлась искусным стратегом, не уступающим ни одному мужчине, умела вести боевые действия, как другие женщины ведут домашнее хозяйство. Маргарита понимала, - исход сражений не зависит только от численного превосходства той или иной армии. Тем не менее, сейчас она оцепенело повторяла: 'Как мы могли проиграть? Наши превосходили по силе!'

'В начале нам везло, госпожа. На ранних стадиях битвы йоркские солдаты стали сдавать позиции... Но сам Йорк словно присутствовал сразу на всем поле, в самой гуще сражения и он удержал их, госпожа. Весь день мы бились, рубили каждого попадавшего на пути, словно безумные, и мертвые... О, Боже, госпожа, мертвые! Так много тел лежало там, что приходилось переступать через своих же покойников, лишь бы добраться до йоркистов... и обнаружить, - они тоже обнесены телами уже мертвых и умирающих. Мне никогда не доводилось видеть....'

'Что с Сомерсетом? Он еще жив?'

Вмешательство Маргариты в рассказ лишило солдата присутствия духа. 'Да', произнес он с сомнением. 'Жив, по крайней мере, хотелось бы верить, госпожа. Нам удалось покинуть поле боя в самом конце, когда поняли, что не осталось ни малейшей надежды... когда подкрепления йоркистов внезапно показались рядом с нашим правым флангом. Ими командовал герцог Норфолк, госпожа, я видел боевой стяг. Мы продолжали сражаться, но битва уже потеряла смысл с его появлением, это всем было ясно. Нас отбросили к Коку, в болота, потом разорвали построение и стали по-настоящему убивать!' Рассказчика передернуло, совсем не от холода, и он бесцветно сказал: 'Мой господин Сомерсет обязал меня донести до вас весть о нашем поражении и предупредить о необходимости уехать отсюда. Мой господин Сомерсет попросил... попросил передать, - вам надо бежать в Шотландию, госпожа. Он сказал, вы не должны позволить себе или королю попасть в руки йоркистского самозванца'.

'Что с остальными командующими? С Нортумберлендом? С Троллопом? С Эксетером и Клиффордом? Они точно не могут погибнуть все сразу!'

'Как мы слышали, граф Нортумберленд сражен в бою. Троллоп, по моим сведениям, мертв. Об Эксетере мне ничего не известно. Госпожа, это было убийством. Тысячи уже должны быть на том свете. Перед битвой мы приказали, чтобы ни четверти не было продемонстрировано, и Йорки обещали поступить также. Сражение продолжалось десять часов, госпожа. Десять часов! С ветром, налетевшем с южной стороны и отбрасывающим снег нам в лица, пока люди не обнаружили свои глаза, - залепленными льдом, а стрелы, - падающими совсем рядом. Противник собирал их и использовал против нас,... и река.... Иисусе! Река! Утонуло так много людей, что для живых образовался мост из мертвых тел, а кровь растеклась на мили, ибо воды я не видел...'

Он терял сознание, рассказывая о произошедших ужасах, вновь переживая их с каждым словом, и Маргарита сильно впилась ногтями в солдатскую ладонь, чтобы удержать поток слов.

'Довольно', яростно закричала королева. 'Не время! Не сейчас! Что с Клиффордом? Он тоже погиб?'

'Клиффорд?' - зеленый глаз расширился. Маргарита так близко к нему находилась, что, в самом деле, увидела сокращение зрачка.

'Иисусе, госпожа, вам не известно? Клиффорд погиб вчера в полдень при Феррибридже, пересекая реку Эр, в девяти или десяти милях ниже Таутона'.

Маргарита издала слабый звук. Если Сомерсет служил ей скалой, то Клиффорд - мечом. 'Как?' - спросила она, настолько неуклюже, что вынуждена была повторить.

'Йоркисты выслали группу - восстановить Феррибриджскую переправу, так как мы сожгли мост за собой. Господин Клиффорд знал, что они предпримут подобную попытку. Он застал врага врасплох, в результате чего многие погибли.

Сам Уорвик присутствовал там, госпожа. Но Эдвард Йорк отправил вторую группу перейти реку выше по течению. Они переплавились у Каслфорда, о чем мы не подозревали, пока противник не нанес мощный удар по правому флангу господина Клиффорда. В последовавшем отступлении большинство его людей были убиты, думаю только троим из них посчастливилось уйти. Клиффорд пал добычей странного пуска стрелы. Она проткнула его латный воротник, застряв в горле'.

'Он задохнулся своей кровью', - добавил солдат беспричинно и с бросающимся в глаза отсутствием всякого сожаления, заставив Маргариту остановить на нем взгляд. Она вспомнила, что Клиффорд сделался известным после распространения новости о закалывании на Уэйкфилдском мосту. Он почти с ума сошел от ярости, как только узнал об этом, явился к королеве, единственной сочувствующей ему слушательнице, заполнить воздух богохульствами и ругательствами. Они вызывались тем, что господин Клиффорд из Скиптон-Крайвена сейчас вынужден ходить заклейменным, даже среди собственных людей как 'Мясник'. Маргарита внезапно снова ощутила холод. Снег просачивался сквозь деревянные башмаки, скоро лишив ноги чувствительности. Юбка и подъюбник тоже промокли, прилипнув к лодыжкам и поймав ее в ловушку мокрых складок, когда она попыталась подняться.

Прежде чем аббат успел предложить свою помощь, Маргарита уже была на ногах, но, стоило ему поднять фонарь, тот неосторожно сблизился с ее глазами. Ослепленная темнотой, королева оказалась захвачена врасплох ярким светом, таким пронзительным, что он вынудил молодую женщину отступить к предательски заледеневшей глазури. Надежды удержаться у Маргариты не было, и она полетела на землю, звучно ударившись основанием спины. Аббат закричал, отбросил фонарь, потянувшись за ней, и, сам потеряв равновесие, почти споткнулся о голову Маргариты. Солдат мудро оставался стоять, где и был, стараясь подавить нервный смех, столь же непроизвольный, как чихание, и, к тому же, лишенный веселья.

Отягощенная промокшими юбками, неспособная восстановить нормальное дыхание, наблюдающая за аббатом, барахтающимся рядом с ней в снегу, пока слуга пытался сам удержаться на ногах, активно протягивая ей руку, Маргарита внезапно стала хохотать, заходясь в острых взрывах удушающего веселья, звук которого словно возникал из ночных кошмаров.

'Госпожа, вам не следует сдаваться!' аббат, менее скромный, чем слуга, коснулся ее величества, схватив за плечи и начав яростно трясти.

'Но происходящее слишком забавно, вы, конечно же, понимаете это? На мне - маленький ребенок и ласковый беспомощный идиот, сейчас спящие в вашем доме. Деньги отсутствуют. Только что мне сообщили, что армии больше нет. Взгляните на нас, господин аббат, черт подери, взгляните на нас! Если я не стану смеяться, то могу поверить, что все это - действительно происходит! И происходит со мной!'

'Госпожа...' Аббат смешался, но затем храбро ринулся дальше. 'Вам не следует бежать, вы сами сознаете. Йорк не причинит вреда женщине, еще менее - ребенку. Рядом с ним ваши жизни будут находиться в безопасности, я верю в это. Останьтесь здесь, госпожа. Просите снисхождения Йорка, примите его как короля. Даже если вы доберетесь до Шотландии, что тогда? Госпожа, не могли бы вы отложить свои планы?'

Отсвет фонаря больше не падал на Маргариту, аббат едва мог различить выражение ее лица. Но он слышал, как она задержала дыхание со свистящим шипением, напоминающим кошачье. Рука королевы резко вырвалась из его ладони.

'Пусть так и будет, мой господин', выплюнула Маргарита. 'На моем смертном одре'.

Кое-как она поднялась, так быстро, что аббат зачарованно на нее уставился, все еще сидя на земле.

'Если бы я оказалась на вашем месте, господин аббат', произнесла Маргарита ядовито, 'то была бы слишком озабочена делами своего прихода, чтобы раздавать нежеланные и глупые советы политического характера. Аббатство Святой Марии - одно из успешнейших в вашем очень богатом ордене, не так ли? Это вам лучше посоветовать провести несколько часов на коленях, моля, чтобы Эдвард Йорк оставил хотя бы две пригоршни, которые вы могли бы считать своими. Как думаете, что произойдет с городом, когда он отдаст его солдатам для забавы?'

'Госпожа?' - солдат поднялся с колен. 'По правде говоря, мне мало дела до того, что сделает или не сделает Йорк с этим городком. На первом месте у меня ваша безопасность и безопасность короля. Я дал слово герцогу Сомерсету, он лично отправил меня к вам. Считаю, что времени медлить - нет. Возможно, господин аббат прав, Йорк не причинит вреда женщине или ребенку. Однако, я не намерен подвергать свою веру в это проверке'.

Маргарита посмотрела на него и кивнула. 'Пойдемте со мной', произнесла она, взяв солдата за руку, прежде чем он успел сделать хоть одно движение. 'Обопритесь на меня, если почувствуете слабость. Считаете, сможете ехать верхом? Чудесно... Теперь...' Она замолкла, затем решительно сказала бодрым уверенным голосом: 'Теперь, думаю, настало время разбудить моего сына'.

Снова молчание. 'И Генри'. Это было произнесено так тихо, что солдат еле расслышал ее, и с эмоциональной модуляцией, значение которой он не смог определить.

'Да,' прибавила Маргарита, также тихо. 'Мы не должны забыть о моем супруге, короле'.

Солдат быстро окинул ее взглядом, но увидел лишь красивый профиль, копну блестящих темных волос, рассыпавшихся из стягивавшей их прически во время ее падения в снег. Увидел то, что Маргарита позволила ему увидеть.

Аббат с трудом поднялся, счищая снег с одеяния, вытряхивая его из складок монашеского капюшона, лежащего на плечах. Окоченевшая одинокая фигура, одетая в черное платье бенедиктинцев в окружении завалов не тающего белого мира. Губы старика дрожали. Аббат принял язвительное замечание Маргариты Анжуйской близко к сердцу и сейчас молился за любимый город и великолепное аббатство святой Марии, заключавшие в себе всю его жизнь.

Поутру в понедельник страх разбудил горожан Йорка. Новость быстро разлетелась по городу. Сражение при Таутоне оказалось одним из самых жестоких, что когда-либо разворачивались на английской земле. Таутон стал кровавым крещением Эдварда Йорка. Теперь никто не мог бросить вызов его верховной власти. Вся Англия принадлежала Эдварду, и жители Йорка не оставили ему ни единой причины милостиво смотреть на свой город.

Бледное солнце нерешительно появлялось и торопливо заходило, нанесенный ветром снег и грязь придавали улицам крайне заброшенный вид. Редкие подмастерья появлялись в поисках дров для обогрева лавок своих хозяев. Нависающие верхние этажи обитых балками домов были плотно захлопнуты. Главные рыночные площадки - Рынок Четверга и Мостовая - выглядели заброшенными, ларьки, что раньше кренились под весом ланцет-рыбы, яблочного масла и трав - пустовали или вовсе не были установлены. Все это служило свидетельством того, что народ собирался на набережных реки, сразу за мостом, где причаливали все выходящие в море корабли накануне прибытия в Йорк.

Как бы то ни было, город выглядел спокойным, скорее царило настроение принятия ситуации, нежели паники. Можно было бы упомянуть о бегстве, но лишь очень глупых и крайне напуганных. Йорк был вторым по плотности городом Англии, с населением в пятнадцать тысяч человек. Пятнадцать тысяч жителей не могли устремиться в промерзшее захолустье, предоставив пожилых и немощных их судьбе. Они несли на плечах основное прегрешение поддержки неправильной стороне в гражданской войне и сейчас храбро подбадривали друг друга в связи с последствиями своей ошибки. Состоялось необычное собрание сразу после утренней службы, прошедшей в сорока одной приходской церкви внутри и вокруг города. Затем началось ожидание.

Уильям Стоктон, господин-мэр Йорка стоял бок о бок с Джоном Кентом и Ричардом Клейбруком, шерифами Йорка, перед Миклгейтскими вратами. Рядом с ними находились городские казначеи, члены городского управления и большинство членов общественного совета. На всех были алые церемониальные одеяния, покрытые мехом и выражающие своей торжественностью почтение королю из династии Йорков. На всех лицах читалась сильная неловкость.

Утро встретило небольшую толпу собравшихся, всегда поддерживавших Йорков и тех, кто надеялся выскрести милости от нового монарха, бесстрашного, юного, болезненно любопытного. Но пока мало что происходило, хотя, жители проводили время, создавая нелепые слухи и всматриваясь в человека, стоящего рядом с господином-мэром.

Джону Невиллу исполнилось только тридцать лет, но выглядел он намного старше, благодаря солдатскому обветренному лицу и глубоко посаженным карим глазам, от которых мало что могло ускользнуть. Узнав о поражении Ланкастеров при Таутоне, городские главы тут же поспешили в замок Йорк освободить человека, приходящегося братом могущественному графу Уорвику и кузеном королю. Невилл спокойно выслушал просьбы выступить от имени города, оказать любезность и еще совсем немного слов, потому что ключа к нему у городских руководителей не было, не говоря уже о его чувствах или намерениях.

Джон Кент, юный шериф, приблизился ближе и вежливо заговорил: 'Господин? Правда ли, что Его Милость Король запретил своим людям грабить, чинить насилие и совершать святотатства под страхом смертной казни?' Таким был самый успокаивающий слух, будоражащий город на данный момент, правдоподобие которого заключалось в циркуляции еще до победы Йорков при Таутоне.

Джон Невилл пожал плечами. 'Что до этого, мастер Кент, я не тот, кому следует задавать подобный вопрос. Уже шесть недель как я гощу в плену у Ланкастеров. Боюсь, что моя осведомленность о действиях Его Милости Короля уже потеряла свою актуальность'.

'Думаете .... думаете, он действительно мог такое сделать?' - настаивал Кент, но Джон Невилл заслонился ладонью от неровных лучей зимнего солнца, освещающего окружающее море снега.

'Приближаются всадники', заметил он, как только часовые на городских стенах закричали, обернув головы к южному направлению дороги.

При виде брата граф Уорвик расплылся в ухмылке и осадил своего скакуна. Угрюмое лицо Джона Невилла изменилось: сняв тяжесть лет одной улыбкой, он выступил вперед, стоило его брату спешиться. Они пожали друг другу руки и обнялись.

'Никогда не думал, что ты будешь ласково смотреть на меня, Джонни!'

'От счастья', просто ответил Джон, заставив Уорвика снова рассмеяться.

'Нед и я надеялись, они побоятся отправлять тебя на плаху, вдруг она не выдержала бы человеческую тушу. Хвала Господу Иисусу, что Сомерсету самому пришлось побеспокоиться о безопасности своего брата!'

'Она уже дошла до него, Дик. Где-то прошлой ночью'.

Уорвик кивнул, значительно заметив: 'Мы сильно на это надеялись'.

'Победа действительно была поразительной? Каковы наши потери?'

'Да, Джонни, победа оказалась грандиозной. Что до потерь, они невероятны, я таких никогда не видел. Придется выкапывать общие могилы в ближайшие дни. Не удивлюсь, если число мертвых окажется вдвое больше десяти тысяч, когда все будет сказано и сделано'.

'Господи!'

'Мы не виделись с тобой целых шесть недель, а Неда ты встречал в прошлом декабре. Так? Слишком многое надо обсудить, Джонни. Голову не приложу, с чего начать'.

'Будет отлично, если начнешь с приветствия господина мэра и этих осененных печалью душ, ждущих словно овцы, что их сейчас зарежут'. Джон украсил остроту улыбкой, а брат расхохотался, двинувшись вперед, чтобы принять приветствия всего Йорка от его смущенного мэра.

Уорвик оказался восприимчивее, нежели господин мэр смел надеяться. Недавний противник слушал с ободряющим вниманием заявления горожан о верности Его Королевской Милости, их поздравления с блестящей победой при Таутоне и выражения сердечной надежды, что Его Милость Король отнесется с пониманием к прошлым обетам преданности, которые жители адресовали Ланкастерам.

Ответная речь звучала уклончиво, но так любезно, что народ растаял и с возрожденным доверием стал ждать прибытия своего юного короля.

Йоркисты, рассыпавшиеся меж толпы, устроили овацию, благоразумно подхваченную остальными. Эдвард мог видеть улыбки, появляющиеся на каждом встречающемся лице, впечатляющее волнение йоркистских белых роз и свой собственный символ - солнце в зените, алый цвет Невиллов и голубой с темно-красным Йорков, господина мэра, членов городского управления и, попадая на самый гребень радостной волны, - кузена Джона. Тот ухмылялся, поднимая руку в необычном приветствии. Его ладонь тыльной стороной разрезала воздух, - жест восходил истоками к детству Эдварда, к языку жестов, которым он с Эдмундом общались со своими кузенами Невиллами. Движение означало одобрение, запасенное для самых отчаянных подвигов. Эдвард рассмеялся и слегка пришпорил своего скакуна.

А потом он увидел головы, венчающие Миклгейтские Ворота, - прямо над собой. Эдвард рванул за уздцы так резко, что ужаснувшийся конь ошеломленно встал на дыбы, и испуганной публике показалось, что юноша сейчас вылетит из седла, а его скакун - потеряет равновесие. Раздались внезапные крики. Толпа была довольно маленькой, чтобы все могли наблюдать происходящее, обойдясь без обычной толкотни, но несколько человек двинулись на дорогу, словно намереваясь удержать падающего коня. Спокойных голов оказалось больше, и несколько солдат вернули храбрецов на свои места. Эдвард вернул скакуна к послушанию, но, когда молодой человек его успокаивал, окружающим было ясно, что действует он инстинктивно, не прокручивая свое поведение в голове. Эдвард все еще смотрел вверх на Миклгейтские Ворота.

Толпа умолкла. Солдаты Йорков были не менее тихи. Даже лошади казались замершими на своих местах. Период окаменелой неподвижности не разбивался, напротив, продолжал тянуться, словно конца ему не предвиделось.

Уорвик последовал за устремленным вверх взглядом Эдварда. Он также заметил выставленные головы, так как первым осадил коня перед главным въездом. Уорвик посмотрел наверх, отвернувшись затем назад. Едва ли зрелище возможно было назвать приятным, но вопрос узнавания стоял под крайним сомнением, особенно спустя три месяца с начала демонстрации в условиях йоркширской зимы. Подобная реакция оказалась неожиданна. Эдварда не так легко было вывести из равновесия, - с подросткового возраста он отличался довольно сильным самообладанием, не свойственным его годам. Уорвика иногда раздражала самоуверенность юноши, но сейчас стало понятно, как он привык полагаться на это качество Эдварда, на спокойствие, с которым на него можно было рассчитывать, на сохранение безмятежного внешнего вида под оказываемым давлением, на легкость в сдерживании эмоциональных проявлений. Перечисленные характеристики превращали Эдварда в неоценимого союзника и замечательного товарища.

Перед Уорвиком предстал незнакомец. Эдвард сильно побледнел, кровь так внезапно отхлынула от лица, что он стал похож на заболевшего. Глаза молодого человека не отрывались от чудовищного вида наверху. Уорвик заметил, что Эдвард связал поводья в узел, перекрутив их вокруг кулака, и теперь, методично натягивал и отпускал их. Сила родственника Уорвику была известна. Он в ожидании смотрел на дергающуюся узду, наблюдая, как кожа растягивается под нажимом, лопаясь в руке Эдварда.

Наконец, конь шарахнулся. Его всадник показался равно ошеломленным, опустив глаза на свои руки, действующие независимо от владельца. Разорванная кожаная полоска унеслась с порывом ветра, приземлившись у ног одного из близстоящих зрителей. Ее прикосновение заставило наблюдателя вздрогнуть, но какой-то малец ринулся вперед, сгреб обрывок и, задрав высоко, чтобы все могли видеть, одарил Эдварда восхищенным взглядом, обязанным способности совершить такой впечатляющий жест с совсем малым усилием.

Народ вновь мог прийти в движение, онемение исчезло. Толпа заволновалась, среди нее послышался взволнованный шепот. Но только до тех пор, пока Эдвард не обернулся к господину мэру и членам городского управления, спросив, почему головы его отца и брата не сняты с Миклгейтских ворот, переполненным от гнева голосом, не узнаваемым и им самим, и теми, кто хорошо знал его с пеленок.

Ответить было сложно после наблюдения за сжиганием Йорков, низведенных до дыма, пепла и обугленных тел. Некоторые в отчаянии посмотрели на Уорвика, но вперед выступил Джон Невилл, оказавшись рядом со стременами Эдварда.

'Нед, не было времени', объяснил он очень спокойно. 'Француженка покинула город только несколько часов назад, а пока она здесь распоряжалась, - ничего нельзя было поделать. И потом... Потом страх не позволял здраво размышлять. В оставшийся малый промежуток времени сомневаюсь, чтобы у них получалось. Слишком сильным оказалось опасение, как бы ты не взыскал с Йорка цену, уплаченную Ладлоу. И, по правде говоря, меня следует корить за происшедшее в равной степени. Я мог отдать приказ, но не сделал этого. Боюсь, сам утром обдумывал обстановку недостаточно ясно'. Он слабо улыбнулся. 'Считал, что сегодняшний день станет последним из череды проведенных в заключении тем или иным путем. Но выпал тот 'иной' путь, который подарил отсрочку'.

Эдвард взглянул на него с высоты скакуна. На щеке нового короля дернулась мышца. Пришлось поднять руку, чтобы ее успокоить. Воцарилась тишина. Все ждали.

'Хочу, чтобы их сейчас же сняли', в конце концов, очень тихо произнес Эдвард. 'Позаботься об этом ради меня, Джонни'.

Джон кивнул. На мгновение взгляды кузенов встретились, после чего Эдвард обернулся в седле, посмотрев на верхушку Миклгейтских ворот, прежде чем сказать жестким повелительным голосом: 'Мой господин Уорвик!'

'Ваша Милость?' Уорвик, подпав под воздействие неожиданного проявления неизлечимого горя, был поражен пониманием того, что не знает своего кузена Йорка так хорошо, как думал раньше. Приблизившись к Эдварду, он сдержанно спросил: 'Что угодно Вашей Милости?'

'Пленные, взятые...' - Эдвард обратил бездонные голубые глаза к Уорвику, глаза, сейчас отличающиеся ярким и пугающим сиянием.

'Не вижу причин откладывать казни. Их стоит провести. Сейчас'.

Уорвик кивнул. 'Господин мэр поведал мне, что граф Девон не стал уходить с Маргаритой. Свалившись с лихорадкой, сейчас он содержится под арестом в замке, ожидая ваших распоряжений. Должны ли мы', он мрачно взмахнул рукой, 'излечить его от болезни?'

Висельный юмор Уорвика покоробил его брата. Джон, еще совсем недавно сам являвшийся пленником, не имел сомнений по поводу вопроса казни больного заключенного. Едва открыв рот, чтобы высказаться, он увидел, как юный кузен снова созерцает головы, нанизанные на пики Миклгейтской заставы. Мало было в его лице юного, и уж совсем ничего милостивого. Все наблюдавшие мизансцену прекрасно знали, каким окажется его решение.

'Отведите Девона на рыночную площадь. На ту, что зовут Мостовой. И обезглавьте перед позорным столбом'.

'Сейчас же будет исполнено', согласно отозвался Уорвик. 'А потом?', подсказал он, безошибочно опережая следующий приказ Эдварда.

'Потом я хочу увидеть его голову там, где сейчас находятся голову моих отца и брата'.

Уорвик опять кивнул. 'Как Ваша Милость желает, так и будет', громко произнес он, но затем, понизив голос, чтобы слышал только Эдвард, спросил:

'Нед? С тобой все в порядке? Выглядел болезненно позеленевшим, когда...'

'Правда?' - бесцветным голосом поинтересовался Эдвард, и в этот раз Уорвик не представлял, о чем думает молодой человек, так как ничего не отражалось на его лице, совсем ничего.

В такой неожиданно неловкий момент и сказать больше было нечего, и потому Эдвард направил коня вперед, бросив через плечо: 'Пусть мне сообщат, когда все будет кончено. И никаких пленных рангом ниже рыцаря. Я не могу предложить краюху хлеба каждому человеку, у которого надежда лишь на крошки от нее. Проследи за этим, кузен'.

Он осадил скакуна перед господином мэром и членами городского управления. Взявший себя в руки мэр начал храбрую, но заранее обреченную речь от имени города, но Эдвард прервал его на полу-фразе.

'Господин мой мэр, я измотан до костей. Ничего не хочу так сильно, как принять горячую ванну, лечь на мягкую постель и выпить что-нибудь покрепче. Искренно говоря, я не настроен выслушивать ваши оправдания верности Ланкастерам. Поэтому, я могу пощадить нас двоих в отношении просьбы, которая не должна произноситься ... или выслушиваться?'

Мэр оцепенело кивнул, столь озадачен он оказался необычным ответом, осознав, что случилось бы, поставь он подобный вопрос перед Эдвардом.

При этом Эдвард почти улыбался, весомо подведя черту: 'У меня нет намерения подвергать город разграблению. Ваши опасения - беспочвенны и не делают мне чести. Я в конфликте с домом Ланкастеров, а не с населением Йорка'.

Он оглянулся на обращенные к нему напрягшиеся лица, заметил зарождающуюся радость и отыскал для них улыбку, сказав при этом: 'Вы доказали, что можете хранить верность своему монарху. Как вашего господина, это едва ли может разочаровать меня, правда?'

Когда он смог снова заставить слышать себя, то совершил еще один шаг, предложив господину мэру сопровождать их всех в город.

Наблюдая за собирающейся впереди толпой, пробивающейся через барбакан (сооружение, подкрепляющее защиту входа в город) в то время, как церковные колокола начали звонить по всему городу, выгоняя мужчин и женщин на улицы, подтвердить для себя произошедшую отмену казни, Уорвик бросил взгляд на брата, тихо произнеся: 'Не худшее начало, Джонни. Здесь более, чем достаточно ланкастерских недовольных, - спровоцировать беспорядки, но найдутся и другие, кто вспомнит острие меча у горла и то, что мы решили отвести его неокровавленным'.

Джон кивнул. 'Тем не менее, я пережил парочку неприятных минут. Он так отчаянно нуждался в мишени, нуждался в ком-то, кого можно укорить, что я боялся, - он может выплеснуть свою боль на Йорк. Видит Бог, это была самая очевидная мишень!'

'Думаю, та же мысль промелькнула и в моей голове', согласился Уорвик, затем усмехнувшись. 'Однако, мне следовало знать его лучше. Эдвард - хороший парень, Джонни. Храни его голову, когда он размышляет. Его характеристика до сегодняшнего дня была почти совершенной! Странно... Я сражался бок о бок с Недом, делил изгнание, напивался с ним, вместе предъявлял требования на корону, и это первый раз, когда я видел его действительно потрясенным. И Эдвард выглядел... странно!'

'Если считаешь, что вынесешь за одно утро два таких потрясения, Дик, то честно признаюсь тебе, когда я проезжал через эти чертовы ворота в первый раз, то тоже почувствовал, не лучший день в моей жизни настал сегодня'.

Уорвик бросил на Джона странный взгляд. 'Просто вопрос дисциплины, Джонни. Ты видишь только то, что позволяешь себе видеть, - вот и весь секрет. Сейчас, взгляни на ворота и представь там Тома или Неда, не важно, и посмотри на Эдмунда, Христе, парень, естественно, тебя вывернет! В данный момент я вижу только - '

'Не думаю, что хочу это знать, Дик', поспешно отреагировал Джон и выдавил кислую улыбку. 'Скорее всего, ты прав, но, если когда-нибудь моя голова украсит собой Миклгейтскую заставу, то предпочитаю, чтобы мои любимые люди так философски к этому не относились!'

Уорвик рассмеялся, - из всех своих родственников больше всего он любил брата. 'Буду иметь в виду!'

Посмотрев вокруг, Уорвик потребовал лошадь. 'Ну, мне лучше проследить за ходом казней для нашего юного кузена, короля. И, надеюсь, тогда мы направимся в собор святого Петра - совершать приношения и слушать мессу...'

В течение считанных минут он отдал необходимые распоряжения и вернулся к брату, уверенный, что приказы окажутся выполнены быстро и без оплошности. Все люди, служившие Уорвику отличались дисциплинированностью, надежностью и большинство из них - были лично ему преданы. Он платил щедрее, чем любой другой господин в Англии, и его гербовая эмблема - медведь и обструганный кол - создавала завидный социальный статус своему носителю. Сейчас Уорвик вновь нашел разорванную нить недавнего разговора, заметив: 'Нед сообщил, что намеревается остановиться у францисканцев, мы найдем там угол и тебе тоже, Джонни. Не у них ли гостила и французская девка? Не исключаю, после нее могли остаться отравленные напитки или, что похуже, целые винные бочки, как прощальный подарок нашему кузену, королю'.

'Думаю, она останавливалась в монастыре святой Марии", отсутствующе ответил Джон и повторил: 'наш кузен, король'.

'Что?'

'Наш кузен, король', отозвался Джон. 'Ты знаешь, Дик, что дважды в разговоре использовал эту фразу?'

'И?'

'Я не совсем уверен. Но, считаю для меня допустимее было бы, скажи ты - король, наш кузен'.

Уорвик взглянул на брата, рассмеявшись.

'Христе, мне не хватало тебя, Джонни, в эти прошедшие шесть недель! Надо ли объяснять, без чего было особенно плохо? Без сумрачного облака, захватывающего все вокруг тебя, словно подол одежды!'

Все еще смеясь, он легко вспрыгнул в седло, пустив скакуна в легком галопе через Миклгейтскую заставу. Уорвик не смотрел наверх, проезжая сквозь ворота, как и не оглядывался. Джон Невилл какое-то время смотрел на брата, потом улыбнулся сам себе и, поднявшись на собственного коня, последовал за ним.

Глава шестая

Дарем

Декабрь 1463 года

К Рождеству северный пограничный замок Бамбург капитулировал перед йоркистами. Осада длилась больше месяца, и в последние дни угодившие в западню ланкастерцы были унижены до необходимости есть собственных лошадей. Но таким образом они лишь растянули свои мучения. Конец был неизбежен. Маргарита находилась в Шотландии, она не имела сил, чтобы прийти на помощь Бамбургу. На рассвете рождественского дня штандарт Эдварда с солнцем в зените сиял белым и золотым над зубчатыми стенами замка, и Джон Невилл, к этому времени ставший лордом Монтагю, официально принимал сдачу крепости от имени Йоркистского короля.

Генри Бофор, герцог Сомерсет, уже знал, - жить ему осталось недолго. Он измерял свою жизнь в границах часов, того периода, что остался до прибытия в Дарем. Там его визита уже ожидал Эдвард Йорк. Эдвард занедужил две недели назад, и поэтому был не способен лично руководить осадой Бамбурга, что не препятствовало ему лично наблюдать за процессом с одра болезни. Тем не менее, действительное направление военных действий оказалось в руках кузенов Эдварда, Невиллов - Уорвика и Джона. Последний и сопровождал Сомерсета на юг, - к Дарему и гибели.

Сомерсет всегда знал, чего ожидать, попади он в руки Йорков. То, что осталось от милосердия и великодушия в йоркистско-ланкастерском противоборстве, умерло вместе с Эдмундом Рутландом на Уэйкфилдском мосту. Сомерсет хорошо осознавал, - в глазах йоркистов - имя его прегрешениям - легион... Ладлоу, замок Сандл, Сент Олбанс, Таутон. И спустя двадцать один месяц после кровавой победы Эдварда при Таутоне, Сомерсет создал ему еще одну причину желать врагу смерти. Он отправился во Францию в бесполезной надежде, получить там поддержку для Маргариты, провел переговоры с шотландцами от ее имени, захватил Бамбург от ее лица. У нее не существовало более преданных сторонников, чем Сомерсет и его младшие братья. И сейчас Джон Невилл принимал капитуляцию старшего с мрачным удовольствием охотника, в конце концов, загнавшего жертву в нору после особенно изнурительного и ставшего наказанием преследования.

Сомерсет обнаружил горькое различие между предполагаемой смертью, как возможностью, и возникающей на его горизонте, как действительностью. Он не мог винить Эдварда Йорка за то, что совершил бы сам, представься ему возможность. Сомерсет никогда не сомневался в своей отваге, уверен он был в ней и сейчас. Слишком часто приходилось встречаться со смертью лицом к лицу, чтобы точно знать, - последние минуты будут прожиты с честью. Но Сомерсету исполнилось всего двадцать шесть лет, он обладал здоровым, дисциплинированным телом, отлично служившим своему владельцу, выяснилось, что в жизни ему многое дорого, даже в качестве преследуемого мятежника, на имя которого издан Билль о лишении гражданских и имущественных прав. По пути в Дарем Сомерсет пришел к выводу, - страх смерти в бою сопоставим со страхом смерти от топора палача лишь в том отношении, в каком страх туберкулеза может сравниться с обреченным пониманием человека, начавшего кашлять и плеваться кровью.

Дарем лежал в двадцати пяти милях к югу от Бамбурга. Именно там, в бенедиктинском мужском монастыре святого Кутберта, Эдвард находился в рождественские дни. Это было уже второе Рождество с тех пор, как он заявил свои права на корону. С ним был кузен Уорвик. Компанию поддерживал младший брат, Ричард, которому позволили совершить кратковременный побег от занятий латынью, французским языком, математикой, юриспруденцией, музыкой, от изучения хороших манер и жизненно необходимых навыков военного искусства и владения оружием в принадлежащем Уорвику замке Мидлхэм, расположенном в каких-то пятидесяти милях от Дарема. Джон Невилл тут же отправился к своему кузену, королю. Сомерсет предполагал, что его поместят в особняке Линдж, в тюремную камеру, находящуюся под хозяйскими покоями в госпитале. Некоторым образом, к его изумлению, Генри Бофор оказался отведен вместо этого в маленькое помещение рядом со зданием для собраний каноников. Ему объяснили, что там содержатся в заключении монахи, совершившие мелкие проступки. Бенедиктинец прищурился в замешательстве, стоило Сомерсету разразиться прерывистым смехом.

'Мелкие проступки' - задохнулся он. 'Не стоит ли назвать их мелкой изменой?' Шутка, если это была она, прошла мимо ушей монаха, словно и не произносилась. Он пожал плечами и боком покинул комнату. Как только за ним захлопнулась дверь, сквозняк задул единственную свечу. Сомерсет остался один в темноте.

Вскоре после этого произошел вызов, которого Сомерсет уже ожидал. Он последовал за стражниками в жилище настоятеля, через большой зал, заполненный йоркскистскими вассалами. Двор также был запружен людьми. Они высмеивали Сомерсета и толкали, пока сопровождавшие вели его сквозь толпу, тем не менее, атмосфера скорее говорила об ожидании, нежели о злобе, напоминая праздничное настроение народа, вышедшего на улицы ради прилюдного повешения известного разбойника.

Сомерсета втолкнули в главную дверь, и он увидел, что очутился в просторных покоях, размером каких-то тридцать на сорок футов. Узнавалась личная комната настоятеля, да и он сам оказался знакомым. Джон Барнаби не был чужим семье Бофоров, именно он даровал Сомерсету укрытие на ночь в монастыре, когда тот бежал в Шотландию после битвы при Таутоне. Однако сейчас глаза приора скользнули по когда-то спасенному им человеку, как по впервые встреченному, свидетельствуя лишь о замешательстве.

Но, прежде чем Сомерсет успел полностью рассмотреть то, что находилось вокруг, стражники толкнули его мимо личной комнаты, совсем не любезно направив в открытую дверь. Он споткнулся, тут же вернув равновесие, и в изумлении огляделся по сторонам.

Сомерсет очутился о освещенной факелом комнате, завешенной красной тканью для изгнания лихорадки, обогреваемой огромным, расположенном в нише очагом и несколькими жаровнями с нагроможденными на них тлеющими кусками каменного угля. Две крупные овчарки и меньший по размеру алан расположились возле огня, привязанный сапсан, не мигая, наблюдал за происходящим из дальнего угла. Оковы внезапно оказались сняты, будучи быстро открыты, и упали на пол к ногам Сомерсета. Он потер запястья, перед тем как обдумать случившееся, потом высоко поднял свою голову.

Собаки следили за пришедшим с ленивой доброжелательностью, граф Уорвик и Джон Невилл - с ледяным интересом. Сомерсет взглянул на них с тем же самым выражением лица, а потом увидел короля из династии Йорков. Эдвард находился на ложе, полностью одетый, поддерживаемый полудюжиной перьевых подушек. Его цвет лица отличался бледностью, но других следов недавней болезни не замечалось. Во взгляде короля читалось теоретическое любопытство.

Все молчали. Стражники отошли назад, ненавязчиво направившись в направлении двери. Только тогда Сомерсет заприметил мальчика, сидевшего с перекрещенными ногами на прикроватных валиках, с еще одной овчаркой, распростершейся на полу рядом с ним. Это был темноволосый ребенок не старше десяти лет или около того. Сомерсет ощутил отчетливое потрясение и горькое недоверие к тому, что его смертный приговор оказался вынесен в спальне Эдварда Йорка, к тому же, в присутствии ребенка.

'С моими кузенами Невиллами вы знакомы', сухо удостоверился Эдвард и, как только Сомерсет посмотрел на него, переполняемый бессильной яростью, указал в сторону мальчика, сидевшего на полу. 'Мой брат Ричард, герцог Глостер'. Ребенок одарил гостя холодным собранным взглядом.

'Мы встречались в Ладлоу', заметил он, вызвав улыбку и у Эдварда, и у Невиллов. Сомерсета затопила волна ненависти, на миг перекрывшая чувство подступавшего страха.

'Собираешься обезглавить меня здесь - в спальне, на глазах у ребенка?' - вызывающе поинтересовался он в пылу высокомерного презрения.

Джон Невилл поднялся на ноги. 'Осторожнее, Сомерсет', тихо предостерег он. 'Вечером или завтра - мне безразлично'.

Уорвик и не подумал пошевелиться, но его темные глаза сузились, отразив враждебность более безжалостную и угрожающую, чем бесстрастное предостережение брата.

Тем не менее, Эдвард покачал головой и нетерпеливо вмешался. 'Вы же не глупы, Сомерсет. Почему же позволяете себе подобные высказывания? Ради Христа, вы действительно считаете, что я приказал прийти в эти покои с намерением снести вам голову с плеч?'

Невиллы выглядели не менее ошеломленными, чем Сомерсет. Только Ричард, ни капли не взволнованный, обернулся - крайне заинтересованно посмотреть на брата.

Первым заговорил Уорвик, отмахнувшись от того, что им показалось услышанным: 'Ты же не собираешься сохранить ему жизнь, Нед? Сомерсету? Из всех других людей? Невозможно'.

Не обратив внимания на категорический тон кузена, Эдвард наклонился, забрал один из валиков, присвоенных Ричардом, присоединив их к груде на кровати, а потом удобно откинулся на эту кипу, подтянувшись на локтях.

'Скажите мне, Сомерсет', спокойно попросил он, 'прав ли мой кузен Уорик? Сохранение вам жизни на самом деле невозможно?' У Сомерсета не нашлось для него ответа. Внезапное предположение того, что приговор может быть отменен пересилило его защитные механизмы, затопив необузданными чувствами. В мыслях пульсировало только, а не вступление ли разворачивается сейчас, необыкновенно мстительное и тщательно продуманное, к дальнейшей казни.

'Не понимаю', ответил Сомерсет в конце концов, и даже такое признание стоило ему дорого.

'Вы сражались за дело, проигранное еще двадцать один месяц назад. Королева может просить помощи у всех европейских дворов, но англичане стали моими подданными. Так сложно смириться с данным фактом? Прийти к соглашению с йокистской партией?'

Сомерсет молчал. Больше не чувствовалось уверенности в жестокой шутке, в мести за замок Сандл. Он смотрел на Эдварда, на не верящих в происходящее Невиллов, внезапно осознав, - Маргарита была права в оценке первого, а он ошибался. Этот легкомысленный двадцатилетний юноша больше не являлся в его глазах марионеткой. Эдвард принимал во внимание мнение родственного клана Невиллов только потому, что сейчас следовало так поступать.

'Что будет, если я так поступлю?' - осторожно спросил Сомерсет, еще не желая обманываться надеждой, еще не способный поверить, что предложение Эдварда - искренне.

'Я намереваюсь даровать вам полное прощение. Пригласить к своему двору', Эдвард сделал паузу, 'и восстановить титулы и права на земли, конфискованные на основе билля о лишении гражданских и имущественных прав, изданного на ваше имя моим первым парламентом в прошлом году'.

'Боже', выдохнул Сомерсет, далее не имея сил притворяться, да и вообще реагировать каким-либо образом, кроме как изумляться масштабу предложения противника.

Эдвард бросил взгляд на кузенов, потерявших дар речи, и перевел его на широко раскрывшего глаза младшего брата, прежде чем снова посмотреть на Сомерсета.

'Ну и?' - спросил король. 'Что скажете?'

'Вы в самом деле собираетесь так поступить?' - выпалил Сомерсет, взволновавшись в этот момент и став внешне выглядеть моложе короля. В первый раз за многие годы гордость не принималась им в расчет. Ощущались лишь смущение и внезапное возбуждение чувств, такие мощных, что грозила опасность, - опьянеть от одного воздуха.

'Я правильно понимаю, - предложение принимается?' - спросил Эдвард и улыбнулся настолько заразительно, что изумленный Сомерсет обнаружил, - он тоже расплывается в улыбке.

'Я оказался бы дураком сверх всякой меры, если бы отказался', услышал Сомерсет свое признание, увидев Эдварда, искренне и радостно смеющегося. Он встал, пересек комнату и, как только король сел в кровати, преклонил перед ним колени и принес клятву в верности, связывавшей вассала с сувереном.

Уорвик направился к Ричарду и улыбнулся мальчику.

'Дикон, почему бы тебе не вывести собак в монастырский двор для пробежки? Они были заперты здесь всю ночь и сейчас нуждаются в тренировке'.

'Да, господин', - Ричард стал послушно подниматься с пола, когда Эдвард схватил его за руку и, смеясь, потянул на кровать.

'Кузен Уорик хочет сказать, Дикон, что планирует отругать меня и желает безопасно удалить тебя с поля боя'.

Эдвард усмехнулся и покачал головой. 'Позволь парню остаться, Дик. Смею сказать, он найдет более занимательным присутствовать при нашем разговоре, чем выгуливать этих твоих страшных гончих'.

Ричард неуверенно смотрел то на одного, то на другого. Ему не надо было объяснять, что предложение Уорика являлось хитроумным планом. Гнев кузена чувствовался физически, и мальчик сильно расстроился из-за этого. Со дня присоединения к семье Уорвика в Мидлхэме, Ричард сильно привязался к родственнику, которого многие стали называть 'Творцом королей'. Ребенок не мог ничего поделать, - он подпал под воздействие открытого нрава Уорвика, его щедрости, безошибочного инстинкта на драматические поступки и в мгновение ока совершающиеся подвиги. Регулярные посещения Уорвиком Мидлхэма оборачивались значительными возможностями для Ричарда. Кузен заставлял существование бурлить, оживлял ежедневный быт и неизменно вносил волнение, въезжая во двор замка со свитой, численность которой превышала состав походного быта Эдварда. Но правда оказалась намного проще: она состояла в том, что Уорвик, у которого не было родного сына, подарил мальчику больше внимания и одобрения в течение тринадцати месяцев, чем родной отец в течение восьми лет.

Мысль, что обожаемый кузен может ссориться с Эдвардом, глубоко взволновала Ричарда. Он тревожился, пока не взглянул внимательнее на старшего брата. Тот был абсолютно спокоен и не выказывал никаких признаков гнева. Юный герцог некоторым образом расслабился, решив, что если Нед так мало озабочен вырисовывающимся столкновением, то и ему тоже не следует напрягаться. Ричард устроился в изножье кровати по возможности незаметно, совершенно счастливый своим вовлечением в интересные взрослые события и благодарный Неду за то, что тот посчитал нужным сделать младшего брата свидетелем столь увлекательного дела, как сдача Сомерсета. Уорвик, увидев стремление Ричарда остаться, не нашел причин для позволительности взрыва в его присутствии. Но и сдерживать гнев дольше у него не выходило.

'Нед, ты с ума сошел! У Маргариты нет более верного союзника, чем Сомерсет. Она всегда опиралась на Бофоров, и неудивительно! Скорее всего, помилованный тобой приходится сводным братом тому маленькому отродью, которого она смеет требовать считать сыном Ланкастера. Помнишь, как демонстративно эта дама осыпает своими милостями отца Сомерсета?'

'Точно сказать, что помню. - не могу... Кроме того, мне исполнилось только одиннадцать лет, когда этот негодник появился на свет!'

Уорвику было не до смеха, и Эдвард, откинувшись на подушки, больше не делал попыток проявить легкомыслие.

'Твоя позиция хорошо понятна, Дик. Если Генри Ланкастер думает, что сына ему подарил Святой Дух, я бы сказал, - покойный герцог Сомерсет является в глазах людей самым вероятным подозреваемым, чем кто-либо иной! Но меня сейчас заботит нынешний герцог Сомерсет. Семья Бофор имеет для Ланкастеров, также как семья Невиллов для Йорков, - неоценимое значение. Перетяни я Бофоров на сторону Йорков, получится продвинуться дальше в примирении страны под моим управлением. Конечно же, ты не станешь отрицать истинность этого факта?'

Тут в первый раз заговорил Джон Невилл. 'Не думаю, что это возможно, Нед.'

'Вероятно, ты прав, Джонни. Но мне представляется, - игра стоит свеч, мы будем вознаграждены гарантиями принятых на себя рисков'.

'Совершенно не вижу риска в отделении головы Сомерсета от его тела', откровенно высказался Уорвик, и, на мгновение, нетерпение затуманило лицо Эдварда.

'Вам обоим известно, что мне не хочется проливать кровь, если речь идет об этом. Я внес свой вклад. Большая его часть идет от необходимости и немного...' Он примолк и заключил с унылой перекашивающей рот улыбкой - 'В двух словах, чуть-чуть делается ради старых добрых времен'.

Это было шотландское выражение, неизвестное Ричарду, но отсылка оказалась безошибочной. Он не знал, как утешить, только - как разделить боль. Эдвард прочитал его затруднение по лицу и, вытянувшись, привлек мальчика к себе в коротком безмолвном объятии. Инстинктивно король был склонен физически откликаться на эмоциональные нужды, особенно с детьми и с женщинами. С первыми - он находил объятия, главным образом, самым действенным видом утешения, с последними - оно чаще всего вело к дальнейшим более приятным предложениям, чем успокоение. Сейчас Эдвард улыбнулся своему маленькому брату и посмотрел на кузенов, холодно подытожив: 'Гарантирую вам, - данная необходимость столь же слаба по смыслу, сколь и добродетельность саутворкской гулящей бабенки. Я не уверен, что мне следует предавать Сомерсета смерти. Если я прав, - мы совершим крупную сделку. Если окажется, что я ошибся...' Он выразительно пожал плечами.

Уорвик молча смотрел на Эдварда. У него на языке вертелось напоминание об обезглавливаниях, совершенных по королевскому приказу, после Мортимер-Кросса и Таутонского поля. Но он был рад своему молчанию, обезоруженный искренним предположением Эдварда о том, что казни несут в себе лишь месть. Уорвик также помнил не свойственное кузену проявление чувств перед Йоркской Миклгейтской заставой, держа в голове, что мимолетный всплеск горького несчастья искал разрядки в гневе. Прошло два года после событий в замке Сандл, достаточное время, как он думал, чтобы залечить все раны, но не видел сейчас причины прощупывать зарубцевавшиеся шрамы. Если Нед сказал что-то, то так тому тогда и быть. Нед выучит тяжелый урок с Сомерсетом, и, вероятно, это тоже неплохо.

'Хорошо, Нед. Сделаем, как скажешь'. Уорвик продемонстрировал решительную улыбку смирившегося проигравшего. 'Кроме того, ты можешь оказаться прав... Кто знает?'

'В самом деле, кто?' - откликнулся Эдвард, и, хотя это было сказано достаточно спокойно, даже с намеком на ироническое развлечение, Джон Невилл быстро направился к буфету, не теряя времени на вызов слуги, лично разлил вино по чашам и передал их брату и кузену.

'Не стоит ли нам, в таком случае, выпить за обращение Сомерсета в Истинную Веру', тихо спросил он, ощутив неопределяемое еще, но сильно чувствующееся ощущение облегчения, когда оба, и Эдвард, и Уорик, рассмеялись.

Глава седьмая

Замок Миддлхэм. Йоркшир.

Май 1464 года

Замок Миддлхэм, йоркширская крепость Ричарда Невилла, графа Уорвика, расположился на южном склоне Уэнслинской долины, в полутора милях над пересечением рек Урэа и Каве. На протяжение трехсот лет замок господствовал над окружающими его поросшими вереском болотами, и известняковый норманский донжон возвышался на пятьдесят футов в промерзшее северное небо посреди четырехугольного замкового внутреннего двора. Защитный ров воспроизводил его отражение в темной холодной воде. Массивные внешние стены и сторожка, построенная из серого камня, тяготели всем своим обликом на север, к городку, процветавшему под сенью Медведя и Необтесанного Кола Невилла.

Френсис Ловелл возненавидел Миддлхэм, стоило только коснуться его взглядом, тем самым взглядом, что щипало от сдерживаемых слез и пыли, растянувшейся на шесть дней поездки. С каждой милей, удалявшей его от поместья Ловеллов в Оксфордшире, на сердце тяжелело, внутренний настрой суровел, жалость к себе - обострялась. Френсис не желал покидать Минстер-Ловелл, не хотел оставлять мать и маленьких сестер. Еще менее стремился он присоединиться к домашним графа Уорвика. О нем Френсис знал многое, да и кто в Англии находился в неведении? Уорвик был могущественнейшим из йоркистских лордов. Адмирал Англии. Капитан Кале. Хранитель Западного Марча по отношению к Шотландии. Самый крупный землевладелец в Англии, ведь король Эдвард показал себя монархом исключительной щедрости, и никто не преуспел при его правлении из-за этого более королевского кузена Уорвика.

Именно королевскому пристрастию к родственникам Невиллам было обязано неохотное путешествие Френсиса на север в этом мае. Он являлся единственным сыном и наследником Джона, барона Ловелла Тичмершского, человека, оказавшегося богатейшим лордом королевства среди дворян, ниже рангом, чем граф. Лорд Ловелл покинул этот мир в январе, оставив после себя десятилетнего мальчика в качестве единственного наследника. Мальчика очень богатого, а потому очень важного. Попечительство над Френсисом Ловеллом представляло собой выгодный куш, вскоре полученный Уорвиком, милостью его кузена, короля.

В течение головокружительно короткого промежутка времени мир, знакомый Френсису, изменился навеки. Его отец умер. Сам Френсис стал опекаемым графом Уорвиком. Менее чем месяц назад он сочетался брачными узами с Анной Фитц-Хью, восьмилетней дочерью лорда Фитц-Хью и Алисы Невилл, любимой сестры Уорвика. Френсису сказали, что ему неслыханно повезло называть графа Уорвика своим родственником. Но мальчик вышел из совсем невинного возраста, однако, чтобы не понимать, - Уорвик действует, пытаясь обеспечить богатого супруга для своей маленькой племянницы. Таким образом, этот брак не был обусловлен личным выбором самого Френсиса.

Итак, холодным утром середины мая, он прибыл в Миддлхэм, чтобы поселиться в нем и начать обучение манерам и рыцарским навыкам. Проезжая по подвесному мосту во внутренний двор замка, Френсис делал это со значительным осознанием дела и с молчаливой степенью враждебности. Ловеллы принадлежали к стороне ланкастерцев.

Минуло больше трех лет с момента кровавой коронации Эдварда при Таутоне. Отец Френсиса сражался в тот мартовский день за Гарри Ланкастера, но был человеком, способным принять действительность института власти. Скоро он пришел к взаимным соглашениям с йоркистским королем и приучил Френсиса поступать также.

Для мальчика это оказалось не сложным. Ему исполнилось только семь лет к моменту битвы при Таутоне, поэтому он не хранил воспоминания об изгнанных ланкастерских короле и королеве. Маргарита Анжуйская являлось кем-то вроде мифической фигуры для Френсиса, одной из прекрасных трагических королев, сошедших со страниц легенд. Конечно же, легенда создавалась из историй, рассказываемых о трудностях, пережитых ею за последние три года. Опасное пересечение Ла-Манша в одну и в другую стороны от континента в тщетных попытках заручиться французской или бургундской поддержкой ее дела. Столкновения с бандитами. Крушение корабля вблизи йоркширского побережья. Долги, с которыми Маргарита и не рассчитывает расплатиться. Тем не менее, она все еще упорствовала, отказываясь признать поражение.

Известные истории поражали своим драматизмом и приукрашивались так, что истина и добавления к ней неразрывно переплетались. Френсис верил всему и крайне сочувствовал женщине, когда-то бывшей английской королевой, а теперь ищущей пристанища во Франции. Да, это не мешало ему принять Эдварда Йорка в качестве короля, так как тот был единственным, кого Френсис в этой роли помнил. Но одно дело - принять Йорков, другое -оказаться в самом их центре, в цитадели Миддлхэма, жилище Самой Величайшей Милости, графа Йорка и королевского брата, герцога Глостера.

К облегчению Френсиса, ни Уорвик, ни Глостер не присутствовали в Миддлхэме во время его прибытия, находясь в Йорке с королем, который этой весной отправился на север, - разбираться еще с одним ланкастерским мятежом. Френсиса любезно приняли в графском семействе, и он сразу окунулся в будни своего нового мира.

Последующие две недели стали самыми одинокими в жизни молодого человека. Он сильно тосковал по дому и не нашел друзей среди других мальчиков, состоящих на графской службе. Они тоже были сыновьями из знатных семейств, но обладали непогрешимым йоркистким доверием. Не то, чтобы они притесняли Френсиса за его ланкастерское наследство. Хуже. Они его не замечали.

Решившись не позориться перед равнодушными соперниками, Френсис полностью отдался ожесточенному штудированию, - утренние часы он проводил за каллиграфическими упражнениями, спряжением латинских глаголов, углубляясь в 'Рыцарские правила' и 'Руководство королей и принцев'. Вечера проводились на ристалище в тренировках управления лошадью на прямом скаку к столбу с мишенью, уклонении и избегании ушибов и ссадин от взмахов копья, которые часто опрокидывали Френсиса в опилки, падения не смягчавшие.

После ужина он изредка отводился в личные покои графа для натянутых и 'светских' бесед с новыми родственницами, появившимися благодаря браку Френсиса, двумя дочерями Уорвика, Изабеллой и Анной. Потом он возвращался в комнаты, разделявшиеся с соседом, также обучавшимся рыцарским премудростям, чтобы молча сражаться, сглатывая комки скапливавшейся горести, беспощадно поднимавшейся в его горле еженощно, которой Френсис не смел позволить вырваться самым недостойным образом из всех, - приглушенным всхлипыванием. Каждую ночь мальчик одерживал победу, чтобы с наступлением дня вступать в битву снова.

Последний майский день заалел обещанием летней истомы, небом, настолько голубым, что взглянувший ввысь Френсис на миг ослеп и воспрял духом, вопреки самому себе. В этот вечер тренировки на ристалище не предполагалось, в Миддлхэме ожидали казней, а графиня Уорвик не желала присутствия мальчиков при обезглавливаниях. Их отправили на болота, каждого с кречетом в капюшоне, сидящим на обшитом кожей браслете. Остался один Френсис, он на редкость сильно ушибся и вывихнул лодыжку при падении с лошади перед столбом с мишенью за день до этого.

Френсис получил строжайшее предостережение не покидать своих комнат, которого конечно же не послушался. Какое-то время он бесцельно бродил по внутреннему двору, но, проходя мимо кухни проверяющего, заметил вместительную деревянную бочку меда, помещенную в дверном проеме. К собственному изумлению, мальчик увидел, как протягивает руку и открывает бадью над сладким липким потоком. Последовал поразительный возглас одного из поваров, последовавший за взрывом кощунственной цветистой брани, достаточной, чтобы впечатлить Френсиса, подожди он немного, чтобы послушать ее. Но он не ждал. Сразу осознав серьезность совершенного необъясняемого проступка, мальчик приподнялся на пятки и бросился через сторожку на внешний двор.

Френсис затормозил, тяжело дыша, увидев, что он то ли оторвался от преследования, то ли избежал обнаружения. Лодыжка снова начала сильно беспокоить. Юный преступник прохромал вдоль внешней крепостной стены по направлению к лежащим за ней зданиям, в которых размещались амбар, конюшни и пивоварня. Как только он оказался ближе к бойне, сразу совершил резкую остановку, вспомнив, что сегодня внутри водружается плаха, предназначенная для казни ланкастерских мятежников. В течение двух недель, прошедших с момента прибытия Френсиса в Миддлхэм, состоялось уже некоторое количество обезглавливаний, каждое из которых являлось следствием битвы при Хэксхэме, развернувшейся на берегах реки Девилз-Уотер (реки Чертовых вод). Это сражение обернулось поражением и гибелью для сменившего кожу герцога Сомерсета.

Даже будучи ланкастерцем, Френсис питал мало сочувствия к Сомерсету. Для него герцог дважды стал Иудой. Он оставил Маргариту при Дареме, получив предложение о прощении от Эдварда Йорка, только чтобы пожалеть об этой присяге в минувшем декабре, почти год спустя после клятвы в верности, связавшей его с новым королем. Френсису произошедшее казалось вдвойне бесчестящим, что он и высказал отцу, согласившемуся с сыном, но сделавшему интригующее объяснение отступничества Сомерсета. Лорд Ловелл считал, - Эдвард Йорк казался настолько доброжелательным, настолько редко раздражающимся и любящим жизненные удовольствия, что народ склонялся больше к пристальному вниманию к его победам в спальне, закрывая глаза на равно значимые завоевания, совершенные на поле боя. Были и те, сказал Френсису отец, кто не мог поверить, что человек, так зависящий от собственных удобств и общества женщин, обеспечивал трону сохранность.

'Это оказалось роковой ошибкой, Френсис', подытожил он трезво, 'мрачным знаком для Генри Бофора, герцога Сомерсета, подтвердившимся, не успело миновать и пяти месяцев'.

Пятнадцатого мая Сомерсет встретился с Джоном Невиллом при Хэксаме, и эта встреча окончилась безоговорочной йоркистской победой, и невозможностью второго помилования. Раненный в битве, он попал в плен после ее окончания. Джон Невилл отвез его в городок Хэксам. Там, на рыночной площади, шпоры Сомерсета были сломаны, герб - отнят, а сам он - обезглавлен на виду у глумящейся толпы.

Йоркистское правосудие проявило себя быстро и смертоносно. Четверо других пленников подверглись казни в тот же день, что и Сомерсет. Семнадцатого мая еще пятеро погибли в Ньюкасле. На следующий день семеро ланкастерских мятежников лишились головы в Миддлхэме, и двадцать шестого мая - четырнадцать восставших отправились на плаху в Йорке. Сегодня еще двое должны были умереть в Миддлхэме, и Френсис понял, что его неотвратимо тянет к двери бойни. Ни один солдат не преградил ему дороги. Он решил, - можно рискнуть бросить взгляд внутрь, вероятно, даже посмотреть на двух осужденных заключенных. Френсис прокрался ближе, полностью напряженный в ожидании выговора. Никто не вышел. Мальчик собрал в кулак нервы, тихо проскользнув в открытый дверной проем.

Освещение внутри отличалось тусклостью, и пришедший из-под яркого солнечного света Френсис зажмурился, в первый момент различая очень мало. В затемнении стояла группа мужчин. Широкая деревянная плаха размещалась в центре помещения. На самой растянулся человек в положении, казавшемся невероятно неудобным. Понимание пришло к Френсису потом, хотя его мозг воспринимал фиксировавшееся глазами лезвие над головой коленопреклоненного мужчины, летящее вниз. Внезапно в мире ничего не осталось, кроме ужаса отделенной от тела головы, отлетевшей на солому, крови, хлынувшей на деревянный постамент, на труху, на палача и дергающегося создания, только секундами раньше бывшего телом живого человека. Френсис почувствовал ошеломление, отступил назад и помчался с бойни на залитый солнцем внутренний двор. Стоило ему выбежать, не дальше ряда конюшен перенесенное омерзение выплеснулось из сжатого судорогой горла мальчика. Бросившемуся на солому Френсису стало крайне плохо.

Прошло время. В конюшнях никого не появилось. Даже конюхи, казалось, исчезли. Френсис остался наедине со своим горем. Так как желудок больше не тревожил его своим содержимым, он поднялся на колени и переполз в пустое стойло, тихо там устроившись. Немного спустя Френсис заплакал.

Он потерял счет времени, в течение которого скрывался на конюшне. Пытался не думать, сохранить разум совершенно чистым, сосредоточиться исключительно на царапающем ощущении, создаваемом соломой на щеке, на едком запахе лошадиного навоза, на тихом ржании лошадей. Услышав, как в конюшню для расседлывания ведут скакунов, Френсис замер, попробовав держаться крайне тихо, следя за тем, как вновь прибывшие животные оказываются внутри, вытираются досуха служителями и пьют воду. Никто не направился в направлении того угла конюшен, где он находился, и, в конце концов, смех и добродушные подшучивания стихли. Снова воцарилась тишина.

Френсис с трудом сглатывал слюну. Изо рта шел отвратительный запах, и кислый запах рвоты, казалось, впитался в одежду и в кожу. Он перекатился, сел, затем, пошатываясь, стал подниматься на ноги. Стоило Френсису выйти из стойла, как он заметил, что был не один.

В изумлении глядя на него, там стоял другой паренек. Он был постарше Френсиса, но не выше ростом, худощавый темноволосый юнец с уздой в руке и лукавой гримасой на лице.

'Откуда ты появился?' - поинтересовался он с любопытством, но без проявления враждебности.

Френсис хранил молчание. Не было повода поддерживать внезапно завязывающийся разговор с этим чужаком. Единственное, чего хотелось, - покинуть конюшни, прежде чем другой мальчик обнаружит следы слабости желудка Френсиса и посмеется над ним, хотелось очутиться за тысячи миль от Миддлхэма и от всего его ненавистного населения, здесь проживающего. Он колебался, желая вырваться в дверной проем, но в коленях ощущалась слабость, лодыжка ныла. Как не крути, он опоздал. Френсис увидел, как другой мальчик кинул взгляд на грязную солому и заметил безошибочно различаемые следы дурноты.

Мальчик резко поднял глаза на Френсиса, рассмотрел, насколько белым и потрясенным тот был. Не успел Френсис сообразить, но собирается сделать новый знакомый, последний шагнул вперед и схватил его за локоть.

'Сюда', скомандовал он, и, не давая Френсису возможности возразить, потянул того к стогу сена рядом с дальней стеной.

'Усаживайся здесь', сказал мальчик, все еще в том же повелительном тоне, и, когда Френсис погрузился в стог, исчез внутри одного из стойл, вернувшись затем с ведром. Увидев его, Френсис оставил гордость, наклонившись, чтобы погрузить лицо в воду. Прополоскав рот, он сплюнул на солому и взял молчаливо протянутый носовой платок у своего спасителя.

'Спасибо тебе', пробормотал Френсис, неохотно вспоминая о правилах хорошего тона.

Мальчик уселся рядом с Френсисом на стог.

'Завтрак оказался настолько дурным?'

Френсис обратил на него подозрительный взгляд, но не смог отыскать злого умысла в сдержанном любопытстве собеседника. 'Нет', ответил он, добавив с оттенком дерзости: 'Я видел обезглавливания'.

'Ясно'. На миг мальчик замолчал. 'Это было глупо, ты же понимаешь. Подобные вещи должны совершаться. Правда, мало удовольствия в их созерцании'.

Он произнес это так значительно, что Френсис нахмурился, не уверенный, какую реакцию ожидал увидеть мальчик, но, тем не менее, отчасти разочарованный.

'Ты когда-нибудь видел человеческую голову, отсеченную от тела?' - спросил он с вызовом.

'Нет', сжато ответил мальчик, но потом взглянул на Френсиса с косой улыбкой: 'Я не вполне доверяю своему желудку!'

Френсис после такой фразы почувствовал зарождающуюся симпатию и улыбнулся в ответ: 'Это было отвратительно', признался он. 'Повсюду кровь'. Мальчик стал первым, проявившем, пусть даже и походя, дружелюбность по отношению к Френсису в течение двух минувших недель, и тот сейчас нащупывал темы для разговора.

'Я здесь с семнадцатого мая, но тебя раньше не видел. Тоже состоишь на службе у графа?'

Кивок. 'Я находился в Понтефракте. Мы вернулись только сегодня в полдень. Признаю, тоже тебя до нынешнего момента не видел.'

Последнее было произнесено с улыбкой, и Френсис приободрился, готовый к развитию беседы.

'Ты уже долго в Миддлхэме? Тебе здесь нравится?'

'В ноябре исполнится три года. Да, мне здесь очень нравится'. Снова улыбка. 'Для меня - Миддлхэм - дом'.

Френсис почувствовал острую боль, волну тоски по Минстер Ловеллу и своему собственному миру. Единственное, что он ясно знал, состояло в том, что для него Миддлхэм домом никогда не станет.

'Я - графский воспитанник', сказал он. 'В прошлом месяце женился на его племяннице'.

Другой мальчик легонько склонился вперед, раскладывая соломинки в соответствии с их длиной. Обнаружив самую выдающуюся из них, он ловко щелкнул ей в воздухе, наблюдая далее, как она погружается на дно ведра.

'Значит, в один прекрасный день мы породнимся', заметил небрежно мальчик. 'Граф намеревается сочетать меня браком со своей дочерью, когда мы с ней достигнем подходящего возраста'. Френсис не ответил, борясь с острым чувством разочарования в новом знакомом. Он хорошо знал, что дочь Уорвика являлась самой богатой наследницей в Англии. Другой мальчик, должно быть, посчитал его крайне доверчивым, чтобы оглушить подобным хвастовством. Гордость Френсиса оказалась оскорблена, скептический вызов обретал в душе конкретную форму. Другой мальчик больше не хвастался, видимо, не сознавая, что произнес что-то, из ряда вон выбивающееся. Френсис поколебался, а потом решил не обращать внимания. Он нашел слишком много приятного в первом дружественном взаимодействии со дня прибытия в Миддлхэм, чтобы саботировать его по собственной же воле.

'Если ты воспитанник графа, то, получается, твой родной отец должен быть мертв?' - внезапно уточнил другой мальчик, и Френсис кивнул. 'Да. Он умер девятого января'. 'Мой отец тоже умер. В прошлом декабре исполнилось три года'. Они взглянули друг на друга, объединенные родством в потере. Френсис захотел произвести впечатление на нового друга, но не знал, как лучше всего это сделать. 'Я однажды видел герцога Сомерсета', сказал он, основательно подумав. 'Он был другом моего отца'. Честность взывала к исправлению на: 'Ну, они знали друг друга'.

Другой мальчик впечатленным не выглядел, тем не менее, просто пожал плечами, и Френсис совершил еще одну попытку.

'Я также видел его брата... Эдмунда Бофорта. Он стал сейчас герцогом Сомерсетом?' Ответив на собственный вопрос, Френсис решил: 'Стал, думаю, так как Сомерсет умер, не оставив сына'.

'Я один раз встречал Эдмунда Бофорта'. Безразлично. 'Или об этом рассказывала моя госпожа матушка. Это произошло годы назад, и я честно не помню его. Итак, твоя семья принадлежит к лагерю ланкастерцев?'

Вопрос был задан спокойно, без неподходящего акцента. Френсис вспомнил, где находится. Это Миддлхэм. Он приобрел маловато друзей, хвастаясь ланкастрианскими узами. 'Отец сражался на стороне Ланкастеров при Таутоне. Но признал короля Эдварда своим монархом', аккуратно объяснил Френсис.

Он сразу увидел, что выбрал правильный вариант ответа. Другой мальчик какое-то время изучающе смотрел на него, потом спросил: 'Как тебя зовут?'

Сомнений быть не могло, намерения проявлялись самые дружественные, поэтому Френсис тоже улыбнулся. 'Френсис Ловелл...' , начал он и резко замолк, потому что в дверном проеме конюшни появился человек. Самый роскошно одетый, из всех, кого Френсису доводилось видеть в жизни, в высоких, доходящих до бедра сапогах из блестящей испанской кожи, в ярко окрашенных штанах и в коротком камзоле с широкими плечами, усеянном драгоценными камнями, с рукояткой кинжала, обрамленной золотом.

'Вот ты где, Дикон', произнес он в тот самый момент, когда голос где-то рядом с ним прокричал: 'Господин Уорвик на конюшнях. Вы переговорили с ним по поводу произведенных обезглавливаний.....'

Конец фразы ускользнул от Френсиса. В ушах раздавались лишь слова 'господин Уорвик'. Он вскарабкался на ноги, остановив взгляд человека со связанным языком сначала на графе Уорвике, а затем на своем новом друге, который тоже поднялся, направившись к графу без малейшего признака неловкости, зато с очевидным удовольствием.

'Мои девочки хотят поздравить тебя с возвращением домой, Дикон. Нэн отправила меня на поиски'. Последнее было сказано легко, с игривым потворством жене, доставляющим радость ее супругу.

'Я также очень хочу с ними увидеться, кузен'. Он обернулся, указывая в сторону Френсиса.

'Вот твой воспитанник. Френсис Ловелл, прибывший во время нашего отсутствия'.

О том, что последовало дальше, Френсис помнил мало. Оцепенев, он что-то пробормотал, выражая радость от возвращения Уорвика, но конкретной фразы потом так и не смог вспомнить. Френсис видел руку графа, дружески покоящуюся на плечах другого мальчика, слышал их обмен подтруниваниями близких друг другу людей.

В конце концов, Уорвик ушел, и они снова остались одни. Другой мальчик наклонился, поднял свою позабытую узду и прикрепил ее к одежде, надев через голову.

'Мне надо идти', сказал он. 'Вечером, ближе к ужину, я тебя найду'.

Френсис уже обрел дар речи. 'Ты- герцог Глостер', выпалил он с внезапностью, превращавшей вопрос почти в обвинение.

Интонация уточнения заставила другого мальчика изогнуть бровь. 'Да, я знаю', ответил он, и учитывая его старшинство, это без сомнения было иронией.

Герцог Глостер совсем не выглядел так, каким Френсис представлял себе брата короля Эдварда. И поступал он не так, как, по меркам Френсиса, должен поступать герцог королевских кровей. Ему казалось чудовищно несправедливым по отношению к себе превращение мальчика, которому Френсис начал симпатизировать, в Ричарда Плантагенета, герцога Глостера. Единственный человек, проявивший к нему дружелюбие... йоркистский принц, кровный родственник внушающего страх Эдварда!

Френсис попытался вспомнить, в каких вопросах придворного этикета он получал советы от матушки. Вроде бы, предполагалось упасть на колени, но это выглядело полным безумием посреди конюшни, особенно, когда царственный герцог отдал ему собственный носовой платок, стереть следы рвоты с лица. К герцогу следовало обращаться 'Ваша Милость', как к королю? Или 'моего господина' было достаточно? Безнадежно, все полностью вылетело из головы. 'Как мне обращаться к вам?' - спросил Френсис после продолжительного молчания, слишком несчастный, чтобы скрыть свое состояние, чувствуя крайнюю неловкость и острое одиночество, больше, чем за все время, проведенное здесь, за все самые одинокие полмесяца в жизни. Ричард посмотрел на него внимательно и задумчиво, улыбнувшись с внезапным очарованием: 'Друзья называют меня Диконом', ответил он.

Глава восьмая

Замок Миддлхэм. Йоркшир.

Октябрь 1464 года

Подперев журнал о подтянутые коленки, Френсис покачивал пером над пергаментом, начав далее полное описание дня, аккуратно создав подпись наверху страницы:

Начато в четырнадцатый день октября, в двадцатое воскресенье после праздника Святой Троицы, в замке Миддлхэм, Венслидейл, Йоркшир, в лето Господне 1464, на четвертом году правления Его Монаршей Милости, короля Эдварда.

Пишу это в светлых покоях Его Милости, Графа Уорвика. Каминное бревно сгорело почти на целую четверть с момента, как мы услыхали колокола вечерней службы, прозвучавшие над городком, значит, скоро следует идти укладываться спать. Мы играли в фанты с жареными каштанами в качестве ставок, - Изабелла и Анна, Уилл и Роб Перси, Дикон и я.

Изабелла - дочь графа. Ей тринадцать лет. У нее блеклые волосы и глаза оттенка зеленого золота, как у кошки. Когда злится, она может и шипеть как кошка.

Ее сестра Анна совсем другая. Анна злится редко. У нее чудесные косы, за которые любит дергать Дикон, и карие глаза, как у ее отца, графа. День рождения Анна празднует в июне. Ей восемь лет, как и Анне... Его перо повисло в воздухе, затем решительно обвело слова 'моей жене'. Френсис надеялся, что многократное повторение сделает эту мысль менее странной для него. Воздвигнув тайник для каштанов, он подытожил: Уилл это -Уилл Парр. Для своих тринадцати лет он мелковат, как и Дикон, с лицом, усеянном веснушками и зелеными глазами. Он неизменно добродушен, и он мой друг.

Роб Перси - один из нортумбрианских Перси. Его семья относится к йоркисткому лагерю, но Роб приходился дальним родственником ланкастерскому Генри Перси, графу Нортумберленд, погибшему при Таутоне, и Генри Перси, сыну и наследнику последнего, заключенному в Тауэр этой весной по приказу короля Эдварда. Титул отца должен был перейти к сыну, но король Эдвард в мае пожаловал его Джону Невиллу, в награду за победу при Хексаме.

Роб чересчур много толковал о своей радости от того, что графом Нортумберленд стал сейчас Джон Невилл. Думаю, Роб опасается, как бы люди не спутали его с ланкастерской родней, поэтому хвалит Йорков больше кого-либо в Миддлхэме, даже больше Дикона! Как все Перси, Роб обладает светлыми, как лен, волосами и голубыми глазами. У него живой характер и чрезмерная страсть к шуткам. Роб скорее друг Дикона и Уилла, чем мой.

Вот Дикон - самый надежный товарищ. Его волосы темны, как чернила и глаза цвета, смешавшего в себе голубизну неба и пасмурность серого. Его правая рука лежит в перевязи из черного шелка из-за неудачного опрокидывания и падения на ристалище два дня назад. Ее Милость, леди Нэн сильно обеспокоилась, ведь Дикон сломал плечо в таком же падении несколько лет назад, вскоре после присоединения к графской семье. Она звучно ругала его за поспешность. Полагаю, леди Нэн подозревает, что Дикон рисовался перед кузинами, Изабеллой и Анной. Она права, он показывал себя!

'Что пишешь, Ловелл?' - Роб Перси поднялся на колени, склонившись ближе.

Френсис отреагировал инстинктивно, отдернув книгу назад и воспламенив любопытство Роба.

'Дай посмотреть', не мог угомониться тот, потянувшись в завершении просьбы за журналом.

Уклоняясь от его захватывания, Френсис жестко ответил: 'Не покажу. Это личное'.

Роб продолжил упорствовать, результатом чего стала вырванная страница и опрокинувшийся на спину Френсис. Роб бросил взгляд на отвоеванный фрагмент, сжал его в кулаке и раскрыл глаза во всю их ширь: 'Иисусе, он пишет о нас!'

Он ринулся за журналом, и когда два сцепившихся мальчика катались клубком по полу, через их переплетенные тела перелез щенок волкодава, принадлежащий Ричарду, и начал без разбора лизать обоих мокрым шершавым языком. Сумев, в конце концов, встать, хоть и с 98 попытки, Френсис оттолкнул более крупного противника. Роб оступился, потерял равновесие и налетел на деревянный, декорированный серебряным узором кубок, наполненный каштанами. Судорожно стараясь удержать опору, он вытянулся в поисках твердой основы и зацепился за ремень Ричарда, вызвав повторное явление скрученных туловищ полу.

Роб сразу сообразил, что Ричард сильно ударился, и в один миг Френсис был забыт. 'Дикон... Ваша Милость. Прошу прощения, в самом деле!'

Дыхание Ричарда медленно восстановилось, и он оттолкнул руку Роба, когда тот попытался помочь ему подняться. Роб отодвинулся на задний план, уступив место Уиллу и девочкам Невилл, бухнувшимся на колени рядом с Ричардом и одновременно заговорившим.

'Вы прекратите свое нависание?' - раздраженно огрызнулся Ричард. Используя свободную руку, чтобы переместиться в сидячее положение, он сверкнул глазами на Роба.

'Видишь, что случается, когда ты принимаешься валять дурака?' - выдвинул обвинение Ричард. 'Роб, иногда твои поступки свидетельствуют, что разума у тебя меньше, чем Господь даровал простому барану'.

Он сморщился при попытке Анны привести перевязь в порядок, чем вызвал жар раскаяния Роба. 'Это Ловелл виноват', пробормотал мальчик, и Френсис, на которого переместился центр внимания, взорвался пылкими отрицаниями, угрожающими разжечь ссору снова. Только Изабелла с ее не вскормленной повелительной властностью Невиллов смогла заставить обоих замолчать.

'Оба вы олухи!' Она надменно указала на рваный журнал, лежащий грязным и разорванным пополам. 'Возьмите свои глупые каракули. Что до тебя, Роб Перси, будь просто благодарен, что не нанес Дикону серьезного вреда!'

Она кинула взгляд через плечо. 'Дикон, быть может, имеет смысл вызвать врача мамы, чтобы удостовериться?'

'Господь благой, нет!' - воскликнул Ричард в истинной тревоге. Он обвел глазами окружающих: 'И я не прощу того, кто хоть звуком обмолвится леди Нэн о произошедшем'.

Довольный, что его предупреждение достигло своей цели, Ричард позволил Уиллу помочь ему встать на ноги, пока Роб воспользовался возможностью отступить, а Френсис - вернуть свои записи.

'Дикон... тебе было очень больно?'

'Нет, не особо, Френсис'. Ричард выбирал удобное положение на скамье-ларе, устойчивее, чем ему могло бы хотеться при других обстоятельствах.

'Ты действительно писал о нас?'

Френсис неохотно кивнул и успокоился, увидев, что Ричард решил не разворачивать тему.

Заскучав, Изабелла покинула парадную комнату, пока остальные, принявшись за инкрустированный кубок с каштанами, продолжили прерванный разговор о выборе имени для волкодава Ричарда. Пес, уже ставший огромным за какие-то четыре месяца жизни и черный, как легендарный грех, был подарком ко дню рождения от его брата, короля, прибывшим с особым посыльным только на этой неделе.

Щенок растянулся у ног Ричарда и тайком присматривался к мягкой коже обуви своего хозяина. Увидев это, Френсис улыбнулся. Он был сильно впечатлен тем, что король помнил о дне рождения младшего брата; Френсис был уверен, такое качество не распространялось на всех старших братьев, по крайней мере, тех, с кем он водил знакомство. Конечно, Эдвард перепутал немного даты, так как Ричарду исполнилось двенадцать лет второго октября, но Френсис знал, что король уделял не больше внимания дате рождения другого своего брата, Джорджа, пятнадцатилетнего герцога Кларенса.

Не то, чтобы он порицал за это Эдварда. Френсис держался не особо высокого мнения о Джордже, нанесшего растянувшийся на целую вечность визит графу Уорвику и Ричарду нынешним летом. Он даже мысленно благодарил его за то, что тот не жил в семье графа. Будучи разозлен, Джордж пускал в ход свой ядовитый змеиный язык, в спокойном состоянии обнаруживая тревожащую манеру находить смешное там, где больше никто развлекаться не станет. Френсису находил слишком трудным для понимания, почему Ричард казался таким привязанным к Джорджу. Но ему совсем не сложно было принять преданность друга старшему брату.

Эдвард оставался в Йорке до середины июля, проводя мирные переговоры с шотландцами. Перед отбытием в Йоркшир он сделал крюк на север, принимая гостеприимство графа Уорвика в Миддлхэме. Его посещение приятно взбудоражило округу в крупных масштабах. Северные соседи - Меткалфы из Наппа Холла, лорд и леди Скроуп из близлежащего замка Болтон - собрались в Миддлхэме воздать почести королю. Френсис отметил с тайным изумлением, что даже могущественный граф кажется меньше в присутствии Эдварда.

Он болезненно завидовал Ричарду в дни, потекшие с момента прибытия двора, так как король многое сделал для своего младшего брата, оставляя его рядом с собой еще долго после наступления времени отхода мальчиков ко сну, и, приходя понаблюдать за упражнениями с копьем и широким мечом на ристалище.

Сейчас Френсис думал, - любимый знак Эдварда - солнце в зените - оказался выбран замечательно грамотно. Блеклая тень Маргариты Анжуйской отступала, закрываясь солнцем Йорков, и в первый раз он обнаружил, что верит историям Ричарда, рассказывавшего о жестокостях, творимых именем Француженки. Может быть, она и не являлась столь трагической героиней, решил Френсис несколько сожалея.

Однако, он ощущал тоскливое сострадание к ланкастерской королеве, живущей сейчас в стесненных условиях во Франции со своим одиннадцатилетним сыном и немногими верными сторонниками, такими как Эдмунд Бофорт, сегодня ставший герцогом Сомерсетом, и его младший брат, Джон Бофорт. Френсис смутно сочувствовал королю Гарри, считавшемуся скрывающимся шотландцами. Правда, подобные симпатии не поверялись Ричарду или кому другому в Миддлхэме. Следовало совершать определенные жертвы ради только что выкованной йоркистской дружбы, и благоразумие считалось не последним из существующих требований.

Сейчас он открыл журнал, который держал на коленях, оценивая ущерб, нанесенный Робом Перси. Чума его возьми за любопытство! С Робом, упершимся в своей злости, разве можно осмелиться и дальше продолжать вести записи? Перси вытащит их из самых потаенных уголков, поэтому Френсису надо сжечь дневник, страница за страницей, прежде чем он позволит Робу уставиться на него еще раз. Переполненный ощущением открытого неповиновения, Френсис нагнулся и подобрал перо. Разгладив страницу рукавом, он написал:

Уилл отдает предпочтение кличке Гавейн для пса Дикона, сильно проникнувшись 'Гавейном и Зеленым Рыцарем'. Анна грезит Робином. У нее есть спаниель, названный Девой Мэриан. Дикон говорит, что, если бы пес был собакой, он бы окрестил ее Маргаритой Анжуйской. Соображение данного толка развеселило Уилла, но прошло мимо Анны.

Сегодня вечером Дикон не в настроении. Думаю, у него болит рука. Дикон терпит боль без жалоб, выдерживая неудобство со скромной грацией, а теперешнее раздражение объяснимо неспособностью очищать каштаны левой рукой. Анна вызвалась помогать ему.

Уилл предлагает Дикону обозвать псину Сомерсетом в честь человека, которого граф считает истинным отцом сына Маргариты Анжуйской. Дикон смеется. Я боюсь, щенок поседеет до того, как он решится.

'Френсис?'

Перо дернулось, поставив кляксу на странице.

Анна тихо выскользнула из укрытия и встала перед ним. 'Френсис... если хочешь, я могу хранить дневник в безопасном месте для тебя. Знаю, у тебя мало своего пространства из-за соседства с Робом, Диконом и другими пажами. Когда возникнет желание оставить новую запись, скажи, и я достану его'.

Френсис не ответил сразу, и девочка покраснела. 'Я приму торжественный обет во имя Благословенной Госпожи, что не буду читать твой журнал, и никогда не нарушу этой клятвы, Френсис, честно-честно, я не совершу подобной гадости'.

Мальчик, больше не сомневаясь, протянул ей дневник. 'Да не нужно от тебя такой клятвы, Анна. Напротив, буду сильно обязан, если сохранишь его в своей комнате для меня'.

'Ни единой живой душе не скажу, где спрячу его', серьезно пообещала девочка. 'Даже Дикону'.

Шанса ответить у Френсиса не возникло. Вернулась Изабелла, запыхавшаяся и пышущая желанием поделиться новостями.

'Дикон! Здесь отец! Он только что въехал во внутренний двор, с ним дядя Джонни и Джордж'.

Лицо Ричарда просияло. 'Я думал, он остался в Ридинге с Недом вплоть до дня святого Мартина. Они передвинули отмечание даты из-за йоркского парламента?'

Изабелла ровно относилась к парламентам. Она пожала плечами и покачала головой.

'Не знаю. Но точно могу сказать, - что-то случилось очень плохое. Я мельком видела отца, поднимающимся по ступенькам в главную башню, и заметила, в какой неистовой ярости он находился. Никогда не наблюдала его таким разгневанным'. Изабелла сделала паузу, - чутья на драматический эффект у девочки отнять было нельзя. 'И до подобного состояния отца довел твой брат!'

Ричард проявил мало удивления. 'Что еще натворил Джордж?'

'Не Джордж'. Победоносно. 'Нед!'

'Нед?' - недоверчиво отозвался Ричард, и Изабелла кивнула. Ее волнение некоторым образом схлынуло, и она серьезно произнесла: 'Дикон, думаю, Нед должен был совершить действительно нечто ужасное'.

Ждали они не долго. Не прошло и нескольких мгновений, и в парадные покои зашел юный герцог Кларенс, призывая Ричарда уже во время появления в дверном проеме, выходящего в большой зал.

'Дикон! Погоди, пока не услышишь...' Он примолк, глаза равнодушно пробежали по черной шелковой перевязи Ричарда. 'Какого черта с тобой случилось? Не поверишь, Бог - свидетель, не поверишь. Вот, что скажу, - он с ума сошел, абсолютно сбрендил!'

Ричард нахмурился. 'О чем ты, Джордж?'

'Мы находились в Ридинге на заседании совета. Кузен Уорвик докладывал о благополучном ходе переговоров на тему брака Неда и золовки французского короля, когда наш брат вдруг объявил, что этот брак можно сбросить с повестки дня и не обсуждать. Его приперли к стенке с объяснениями, и Нед пожал плечами, сказав, что так уж случилось, и жена у него есть!'

Джордж помедлил, позволив ожиданию выложить благодарную площадку, прежде чем подвести итог тяжеловесным сарказмом: 'Мнится мне, Нед влип в тайный ранний брак...., а потом взял, и забыл упомянуть о нем в течение всех месяцев, пока наш кузен от его имени горбатился над заключением французского матримониального союза'.

'Тайный брак?' - повторил Ричард. Эхо прозвучало огорошенно, и Френсис хорошо понял, по какой причине. Если принять на веру слова Джорджа, Эдвард сотворил то, что не один другой английский король не посмел сделать в продолжение четырех сотен лет, прошедших с момента Нормандского завоевания, - выбрал жену по собственному вкусу.

Джордж кивнул. 'Ты услышал меня, маленький братик. Тайный брак с девицей, которую он посчитал прекрасной! Мало удивительного в крайней оскорбленности нашего кузена Уорвика!'

'Кто она?' - в совершенно гармоничном созвучии раздался вопрос и со стороны Ричарда и со стороны Изабеллы.

'Он сочетался узами брака с помощью тайной церемонии только что минувшим маем в имении Графтон в Нортхэмптоншире... с Элизабет Грей'.

Ричард переспросил сразу от имени всех присутствующих. 'Кто такая', уточнил он, 'Элизабет Грей?'

Джордж остановил свои яркие зелено-голубые глаза на брате, глаза, от света превращавшиеся в бирюзовые. 'Вот, действительно, немыслимая часть шарады. Она из семьи Вудвиллов, вдова сэра Джона Грея, погибшего, сражаясь за Ланкастеров при Сент-Олбансе! От него у нашей дамы два сына, один почти одних лет с тобой, Дикон! И она на целых пять лет старше Неда!' Джордж внезапно расхохотался.

'Двадцатисемилетняя вдова с двумя сыновьями', повторил он, вытягивая слова с явным удовольствием. 'Если и это недостаточно убийственно, знайте, она приходится дальней родственницей Маргарите Анжуйской! Ее тетка вышла замуж за дядю Маргариты! Христос распятый, Дикон, ты и сейчас не понимаешь, почему я сказал, что Нед должен был с ума сойти?'

'Или оказаться околдованным!'

Все глаза остановились на Изабелле.

'Какое иное объяснение может здесь быть, Джордж? Почему еще он женился бы на ней, не прибегни дама к колдовству?'

Джордж должным образом перекрестился, но выглядел при этом скептически. 'Зная Неда', произнес он цинично, 'чтобы околдовать его понадобились бы не меньше, чем белые бедра, округлый живот и...'

'Придержи свой язык, пожалуйста', поспешно прервала его Изабелла. 'Ты знаешь, моя госпожа матушка рассердится на такие непристойные речи в присутствии Анны. Или в моем', добавила она, словно в раздумье. Они с Джорджем улыбнулись друг другу.

'Иисусе, ты внезапно притих, Дикон!' - насмешливо взглянул на младшего брата Джордж, а когда Ричард не ответил, рассмеялся.

'Не часто ты так неохотно выражаешь свое мнение. Что скажешь о безумстве нашего брата? Он околдован, как подозревает Белла? Или просто очень хотел прокатиться на серой кобылке? (игра слов - Grey mare - лошадь Грея или серая лошадь - Е. Г.)'

Джордж снова рассмеялся, но Ричард его не поддержал.

'Хотелось бы мне знать,' - сказал он очень тихо, 'по какой причине ссора Неда с нашим кузеном кажется доставляющей тебе такое наслаждение?'

Больше не смеясь, Джордж коротко процедил: 'Ты безумен'.

В этот момент в парадные покои вошел граф Уорвик.

Френсис вздрогнул, у окон на северной стене потянуло сквозняками. Но двинуться он не осмелился, опасаясь привлечь к себе внимание. Если бы ему воспользоваться случаем улизнуть вместе с Уиллом! Френсис чувствовал уверенность, он не ожидался в свидетели графского гнева. Ричард и Джордж, как бы то ни было, приходились ему кузенами. Френсис кровным родственником не являлся, и понимающе считал секунды, когда граф заметит его навязчивое присутствие и вышлет из парадной залы получать наказание в виде розог.

Изабелла оказалась права, Уорвик находился в состоянии неистовой ярости, жуткой даже для человека, чьи бурные перепады были известны всей Англии, вдоль и поперек. На первый взгляд, вырывающаяся тирада направлялась на леди Нэн, его графиню, и на брата Джона, недавно получившего титул графа Нортумберленда. Тем не менее, Френсис чувствовал, что Уорвик беседует с одним человеком, и только с ним, со своим кузеном королем, высказывая то, что должно было, из соображений необходимости, душить его еще в Ридинге. Мальчик пребывал в абсолютной уверенности, Уорвик не решился бы высказать Эдварду возмущение, извергавшееся из него в парадной зале замка Миддлхэм. В конце концов, Френсис не думал, что Уорвик позволил бы себе такой выпад, - даже из уст Создателя Короля подобные слова граничили с изменническими.

'Вудвиллы', выплюнул Уорвик, и в его произношении эта фамилия становилась богохульственной. 'Скажу тебе, Джонни, этому нельзя поверить. Энтони Вудвилл сражался лицом к лицу с Недом при Таутоне, а сейчас - будет обниматься с ним в качестве шурина?'

'Кажется, так', ответил Джон. Поднявшись со своего места, он приблизился к другому человеку. 'Мне это нравится не больше твоего, Дик, но дело сделано. Нед женился на женщине, и чтобы мы ни думали о ее семье, она стала королевой...'

'Королевой? Ради Святой Мессы, парень, как эти слова не застревают у тебя в горле? Внучка простого дворянина, вдова рыцаря-ланкастерца... Правильную и прекрасную жену выбрал себе Нед! Если она подходит на место королевы, справедливым будет мне требовать для себя тиару Его Святейшества Папы!'

Джон не спорил, и, спустя какое-то время, покинул залу, а Френсис всем сердцем пожелал последовать за ним. Он не удивился тому, что Джон уступил, - мало было людей, которые по своей воле решились бы осадить разгневанного графа Уорвика. Юный паж ощутил внезапно нахлынувшую на него волну восхищения королем Эдвардом, столь бесцеремонно вызвавшим графское негодование.

Леди Нэн сейчас целиком поддерживала графа, высказываясь слишком тихо, чтобы Френсис мог ее услышать, отчего он воспользовался возможностью проследить, как его товарищи переносят продлившееся выражение гнева Уорвика. Никогда еще мальчику не доводилось видеть таких напряженных и несчастных лиц... за одним-единственным исключением. Джордж наблюдал за словами графа с тревожным интересом, легкий намек на улыбку вертелся на уголках его губ, и Френсис подумал, - Ричард был прав, брат получает удовольствие от впадения Эдварда в немилость. Он знал, какая-то напряженность отличала взаимоотношения Эдварда и Джорджа, но только сейчас увидел, как далеко она зашла.

Обратив взгляд от Джорджа, Френсис быстро скользнул им по подавленным дочерям Уорвика, а затем начал искать друга. Ричард склонился над щенком волкодава, и все, что оказалось доступно Френсису, оказалось занавесью темных волос, упавших вперед и закрывших его лицо.

'Как, во имя Христа, вы ожидали, я буду реагировать?' - внезапно спросил Уорвик с неистовством, заставившем Френсиса передернуться. 'Он обошелся со мной, словно с дураком, Нэн. Мне забыть, что Эдвард молчал все то время, пока я вел переговоры с французами, стараясь осуществить династический брак для блага Англии? Я должен позволить ему унижать меня на глазах всей Европы из-за неряшливой выскочки? Говорю тебе, Нэн, вынести такое нельзя! Он сотворил из меня посмешище целой Англии, и все из-за достаточно проницательной девки, державшей ноги вместе, пока наш Нед не распалился до степени готовности жениться на ней!'

Френсис был потрясен, он никогда не слышал, чтобы граф выражался столь грубо в присутствии собственных дочерей. Джордж громко расхохотался, противопоставив неожиданный звук наступившей тишине. Выходка должна была бы стоить ему осуждающего упрека от графини, но она не удостоила герцога Кларенса и взглядом в его направлении, не отводя глаз от своего мужа.

Раздался приглушенный звук, Изабелла кашлянула, стараясь подавить нервное хихиканье, к ужасу Френсиса, оно оказалось заразным. Он обнаружил себя сражающимся с дьявольским желанием расхохотаться... пока не увидел выражения лица Ричарда. Он вздернул голову вверх при словах Уорвика, а Френсис почувствовал, как его сердце начинает болезненно колотиться о ребра. Ричард вспыхнул, вытянулся как тетива, и, в течение ужасного мига, Френсис подумал, что он балансирует на грани высказывания. 'Нет, Дикон!' - внушал он ему мысленно, и свободно выдохнул, когда увидел, что Ричард продолжил молчать.

'И что мне следовало сказать французам? Как объяснить им, что союз не случится, что не будет французской невесты... потому что мой кузен Король показал себя таким дураком, что поставил белую кожу продажной девки и ее зеленые глаза превыше блага Англии!' 'Нет!' 'О, Господи Иисусе, Дикон', прошептал Френсис помертвевшими губами, пока граф оборачивался.

'Иди сюда, Дикон'.

Ричард медленно поднялся на ноги, послушно двинувшись, дабы предстать перед Уорвиком. 'Ты что-то сказал, парень?'

Ричард молчал и после долгого испытывающего взгляда в напряженное лицо мальчика, Уорвик произнес, нюансом спокойнее: 'Можешь высказываться свободно. Ты приходишься Неду братом, и его брак имеет отношение и к тебе тоже. Говори, что думаешь о нем?'

Ричард сглотнул. Всегда говорящий тихо, он был почти не слышен сейчас, пока озвучивал свою точку зрения. 'Я... Скорее нет, кузен'.

'Абсолютно точно, ты не одобряешь этот брак, Дикон? Стоит ли обсуждаемая прекрасная дама благодати трона?'

'Нет', признал Ричард, и Френсис откинулся на подоконник, ослабевший от облегчения, испарившегося со следующими словами друга.

'Но... выбор был совершен не мной. Выбор сделан Недом'.

'Ясно'. Очень тихо. 'То есть ты считаешь, коли Нед сделал свой выбор, мне стоит воздержаться от его критики?'

'Кузен...'

'Христе, Дикон, ты не слышал, что я сказал? Как ты можешь оправдывать действия Неда? Тайный брак с вдовой ланкастерца... Как он может послужить Англии?'

Ричард заколебался, и Уорвик огрызнулся: 'Жду твоего ответа. Расскажи мне, как твой брат послужит Англии этим проклятым супружеством!'

'Не знаю', хрипло уступил Ричард. 'Только уверен, что Нед никогда бы не поступил бесчестно'.

'В самом деле?' - спросил Уорвик, и модуляции его голоса проморозили всю внутреннюю часть покоев. Френсис дрожал, пылая от яркой богохульственной ярости, ярости, направленной против графа Уорвика, Создателя Короля, выбравшего мишенью выхода своего гнева на монарха Ричарда. Анна тихо плакала, Изабелла находилась на грани, Джордж, больше не развлекающийся, прикусывал нижнюю губу и сверкал зелено-голубыми глазами с кузена на брата и обратно и, в конце концов, на леди Нэн.

Его молчаливый призыв, казалось, достиг цели, так как она на шаг придвинулась к мужу. Но дальше не прошла. И не заговорила.

'Значит, Нед не может действовать бесчестно', откликнулся Уорвик, грубо и сардонически. 'У тебя странное представление о чести, Бога ради. Он тайком женился, причем на женщине, не имеющей качеств, чтобы стать королевой, женился на ней, не имея других причин, кроме желания обладания ее телом. А потом, Нед ничего не сказал в течение всего того времени, пока я планировал французский брак, чудесно зная, планы какого уровня будут загублены. Поведай мне о чести этого поступка, Дикон. Мне действительно надо понять!'

Ричард смотрел на кузена натянутым утомившимся взглядом осужденного, больше не надеющегося на отмену приговора.

'Я не могу говорить от имени Неда. Но ты был единственным, желающим французского брака, кузен... Возможно... возможно ты неправильно понял Неда. Возможно, ты действовал, не удостоверившись, что он на самом деле благоволит свадьбе. Нед... Нед говорил мне прошлой весной, что считает, ты без ума от своего друга, короля Франции...'

Его голос затих в запоздалом осознании нарушенного доверия. Лицо Уорвика побагровело. Он шагнул к мальчику, и звук металла, ударившегося о дерево, громко разнесся позади. Серебряный поднос и кувшин для вина мирно пребывали до этого на тяжелом дубовом столе. Сейчас поднос, кувшин и бокалы валялись разбросанными по полу. Узорчатый фламандский ковер на глазах темнел от распространяющегося красноватого пятна, вино текло по полированным, с древесными вкраплениями ножкам стола, обрызгивая цвета зеленого лайма корсаж графской дочери.

'Господи, Анна'. Уорвик воззрился на дочь и на разбросанные по полу осколки. Анна тоже посмотрела на учиненный ею разгром, и разрыдалась. Именно в этот момент в зал вошел Джон Невилл.

Он остановился в дверном проеме, всматриваясь в происходящее. В свою обливающуюся слезами племянницу. В облегчение, так внезапно осветившее лицо Джорджа, стоило Джорджу его увидеть. В ярость брата. Дольше всего Джон смотрел на Ричарда, оценив его отчаяние. Он понял, и его обычно флегматичный характер резко запылал сухим огнем.

Уорвик схватил дочь. 'Что на тебя нашло, девчонка? Взгляни, что ты наделала!'

Анна рыдала, пытаясь пробормотать то, что стало бы мольбой о прощении, будь ее слова понятны. Тут зал внезапно заполнился звуком.

Изабелла плакала: 'Это случайно!'

Нэн качала головой. 'На самом деле, Анна, что за неуклюжесть!'

Только Ричард по-настоящему перетянул внимание Уорвика снова на себя, быстро произнеся: 'Не обвиняй Анну, кузен. Виноваты мы. Мы измучили ее своей ссорой'.

Уорвик отпустил свою дочь и метнулся к Ричарду. На его лице застыло такое выражение, что мальчик инстинктивно отступил назад. Уорвик тоже действовал инстинктивно, а не обдуманно, схватив Ричарда, чтобы помешать, как ему казалось, бегству, и грубо вздернув к себе. Как только он это сделал, появился Джон. В три прыжка он пересек покои и наложил руку на запястье Уорвика.

'Словом перемолвиться... Брат', кратко изрек он, и Уорвик, который едва ли заметил возвращение Джона, оказался захвачен врасплох огнем, пылавшим в обычно спокойных карих глазах.

Прежде чем Уорвик смог ответить, его рука сильнее сжалась в хватке Джона, и всесильный граф почти буквально был оттащен к двери. Ярость так редко посещала его брата, что Уорвик увидел со стороны, ведь он на удивление подчиняется Джону.

Джон Невилл плотно захлопнул дверь за ними. В пустынном величии главного коридора братья взглянули в лицо друг другу. Уорвик первым нарушил молчание.

'Ну, Джонни', начал он резко, 'и что такого важного ты хотел сказать, не терпящего ожидания?'

'Что за чертов ад ты надоумился устроить там?' - гневно спросил Джон. 'Я понимаю твою злость на Неда. Но возложить ответственность на Дикона за подвиги Неда... Христос с тобой, мужчина, как можно было подумать такое? Он всего лишь маленький мальчик, Дик, и не может осуждаться за проявление верности брату. Знаешь же, в Неде Ричард видит целый мир!' Джон покачал головой в отвращении, добавив: 'Ты удивил меня, на самом деле, удивил. Мне казалось, ты прикладывал достаточно усилий, чтобы завоевать привязанность Дикона. Более того, всегда поступал так, что каждый шаг говорил о твоей любви к нему'.

'Конечно, я люблю Дикона', нетерпеливо перебил его Уорвик. 'Он важен для меня, для моих планов...'

'В таком случае, полагаю, ты вспомнишь об этом факте в будущем', произнес Джон в таким тоне, какой Уорвик не спустил бы больше ни одному человеку. Поразмысли, что было бы не шлепни Анна тот поднос?'

Вопрос заставил Уорвика задуматься.

'Возможно, я утратил способность к самообладанию', уступил он, замолчал и начал измерять шагами пространство.

'Да, ты попал в точку, Джонни. Не хочу, чтобы Дикон возложил на свои плечи надуманное недовольство за сказанное или сделанное в порыве гнева. Это не выход...'

Уорвик обернулся и, не дожидаясь Джона, распахнул настежь дверь парадной залы.

Френсис Ловелл все еще сидел примороженным к месту у окна. Под испытующим взглядом матери Анна собирала разбросанные кубки для вина и расставляла их на столе. Изабелла следила за сестрой с сочувствием, но, казалось, ей не приходило на ум предложить свою помощь. Облегчить труд Анны выразил желание Ричард, но графиня достаточно прохладно сказала, что он и так причинил довольно волнений этим вечером, и Анна сможет справиться и без его участия. Упрек заставил мальчика вспыхнуть и удалиться к камину. Там он оказался вместе с Джорджем, взирающим так, словно был не уверен, утешить младшего брата, или надрать ему уши. С виду, он склонялся к утешению, но поспешно отпрянул от Ричарда, увидев Уорвика в дверном проеме. Заметив отца, Анна бросила все усилия и кинулась к нему. Он заглянул в ее умоляющие темные глаза, прикоснувшись затем к влажной щеке. Анна просунула свою руку в его ладонь, встала на цыпочки и прошептала: 'Ты еще гневаешься на Дикона, папа?'

Это заставило Уорвика рассмеяться. Для скромного ребенка его дочь могла поступать удивительно настойчиво. Ее преданность кузену трогала отца, в конце концов, он сам сделал все, чтобы воспитать Анну такой. Уорвик ухватился за начало, невольно положенное дочерью, и ответил: 'Нет, Анна. Я не сержусь на Дикона'. Он оглядел зал в поисках Ричарда.

'Подойди сюда, Дикон'.

Уорвик видел нежелание Ричарда, тем не менее, мальчик поднялся и подошел.

'Когда люди злятся, Дикон, они часто бывают несдержанны. Боюсь, сегодня это оказалось верно для всех нас. Хочу, чтобы ты понял, я не виню тебя за необдуманные и поспешные речи'.

Он умолк и положил руку на плечо Ричарда. 'Ты - брат Неда, и единственно правильно то, что он может рассчитывать на твою преданность. Однако, допускаю, что расстроюсь из-за этого, кузен. Видишь ли, хотелось бы думать, я тоже имею право на верность с твоей стороны'.

Ричард выглядел пораженным. 'Ты имеешь право на мою верность!'

'Буду надеяться, Дикон', медленно произнес Уорвик. 'Потому что, признаюсь, станет больно считать иначе'.

Френсис и Ричард остались в зале одни. Уорвик удалился для дальнейшего обсуждения со своим братом и, к его огромному удовольствию, с Джорджем, польщенным так, что не передать словами, возможностью принять участие в политических делах, вершимых старшими. Графиня Уорвик проводила дочерей к двери сразу после ухода мужа, особенно тепло обняв Ричарда, вернувшего сейчас себе благоволение графа.

Френсис оседлал оконные подушки. 'Сохрани нас, Христос', тихо выдохнул он. Мальчику хотелось рассказать Ричарду о своем восхищении его выступлением в защиту брата перед графом, но он не думал, что друг воспримет подобную похвалу. Френсис никогда не видел других мальчиков, выглядящими столь встревоженно, как Ричард в эти минуты. Нет, ему совсем не казалось, что граф Уорвик станет безопасной темой для беседы.

Френсису никогда и в голову не приходило поднимать вопрос невероятного брака короля Эдварда. Более того, он прекрасно понимал, почему Эдвард пытался сохранять свое супружество в тайне так долго, как это только было возможно. Но что изначально толкнуло его жениться на вдове ланкастерца? Любовь? Страсть? Колдовство, как предположила Изабелла? Было бы крайне забавно поразмыслить над причинами беспрецедентного происшествия в истории английской монархии. Но Френсис понимал еще лучше, что как-бы не относился Ричард к поразительному поведению брата, никто, кроме него, этой причины больше не узнает. Джордж Кларенс, тем не менее, относился к другой категории.

'Разве Кларенс тебе не такой же брат, как Его Милость Король, Дикон?'

Ричард внезапно сгреб волкодава, вызволяя канделябр, упавший на пол вместе с серебряным подносом.

'Иногда, я удивляюсь, Френсис...', согласился он. 'Временами мне кажется, что он ревнует...'

Ричард остановился, сказав больше, чем намеревался. Свеча была так основательно прогрызена, что мальчик почел за лучшее избавиться от улик и направился к камину, когда дверь раскрылась, и в зал снова ворвалась Анна. Ринувшись к креслу, она встала на колени и подняла зажеванный дневник Френсиса.

Одарив его извиняющейся улыбкой, она тихо промолвила: 'Доброй ночи, Френсис, Дикон'. Когда Анна проходила мимо Ричарда, он вытянул руку, схватив ее за одну из белокурых кос.

'Если угодно, Анна, можешь выбрать имя моему волкодаву'.

Она кивнула: 'Я была бы рада'. И, крепко держа дневник, прижатым к себе, Анна вернулась к двери, не отрывая глаз от Ричарда все это время. У выхода она приостановилась, задумчиво взглянула на пса и сказала: 'Назовем его Гаретом... как рыцаря (Гарет Белоручка или Рыцарь Кухни - Е. Г.)'.

Ричард попробовал имя на звучание и посмотрел на лохматого друга. 'Гарет! Сюда, Гарет. Сюда, мальчик...'

Щенок зевнул, отчего оба мальчика рассмеялись, и не оттого, что посчитали все это забавным, но потому что смех показался безопаснейшим способом ослабить оставшееся напряжение вечера или, что более верно, забыть происшедшее.

Френсис соскользнул со своего места на окне, окостеневший от холода.

'Дикон...' Он остановился, сообразив, что ничего безопасного не может сейчас быть произнесено. В тишине они прошли по крытому деревянному мосту, опоясывающему внутренний двор и соединяющему главную башню с комнатами, находящимися в западной части замка. Когда он щелкнул пальцами, уговаривая отстающего щенка, Ричард замедлил шаг.

'Интересно...'

'Что, Дикон?'

Он серьезно остановил глаза на Френсисе. 'Интересно, какой она должна быть... Елизавета Вудвилл Грей'.

Глава девятая

Лондон

Июнь 1467

Елизавета Вудвилл Грей могла быть самой прекрасной женщиной, когда-либо носившей диадему английской королевы. Мужчины, увидев ее, больше не разделяли уверенности своих супруг, что единственно колдовские чары обманули Эдварда и вовлекли его в этот скандальный неравный брак. Даже Джон Невилл, совершенно счастливо женатый на спокойной и восприимчивой женщине, притягательной лишь в его глазах, оказался поражен до потери речи при первом же взгляде на королеву Эдварда.

Уорвик тоже был вынужден неохотно сдаться в плен ее удивительной красоте, а для него красивые женщины новостью точно не являлись. На счету графа находилась определенная доля любовных связей, не говоря о том, что его супруга Нэн, на которой он женился в шесть лет, когда ей исполнилось восемь, не только представляла собой богатейшую в Англии наследницу, но и прелестную блондинку с карими глазами. Уорвик тоже должен был признаться, даже если и лишь себе, ему не приходилось встречать столь красивой женщины, как Елизавета Вудвилл.

Он уже был готов невзлюбить ее с первого взгляда. Тем не менее, умение ненавидеть Елизавету заняло совсем мало времени. Уорвик возненавидел ее той горькою неприязнью, которую ранее берег лишь для Маргариты Анжуйской. Он до сих пор считал ее целиком неподходящей королевой для своего кузена. Стоило узнать Елизавету Вудвилл лучше, как он счел ее птицей того же морального полета, что и Маргарита. В этом Уорвик оказался не одинок. Она внушала благоговение своей красотой, но тут же отвращала надменностью. Уорвик раздумывал, была ли в истории более далекая по качествам от истинной королевы женщина, чем взятая Эдвардом в жены.

Он предпочел бы верить, что Эдвард сожалеет о браке, к несчастью, указаний на такой поворот событий не наблюдалось. Насколько Уорвик изводил себя подтверждениями, настолько его кузен казался вполне довольным прекрасной высокомерной подругой, выбранной по собственному почину. Да, верностью ей Эдвард не отличался, но и никто, из близких королю людей, на его моногамию и не рассчитывал. Если Елизавета и протестовала против измен мужа, об этом знали только она и Эдвард.

Вдобавок, она еще не родила королю сына. В прошлом году на свет появилась дочь. Уорвика это позабавило, хотя он не переставал размышлять, почему так случилось, ведь существенной защитой для династии Йорков стал бы сын. Но Ричард Невилл не сомневался, не пользующаяся всеобщей любовью королева Эдварда еще подарит ему наследника мужского пола. Его царственный кузен довольно явно находил море удовольствия в ее постели, даже после трех лет брака, проводя там значительную часть времени, и избрав законную возлюбленную из славившейся чрезвычайным плодородием семьи.

Сама мысль о плодовитом семействе Вудвиллов была достаточной для того, чтобы испортить Уорвику весь день. Он считал невозможным уступить дорогу стремительному восхождению близких Елизаветы. Приданого, выходя замуж, она не принесла, мрачно размышлял Уорвик, но и от недостатка в кровных родственниках не страдала!

У Елизаветы насчитывалось шесть незамужних сестер, которым были необходимы титулованные супруги, поэтому, в срочном порядке, наследники графов Арундела, Эссекса и Кента стали супругами сестер Вудвилл, а двенадцатилетний герцог Бэкингемский совсем неохотно женился на младшей из них, Екатерине.

В семье наличествовали и пятеро братьев, тоже требующих свой процент от внезапной славы сестры. Самый любимый Елизаветой, Энтони Вудвилл, был назначен Правителем острова Уайт. Еще один - посвящен в рыцари. И горожанин, и придворный одинаковы возмущались браком, совершенным между двадцатилетним Джоном Вудвиллом и богатой вдовствующей герцогиней Норфолк, почти на пятьдесят лет старше жениха. Отец Елизаветы получил звание графа Риверса, и Уорвик хорошо знал о слухах, что Эдвард намеревался назначить тестя лордом-констеблем Англии, что являлось должностью, предполагающей огромную власть и престиж. Но первое место среди раздражающих взлетов для Уорвика занимал вопрос брака Эксетера.

Герцог Эксетер общеизвестно поддерживал крыло Ланкастеров, но, тем не менее, согласился жениться на старшей из сестер Эдварда, Анне, в 1447 году, на момент чего ему исполнилось семнадцать лет, а невеста была восьмилетним ребенком. Свадьба не склонила Эксетера на сторону Йорков. Он сражался против Эдварда при Таутоне, и сейчас пребывал в изгнании в Бургундии. В процессе довольно тревожной семейной жизни Эксетер и Анна подарили жизнь дочери, ставшей в качестве наследницы владений отца, самым желанным приобретением на брачной ярмарке. Девушку пообещали младшему сыну Джона Невилла, но в прошлом октябре Елизавета заплатила золовке, герцогине Эксетер, сумму в четыре тысячи марок, чтобы сохранить юную невесту для Томаса Грея, своего двенадцатилетнего сына от первого брака.

Эдвард сделал вид, что чувствует себя неудобно от совершения подобной сделки. Он частным образом извинился перед Джоном и пообещал проследить, дабы его сын получил не менее богатую жену. Но король напрочь отказал требованиям Уорвика запретить этот союз и отринул ответственность, лицемерно обосновав свою позицию тем, что проблема касается единственно его жены и сестры. Эдвард всегда предпочитал отстраняться от неприятностей, избегая, или не зная о них. Пока он вел себя довольно мудро, чтобы не думать о дне расплаты, который мог быть отложен, но не отменен, события, казалось, не трогали его чрезмерно.

Джон осознавал это, он смотрел на кузена Неда с любовью, но без иллюзий, поэтому принял брак между юной Эксетер и Греем с такой доброжелательностью, какую только мог продемонстрировать. Лишь жене озвучил он сожаление по поводу способа, которым Елизавета отняла наследницу Эксетера у его сына.

Уорвик, не будучи столь выдержан по характеру, как Джон пришел в ярость, опасную отсутствием умения держать себя в руках там, где Создателю Короля виделось вероломство Вудвиллов. Он ни секунды не сомневался, что Елизавета Вудвилл держала в планах больше, чем приобрести богатую жену для сына. Уорвик точно знал, она испытала ликующее удовлетворение от подобного грабежа Невиллов.

Но нынешним вечером, в конце июня, настрой Уорвика не омрачался мыслями о презренных Вудвиллах. Он только что возвратился из победоносного путешествия по Франции, путешествия, превзошедшего все ожидания и укрепившего убежденность, что будущее - и его, и Англии, должно быть связано с Францией. Сейчас кузен-король обязан увидеть, - Уорвик ранее оказался прав.

Он отсутствовал в течение месяца и приехал вместе с французским посольством, возглавляемым персоной не меньшего значения, чем Архиепископ Нарбоннский. Прибыв в Гербер, Уорвик оставил своих именитых гостей в большом коридоре, пока сам отправился уведомить супругу о том, что вернулся. Он предвкушал ее изумление, так как знал, леди Нэн не ожидала мужа так скоро.

Сцена в парадных покоях встретила теплой семейной атмосферой. Нэн расстелила атласное платье на подставке к столу и показывала супруге Джона, Изабелле, как пропитывание соком кислых ягод выводит пятно с юбки. Сам Джон, лениво расположившись поблизости, щелкал грецкие орехи для шестилетнего сына. У стены сидел кузен Джордж с дочерью Уорвика, Изабеллой, а у камина играли в шахматы Ричард и младшая дочь - Анна.

Уорвик застыл на миг в дверях, неподвижный и не замечаемый. Изабелла уже два месяца робела после своего шестнадцатого дня рождения, и, каждый раз, когда он смотрел на нее, то ощущал трепет отцовской гордости. За прошедший год Изабелла расцвела и стала заставлять поворачиваться мужские головы. К огромному удовольствию Уорвика, самым безнадежно попавшим в плен оказался Джордж.

Он, конечно, всегда рассчитывал, что когда-нибудь Джордж должен будет жениться на Изабелле, и настраивал их, без ненужной усложненности, рассматривать это союз также легко, как самое естественное явление на свете. Нынешней весной Уорвик дал указания брату, архиепископу Йоркскому, начать тайные переговоры с Ватиканом, и уже позаботился отложить золото, чтобы обеспечить разрешение Папы Римского на свадьбу Джорджа и Изабеллы. Такое позволение требовалось по причине кровного родства, юные влюбленные приходились друг другу двоюродными кузенами, намеревающимися иметь детей. Переговоры проводились в строгой секретности, дабы обойти могущее возникнуть нежелание Эдвардом этого союза. Отношения между главами семейств сейчас были такими натянутыми, что король теперь взирал с долей немилости на возможность брачных уз между своими братьями и дочерьми Уорвика.

У графа не было намерения позволить кузену нарушить свои бережно лелеемые планы, король он или нет. Уорвик чувствовал себя вполне уверенным в получении разрешения папы, приближаемого личным агентом Эдварда в Риме. Тот тайно пообещал действовать от его лица, выигрывавшего от щедрых пожертвований золота Невиллов.

Изабелла держала руку Джорджа в ладонях, тщательно обыгрывая прослеживание его линии жизни. Это была не та деятельность, которую обычно позволила бы леди Нэн, слишком близко находилось развлечение к предсказыванию грядущего. Но она не возражала, даже улыбалась, прекрасно понимая, игра, ведущаяся на ее глазах, только предлог для возможных прикосновений. Уорвик тоже улыбнулся, а потом перевел взгляд на Анну.

Этой зимой Анна вбила себе в голову, что хочет научиться играть в шахматы. В конце концов, отец вынужден был сдаться дочерним настояниям и согласиться обучать ее, правда, совсем не рассчитывая на успех. Уорвик не думал, что женщины способны на мысленную концентрацию, необходимую для такой требовательной игры, как шахматы. Он только уверился в своих предположениях после второго шахматного урока, окончившегося слезами Анны и доской, оказавшейся на полу, куда незадачливый учитель сбросил ее в отвращении. Когда Ричард выразил желание заниматься с Анной, Уорвик, скривившись, пожелал ему удачи. Втайне он обрадовался, так как чувствовал перемену в Ричарде, мальчик отдалялся от Невиллов.

Нет, это не было правдой, строго говоря, уступал себе граф. Дикон все еще находился в наилучших отношениях с Джонни. Как всегда, дружелюбно общался с Изабеллой. И по отношению к Анне ничего не поменялось, Ричард поддразнивал ее и хранил детские секреты, защищал так, как редкий брат станет оберегать сестру. Нет, Ричард не избегал Невиллов. Как мало не хотел бы признаться себе Уорвик, это с ним Дикону больше не было уютно.

Граф, конечно же, знал причину и мысленно насылал больше и больше проклятий на голову Его Королевского Величества, кузена. Поэтому уроки шахматной игры так приходились Уорвику по душе. Тем временем, как бы раздражающе не проявлялась слепая преданность Дикона Неду, Ричард Невилл, граф Уорвик был далек от мысли уступить мальчику. Он находился в твердой уверенности, сердце Дикона пребывало в Миддлхэме, также было понятно, что племянник не питает симпатий к своим новоявленным родственникам Вудвиллам. Уорвик не представлял мальчика, получающим удовольствие от жизни при дворе Вудвиллов, так как, судя по имеющимся сведениям, окружение кузена сейчас кишело представителями этого семейства.

Видимо, Ричард оказался более талантливым учителем, нежели мог предположить граф, оба юных создания казались основательно поглощенными ситуацией, разворачивающейся на шахматной доске. Уорвик шагнул в комнату, и его жена, подняв глаза, воскликнула: 'Дик!' Он улыбнулся и погрузился в теплоту встречи с близкими.

Французский король почтил Уорвика великолепным золотым кубком, инкрустированным изумрудами, рубинами и бриллиантами, сейчас передаваемым членами семьи из рук в руки с восхищенным шепотом. Были и подарки, лично приобретенные главой клана и сейчас вызывающие подлинное волнение. Король Луи открыл ставшие знаменитыми руанские текстильные лавки для англичан. Нэн, супруга Джона, Изабелла и дочери Уорвика довольно восклицали над холстами алого бархата, узорчатой камчатной и золотой ткани. Джордж равно радовался привезенной графом макаке-резус, появившейся в Руане из Святой Земли. Он никогда не проявлял интереса к домашним любимцам, но нашел новинку неотразимой и сразу объявил, что назовет свое приобретение Энтони. Так как это имя также носил любимый брат королевы, Энтони Вудвилл, было похоже, обезьянка получит больше, чем законно причитающуюся ей долю внимания, когда появится в Вестминстере. Казалось, Джордж расцветает от изобретения столь оскорбительной дерзости, и здесь, в резиденции Невиллов, его выбор вызвал только смех.

Для Джона Уорвик припас великолепное, в кожаном переплете издание 'Хроник' Фруассара, прославленный труд французского историка XIV века. Конечно, брат понимал, что Джон далек от пристрастий заядлого читателя, но обладание книгами становилось таким же важным символом общественного статуса, как владение резными оконными стеклами или фламандскими коврами.

Он умышленно придержал свой подарок Ричарду до конца, предполагая, что мальчик ничего не ожидает, вручив потом юному кузену, в сопровождении убедительных доказательств высочайшего мастерства фламандских ремесленников, кинжал с тонким лезвием, засиявший как серебро, стоило его только развернуть.

Уорвик склонился, чтобы указать одинокую гравировку на рукояти, Белого Вепря Глостера, необыкновенно четкое изображение герба, выбранного Ричардом для себя в прошлом году в качестве литературного приема отображения Йорка. Ричард мало что сказал, просто пробормотал слова благодарности. Уорвик слишком хорошо смотрел на мальчика, поэтому увидел внезапно проступившие слезы, размывшие его первый взгляд на Белого Вепря, слезы, остановленные так поспешно, что никто, кроме дяди их не заметил. Такая непроизвольная реакция рассказала все, о чем Ричард Невилл хотел узнать, показала, - чувство преданности юного родственника болезненно разрывалось, что не могло не порадовать.

Расположившись в окружении некоторых видов бордосских вин, выданных из королевских запасов, он начал рассказ о победе, с той склонностью к театральности, которая особенно его отличала. Описал роскошный прием, полученный у короля Луи, очертил картину грандиозного въезда в Руан, горожане коего прикрепили к одеждам цветы и флажки алого цвета Невиллов, а священники держали в поднятых руках горящие факелы, чаши со святой водой и кресты из чеканного золота. Поделился заявлениями о дружбе, совершенными французским королем. Уведомил родных, что Луи великодушно предложил кандидата на руку сестры Неда, Мег, - сына герцога Савойского. Мег исполнился двадцать один год, что превращало ее в чрезмерно переспелую для брака девушку. Большинство ее ровесниц вышли замуж в возрасте пятнадцати лет или около того.

Однако, Уорвик не признался близким в секретных переговорах, проводившихся в доминиканском монастыре. Он ни звуком не обмолвился о планирующимся сокрушении ненавидимого Францией противника, - Бургундии, или о том, что Луи предположил возможный переход областей Голландии или Зеландии, сейчас находящихся под рукой герцога Бургундского, в покровительство своего друга, графа Уорвика. Почему дорогой королевскому сердцу собрат не может одновременно владеть в качестве удела как английским графством, так и тем, что когда-то называлось Бургундией? Уорвик согласился, почему бы и нет?

Вместо этого он удивлял зловещей повестью, рассказанной королем Луи, о таинственном зимнем исчезновении семьи сельского дровосека. Их посчитали жертвами нападения и съедения стаи голодных волков.

В первый раз с момента возвращения брата Джон позволил себе расслабиться и почувствовать один из своих отливов напряжения, потому что сейчас предполагалось, отчеты переносятся на утро. Он с любопытством слушал, как кузены и племянницы со значительным оживлением обсуждали волков-убийц. В Англии на протяжении многих лет волков не встречалось вовсе, несколько выживших особей уже давно отступили в горные области Уэльса. Но младшие члены семьи сразу же приняли рассказ Уорвика за чистую монету. Можно ожидать, согласились они, что волки до сих пор должны бродить по французским дорогам!

От таких слов Уорвик нахмурился, а Джон скрыл улыбку. Неприязнь англичан к французам пустила корни чересчур глубоко. Если это легко всплывает на поверхность в собственном доме графа, Джон полагал, такое чувство, скорее всего, бежит по улицам Лондона, подобно реке. Он ума не мог приложить, как брат легко сбрасывает столь давнее предубеждение со счетов. Франция представляла из себя традиционного противника Англии, с середины прошлого столетия английские короли предъявляли претензии на французский трон. Джон понимал, Англия не желает мира с Францией, напротив, обе жаждут нового Азенкура. Кузен Нед осознавал ситуацию очень ясно. Джон спрашивал себя, почему брат придерживается другого мнения.

Он ухмыльнулся, так как Ричард стал уверять Анну и Изабеллу, что обожаемые их отцом волкодавы - кровные родичи волкам, и такое близкое скрещивание являет серьезную угрозу в использовании этой породы при охоте на волков. Вместо них должны браться гончие и мастиффы, объяснял Ричард, слишком велик риск, что волкодавы одичают и обернутся против своих хозяев.

Обе девочки начали бросать полные подозрения взгляды на самку волкодава, растянувшуюся у камина, видя в ее косящих янтарных глазах и подергивающихся ушах подтверждение басней Ричарда. Только когда он больше не смог сдерживать хохот, они поняли, что оказались обмануты. Девочки уже перешли к грозным упрекам, излагаемым в мягкой, достойной истинных дам манере, что помогало избежать ушей матери, когда Джордж внезапно произнес: 'Волки рыскали и тут, кузен, пока ты отсутствовал. Но присланы были сюда Вудвиллами'.

Только железная выдержка и расположение Джорджа вне предела досягаемости удержали Джона от удара слева по рту кузена. Тот заметил его гнев, но тревожиться по этому поводу не стал, ибо привязанностью к Джону не отличался. Джордж наклонился вперед, смотря на того кузена, который имел для него вес.

'Кажется, Джонни и Дикон постеснялись сказать вам, кузен. Но вам следует знать о происходящем в ваше отсутствие'.

Уорвик скользнул взглядом по брату и снова сосредоточился на Джордже. Он любил парня, но хотел бы, чтобы Джордж не унаследовал склонность приносить дурные вести.

'Если ты о посещении бургундской делегации, я хорошо проинформирован по этому вопросу, Джордж. Их приезд планировался еще до моего отбытия из Англии. Более того, по договоренности со мной послы вернулись в свою страну, как только узнали о смерти герцога Бургундского, случившейся две недели тому назад'.

'Не совсем о них, кузен. Людовик де ла Грютхюзе задержался после.... Расставить последние точки в брачном договоре'.

Уорвик, конечно же, знал, что Карл, граф де Шароле, сын и наследник недавно почившего герцога Бургундского был заинтересован в брачном союзе с Англией. Эдвард казался немного заинтригован подобной перспективой, к большому раздражению Уорвика. Отстраненный от этого вопроса из-за своих политических предпочтений Франции, граф питал личную антипатию к де Шароле, ныне новому герцогу Бургундскому. Они встречались в прошлом году в Булони и прониклись мгновенным и глубоким взаимным неприятием.

Но Уорвик не принял бургундское предложение настолько серьезно.

Он знал, Карл Бургундский ничего не любил больше поддразнивания заклятого врага и законного господина, короля Франции. Он также знал, что Карл сочувствуя дому Ланкастеров, предоставлял при своем дворе убежище Эдварду Бофорту, герцогу Сомерсету и родственнику Эдварда Ланкастера, герцогу Эксетеру.

Важнее то, что Уорвик не думал, что кузен Нед придает так мало значения его совету. Брак с дамой из семьи Вудвиллов можно сбросить с доски, это было актом страсти, непростительным, но вполне понятным. Политика относилась к другому уровню вопросов. Ему не представлялось, что Нед посмеет совершить выбор в пользу союза, которому родственник столь твердо противится. 'Брак?' - произнес медленно Уорвик. 'Ты не имеешь в виду...'

Джордж кивнул. 'Да, имею. Нед дал согласие выдать мою сестру Мег замуж за Карла Бургундского. Ничего еще не зафиксировано на бумаге, но он уже посоветовался с ней, чтобы удостовериться в согласии'. Джордж примолк. 'Кузен, мне представляется, что Мег не против'.

Уорвик недоверчиво на него посмотрел. 'Он осмелился бы...' - начал граф тихо, но с такой напряженностью, что Джордж обнаружил некоторые сомнения, прежде чем огласить оставшиеся, самые неприятные новости.

'Более того, кузен, Нед пригласил бургундцев присутствовать на открытом заседании парламента. Твой брат, Джордж, как канцлер, произвел обращение ко всем. Правда, в последний момент он прислал сообщение о своей болезни. Нед.... Ну, Нед, скорее всего, посчитал, что кузен совсем не болен, что он демонстрирует недовольство предоставлением этой милости бургундским послам.

В прошлый понедельник Нед лично отправился в имение твоего брата в Чаринг Кроссе и потребовал передать ему Большую Канцлерскую печать. Потом он передавал пост канцлера епископу Бата и Уэллса, Роберту Стиллингтону, Хранителю Личной печати... '

Он замолчал. Даже твердо зная о неделимости его верности, кузен Уорвик радовался, что Джордж смутно встревожен гневом, наблюдаемом на графском лице. Люди с таким выражением в глазах обычно намерены совершить убийство, тяжело пронеслось в мыслях у юноши.

Джордж не испытывал симпатии к брату, уже много лет, и не с первых дней правления Эдварда, а, быть может, еще до этого. Он всегда негодовал по поводу способов, с помощью которых Эдвард оказывал покровительство Ричарду, фаворитизма, по мнению Джорджа, с годами выразившегося только ярче. Он также возмущался тем, что воспринимал как отказ Эдварда, принимать младшего всерьез, злился течению событий, которые показывали, как легко Эдвард все получает, прикладывая столь мало усилий, и не выносил, что старший брат запретит ему жениться на Изабелле Невилл. Превыше остального Джорджа терзала мысль, что золотой королевский венец принадлежит Эдварду, и никогда не достанется ему, если только Елизавета Вудвилл не продолжит рожать мужу одних дочерей, рассчитывать на что не стоило.

Чем меньше любил Джордж Эдварда, тем больше привязывался к Уорвику, отчего был сильно расстроен его гневом. Он, конечно же, ожидал раздражения кузена, но не такого сильного, как сейчас.

Когда Уорвика вынесло из парадных покоев, Джон сразу не раскусил его дальнейших намерений. За счет такого упущения сиятельный граф, получивший неоценимое преимущество во времени и расстоянии, возможно, уже прибыл в Вестминстер. Джон заставил себя сесть в лодку, и теперь вглядывался в проплывающую мимо черноту, что скрывала домишки, понатыканные вдоль берега реки. Он пытался не думать об представящийся взору картине по достижении Вестминстера.

Вестминстерский дворец был окутан темнотой. Когда Джон выбрался на королевскую пристань, то смог расслышать колокол с внешнего двора, отмечавший наступление полночи. Стражники вышли из тени, дабы преградить ему дорогу, но тут же отступили, почтительно узнавая. В сопровождении горстки слуг Джон направился в комнаты короля и там увидел свои худшие предчувствия материализовавшимися.

Передняя светилась от факелов. Дверь в спальню Эдварда блокировалась людьми, на одежде которых находилась эмблема Йорков - Солнце в зените. Они были подчеркнуто вежливы по отношению к Его Милости, графу Уорвику, но чрезвычайно непреклонны. Королевская Милость изволили удалиться на ночь и не могут тревожиться, даже господином Уорвиком. Граф никогда не передвигался без порядочной свиты, и теперь его люди толпились вокруг своего сюзерена, вызывающе глядя на королевских слуг.

'Я сказал, мне нужно видеть моего кузена, короля', повторил Уорвик в тоне человека, привыкшего к безоговорочному повиновению.

Тем не менее, приближенные Эдварда не шевельнулись, и полученный в данный момент отказ уже не был столь вежливым. Люди Уорвика начали перешептываться друг с другом, растущая напряженность между графом и Эдвардом стала передаваться их сторонникам. Кто-то должен был распространить новость, так как за спиной Джона в комнатах почувствовалось движение мужчин, одетых в форму цветов Йорков.

Один из только что прибывших врезался в сопровождающего Уорвика человека. На волне того, что могло оказаться как невезением, так и максимально умышленным вызовом, стоило новичку споткнуться, как его рука вцепилась в рукав преградившего дорогу и сорвала оттуда эмблему Невиллов - Медведя и Обточенный Кол. Вассал Уорвика задохнулся от оскорбления и ринулся на йоркиста.

Джон никогда в жизни не двигался так быстро, и не смог бы потом понять, как ему удалось пересечь комнату, чтобы успеть сграбастать обидчика. Но напряжение, скопившееся в помещении, просило только искры, чтобы разгореться во взрыв насилия, превратив глупое происшествие в немыслимый скандал между людьми короля и графа Уорвика, причем в личных покоях монарха.

'Стой здесь', - прорычал Джон мужчине, которого оттолкнул к стене, и направился к брату, обернувшемуся на звук от беспорядков позади себя.

Голоса поднялись на несколько тонов, собравшиеся стали оскорблять друг друга, что не помешало без помех очистить Джону дорогу. Он понятия не имел, как говорить с братом. Как бы то ни было, у него это и не вышло. Стоило добраться до Уорвика, как дверь спальни настежь распахнулась.

Во внутренних комнатах все еще было светло от свечей. Те, кто находился к двери ближе, мельком увидели женщину, возвращающуюся к кровати под задернутым пологом. Она двигалась так быстро, что едва возможно оказалось рассмотреть больше, чем соблазнительную часть обнаженной кожи кремового оттенка и вихрь окутывающих до бедра волос темно-медового цвета. Но именно в этот момент даже самым заинтересованным из наблюдателей не хватило времени на разглядывание королевской возлюбленной, как бы желанна она не казалась. В центре всеобщего внимания был Эдвард. Только Эдвард.

Полуодетый, в рейтузах и в расстегнутой батистовой рубашке. Факельные отсветы выхватывали золотистую поросль на королевской груди, подчеркивали неподобающее красноватое пятно на шее, оставшееся от прикосновения женских губ. Осмотрев происходящее перед глазами, он мгновенно сменил изумление на ярость, в которой мало кто наблюдал короля.

Внезапно комната притихла. Мужчины начали отходить, стараясь принять незаметное положение где-нибудь в тени. Уорвик и Джон остались одиноко стоять в центре покоев, но только Уорвик, исключительно он, держал на себе все внимание Эдварда.

'Как бы заинтересован я ни был в сроке вашего возвращения в Англию, господин Уорвик, думаю, едва ли необходимо врываться в мою спальню посреди ночи, чтобы сообщить о прибытии'.

Голос Эдварда был тверд, отдаваясь резкостью, никогда не замечавшейся у него Уорвиком до этого. Он думал, кузен попытается примириться, в крайнем случае, станет защищаться, но не ожидал насмешки, столь близко соприкасающейся с пренебрежением. На миг граф оказался выведен из равновесия, но потом твердо заявил: 'Было нужно поговорить с вами нынешним вечером. Вопрос не терпит промедления'.

'Нужно вам, возможно. Для себя я такой срочности не наблюдаю'.

Уорвик поверить не мог, что Эдвард посмел ему отказать. 'Это не может ждать", - повторил он непреклонно.

'Тогда вы, господин Уорвик, сталкиваетесь с проблемой. Ибо у меня нет намерения беседовать с вами, или с кем-либо другим, в такой час'.

Эдвард не повышал тона, но каждое слово сражало Уорвика с силой крика. Он смотрел на кузена, не веря действительности.

'Желаете попасть на прием, можете вернуться в Вестминстер завтра к десяти утра. Тогда и увидимся', - вынес решение Эдвард и, понизив голос еще тише, прибавил только для Уорвика: 'Забери своих людей, вытащенных из чертова ада, отсюда и сейчас же'.

Он не стал ждать, чтобы удостовериться в выполнении приказа, и направился к двери, когда Уорвик схватил его за руку. 'Нед!' - начал он сдавленным голосом, так потрясенный невероятным гневом, что вынужден был на время остановиться, прежде чем оказался в состоянии перевести свою ярость в понятную речь.

Эдвард даже не попытался освободиться.

'Ты сейчас в опасной близости от полного израсходования оказываемого тебе доверия, кузен', - уведомил он тихо.

Джон встал между ними.

Уорвик, совершив над собой крайнее усилие, был вынужден оттащить свою злость от достигаемых ею пределов, откуда не видны последствия и не различим здравый смысл. Он отпустил руку Эдварда, прикоснувшись к своему лицу. Удивительно, наощупь лоб оказался влажным.

'Я вернусь утром', - пообещал Уорвик очень медленно и отчетливо. Он не стал ждать необходимого ухода короля, чтобы можно было покинуть комнаты.

Джон мрачно посмотрел на Эдварда, но ни слова не пришло ему в голову. Он уже обернулся, дабы последовать за братом из торопливо освобождающихся покоев, когда кузен заговорил.

'Задержитесь на минуту, господин Нортумберленд. Есть нечто, что я должен сказать вам'.

'Мой господин?' - Джон надеялся, его слова не прозвучали угрюмо или, что хуже, враждебно. В настоящее время он ощущал лишь всепоглощающую измотанность.

'Лично', - уточнил Эдвард и кивнул Джону на спальню.

Девушка, уже сидевшая, покачивая ногами, на краю постели начала вставать, спрашивая: 'Сейчас все хорошо, любовь моя?'

Но при виде Джона красавица снова нырнула под покрывала. Подобный импульс вызвал у Джона симпатию к ней, не все из любимых светлячков Эдварда отличались подобной скромностью.

'Хотелось бы перемолвиться несколькими словами с кузеном, милая'.

Гнев все еще распирал Эдварда, но он справился, чтобы отыскать подходящую улыбку для девушки, прошагав после этого к кровати, - задернуть полог. Возвратясь к столу, на котором всегда стоял графин с вином, - утолять ночную жажду, король вопросительно взглянул на Джона, покачавшего головой, и налил себе выпить.

'Тебе придется сделать все от себя зависящее, чтобы достучаться до него, Джонни', резко произнес Эдвард. 'Мое терпение почти истощилось'. Джон покачал головой. 'Боюсь, он не станет слушать меня, Нед', - согласился неохотно Невилл. Эдвард взглянул на кузена. 'Ради него, ради всех нас, надеюсь, что ты ошибаешься, Джонни'. Джон молчал. Он знал, - это не так. Подождав, Эдвард поставил кубок с вином на стол. Джон направился к двери, Эдвард - к кровати. Когда Невилл-младший взялся за щеколду, в комнате воцарилась темнота. Король только что потушил последнюю из свечей.

Джон приложил усилия, чтобы точно быть в Вестминстере к десяти часам утра на следующий день. Но его надежды стать преградой между братом и кузеном, доказали свою бесполезность. Проходя через переполненную приемную, он узнавал множество лиц, в преобладающем количестве принадлежащих Вудвиллам, потом ненадолго остановился, - обменяться любезностями с сэром Джоном Говардом, стойким йоркистом и старым другом. Далее Джон продолжил путь, проследовав в прилегающую комнату, где совсем не удивился, обнаружив лорда Гастингса, и не обрадовался, увидев юного кузена, Джорджа Кларенса. Он поприветствовал Джорджа с небрежной вежливостью, хотя все еще хранил досаду на него за не ко времени пришедшееся откровение прошлой ночью. Джон ожидал встретить здесь Джорджа. Молодой человек всегда стоял в передних рядах медвежьей травли, мрачно подумалось Джону, но он тут же отвернулся засвидетельствовать почтение Гастингсу. В течение шести лет, минувших со дня предъявления Эдвардом прав на корону, Уильям Гастингс вознесся с, казалось бы, невероятной легкостью. Посвященный в рыцари на поле Таутона самим Эдвардом, он стал бароном Гастингсом в первый же месяц после июньской коронации. В этом же месяце он получил почтенную должность лорда-канцлера. И не могло найтись лучшего доказательства его внезапного выдающегося общественного положения, чем засвидетельствование факта, что в 1462 году Джон Невилл и граф Уорвик посчитали Гастингса достойным супругом для своей сестры, Екатерины.

Джон поздоровался с зятем в тоне вежливой охотности, если не истинной мало-мальской привязанности. Он и Гастингс слишком отличались, чтобы быть друзьями, но возражения против нового родственника у Джона отсутствовали. Довольно странно, при дворе находилось мало людей, за исключением только королевы, и Невиллу пришло в голову, что Елизавета должна возражать против измен Неда больше, чем ей позволено. Иначе, почему она так невзлюбила Гастингса? Ибо Гастингс являл собой больше, чем лорда-казначея Эдварда. Не взирая на одиннадцатилетнюю разницу в возрасте между двумя мужчинами, Уилл Гастингс был ближайшим другом и любимым товарищем в загулах двадцатипятилетнего короля.

Никого другого в покоях не наблюдалось. Джон озадаченно нахмурился, но потом заметил закрытую дверь и все понял.

'Они внутри?' - спросил он, и Гастингс кивнул.

'Нед прав по этому вопросу, ты знаешь', - произнес он тихо.

'Знаю, Уилл. Как только договор будет подписан, Карл возобновит свободную торговлю и поднимет чертово эмбарго, наложенное ими на ввоз английской шерсти'.

К изумлению Джона, Уилл покачал головой.

'Что ты подразумеваешь? Конечно же, Уилл, ты не отрицаешь, что Бургундия всегда представляла для нас самый выгодный рынок для торговли тканями'.

'Разумеется, не отрицаю. Для Неда вопросы торговли имеют огромное значение. Такое же огромное, как его убежденность в том, что попытка сблизиться с Луи Французским может сравниться с открытием настежь дверей амбара и заманиванием волка под одну крышу с овцами. Нет, это не то, что я имею в виду. Я пытаюсь объяснить, что даже если сам считаю, Нед ошибается, отдавая предпочтение Бургундии перед Францией, то, все равно, утверждаю, у него есть на это право, а у моего свояка Уорвика - нет. К тому же, король - Нед', добавил он тихо.

Джону пришлось согласиться со всем, что сказал Уилл. Тем не менее, разум и пыл способны существовать совершенно независимо друг от друга. Не важно, до какой степени бешенства довел Джона его брат, но критики в адрес Уорвика от посторонних он вынести не мог, поэтому совершенно хладнокровно поинтересовался: 'Намереваетесь предположить, что мне стоит напомнить это, господин Гастингс?'

Уилл сравнительно печально посмотрел на него: 'Нет, Джонни. Из всех людей, как раз ты в таком напоминании не нуждаешься'.

Спустя какой-то незначительный промежуток времени они услышали громкие голоса, доносящиеся из прилегающих комнат. Внезапно дверь распахнулась, и с такой силой, что старые петли заскрипели, и тяжелая металлическая задвижка заскользила и слетела с двери под причудливым, словно подвыпившим, углом. До мужчин с поразительной ясностью донесся голос Уорвика.

'Я не обязан выслушивать это!'

Он вышел из двери, но снова обернулся, когда Эдвард толкнул дверь с такой же силой.

'Придется! Вы еще не освобождены от должности, мой господин!'

'И ты смеешь говорить со мной в таком тоне? Кажется, ты уже забыл, мой сеньор', - последнее было произнесено в тоне бешеного презрения, 'если бы не я, твоего царствования бы не случилось!'

'Вот как? А что скажешь о победе при Сент-Олбансе?'

Уорвик ярко покраснел. Оттенок его лица стал еще глубже, когда Эдвард далее хлестко произнес: 'Я никогда не отрицал полученной от тебя помощи, и ты получил за нее щедрую награду. Но Сотворившим короля, кузен, ты никогда не был. Да, ты высказывался от моего лица, утверждая, что корону должно предложить мне. Но ты также чертовски близко подошел к утрате всего завоеванного, совершив промах при Сент-Олбансе. Не одержи я победу при Мортимер-Кроссе, Лондон сдался бы ланкастерцам, в большинстве своем, лишь канюча возражения. Подумай об этом тщательнее, кузен, прежде чем требовать то, что имеет основания, не крепче воздуха!'

Джон почувствовал, как ему становится нехорошо. Он мог понять, что вырывающееся в эту минуту возмущение глодало Эдварда годами, и справедливость взывала к признанию истины в произносимых кузеном словах. Но также он знал, что брат никогда не простит Эдварду нынешний монолог.

'Действительно, чудесного короля ты создал! Что ты сотворил своим царствованием, мой сеньор? Драгоценную малютку, не говоря о заполняющих твою постель девках, а твой двор - Вудвиллах? И, чтобы мы не запамятовали, дарование полного прощения человеку, которому следовало уделить не более пяти минут с его духовником! Человеку, который обошелся с тобой, как с дурачком, не прошло с того момента и года!'

'Я не должен никому давать отчета в своих действиях. Меньше всего тебе, мой господин Уорвик. Но это я тебе скажу. Потому что больше трех с половиной лет назад ты бросил Сомерсета мне на съедение, и я не могу даже слышать об этом. Думаю, тебе лучше не упоминать данный вопрос снова, кузен'.

'Ты мне угрожаешь?'

'Воспринимай, как будет угодно, пока носишь наш разговор в сердце'.

Джон внезапно осознал, что дверь в приемную открыта, и ссора между кузеном и братом слышна сейчас десяткам двум или более людей, теснящихся снаружи. Также сильно приведенный в смятение этим фактом, как и только что прозвучавшими словами, он повернулся к двери и увидел, что Уилл подумал о том же.

Гастингс схватился за щеколду, готовый захлопнуть дверь перед зачарованными неожиданным приемом, но потом широко ее распахнул, объявив голосом, переполняемым облегчением: 'Госпожа!'

На протяжение ужасающего мига Джон думал, что Уилл обращается к супруге Эдварда. Ее приход привел бы к полной катастрофе. Гастингс отступил, и в комнату вплыла женщина. Только тогда Джон смог выдохнуть, внезапно расслабившись. Это была герцогиня Йоркская.

Она не стала ждать Уилла, плотно закрыв за собой дверь. Взгляд холодных серых глаз перемещался от лица к лицу. 'Ну и?" - наконец произнесла герцогиня. 'Ты намереваешься поприветствовать меня, Эдвард?' Эдвард овладел собой, даже вызвал на лице натянутую улыбку. 'Простите мои дурные манеры, матушка'.

Отвернувшись от старшего сына, Сесиль взглянула не на Джорджа, а на Уорвика, протянув ему тонкую руку. Он поднес ее к губам, но намного хуже Эдварда смог скрыть недавний гнев. Однако, даже если герцогиня и заметила, то ничем своего наблюдения не показала.

'Добро пожаловать домой. Мне было бы чрезвычайно интересно услышать рассказ о днях, проведенных тобой в Париже. Пообедаешь со мной на этой неделе и поведаешь о своих впечатлениях, правда, Дик?'

Привычное в кругу семьи обращение, вероятно, сумело многое сделать, чтобы разрядить напряжение, также, как и спокойная манера Сесиль. Уорвик кивнул. Он редко бывал не любезен с женщинами, по крайней мере, с этой.

'С удовольствием', ответил граф, и чувства, им выражаемые, поражали разницей с тем, что прочитывалось в его глазах.

'Хорошо', ровно отозвалась Сесиль.

Никто более не проронил ни слова.

Джордж осторожно подождал несколько мгновений после ухода Уорвика, прежде чем попытался проследовать за своим кузеном. Ему никогда не доводилось видеть Эдварда таким взбешенным, как сейчас, поэтому юноша забеспокоился за себя и решил быть благоразумным, во избежание проблем. Тем не менее, материнский голос остановил его в дверях.

'Твой кузен не нуждается в сопровождении, чтобы в целости добраться до дома, Джордж', заметила она колко, заставив сына вспыхнуть. Не важно, как часто он повторял себе, - семнадцать лет - это возраст взрослого человека, мать ухитрялась камня на камне не оставить от его уверенности, не прилагая никаких усилий.

'Правду говоря, матушка, я намеревался ... искать Дикона. Он договорился со мной встретиться в Вестминстере поутру'.

Джордж встретил недоверчивый материнский взгляд, и уже подготовился конкретизировать свое алиби, зная, на Ричарда всегда можно положиться, когда в разговор вмешался Эдвард.

'Дикону придется обойтись без твоей компании', отчеканил он настолько невозмутимо, что Джордж не смог определить, поверил ему Эдвард или позволил себе долю сарказма.

'Что?' - спросил он нерешительно. Джордж терпеть не мог манеру, с которой Нед заставлял его чувствовать себя неуверенным, либо диким и не приспособленным к обществу подростком. Иногда молодому человеку казалось, что брат проделывает эти трюки преднамеренно.

'Наш кузен Уорвик привез в Англию больше, нежели только благие пожелания французского короля. Он захватил французскую делегацию, которой объявил, что сегодня вечером их встретят при дворе с распростертыми объятиями. Прошу тебя присутствовать там, чтобы поприветствовать прибывших от моего имени'. Молчание. 'Как думаешь, можешь действовать от моего имени... для разнообразия?'

Джордж сглотнул. 'Я - твой брат. Почему мне не действовать в твоих интересах?' - бросил он вызов, но с облегчением вздохнул, когда Эдвард пропустил его слова мимо ушей.

Когда Джордж выходил из комнаты, Эдвард в первый раз повернулся к Джону и тихо сказал: 'Прости, Джонни. Тебе не следовало всего этого слышать'. Он взмахнул рукой в направлении малых покоев: 'Наш разговор не должен был выйти за ее пределы'.

В эту минуту снова появился Уилл Гастингс в компании роскошно одетого человека с тонким лицом и незапоминающейся, не взирая на изысканный наряд, внешностью. При его виде Эдвард улыбнулся с неподдельным удовольствием, и обратился к матери.

'Госпожа, хочу представить вам господина де ла Грютхюзе, одного из наших добрых бургундских друзей. Точнее, одного из моих друзей!'

Эдвард обернулся к бургундскому посланнику с теплотой, которая заключала в себе одновременно и секрет его популярности у подданных, и источник раздражения для лордов, считающих его свободные и легкие пути достижения целей неподобающими помазаннику Божьему. Однако, когда Эдвард развернулся, намереваясь представить де ла Грютхюзе Джону, то обнаружил, что кузен удалился.

Джон, будучи обычно человеком, мало обеспеченным временем, чтобы его тратить попусту, сейчас видел себя слоняющимся вокруг Вестминстера. Он не хотел возвращаться домой. Джон считал Изабеллу идеальной женой во всех отношениях, но ему не приходило в голову обременять ее своим негодованием, или, что хуже, тревожить дурными предчувствиями. Он чувствовал, некоторые проблемы мужчина должен брать только на себя.

Еще меньше хотел он отправляться в Гербер. Последний человек, которого Джон стремился сейчас увидеть, был его брат. Ни один из них, скорректировал он свою мысль. Ни брат - граф, ни брат- архиепископ. Джон не желал думать, чем они сейчас заняты, брат, у которого вырвали его казначейство, и брат, которому отказали в его мечтах о славе. Мечтах, которыми Уорвика с серебряной ложки вскормил Его Пронырливейшее Величество, христианнейший французский король. Джон вполголоса выругался, продолжительно и грубо. Не помогло.

Он обнаружил себя перед королевскими воротами, ведущими из внутреннего двора в пределы аббатства, и, недолго думая, прошел внутрь. Воспитанность принудила Джона обменяться ходульным приветствием с Энтони Вудвиллом, и эта встреча только напрочь испортила его и без того плохое настроение. Но стоило приблизиться к часовне Богоматери, как Джон увидел Джорджа Норвича, аббата, а с ним единственного человека, которого, как сейчас стало ясно, он надеялся отыскать, единственного, способного понять и разделить его чувства. Джон остановился, ожидая, когда Ричард освободится и подойдет к нему.

Сначала они не говорили, слишком много других людей находилось в пределах слышимости. Войдя через личные королевские двери в аббатство, задержались у купели со святой водой, прошествовав затем через южный трансепт и выйдя через восточную дверь монастыря. Справа располагались отсеки для работы, крохотные ниши, где монахи изучали и переписывали псалмы, Евангелия и случайные манускрипты. Стали спускаться по восточному склону, лежащему в противоположной стороне, в направлении здания капитула. Только тогда Ричард повернулся к Джону: 'Что произошло, Джонни? Что-то плохое?'

'Да', прямо ответил Джон. 'Очень плохое'. Он с интересом взглянул на Ричарда. 'Твой брат, Джордж, находился там и слышал все лично. Ты тоже мог быть с нами, Дикон. Почему ты отсутствовал?'

'Не хотел там находиться', просто ответил Ричард, и, какое-то время спустя, Джон понимающе кивнул.

'Никто не может осудить тебя за это'. Он состроил гримасу, даже не заметив за собой такого действия. 'Тем не менее, могло оказаться и хуже. Госпоже твоей матушке случилось совершить наиболее удачное посещение! Если бы она не...'

Затем он осознал правду. Посмотрел на Ричарда и начал хохотать.

'Я должен быть сразу раскусить! Это озарение, Дикон! На самом деле, это озарение!'

Ричард выглядел польщенным, как похвалой, так и своим поступком. 'Нет', отозвался он. 'Не озарение. Отчаяние!'

Какой-то промежуток времени они провели, любуясь на цветущий внутренний сад.

'Это было все, о чем я смог додуматься, Джонни. Не могу сказать, чтобы матушка обрадовалась, оказавшись разбужена в полночь, но, как только она перестала кричать на меня, то согласилась, что ее посещение Вестминстера долго откладывалось'. Ричард улыбнулся, но мгновенно снова стал серьезным. 'Легче всего было узнать, в какое конкретно время кузен утром ожидается в Вестминстере. Весь двор находился в курсе', сообщил он и вздохнул.

Они почти дошли до здания капитула и оба остановились, сторонясь его, словно по взаимному согласию. Здесь заседали представители простого народа во время своих сессий, но и взрослый мужчина, и мальчик, сейчас не горели желанием иметь дело с политиками.

Повернувшись, они стали возвращаться по уже пройденному пути.

'Сколько тебе лет, Дикон... четырнадцать?'

'В октябре будет пятнадцать'. Ричард засомневался, но потом выпалил: 'Четырнадцать лет - довольно жалкое время, Джонни!'

Эта вспышка была так не похожа на него, что Джон не мог не улыбнуться.

'Как помню, я тоже не особо ценил свои четырнадцать лет. Тебе надо терпеть все эти бесконечные проповеди от старших родственников, нужны они или нет!'

Джон увидел, как Ричард улыбается, и спокойно прибавил: 'Нет, четырнадцать лет - совсем невесело, правда? Если не развешиваешь уши, слушая непрошенные советы, то потом ощущаешь взогретый розгой зад! Или мучаешься, так как внезапно обнаружил существование противоположного пола и понятия не имеешь, что с ним делать!'

Ричард все еще улыбался, но в данный момент он слегка вспыхнул, и Джон этому тоже порадовался.

'Смелее, Дикон. Первое - пройдет. А второе ... ну, ты скоро осознаешь, я думаю', взбодрил старший родственник с явной любовью в голосе, что согрело Ричарда и подвигнуло на признание: 'Иисусе, я так на это надеюсь!'

Фраза должна была прозвучать иронично, но получилось, что, как раз наоборот, она стала задумчивой и печальной. Он снова вспыхнул, уже более заметно, но потом посмеялся над собой. Джон тоже засмеялся. Давно прошли те дни, он знал, когда Дикон мог прийти к Уорвику. И Джон не думал, что скорее всего, мальчик приблизится к Неду. В вопросах плоти и чувственности Нед был очень опытен. Простой факт, что для него не существовало запретов в темах бесед или действий, сам по себе, являлся сдерживающим фактором в глазах младшего брата. Джон это подозревал.

Он взглянул на Ричарда, и внезапно мрачная мысль пронеслась в голове Джона, в тот же миг, когда поднимающееся облако закрыло солнечный диск. Когда его собственный сын достигнет возраста Дикона, будет ли кто-то, кто сможет предложить юноше совет или заверение в его силах? Мужчина посмотрел на облако, остановившееся над их головами, ощутив странную суеверную боль, но сумел решительно ее отмести. Словно бы ведя ни к чему не обязывающую болтовню, он проронил: 'Мне было почти шестнадцать, когда я в первый раз лег с девчонкой. Из всех возможных мест мне достался сеновал в стойле конюшни! И понадобилось целых два дня, чтобы извлечь все соломинки из волос!'

Ричард выглядел крайне заинтригованным, поинтересовавшись в духе, почитаемым им тактичным: 'Почти шестнадцать? Не было ли это.... Ну, поздно, Джонни?'

'Вопрос не в том, поздно или рано, Дикон....вопрос исключительно в готовности! Когда ты созреешь, то первым это поймешь! Конечно, правильная возможность должна сама представиться, или вся готовность в мире не поможет!'

Ричард переваривал услышанное в задумчивой тишине, а потом сказал: 'Неду было тринадцать... Он однажды рассказывал мне'.

'Не сомневаюсь', сухо согласился Джон, повернувшись к мальчику: 'Знаешь, Дикон', начал он внезапно так серьезно, что удивился себе также, как и Ричард, 'тебе лучше будет не оценивать себя по меркам Неда. Он - сам для себя закон и в более, чем одной ситуации! Нет необходимости выглядеть таким встревоженным. Я не говорю, что подход и оценки Неда ошибочны, просто они принадлежат ему. Когда-бы ты не попытался прогуляться в чужих сапогах, обнаружишь, что они совершенно другого размера'.

Ричард нахмурился: 'Я так поступаю?"

'Иногда. Думаю, и Эдмунду это было свойственно, а если даже и нет, лучше ему не становилось'.

Ричарду было не приятно говорить о погибшем брате, он старался совсем не думать о тех зимних месяцах 1461 года. Ему также не по душе пришлось то, что Джон только что сказал об Эдварде, хотя он знал, это было из добрых побуждений.

Они уже преодолели все протяжение северного склона, пройдя трудолюбивых монахов, не подумавших даже удостоить взглядом их приближение.

'Я все еще думаю, что четырнадцать лет - отвратительное время', продолжил Ричард, и Джон, скользнув по нему задумчивым испытующим взглядом, внезапно осознал, к чему постоянно ведет его собеседник.

Ричард стоял на фоне полуденного солнца, озаряющего своими лучами покрытый драгоценными камнями йоркистский воротник, на котором перемежались розы и солнечные диски, лежащий на его плечах. Также сверкал клинок на бедре молодого человека, подарок его кузена. Глаза Джона блеснули, переместившись от воротника к клинку, прежде чем он подытожил: 'Потому что ты ощущаешь себя беспомощным, оказавшимся стиснутым своей верностью по отношению к разным людям?'

Ричард кивнул. Джон протянул руку и положил ему на плечо.

'Сожалею, что сообщаю тебе, парень, но не возраст - та проклятая проблема, из-за которой ты так себя сейчас чувствуешь. Видишь ли, Дикон, мне - тридцать шесть лет, а я все еще чувствую боль, такую глубокую, что стараюсь ее не осознавать'.

Глава десятая

Олни.

Август 1469 года.

Этим летом наступали моменты, когда Ричард чувствовал, что мир сошел с ума. Как еще объяснить ту неприятную ситуацию, в которой он и Нед очутились, попав в западню в сонном городке Бэкингэмшира, устроенную неприятелем? Во главе вражеского войска стояли не представители Ланкастеров, а их кузен - Уорвик и их брат - Джордж.

Улицу перед Ричардом можно было назвать спокойной, тяжесть воздуха свидетельствовала об августовском зное, солнце обжигало лицо. Он сильно обгорел после двух месяцев, проведенных в седле. Быть единственным темноволосым в белокурой семье, как бы то ни было, могло оказаться выгодным. Эдвард страдал намного сильнее от того же самого солнца и вынужден был провести несколько неприятных дней с шелушащимся носом и чересчур чувствительной к бритью кожей.

Странно, подумал он, как обыкновенно все выглядело. Словно ничего и не поменялось. Словно невообразимого не произошло. Но действительно ли это было невообразимым? Или просто тем, чему Ричард отказывался смотреть в лицо до настоящего момента? Довольно забавно, кампания началась для него с суматошного волнения. Этой весной на севере разразилось два восстания. Джон Невилл взял на себя разгром одного из очагов бунта, которым руководил мятежник, называвший себя Прочным Робином. Джон расправился с восставшими в русле своей повседневной результативности. По мнению Ричарда, Джонни являлся самым богато одаренным в военном деле представителем семьи Невиллов.

Маргарита Анжуйская, конечно же, подозревалась в подстрекательстве мятежа, но вскоре обнаружилось, что бунт разогреваем от лица ланкастерца Генри Перси, все еще заключенного в Тауэр, человека, чей титул сейчас принадлежал Джону. Йоркшир бурлил призывами вернуть графство Нортумберлендское семье Перси. Не удивительно, думал Ричард, что Джонни рассматривал такие взгляды очень мрачно.

Он разгромил мятежников у самых ворот Йорка и обезглавил Прочного Робина на городской рыночной площади.

Второй очаг бунта возглавлялся еще одним Робином, позиционировавшим себя Робином Редейсдельским. Ричарда изумляла сложившаяся ситуация, пока Эдвард не объяснил проявляемое честолюбивое недовольство идеей выгодности напоминания о самом известном из политических мятежников, Робине Гуде (Робине в капюшоне) из Шервудского леса.

Эдвард насмехался над таким способом политической пропаганды, но решил лично разобраться с Робином из Редейсдейла. К огромному удовольствию Ричарда, у него получилось убедить Эдварда, что шестнадцать лет - довольно зрелый возраст для участия в военных кампаниях. В обществе отца Елизаветы Вудвилл, графа Риверса, и ее братьев, Энтони и Джона Вудвиллов, Ричард с Эдвардом покинули Лондон в самом начале июня, поскакав на север к святыне Девы Уолсингемской, созывая мужчин под йоркисткие стяги на всем протяжении пути.

Ричарду понравилась поездка, даже с учетом его окруженности Вудвиллами. Он в первый раз почувствовал полный вкус взрослой ответственности, которую так страстно желал взять на себя, и ощутил гордость и удовлетворение от призыва населения к оружию под свой собственный стяг Белого Вепря. Эдвард не торопился, они двинулись из Уолсингема в Линкольншир, совершив остановку на несколько дней в месте рождения Ричарда, замке Фотерингей, а затем - в Ньюарке.

Именно в Ньюарке им открылась правда, та, что взорвала с мощностью порохового взрыва привычный центр мира Ричарда. Робин из Редейсдейла оказался неким сэром Джоном Кониерсом, кузеном жены графа Уорвика. Казавшееся мелкой пограничной мятежной вспышкой, в действительности, стало крупной военной угрозой. Кониерс собрал войско, более, чем в три раза крупнее армии Эдварда.

Его Величество мгновенно отступил под защиту каменных стен замка Ноттингем, срочно призвав на помощь лорда Герберта и лорда Стаффорда. Тогда же он отправил одно личное письма кузену, а другое - брату, прося их о встрече и об обсуждении накопившихся обид. Ответ вскоре был получен, хотя и написанный в неожиданной манере. Ноттингема достигло известие, что Уорвик и Джордж проскользнули через канал в Кале. Там, 11 июля, Джордж Невилл, архиепископ Йоркский, сочетал узами брака Джорджа и Изабеллу Невилл, бросив тем самым открытый вызов пожеланиям Эдварда.

Король пришел в бешенство от новости о браке, Ричард - расстроился. Как отнеслась кузина Анна к тому, что Джордж осмелился вызвать гнев Неда из-за Беллы, тогда как он не решился на подобный шаг из-за нее? Ричарду мысль о причинении Анне боли была невыносима. Почти также, как мысль о предательстве брата. Потому что, иллюзий у юноши больше не осталось, это стало бы предательством. Ричард оказался вынужден взглянуть в лицо правде, которую в течение пяти лет отрицал, внутри него сражались друг с другом два непримиримых чувства верности. И неважно, на чьей стороне он находился, Неда или Уорвика.

Ричард стремился к возможности объясниться с Анной, уверить ее, что его преданность Неду не уменьшает преданности ей. Анна - часть его жизни, и изменить этого не под силу ничему. Не запрети Эдвард обручение, Ричард совершенно охотно связал бы себя с ней клятвой верности, как желал того Уорвик. Но заставить себя заплатить назначенную графом цену юноша не мог.

Он утешал себя, по мере возможности, мыслью, что Анна еще чересчур юна, к тому времени, когда она достигнет брачного возраста, вероятно, обстоятельства способны измениться. Ричард совершил неудачную попытку поговорить с Эдвардом в поисках какого-то королевского подтверждения надежды на дальнейший пересмотр вопроса об этом союзе. Брат пришел в раздражение, но Глостер добился своего и, в итоге, получил неохотную уступку, смягчив непреклонное 'Нет' до 'Посмотрим'. Ричард успокоился на этом... пока не узнал о свадьбе Джорджа и не представил воздействие, которое она окажет на Анну.

Не то чтобы, у него находилось время на размышления о несчастной судьбе маленькой кузины. В июле этого года события развивались для них от плохого к еще худшему. Уорвик и Джордж не стали засиживаться в Кале. Вернувшись в Англию, они моментально собрали под знаменами внушительное количество людей, в целях внешнего эффекта действуя от имени короля. Также Уорвик и Джордж выпустили воззвание, в глазах Ричарда, равнозначное объявлению войны.

Вудвиллы начали сталкиваться со свирепыми нападками, обязанными их пагубному влиянию на короля. Личные враги Уорвика, среди которых были лорды Герберт и Стаффорд, также не сидели, сложа руки. Самым зловещим из всех событий стало воззвание, уподоблявшее Эдварда трем монархам, известным своим неподобающим образом правления, трем английским королям, свергнутым и развенчанным: Эдварду Второму, Ричарду Второму и несчастному Гарри Ланкастеру.

Уилл Гастингс моментально откликнулся на призыв Эдварда и, не теряя времени, присоединился к своему суверену в замке Ноттингем. Вудвиллы также стремительно отбыли. Энтони Вудвилл поехал в норфолкские владения, граф Риверс с сыном Джоном двинулись в направлении Уэльса. Ричарду было бы любопытно выяснить, Эдвард выслал родственников из Ноттингема в целях их же безопасности, как истинные мишени воззвания Уорвика, или Вудвиллы сбежали самовольно? Однако вопросов брату Ричард не задавал. Единственным способом для него принять королеву Эдварда стала сдержанность в обсуждении когда-либо Вудвиллов с монархом.

После трех тревожных недель ожидания в Ноттингеме, король решил отправиться на юг, намереваясь объединить силы с приближающимися войсками лорда Герберта и лорда Стаффорда. Этим утром они добрались до крохотного городка Олни и совершили привал для перекуса и утоления жажды, пока Эдвард выслал разведчиков удостовериться, что дорога впереди свободна. Вскоре они вернулись с беспокоящими известиями о внушительных силах, медленно появляющихся с юго-запада. Эдвард сделал выбор в пользу остановки в Олни, пока не подтвердятся первые отрывочные донесения.

Сейчас Ричард с Уиллом Гастингсом стояли на ступенях постоялого двора, ставшего их главным штабом. Молодой человек ел впервые за последние восемь часов. Ричард был слишком взвинчен, чтобы питаться, несмотря на то, что у него в руках находились лишь ломоть белой булки и кружка эля, ставшие торопливым завтраком на рассвете. Вместо нормального приема пищи он стоял на улице перед гостиницей, изумляясь, как пейзаж может быть столь обыденным, словно этот день походил на другие такие же. Ричард обернулся, чтобы вернуться внутрь, когда послышались крики.

Вниз по улице несся всадник, стегая скакуна с бешенством, вызвавшим инстинктивное неодобрение Ричарда. Он приостановился, чтобы пронаблюдать за дальнейшим развитием событий. Наездник не был одним из посланных на разведку людей, но юный герцог сразу понял, что-то пошло неправильно, совсем неправильно.

Всадник направлялся к трактиру, ведомый советами, которые выкрикивали несколько жителей городка. Он уже довольно близко подъехал к Ричарду, чтобы можно было признать эмблему на груди посыльного, знак отличия лорда Герберта. Частота биения сердца Ричарда внезапно ускорилась, то же самое случилось с его пульсом и дыханием. Когда неизвестный выпал из седла, герцог Глостер ринулся вперед, схватив взмыленное животное за узду.

'Вы прибыли от лорда Герберта? Какие новости привезли с собой?'

Посыльный был не намного старше Ричарда. Он не признал брата короля, но услышав властность в его голосе, ответил без колебаний.

'Путь на юг прегражден! Огромное и прекрасно вооруженное войско! Я почти запутался в числе его рядов!' Он начал задыхаться, на миг оперевшись на равно измученного коня.

Ричард выдавил из себя вопрос. 'Под чьим командованием?'

'Архиепископа Йоркского'.

Ричард затаил дыхание. Заметив взгляд Роба Перси, он горько заметил: 'Видимо, кузен был готов сменить сутану на кирасу'. С усилием вернувшись мыслями к человеку лорда Герберта, Ричард снова спросил:

'Что с лордом Гербертом? Когда он достигнет Олни?'

Теперь юноша понял, кем был человек перед ним. Он засомневался, но потом сказал: 'Мой господин... он не приедет. Лорд Герберт мертв. Шесть дней тому назад лорд Герберт и лорд Стаффорд встретились с войсками Робина из Редейсдейла и графа Уорвика. Недалеко от Банбери, в местечке с названием Эджкот. Господин, наша армия оказалась изрублена. Лорд Герберт с братом попали в плен. Уорвик, он... он приказал отрубить им головы, господин. За выступление против их законного короля. Это было убийство, Ваша Милость. Другим словом, кроме как убийством, их казнь не назвать'.

Ричард внимательно посмотрел на него. Поверить в услышанное было не просто. Юноша не мог стоять здесь, в лучах солнечного света, и слышать, как чужой человек озвучивает то, что являлось смертным приговором для него, для Неда, для всех них.

Ричард обернулся, увидел, что Роб Перси уже стоит рядом и взирает на него распахнутыми от ужаса глазами. Потом он заметил и другие лица, - внутренний двор внезапно заполнился солдатами, притихшими от потрясения и, как один, не сводящими с него взгляда.

Ричард сглотнул и выдавил слова из горла, стянутого до такой степени, что даже слюна могла с трудом просочиться через него. 'Лучше всего вам пойти со мной. У Его Королевской Милости появятся вопросы'.

С посыльным, следующим за ним по пятам, Ричард прошествовал ко входу в трактир, люди отходили в стороны, освобождая для него дорогу. Стоило оказаться внутри, как сдерживаться далее не получилось. Молодой человек взлетел по ступенькам, перепрыгивая сразу через три, и ворвался в комнату брата, задыхаясь так сильно, что говорить было невозможно. Тем не менее, Эдварду хватило и беглого взгляда на Ричарда, дабы вскочить на ноги с богохульственным ругательством.

'Нед, тебе следует убраться отсюда, причем быстро!' Лицо Уилла Гастингса было пепельно бледным. 'Сейчас, не задерживаясь!' Ричард согласился от всего сердца, но придержал язык, в ожидании ответа брата. Эдвард странно примолк, услышав, как Ричард выдохнул новости о событиях при Эджкоте. Он внимал, не прерывая, отчету посланца о битве, ставшей провалом командования для Герберта и Стаффорда.

Согласно словам юноши, их армии встретились при Банбери по взаимной договоренности, но на месте командующие рассорились из-за вопроса размещения войск. Стаффорд так разозлился, что отдал приказ своим людям отходить, продвигаясь вперед. Таким образом, Герберт остался один к тому моменту, когда наемники Робина из Редейсдейла без предупреждения напали на него. Он доблестно сражался, но ко времени появления возможности для Стаффорда вернуть солдат на подмогу Герберту, было уже поздно. Робин из Редейсдейла одержал победу, и Стаффорд понял, что схватился не только с ним, но и графом Уорвиком, пришедшим завершить разгром обеих йоркистских армий.

Гастингс выругался с редкой для него свирепостью, услышав рассказ о бойне. Однако Эдвард не проронил ни слова, прошагав к окну и полностью сосредоточившись на созерцании внутреннего двора, в то время, как драгоценные минуты убегали безвозвратно, одна за другой.

'Нед, ты слышал меня?'

Эдвард повернулся к находящимся в комнате. 'Да, Уилл. Я слышал тебя. Но куда ты посоветовал бы мне отправиться?'

'Назад в Ноттингем, на север к Фотиренгею. Куда угодно, Нед, но подальше отсюда!'

'Ты действительно считаешь, я смогу добраться до какого-либо из этих городов, Уилл?'

'Не знаю. Но у тебя есть другие возможности?' Уилл двинулся к молодому человеку со словами: 'Твоя королева подарила тебе лишь дочерей, Нед. Если ты погибнешь, корона перейдет к Джорджу Кларенсу. Свежеиспеченному зятю Уорвика'.

'Расскажи мне что-нибудь, чего я не знаю, Уилл', отозвался Эдвард, и впервые в его голосе зазвучала резкость.

Ричард кусал губу, пока не ощутил привкус крови. Он хотел закричать, что Уилл ошибается, что Уорвик не способен на такой поступок. Он не мог.

Дверь распахнулась с неистовством, заставившим присутствовавших в комнате подпрыгнуть. Внутрь влетел Джон Говард. Он всегда выглядел угрюмым, но сейчас его лицо казалось гипсовой маской, снятой с покойника, опустошенной морщинами, трещинами и пустотами.

'Люди уходят', прямо выпалил он. 'Сразу десятками. Разлетелась новость о поражении Герберта и Стаффорда и о приближении Невилла к Олни с армией, раза в три большей, чем наша. Большинство из них не горят желанием его дожидаться'.

Уилл снова выругался, Эдвард только плечами пожал. 'Кто может их упрекнуть?' - спокойно спросил он.

'Бога ради, Нед!' - уставился на него Уилл. 'Никогда не знал, что ты позволишь себе сдаться без борьбы. Собираешься вложить голову в петлю Уорвика самолично? В конце концов, можем и потрудиться ради спасения! Что мы теряем?'

Ричард был не меньше озадачен, чем Уилл. Он не рассматривал положение в духе Неда. Юноша пересек комнату, приблизившись к брату и тихо произнеся охрипшим и настойчивым голосом: 'Уилл прав, Нед. Попытаемся уйти в Фотерингей... пожалуйста'.

Эдвард заглянул в глаза мальчика, увидел отчаяние в их глубине. 'Спокойнее, парень. Я не собираюсь кротко вложить шею в петлю, приготовленную нашим кузеном, как это преподносит Уилл. Тем не менее, прекрати паниковать из-за меня сейчас же. Если я должен сохранить свою драгоценную голову, то мне нужно, чтобы ты и Уилл сохранили ваши'.

Ричард молча кивнул, а Эдвард взглянул на Уилла.

'В прошлый раз мы охотились в Большом Эппинге, в мае... помнишь, Уилл? Гончие вспугнули олененка. Поведай Дикону, что за этим последовало'.

Уилл удивился. 'От страха он замер и не побежал. Нед, я не понимаю...'

'Расскажи ему о собаках, Уилл. Как они стали себя вести?'

'Да никак. Начали лаять и бегать вокруг в смятении'.

Ричард почувствовал, как понимание сверкнуло в его сознании. 'Потому что они ожидали от него бегства?'

'Точно, Дикон. А теперь опиши мне, что бы произошло, попытайся олененок сбежать?'

Понимание пришло уже и к Уиллу. 'Он был бы разорван на кусочки', медленно произнес он. Нахмурился, перегнулся через стол: 'Нед, что ты надумал?'

Уголок рта Эдварда дернулся в движении, которое никак не было улыбкой. 'Остаться в живых, Уилл. Остаться в живых'.

'Считаю, уж лучше нам попытаться уйти', парировал Уилл, но как-то неуверенно.

Ричард хорошо понял его чувства, едва ли можно ожидать от мужчины восторга, представляя ему подобную возможность. Эдвард, бегло овладевший испанским языком, который он перенял от испанской девушки в Кале, обучил Ричарда поговорке, скорее всего, им и изобретенной, - "Entre la espada y la pared." Между мечом и стеной. Ричарду эта поговорка тоже нравилась. До настоящего момента.

Он снова закусил губу и почувствовал боль. Для юноши бегство было меньшим из зол, инстинктивное предпочтение отдавалось действию, даже если это и приведет к плачевным последствиям.

Он раскрыл рот, чтобы высказаться, но Эдвард, как всегда, легко его считывающий, покачал головой.

'Нет, Дикон. Как ты поможешь мне, оказавшись запертым в той же клетке? Давай просто надеяться, что наш кузен - архиепископ посчитает тебя слишком юным для какого-бы то ни было политического веса, а также вспомнит, что Уилл является его зятем'.

С внезапной вспышкой натянутой иронии король кратко прибавил: 'Могу сейчас пожелать, Уилл, чтобы ты был более любящим супругом для твоей Кэт'. Уилл скорчил гримасу в игривой попытке изобразить улыбку, что совершенно у него не вышло.

Ричард наблюдал за братом в благоговейном страхе, изумляясь ледяной выдержке Эдварда, пока тот не потребовал графин вина и, наливая себе полный бокал, не расплескал напиток по всему столу, забрызгав еще и пол рукой, далекой от той устойчивости, которой отличался его голос.

Джордж Невилл, архиепископ Йоркский, почувствовал, как сжались мышцы его желудка, стоило ему приблизиться на обозримое расстояние к городишку Олни. Его забрало было поднято, но шлем не переставал душить. Пот смачивал волосы, впитывался в подбитую для тепла тунику, невыносимо натиравшую кожу. Джордж, не привыкший к доспехам, ощущал себя скованно и неудобно. Но больше всего он осознавал страх, страх перед тем, что может обнаружить в Олни.

К собственному недовольству, архиепископ искал разрядки в ярости, причем направленной на брата, ожидающего его в Ковентри. Джордж не являлся солдатом, все это должно было осуществляться Уорвиком, никак не им. На миг легко забылось, что предложение принадлежало именно ему, священнику, что он считал себя более способным убедить Неда сдаться без борьбы, чем Уорвик или, прости, Господи, Джордж Кларенс.

Вот что так напугало архиепископа Йоркского, мысль о том, что Нед может встретить его сопротивлением. Что если он откажется подчиниться? Что если он погибнет в результате последовавшего за этим насилия? Архиепископ прекрасно знал, что убийство монарха являлось смертным грехом в глазах простого народа. У него не было желания попасть в анналы английской истории в качестве священника, покусившегося на жизнь короля.

Оставим Уорвику эту сомнительную честь, - угрюмо промелькнуло в мыслях, коли таково его намерение. Джордж понятия не имел, что собирается сделать брат, и не был уверен, что хочет это узнать. Однако он точно знал, что способен выкинуть Джонни, погибни Нед под его опекой. Джонни никогда ему не простит.

Он обернулся в седле, дав знак - принести воды, мысленно задавшись вопросом, мучаются ли в бою от жажды также сильно? Отбросив флягу, он вонзил стремена в бока скакуна так, что тот рванул вперед в увеличенном прыжке. Джордж отчаянно решил для себя взять Неда в плен, чего бы это ни стоило. Выбора не было. Они так далеко зашли, что не осмеливались отступать. Захватить Неда необходимо.

Но перед глазами продолжал пылать поистине пугающий образ. Непокоряющийся Нед, взятый в плен с помощью меча. Джордж видел это, словно уже случившееся, видел борющиеся тела, потемневшую от крови городскую улочку, воздух, напоенный пылью, поднятой копытами испуганных лошадей. Нед - король Англии, если народ увидит его волокущимся за конем, словно преступник, как он отреагирует? Архиепископ Йоркский проклял Неда за свое незавидное положение, заодно с ним, прокляв и Уорвика, для мыслей о молитве настроение было слишком взбудораженным.

Внутреннее смятение доводило до легкой тошноты при въезде в Олни. Узкие улицы городка оказались запружены народом. Смущенные, но любопытные лица внимательно разглядывали Джорджа Невилла. Солдаты, носящие Белую Розу Йорков, смешались с местными жителями, - не смущенными, не любопытными они не казались, напротив, было видно, что они просто испуганы, а в некоторых случаях, и враждебны.

Эдвард стоял в дверях трактира, в центре между Ричардом и Уиллом Гастингсом, наблюдая появление архиепископа во внутреннем дворе. Гастингс был мрачен, Ричард - напряженно тих, словно новичок, столкнувшийся с неведомым, тверд, хотя все его природные инстинкты взывали к отступлению. Но Эдвард оставался безмятежен, на его лице архиепископ ничего прочесть не смог.

Джордж Невилл сдержал коня, не в последнюю очередь приняв во внимание вид людской массы во дворе. Здесь стояли горожане, солдаты, даже приходской священник. Эдвард заботливо обеспечил себе свидетелей родственной встречи. С растущей тревогой архиепископ задумался, - зачем?

'Добро пожаловать в Олни, мой господин архиепископ'.

'Ваша Милость чрезмерно добры'.

Его ответ стал автоматическим признанием верховной власти, но что сказать дальше Джордж не знал. Сложившееся положение не находило поддержки в запасах его жизненного опыта. Для ареста короля, думал угрюмо прелат, поводов не видно. В мыслях мелькнуло потребовать у Эдварда меч, но зрение засвидетельствовало, - на кузене его не было. Архиепископ оставил коня во дворе трактира, на виду у глазеющих горожан и наблюдающих солдат, и попытался одержать верх над своими натянутыми нервами.

Эдвард шагнул вперед и встал у стремян архиепископского скакуна. Он потянулся и коснулся склоненной шеи еще одного коня.

'Полагаю, вы хотели бы, чтобы я сопровождал вас, кузен?'

Джордж Невилл знал, что Эдвард мог видеть каким приятным и стремительным оказалось его облегчение, но ему уже было безразлично. 'Да', согласился он быстро, но сохраняя благоразумие, выдерживая голос на тех же низких нотах, что и король. 'Думаю, это было бы целесообразно, Нед'.

Эдвард посмотрел на него и поднял руку. Один из его людей появился со стороны конюшен, выводя капризного белого скакуна. Поймав изумленный взгляд архиепископа, король равнодушно произнес: 'Не нахожу причин затягивать ваше путешествие. Мне представляется, вам не хочется задерживаться в Олни'.

Архиепископ молча кивнул, не веря, что все происходит так спокойно. Он внимательно наблюдал, как Эдвард шел к своему коню, словно ожидая ускользания кузена в самый последний и предательский миг.

Эдвард взялся за поводья, приостановившись в подъеме и бросив взгляд через плечо: 'Не вижу причин для господина Гастингса и герцога Глостера ехать с нами. Что думаете об этом, Ваше Святейшество?' - спросил король, и его вопрос обратил глаза всей толпы к Ричарду и Гастингсу.

'Нет, Ваша Милость, причин нет', поспешно согласился архиепископ. 'Разумеется, господин Гастингс и Его Милость герцог Глостер могут остаться в Олни, коли на то будет их воля'.

Как только Джордж Невилл увидел Эдварда, поднимающегося в седло рядом с ним, понял, что тот действительно собирается по доброй воле вместе с прибывшими покинуть Олни, то позволил себе, наконец, выдохнуть слышимо для других и почувствовать себя руководящим положением впервые после въезда в городок.

'Тем не менее, я должен настоять, мой сеньор, чтобы граф Риверс с сыновьями отправились с нами'.

'Невозможно'.

Вся самоуверенность архиепископа испарилась, уступив место напряженности. Джордж Невилл позволил себе забыть о необходимости соблюдать видимость вежливости, произнеся внезапно резким голосом: "Вы не в том положении, чтобы говорить мне, что возможно, а что - нет, мой господин!"

При этих словах среди горожан пронесся ропот. С их точки зрения, прелат избрал совсем не подобающий тон для разговора с королем, пусть он был Его Преосвященством, архиепископом Йоркским и монаршим родственником. Челюсть Эдварда заметно напряглась, но он ответил исключительно: "Вы неправильно поняли меня, господин архиепископ. Я хотел сказать, что моего тестя и его сыновей нет в Олни. В противном случае, они не менее охотно, чем я, приняли бы ваше гостеприимство". И впервые он позволил себе момент, когда чувства вырвались наружу, - сдержанная горькая улыбка искривила уголки королевского рта.

Архиепископ взглянул на кузена. "Я не хочу проявлять непочтения, Ваша Милость, но чувствую, что обязан лично в этом убедиться".

Эдвард пожал плечами. "Как угодно", ответил он и, словно это было малозначительным вопросом, стал равнодушно смотреть, как за спинами Ричарда и Гастингса люди архиепископа, расталкивая любопытных, заходят в трактир. Только тогда король позволил своему взгляду найти брата и господина казначея.

Таверна внезапно опустела. Большинство находящихся внутри поспешили выйти во двор, чтобы увидеть проезд архиепископа и Его Величества через городок, наблюдая, пока последний солдат не исчез с горизонта дороги, ведущей на запад, к Ковентри.

Ричард и Уилл Гастингс в тишине стояли на обезлюдевшем дворе. Ричард держался за рукоять кинжала, словно это была нить жизни. Сейчас, когда хватка внезапно ослабла, в пальцах появилось разгорающееся покалывание, усиливающееся с оживляющимся кровотоком. Он рассеянно их согнул, взглянув затем на клинок, как будто только что о нем узнал. Плавно извлек из ножен прекрасное и смертоносное оружие, тонкое в лезвии, с рукоятью, инкрустированной драгоценными камнями и запоминающейся выгравированным клыкастым вепрем.

Юноша внезапно пересек двор и бросился прочь к городскому роднику. Не останавливаясь, он наклонился и забросил кинжал в родниковые глубины. Воды, едва взволновавшись, сразу сомкнулись над даром. На глазах поверхность разгладилась так скоро, что никто не заметил бы ее недавнюю растревоженность.

Глава одиннадцатая

Уорикский замок

Август 1469 года

Ночь была невыносимо теплой. Эдвард сел и расстегнул рубашку. Не помогло. Он перегнулся и начал рыться в груде книг, сваленных на пол у кровати. Вытащил несколько наугад и опять откинулся на подушки.

Первая из открытых оказалась тонким томом, переплетенным марокканской кожей, содержащим латинскую поэму тринадцатого века, - 'Спор Тела и Души'.

Эдвард начал читать.

Ты, кто привык гарцевать на глазах у толпы на лихом скакуне,

Осанкой бахвалиться в городе славном, в забытом селе.

К славы которого Зевс ревновал олимпийской сродни вышине,

Крайняя смелость которого вихрем умчалась границ всех вовне.

Только взгляни, возлежат твои почести в будней пыли,

Сердце отважного льва наклоняется вниз до земли,

Голос твой властный и лик непредвзятый в какой чужеземной дали?

В час, когда в саван укутавши, тело твое хоронить принесли?

В улыбке Эдварда промелькнула значительная доля горечи. Только что прочитанный вопрос показался ему особенно хорош. Действительно, с чего он разлегся здесь, в душной спальне замка своего кузена? С того, что зарекомендовал себя чертовым доверчивым дурнем. Как можно было позволить одурачить себя уловкой Робина из Редейсдейла? Как можно было расслабиться до такой легковерности?

Где стрелы, золотой фольгой увиты,

Кровати под пологом гобеленов дорогих?

Испанский иноходец, пеной боевой покрытый?

А ястребы и гончие, вкруг севшие, чтоб накормил ты их?

Друзей твоих где полчища лихих?

Еще один интригующий вопрос. Много бы он отдал, чтобы услышать ответ, узнать о местонахождении друзей и сторонников. Неужели вся страна смиренно согласилась с его заключением? Что происходит в Лондоне? Эдварда в столице всегда любили, как могли его жители кротко покориться присвоенной Уориком власти?

Свергнутый король захлопнул книгу. Неизвестность оказалась худшим из зол. Вместе с вынужденным крайним уединением. Уже на протяжение одиннадцати дней у Эдварда не было никакого контакта с внешним миром, ни малейшего известия о происходящем в его собственном королевстве, словно речь шла о далеком Китае.

Его собственное королевство. Вот уж чудесная шутка! Сейчас у Эдварда в руках находилось не больше контроля над развивающимися событиями, чем у жалкого дурачка, читающего молитвенный служебник в Тауэре. Четыре года минуло с того дня, как Гарри Ланкастер попал к йоркистам, и, говорят, он казался тогда довольнее арестом, чем каким-либо из мгновений своего царствования. Эдвард задумался, пришло ли в голову кузену Уорвику, что в его руках сегодня никак не меньше двух английских королей. Сомнений нет, пришло. Забыть о немыслимой гордыне Уорвика все равно, что проявлять таким образом иронию.

Однако, не будь этой гордыни, Эдвард убежден, он не встретил бы ни одного из прошедших одиннадцати дней. Проявлялась суетность кузена, его мнение о собственном славном образе, за который он крепко держался, и который сохранял всесильного графа от совершения убийства. Пока сохранял.

Эдвард верил, Уорвик не менее пылко, чем архиепископ Йоркский, принял бы на себя ответственность за убийство помазанного короля. Но он знал кузена, знал, что тот совершил бы преступление, если бы чувствовал, - другого выбора нет. Эдвард остался в живых, потому что захватил родственника врасплох своей капитуляцией, готовностью пойти навстречу пожеланиям Уорвика, подписать все предложенные ему документы, сыграть роль марионеточного суверена. Спектакль разыгрывался в жанре безупречной любезности между добрым хозяином и благодарным гостем. Велась маленькая, но смертоносная игра между плененным королем и его могущественным кузеном. Насколько долго она способна продлиться не было известно ни Эдварду, ни Уорвику, в этом сомнения отсутствовали.

Король потянулся за следующей книгой, чтобы потом апатично ее пролистать.

Вся печаль моя в зимних роз лепестках,

Стебли чьи обнажились под окнами пред холодами.

Я вздыхаю в отчаянье, заблудившись в пустынных лугах,

Покидают мой кров наслаждения плоти пустыми ночами.

Семя я посадил, но иссохло за осень оно.

Небеса путь покажут юдоли земной оправданье.

В ад ли, в рай попаду, - опасаюсь, что все им одно.

И когда? Не доступно мне грешному сроков тех расписанье.

Ну это уже слишком. Эдвард уступил порыву, отправив книгу лететь через комнату. Томик шмякнулся о косяк двери, и внешние голоса тут же умолкли. Он не сомневался, его 'телохранители' встревожились, спрашивая себя, чем король может там развлекаться. Развлекаться! Господи, он с ума сойдет от абсолютной скуки. Некоторым образом, она по тяжести превзошла неопределенность приносимого каждым новым рассветом. Эдвард никогда ранее не сталкивался с периодами вынужденной пассивности, никогда ранее не отказывался от удовольствий, считающихся само собой разумеющимися.

Король закрыл глаза и ненадолго отложил вызов слуги. Уорвик следил, чтобы все желания родича удовлетворялись, позаботился о появлении у Эдварда оруженосца, но молодой человек не считал подобные действия проявлением великодушия. На всем протяжении времени взаимодействия ему удалось усвоить, - Уорвик лично был заинтересован в сохранении вокруг королевского сана необходимого ареола.

Несколько минут спустя Эдвард снова сел и взбил подушки. Не правда, что все его желания удовлетворяются. За исключением редких приступов болезни или времен военных кампаний это самый долгий отрезок жизни, проводимый без женщины в постели. А ведь именно сейчас, более, чем когда-либо в жизни, ему нужны облегчение и развлечение. Следует напомнить кузену, осужденный имеет право на последнюю трапезу!

Не удивительно, что такие мысли напомнили о Елизавете! Ее физическая безопасность мужа не тревожила, ибо он не считал Уорвика, способным причинить вред женщине. Она, скорее всего, разъярена, тем не менее, и крайне напугана. На это оснований побольше, чем кто-либо может предположить. В прошлом месяце в замке Фотерингей у них состоялась краткая встреча, во время которой она сообщила Эдварду о предположительной беременности.

Элизабет все еще не была полностью уверена, поэтому никому не сообщили. За это стоит возблагодарить Господа! Единственный, с кем новость обсуждалась, был Дикон, но парень достаточно сообразителен для того, чтобы придержать язык. Нет, даже лучше, что Уорвик понятия не имеет об очередном положении Лисбет. Она может сейчас вынашивать сына, способного отнять у Джорджа его сомнительную уверенность в занятии незыблемого места между девочками Эдварда и троном.

Не то, чтобы Эдвард мог точно ожидать от Уорвика требований на корону для Джорджа. Но он был без вариантов обречен на периодическое появление такой мысли в головах обоих, причем довольно частое. Если брат и кузен рассчитывали преуспеть в своем предприятии... Если они думают, что страна примет Джорджа... Если возможно убедить Джонни держаться в стороне...

Эдвард знал, что терзает себя понапрасну, потому что подобные лихорадочные предположения не приносят ему добра, но, казалось, уже не мог остановиться. В голове снова сильно пульсировало, что причиняло боль днями напролет. Сказывалось испытываемое напряжение. Он просыпался по ночам мокрый от испарины, вырванный из рук Морфея биением собственного сердца. Эдвард поймал себя на воспоминании о язвительной шутке, прорвавшейся у него однажды, когда Уилл стал пенять ему на прогулки по Лондону с всего лишь символическим сопровождением. Кто, рассмеялся он, выразит охоту убить короля, зная, что наследником окажется Джордж? Сторожи, находящиеся в поле слышимости, изрядно бы повеселились, но Эдвард сейчас в таком воспоминании ничего забавного не обнаружил.

Дверь отворилась. В проеме стоял один из стражников, заметно неловко себя ощущавший.

'Ваша Милость... Господин Уорвик этой ночью выехал из Ковентри. Он просит, чтобы вы присоединились к нему в приемной комнате'.

Эдвард, не двигаясь, смотрел на него. На память пришла летняя ночь двухлетней давности, когда он отказал кузену в полуночной встрече. Сейчас тоже была полночь.

На столе уже разложили документы, ожидающие королевской подписи. Эдвард быстро пробежал их глазами. Совсем не удивился, обнаружив, что Уорвик требует для себя должность Главного судьи и казначея Южного Уэльса, которую раньше занимал лорд Герберт, отправившийся на плаху по приказу кузена каких-то восемнадцать дней назад. Небрежно поставил подпись и потянулся за следующим документом. Бумага вынудила остановить на себе внимание. Уорвик назначал Уилла Гастингса казначеем Северного Уэльса. Эдвард почувствовал волну облегчения, значит, родственник посчитал Уилла достойным привлечения на свою сторону. В то же время, оказалось сложно отрицать определенное беспокойство. Уилл являлся его другом. Эдвард доверял ему также, как и любому другому живому человеку. Но и это доверие перестало быть прежним. Когда-то он доверял Уорвику и действительно не смог бы поверить, что тот когда-то прибегнет к вооруженному мятежу. Не после всего вместе пережитого. Эдвард задумался, существует ли сейчас человек, кому возможно довериться без оговорок. Нет. Ни одного. Не Джонни. Не Джек Говард. Если быть справедливым, не родня Лисбет Вудвилл! Даже не Уилл и Дикон, потому что Дикон еще совершенно непроверенный пацан, а Уилл... Уилл - зять Уорвика. Ну вот, мелькнула мрачная мысль, только что обнаружился еще один неприятный спутник заключения, разрушение доверия.

'Уверяю тебя, кузен, все в порядке'.

Эдвард поднял взгляд и взглянул в глаза Уорвику. 'Я и не сомневался', - холодно произнес он, 'но мне однажды объяснили, господин, подписывающий бумаги, заранее с ними не ознакомившись, - дважды дурак'.

Рот Уорвика искривился, как если бы он пытался подавить улыбку. 'Помнится, именно я был человеком, который предупреждал тебя о возможности такого поворота'.

'Да, знаю. В те месяцы, что мы провели в Кале, вынужденные бежать из Ладлоу'.

Взгляды пересеклись. Стоя у камина, Джордж с неудовольствием наблюдал за ними. Многое во взаимоотношениях кузена с Недом воспринималось тяжело для него. Кларенс считал, что у Уорвика есть все причины ненавидеть Неда, и, действительно, большую часть времени Ричард Невилл действовал, словно так оно и есть. Но потом, вдруг, позволял подловить себя на каком-нибудь общем воспоминании. Как-то раз, к раздражению Джорджа, он обнаружил Уорвика и Неда, хохочущими над неким глупым происшествием, случившемся много лет назад. Кларенса начинало утомлять, что кузен казался неспособным порвать все связи с прошлым, позволял сохраняющимся в памяти мгновениям иметь над собой власть. Приниматься во внимание мог лишь сегодняшний день. Сегодня - Нед представлял угрозу.

В конце концов, Джордж не доверял Неду, каким бы дружелюбным тот не выставлял себя. Для этого он слишком хорошо знал брата и в первое время изумлялся, почему восприятие Неда Уорвиком не разрушилось. К несчастью, Кларенс видел, кузен явно не воспринимает его всерьез. Периодически обнаруживалось, что тесть, уже на протяжение месяца, относится к нему не более основательно, чем Нед. Намного проще было бы, окажи Нед сопротивление в Олни, погибни он в бою. Джордж тогда абсолютно уверился, так и произойдет, а когда Нед добровольно и без борьбы сдался в руки Уорвика, - испытал настоящее потрясение. Герцог Кларенс только недавно допустил для себя подобную мысль и никогда не произнес бы ее вслух, но смерть брата стала бы в его случае лучшим выходом. Уход Неда решил бы все их проблемы.

Тем не менее, причастным к убийству Джорджу быть не хотелось. Такое желание отсутствовало при мыслях о госпоже матушке, при мыслях о Мег и Диконе. Он никогда не сможет посмотреть им в глаза, случись подобное. Никогда. Если только Нед не оставит ему другого выбора.

Подумать хорошо, можно и не доводить до печального финала. Кузен разработал план, вызвавший у Джорджа бурю восхищения. Есть и другие способы сместить короля, помимо его физического устранения. Уорвик напомнил о слухе, пущенном много лет назад врагами Йорков, что Нед, в действительности, незаконен, так как не является родным сыном герцога Йоркского.

Джордж сомневался, что даже самый преданный ланкастрианец поверит в такую утку, но вера в подобном деле была не самым важным. Сплетня может использоваться, дабы развязать руки парламенту в вопросе о возложении короны на голову Джорджа. Юноша не позволял себе марать мечту, учитывая реакцию матери на предъявление ей тяжелого обвинения. Он убеждал собственную совесть, матушка поймет - слух - дело рук Уорвика, а не ее сына.

До сих пор, однако, задуманный выпад грозил риском в случае нанесения. Сильным риском. Улыбка Джорджа угасла. Нет, смерть Неда была бы для них намного выгоднее. Он рассматривал брата хладнокровным взглядом. Какая жалость, что Нед не погиб в Олни!

Эдвард потянулся за последним из разложенных перед ним документов. При прочтении первой же фразы он одеревенел и недоверчиво опустил взгляд.

'Король приветствует почтенного отца во Христе, Томаса, кардинала и архиепископа Кентерберийского. Так как приближается пятница, предшествующая Михайлову дню, мы повелеваем собрать в городе Йорке парламент и просим Вас лично присутствовать в вышеуказанный день в вышеуказанном месте -'

Эдвард резко поднял голову и увидел Уорвика, наблюдающего за ним с желчной улыбкой.

'Как видишь, Нед, двадцать второго числа следующего месяца в Йорке соберется парламент. Поэтому, мне хотелось бы, чтобы ты выслал предписания, скрепленные личной печатью, прелатам и пэрам королевства'.

Эдвард внимательно рассматривал Уорвика. Мозг напряженно и быстро обрабатывал полученную информацию. Парламент... зачем? Короновать Джорджа?

'Ясно', произнес он медленно.

'Я знал, что поймешь, кузен', Уорвик с удовлетворением подметил, - часть хваленого самообладания Эдварда исчезала, - вокруг рта возникла напряженность, отсутствовавшая еще несколько мгновений ранее.

'Джордж думал, ты можешь отказаться. Не представляю, почему он так решил'.

Уорвик развлекался. Были времена, он признавал это, когда нереальность их положения поражала его со сверхъестественной силой, когда не верилось, что он с Недом мог каким-то образом прийти к такому. Но не сейчас. Сейчас граф наслаждался вкусом особенного момента, считал его достаточной расплатой за то, что он воспринимал как годы причиняемых Вудвиллами унижений.

'Я, конечно, объяснил Джорджу, что он ошибается. Сказал, что уверен, ты оценишь... необходимость принуждает достаточно охотно помогать нам'.

Кулак Эдварда сжался. Он кинул взгляд на побелевшие костяшки пальцев, на алый рубин коронационного кольца. Прошла секунда, за ней - другая. Он потянулся за пером.

'Почему бы и нет?' - заметил коротко, вызвав у Уорвика улыбку в сторону зятя.

'Вот черта, которая часто восхищает меня в тебе, Нед', - сказал удовлетворенно граф. 'Ты всегда был реалистом'. Он направился к буфету, давая знак слуге, чтобы тот налил вина.

'Как подсказывает память, сейчас твой брат Эдмунд смотрел бы на происходящее с пессимистичной позиции. И Дикон, помоги ему Бог, повел бы себя как идеалист и моралист одновременно. У тебя же всегда присутствует очень проницательный подход к жизни, исключающий суету возвышенных представлений о рыцарстве или чистых моральных принципах. Похвально, кузен, в самом деле'.

Уорвик услышал смех Джорджа, но Эдвард отказался от наживки, произнеся лишь: 'Ты позабыл о зяте, Дик. Что скажешь о Джордже?'

'Думаю, он сам за себя ответит! Поведай нам, Джордж, как бы ты описал себя?'

Джордж не сводил глаз с Эдварда, даже отвечая на ироничный вопрос Уорвика. 'Как человека, умеющего извлечь максимально возможную выгоду из любой ситуации', тихо ответил он.

В комнате на какие-то мгновения воцарилось молчание. И Уорвик, и Джордж смотрели, как Эдвард подписывает бумаги. Кузен потягивал вино, смакуя как его вкус, так и предвкушение надвигающегося.

'Еще одно, Нед. Тебе стоит приготовиться к поездке'.

Он увидел перо в руках Эдварда остановившемся, но потом продолжившим мягкое скольжение по странице, и почувствовал секундную вспышку восхищения. Мало доводилось видеть людей, равных Неду в сдержанности на протяжении кризисных периодов. С улыбкой, выражающей почти любовь, Уорвик добавил: 'Также я решил, что в твоих интересах было бы удобнее остановиться в Миддлхэме'.

Фраза заставила Эдварда выдать себя. Перо непроизвольно дернулось. Миддлхэм! Двести пятьдесят миль от Лондона. В долго поддерживавшей Ланкастеров местности высоко ценили Уорвика. Но не его, не династию Уорков. На подписи образовалась чернильная клякса. Первые четыре буквы 'Эдварда Короля' стали не читаемы. Эдвард вычеркнул их, сделал надпись наверху клонящимися каракулями, совершенно отличающимися от его обычного курсивного почерка, и поднял взгляд.

'Пять лет прошло с тех пор, как я посещал север. Можно сказать, повторный визит слишком долго откладывался', произнес он спокойно, отметив, что кузена развлекла его мирная реакция, а брата - совсем нет.

Странно. Эдвард думал, что Джордж должен был проявить более сложное поведение в их взаимодействии. Он никогда раньше не осознавал, как сильно тот не любит старшего брата. Кровные узы имели такое большое значение для Неда, что он отказывался признать их ничтожность с точки зрения Джорджа.

Братец насмешливо произнес: 'Знаешь, Нед, мне всегда было интересно, как сильно ты привязан к родне со стороны Вудвиллов. Довольно ясно, ты скорее целиком захвачен самой дамой по причинам нам обоим хорошо понятным! Занятнее, как обстоят дела с остальными членами клана? Как ты относишься к ним? Например, к тестю?'

'Не понимаю, какое это имеет значение, Джордж, или каким образом вопрос касается тебя?' - очень ровно поинтересовался Эдвард, на что Кларенс лениво улыбнулся.

'В самом деле, Нед. Видишь ли, мне любопытно. Будь снисходителен'.

Остатки терпения Эдварда испарялись в последовавшей накаляющейся и липкой тишине.

'Лисбет происходит из большой семьи. Подразумевается, что я не испытываю равную степень привязанности к ним ко всем', устало уточнил старший брат и замолчал только на мгновение перед ремаркой: 'К сожалению, брат Джордж, мужчина не может выбирать родственников, в отличие от друзей'.

Довольно удивительно, но улыбка Джорджа не поколебалась, что внезапно встревожило Эдварда, - его брат никогда не относился к числу людей, получающих удовольствие от оскорбления.

'Чудесно, тогда моя задача облегчается, Нед. Это связано с новостями, которые необходимо тебе сообщить'.

Эдвард уже знал, что он испытывается на восприятие деталей, и поэтому молчал.

'Знаешь... нет, полагаю, нет, ты находился в изоляции в течение последних одиннадцати дней, не так ли, Нед? В общем, случилось так, что отец твоей жены и ее брат Джон оказались схвачены на следующий день недалеко от Чипстоу'.

Эдвард был крайне спокоен, но не сводил глаз с Джорджа. Однако, брат, казалось, не спешил продолжать. Он опустошил свой кубок, поставил его на камышовый коврик возле кресла, щелкнул пальцами одного из волкодавов Уорвика и, в конце концов, поднял глаза.

'Мы обезглавили их вчера в полдень за стенами Ковентри', сообщил он и улыбнулся.

Глава двенадцатая

Миддлхэм. Август 1469 года.

В течение пяти лет, минувших с тех пор, как Эдвард взял в жены Элизабет Вудвилл, Френсис Ловелл добросовестно вел хронику отрывочных взаимоотношений между графом Уорвиком и его монаршим кузеном, и в эту сырую августовскую ночь он листал в обратном порядке свои записи, в то время, как домочадцы хозяина замка ожидали его прибытия в компании гостя по принуждению, захваченного в плен английского короля.

Френсис был не больше подготовлен к действиям графа, чем Эдвард, удивление и невозможность поверить продолжались все четыре недели, после того как король попал в западню в Олни. Он совсем не знал, что Уорвик намеревается делать, понимая лишь, что весь невероятный эпизод подарил возможность уловить главное. Возможность, разделяемую с супругой графа и его дочерью Анной, сейчас ожидающими главу семейства в большом зале после получения предварительного известия о его приезде в течение ближайшего часа. Френсис находился в твердой уверенности, раньше они понятия не имели о намерениях Уорвика, новости из Олни, казалось, ошеломили их также, как и всю страну. Потому что, если верить слухам, в Англии царила суматоха.

Френсис яростно набрасывался на каждую обрывочную новость, появлявшуюся на его пути, и отыскивал долю утешения в том, что слышал. Как все сильнее становилось понятно, Уорвик неправильно истолковал настроения соотечественников. Даже занимавшие позицию яростного сопротивления Вудвиллам были потрясены личным выступлением графа против Эдварда. Ловелл знал, поэтому Уорвик и решил перевезти Эдварда севернее, в Миддлхэм. Замок Уорвик располагался слишком близко от Лондона, все еще верному своему королю.

Френсис захлопнул дневник, прочтенное оказывало на него обескураживающее воздействие. Поднявшись, он вернул записи в сохранность сундука и начал тушить одну за другой свечи. Как только он завершил свое занятие, раздался лай замковых псов.

Большой зал освещался двумя десятками факелов или даже больше, сохраняя тени в нишах и отбрасывая мерцающие блики на пространство, предстающее изумленным глазам Френсиса. Стоя в озарении факельных огней, Эдвард мало походил на человека, перенесшего шестидневный вынужденный переход. Еще меньше сходства у него обнаруживалось с человеком, держащимся в заточении в течение почти месяца. Эдвард принимал почтительные, но неуверенные приветствия слуг графа так, словно находился во главе двора в Вестминстере, и когда Френсис опустился перед ним на колени, незаметно улыбнулся.

'Френсис Ловелл... Ну, конечно же, я вас помню. Воспитанник моего кузена Уорвика и товарищ моего брата Глостера, как кажется'.

Слова служили доказательством необычайно точной памяти. В тоне сквозило дружелюбие. Но глаза, на поверку, оказывались непроницаемы, запечатав все тайны в прозрачно-голубом море. Френсис бросил взгляд на Уорвика, приветствуемого женой и дочерью, переведя его потом на Эдварда. Король намного превосходил умом кузена, внезапно пронеслось в его мыслях, и, впервые с тех пор, как весть об инциденте в Олни достигла Миддлхэма, Ловелл больше не тревожился о том, что может принести грядущее.

Пленник или нет, Эдвард прекрасно был способен о себе позаботиться, решил Френсис и ответил йоркистскому королю улыбкой такого беспечного восхищения, что тот на миг застыл, внезапно позволив глазам задумчиво скользнуть по юноше.

К огромному и тайному удовольствию Френсиса, Эдвард поприветствовал супругу Уорвика с такой пылкостью, что она заметно заволновалась, высвободившись из его объятий с резкостью, граничащей с грубостью. Король, продемонстрировав забвение о нарушившем весь порядок впечатлении, произведенным на мать, повернулся к дочери Анне, ее тезке.

Анна находилась в тени и выступила вперед довольно неохотно, чтобы склониться перед ним в напряженном реверансе. Эдвард прикоснулся к ее локтям и поднял на ноги, притянув к себе. Приподняв подбородок девушки, кузен всматривался в ее лицо с непритворным интересом.

Френсис, знавший лик Анны также хорошо, как и собственный, обнаружил, что изучает его сейчас чужими глазами Эдварда. Изабелла всегда затеняла хрупкую младшую сестру. Но в данный миг Ловелл отметил полупрозрачную кожу без малейшего изъяна, глубоко посаженные темные глаза теплого карего оттенка, испещренного золотыми прожилками. Он столкнулся с ярким блестящим отсветом ее волос, значительно почерневших с детства и получивших загадочно-неуловимый цвет. Ее прическа отбрасывала под меняющимся светом грани оттеночной шкалы от каштана, прореженного солнечными лучами, до вспышек красно-коричневого. Словно в первый раз Френсис открыл полную нижнюю губу, придающую рту провокационную сердитую надутость, неожиданно и останавливая на себе, контрастирующую с тонко прочерченными скулами и узким прямым носом. В изумлении в голову пришло: "Что же это, она ведь настоящая красавица!"

Последнее явилось поразительным открытием для Френсиса, ибо, вплоть до нынешнего вечера, он смотрел на Анну теми же любящими и незрячими глазами, что и на собственных сестер. Но внезапное падание пелены с глаз не продвинулось дальше, - он прекрасно осознавал, - ее сердце давно отдано. Хотя Ловелл и поймал себя, впервые за много месяцев, на мыслях о той Анне, что была его женой, ровеснице первой, но намного дальше от него, чем Анна Невилл могла когда-либо быть. Неужели и она расцвела и обрела женственность? - задался вопросом вдруг заинтересовавшийся Френсис.

Он был так захвачен своими размышлениями, что пропустил обмен приглушенными репликами между Анной и Эдвардом. Скорее тихую ремарку последнего, потому что девушка ничего не произнесла. Она отступила, натолкнувшись на Френсиса, и он заметил, каким ярким цветом занялась ее кожа. 'Анна, что он тебе сказал?' - прошептал юноша. Девушка заколебалась, но потом поделилась еле слышным голосом, вынудившим Френсиса напрячься, чтобы разобрать ее слова. 'Он сказал... он сказал: 'Значит, ты и есть Анна Дикона''.

В середине сентября Джордж и Изабелла с впечатляющей свитой въехали в замок Миддлхэм. Окрестные жители, в течение долгого времени привыкшие к поразительному великолепию, казалось, постоянно окружающего их господина Уорвика, тем не менее, были ослеплены тщательно проработанным порядком прибытия герцога Кларенса и его герцогини.

Только тогда Эдвард узнал, что созванный парламент неожиданно и без объяснений распущен. Он также понял, что оказался прав относительно намерений Уорвика.

Лично Изабелла Невилл невольно подтвердила его опасения. Она избегала его общества, когда это только становилось возможно, и принимала поразительно неуютный вид в присутствии кузена. Эдварду не составило труда разгадать, почему. Изабелла знала о планах мужа и отца о короновании Джорджа и его вступлении на трон брата, поэтому не представляла, как вести себя с человеком, которого собирались лишить власти, или того хуже. Вначале плененный монарх искренне развлекался, поддразнивая ее, но вскоре осознав искреннюю печаль Изабеллы и пожалев родственницу, перестал совершать попытки искать ее компании.

Эдвард продолжал разыгрывать равнодушие и был так замечательно внимателен к Нэн, что она начала оттаивать от его улыбок и в ближайшие дни начала вести себя, как если бы король являлся почетным гостем в ее доме. Также Эдвард предпринял намеренную попытку очаровать молчаливую Анну, прежде чем опять столкнулся с истиной, как и в случае с Изабель, - лучшей услугой девушке с его стороны станет позволение ей остаться со своим одиночеством.

Лишь с Джорджем маска сползала с лица. Эдварду тяжело приходилось принуждать себя быть с ним вежливым. Частично, такое поведение стало естественным ответом на растущую враждебность брата. Но еще больше оно обуславливалось горьким осадком от того, что представлялось предательством со стороны его собственной крови. Джордж был братом Эдварда, и это делало его поведение настолько же неестественным, насколько оно являлось непростительным.

Что до кузена, Эдвард рассматривал как удачу редкость посещений Миддлхэма Уорвиком в эти сентябрьские дни, причиной служила все более возрастающая трудность в отражении колкостей и саркастических замечаний, совершаемых родственником с едва прикрывающейся вежливостью иронией. Королю становилось сложнее реагировать на несдержанность языка Уорвика, и так прежде известного руководством исключительно личным выбором поведения.

Не только нервы Эдварда сдавали под неустанным давлением, любезность Уорвика тоже отдавала горечью. Постоянно совершенствовалась способность кузена намеренно подбирать слова, предназначенные ранить собеседника, оттого сейчас он предпочитал сухую краткость, когда как всего несколько недель назад отличался самодовольством и снисходительной вежливостью. Эдвард отметил перемену с возрастающим интересом, сделав из нее вывод о возможности выйти из положения, парадоксальным образом, ставшего еще опаснее, чем когда-либо со времени первых часов в Ковентри.

В эти недели, последовавшие после Олни, Эдвард увидел себя ближе к смерти, ранее на подобное расстояние не осмеливавшуюся. Но и сейчас он совершенно не отчаивался. С детства молодой человек делал то, что ему было по душе, брал все, что хотел и никогда не считал цену за совершенное чересчур высокой для оплаты.

Только однажды удача изменила ему, - на снегу перед замком Сандл, поэтому Эдвард с тех пор не мог справиться с убежденностью, что окажись он там в те декабрьские дни с отцом и Эдмундом, спасение их от безумия рокового нападения неизвестно каким образом, но осуществилось бы. Молодой человек не верил в свое поражение, пусть на руках у кузена лежали все козыри, а на стороне короля оставалось лишь время.

Сентябрьское солнце косо проникало сквозь незатворенные окна большого зала, создавая на волосах Эдварда медные отблески, а на камнях его перстней рождая искорки, стоило руке задумчиво остановиться над шахматной доской. Король предъявил права на рыцаря (коня) и взглянул на Френсиса с вызовом в улыбке, одновременно склоняясь для поглаживания прижимающейся к колену головы.

Френсис, наблюдая, как волкодав лижет руку Эдварда, зашелся в громком смехе.

'Кажется, что даже охотничьи собаки Его Милости оказались в вашей власти, мой сеньор'.

'Не позволяй моему кузену услышать от тебя подобные заключения, Френсис. Нет вернее пути заработать неприязнь человека, чем приручить его собак. Еще лучше получится, если только соблазнить его жену'.

Френсис рассмеялся, осмелившись высказаться: 'Сомневаюсь, чтобы вам по плечу было соблазнить леди Нэн, Ваша Милость! Для нее на всем свете есть лишь один мужчина... лорд Уорвик'.

Эдвард подавил непристойное возражение, промелькнувшее в уме, из уважения к возрасту юного товарища. Вместо этого он произнес: 'Вот и объяснение, почему кузен доверяет моему попечению жену, но, в то же время, неохотно позволяет общение с дочерьми'.

Френсис тоже заметил, как мало Анна и Изабелла общались с королем. Его сдержанность немного спала после проявления Эдвардом любезной дружелюбности, поэтому молодой человек смело высказал свое мнение: ' Быть может, объяснением служит ревность вашего брата Кларенса, мой господин'.

Эдвард уклончиво улыбнулся и пожал плечами. Он понимал с первой встречи в большом зале, Френсис симпатизирует и хочет помочь ему, мальчишка доказал это пылкостью ответов на дружеские проявления монарха. Однако, он оставался воспитанником Уорвика и супругом его племянницы. Более того, если память не обманывает Эдварда, Ловеллы поддерживали сторону Ланкастеров. Король предпочитал не раскрываться и не доверять, пока не уверится, что приобрел привязанность юноши.

Сейчас он поднял честный взгляд, посмотрел в темные глаза Френсиса и перевел беседу с опасной темы о ревнивости своего брата.

'Хорошо, пусть так, но как подобное положение относится к младшей из девушек, неуловимой, как лесной дух. Я и двух раз ее не видел за прошедшую неделю'.

Френсис сосредоточил все внимание на шахматной доске, испытывая острую боль в отношении Анны Невилл.

'Анне очень больно, мой сеньор, из-за того, что вы отказались позволить ее помолвку с Его Милостью, герцогом Глостером'.

'Не так больно, как моему кузену Уорвику, надеюсь', сухо сказал Эдвард и, не услышав ответ, поторопил его: 'Твой ход, Френсис'. С беззаботным любопытством он прибавил: 'Смею заметить, ей должно было стать еще больнее, когда Глостер не поддержал идеи бегства вдвоем наперекор моей воле, в отличие от брата Кларенса'.

'Нет, Ваша Милость, все не так', возразил Френсис с довольно сильным чувством, обратившим на себя лукавый взгляд Эдварда. 'Она слишком хорошо его знает'. Он спокойно покачал головой. 'Когда-то ваш брат Глостер очень любил графа. Но Дикон сделал выбор почти пять лет тому назад. Я точно знаю, потому что находился в тот момент рядом'.

Эдвард смотрел на Френсиса с внезапно пробудившейся серьезностью во внимании. 'Сейчас вспоминаю... Ты близкий друг Дикона, правда?' Френсис, захваченный врасплох неуловимым оттенком вопроса, кивнул: 'Да, мне была оказана такая честь, Ваша Милость'.

Он сглотнул, сосредоточив взгляд на шахматных фигурах из слоновой кости. Ловелл знал, Эдвард наблюдает за ним, даже мог чувствовать его глаза, прикованные настолько сильно, что их внимательность граничила с физическим прикосновением. Френсис осторожно протянул руку к своей очутившейся в опасности пешке, и тут же почувствовал, как ее перехватил Эдвард. Коронационный перстень переливался ослепляющим блеском. Френсис поднял глаза и посмотрел на короля, заранее зная заготовленный им вопрос и свой ответ на него.

'Насколько ты добрый друг Дикону, Френсис?'

Френсису не надо было раздумывать над последствиями своего ответа. Он уже знал и давно позволил себе право на личную правду, - его преданность принадлежит не графу Уорвику или забытой ланкастерской королеве, нет, она стоит на стороне династии Йорков. На стороне Дикона и человека, сжавшего сейчас его руку над шахматной доской.

'Нет ничего, что я не сделал бы для вашего брата Глостера', тихо ответил он, и затем сердце Френсиса виновато упало, ибо его преступные слова сорвались с языка не раньше, чем открылась дверь в большой зал, и внутрь вошел граф Уорвик.

При виде Френсиса Уорвик нахмурился, но удержался от замечания. Едва ли он мог надеяться воспрепятствовать общению Эдварда с живущими в замке, разве только поселив его одного с постоянной охраной рядом. Хотя даже такая мера пугала недостаточностью.

Граф все еще помнил неприятное потрясение, перенесенное при посещении комнаты Эдварда в замке Уорвик, вскоре после помещения кузена под стражу. Он обнаружил, что Эдвард режется в карты с людьми, которым поручили его охранять. Пришлось совершить шаги, мешающие Эдварду свободно брататься со своими тюремщиками в будущем, но память о произошедшем осталась, отравляя Уорвику определенное количество минут. Их насчитывалось так много, как только сильно раздражало графа признание, что кузен выбрал выигрышную стратегию, встав на свой путь, а это, горько думалось Уорвику, превращало Неда в очень опасного человека на деле. Слишком опасного, чтобы его освобождать.

Тем временем пространство вариантов действий для графа сужалось. Одно дело оказалось предать Неда смерти в Олни или при встрече с ним в Ковентри. Совсем другое - хладнокровно убить его после шести недель заточения. Уорвик взглянул на кузена, безлично взвешивая, чем рискует и что приобретет, если сделает сейчас то, во что начал верить, как в должное случиться, в Ковентри. Ответ уже был известен, однако, осознавая риск, грозящий при новости об убийстве Эдварда, граф не хотел навлекать его на себя, только если его вынудят.

'Можешь идти, Френсис', резко приказал Уорвик и взглянул на Эдварда, словно тот решил возражать судейскому вмешательству в их игру. Но король небрежно взмахнул рукой, указывая на шахматную доску, со словами: 'Мы продолжим турнир позже, в более благоприятное время, Френсис'.

Граф внимательно смотрел, как подопечный покидает зал, потом перевел недружелюбный взгляд на Эдварда. В зрачках не было ни единого отсвета все еще хранящейся в памяти привязанности, лишь холод, сравнимый с враждебностью. В прошлом месяце его отношение к монаршему другу и родственнику претерпело неочевидную перемену, покрылось обидой, полностью лишилось теплоты. Каким-то образом события происходили не так, как им предназначал Уорвик. Вельможа обнаружил, что попал в засаду сложностей и встречающихся случайных препятствий именно там, где меньше всего ожидал их найти. Рост проблем можно было приписать только тому обстоятельству, что его кузен до сих пор жив.

Лондон оставался беспокойным, упрямо преданным Эдварду. Герцог Бургундский давил угрозами от имени шурина. С каждым днем росли вспышки насилия и грабежа, как если бы авантюристы и разбойники одинаково пользовались крахом властных институтов. Некоторые из личных сторонников Уорвика попали в число людей, угодивших на гребень внезапной волны беззакония. Вдруг стало казаться, страну вновь затянули хаотичные дни правления Генриха Ланкастера, а Маргарита Анжуйская опять боролась с герцогом Йоркским за право увидеть, кто же выиграет сражение за власть.

Уорвика глубоко тревожили рассказы о волнениях в городах, граф был достаточно проницателен, чтобы видеть, - следует сохранять мир, если он планирует взять власть в свои руки, а в последние дни обе цели стремились выскользнуть из его сферы влияния. Разочарование становилось тем сильнее из-за непонимания, что идет не так.

Уже несколько лет вплоть до настоящего момента любовь к Эдварду среди народа неуклонно падала. Англичане чувствовали себя обремененными несправедливыми налогами, обвиняли короля, ибо договор с Бургундией не еще не принес ожидаемых от него финансовых выгод, сердились по причине ссужения общинами Эдварду субсидий на сумму шестидесяти двух тысяч фунтов в прошлом году на войну с Францией, а он и не думал собраться что-то сделать для ее начала. Уорвик не ожидал столкновения со значительным сопротивлением в деле низложения кузена, не рассчитывал, что этот шаг так или иначе волнует людей, особенно после более, чем десяти изнурительных лет борьбы между Йорками и Ланкастерами. Он долго заблуждался, лишь сейчас обнаружив, вся страна все еще поддерживает короля.

Даже собственная семья оказывала на Ричарда Невилла больше давления, нежели дарила ему поддержку. Супруга не могла скрыть страха. Дочь, Анна, у которой находилось мало причин думать об Эдварде хорошо, явилась к отцу сильно расстроенная болтовней, услышанной от слуг кузена Джорджа, о его планах отнять корону у Неда и возложить ее на их господина. Разве не должен Уорвик принять меры и примерно наказать посмевших запятнать его честь? - обеспокоенно спрашивала девушка.

Он пережил одно горькое столкновение со своей теткой Сесиль, прежде чем оставил Лондон, другое - с братом, выполняющим обязанности шерифа замка Баттон. Джон прямо предупредил, если Эдвард умрет, находясь под арестом, то он никогда не поверит во что-то иное, кроме убийства, даже созови Уорвик десятка два врачей и священников, клянущихся, что причиной послужили болезнь или несчастный случай.

Граф любил брата, поэтому беседа оказалась болезненной. Но закрыть глаза на политическую подоплеку позиции Джона он не мог. Как граф Нортумберленд и закаленный солдат, способный привлечь большое число приверженцев под свой стяг с грифоном, Джон представлял собой могущественную самостоятельную политическую фигуру. Уорвик нуждался в его поддержке. После назначения его шерифом замка Баттон пришлось посмотреть истине в глаза, - этого не случится.

В конце концов граф был вынужден распустить парламент в Йорке, - со страной, балансирующей на краю анархии, не обнаруживалось возможности получить одобрение претензий Джорджа на корону. Но как бы ни были ужасны новости этого сентября, он не готовился к мрачным известиям, привезенным братом Джорджем из Лондона.

Бандиты не единственные использовали беспорядки в стране к своей выгоде. Раззоженный ланкастерцами мятеж вспыхнул на границе с Шотландией, и Уорвику понадобилось в быстром режиме собирать войска для подавления бунта. Ожидание ответной реакции оказалось тревожно медленным. Однако, этим вечером архиепископ прибыл в Миддлхэм с действительно волнующими объявлениями из столицы. На юге никто не подчинился призывам Уорвика взять в руки оружие. Только не тогда, когда король находится в плену.

'Я хочу, чтобы ты сопровождал меня в Йорк', прямо потребовал Уорвик, увидел мелькнувшее на миг в глазах Эдварда изумление, моментально сменившееся настороженной опаской.

'Буду честен с тобой, Нед. Я нуждаюсь в твоем содействии, чтобы призвать людей к оружию и подавить ланкастерский мятеж'.

Он внимательно смотрел на Эдварда, но молодой человек не выказывал четко определяемых чувств и ничего не отвечал, с задумчивым выражением лица продолжая просто вертеть в руках пешку, которую держал при появлении Уорвика в зале. Граф занял место, освобожденное Френсисом, невозмутимо повторив: 'Я обещал быть честным с тобой, кузен. Это значит, что я приму все необходимые меры, решись ты на какой-либо неожиданно стремительный и безрассудный поступок во время нашего пребывания в Йорке. Напоминаю, ты поедешь с моими людьми'.

Эдвард откинулся на стул, произнеся с леденящей ухмылкой: 'Не волнуйся, Дик. Мне уже пришло в голову, что в моих собственных интересах крайне важно быстрее положить конец любому бунту, поддерживающему Ланкастеров'.

Уорвик кивнул: 'Ясно, что мы поняли друг друга'.

Увидев принародное появление Эдварда с Уорвиком в Йорке, люди сразу откликались на призыв взять оружие. Мятеж скоро был подавлен, а его руководители обезглавлены в городе двадцать девятого сентября под наблюдением короля и братьев Невиллов.

С такими срочными делами у Уорвика не находилось времени уделять внимание местонахождению юного воспитанника. Френсис осторожно дожидался, пока граф отбудет в Понтефракт, но не предвидел трудностей в отыскании того посыльного, которого искал. Молодой человек не зря пять лет отсутствовал в Йоркшире, он был прекрасно осведомлен, кто из людей остался верным Йоркам. Как-то на рассвете парень выскользнул, взяв направление на юг, к Скоттону, где на протяжение долгого времени в усадебном доме жила семья Роба Перси. Попытка, однако, оказалась тщетной, Френсис обнаружил, последние шесть недель Перси провели в Скарборо.

Благодаря пролеганию обратной дороги домой через городок Мешем, удача неожиданно совершила драматический кульбит к лучшему. Проезжая мост через реку Ур, Френсис встретил Томаса Рангвиша, известного, как один из немногих граждан Йорка, кто оказывал не поддающуюся колебаниям поддержку йоркистскому королю. Необыкновенно быстро Френсис доверил другу намерения Эдварда и вскоре мчался на север к Миддлхэму, торжествующе уверенный, Рангвиш точно доставит послание короля на юг.

Октябрь в этом году обещал стать замечательно прекрасным, радуя созревшим урожаем, высоким небом и листвой, переливающейся трепещущими оттенками. Полуденное солнце вошло в зенит, когда граф Уорвик и его зять въехали во внутренний двор замка Миддлхэм после ночи, проведенной в окрестностях замка Болтон.

Их отсутствие было связано с плодотворным посещением. Лорд Скроп согласился возглавить комиссию по расследованию продолжающихся беспорядков на юге. Он всегда поддерживал затухающее настроение Уорвика, вновь и вновь подтверждая свою верность и дружбу, в моменты, когда граф понимал, что крайне нуждается в подобной уверенности. Это и сейчас должно было помочь, но не помогло. Напряженный и изнуренный Уорвик больше и больше чувствовал в последние дни, что ведет бой с призраками, а власть над положением ускользает из его рук.

Оставив скакуна прислуживающему конюху, граф отпустил членов своего сопровождения и, пока Джордж спешил через двор по направлению к Дамским покоям, в поисках супруги, Уорвик быстро поднялся по ступеням, ведущим в главную башню. Широкими шагами миновав главный зал, он резко остановился, недоверчиво всматриваясь в развернувшуюся впереди сцену. За длинным дубовым столом на раздвижных подставках ели и пили люди. На одеждах каждого из них красовались знаки принадлежности к английской аристократии. Уорвик сразу узнал герцога Саффолка, женатого на Элизе Плантагенет, второй из трех сестер Эдварда. Также он заметил томно изысканного графа Арундела. Смуглолицего сэра Джона Говарда и, у открытого камина, пятнадцатилетнего герцога Бэкингема, на коленях возящегося с несколькими из собак графа. Юноша поднял глаза, чтобы улыбнуться Уорвику с мальчишеской беззаботностью.

Бэкингем, единственный не замечал напряжения, повисшего в зале. Собравшиеся с ожидаемым интересом смотрели на Уорвика, некоторые из них, как, например, Джон Говард, не скрывали вызова. Взгляд Уорвика перемещался по лицам пока, наконец, он не обнаружил то, которое искал. Эдвард стоял рядом с архиепископом Йоркским. От священника исходило сияние, испускаемое драгоценными камнями, украшавшими митру, и матовым блеском одежд князя церкви, но белизну его лица можно было сравнить с оттенком кожи человека, совершающего путь к виселице. Когда Уорвик входил в зал, Эдвард смеялся. Он раскраснелся от победного ощущения, создавая удивительно молодое и неожиданно беззаботное впечатление.

На миг померещилось, что во времени возникла трещина, прошедшие годы, казалось, исчезли, словно их и не было, и Уорвик снова увидел радостного девятнадцатилетнего юношу, въезжавшего рядом с ним в Лондон под оглушительные возгласы тем давно минувшим октябрьским днем, который привел Эдварда к трону. Затем страшное наваждение разрушилось, и граф встретился взглядом с человеком, наблюдающим за ним насмешливыми глазами с улыбкой, говорящей не об общности воспоминаний, а о возмездии.

Френсис с перекрученными ногами занимал место поблизости у окна парадного покоя, выходящего на западную сторону, стараясь поймать просвет дороги, поднимающейся сюда с юга. Он быстро обернулся, стоило двери отвориться, в тревоге остановив взгляд на Уорвике и Эдварде, вошедшим в комнату с плетущимся по его пятам архиепископом Йоркским. Молодой человек отшатнулся вглубь оконного проема, но те, за кем он наблюдал, были слишком рассержены, чтобы обратить на него хотя бы малейшее внимание.

'Представления не имею, что созрело в твоей голове, Нед, но сразу тебя предупреждаю, план не сработает. Слова плохого не скажу, пусть ты и устроил собрание всех английских пэров в Миддлхэме'.

'Если речь о собрании пэров, кузен, именно это я и сделал'.

Тяжело переведя дыхание, Уорвик ровно произнес: 'Врешь'.

'Как я могу?' - поддел Эдвард, и его кузен обнаружил, что король сжимает рукоятку кинжала так крепко, что инкрустированные драгоценные камни оставляют глубокий след на ладони. Эдвард заставил пальцы разжаться и позволил клинку вернуться в ножны.

'Даже если ты говоришь правду, все это зря', решил в конце концов Уорвик. 'Здесь Миддлхэм, а не Вестминстер. И приказы в замке отдаю я. Кажется, ты успел подзапамятовать'.

'Напротив, помню. Уверяю, я ничего не забыл из случившегося в прошедшие два месяца'.

Френсиса заставила поежиться ненависть, замеченная им в лице Уорвика. Молодой человек не сомневался, сейчас граф искренне желает кузену смерти. Эдвард также это видел, в изгибе его рта одновременно притаились и горечь, и осознание победы.

'Чтоб тебе...', внезапно вырвалось у Уорвика. 'Действительно полагаешь, я ничего не сделаю, пока...'

'Нет, я не предлагаю тебе бездействовать, кузен. Я предлагаю тебе вернуться в большой зал и остаться там в готовности встречи гостей в Миддлхэме. Как мне представляется, такое поведение называется 'здравым рассмотрением появившихся вопросов', правильно?'

Архиепископ пылко вмешался: 'Он прав, Дик. Что еще мы можем сделать, кроме как изобразить приличное случаю лицо на...' Джордж Невилл был проигнорирован.

Тишина оказывала удушающее действие. Эдвард облокотился о раздвижной стол, не отводя глаз от Уорвика. Один из графских постоянно присутствующих рядом волкодавов подбежал к королю и ласково потерся о его ноги. Молчание так и длилось бы, пока Френсис не подумал, что не выдержит больше ни единого подобного мига. Видимо, и архиепископ разделял его чувства. Внешний вид Уорвика испускал флюиды кровожадности, а лицо Эдварда свидетельствовало, он от души развлекается.

'Если я откажусь?' - спокойно поинтересовался граф. 'Если я скажу, что ты не уедешь отсюда, кузен? Тебе напомнить, что люди в Миддлхэме подчиняются мне и только мне?'

Казалось, Эдвард совсем не впечатлился, но архиепископ испугался.

'Господи, Дик, ты не можешь позволить совершиться насилию на глазах у половины лордов королевства!'

Френсис встревожился не меньше архиепископа. Он неловко подвинулся и, таким образом, сделал то, чего меньше всего желал, обратил на себя внимание графа. Уорвик обернулся, чтобы всмотреться в юношу.

'Чем ты здесь занимаешься, Ловелл? Ну! Отвечай мне! Исчезни отсюда, немедленно!'

Френсис неловко прошел по парадной зале. Он был крайне напуган, зная, что ему выпало стать жертвенным бараном на алтаре ярости Уорвика. Можно было лишь молиться, чтобы действия графа исходили из срываемого бешенства, а не из чего-то более опасного. Молодой человек охотно бы встретил гнев опекуна с открытым забралом, но только уверившись, над головой нет ни одного подозрения.

'Мой господин...', прошептал он, отпрянув сразу назад от нанесенной Уорвиком пощечины. Не то, чтобы удар оказался особенно тяжелым, Френсису случалось сталкиваться с наказаниями пожестче за меньшие проступки. Дело заключалось в одном из колец Уорвика, задевшим уголок рта юноши. Дыхание перехватило, появилась кровь, начавшая струиться по подбородку и предупреждавшая о подготовке к дальнейшему, что бы Уорвик ни счел подходящим для воздействия на него.

'Тебе следует уйти, Френсис'.

На этот раз Френсис задохнулся не от боли, а от изумления. Он обернулся. Молодой человек не ждал, что Эдвард вмешается ради него, как и не ожидал, что король станет вместе с Уорвиком выказывать свой гнев в его присутствии. Тем временем Его Величество, наблюдая за Френсисом глазами, безразличными к испытываемому юношей страданию, произнес голосом, в котором не осталось ничего от недавнего дружелюбия: 'Ты не слышишь меня, Френсис? Я отдал тебе приказ. Не заставляй меня его повторять'.

Френсиса глубже потрясла ледяная отстраненность Эдварда, чем пощечина Уорвика. Пусть даже эта холодность означала, что он избавлялся от дальнейшего излияния графского бешенства, она все равно причиняла боль. Чудовищную. Он нервно бросил взгляд на Уорвика и увидел, опекун сейчас взирал на Эдварда, а не на него.

'Да, Ваша Милость', с несчастным видом произнес Френсис, совершая неловкий поклон, пока Эдвард отходил от стола, дернув головой в направлении двери.

'Уйди, исчезни отсюда', нетерпеливо сказал король. Повернувшись, Эдвард оказался спиной к Уорвику. Произнося свои слова, он подмигнул молодому Ловеллу, отчего настроение последнего воспарило, менее, чем за мгновения, необходимые для удара сердца, от отчаяния до обнадеженности. Юноша торопливо повернулся к выходу, борясь с собой, чтобы сохранить наружность только что перенесшего строжайшую выволочку. Он услышал Уорвика: 'Не знал о таком твоем участии в моем воспитаннике. Хотел бы узнать, в связи с чем'.

Вопрос заставил было Френсиса похолодеть, но иронический ответ Эдварда его успокоил.

'Я не стал бы накидываться на твоего подопечного. Но беседа наша в чужих ушах не нуждается. В противном случае, разумеется, ты хочешь заполучить зрителей и слушателей, засвидетельствующих, как ты прикидываешься дураком, кузен. В таком случае, предлагаю нам вернуться в большой зал и продолжить разговор там'.

Стоило Френсису протянуть руку к щеколде, как дверь захлопнулась совсем перед его лицом. Он отпрянул, когда Джордж Кларенс споткнулся в парадном покое.

'Вооруженные люди!' - выпалил тот. 'Приближаются с юга, по крайней мере, пятьсот человек!'

Невиллы, как один, повернулись к Эдварду.

Он ничего не ответил. Просто смотрел на Уорвика и смеялся.

Граф не двигался, пристально вглядываясь в Эдварда, даже когда тот сказал Джорджу: 'Посмотри на знамена. Под чьим руководством они идут?'

Джордж, однако, прежде всего бросил взгляд на брата. Кларенс поспешил к месту на окне, где до него на страже находился Френсис. Встав там на колени, он почти сразу вытянулся и обернулся к тестю.

'Гастингс', объявил Джордж глухим голосом. 'И Белый вепрь Глостера... Дикон'.

Сейчас все глаза были прикованы к Эдварду, но только Уорвику тот сказал: 'Именно так. Мой брат Глостер и мой лорд казначей посчитали необходимым обеспечить достойное сопровождение для моего возвращения в Лондон'.

На миг холодящего вдоха их глаза не отрывались друг от друга, потом плечи Уорвика ослабли.

'Понятно,' равнодушно согласился он.

Внезапно взгляд Эдварда блеснул на Джордже, вернувшись затем к Уорвику.

'Тебе стоило держать их в Олни, Дик'. Интонация отдавала позабавленностью, но в ней равно прочитывалось нечто леденящее.

Уорвик молчал.

Френсис, зачарованный услышанным, запоздало осознал грозящую ему опасность и сделал несколько бесшумных шагов по направлению к двери. До того, как Джордж двинулся к брату, он спросил тихим напряженным голосом: 'Хочешь, чтобы я сопровождал тебя в Лондон, Нед?'

Уорвик одеревенел и повернулся к зятю.

То же самое произошло и с Эдвардом. 'Можешь проваливать к чертям и быть проклятым за все, мне нет дела, куда и кого ты намереваешься сопровождать', ответил он медленно и очень взвешенно.

Джордж вспыхнул, кровь запульсировала в его лице и в горле.

'Нед, неужели ты не понимаешь...'

'О, понимаю.... Братец Джордж. Меня, на самом деле, выворачивает от того, что я понимаю!'

Джордж застыл, его сжатый кулак до боли уперся в бедро. 'Лучше вам прислушаться, мой сеньор. Ведь я не побегу по пятам, подобно твоим охотничьим псам!'

Архиепископ Йоркский задохнулся. Уорвик сохранил бесстрастие, казалось, сосредоточившись на чем-то далеком от парадной залы и от йоркских кузенов. Френсис поймал себя на надежде, что никто никогда не будет смотреть на него так, как Эдвард сейчас взирал на своего брата.

Эдвард долго не отрывал глаз от Джорджа, но потом поднял руку. Прищелкивающие пальцы заставили подпрыгнуть на лапы расслабившихся от безделья собак Уорвика и подбежать к заигрывающему с ними человеку, послушно ожидая дальнейших приказаний.

Френсис увидел достаточно. Он нырнул в дверной проем и поспешил через длинный коридор на крытое крыльцо, предназначенное для всадников, откуда сбежал по ступенькам на залитый солнцем внутренний двор.

Там царил беспорядок. На крыльцо поднимался худощавый светловолосый человек, в котором Френсис узнал лорда Дакра. Проскользнувший мимо Ловелла мужчина носил Узел Стаффордов, эмблему юного Гарри Стаффорда, герцога Бэкингема. Вдоль двора двигался граф Эссекс, при виде которого Френсиса подхватила волна радости от того, что английские лорды с готовностью собрались по просьбе Эдварда. Не важно, как могли они презирать семейство Вудвиллов, знать до сих пор хранила верность королю, подумал Френсис, обернувшись затем, когда его окликнули по имени.

К нему торопилась Анна Невилл. 'Френсис, приближается внушительное войско! У сторожки мне сказали, оно исчисляется сотнями солдат!'

'Знаю'.

Анна схватила Френсиса за руку: 'Они находятся на определенном расстоянии от нас, поэтому я не могу быть уверена... Только, Френсис, на штандарте, реющем по ветру, Белый вепрь. Белый Вепрь'.

Он кивнул, и ладонь девушка соскользнула с его рукава.

'Я знала... Даже до того, как увидела знамя Ричарда, я знала', прошептала она, а Френсис смог лишь снова кивнуть.

В течение прошедшего года Анна вошла во вкус исключительного использования данного кузену при рождении имени. Френсис не находил в себе сил сопротивляться желанию поддразнить ее. 'Почему одна ты предпочитаешь имя Ричард, когда все остальные зовут его Диконом?'

Она посмеялась над ним. 'У тебя так плохо с воображением? Именно потому, что другие называет его Диконом!'

Пока Френсис вспоминал тот разговор, Анна добавила: 'Я не могу встретиться с ним'.

'Анна, это нечестно. Не думал, что ты тоже станешь корить Дикона за верность брату. Только не ты, так хорошо его знающая'.

Темные глаза расширились. 'Я не корю. Бог - свидетель, не корю!'

'Если отказываешься увидеться с ним, то вынуждаешь его поверить в противное'.

Она покачала головой. 'Не могу, Френсис'. Голос задрожал. 'Не могу'. Затем Анна вскрикнула, потому что он в первый раз полностью повернулся к ней лицом, и девушка заметила кровь, струящуюся из уголка рта.

'Френсис, ты ранен! Что произошло?'

'Твой отец меня ударил', ответил он, не успев подумать, и сразу пожелал вернуть слова назад, ибо Анна выглядела такой пораженной, словно это она получила ту пощечину.

'Кажется, мир сошел с ума,' задохнулась девушка и, прежде чем Френсис сумел ответить, повернулась, бегом направившись через двор к помещениям в южном крыле замка. По дороге она споткнулась и невидяще столкнулась с шедшими ей навстречу. Френсис знал, что Анна была в слезах.

С Ричардом Френсис не виделся в течение уже нескольких месяцев и сейчас он подошел ближе, пока его друг и лорд Гастингс подъехали к ступеням главной башни, где их уже дожидался Эдвард в обществе графа Уорвика и архиепископа Йоркского. Вокруг губ Уилла Гастингса, выпрыгнувшего из седла, чтобы преклонить колени перед королем, порхала улыбка, а когда его глаза встретились с глазами свояка, графа Уорвика, тогда Уилл открыто рассмеялся. Реакции опекуна Френсис не заметил, он наблюдал за приближающимся Ричардом. Его полностью охватили лучи солнца, придавая блестящим темным волосам сияние отшлифованного эбенового дерева и заставляя юношу поднять руку, чтобы заслониться от яркого света. В отличие от Гастингса, его мысли не поддавались прочтению, видно было только напряжение. Френсису стало ясно, что Ричард изнурен. На высоких впалых скулах плотно натянулась кожа, под темными, глубоко посаженными глазами залегли грязные темные пятна, выразительный рот замерз в натянутом кривом изгибе. Для Френсиса самым главным доказательством того, что Ричард чувствует себя плохо, был факт неудобства управления лошадью другом, зарекомендовавшим себя до этого умелым наездником. Животное, взмыленный серый конь, нервничало так, словно заразилось внутренним настроем наездника, в результате чего герцог Глостер добрался до ступенек только тогда, когда Уилл Гастингс уже спешился.

Стоило ему только посмотреть в глаза брата через взлетающую гриву взбрыкивающей конской головы, лицо Ричарда резко изменилось в выражении и расцвело улыбкой, настолько лучащейся облегчением, что Френсис сразу определил, какие темные мысли преследовали юношу в течение двух месяцев заключения Эдварда.

Последний улыбался, выступив вперед, чтобы быстро поднять Ричарда, как только тот склонился перед старшим братом. Дикон всегда смущался прилюдного проявления чувств, Эдвард - напротив. Легко относящийся к формальностям, он приветствовал младшего смехом и любящими объятиями.

Френсис быстро скосил взгляд на Уорвика, но снова оказался разочарован, - граф наблюдал за родственной встречей без всякого выражения. С момента, когда Уорвик вышел из парадного покоя вместе с монаршим кузеном, Френсис Ловелл ожидал увидеть на лице опекуна признаки напряжения. Зря только томился, в надежде застать графа смирившимся перед большинством лордов королевства, сейчас стало ясно, - такому не бывать.

Чувства воспитанника по отношению к воспитателю в данный миг лежали в плоскости, далекой от благожелательности, но он неохотно доверился должному ходу событий. Совсем не рядовым поступком было изображать улыбку и вести ничего не значащие разговоры, когда в глубине души хочешь убить, думал Френсис, и, если Уорвик не вполне убедил других в своей любезности, как гостеприимного хозяина имения, то, по меньшей мере, он находился под контролем.

О товарищах Уорвика по заговору Френсис Ловелл мог сказать больше. Архиепископ Йоркский чувствовал себя абсолютно не в своей тарелке, чем больше он хотел скрыть это, тем более явным становилось его состояние. Что же до Джорджа Кларенса, его и след простыл.

Стоя рядом с братом, приветствовавшим лордов, продолжавших въезжать во двор, Ричард увидел Френсиса почти сразу и дал ему знать об этом мимолетной теплой улыбкой. Но только когда солнце начало свой медленный спуск на запад они смогли, наконец-то, поговорить с глазу на глаз.

Встретившись в тени башни для хранения одежды, протянувшейся от южной стены донжона, они успели перекинуться лишь несколькими словами, к тому моменту, как граф Уорвик, отделившись от окружающей короля знати, пересек двор, прошествовав в их направлении.

'Возобновляешь былую дружбу, Френсис?' Во рту у Френсиса сразу пересохло от внезапной уверенности, что опекун знает о сыгранной им в хитрости Эдварда роли. Поэтому с ощутимым облегчением он увидел, как взгляд графа невнимательно по отношению к последнему, скользнул за его спину, к Ричарду.

'Мои поздравления, Дикон. Признаю, ты преподнес сюрприз, но не такой уж и нежеланный. Мне намного приятнее, что им мы обязаны тебе, чем Вудвиллам '.

При приближении Уорвика Ричард медленно каменел, тем не менее, сейчас он выглядел смущенным. Как и Френсис. Граф заметил реакцию юношей и неприятно ухмыльнулся.

'По всей видимости, я не первый пришел с поздравлениями. Но я - единственный, кто принес тебе новости. Со дня, когда я обезглавил графа Риверса в Ковентри, должность лорда коннетабля стала свободной. Она должна была перейти с титулами Риверса к его старшему сыну, Энтони Вудвиллу. Твой брат только что сообщил мне, однако, что он намерен поставить на этот пост тебя'.

Френсис был ошеломлен. Лорд коннетабль Англии держал в своих огромную власть, не последней частью которой являлось право определять изменнические действия и выносить приговор виновным в них. Он взглянул на друга: прошло всего пять дней с семнадцатого дня рождения Ричарда.

Испуг юного герцога Глостера проявился слишком явно. Он приоткрыл рот, резко прикусил зубами нижнюю губу, тогда как Уорвик ухмыльнулся, прибавив: 'Должно быть, Нед всецело доверяет твоему мнению, если возлагает на тебя подобную ответственность, не взирая на нежный возраст. Но я буду последним, кто усомнится в твоих возможностях. Ведь именно в Миддлхэме они впервые прошли успешную проверку!'

Такая тактика была уже знакома Френсису. Он часто видел, как Уорвик требует от Ричарда воспоминаний о времени, проведенном в его замке. Ни разу подобные маневры не оставляли его равнодушным из-за знания об уязвимости друга по отношению к провокациям графа. Сейчас юноша расстроился, но совсем не удивился, услышав ответ Ричарда: 'Я получил хорошее воспитание в годы моего пребывания в твоей семье, кузен'.

'Рад, что ты помнишь об этом, Дикон'.

Ричард не ответил на улыбку Уорвика.

'Во всем, кроме правил чести', сказал он тихо, но отчетливо.

Френсис почувствовал волну горячей радости. Ты же не ожидал подобного поворота, не так ли, лорд Творец королей, ликующе пронеслось у него в мыслях при виде кривящегося рта Уорвика и внезапно заледеневших темных глаз.

'Осторожнее, Дикон. Это опасные слова. Ты обязан мне большим'.

'Все, чем я тебе обязан, полностью оплачено в Олни'

'Нет, Дикон. Ошибаешься. В Олни не было ничего оплачено. Могло, но не было. Лучше тебе не рассчитывать на это снова. И слова мои, юный кузен Глостер, ты вправе принять как дружеский совет или предостережение, выбор за тобой'. Он улыбнулся резко и горько, бросив: 'Не думаю, что мне есть дело до твоего решения'.

Когда Ричард не ответил, Уорвик отвернулся, добавив, словно запоздалое воспоминание: 'У тебя есть, что сообщить моей дочери?" Наблюдение за тем, как старательно воздвигнутая стена защиты Ричарда дала трещину, доставила графу мимолетное удовольствие.

Глядя вслед Уорвику, Френсис тихо и непроизвольно выругался, на что Ричард резко сказал: 'Давай пройдемся, сказать нужно много, а времени у нас мало'.

Юноша следовал на шаг позади друга, когда они пересекли внутренний двор, удаляясь от донжона и толпы людей, окруживших ступени со стоящим на них и улыбающимся солнцу Эдвардом.

Френсис, узнав о новом коннетабле Англии, печально произнес: 'Дикон, мне подумалось, ты же способен решить вопрос с вынесением приговора некоему моему родственнику! Один из братьев Анны погиб, сражаясь за Уорвика в битве при Эджкоте в минувшем июле, а мой тесть - он почти рука графа!'

Ричард пожал плечами. Откровения Уорвика вызвали у него двойственные чувства, представлявшие собой смесь восхищения и понимания. Он совсем не испытывал желания обсуждать их до беседы с братом, вместо этого Ричард объявил: 'Со мной Роб Перси. Ты еще с ним не виделся?'

Френсис покачал головой. Его дружба с Робом Перси, зародившись однажды на такой зыбкой почве, как близость, постепенно развилась в искреннюю привязанность. И все же, графский воспитанник не мог не чувствовать смутно пробивающихся изнутри течений обиды. Роб свободно принимал участие в имеющих важное значение событиях, тогда как Френсис, находясь под опекой графа, должен был оставаться в изоляции Миддлхэма.

Скосив взгляд на задумчивый профиль друга, Ричард сказал: 'У меня для тебя несколько слов от брата. Он просил передать, что не забывает ран, полученных на его службе!'

Френсис рассмеялся, посчитав разбитую губу мелочью в сравнении с королевской милостью.

'Это я должен благодарить Его Величество. Он спас меня от графской ярости, не возбуждая подозрений в адрес местной знаменитости, и так нуждающейся в доверии!'

'Не могу признаться, что меня этот факт удивляет. Я мало знаю людей, думающих так же быстро, как и действующих'. Ричард мельком с сочувствием посмотрел на раздувшуюся щеку младшего друга, она уже обещала, побледнев, представить миру поистине замечательный шрам.

'Эдвард также хотел, чтобы я сообщил тебе, он считает, мне сильно повезло с другом. Я тоже так думаю, Френсис'.

Они посмотрели друг на друга, потом, внезапно застеснявшись, снова возобновили прогулку.

'Ты видел моего брата Кларенса?'

Захваченный врасплох, Френсис почти готов был рассказать про желчный обмен в парадной графа. Подумав лучше, он покачал головой.

'Кажется странным', прервал Ричард воцарившуюся тишину, и в его голосе прорывались отзвуки расстройства и гнева. 'Джордж старше меня на три года, он уже не ребенок, двадцать лет все же. И вместе с тем он может быть легко ведомым, словно зеленый неоперившийся юнец'.

Френсис подыскал по возможности подходящий нейтральный ответ, довольно двусмысленный, и чтобы успокоить свою совесть, и чтобы ободрить друга на дальнейшие признания, если уж Ричард был так на них настроен. В этот самый момент в дверях появилась Изабелла Невилл, шествовавшая за дамой, ответственной за комнаты.

Она приостановилась, но затем направилась прямо к ним, глядя в лицо Ричарду с кривящейся улыбкой.

'Ну, Дикон. Пожалуй, я тебя похвалю... Твое возвращение в родные пенаты вроде бы и не заметно, но впечатляет'.

'Я здесь не по своей воле', ответил он, произнося каждое слово с холодящим уточнением.

Изабелла мрачно посмотрела на Ричарда, вздохнув и воздев ладони к небу в непроизвольном воззвании.

'Добрейший Иисусе знает, мы живем в обреченные времена. Но признаюсь. На Божьем свете нет способа, чтобы принудить меня видеть в тебе врага, Дикон'.

'Как в зяте, значит?'- тихо предположил Ричард и, когда Изабелла шагнула к нему, сжал ее в объятиях. В течение краткого мига они стояли, беззвучно прижавшись друг к другу, разойдясь затем со взаимной улыбкой.

'Дикон, еще никто ни о чем не догадывается, даже отец. Мы ждали, пока я смогу быть полностью уверенной. Но я хочу, чтобы ты знал.... У меня появится ребенок'.

Ричард затаил дыхание, и Изабелла потянулась, чтобы коснуться его щеки в нежной просьбе, ласково шепча: 'Будь счастлив за нас, Дикон. Пожалуйста, будь счастлив'.

'Я счастлив, Белла', честно ответил он и легонько ее поцеловал. Пока Ричард прижимался к щеке невестки, она быстро и судорожно его обняла, а голос Изабеллы приобрел внезапную торопливость.

'Дикон, поговори с Недом... пожалуйста. Джорджа он слушать не станет. Но к тебе прислушаться может. Заставь его понять, отец и Джордж хотели только отдалить Неда от Вудвиллов... Бог свидетель, не более того. Они действовали против Вудвиллов, а не против Неда. Заставь его понять это'.

'Я поговорю с ним от лица Джорджа, Белла', - согласился Ричард после продолжительной паузы, но Френсис задавал себе вопрос, почувствовала ли Изабелла тончайшее, но значительное различие между тем, что она попросила и тем, что было ей обещано.

'Спасибо, Дикон. Я знала, мы можем рассчитывать на тебя'.

И она снова его обняла. Ричард понизил голос, прошептав что-то ей на ухо, до Френсиса донеслись только обрывки фраз.

'Скажи ей... Маленькая часовня недалеко от большого зала... ждать ее там'.

Изабелла внимательно выслушала и кивнула.

'Конечно же скажу, Дикон'. Она заколебалась, но произнесла: 'Только не думаю, что она придет'.

Френсис тоже так не думал, и его вера родилась какой-то час назад. Ричард снова занимал сторону брата и, как только он прочел молчаливый вопрос друга, медленно покачал головой.

К этому часу большинство мужчин сели на коней, и Эдвард, верхом на чистокровном белом скакуне, привезенном Гастингсом и Ричардом, обменивался язвительными любезностями с графом Уорвиком, уверяя кузена, что запомнил его гостеприимство.

Френсис испытывал неизбежную горечь человека, оставляемого позади. 'Пусть Господь хранит тебя, Дикон... и Его Милость, короля', грустно пожелал он другу.

'Будь осторожнее, Френсис'.

'Скажи Его Милости, что я ....' Ему так и не удалось завершить, ибо смазанная вспышка цвета притянула на себя внимание юноши.

'Дикон!'- многозначительно дернул головой Френсис.

Анна раскраснелась, ее дыхание прерывалось. Глаза распухли, и распустившиеся волосы обрамляли лицо мягкими вьющимися водопадами локонов. Увидев Ричарда, она замедлила шаг, а потом и совсем остановилась, когда он обернулся в седле. Ричард повернул коня, и они сошлись в центре. Френсис стоял вне пределов слышимости, но Анна и Ричард, казалось, и не разговаривали. Юноша видел, как Ричард наклонился из седла и пригладил, приводя в должный вид и снимая с лица, каштановые волосы девушки. Затем он тронул поводья скакуна, совершая полукруг, и пустил его легким галопом по обезлюдевшему замковому двору. Проезжая мимо Френсиса, Ричард молча отсалютовал другу, прежде чем пришпорить четвероногого товарища, въезжая на подвесной мост, с которого он спустился на дорогу, ведущую через городок на юг, прочь из Миддлхэма.

Двумя месяцами позже Френсис написал в своем дневнике:

Доложили, что прибытие короля Эдварда был встречено в Лондоне пылкими аплодисментами. Лорд мэр, члены городского управления и две сотни городских ремесленников в голубых одеяниях собрались в Ньюгейте приветствовать возвращение в город Его Милости. С ним находилась тысяча всадников, а в сопровождении ехали герцоги Глостер, Саффолк и Бэкингем; графы Арундел и Эссекс; лорды Гастингс, Говард и Дакр.

Его Величество сопровождал также Его Милость, граф Нортумберленд. Джон Невилл присоединился к королевской свите во время продвижения на юг и ехал рядом с монархом при въезде в Лондон. Не легко быть вынужденным совершать выбор между братом и сувереном, ибо я не сомневаюсь, любит граф обоих.

Король приказал освободить из Тауэра ланкастерца Генри Перси и назначил Дикона лордом коннетаблем, как и намеревался, вспоминая слова моего господина Уорвика. Дикон был отправлен на границу подавить восстание в Уэльсе и вернуть Кармартен и Кардиган, захваченные мятежниками. Таков был его первый военный приказ.

Френсис заколебался, запачкав страницу чернилами, но затем прибавил в качестве постскриптума все то, что полагал безопасным в рассуждении о борьбе за власть, имеющей место между королем и его кузеном, Создателем Короля.

Граф Уорвик и герцог Кларенс остались на севере. Король вызвал их в Лондон, но оба наотрез отказались подчиниться его приказам. Кажется, словно Англия раскололась напополам. Не представляю, что произойдет сейчас, но опасаюсь наступления следующего дня. Не вижу ничего, кроме скорби в грядущем.

Глава тринадцатая

Вестминстер. Декабрь 1469 года.

'Почему, Нед? Бога ради, почему? Как ты мог?'

'Потому что у меня не было выбора, Лисбет'.

Елизавета пристально смотрела на него. Эдвард понимал недоверие жены, понимал, что его слова никакого воздействия на нее не оказали.

'Не было выбора?' - откликнулась она безжизненно. 'Мой отец и брат погибли, благодаря приказу Уорвика. И сейчас ты говоришь мне, что у тебя не было иного выбора, только простить его?'

Голос повысился. Эдвард сделал шаг к жене, но Елизавета уклонилась, отступив на недосягаемое расстояние.

'Да', тихо произнес Эдвард. 'Это в точности то, что я говорю тебе. Выбора не было. Не можешь уничтожить противника, Лисбет, тогда ты вынужден прийти с ним к соглашению. Простейшее правило войны, любимая, как бы мало нам оно не нравилось'.

'У тебя есть власть...', начала Елизавета, но муж прервал ее на полуфразе.

'Нет, Лисбет. Сожалею, но вынужден признаться, что нет. Конечно, я обладаю духовным авторитетом, неотделимым от королевской власти'. Желчная улыбка тронула рот, перед тем, как Эдвард прибавил: 'К несчастью, духовный авторитет обычно плохо помогает на поле боя, дорогая моя'.

Она не заметила его желчности, качая головой. 'Ты - король', - упрямо повторила Елизавета. 'Это дает тебе власть...'

'Также, как и Гарри Ланкастеру? Христом Богом, Лисбет, отец годами враждовал с Маргаритой Анжуйской, и что мог поделать с их войной чертов маленький Ланкастер, особенно когда она окропила все вокруг кровью?'

'Потому что он был прост!'

'Довольно правдиво, но ответ еще и лежит в силе отца и в слабости Гарри. В силе, достаточной, чтобы действовать в противовес короне, даже покуситься на короля. Сколько сражений состоялось во времена, предшествовавшие Таутону... Четыре? Пять? Ты вещала о власти. Хорошо, у отца была власть бросить вызов самому королю. Однако, меня нестерпимо раздражает столкновение с аналогичнейшими действиями кузена Уорвика.... По крайней мере, сейчас'.

Елизавета не ответила, и Эдвард обвил руками ее талию, притянув жену к себе. Опустив голову, он прокладывал поцелуями дорожки на ее висках и веках, тихо и успокаивающе убеждая, признавая справедливость требования мести, но напоминая, что у короля нет собственной армии и он зависит от своих лордов в вопросе сбора вооруженных людей, повторяя, что Уорвик обладает собственным мощным войском, обосновавшимся на севере, что он может привести на поле внушительные силы под личным знаменем с медведем и заостренным древком. Она не отреагировала, просто легко отстранила щеку, так, что его губы лишь скользнули по ее рту.

'Я разделяю твою горечь, дорогая. Думаешь мне этого хочется? Уверяю тебя, никогда не давалось более неохотного прощения. Кузен Уорвик передо мной в неоплатном долгу, и забывать о нем я не собираюсь. Но сейчас я не в том положении, чтобы требовать расчета. Знаю, для тебя это непросто, любимая, но...'

Она высвободилась из объятий мужа. Эдвард никогда не видел таких зеленых глаз, сверкающих и поражающих глубоким изумрудным цветом, со зрачками, суженными до размера узких щелей, из которых на него выплескивалась обжигающая ярость.

"Нет, не знаешь! Истина в том, что гибель моих близких мало или совсем ничего не значит для тебя! Ты говоришь мне о необходимости. Тогда объясни какая необходимость когда-нибудь могла бы тебя заставить прийти к соглашению с Клиффордом! Ничего на Божьем свете не смогло бы вынудить тебя простить человека, убившего твоего брата. Но, кажется, смерть моего значит для тебя меньше!"

Эдвард тоже разозлился, но совершил усилие, дабы подавить эмоции, терпеливо произнеся: "Ты несправедлива, Лисбет. Я уже объяснил тебе, почему согласился простить Уорвика. Ты должна знать, совсем не такой шаг я хотел сделать..."

"Нет", выплюнула она. "Нет, не знаю. Единственное, что мне известно, ты простил человека, убившего моих отца и брата, и это все, что мне нужно знать!"

Никогда за пять лет их брака Елизавета и Эдвард не ссорились столь серьезно. В конце концов, недовольный король гордо вышел из спальни, тогда как его супруга нашла возможность выпустить наружу свой гнев, обрушив разрушительный порыв на комнатную обстановку, сметая гребни из слоновой кости и флаконы венецианского стекла на пол и раскидывая по покоям подушки с такой силой, что они разрывались, в беспорядке осыпаясь перьями.

Гнев Эдварда скоро остыл. Он сказал правду, прощение было не более, чем реалистичным признанием могущества, неотъемлемого от титула и земельных владений Уорвика. Но Елизавета тоже говорила правду, и ее муж знал это. Унижения, которые Эдвард вынужден был вытерпеть от Уорвика, мучили его больше, нежели смерти близких королевы.

Родственники Вудвиллы горько разочаровали Эдварда за каких-то несколько месяцев, прошедших после свадьбы. Чрезвычайно красивая семья вскоре продемонстрировала себя одаренной в немного меньшей степени, нежели внешностью, захватническими инстинктами и неспособностью ни к чему, кроме создания врагов, в чем преуспела. Королю понадобилось совсем мало времени для заключения, его интересы были бы намного лучше соблюдены, окажись жена единственным ребенком в семье. Эдвард мог только изумляться, как столь слабая семья произвела на свет Лисбет, чьи сила воли и честолюбие соперничали с его собственными подобными качествами.

Король сожалел о казнях тестя и свояка в Ковентри Госворт Грин, но не горевал о них, о чем Елизавета знала. Знала, и это ее обижало. Но Эдвард не винил жену и не попрекал за требования мести по отношению к человеку, на которого она возлагала ответственность за содеянное.

Он давно понимал, его прекрасная супруга может стать непримиримым противником. Также Эдвард понимал, как сильно можно страдать от потери, требующей искупления кровью. Зная, он охотно принимал со стороны Елизаветы поведение, какого не принял бы больше ни от кого. Эдвард больше не думал о случившейся ссоре, дипломатично наблюдая сквозь пальцы за ледяным обращением с ним супруги в последовавшие дни, и благоразумно не посещал ее постели на протяжение нескольких ночей, дабы дать время ее запалу немного остыть.

Только на четвертую ночь после размолвки Эдвард вернулся. Однако, он недооценил продолжительность ярости Елизаветы. Время лишь воспалило ее, и все обиды, хранимые на супруга, за протекшие дни отпечатались глубже.

Сидя перед туалетным столиком, Елизавета наблюдала за движениями мужа, отображающимися в зеркальной поверхности отполированных стеклянных столбцов, заказанных у генуэзского мастера. На ее лице не обнаруживалось никакого выражения, но внутри королевы все кипело. Первым побуждением было высказать свое возмущение, посоветовать благоверному искать удовольствий у одной из девиц, которых он держит при дворе, напасть на него с жалящими и отвергающими речами. Елизавета подавила это желание, но со значительным усилием.

На протяжение приятных безсобытийных лет брака с Джоном Греем, она никогда не стеснялась использовать чувственные отношения, как средство достижения личных целей. Такая стратегия показала себя высокоэффективным оружием в жизни с малоразговорчивым серьезным рыцарем, ни разу абсолютно не потерявшим благоговейного трепета перед поразительной красотой девушки, попавшей в его постель пятнадцатилетней девственной невестой.

Во взаимоотношениях с Эдвардом такое поведение продемонстрировало свою оборотную сторону. На ранних порах семейной жизни Елизавета наотрез отвергла любовные авансы после незначительного разногласия, вызвав тем ссору неожиданной и тревожащей интенсивности. Это был первый раз, когда она увидела беззаботного нового мужа искренне разгневанным. Молодая женщина сохранила воспоминание на будущее. При всей самовольности, она также являлась и прагматичной, зная, как важно удовлетворить Эдварда, и, в последующие годы, подобной ошибки не совершала.

Сейчас, как бы Елизавета ни хотела отказать супругу, она колебалась - стоит ли поступать так, будучи слишком горда, чтобы изображать неважное самочувствие. Пока дамы причесали ей волосы и сбрызнули духами монаршьи шею и запястья, у нее уже оказалось заготовлено решение сложной дилеммы.

Она встала, медленно прошла по комнате, неохотно отвечая тем самым на призывы Эдварда, остановилась перед ним в ожидании, пока муж поднимется с постели, привлекая ее в свои объятия. Пассивно уступила ему, позволила распустить волосы, исследовать и ласкать ее рот его языку, снять с нее сорочку. Молчаливо покорилась проявлениям нежности Эдварда, никак не откликнувшись даже тогда, когда он касался ее в тех точках и теми способами, которые, как было ему известно, дарили ей наибольшее удовольствие. Однако сейчас она ничего не ощущала, радуясь победе силы воли над телом.

Когда он опустил ее на постель, их взгляды в первый раз за вечер встретились. Елизавета видела, Эдварда забавляет ее игра в безразличие, он нахально убежден, что это всего лишь поза и вскоре она вынуждена будет проявить свою возбужденность.

Елизавета также подумала, что собственная плоть способна подвести ее, что ее план может оказаться видом воздаяния, более действенным в теории, нежели в практике. Притяжение между ними отличалось крайней силой, так было с момента первой встречи. Даже сегодня, после пяти лет совместной жизни и бесчисленных измен, Эдварду стоило улыбнуться жене, находясь на другом конце комнаты, и ее тело начинало трепетать и полыхать. Она никогда не пыталась подавить испытываемое к нему желание, более того, не была уверена в успехе этого предприятия.

Сейчас Елизавета обнаружила, к собственному изумлению, что подобные действия совсем не сложны. Ей стоило лишь думать об Уорвике. Уорвике, въехавшем в Вестминстер, благодаря королевскому охранному свидетельству. Уорвике, наблюдающим за Большим Советом, если бы не произошло событий в Олни, словно он и не убивал ее близких и не пленял ее мужа.

Такие мысли окатывали Елизавету холодом, замораживающим кровь и уничтожающим все искорки страсти настолько основательно, что она не смогла бы ответить Эдварду, появись у нее к тому стремление. Женщина ощущала оцепенелость, будто мозг каким-то образом разорвал все связи с телом, лежа вяло и безразлично под весом супруга, пока голова наполнялась образами Уорвика, а сердце затапливалось ненавистью.

Ненависть была чувством, непринужденно пришедшим к Елизавете, как ребенок, она не могла простить причиненную ей несправедливость. Елизавета дала обет, что настанет день, когда она увидит гибель Уорвика и тех, кто его окружает. Не забыть и роль, сыгранную в деле убийства ее отца Джорджем Кларенсом. Кларенс также в кровном долгу перед ней.

Она переместилась на плечах, пригвожденной к постели, ей не казалось собственное положение достаточно удобным, потому Елизавета надеялась, что Нед скоро закончит, так как в ноге уже ощущалась судорога. Может быть, на этот раз он подарит ей ребенка. Елизавета пылко надеялась на подобный исход, она горячо, но, тем не менее, безнадежно, хотела родить Эдварду сына. Прошли месяцы с тех пор, как в ее чреве билась жизнь. Беременность прошлого лета оказалась ложной... Или же она позже лишилась ребенка, потеряв его на втором месяце. В Августе Неда захватили в Олни. Да, это должно быть еще одним долгом, висящем на Уорвике. Идея обвинения его в своем нынешнем бесплодии принесла Елизавете мрачное удовлетворение.

Неожиданно она осознала, что муж внезапно успокоился, и его неподвижность застала Елизавету врасплох, потому что удовлетворения он еще не достиг. Она поднялась на локте, чтобы вопросительно посмотреть Эдварду в лицо. С изумлением пришлось признать, что он уже некоторое время разглядывает ее, возможно, наблюдая за ответной реакцией довольно долго. Сейчас Эдвард не демонстрировал любопытства, цвет глаз посветлел и покрылся льдом.

'Книжку не хочешь, скоротать время?' - спросил он очень ровно, и Елизавета поняла, что ранила его неожиданным способом, и, скорее всего, совершенно непростительным. И лежа таким образом, переплетясь в самом близком из любовных объятий, они смотрели друг на друга обвиняющими глазами заклятых врагов.

Елизавета не относилась к числу нервных женщин, также она не задумывалась о призраках и не развлекалась мыслями о дурных предчувствиях, навевающих безымянный ужас. С столь маленьким воображением, которым обладала английская королева, она отличалась жесткой дисциплинированностью и не занималась фантастичными блужданиями вне хорошо определенных и давно установленных ею для себя границ.

Однако сейчас Елизавета не могла заснуть по ночам, а когда ей это удавалось, сон оказывался прерывистым и беспокойным. Началось вздрагивание от неожиданного громкого шума, а опрокидывание неосторожным пажом тяжелого керамического кувшина в королевской спальне, заставило Елизавету окончательно потеряла над собой контроль, залепив ему с двух сторон пощечину такой силы, что в течение нескольких последующих дней мальчик носил следы ее вспышки на своем лице.

К середине второй недели нервы королевы так натянулись, что находившиеся на ее службе люди боялись вызова к госпоже. Елизавета была вынуждена просить снотворное средство у Доминико де Серего, одного из придворных врачей, и каждую ночь принимать мерзкую на вкус смесь опиума, белены и вина, но получала мало облегчения во сне, таком тяжелом и вязком, что чувствовала себя одурманенной на протяжение нескольких часов после пробуждения. Подводил и аппетит, ничего не напоминало по вкусу того, что должно бы, и после каждого приема пищи съеденное устраивалось в желудке свинцовой гирей. Она заставляла себя есть, однако, также, как и посещать каждое развлекательное рождественское придворное мероприятие.

Елизавета всегда любила танцевать, всегда получала удовольствие от музыки, исполняемой менестрелями, от фокусов артистов и их дрессированных медведей и обезьян, от нравоучительных пьес ремесленных союзов и бродячих актерских трупп. Сейчас она все это ненавидела, зная, что на нее устремлены взгляды придворных, исследующие, просто любопытные, недружелюбные. Ведь при дворе тайн не существовало. Муж обращался с Елизаветой с безупречной любезностью, когда они были в обществе, но слишком мало действий короля могли ускользнуть от внимания постоянно присутствующих рядом вельмож и слуг. Все уже знали, Эдвард больше не посещает постель жены.

Елизавета давно понимала, как окружающие ее ненавидят, но это понимание только сделало ее более властной и, вопреки обстоятельствам, настроенной на собственный путь. Сейчас же она обнаружила, что на нее смотрят с интенсивностью, каким-то образом отличающейся от прежней... выжидательной, как определила для себя королева. В голову пришло сравнение со стаей волков, несколько дней выслеживающей оленя в ожидании знаков изнеможения, подтолкнувших бы их к убийству.

Подобная мысль показалась настолько чуждой, что молодая женщина застонала от ужаса. Внезапно ставшим неровным голосом она приказала горничным покинуть комнату, затем прошла к зеркальным простенкам, дабы посмотреть на женщину, взирающую на нее с той стороны поверхности. В этот раз Елизавета не увидела красоты, которую даже злейшие враги не могли отрицать. Остались лишь затравленные испуганные глаза.

Спустя какое-то время она подошла к кровати и легла на нее, совершенно не снимая одежды. Уже две недели Елизавета отказывалась посмотреть в лицо истине. Она была напугана отчуждением, ежедневно углублявшим пропасть между ней и Недом. Сначала виной тому служил ее гнев, потом гордость, удерживающие от признания истины, от признания, кто из них двоих терял больше.

Елизавета стала королевой нелюбимой, не сумевшей подарить супругу сына и наследника. Она родила троих дочерей, и минуло уже девять месяцев с момента появления на свет последнего ребенка. А еще у Елизаветы существовали враги, добрый Иисусе, столько врагов, что хватит на целую жизнь, да еще если и разделить их с кем-нибудь. Враги есть, а друзей не наблюдается, ни единого, кому можно довериться. Только семья, которая падет вместе с ней. Что случится с Елизаветой, если Нед перестанет испытывать к ней желание, перестанет любить ее?

Вскоре она встала и вернулась к зеркалу. Перед Елизаветой на столике лежала раскрытой баночка с пудровыми духами. Женщина потянулась за ними, начала наносить аромат на кожу горла и на ложбинку между грудями. Потом она стала раздеваться, не позаботившись вызвать своих дам, позволяя фрагментам падать на пол к ногам, пока вокруг не образовалось кольцо из сброшенных шелка и атласа.

'Нет необходимости объявлять о моем приходе', сказала Елизавета стражникам, поставленным у двери спальни своего супруга. Сказала с таким надменным видом, какой только могла создать, и они поспешили дать ей пройти. На выдохе Елизавета молча совершила молитву, чтобы Эдвард оказался один, и прошла в комнату.

Один Эдвард не был, но этим вечером компанию ему составляла не женщина, за что его жена возблагодарила Господа. Комнатные слуги занимались тщательно разработанным ритуалом расстилания королевской постели, заключающимся в опрыскивании святой водой раскрытых одеял. Еще двое разжигали на ночь камин. На прикроватный столик уже поставили вино и хлеб, а рядом, в поле обозрения на кресле, покрытом бархатной тканью, лежала корона Англии, бликующая под всполохами из очага. Среди всей этой деятельности муж Елизаветы наклонился над подоконником, играя с братом в бэкгэммон.

Появление Елизаветы положило конец разговору. Она пересекла комнату, дождавшись, пока Ричард торопливо поднимется. Юноша склонился над протянутой ему рукой, опустившись на колено, пока Елизавета не кивнула, позволяя ему снова встать.

Она не любила этого темноволосого тихого молодого человека ни капельки, в отличие от Неда или жалкого Кларенса. Неприязнь не носила личного характера, для этого Елизавета слишком мало его знала. Но у королевы вызывали инстинктивное отторжение все, имеющие претензии на душевное расположение ее супруга, и, кроме этого, ей казалось, Нед чрезмерно любит своего младшего брата. Паренек только этим утром вернулся ко двору, он прибыл из Уэльса, где пребывал весь прошедший месяц, выполняя то или иное задание Неда. Какое, она не была уверена, лишь смутно припоминая обрывки беседы, услышанной минувшим вечером, о захвате Ричардом замка или аналогичном предприятии. Молодая женщина почувствовала захлестывающую ее волну враждебности к юноше, ведь, не приди он сейчас сюда к Неду, она увидела бы благоверного в постели с одной из его нерях. С такими мыслями Елизавета одарила Ричарда ослепительной улыбкой и поздравлениями с одержанной им победой.

На какой-то опасный миг мальчишка выказал пораженность ее неожиданной сердечностью, обычно невестка в общении с ним придерживалась тона небрежной вежливости. Ричард вспомнил о такте, и Елизавета была ему благодарна за быстроту, за моментальный и сдержанный уход. За юношей вскоре последовали слуги, так что за считанные минуты королева осталась наедине с мужем.

'Ты хотела поговорить со мной, Лисбет?'

Эдвард смотрел на жену с вежливым равнодушием, заставлявшим ее почти застучать зубами. Проглотив обиду, Елизавета кивнула.

'Я пришла сказать, что ты выиграл, Нед. Я принимаю твои условия'.

Если бы только она могла читать его также легко, как Елизавета знала, Эдвард читает ее! Выражение его лица не открыло ни одной из мысли, а когда муж, наконец, заговорил, голос прояснил не больше, чем внешний вид.

'Не в первый ли раз ты поняла, в чем заключаются мои условия?'

'Я точно знаю их', просто сказала Елизавета. 'Безусловная капитуляция'.

Она подумала, что может наблюдать любопытство, сверкнувшее в его глазах и, прежде чем Эдвард успел что-то сказать, шагнула вперед по направлению к нему. Елизавета не хотела говорить, не доверяла себе, сознавая, как мало требуется для возобновления их спора.

Она остановилась перед Эдвардом, нагнулась и поцеловала в губы. Он не оттолкнул, но также и не ответил, поэтому, когда Елизавета выпрямилась, в ее душе стал просыпаться страх, что муж отплатит ей той же монетой. Сделай он так, она уверена, забыть унижение никогда не получится, как не получится простить ему этого унижения.

Не осмеливаясь ждать, Елизавета начала нащупывать гребни из слоновой кости, держащие ее прическу. Волосы упали на плечи блестящим серебристым водопадом. 'Сплетениями лунного света', часто называл их Эдвард, получая удовольствие от погружения лицом в пышные локоны, от их пребывания у него на груди, словно шелковой преграды между любовниками в постели.

Подобные воспоминания о его прошлой страсти оказались довольно сильными и довольно живыми, чтобы рассеять сомнения Елизаветы, терзающие ее в настоящем. Женщина распустила кушак платья, позволив тому полностью упасть на талию и стоя обнаженной от лодыжек до середины бедра и от выпуклой груди до горла.

Эдвард больше не улыбался. Атмосфера между ними незаметно поменялась, напитавшись внезапным сексуальным напряжением.

'Иисусе, ты прекрасна', произнес он, в конце концов, тихо и почти удивленно.

Елизавета без труда могла сейчас читать мысли мужа. Во рту вдруг пересохло, и совершенно не нервы заставили участиться ее дыхание. Она поняла, что сегодня ночью у Эдварда не будет недостатка в ее отзывчивости. Появилось головокружение, мысли прояснились от восторга, от чувства одержанной победы, и, как следствие всего этого, с облегчением и улыбкой Елизавета позволила себе выйти из платья.

Эдвард вытянулся, прижимая жену к себе. Его губы стали горячими, и Елизавета с радостью отдалась их жару, разрешая ему разжигать поцелуями изогнутую линию от горла до мягкости плеча. Она начала расстегивать камзол Эдварда, спускать нижнюю рубашку, пока не смогла проскользнуть руками внутрь, прикасаясь к его коже. Эдвард спустился губами к груди, вызывая чувственные вспышки, обжигая кончики нервов, возбуждая ощущения, невыносимые по своей мощи.

Кожаные пуговицы, прикреплявшие его камзол к штанам, были расстегнуты ее рукой. Эдвард задохнулся, когда Елизавета добралась до паха, обнаружив наглядное свидетельство его нужды в ней. Она выкрутилась в объятиях мужа так, что их губы встретились, оказавшись в ловушке облака блестящих белокурых волос, пока эротичная интимность ласк Эдварда не заставила Елизавету выгнуться, непроизвольно со стоном произнеся его имя. К моменту поднятия им жены на руки и отнесения к ожидающей постели, женщина решила, что не может сказать, кто же из них соблазнитель, а кто - соблазненный.

Елизавета чистила апельсин - свой любимый фрукт. Ей никогда не надоедало лакомиться этими цитрусовыми, ибо она никогда не пробовала их до брака с королем Эдвардом. Апельсины привозились из Италии и отличались оскорбительно высокой ценой, за что и выделялись королевой также сильно, как и за свой сладковатый резкий привкус. Елизавета перегнулась, скользнув копной волос по груди Эдварда, и положила одну из апельсиновых долек ему в рот. Затем перегнулась снова, чтобы слизнуть сок с его губ кончиком языка. Эдвард открыл глаза и улыбнулся ей.

'Можно мне убрать все это?' - промурлыкала Елизавета, указывая на поднос, лежащий рядом с ними на кровати. На нем лежали горы еды - сыра, хлеба и фруктов, - утолив голод друг по другу, оба супруга были захвачены голодом иного рода, отчего устроили переполох на кухне своим неожиданным требованием пищи среди ночи.

Эдвард кивнул, и Елизавета спустила поднос на пол, после чего снова удобно легла в его объятия. С постели был виден блеск короны. Молодой женщине нравилась традиция помещать ее рядом с кроватью, нравилось видеть материальное доказательство царствования супруга.

Она больше не сожалела о капитуляции перед Эдвардом в битве сил воли, более того, порицала себя за то, что не совершила этого раньше, дабы избежать стольких тревожных дней и бесконечных ночей. Поистине, размышляла Елизавета, ей никогда не хотелось смирить свою гордость в отношениях с первым мужем. Но Нед не походил на Джона ни в каком отношении, не походил ни на одного человека, какого она когда-либо встречала. Глаза возобновили поиск, остановившись наверху, молчаливое сияние короны, даже в свете каминного пламени все еще озаряло комнату успокаивающим мерцанием.

Елизавета ощущала возрастающую усталость, восхитительно наплывающее на нее чувство, словно кости вмиг начали оплавляться. Она пыталась бороться с собой, готовность заснуть отсутствовала напрочь. Рядом вытянулся Эдвард, все еще притягивая ее ближе к себе. Он держал Елизавету, обнимая левой рукой, лежащей на ней, как раз под грудью. Можно было наблюдать бледнеющие красные следы на его коже, там, куда недавно впивались ее ногти. Елизавета дотронулась до них и начала прослеживать образовавшуюся дорожку подушечкой пальца.

Королева знала, испытывающие к ней ненависть обзывали ее девкой и грязнулей, намекая, что каким-то образом она наслала сатанинское сексуальное заклятие на Эдварда, заколдовав его до степени согласия на брак. Иногда Елизавета относилась к таким слухам безразлично, иногда, возмущалась из-за подобных обвинений, но, если бы природа молодой женщины оказалась иной, она обнаружила бы определенное мрачное удовлетворение в них. Истина заключалась в том, что Елизавета принадлежала за всю жизнь только двоим мужчинам, и оба были на ней женаты.

Ей исполнилось пятнадцать лет во время свадьбы с Джоном Греем, и она совсем не чувствовала безразличия к урокам, преподаваемым супругом на брачном ложе. Елизавета показала себя способной ученицей, даже охотно порывалась экспериментировать и дальше, окажись на это желание Джона. Скоро она поняла, его бы смутили первые открытия жены о предпочтении мужем исполнения благоверной пассивной роли в их занятиях любовью.

Из Елизаветы получалась плохая судья людям, ибо она совершенно не любопытствовала о нуждах и желаниях, руководимых другими. Но, даже ей, было ясно, муж чувствовал непонятную угрозу в независимости существования ее чувственных нужд от его собственных желаний. Из-за отсутствия опыта для сравнения Елизавета заключила, все мужчины таковы, и смирилась с сексуальными отношениями, умеренно приятными ей, но лишенными загадочности и до мелочей предсказуемыми.

Ее второй брак отличался от первого во всех отношениях, прежде всего, в постели. Эдвард воодушевлял проявлять инициативу в занятиях любовью, получал удовольствие, когда она показывала, что хочет его, и, чем раскрепощеннее Елизавета становилась, тем больше это радовало ее возлюбленного. От Эдварда она научилась способам, о которых нельзя было и подумать, в процессе получения и дарения наслаждений, и, со временем пришла к выводу, - разгадка его пылкой страсти к ней кроется не столько в ее красоте, сколько в страстности их соединений. Елизавета желала Эдварда также сильно, как он ее, и сила их разделяемой жажды притягивала обоих друг к другу с момента самой первой встречи, связала две жизни в браке так, как по всем правилам современности, никогда не могло произойти, к тому же, лишь крепла перед лицом всеобщего возмущения, его вопиющей неверности и ее неудаче в вопросе рождения сына.

Елизавета продолжила легонько перебирать пальцами вверх и вниз по предплечью Эдварда, затем чуть переместившись, чтобы его рука приятно сжала ей грудь. Она была удовлетворена, но не пресыщена, а чувственные сравнения двух мужчин, проводимые ею, опять развернули мысли женщины в этом направлении. Елизавета стала забавляться с блестящими мягкими волосами на груди супруга, нежно потягивая, она знала его тело, как свое собственное, знала как доставить ему удовольствие, как поддразнить, как вызвать внезапное возбуждение.

"Нед?"

Он отреагировал, ничего не сказав, звуком сонного удоволетворения, и Елизавета скользнула рукой ниже, на его бок и на бедро. Здесь ласки на время оказались ограничены, продолжившись потом выше, между ног.

Эдварду не потребовалось много времени, чтобы сбросить сонливость и пожелать ввериться мягким умелым рукам, вскоре заставившим его стонать от наслаждения.

Елизавета снова склонилась над ним для медленного поцелуя.

"Нед?" Она дышала ему в ухо, ожидая, пока он откроет вопрошающие глаза.

"Нед... что случится сейчас, когда Уорик получил прощение?"

"Я жду", ответил Эдвард коротко.

"Чего ждешь?"- прошептала Елизавета.

Она была так близко, что их губы разделял лишь ее шепот. Эдвард увидел, что жена наблюдает за ним внимательно, почти не дыша, словно судьба целого мира зависит от его ответа.

"Чтобы он перехитрил сам себя, любовь моя", тихо и серьезно ответил король.

"А он это сделает? Ты уверен, Нед?"

"Держу пари на свою жизнь, сделает", произнес Эдвард и подарил Елизавете улыбку.

'Мне больше пришлось бы по душе, если бы ты держал пари на его жизнь', ответила женщина. Ее рот почти накрывал его. Аромат, исходящий от нее, был неуловим, манок и провокационен, заставляя Эдварда искать источник местонахождения запаха, там, где их тела соприкасались, ее кожа притягивала своей теплотой, мягкостью и упругостью, словно натянутый шелк.

'Для меня?' - промурлыкала Елизавета. 'Разве ты не потребуешь его жизнь для меня, Нед?' Она снова стала искать его рот, резко остановившись, когда Эдвард рассмеялся.

'И когда Саломея танцевала перед царем Иродом, он пообещал дать ей все, что бы она не попросила, и потребовала Саломея, -пусть принесут для нее голову Иоанна Крестителя на серебряном блюде', процитировал Эдвард с ухмылкой, вызванной молчаливым недоумением Елизаветы, рассматривающей мужа.

С усилием она немного отодвинулась, словно давая тем самым отпор. Он был, в одно и то же время, самым восхитительным мужчиной из всех, кого Елизавета когда-либо знала, и самым раздражающим ее, ибо ничто не выводило английскую королеву из себя сильнее, чем чувство юмора, которое она считала извращенным, непредсказуемым и часто недоступным пониманию. Елизавета многого не постигала в Эдварде, но более всего она не могла уразуметь, почему он так мало в жизни принимает всерьез, потому как она почти ко всему относилась основательно.

'Мне сложно смеяться, Нед, надо всем, что относится к Уорвику', ровно произнесла Елизавета. 'Ты можешь порицать меня за это?'

'Нет, конечно, любимая'.

Его голос звучал виновато, но жена слишком хорошо знала своего мужа, чтобы оказаться обезоруженной.

'Когда Уорвик обхитрит сам себя, когда он падет...Что тогда Нед?' - настаивала она. 'Ты сказал, что за ним долг перед тобой. Как ты намереваешься его взимать?'

'Почему бы тебе, Саломея, не приблизиться, чтобы мы обсудили этот вопрос?'

Он снова рассмеялся и, еще до того, как Елизавета смогла возразить, перевернулся, устроившись на ее груди. Молодая женщина не заблуждалась, зная, Эдвард планирует отвлечь ее внимание от вопроса, на который не хочет отвечать. Она могла бы проявить упорство, задобрить мужа, заставить его ответить, но поцелуи уже отняли возможность ровно дышать, тело Эдварда придавливало ее, и Елизавета поняла, что сжимает руки вокруг шеи супруга, двигаясь навстречу его желаниям. Нет, она не забыла своего вопроса, несмотря ни на что, как не забыла о уклонении Эдварда от ответа на него.

Елизавета, утешившаяся, как могла уверенностью Эдварда, что Уорвик вскоре попадет в расставленные собой же сети, увидела, не прошло и трех месяцев с начала нового года, что ее муж одарен талантом совершать исполняющиеся политические предсказаниия.

Волнения снова вспыхнули весной 1470 года. Мятеж разразился в Линкольншире, разгоревшись от нападения лорда Веллса и его сына на усадебный дом человека, являющегося не только непоколебимым йоркистом, но и уполномоченным лицом личного имения Эдварда. Также, как и в случае с Робином Редейсдейлом, бунт Веллсов вскоре обнаружил цвета Невиллов.

Лорд Веллс, будучи вторым кузеном Уорвика, 4 марта опубликовал по всем церквям Линкольншира воззвание взяться за оружие, опирающееся на имя графа Уорвика и человека, который, как сейчас утверждалось, имел законное право на английскую корону, Джорджа, герцога Кларенса.

Эдвард выдвинулся в Линкольншир в начале марта. Уорвик и Джордж тогда пребывали в Лестере. Они усердно отрицали какое-либо вмешательство в восстание Веллса, но ответили отказом на требование Эдварда предстать перед ним. В Лестере они задерживаться не стали, направившись на север и лишь в Честерфилде услышав, что армия, предводительствуемая сэром Робертом Веллсом, встретилась с войском короля у городка Эмпингем. Когда бы Эдвард ни командовал лично своими солдатами, он никогда не проигрывал. Битва при Эмпингеме стала ошеломительным триумфом йоркистов и позже прославилась как битва на 'поле потерянных плащей', потому что груды сброшенных доспехов оказались скинутыми, и устилали поле, словно указывая следы отступивших мятежников.

У Уорвика и Джорджа не существовало иных вариантов действий, кроме как бежать. Они поскакали на юг, сквозь деревушки и городки, встречавшие их призывы взяться за оружие с полным равнодушием. Лорды, являвшиеся союзниками Уорвика, старались замести свои следы, либо поспешно покорялись королю.

Поэтому, никто не был особо удивлен, когда 24 марта Эдвард официально объявил кузена Уорвика и брата Кларенса предателями, выставив за их поимку тысячу фунтов.

Глава четырнадцатая

Ковентри.

Апрель 1470 года.

'Джонни!'

Проводя скакуна через сторожевые ворота монастыря святой Марии, Ричард резко его придержал, заметив кузена. Он снова его окликнул, на этот раз обратив на себя внимание Джонни.

'Кажется, словно три месяца в Уэльсе пошли тебе на пользу, Дикон'.

Ричард рассмеялся, понимая, что никогда не выглядел хуже, чем сейчас, - сапоги покрылись застывшей коркой грязи, плащ вытянулся под тяжестью дорожной пыли, волосы перепутаны ветром, а задубевшая кожа сожжена солнцем. Он только что пережил три недели постоянной конной скачки, каждая миля которой сказывалась к настоящей минуте. Но в этот миг уже привычная изнуренность ослабла, Ричард слищком радовался приезду в Ковентри, чтобы думать об усталости.

'Мне сложно было бы определить, что хуже, Джонни....мой внешний вид или твои манеры, выражаемые его комментированием!' Он расплылся в улыбке, и Джон рассмеялся, больше ничего не добавив. Ричард выпрыгнул из седла и, передав скакуна в надежные руки, указал своим людям рукой на конюшни.

Он не виделся с Джонни с начала января, когда Эдвард снова отправил брата в Уэльс, на этот раз возглавлять комиссию судебных заседателей. В течение этих прошедших месяцев, пока молодой человек исследовал область, еще более наводящую жути, чем уэльский суровый холмистый край, - незнакомые пространства руководства, - не единожды случалось так, что Ричард нуждался в совете кузена. Но, несмотря на это, теперь он осознал, что мямлит в поисках темы разговора... с Джонни, из всех остальных людей!

Джон казался охвачен той же болезнью. В продолжение нескольких минут они шли молча. За мужчинами увязалась крупная взлохмаченная дворняга, в надежде на какую-нибудь подачку с их стороны, и, бросив на нее взгляд, Джонни спросил: 'Как твой большой волкодав? Все еще держишь его?'

'Гаретт?' - кивнул Ричард. 'Когда Нед послал меня в Уэльс, я оставил его сестре Элизе, чтобы она о нем позаботилась'. Его лицо осветила легкая улыбка. 'Надеюсь, я об этом не пожалею... Скорее, что не пожалеет Гаретт! Моему племяннику Джеку только семь лет, но он уже изрядный бандит'.

Как, во имя Господне, он и Джонни дошли до такого? После трех месяцев разлуки им было не о чем говорить, кроме как о чертовой собаке! Нет, не о чем. Слишком о многом. Ради Иисуса, так много было такого, что не могло произноситься между ними. А когда Уорвика и Джорджа схватят...тогда что? 'Лорд констебль. Главный судья Северного Уэльса. И тут же еще, главный судья и казначей Южного Уэльса. Совершенная гора из титулов, Дикон'.

Ричард пожал плечами. Ни единой темы для упоминания, за исключением последнего названного поста, который Эдвард был вынужден уступить Уорвику по его требованию восемь месяцев назад.

'Нед часто о тебе спрашивает. Думаю даже больше, чем справедливо для твоих лет. Неужели тяжесть выполняемых обязанностей не давит на тебя, Дикон?'

Ричард не спустил бы подобного никому другому. Но Джон заслужил право порицать Эдварда, если кто-то мог порицать короля. Кроме того, было редким облегчением воспользоваться возможностью признаться, как он сейчас и сделал: 'Ну, случается... чаще по ночам... ты даешь себе отчет за каждую человеческую жизнь, зависящую от тебя, и если решение твое оказалось неверным...' Во фразе содержалось больше того, в чем Ричард намеревался исповедоваться, однако он резко прервал себя, вызвав у Джона короткую улыбку.

'Ты необыкновенно способный слушатель для меня, Джонни! Вынудишь меня покаяться даже в тех грехах, которых вовсе нет на моей совести, если я не стану себя контролировать!'

Они уже добрались до входа в здание, занимаемое священником, когда Томас Парр, дворянин, служащий при Ричарде, догнал их. 'Мой лорд? Что с нашими людьми?'

Ричард смутился. Вопрос казался того, о чем он должен был позаботиться сразу, но радость встречи с Джоном моментально выветрила всех остальных из его мыслей. Молодой человек скосил взгляд на Джона, и кузен продемонстрировал большее милосердие, по сравнению с Эдвардом, воздержавшись от поддразниваний и ненавязчиво произнеся вместо этого, 'Сомневаюсь, что в монастыре достаточно помещения, Дикон, но держу пари, большинство постоялых дворов почти переполнены. Попробуй, тем не менее, выяснить, что творится в 'Белой розе' на Маленькой Парковой улочке'.

Ричард благодарно кивнул, повернувшись к Томасу. 'Попытаемся расквартировать их там, где сможем, Том. Узнай про обстановку в 'Белой розе' и в 'Ангеле'. Тут же дай мне знать, если появятся трудности, чтобы сразу их уладить'.

Он дернул головой в сторону жилища священника со словами: 'Принимая во внимание остановку Его Королевской Милости в покоях Его Святейшества Дерама, сильно опасаюсь, что у нас не будет и лишнего соломенного тюфяка, дабы вдвоем на нем разместиться, поэтому предлагаю подумать о проживании в гостевом домике. Позаботьтесь об этом также и для меня, Том, если дойдут руки. Еще, лорд Нортумберленд поужинает со мной сегодня вечером, также проследите за подготовкой'. Ричард обернулся к Джону. 'Это приемлемо, Джонни?'

'Я предложил бы тебе поинтересоваться у графа Нортумберленда', невозмутимо ответил Джон, вызвав резкий полуоборот и недоуменный взгляд Ричарда.

'Думал, только что поинтересовался', произнес юноша после секундной заминки с вопросительной неуверенной улыбкой человека, упустившего, в чем заключается соль шутки, но, тем не менее, желающего быть вежливым.

'Действительно не знаешь? Вижу, еще не в курсе. Так случилось, Дикон, что титул графа Нортумберленда больше мне не принадлежит. Девять дней назад Нед возвратил графство Нортумберленд Генри Перси'.

У Ричарда перехватило дыхание. Ему в голову не приходило, что сказать.

Изначально Ричард намеревался известить брата о своем прибытии, и только потом принять ванну и сменить одежду, чтобы присоединиться к Эдварду в жилище священника. Этот распорядок, однако, составлялся до новости о превращении ланкастерца Генри Перси в графа Нортумберленда, а кузена Ричарда - в маркиза Монтегю. Сейчас необходимость встретиться с Эдвардом стала настолько срочной, что уже не терялось времени на его поиски где-то снаружи.

Большой зал святого отца пропускал свет через два эркерных окна и несколько маленьких, но его было значительно меньше, чем в залитом солнцем саду, что заставило Ричарда подождать минуту, чтобы приучить глаза к тусклому помещению. Здесь присутствовал Уилл Гастингс, улыбнувшийся при виде юноши, также, как и Джон Говард.

Зять Ричарда, герцог Саффолк, кивнул с другого конца зала с незаметным удовольствием. Ричард не был хорошо знаком с Саффолком, ланкастерцем, женившимся много лет назад на его сестре Элизе, дабы расположить к себе Йорков. Он показал себя более послушным, чем другой зять, изгнанный герцог Эксетер, но молодой человек почему-то сомневался в его искренней привязанности к своей семье.

У ближайшего к Ричарду окна стоял стройный юноша с гладкими светлыми волосами и скрытными бесцветными глазами. В нем молодой человек узнал Генри Перси, двадцатитрехлетнего заядлого ланкастерского лорда, так внезапно вернувшего прежнее семейное графство. Ричард обменялся с Перси вежливыми приветствиями и двинулся через зал к брату, резко остановившись сразу после нескольких размашистых шагов, натолкнувшись взглядом на человека, находящегося у кресла Эдварда.

Он был среднего роста и коренастого телосложения в свои тридцать с хвостом лет. Широкий в плечах бархатный камзол, шелковые лосины, инкрустированные драгоценными камнями кольца - все соперничало за право объявить владельца состоятельным человеком. Вычурность одеяния затмевалась исключительно изяществом подстриженных усов и заостренной бородки, заботливо ухоженных и представляющих вызов современной моде, что Ричард счел жеманностью. Далее терпимость мыслей о Томасе, лорде Стенли, которой можно было бы поделиться, у юного герцога Глостера не простиралась. Совсем.

В минувшие полгода, как только Эдвард стал возлагать на Ричарда постоянно возрастающие обязанности, юноша был вынужден выносить больше, чем разделение неприятных моментов, моментов личных сомнений и внутренней неуверенности. Это могло восприниматься как спокойно, так и весело, - наблюдение за другими людьми, ожидающими от него руководства, тогда как Ричард прекрасно отдавал себе отчет, для собственного же успокоения, в своем возрасте и в своей неопытности. Но ни одно из этих мгновений не было настолько тяжелым, как напряженная встреча со Стенли две недели тому назад на дороге между Шрусбери и Херефордом.

Оба войска оказались застигнуты врасплох, и Ричард внезапно встал лицом к лицу с необходимостью принимать сиюминутное решение, которое способно было привести к немедленным вооруженным последствиям для него и к долгосрочным политическим результатам для его брата. Он знал Стенли и считал того самым ненадежным человеком во всей Англии. Ричард не обладал уверенностью в вопросе о причине движения Стенли в Манчестер с хорошо экипированной армией, но такая ситуация была ему не по душе, абсолютно не по душе. Инстинкт, подозрение и родство Стенли с Уорвиком, - все сплелось в мозгу юноши, и, с ледяной уверенностью, звучащей удивительно убедительно, даже для него самого, Ричард потребовал, чтобы Стенли освободил дорогу. В любом случае, Стенли он убедил. Последний уступил, неохотно и с отговорками, но, тем не менее, уступил.

Сейчас вид Стенли вновь стремительно взвихрил воспоминания Ричарда, и, даже подходя преклонить колени перед братом, молодой человек не спускал глаз с вельможи. В то же время он понял, что хотел бы успеть вымыться и переодеться. Ричард чувствовал себя неопрятным, не умеющим скрыть свою настороженность, опасающимся и отважным одновременно.

'Милорд Глостер', произнес Эдвард, улыбнувшись ему, когда Ричард прикоснулся губами к мерцающему коронационному кольцу.

'Нет нужды объяснять, как я рад видеть тебя невредимо вернувшимся из Уэльса. Однако, милорд Стенли собирается огласить жалобу в твой адрес. Он утверждает, ты действовал беззаконным и несправедливым образом на дороге между Шрусбери и Херефордом две недели назад. Милорд Стенли заявляет', здесь Эдвард бросил взгляд в сторону Стенли для подтверждения, 'что ты препятствовал его мирному использованию королевской дороги и оскорбил его, ко всему прочему. Я верно излагаю проблему, милорд Стенли?'

Стенли зловеще смотрел на Ричарда: 'Совершенно правильно, Ваша Милость'.

Ричард открыл рот, но затем упрямо сжал губы. Он ощущал пустоту в желудке, неприятно раздувающееся подозрение, что впутал Неда в липкую политическую ситуацию, и все из-за того, что оказался слишком порывистым, слишком скорым на действия. Но нет... нет, он не был таким! Подозрение, висевшее над Стенли, доказало свою верность, Ричард убедился в этом. Будь он проклят, если скажет, что-то другое, даже Неду. Но в голосе брата присутствовало нечто загадочное, словно слабый намек на ....гнев? Разочарование? Ричард не был уверен, чувство не поддавалось определению, но он безошибочно его ощущал.

Во взгляде Эдварда на него сквозило ожидание, надежда на ответ. Как и у всех остальных. Ричард ясно видел. Также он заметил, испытав при этом небольшое потрясение, что только на одном лице, на лице Джона Говарда, выражалось сочувствие к его положению. Гастингс развлекался, Саффолк проявлял слабую заинтересованность, Перси - благоразумную нейтральность. Однако Ричард знал, ни один из них не любил Стенли. Странно, ни разу до сегодняшнего дня молодой человек не осознавал, - он тоже мог представлять собой мишень их зависти, все эти люди возмущались его действиями только потому, что он приходился братом Неду, других причин у них не существовало. О таком повороте следовало основательно поразмыслить, но сейчас Ричард собрался и по-военному произнес: 'Мой сеньор?'

'Ты не желаешь ответить на обвинения лорда Стенли?'

Ричард снова взглянул на Стенли и, решив, что гнев будет полезным костылем его дрогнувшей уверенности, произнес совершенно ровно: 'Лорд Стенли пренебрег совершением всего одного заявления, но того, которое должно нанести ему окончательное поражение. Не произойди нашей встречи на дороге между Херефордом и Шрусбери, он мог бы легко проследовать в Манчестер, - объединить силы с графом Уорвиком'.

'У вас нет доказательств этого, лорд Глостер. Я официально отрицаю обвинение, тем более, что оснований для него у вас нет. Сами знаете, что нет!' Обернувшись к Эдварду, Стенли резко произнес: 'Ваша Милость, я глубоко оскорблен такой тенью, брошенной на мою верность!'

'Мне следовало этого ожидать, милорд'. В голосе Эдварда все еще звучала неуловимая интонация, та самая, которую Ричард не мог вполне обозначить для себя.

'У вас есть подобное доказательство, милорд Глостер?'

'Нет, Ваша Милость', неохотно ответил Ричард, решительно отвернув подробное развитие или объяснение выразительного признания. Но он не сумел удержаться от беглого испытующего взгляда на брата, в котором в небольшой степени, но присутствовал призыв.

'Хорошо, милорды... На мой взгляд, все выглядит как неудачное непонимание. Ваши заверения в преданности, конечно же, очень приятны, лорд Стенли. И я не намерен испытывать веру в меня. Тем не менее, я доверяю мнению своего брата Глостера и не желаю задним числом менять своего доверия. При сложившихся обстоятельствах, считаю, что происшествие должно быть забыто. Смею утверждать, вы оба со мной согласны?'

Эдвард откинулся на спинку кресла, взирая на обоих поверх ободка бокала с вином. Ричард кивнул, почти незаметно. Однако, Стенли громко и с пылом заявил: 'Нет, Ваша Милость, я не согласен! Почему я должен находиться под подозрением из-за мальчишеских фантазий? Не думаю, что Ваше Величество полностью осознает, как оскорбительно для меня его поведение! Он осмелился сказать...'

Эдвард бросил взгляд на Ричарда, прерывая торжественное выступление Стенли задаваемым с откровенным любопытством вопросом: 'Что же точно ты сказал, Дикон?'

Ричард сейчас был больше раздражен, чем не уверен, и небрежное использование братом обращения 'Дикон'рассеяло последнее из его сомнений. Юноша знал, Эдвард собирается поддержать его, по крайней мере, прилюдно. Но он еще не понял, чего ожидать, когда они останутся с глазу на глаз.

'Я сказал ему очистить дорогу. Когда лорд Стенли отказался, я объяснил, что мои люди могут пройти между рядами его войска или же по ним. Выбор за командующим', отчеканил Ричард, позаботившись о четком произнесении каждого слова, после чего Эдвард подавился напитком.

Он задыхался, отплевываясь и начиная кашлять, что заставило обоих - Ричарда и Уилла Гастингса броситься вперед, прежде чем они осознали, что король борется, но не чтобы восстановить дыхание, а чтобы подавить смех. Долго сдерживаться не получилось бы, поэтому Эдварду не оставалось ничего другого, кроме как сдаться, хохоча до тех пор, пока на его глазах не появились веселые слезы, и слишком трясясь от смеха, чтобы можно было говорить.

Стенли стоял очень спокойно, наблюдая за Эдвардом. Лицо вельможи горело, окутавшись в оттенки красного, до этого в природе не замеченные. У него тоже в глазах стояли слезы, слезы ярости, мерцающие словно огарки и сжигающие своим блеском людей, находящихся поблизости. Все они начали ухмыляться, как он заметил: и Гастингс, и Говард, и Саффолк, даже Перси. А Глостер? Глостер следил за Стенли с плохо скрываемым торжеством.

'С позволения Вашей Милости', удалось выдавить ему, протолкнув слова сквозь плотно сжатые зубы.

Веселье Эдварда каким-то образом притихло. Король начал привставать, с улыбкой говоря: 'Ты слишком тонкокож, Том. Мы знаем друг друга довольно, чтобы не обращать внимания на случайное пренебрежение хорошими манерами, не так ли?'

Стенли пристально взглянул на него. Он был захвачен врасплох волной неприязни, поддерживающей зародившийся гнев, холодный, расчетливый и презрительный. Стенли никогда не жаловал Эдварда Йорка, но никогда до этого не видел молодого человека так ясно и критически, как сейчас. Как похоже происходящее на Йорка, горько подумалось ему. Эдвард столь самоуверен, что никто не в силах сопротивляться его обаянию, стоит лишь парню улыбнуться или пошутить. Король так чертовски самодоволен, что, кажется, не существует греха, который бы ему не простили.

Стенли и не подозревал, как хорошо пролетающие в мозгу мысли отражаются на его лице, пока не увидел, что улыбка Эдварда изменила свой характер, значительно заледенев.

'Раз вы подумали об этом, лорд Стенли, не сомневаюсь, вы согласитесь со мной, что случившийся инцидент лучше всего полностью предать забвению'. Эдвард протянул руку, чтобы полностью подчеркнуть подчинение Стенли, произнеся холодным ироничным голосом: 'Предполагаю, вы знаете, что я отдаю вам должное, милорд. Надеюсь, вы хорошо понимаете, как ценны для меня ваша поддержка и верность'.

Добрые намерения Ричарда резко перешли на путь принятия большей частью именно таких решений. Он упорно пытался быть милостивым победителем и открыто не злорадствовать. Но при этом юноша не сумел справиться с собой и громко расхохотался. Эдвард выстрелил в него взглядом и, как только глаза братьев встретились, тоже рассмеялся. Хохот следовал по пятам удаляющегося из помещения Стенли. Казалось, он слышал отзвуки, даже выйдя в тепло залитого солнцем монастырского сада.

Томас Парр был трудолюбивым и толковым человеком, к тому моменту, как Ричард заходил в комнату, для его ванны уже согрели воду. Томас также послал в кладовую за вином, обрадовавшись своей предусмотрительности, при виде остановившегося у него юного лорда в компании лорда Гастингса и Его Милости, короля.

'Нед, я знаю, что был прав в отношении Стенли. Я никогда и не думал иначе'.

Голос Ричарда был приглушен, исходя из складок его камзола. Он решил не тратить времени на пуговицы, нетерпеливо стянув одежду через голову с некоторой помощью Томаса. Снова задышав легко, молодой человек подытожил:

"Он намеревался присоединиться к Уорвику и Джорджу в Манчестере. Точно знаю, - он это бы и сделал".

"Не сомневаюсь, Дикон", самодовольно согласился Эдвард. Он расположился на кровати и вытянул руку к кубку с вином, который для него уже держал Томас.

"В жизни мало постоянства, братишка, но прими мои слова за чистую монету, ты никогда не ошибешься, заподозрив Стенли".

Ричард присоединился к хохоту Эдварда, также как и Уилл. Спустя мгновение монарх несколько протрезвел, произнеся с ухмылкой: "Ты оказал мне услугу, Дикон, которую я не скоро забуду. Правда должен заметить, парень, тебе отчаянно не достает такта".

Уилл издал недоверчивый возглас. "Такта? Святая Богородица Мария!"

Он стоял, взирая на Эдварда, со свободой давнего знакомца, возразив через какое-то время: "Вот редкая шутка, рожденная благодаря тебе, Нед. Скорее я усомнюсь, что Стенли ожидал, что ты примешь его жалобу всерьез, так тяжело ей было поверить моментами, а он ведь не полный дурак. И больше всего сомнений вызывает его приход к тебе спасать лицо, вряд ли можно было предположить, что ты рассмеешься ему в лицо почти до состояния развязывания пупка".

"Случившееся не относилось к моим дипломатическим приемам, не так ли?" - уступил Эдвард, совершенно не раскаиваясь. "Но, Иисусе, Уилл, этот человек такой осел!"

"Тебе нет нужды мне объяснять!" - скорчил мину Уилл. "Мы родственники с ним, не забывай, оба женаты на сестрах Невилл".

"Господи, услышь мои молитвы, хватит уже с Уорвика сестер! У него и так чересчур много зятьев, на мой вкус. Наш друг завлек в свои сети также и графа Оксфорда".

Ричард кинул рубашку Томасу, в удивлении уставившись на Эдварда. "Оксфорд? Он же ланкастерец, разве нет?"

"Более или менее. В прошлом году женился на сестре Уорвика Мадж и с того дня, кажется, уделяет графу слишком много внимания. Ему несколько не хватает присутствия духа, тем не менее. Смылся, как только услышал, что я достиг Лост-Кот-Филд, бросившись на побережье и сев на корабль, отплывающий во Францию".

Эдвард осушил бокал и поставил его на пол.

"Любопытно, сильно ли обрадуется Христианнейший король Франции, когда перед ним возникнут союзники Невиллы, за голову каждого из которых назначена цена, но с пустыми кошельками, как один", кисло проронил он, давая знак Томасу вновь наполнить кубок.

Ричарду пришлось бы по душе зрелище пришедшего в замешательство французского короля и впавшей в такой хаос французской внешней политики, но, Господи Иисусе, какой ценой! Он не мог вообразить Уорвика и Джорджа обнищавшими изгнанниками при французском дворе. А если они не ускользнут, если попадут в руки Неда... что тогда? Ричард предпочитал не думать об этом.

Ванна источала аромат лаврового листа и майорана, благоухая мятой и приятно согревая. Ричард сильно истосковался по подобной роскоши, поэтому довольно погрузился в деревянную кадку, оставив голову на сложенных полотенцах, помещенных под его шеей. Какое-то время в комнате царила тишина. Уилл Гастингс отбыл, а слуги, наливавшие воду под наблюдением Томаса, были настолько скованы благоговейным страхом, вызванным королевским присутствием, что не осмеливались переговариваться друг с другом иначе, как шепотом.

"Нед, я встретил Джонни, когда только въехал в монастырь. Он сказал, ты вернул Нортумберланд Перси".

Ричард не привык интересоваться мнением брата, в действительности, он прежде никогда этого не делал. Юноша поколебался, а потом просто спросил: "Почему, Нед?"

"Здесь нет секрета, Дикон. Ты же знаешь, в каком затруднении я оказался на севере. Семья Перси уже давно имеет там определенный вес. Это популярный ход, он многое принесет для облегчения местных обид. Нет ничего оскорбительного в демонстрации людям своей способности откликаться на их жалобы... при условии, что ты не делаешь из нее привычки".

"Я знаю, Перси пользуются мощной поддержкой в Йоркшире", согласился Ричард. "Но..." Он не был уверен в том, что собирался сказать, однако, снова почувствовал, что колеблется.

"Дикон, ты знаешь, что в этот четверг исполнилось девять лет со дня моей победы при Таутоне? Девять лет и до сегодняшнего дня я вынужден тратить силы на подавление ланкастерских восстаний. Уверяю тебя, я могу подумать о лучших способах проведения следующих девяти лет, братишка. Нет, если возвращенный титул может умиротворить семью Перси, это разумная цена, чтобы ее заплатить. Я нуждаюсь в них ради сохранения спокойствия на севере в собственных целях... и это, Дикон, и есть ответ на твой вопрос".

"Но... но разве Джонни не тот человек, которому и следует заплатить таким образом?"

"Он так сказал?" Эдвард тут же выпрямился, удивленно задавая свой вопрос. Ричард впервые подумал, что верность Джонни и верность Неду может и не быть единым явлением.

"Нет, конечно же, нет", быстро ответил он. "Я озвучил свою мысль, совсем не его".

"Думаю, едва ли я плохо обошелся с Джонни, Дикон", медленно произнес Эдвард. "Я не только сделал его маркизом Монтегю, но и даровал ему большое количество имений, когда-то принадлежавших графу Девону. Более того, как тебе известно, я назначил его сына герцогом Бедфордом и согласился помолвить мальчика со своей Бесс. Такой шаг может превратить сына Джонни однажды в короля Англии. Неужели графство Нортумберленд является слишком большой ценой, чтобы отплатить за вышеперечисленное? Я не считаю так, Дикон".

Ричард был склонен согласиться. Помолвка его маленькой племянницы и мальчиком Джонни, состоявшаяся как раз накануне его отъезда из Лондона в Уэльс, была, на самом деле, впечатляющим доказательством королевской милости. У Эдварда росло трое дочерей и, в случае его смерти в отсутствии сына, корона перейдет к Бесс и наследнику Джона скорее, чем к Джорджу.

'С позиции твоих слов, Нед, случившееся имеет определенный смысл', уступил Ричард. Но он опустил глаза в колышущиеся воды в кадке, и не собственное отражение вернуло взгляд, а лицо кузена, такое, каким юноша видел его в последний раз в монастырском дворе, напряженное, сдержанное, вытянутое и несчастное.

'Джонни ничего не говорил мне об этом, Нед', произнес он, подбирая слова с нехарактерной для себя внимательностью. 'Я говорил от своего имени, не от имени Джонни. Все по причине... по причине его изможденного заботами вида этим вечером, словно у человека, получившего вдобавок к остальным смертельную рану'.

'Я не удивлен, Дикон', ответил Эдвард, и его голос стал вялым. 'Знаешь, я велел утром арестовать архиепископа Йоркского'.

Ричард кивнул. 'Бедный Джонни', тихо вырвалось у него. Молодому человеку стоило только вернуться мыслями к Джорджу, чтобы очень хорошо понять, что сейчас чувствует Джонни. Внезапно ему стало холодно, но даже в голову не пришло обратить внимание на остывшую воду в бадье. Ричард не побеспокоился приказать подлить горячей, почему-то это не показалось ему стоящим усилия. Вместо этого юноша дал знак подать себе полотенце.

'Нед, у тебя есть хоть какие-то новости о местонахождении жены Уорвика и его дочерей? Они все еще в замке Уорвик?'

'Понятия не имею. Ходили слухи, что Изабеллу видели в Эксетере в прошедшие две недели, но насколько это правда...' Эдвард пожал плечами.

Впервые Ричард подумал, что, если Уорвик и Джордж покинули Англию, это могло означать, что они взяли с собой жен. И Анну. Тревожность мысли вынудила найти причины ее отвергнуть почти сразу же и недоверчиво мотнуть головой.

'Конечно, они не решили взять во Францию женщин? Господи, Нед, ребенок Беллы должен появиться на свет в нынешнем месяце!'

Эдвард не ответил. Но Ричард не удивился. Что здесь можно было ответить?

Новость медленно докатилась до севера, и на дворе стоял поздний майский вечер, когда несколько недель спустя Френсис взялся за перо и обдуманно сделал следующую запись в своем дневнике:

Написано в Миддлхэме, в день накануне Вознесения в лето Господне 1470-е, на 10-й год правления короля Эдварда.

Граф Уорвик достиг Эксетера на побережье Девоншира 10 апреля и сел на корабль, в тот же день отправляющийся во Францию. После опасного пересечения канала он был выгнан из Кале своим прежним союзником, лордом Венлоком. Затем граф в поисках убежища двинулся в Онфлер в Нормандии, где его тепло принял французский король. На текущий момент больше известий нет, ни о местонахождении, ни о планах графа. Что я знаю точно, мой господин Уорвик не относится к числу людей, готовых смиренно принять жребий изгнанника.

Глава пятнадцатая

Йорк. Август 1470 года.

В последнюю неделю июля Эдвард узнал о восстании в Йоркшире, поднятом лордом Фитц-Хью, союзником и зятем изгнанного графа Уорвика. Молодой король потратил мало времени, чтобы собрать войска и, вместе с Уиллом Гастингсом, выдвинуть их на север к Йорку, где его уже ждал Ричард, все лето вербовавший солдат в западных внутренних графствах.

К тому времени, когда Эдвард добрался до старого рыночного городка Рипон, восстание уже было подавлено. Фитц-Хью пересек границу и ушел в Шотландию, его соратники поспешно начали изъявлять покорность йоркистскому королю. Эдвард с победой возвратился в Йорк и оттуда вновь стал водворять порядок в одном из самых сложных и беспокойных регионов своего королевства.

Новости о неудачном мятеже лорда Фитц-Хью принесли ужас в прекрасную долину Виндраш, лежащую в каких-то ста восьмидесяти пяти милях к югу и живописно обрамляющую Минстер Ловелл Холл. Френсис был шокирован: лорд Фитц-Хью приходился ему тестем. Почти сразу же доставили истерическое письмо от Анны, умоляющей Френсиса вмешаться в дело и побеседовать с королем от имени ее отца.

Юноша в таких просьбах не нуждался. Он не желал Анне страданий, причиняемых безумствами ее батюшки. Еще меньше он хотел, чтобы предательство Фитц-Хью бросило тень на Ловеллов. Френсис знал, измена являлась бедой заразной, и невиновность в случае обвинения не была гарантией неприкосновенности.

Френсис обдумал письмо Анны, и уже рассвет следующего дня встретил его на Горностаевой дороге, ведущей на север, в сторону Йорка. Хотя молодому человеку не исполнилось еще и семнадцати лет, он остро осознавал свои семейные обязательства. Его мать умерла четыре года назад после короткого и необдуманного второго брака, заключенного с сэром Уильямом Стенли, младшим братом Томаса, лорда Стенли. Сестры Френсиса получали лишь ту поддержку, которую мог им обеспечить брат, поэтому он был поставлен перед обязательностью обеспечения им честного имени, незапятнанного косвенной связью с безрассудствами семьи его жены.

Понимание обстоятельств подгоняло, в понедельник, 27 августа перед Френсисом вырисовывались белые известняковые стены города Йорка. Здесь он был с восторгом встречен Ричардом и с лестной дружелюбностью королем. Почти сразу юноша выпалил причину своего путешествия, с изумлением воспринятую Ричардом и с любопытством Эдвардом, так как их друг торжественно заверил братьев, что преданность Ловеллов непоколебимо принадлежит Йоркам, - сейчас и в необозримом будущем.

При этом Эдвард расхохотался, возразив, он не требует клятв в верности, протягивающейся за черту человеческого существования, а Ричард перебил Френсиса, спрашивая, как только тот мог вообще представить сомнения в его преданности. Молодой человек счастливо покорился стебу одного и упрекам другого, зная, больше у него никогда не возникнет подобных страхов за семью. Его будущее неразрывно переплетено с будущим династии Йорков, и он более, чем охотно принимает свой удел.

Френсис разочаровывающе мало видел Ричарда в последующие дни, потому что его друг возглавлял высшую судебную комиссию в Йорке, и его часы, от рассвета и еще долго после наступления сумерек, были отданы обязанностям, за которые юный герцог нес ответственность. На третью ночь после прибытия Френсиса Ричард ухитрился найти время для развлечений, и два молодых человека отправились знакомиться с пользующимися самой дурной славой удовольствиями, предлагаемыми Йорком.

Френсис хотел поужинать в одном из трактиров на Конинг-стрит, но Ричард пытался укрыться своей неузнаваемостью и победил. Друзья купили жареные пироги с миногами в кулинарной лавке, находящейся поблизости от монастыря августинцев, где жил Ричард, подавились прокисшим вином, приобретенным, чтобы обмыть рыбу, и забрели в один, а потом и в другой, затасканные питейные заведения, теснившиеся на берегу, только затем, чтобы наткнуться на признание герцога в лицо почти каждым их завсегдатаем.

Словно к развлечению Френсиса, единственными не узнавшими Ричарда этой ночью оказались стражники, сразу же остановившие парней для недружелюбного допроса, ибо те гуляли в час, когда все добропорядочные люди сидят у своих очагов. Но, прежде чем они сумели ответить на все интересующие хранителей правопорядка вопросы, к ним поспешил третий человек, пихающий раздраженных коллег в сторону для сообщения шепотом чего-то важного, в чем Френсис ясно уловил только одно слово, повторяющееся и откликающееся с растущим ужасом, - имя Глостера. После этого юноши внезапно оказались освобождены, чтобы продолжить свой путь со звучащими в спину извинениями, рассыпающимися по улице вдоль всего их маршрута.

Инцидент вынудил Ричарда признать поражение, и, менее чем через полчаса после вечернего благовеста колоколов собора святого Михаила, они повернули вниз по Конинг стрит и возвратились к монастырю, протянувшемуся от старой Конинг-стрит к реке. Движение друзей было медленным, потому что в Йорке не существовало обыкновения требовать освещения улиц, как в Лондоне, и единственный свет исходил от серебрящегося полумесяца и фонаря, висевшего на восьмиугольной фонарной башне церкви Всех Святых. Френсис подозревал, что медлительность шагов Ричарда связывалась не только с темнотой. Он считал, что друг неохотно взваливал на себя взрослые обязанности, ожидавшие его по возвращении в монастырь.

Как бы ни было поздно, люди все еще надеялись на появление Ричарда в жилище священника, рассчитывая на прием, пусть и краткий юного герцога. Ричард оказался вынужден уделить несколько минут Роберту Анмасу, городскому шерифу, доставившему послание от лорда-мэра Холбека, но остальные, твердо сообщил Глостер, должны будут вернуться утром.

Френсис, извертясь на заднем плане, скоро утомился и выскользнул ждать Ричарда в комнату, находящуюся поодаль и предназначенную для герцога на время его пребывания в Йорке.

Комната отличалась опрятностью, даже аскетичностью, неся на себе некоторые черты личности нынешнего постояльца. Френсис точно так ее себе и представлял, давно зная о потребности друга путешествовать налегке. На длинном столе на распорках лежали книги, бумаги, отточенные перья, соседствуя с серебряной чернильницей, свечами и подробной большой картой находящейся на границе шотландской области, забрызганной воском и покрытой загадочными каракулями, ни о чем гостю не говорящими. Стопка документов аккуратно возвышалась в углу, в надежде на резолюцию Ричарда, другие бумаги, уже подписанные, лежали, готовые к отправке. Френсис бегло взглянул на косой прочерк 'Глостер', начертанный через верхнее письмо, с интересом отметив, что оно предназначалось Джону Невиллу, маркизу Монтегю.

Не в силах остановиться, молодой человек просмотрел корешки книг, стратегически выставленных для удержания развернутого положения карты: 'Трактат о войне', 'Часослов', 'Искусство соколиной охоты'. Облокотившись о стол, Френсис почувствовал внезапное надавливание на подколенную яму и наклонился, чтобы обнаружить присутствие огромного черного волкодава. Мощный пес с достоинством принял ласку юноши, словно они занимали одинаковое общественное положение, чем немало того позабавил, и устроился у его ног, когда Френсис сел на кровать.

Окованный металлом сундук располагался для удобства у кровати и служил подставкой для внушительной восковой свечи и книги, переплетенной в марокканскую кожу. Уступив импульсу любопытства, Френсис взял книгу в руки. Бросив взгляд на корешок, он не удивился, увидев, что это трактат по истории, - 'Хроника' Фруассара, - у Ричарда был дисциплинированный и практический склад ума, но юноша изумился, обнаружив, что томик тщательно изучен. Френсис задавал себе вопрос, как его друг ухитрился найти время для чтения.

Он начал праздно перелистывать страницы, остановившись на кратком посвящении на фронтисписе, и совершил следующее открытие, - книга была одолжена у Джона Невилла. Для Френсиса не было новостью доказательство их близости, он знал, как глубоко Ричард любил брата Невилла, оставшегося верным Эдварду. Юный Ловелл поймал себя на размышлении, когда Дикон в прошлый раз виделся с Джонни. Он также задумался, с большой долей сочувствия, на что похоже ожидание вторжения французских войск, если вражескую армию ведет собственный брат.

Френсис закрыл книгу с мыслью, что не хотел бы поменяться местами с Джонни Невиллом даже за половину золота всего христианского мира. Или с Диконом. Временами почти вылетало из головы, что у Дикона тоже был брат, находившийся во французском изгнании.

Когда Френсис возвращал книгу на сундук из толщи ее страниц на пол к его ногам вылетела сложенная бумага. Поднимая ее, он увидел, что это письмо, незаконченное и, вероятно, позабытое, так как на нем стояла дата, написанная собственной рукой Ричарда более двух недель назад. Френсису не понадобилось смотреть дальше обращения - 'Моей дорогой Кейт', чтобы понять, почему друг решил не диктовать данное выбивающееся из ряда послание писцу.

Френсису нравилось считать, что он самый близкий друг Ричарда, однако он мало или вовсе ничего не знал о любовных взаимоотношениях последнего. В отличие от Эдварда, совсем не беспокоящегося о сокрытии своих многочисленных измен, не отрицающего ни возлюбленных, ни рожденных вне брака детей от предметов краткосрочного флирта, Ричард был сдержан до крайности, проявляя неожиданную для принца из семьи Плантагенетов скромность.

Френсис находился в курсе долгих затруднений с девушкой, о которой было ему известно лишь имя - Катрин, привязанности, возникшей вскоре после наступления шестнадцатилетия Ричарда и длящейся по нынешний день. Но он знал не больше того и только поэтому, что она родила другу ребенка прошлой весной, дочку, официально признанную и названную Катрин в честь своей таинственной матери.

Ловелл не сомневался, что именно она была 'дорогой Кейт' из письма Ричарда, и испытывал болезненное искушение прочитать дальше. Френсис уже заколебался, но огромный волкодав устремил на гостя доверчивый взгляд, заставив неохотно вернуть письмо в книгу, таким образом избегнув значительного затруднения, ибо Ричард вернулся в считанные мгновения, пролетевшие после победы совести Ловелла над его же любопытством.

Наблюдая, как друг быстро пролистывает ожидающую внимания корреспонденцию, Френсис подумал: неудивительно, что Дикон выглядит осторожным даже, когда смеется. Лорд Высший Коннетабль Англии, главный судья Северного Уэльса, главный управляющий, утверждающее лицо и наблюдатель всего Уэльса, главный судья и казначей южного Уэльса... и сейчас еще хранитель западного Марча на границе с Шотландией. Все эти титулы являлись не только внушительными по звучанию, но и несли с собой тяжелую службу, отягощенную властными полномочиями и обязанностями. Не светит мне брать на себя ответственность за жизни других людей, не в семнадцать лет, коли будет на то милость Божья.

'Вот письмо, которое не может подождать, Френсис. Мне нужно, чтобы оно оказалось в руках моего кузена, Джонни Невилла, без лишних отлагательств'.

Пока Ричард инструктировал выбранного им посыльного, Френсис играл с собакой, ожидая момента, когда они останутся наедине, чтобы удовлетворить любопытство по вопросу, озадачившему его, как только впервые прозвучала новость об отправлении Эдварда на север, - подавлять мятеж Фитц-Хью.

'Дикон, почему Его Милость король почувствовал потребность лично появиться в Йоркшире? Почему восстание не могло быть остановлено графом Нортумберлендом?'

Ричард пожал плечами. 'Нортумберленд прислал отчет о значительном превосходстве сил бунтовщиков над его войсками', ответил он с ровной интонацией, обычно используемой им при сознательном усилии быть справедливым и не выносить собственных суждений. Но сам по себе факт того, что юноша испытывал необходимость совершить подобное усилие, уже являлся проявлением личного мнения, и Френсис слишком хорошо его знал, чтобы понять друга.

'Не такой уж у них получился и мятеж, на мой взгляд', насмешливо высказался Ловелл. 'Бунтовщики неслись от Королевской Милости, как от табуна призрачных коней! Если бы Нортумберленд только постарался, он увидел бы, какой мелочной угрозой был поставлен в тупик'.

'Думаю, у Нортумберленда присутствует склонность к ошибкам от чрезмерной осторожности. Он вызывает ассоциацию с влезшей на дерево кошкой, не спешащей покинуть ветку, пока не удостоверится, что точно расположено внизу'. Ричард снова пожал плечами, произнеся без осуждения: 'Ведь минуло менее года со дня его освобождения из Тауэра. Возможно, Нортумберленду просто нужно время...'

Он не позаботился о завершении фразы, как не решился Френсис подталкивать его к продолжению. Истинная заинтересованность юного Ловелла не была связана с Нортумберлендом, она касалась человека, до нынешнего графа носившего этот титул, поэтому Френсис задумчиво спросил: 'Что слышно о Джонни Невилле, Дикон? Он же тоже должен был выдвинуться против Фитц-Хью. Почему Джонни этого не сделал?'

Какое-то время Ричард молчал. 'Не знаю', признался он, в конце концов. 'Брат назначил Джонни в высшую судебную комиссию в Линкольншире в июле, когда у нас с ним и появилась возможность краткой встречи во время моего пребывания там. После он снова поехал на север, и, с тех пор, мы о нем ничего не слышали'.

Френсис, любящий Джонни Невилла, осторожно рискнул затронуть тему, рассматриваемую им, как довольно чувствительную.

'Дикон, как он воспринял возвращение королем графства Нортумберленд назад Перси?'

Ричард встал и направился к столу. Стоя спиной к Френсису, он тихо произнес: 'Возвращая графство Нортумберленд Перси, брат намеревался умиротворить север страны. Он не забыл насилие, развернувшееся здесь в Йорке год назад... Начавшееся протестом против платы десятины на больницу святого Леонарда завершилось забрасыванием толпой камнями городских стражников, сопровождаемым криками в поддержку Перси.

Френсис, если такое могло произойти в Йорке, где Невиллов очень любили... Нет, я понимаю причины моего брата, короля. Более того, я доверяю Джонни Невиллу, как никому больше на Божьем свете'. Он заколебался, обернувшись к другу, а потом резко подытожил: 'Господи, как бы я желал, чтобы он не делал этого. Господи, лишь бы он так не поступил'.

Френсис мысленно пожелал, чтобы ему не приходило в голову задавать подобный вопрос, решив сменить главную тему беседы. 'Пока я здесь, хотел бы приобрести кобылу для своей сестры Джоан. Я обещал ей привезти с собой хорошую йоркширскую лошадку'.

'Мы можем выехать в аббатство Жерво - посмотреть на их конюшни. Хотя сегодня и хороший день для прогулки, у меня не получится вырваться вплоть до следующего понедельника, но, если у тебя хватит терпения подождать, Френсис, ты не отыщешь нигде лучшей лошади, чем у местных монахов. Эта компания растит лучших коней в Венслейдейле'.

Мысль о подобном путешествии вызвала бурную реакцию у Френсиса. 'И Миддлхэм меньше, чем в четырех милях дальше по пути', восторженно заметил он. 'Поместье же было конфисковано королем, разве нет? Мы сумеем провести ночь там, а не у монахов'.

Юноша сразу увидел, что упоминать Миддлхэм было ошибкой, ибо он увидел до такой степени потемневшие глаза Ричарда, что не мог удостовериться, являлись они голубыми или же серыми, наблюдая только внезапное затуманивание цвета, вызванное болью. Потом все резко прошло, и Ричард, улыбаясь, легко ответил: 'Кто знает, ты можешь найти в Жерво лошадку, которую захочешь подарить Анне!'

Френсис уже собирался вспомнить имя, которое не слышал из уст Ричарда со дня бегства Уорвика во Францию, имя четырнадцатилетней девочки, попавшей в изгнание вместе с отцом. Он отвлекся на насмешку Ричарда, и имя, произнесенное губами, скорее принадлежало Анне Фитц-Хью, чем Анне Невил.

'Было решено, что Анна переберется жить ко мне в Минстер-Ловелл на следующий год, как только ей исполнится пятнадцать лет. Это довольно странное чувство, Дикон, видеть в женах девушку, которую едва знаешь... Нам нечего сказать друг другу, совсем нечего'.

Внезапно дверь отворилась, и оба молодых человека обернулись, ожидая увидеть Томаса Парра, дворянина из свиты Ричарда или, возможно, одного из облаченных в черное братьев-августинцев. Появившийся перед ними человек был незнакомым и носил голубые и бордовые цвета Йорков.

'Милорд Глостер... Прошу прощения Вашей Милости, но госпитальер попросил меня пройти сразу же к вам, стоило мне доложить, что я послан Его Милостью, королем. Милорд, Его Королевская Милость желает вас немедленно видеть. Он ждет визита прямо сейчас в монастыре францисканцев'.

Ричард ничего не ответил, просто кивнув. Человек удалился, и, тяжело наступая на каблуки, вошел Томас. Он не тратил времени зря, сжато доложив: 'Я приказал седлать вашу лошадь, милорд'.

'Дикон... Я подожду тебя. Все в порядке?'

Ричард обернулся к Френсису, снова кивнув, но Ловелл подумал, друг не слышал его, на самом деле. Ричард заметно побледнел. Его рот резко сжался, словно удерживая новости, заранее предполагаемые дурными. Прежде чем Френсис смог повторить свой вопрос, Ричард вышел, оставив того одного в тихой комнате. Ловелл сел на узкую кровать и попытался убедить себя в причине вызова королем Дикона в такой поздний час из-за насущных проблем, никак не связанных с какими бы то ни было катастрофами.

'Заходи, Дикон. Хочу поделиться с тобой новостями. Видимо, наихристианнейшая Франция стала свидетельницей чуда... Смею заметить, нам скоро объявят, что слепой прозрел, а хромой запрыгал, словно олень'.

'Мало мест приходит на ум, столь благословенных, как Франция', неуверенно ответил Ричард, обратив внимание на сверкающую суровую мерзлоту в глазах брата и обманчивую насмешливость интонации. 'Что случилось, Нед?'

'Поистине, кошка пробралась в голубятню, братишка. Из Вестминстера пришло сообщение от Лисбет. Мег отправила весточку из Бургундии... Уорвик нашел общий язык с французской девкой'.

Впервые в жизни Ричард узнал, что значит, - онеметь от потрясения. 'Поверить не могу', выдавил он наконец.

'Поверь, Дикон', попросил Эдвард и мрачно ухмыльнулся. 'Уорвик и Маргарита Анжуйская встретились в Анжере двадцать второго числа прошлого месяца и обнаружили, что у них есть общий интерес... мое ниспровержение'.

'Даже узришь, как волк и ягненок делят трапезу', пробормотал Уилл Гастингс, но Ричард не видел смешного в таком нечестивом союзе и высказался, все еще недоверчиво: 'Если он взял в союзники Маргариту Анжуйскую, то не побрезгует и договором с самим дьяволом из ада'. Он сразу прибавил, себе же противореча: 'Смилуйся над ним, Господи, над тем, как он дошел до этого...'

"Facilis descensus Averni', произнес Эдвард, пожимая плечами. 'Спуститься в ад легко'.

'Иисусе, Нед, его отец и брат погибли вместе с нашими у замка Сандл', упорствовал Ричард, 'от рук людей Маргариты!'

'Да, и Уорвик во всеуслышанье объявил ее сына незаконнорожденным. Но у короля Франции на языке мед, а в уме просвещенное соблюдение собственных интересов, кажущееся объективно находящемся на повестке дня', крайне сухо прокомментировал Эдвард, и Ричард обратил на него подернутые дымкой серые глаза, говорящие о пришедшем понимании.

'Эта сеть соткана французским королем, так?'

'А кем еще, Дикон? У нашего друга Уорвика воображения кот наплакал... Присутствовала бы там фантазия, он никогда не опирался бы на претензии на корону братца Джорджа! Что до французской девицы...' Эдвард невесело рассмеялся. 'Я думаю, она, на самом деле, ненавидит Уорвика даже больше, чем меня!'

'И изгнание никак не смягчило ее', вставил реплику Уилл. 'Она держала милорда Уорвика на коленях целую четверть часа и только потом соизволила простить его!'

'Хотел бы я полюбоваться на это', горько бросил Ричард, вызвав у Эдварда улыбку желчного понимания.

'Как и я, парень... Как и я'.

'Что с Джорджем?' - внезапно заинтересовался Ричард, и в этот раз смех Эдварда не был вынужденным.

'Что, действительно? Уорвик также сильно нуждается в Джордже, как изувеченный мужчина в подружке с горячей кровью, и даже наш братец способен осознать, что сейчас он напоминает сосок у быка, - любопытно, но не применимо'.

Уилл расхохотался, но Ричард нахмурился, до сих пор сражаясь с недоверием.

'Но как Уорвик может вообще надеяться снова посадить Гарри Ланкастера на трон?' - спросил он. 'Боже Всемогущий, Нед, он безумнее всего Бедлама вместе взятого, и Уорвик прекрасно осведомлен о данном факте'.

'Если они осмелятся, то обойдут старшего и коронуют мальчишку', предсказал Уилл, заставив Эдварда отпрянуть.

'Они пока еще не высадились в Англии, а у тебя уже и мальчишка коронован?'

Спохватившись об обмолвке, Уилл ухмыльнулся и мгновенно исправился. 'Они могли бы... но не сделают этого'.

'Нет, не сделают, Уилл. Но от души постараются'.

'Не думаю, Нед. Держу пари, они схватятся за меч, наткнувшись на первую же жабу... и наш кузен Уорвик обменяет остатки своей чести на пригоршню паутины и дыма'

'Не рассчитывал бы на такое совпадение на твоем месте, Дикон'.

'Не можешь поверить, что этот проклятый союз продлится? Их объединение противоестественно, как Рима и Карфагена или Спарты и Трои!'

'Кажется, ты позабыл, Дикон, что мы имеем дело с королем-пауком. Луи понимает, также, как и ты трудозатратность скрещивания собаки с котом, требующую больше, чем испытываемое к английской короне сладострастие'.

Эдвард замолчал и покачал головой. 'Нет, этот выродок искусно заманил Уорвика в ловушку, а потом запечатал богопротивную неравнозначную спайку таинством брака. Хотя мне действительно хотелось бы выяснить, каким образом он уболтал Маргариту женить ее драгоценного птенчика на дочери Уорвика!' Король снова изумленно покачал головой. 'Сейчас это поистине является вызовом вере!'

'Смею сказать, ее склонил мальчишка', Уилл обернулся к Ричарду, поясняя, 'По видимости, парень запал на девчонку и не имел ничего против связи, даже и не получая короны'.

Пока Уилл говорил с его стороны стола возникло внезапное замешательство. Служащий в королевском хозяйстве дворянин, незаметно двигающийся среди присутствующих, наполнял их винные кубки из тяжелого стеклянного графина. Когда он остановился перед Ричардом, последний обернулся без предупреждения, глядя на брата, и несчастный вдруг обнаружил, что механически льет вино на место, ранее занимавшееся стоящим здесь кубком.

Он с ужасом смотрел на лужицу, образующуюся из стекающих на пол ручейков, и с еще большим ужасом, чем на разлитое вино, на рукав из голубого бархата камзола юного герцога, готовясь к нагоняю, незаслуженному, но, предположительно, неизбежному.

Ничего не произошло. Неожиданно наступила тишина, нарушенная, в конце концов, Уиллом, когда стало ясно, что никто более не намеревался говорить. Уилл вздрогнул от невнимательности Ричарда, но слишком хорошее воспитание помешало ему заострить на совершенной оплошности внимание. Вместо этого, он сделал незаметный знак уйти разливавшему вино, а потом подвел черту, так ровно, словно беседа и не прерывалась.

'Маргарита не совсем безмозглая! Пусть она и позволила свершиться помолвке, свадьбе не бывать, пока Уорвик не захватит Англию'. Он рассмеялся, прежде чем радостно заключить: 'А у него столько же шансов на этот подвиг, сколько может их существовать на удачную осаду Святого града Иерусалима!'

Он замолчал в ожидании ответа, вскоре заметив, что медлит напрасно. Наступило осознание растущего потрясения от сговора Уорвика с ланкастерской королевой. Больше попыток завязать разговор Уилл не делал, вместо этого наблюдая за Эдвардом, надеясь на его комментарий. Долго ждать не пришлось.

'Уилл, я хотел бы побеседовать с братом один на один', резко произнес Эдвард и, как только за Уиллом закрылась дверь, наклонился вперед. Но Ричард отстранился от его прикосновения.

Эдвард оказался в нехарактерном для себя положении нехватки нужных слов, глядя в тишине на Ричарда, отпрянувшего к окну, где тот принялся напрасно открывать ставни.

Когда холодный воздух наводнил комнату, взволновав пламя свечей и предвещая скорый дождь, Эдвард тихо выругался себе под нос.

"Дикон, я не знал... Мне никогда в голову не приходило, что ты до сих пор можешь испытывать что-то к дочке Уорвика".

Ричард ничего не ответил, к, до некоторой степени, собственному изумлению Эдвард услышал, как оборонительно объясняется. "Помимо прочего, ты не виделся с ней почти год... Довольно большой отрезок времени, чтобы увлечься, а потом забыть почти десятка два возлюбленных. В твоем возрасте, знаю, я поступал бы так... хотя я так и поступал".

Дослушав речь брата, Ричард обернулся. "В прошлом году, когда ты воспротивился нашей помолвке, я признался тебе, что люблю Анну... а ты сказал, что, если мои чувства останутся прежними и через год или около того, то можешь еще раз подумать на эту тему. Помнишь, как произнес эти слова?"

Эдвард не обладал склонностью к выслушиванию обвинений, обоснованных или нет, поэтому он был спровоцирован отвечать с саркастичной искренностью.

"Я помню. Это обещание представлялось довольно легким. Тебе исполнилось всего шестнадцать, и я чистосердечно верил, твоя выдумка со временем пройдет".

Об искренности Эдвард тут же пожалел, он и не думал, какими черствыми прозвучат его доводы, пока не услышал их произнесенными вслух. Король вздохнул и снова выругался, чувствуя себя не в своей тарелке. Он не привык замечать так близко чужую боль и, в конце концов, не любил выражений чувств. Какое-то время спустя Эдвард медленно сказал: "Дикон, не знаю, как попросить у тебя прощения. Если бы только ты намекнул в прошедшие месяцы. Понимай я лишь, что ты все еще любишь девушку, я никогда не позволил бы тебе услышать о ее помолвке так, как это случилось. На самом деле глубоко и искренне извиняюсь. Но не могу признаться, что сожалею о запрете вашего брака. Не стану лгать тебе".

Ричард почти незаметно кивнул, и это движение ни о чем не говорило или же могло сказать что угодно.

'Проклятие, Дикон, мы раздуваем из произошедшего больше, чем на то существует оснований. Как сказал Уилл, свадьба не состоится, пока Уорвик не предъявит права на трон Англии. Если это правда, твоя маленькая кузина никогда не встретит рассвет того дня, когда она должна будет сочетаться узами брака с Ланкастером. Вот самое большее, что я могу пообещать тебе, братишка'.

Глава шестнадцатая

Донкастер. Сентябрь 1470 года.

Эдвард не мог заснуть, поворачиваясь на живот, перекатываясь на спину, взбивая подушку в мягкую податливость. Потратив на это время, он забросил усилия и оперся на локти, обозревая погруженную в темноту комнату. Одинокая белая свеча догорела на счастье, отдав весь свой свет, ставни были плотно закрыты, препятствуя доступу в помещение нездорового ночного воздуха. Он мог различить недвижные очертания ближнего дворянина, растянувшегося на соломенном тюфяке у двери, чье тихое ровное дыхание свидетельствовало о глубоком блаженном сне. В раздражении, Эдвард мигом решил растолкать его, чтобы разделить злополучные праздные часы.

Вскоре небо начнет прочерчиваться лучами света... и ему придется подняться вместе с восходом солнца. Сегодня он предполагал объединить свои три тысячи человек с пятью тысячами, состоящими под началом его кузена, Джона Невилла, маркиза Монтегю.

Для Эдварда было из ряда вон выходящим явлением - бодрствовать и чувствовать себя неуютно, тогда как другие в это время спят. Большую часть ночей он проводил подобно кошке, легко и спокойно. Но к прошлой неделе это не относилось. Не к тому моменту, когда пришла весть о высадке Уорвика на южном побережье.

Весь сентябрь английский флот крейсировал вдоль французского побережья. В середине месяца по Ла Маншу от Дувра до Гонфлера начали проноситься шквалы. Шторм разбросал корабли, и Уорвик воспользовался предоставленной возможностью преодолеть блокаду. Прошло более двух недель со дня, когда французская эскадра высадила Уорвика и Джорджа в Дартмуте.

Эдварду не дали шанса испытать сожаление о сделанном после совершенного призыва вернуться. Он знал, что не имел причин упрекать себя за оборонные меры, осуществленные минувшим летом в предвкушении возвращения Уорвика. Король исполнил все, что было в его силах. И, тем не менее, Эдвард не мог отмахнуться от навязчивого подозрения, что сотворил то, что Уорвик хотел от него, - отправился на север. Какую роль, терзал себя монарх, на самом деле исполнил Фитц-Хью? Раскаявшегося и неловкого мятежника? Или удачливой приманки?

Ясно, что подобные размышления едва ли способствовали здоровому сну, но Эдвард не мог отринуть ни опасений, ни того, что Уорвик высадился в Дартмуте, тогда как он находился более, чем в трехстах милях севернее.

Кузен проделал ловкое по проницательности продвижение, направляясь к Девону. Эдвард ворчливо принял выпад. Девон всегда поддерживал династию Ланкастеров, там ширились шеренги не смирившихся сторонников и подобных им недовольных. Стоило ему повернуть на юг, в надежде перехватить их, противник выбрал восточное направление, на Лондон.

Если к тому вести, Эдвард считал, что Лондон будет основательно защищаться. Но он ощущал уверенность, - взбунтовавшийся родственник оставит даже такой приз, как Лондон, ради решительного успеха. Уорвик был тщеславен, воображал себя самым способным военачальником со времен Гарри Монмута, одержавшего победу при Азенкуре. Эдвард придерживался другого мнения. Он никогда не проигрывал битвы и не боялся своего кузена. Уорвик забронзовел при Сен-Олбансе и дрогнул при Таутоне. Нет, единственный солдат, достойный опасений в семье Невиллов, это Джонни.

Подняв подушку с пола, Эдвард отправил ее обратно в изголовье. Он не хотел, чтобы это произошло таким образом. Но сегодня накатились усталость и горечь, больше всего тянуло положить конец разворачивающимся событиям. Сделать нечто, должное к свершению. Жаль, пронеслось в голове, что Маргарита настояла на оставлении подросшего сына с ней во Франции, не позволив ему уплыть с Уорвиком. Хотя, так скорее удалось бы прекратить все разом.

Прикрыв глаза, Эдвард задумался о жене, в Тауэрской резиденции Лондона ожидающей наступления родов. Срок уже подходил, повивальные бабки сказали, младенец должен появиться на свет в течение двух недель после Дня всех святых. Король тревожился, но не чрезмерно, - ведь родится четвертый ребенок за шесть лет, прошедшие с момента заключения брака. У Лисбет роды протекали легко, ее никогда не касалась молочная лихорадка, мучившая большинство женщин, только что ставших матерями.

Елизавета уже подарила Эдварду трех дочерей - Бесси, Мэри и Сесиль, последняя получила свое имя ради умиротворения неуступчивой матушки короля, так и не принявшей Лисбет и не простившей сыну брак, заключенный в мае в усадьбе Графтон.

Три белокурых маленьких девочки. Эдвард не разделял разочарования супруги в дочках, ни секунды не сомневаясь, что она подарит ему сыновей, обязанных быть у короля и, будучи уверен, - ребенок, вынашиваемый сейчас, - мальчик. Эта уверенность возникла, как только Лисбет впервые почувствовала движение плода в утробе. К тому же, четыре всегда являлось счастливым числом для короля.

Он резко сел, потому что ночная тишина внезапно была порвана. В передней раздались громкие голоса, сопровождаемые приглушенными звуками, больше всего смахивающими на схватку. Эдвард слетел с постели, схватившись за меч. Ближний дворянин уже вскочил на ноги, отбрасывая с пути матрас, когда дверь открылась с таким нажимом, что открытая задвижка сломалась и шумно слетела на пол.

Комната сразу наполнилась людьми, кричащими, ругающимися, спотыкающимися друг о друга с вытащенными из ножен мечами. Их предводитель уже преклонял колени перед Эдвардом.

'Ваша Милость', задохнулся он, с трудом восстанавливая дыхание и вздымая плечи, словно их сводили конвульсии.

К этому моменту пространство полыхало от зажженных факелов, и свет успел коснуться раскрасневшегося испачканного лица, в котором Эдвард узнал Александра Карлайсла, главу своих менестрелей. Как только король опустил меч, он заговорил

'Сохраните себя, Ваша Милость... Враги приближаются, чтобы схватить Вас...'

'Вы бредите', сжато ответил король.

Ночь была холодной, однако, пот, словно капли дождя, струился по лицу Карлайсла, его камзол, порванный от плеча до локтя, пропитался темными влажными грязными пятнами.

'Враги...' - повторил прибывший, словно других слов для него не существовало.

'Какие враги, парень?' - нетерпеливо поинтересовался Эдвард. 'Уорвик находится более, чем в двух дневных переходах от Донкастера. Что за призрачный противник вам явился...'

Карлайсл действительно осмелился перебить монарха. 'Я не знаю, мой сеньор.... Но я их видел', упрямо настаивал он. 'Вооруженные люди, не более, чем в шести милях отсюда... и собирались они совсем не в Йорк'.

Эдвард потянулся к факелу, приблизив его к лицу гостя. Карлайсл дернулся, но не оторвал взгляда от короля, и последний вернул пламя дворянину, стоявшему рядом. Пришелец, должно быть, безумен, но его ужас довольно ощутим.

Взгляд обвел круг внезапно замолчавших мужчин, остановившись на лице, располагающем к доверию.

'Проследите за этим. Если его рассказ правдив, объявится множество беглецов, направляющихся в Донкастер. Их следует найти и сразу доложить мне'.

Офицер кивнул, склонив колено перед королем, и после покинул комнату. Установившаяся тишина могла посчитаться почти абсолютной, если бы только ее не нарушало затрудненное дыхание Карслайла. Он стер кровь с рукава, щека была поранена во время борьбы, препятствовавшей внезапному проникновению в спальню Эдварда.

'Клянусь перед лицом Всемогущего Господа... Я сказал правду, Ваша Милость'.

Эдвард верил ему. Инстинкт, звучащий громче голоса рассудка, говорил, что Карлайсл не лжет. Обведя глазами окружающих, король увидел, как его вера отражается на испуганных лицах служителей. Появившейся в покоях страх ощущался физически, его можно было поджечь, словно высушенную на солнце солому, преобразовать в панику, способную утопить в себе целую армию.

Пришелец опустился на колени и начал бормотать: 'Господи, Боже, грехи мира принявший, помилуй нас...'

Остальные, здесь присутствующие, зашевелились, подстегивая боязливыми взглядами заразительное взаимопроникновение ужаса перед неизвестным. Эдвард не замедлил осквернить молитву саркастичной бранью.

Напомнив о своем главенстве, он подождал, пока подданные возвратятся к покорному молчанию. Один из дворян суетился под боком, держа в руках охапку одежды, из неловкого зажима вылетел сапог, приземлившийся ровнехонько на голую ногу Эдварда. Монарх сморщился, сознавая нелепость образа, являемого приближенным, - полностью обнаженный властелин, но зато с мечом. В этот раз чувство юмора подвело. 'Найти мне Глостера', - огрызнулся Эдвард. 'И Гастингса. Растолкать остальных'.

Король посмотрел на окружающих его трех мужчин, стоявших ближе других: родной брат Ричард, свояк Энтони Вудвилл и лорд-канцлер, Уилл Гастингс. Они настолько отличались друг от друга, что, не знай их Эдвард, не смог бы представить такого, однако сейчас на лицах всех троих читалось общее выражение ошеломленного понимания. Три пары глаз - темно-голубые, светло-зеленые и карие - устремились к нему...в ожидании.

Энтони продолжал облизывать языком сохнущие губы. От ужаса он побледнел. Эдвард не корил родственника. Только сумасшедший, подобный Гарри Ланкастеру, смотрел на меч с невозмутимостью. Но страх должно преодолевать, взнуздывая поводьями силы воли, ослабление удил и контроля будет наказано. Он одарил Энтони тяжелым оценивающим взглядом, заключив, что в зависимости от протяженности времени сохранения остальными головы на плечах, будет держаться и родственничек.

Обратив внимание на Уилла и Ричарда, Эдвард обнаружил причину для успокоения на их напряженных ожидающих лицах. Уилл слишком устал к своим тридцати девяти годам, чтобы по-настоящему удивляться какому-либо поступку, с человеческой или Господней стороны, если на то пойдет, он примет поражение совершенно без усилий. Дикон же обладал счастливой приспособляемостью с ранней юности, схватывая положение на лету и не задерживаясь на опасности разгрома и скорой смерти.

"Ты веришь рассказанному этим человеком, Нед?" - благоразумно поинтересовался Уилл.

"Сейчас с ним разберемся". Шагнув к приемной, Эдвард произнес: "Надо приказать седлать лошадей, ибо в случае..."

Ричард, одергивая сорочку из-под рукавов второпях взятого камзола, поднял глаза: "Я уже приказал" - коротко сообщил он, получив мрачный, но одобрительный кивок от брата.

"Молодец, парень. Мне нет нужды рассказывать тебе..." Он замолчал, внезапно встревожившись.

Ричард первым оказался у двери, распахнув ее так, что посыльный Эдварда споткнулся на пороге. Уже когда он приглаживал растрепанную шевелюру за спиной Ричарда, герцога Глостера и принца из династии Плантагенетов, даже без движения со стороны разведчика, король точно знал, что сейчас услышит.

"Вы в смертельной опасности, мой сеньор".

Эдвард сглотнул, осознавая, что рот слишком высох для речей. "С чьей стороны?"

"Монтегю", - выпалил разведчик. "Он перешел к своему брату, к Уорвику... его армия - меньше, чем в двух лигах отсюда, Ваша Милость".

Не удивительно, что так произошло. С момента, как он поверил в рассказанное Карлайслом, Эдвард понимал, существует только одна армия в пределах досягаемости Донкастера. Не хотелось позволять себя верить до самого последнего момента. Слишком эти истины опустошали, чтобы их принять. Джонни. Господи Иисусе, что он сделал?

Никто не проронил ни слова. Эдвард сомневался даже, что они дышат. Он заставил себя повернуть голову и взглянуть на товарищей. Значит, Ричард и Уилл тоже угадали правду. Только у Энтони был пораженный вид.

"Монтегю?" - недоверчиво откликнулся родственничек. "Как он мог, Нед? После всего, что ты для него сделал?"

На него никто не обратил внимания. Уилл смотрел на Эдварда. Ричард тоже не спускал глаз с брата. Эдвард повернулся так, чтобы не встречаться с ними взглядами, слепо наткнувшись на кровать. Джонни. Из всех людей на свете, именно Джонни. Проклятое графство. Прости его, Господи, надо было увидеть... надо было понять... Лисбет. Что станет с ней? А с его маленькими девочками? С людьми, доверившимися ему? Уилл. Дикон. Дикон, которому исполнилось семнадцать... как и Эдмунду. И это его рук дело. Он довел их до этого, отправив сюда - к Донкастеру - умирать.

Никогда в жизни Эдвард не был так близок к панике, как сейчас. Никогда до этого не терял веры в себя, представляя, что разгромлен, а его люди - уже погибли.

Счет времени пропал. Казалось, тишина затянулась навечно, не имея ни начала, ни конца. В действительности, прошли секунды. Эдвард ощутил легкое прикосновение к руке. Подошел брат, встав рядом. Король обернул лицо к юноше. Дикон испуган. Это проявлялось в натянутости положения и манере нависания плечами вперед, во внезапной бледности. Он слишком оглушен, чтобы почувствовать горе, приходящее обычно после... если мальчишка проживет достаточно долго. Но взгляд младшего брата не дрожал, смотря на старшего уверенно. Глаза Эдмунда, полные доверия.

Эдвард подавил неровный вздох, осознав, как тяжело сейчас дышать, словно после внезапного удара в солнечное сплетение. Когда пришлось заговорить, то голос оказался прежним, без малейшего намека на страх. 'Он устроил нам своевременную ловушку. Я всегда утверждал, что Джонни - настоящий солдат в семействе Невиллов".

Король увидел, что он один изумлен контролируемым звучанием собственного голоса, словно разделенного с сознанием. Для остальных разыгрывающаяся сцена была не более, чем ожидаемым набором действий с его стороны.

'Что мы должны делать, Нед?' Вопрос поступил от Ричарда, включая в себя многое от той успокаивающей веры, которую Эдвард только что видел в его глазах.

Уилл тоже ожидал ответа. Однако, Энтони принялся ходить из стороны в сторону, словно движение каким-то образом могло предотвратить надвигающуюся беду, неспособный дольше сдерживаться, он разразился взволнованным: 'Что мы можем предпринять, кроме как броситься в битву? Если мы объединим людей...'

Эдвард повернулся, чтобы рассмотреть свояка. 'Их почти в проклятые два раза больше, чем нас', ответил он, не пытаясь скрыть насмешки. 'Важнее, что они готовы сражаться, а мы нет. Заранее мы могли бы собрать свои силы, если бы они нас догоняли. Но ты же слышал рассказанное этим человеком, о том, что противник меньше, чем в шести милях от нас?'

Энтони вспыхнул ярко-алым цветом. На короткое время снова воцарилось молчание, пока мужчины переваривали страшное значение слов Эдварда.

"У нас есть время для отступления, Нед?" - Уилл смотрел внимательно и принял огорченный, но не удивленный вид, когда Эдвард покачал головой.

"Нас разделают" - сжато сообщил он. "Попытаемся ли мы здесь оказать сопротивление или же оттянем наших людей назад. Времени нет, в числе нас превосходят, и армия Уорвика несомненно прямо сейчас надвигается, стремясь отрезать нам путь на юг".

Эдвард замолчал, скользя взглядом по лицам. "Мои отец и брат погибли у замка Сандл из-за вступления в бой с численно превосходящим их противником. С их стороны такой шаг был отважен, героичен... но пагубен. Я подобной ошибки не совершу".

"Прикажите разогнать людей. Скажите солдатам рассыпаться, если они смогут. А сейчас... позовите ко мне Уилла Хаттклиффа".

Мгновения спустя, секретарь и врач в одном лице стоял перед королем, предвосхитив его нужды, безмолвно протягивая монарху перо и бумагу. Одним движением руки Эдвард очистил стол. Окружающие наблюдали за ним, комнатой владела тишина, если забыть о быстром царапанье пера. Выпрямившись, король протянул невычитанное послание Хаттклиффу.

"Найдите человека, которому можете довериться. Прикажите ему передать это королеве. Скажите ей искать убежища в монастыре святого Мартина или в Вестминстере. Однако, лучше встретьтесь с ней лично, Уилл".

"Не просите меня об этом, Ваша Милость". Голос Хаттклиффа прозвучал надтреснуто, загустев из-за овладевших им чувств. "Я последую за вами... будь дорога хоть до самих глубин ада".

Эдвард почти улыбнулся при словах соратника - почти. "Не так далеко, Уилл...по крайней мере, не сейчас. Сейчас мы отправляемся в Бургундию".

Бургундия. Произнесение вслух внезапно сделало происходящее реальным. Эдвард знал о важности времени, о том, что Джонни появится в Донкастере в течение часа. Тем не менее, какой-то миг стоял неподвижно. Потом, совершив усилие, вспрянул, ободряя взглядом товарищей. Энтони был ошеломлен. Уилл - бледен, но собран, хвала Господу за Уилла, и за Дикона.

"Храни тебя Бог, парень", - неожиданно вырвалось у Эдварда, "уже во второй раз ты пытаешься найти прибежище в Бургундии".

Ричард подошел к окну. Сейчас, когда худшее стало известным, он считал эту отсрочку невыносимой. Нервы молодого человека воспринимали все, словно обнаженные, они напряглись от необходимости действовать, уехать отсюда. Те несколько моментов, когда Нед писал Елизавете, растянулись для него на целую жизнь, и с каждой наступающей минутой Ричард ожидал услышать звуки приближающейся вражеской армии, отдающиеся во дворе. То, что врагом оказался Джонни, а бегство подразумевало изгнание на чужбину... Он на самом деле оцепенел, чтобы принять такое. Единственное оставшееся у Ричарда желание заключалось в выходе из комнаты, пробуждении от предутреннего кошмара, в который он столь внезапно провалился. Ставни были плотно заперты, сопротивляясь его пальцам, пытающимся их распахнуть. Но сейчас, что оказалось решающим, окно открылось, и Ричард резко дернул задвижку, заставив расколоться старую древесину, ворчливо поддающуюся нажиму.

При заставших его врасплох словах Эдварда, юноша обернулся, испытующе глядя на брата. Поколебавшись, он сумел выдавить более-менее приемлемую улыбку и неловкое пожатие плечами.

'Старые привычки тяжело умирают, Нед'.

Ответ был неожиданным. Эдвард пристально посмотрел на младшего, также улыбнувшись, убедительнее Ричарда, но все еще неестественно.

'Так водится у людей, братишка', мрачно произнес он. 'Поэтому, предлагаю скакать так, словно от скорости зависят наши жизни... Хотя так оно и есть'.

Укрепленный усадебный дом, занятый английским королем, все еще овевался знаменем Йорков, когда в Донкастер вступил Джон Невилл. Люди, которых он искал, к этому моменту неслись на расстоянии многих миль от него, мчась на юг сквозь ночь, на фоне тускнеющего впереди неба и появляющейся блеклой туманной серости.

Достигнув северного берега Уоша, беглецы из йоркистской партии сняли корабль, который смогли найти, и направились в Линн, рыбацкий городок на побережье Норфолка. Легендарная удача Эдварда, казалось, покинула его, - маленькие суденышки были безжалостно расплющены не свойственными времени года штормами, а часть его спутников - утонула, сам король едва избежал подобной участи.

30 сентября состоялась высадка в Линне, где, соединившись с несколькими сотнями самых надежных сторонников, поместившихся в скромные рыбацкие посудины, окружение Эдварда попрощалось с Англией и взяло курс на Бургундию. Отплытие пришлось на вторник, 2 октября, праздник Ангелов-Хранителей, в который минуло ровно двадцать дней с момента высадки Уорвика в Дартмуте. А еще это был восемнадцатый день рождения Ричарда.

Глава семнадцатая

Лондон. Октябрь 1470 года.

Не позже понедельника, 1 октября, до Лондона добрались вести о дезертирстве Джона Невилла и полночном бегстве Эдварда из северного городка под Донкастером. Сэр Джеффри Гейт, присягнувший графу Уорвику, немедленно воспользовался возможностью и провел удачный приступ на тюрьмы в Саутворке. Десятки политических сидельцев, хранивших верность Ланкастерам или Уорвику, были отпущены на свободу. Однако, вместе с ними на волю попали бесчисленные заключенные по уголовным делам, выплеснувшиеся на улицы Саутворка в моментальном порыве ограбления лавок и питейных заведений, запугивания внушительной по размерам общины фламандских купцов и создания паники даже в восемнадцати стоящих на берегу реки борделях, в пределах окрестностей обычно именуемых 'мясными лавками'.

Мэр Лондона приказал закрыть городские ворота перед толпой, но, в течение дня, воздух начал разъедать глаза дымом саутворкских пожаров. Под покровом темноты Елизавета Вудвилл, находящаяся на восьмом месяце беременности, собрала трех маленьких дочерей и двух младших сыновей, чтобы обрести приют в Вестминстере, в аббатстве Святого Петра. Роберт Стиллингтон, канцлер Эдварда, укрылся в аббатстве Святого Великого Мартина. К рассвету церкви наполнились теми йоркистами, кто был не расположен или не способен отречься от своей поддержки Белой Розе.

В пятницу, 5 октября, Джордж Невилл, архиепископ Йоркский, смело въехал в Лондон, приняв на свои плечи ответственность за Тауэр, и освободил Гарри Ланкастера от долгого заточения. Запутавшийся Гарри, взяв подмышку служебники с молитвами и не отпуская товарищей по заключению, - миниатюрного серого спаниеля и скворца в клетке, был выпущен из обставленной по-спартански комнаты, которую привык именовать личной монашеской кельей. После любезностей, вызвавших туманные воспоминания, до того глубоко загнанные в тайники расстроенного мозга, он превратился в безрадостного постояльца роскошно меблированных покоев, все еще напоминавших пропитавшим их ароматом о королеве Эдварда.

В субботу вечером, 6 октября, Ричард Невилл, граф Уорвик, вошел в город через Ньюгейтские ворота. Встречаемый приветствиями брата он торжественно прошествовал в Тауэр, где преклонил колени и присягнул человеку, не осознающему и безразличному, что снова стал Его Монаршей Милостью, Генрихом VI.

Мужчины, женщины и дети Лондона выгнулись посмотреть, как ланкастерский король и Творец королей медленно поедут городскими улицами к собору Святого Павла. Красочные знамена вырывались из окон верхних этажей. Выходившие на улицу фасады лавок и рыночные ларьки были закрыты. Шелковые стяги с изображением Медведя и Обточенного Кола растягивались во всю ширину замощенных улиц. Фонтаны разливались вином, словно наступил день коронации, и, казалось, все население размахивало, либо облачилось в малиновый цвет Невиллов.

Граф Уорвик ехал верхом на великолепном боевом коне, арабском боевом скакуне, сливочно-белом как взбитое молоко. Животное притягивало множество восхищенных взглядов, пролетая мимо и нервничая под сдерживающей рукой всадника. Джордж, герцог Кларенс, также решил совершить выезд на белом коне. В отличие от Уорвика он не надел доспехов, хотя плащ из алого бархата, подхваченный легким ветром, привлекал внимание толпы и к нему. Более проницательный зритель уже успел отметить и утончившуюся линию рта, и осторожные глаза, что давало пищу разным предположениям.

Джон Невилл, маркиз Монтегю, ехал рядом с руководящим церемонией братом, чье лицо излучало мрачность, сравнимую, разве что, с ликованием архиепископа. Зрители подталкивали друг друга локтями и перешептывались, когда он проезжал мимо, молчаливый человек, низвергший короля и совсем не выглядевший сообразно празднованию победы.

Лорд Стенли, приходящийся Уорвику зятем, ехал за ним следом. Далее следовали граф Оксфорд и лорд Фитц-Хью, умело сидящие в седле и окруженные слугами. Один лишь Уорвик притягивал к себе больше внимания, чем мужчина средних лет, облаченный в длинное одеяние из голубого бархата, облегающего его так бесформенно, словно он был завернут в саван, сотканный для человека помасштабнее, - для свергнутого йоркистского короля.

Уорвик внимательно наблюдал, как Гарри Ланкастер ехал верхом на послушном мерине, и как покорно двигалось животное, даже если поводья свободно свисали с вялых пальцев. Молочно-голубые глаза регулярно моргали, словно бы не привыкли к солнечному свету. Неопределенная улыбка время от времени кривила губы, но Генрих Шестой, казалось, не осознавал, что прохладные возгласы "Боже, храни короля!" означали для него.

Уилл Парр видел проезд Гарри Ланкастера. На миг выцветшие глаза взглянули в его направлении. Гарри улыбался со странной нежностью, и Уилл, приветствуя своего короля, подумал: "Несчастное безмозглое создание, сжалься над ним, Господи... Сжалься над нами всеми, Господи".

"Как вы считаете, куда они направятся после принесения присяги в соборе Святого Павла?" - поинтересовался Уилл тихо у соседа.

"Уорвик несомненно остановится в епископском дворце или, возможно, в усадьбе Гербер. А Его Милость, короля, я надеюсь, они устроят в Бедлам".

Бедламом в народе называли больницу Святой Марии Вифлеемской, лондонский приют для душевнобольных... к тому же, Френсис не потрудился понизить голос. По толпе прошелестели смех и неодобрительные перешептывания, вызванные, вероятно, больше выгодой, чем объясняемые верностью Ланкастерам, становящейся опасной, к настоящему моменту.

'Ради Христа, Френсис, придержите свой язык!' Схватив его за руку, Уилл резко подтолкнул молодого человека назад, торопливо потащив его по направлению к ближайшему перекрестку.

'Сюда... и поспешите! Вам, может быть, безразлично, если ваша голова украсит ворота у подъемного моста, но меня не тянет превратиться в падаль для воронья!'

Френсис не сопротивлялся, следуя за ним, пока Уилл настойчиво прокладывал им путь сквозь толпу. Стоило миновать Ломбард-стрит, по которой двигалась процессия, как теснота заметно спала, и Уилл приостановился взглянуть на товарища.

'Почему бы вам просто не начать славить Йорков со ступеней собора Святого Павла и не решить все разом?'

Френсис соизволил принять виноватый вид. 'Вы правы, Уилл. Я не хотел подвергать вас опасности. Но, увидев этого несчастного набожного идиота с короной Англии на голове... Я не мог вынести этого', просто подытожил он.

Смягчившись, Уилл похлопал его по руке, постаравшись успокоить в меру своих сил. 'Я знаю. Я тоже был в Миддлхэме, Френсис. Ничего не изменится, если я погибну мученической смертью ради дела Йорков... и то же самое относится к вам. Постарайтесь держать это в голове'.

Френсис кивнул. 'Роб Перси был с Диконом, вы знали, Уилл?' - спросил он после того, как они прошли в молчании целый квартал.

'Нет, я не знал. Вы уверены?'

'Я покинул Йорк 11 сентября, направившись в имение Фитц-Хью в Танфилде, Роб оставался еще там, не планируя отъезда'.

'Они сказали, Эдвард приказал армии разойтись. Роб может сейчас возвращаться в Скоттон'.

'Это не вся известная вам информация', - резко заметил Френсис, заставив Уилла нахмуриться.

'Да, признаюсь, я знаю больше. Если слухи об их бегстве в Бургундию правдивы, тогда Роб тоже в Бургундии'.

'Сегодня я слышал, что их корабль утонул во время шторма вместе со всеми, находящимися на борту', - поделился Френсис таким ровным тоном, что Уилл бросил на него резкий вопросительный взгляд.

'А я слышал, что их захватили французы. Вы скорее поверите в такой поворот? Иисусе, Френсис, вы способны на большее, чем слушать пустую трактирную болтовню! Даже Уорвик не знает точного местонахождения Эдварда Йорка'.

Возможности ответить у Френсиса не оказалось. Каскад грязный воды хлынул из верхнего окна нависающего над улицей этажа. Быстрый как кошка, Френсис вовремя оттащил Уилла, но двое других прохожих были не столь удачливы и промокли насквозь. Понятно оскорбленные они направили поток отплевывающейся брани наверх, где на краткий миг возникло женское лицо. Равнодушно окинув глазами нанесенный вред, незнакомка закрыла ставни в ответ на их гневную тираду.

'Кляча безжалостная!' Один из пострадавших раздраженно воззвал к Уиллу и Френсису. 'Вы видели... Взгляните на мой камзол, - вымок напрочь!' Голос повысился до крика.

'Забери тебя чума, беззаботная потаскушка! Чтобы твой благоверный перепихнулся со шлюхами и принес тебе сифилис! Чтобы на тебя обрушилось столько бед, сколько выпало гулящей Вудвилл!'

Френсис и Уилл двинулись дальше, оставив счастливчика вещать под привыкшими ко многому глазами двух маленьких мальчиков и тощей дворняжки.

'Неделей раньше это бы повлекло за собой опасность для его головы', - горько произнес Френсис. 'Господи, как они спешат свести счеты!'

Сесиль Невилл, герцогиня Йоркская, долго демонстрировала предпочтение сельскому пристанищу в Беркхэмпстеде перед замком Байнард, лондонским дворцом Йорков. Но с приближением кануна дня Всех Святых она опять приехала в дом на Темзе, и, каждый раз, когда Сесиль решала отправиться послушать мессу в собор Святого Павла или внести благотворительные пожертвования в больницы святого Варфоломея и святого Томаса, лондонцы вспоминали ее сына, молодого йоркистского короля.

Стемнело. Несколькими часами ранее, праздничная процессия заполонила городские улицы, продвигаясь от здания цехов на Олдермен-стрит через Чипсайд, Флит-стрит и Стрэнд к Вестминстеру, где недавно избранный лорд-мэр Лондона должен был принести присягу. В данный же момент улицы снова освободились, и Френсис без осложнений нанял баржу, переправившую его из Саутварка к пристани Павла, откуда он пешкои добрался до замка Байнард.

Эркерное окно гостиной выходило на юг, что позволило Френсису свободно окинуть взглядом Темзу с мелькающими огоньками, отмечающими оживленное течение реки. Честно говоря, он не ожидал, что герцогиня Йоркская примет его, и начал сожалеть о своем порыве, возникшем в общей зале саутваркского постоялого двора и представляющемся на редкость дерзким в приемных покоях замка Байнард.

Она зашла так тихо,что молодой человек не слышал ни того, как приотворилась дверь, ни звучания легких шагов и удивленно обернулся, когда герцогиня произнесла его имя.

Ее первые слова живо напомнили Френсису о сыновьях Сесиль, ибо, как и у них, у нее был необычно приятный голос, замечательно переходящий из одной тональности в другую, нежный и не поддающийся быстрому забвению. Она протянула руку, и юноша прикоснулся губами к длинным тонким пальцам, лишенным драгоценностей, если не считать богато украшенного свадебного кольца из тяжелого золота с вставленным в него камнем.

В другой руке Сесиль держала сложенный лист бумаги и, как только Френсис выпрямился, передала его молодому человеку со слабо мерцающей улыбкой.

"Я бы предостерегла вас не вверять свою опрометчивость письмам", - сказала она невозмутимо. "Лучшее, что вы можете сделать - сжечь это".

Френсис смял послание, позволившее ему войти в дом. "Я горжусь дружбой Его Милости, герцога Глостера. Ничто из произошедшего в последние четыре недели не изменило моей позиции, Ваша Милость".

"Боюсь, вам не процветать при правлении Ланкастеров, Френсис Ловелл".

"Я не забочусь об этом, госпожа".

"Зачем вы хотели поговорить со мной?"

Серые глаза смотрели смущающе прямо, и Френсис был вынужден сказать правду.

'Лондон превратился в фактическую сточную яму для слухов и сплетен...худшего сорта'. Его рот искривился. 'Продавцы скандалов и предсказатели судного дня наслаждаются самыми чудовищными россказнями, каждый ручается, что его сказка правдива'.

'О...понимаю. Вы опасаетесь, что их истории истинны? Что Эдвард утонул, пытаясь пересечь канал?'

'Не знаю, госпожа', тихо сдался Френсис. 'И это то, что для меня невыносимо. Я на самом деле верю, что лучше быть в курсе самого страшного, чем совершенно ни о чем не иметь представления. Я подумал, вероятно, у вас могли бы новости... что вы могли бы знать...'

'Эдвард высадился на берег в Текселе в Голландии, почти месяц назад, в тот же день, когда корабль Ричарда безопасно причалил к острову Валхерен в Зеландии. Они воссоединились в Гааге 11 октября'.

'Слава Богу', выдохнул Френсис так искренне, что Сесиль одарила его улыбкой, сохраняемой для очень избранного круга. Взбив предложенную подушку, она устроилась в массивном кресле с высокой спинкой, и, указав юноше на ближайшую к себе скамейку, предложила ему также присесть.

'То, что я вам рассказала, написано собственной рукой моей дочери, герцогини Бургундской, и отправлено с тайным посыльным, как только она услышала о появлении Эдварда в королевстве ее супруга'.

'В мрачных новостях, продающихся в лондонских питейных заведениях, присутствует некоторая крупица истины. Истерлинги тревожились о йоркистских судах. Капитан, пленивший Эдварда Йорка, мог потребовать вознаграждение себе лично от французского короля. Они преследовали Эдварда до самого порта Текселя, но помешал отлив, из-за чего ни один корабль не мог причалить. Истерлинги (английское наименование для немецких городов, входящих в Ганзейскую Лигу) бросили якорь и стали ждать того уровня прилива, который был бы достаточным для подъема на корабль Эдварда'.

Френсис охнул. 'Что его спасло, госпожа?'

'Его дар завоевывать дружбу', ответила Сесиль и улыбнулась к его изумлению.

'Когда бургундцы вели переговоры о браке их герцога с моей дочерью летом 1467 года, Эдвард завоевал восхищение и привязанность одного из посланников, Людовика де Брюге, господина де ла Грютхюзе. Совершенно случайным образом сейчас он управляет одной из голландских провинций и, услышав об обязательстве сына, призвал Истерлингов отступить и предоставить Эдварду безопасный путь в гавань'.

'Благословен был для Йорков день, когда леди Маргарет объединила свой дом с бургундским', - эмоционально произнес Френсис.

Изящные белые пальцы неожиданно застыли, сцепившись на коленях. 'Подозреваю, что Карл Бургундский может думать иначе'.

Френсис нахмурился. 'Но он, конечно же, окажет Йоркам помощь? Помимо всего прочего, Карл приходится зятем королю Эдварду...'

'Как Джордж приходится ему братом'.

Френсис недоверчиво воззрился на Сесиль. 'Вы хотите сказать, что Карл не поддержит ваших сыновей, госпожа?'

'Я хочу сказать, что у него недостаточно готовности для подобных действий. Карлу выгоден мир в Англии, а если он вернет Эдварда на трон, то даст Уорвику повод объединить силы против Бургундии с французским королем. Едва ли он откажет брату супруги в пристанище, но в личной встрече ему герцог отказал, и Эдвард прошел бы через тяжелые затруднения, не выручи его щедрость Грюхюзе'.

Сесиль спокойно и испытующе взглянула на Френсиса. 'С собой у изгнанников имелось лишь чуть больше вещей, чем та одежда, которая была на них в момент отплытия из Англии. Кроме того, у Эдварда с собой присутствовал только плащ, подбитый мехом куницы, чтобы отдать капитану взявшего их корабля'.

Потрясенный Френсис не находил слов. Он боялся, что Эдвард и Ричард не доплыли до Бургундии. Если им удалось добраться, Френсис считал само собой разумеющимся, что Карл снабдит родственников золотом и войском, необходимыми для отпора Уорвику. Сейчас же перед глазами застыл один единственный образ, - Эдвард Плантагенет, король Англии и Франции, Властелин Ирландии, оплачивает проезд плащом, подбитым мехом.

Герцогиня Йоркская не казалась смущенной затянувшимся молчанием. Поднявшись, она отвела готовую помочь руку Френсиса и прошла к распятию над камином. Взяв коралловые четки, Сесиль надела их на тонкое запястье и обернулась к юноше, наблюдающего за ней с тревогой в глазах.

'Скажите, вы когда-нибудь обращали внимание на паломнический знак, носимый моим младшим сыном? Маленькую серебряную монету с выгравированным на ней латинским крестом?'

Озадаченный, Френсис кивнул головой. 'Да, Ваша Милость, я ее видел. Насколько я помню, он не расставался с этим знаком ни на секунду в течение лет, проведенных в Миддлхэме'.

Великолепный гобелен занимал всю восточную стену комнаты, в деталях представляя сцены взятия Иерусалима. Сесиль смотрела в сторону от юноши на ковер, скользя глазами по знакомым искусно сплетенным узорам голубого и кирпичного цветов, замечая: 'Когда мне было пятнадцать лет, я подхватила малярию. Даже не надеялась, что останусь в живых... и тогда мой любимый брат дал обет, если я поправлюсь, он совершит паломничество к благословенной гробнице святой Цецилии в Траставере'.

Сесиль одарила Френсиса сдержанной улыбкой. 'Я выжила, и брат выполнил обет, после чего я носила на шее его подарок, привезенный из паломничества, почти тридцать лет'.

Френсис заготовил соответствующий по набожности ответ, надеясь, что лицо не выдаст недоумения.

'Когда мои муж, брат и сын Эдмунд были убиты у замка Сандл, а племянник Уорвик - разбит при Сент-Олбансе, ко мне пришел страх за жизни младших сыновей, вынудив решиться отправить их в безопасное место - под защиту Бургундии, подальше от сферы досягаемости Ланкастеров.

Той ночью я впервые сняла паломнический крест и повесила его на шею Ричарда, вверив своих мальчиков милости Всемогущего, и не зная, встречусь ли с ними когда-нибудь снова'.

Френсис не представлял, какой ответ от него хотят получить. Содержание истории отличалось живостью и мучительностью, тем не менее, изложена она была бесстрастно, словно Сесиль рассказывала о состоянии хозяйственных счетов.

'Уверен, Ричард носит крест до сих пор, госпожа, и он сохранит вашего сына, как делал и раньше'.

'Ричард уже не восьмилетний мальчик', холодно произнесла герцогиня. 'Он вполне способен позаботиться о себе'.

Френсис моргнул. 'Госпожа?'

'Я считаю вашу жалость самонадеянной, равно как и вашу уверенность в моем материнском горе, способном утешиться банальностями. Уверяю вас, я имела в виду совершенно другое, поведав эту историю. Ее рот искривился. 'У меня есть свои недостатки, Френсис, но сентиментальной я никогда не была'.

'Нет, госпожа, не были', - согласился он так горячо, что Сесиль смягчилась, произнеся с нехарактерной для нее терпимостью: 'Хотелось бы, чтобы вы поняли, какая обстановка царила здесь - в городе, - при известии о поражении Уорвика при Сент-Олбансе. Я хорошо представляла развитие событий в Лондоне, занятом Ланкастерами. Той ночью, когда я в спешке посадила Ричарда и Джорджа на корабль, плывущий в Бургундию, счет времени, в течение которого в столице появятся войска противника, шел на часы. Население впало в панику. Лавки забились досками. Мужчин охватило неистовство по причине страха за жен и дочерей, улицы опустели, словно пришла чума.

Все казалось потерянным. Потом, Божьей милостью, мы получили новости от Эдварда. Уорвик добрался до него с ужасным рассказом о случившемся при Сент-Олбансе, а он собрал войска, с одержимостью двинувшись на Лондон.

26 февраля, всего девять дней спустя после разгрома Уорвика при Сент-Олбансе, Эдвард покорил Лондон. Никогда в жизни вы не видели картины, подобной той, какая встречала его при въезде в городские ворота'. Улыбка возникла и ускользнула так быстро, что Френсису не удалось проследить ее исчезновение. 'В тот день лондонцы приняли дело Эдварда, как собственное.

Тремя днями позже, делегация знати под предводительством Уорвика пришла к замку Байнард и, в этой самой зале, просила Эдварда принять корону.

Тем не менее, его миропомазание пришлось отложить. Всего за одиннадцать дней Эдвард сформировал армию и выступил на север. Он встретил войско Маргариты у Таутона, в двенадцати милях от Йорка. Сражение развернулось в разгар сильнейшей за годы метели и затянулось на десять часов. После окончания битвы говорили, что воды реки Кок-Бек окрасились в ярко-алый цвет, и двадцать тысяч мужчин погибли или умирали. Эдвард победил.

Каких-то три месяца прошло со дня гибели моего мужа у замка Сандл до торжества Эдварда при Таутоне. То, что оказалось не под силу моему супругу, то, с чем не справился Уорвик, сделал Эдвард... через неполный месяц после своего девятнадцатого дня рождения.

Понимаете меня? У нас с сыном часто происходят разногласия. Он - истинный Плантагенет и подвержен слабостям плоти и гордыне, чем замечательно воспользовался Уорвик. Но все это я рассказываю вам ради уверенности...что ничто на благословенной Господом земле не уведет его от возвращения и предъявления своих прав. Если Карл Бургундский откажет Эдварду в помощи, он будет просить ее у Франциска, герцога Бретани, или у Иоанна Арагонского, а если понадобится, у Великого Визиря Османской империи'.

"Я знаю моего сына. Он вернется... и когда он встретится с Уорвиком на поле боя, то победит".

"Да", тихо ответил Френсис. "Я верю в это". Честность заставила прибавить - "Мне приходится в это верить".

Сесиль взглянула на юношу. "Как и мне", невозмутимо произнесла она.

Глава восемнадцатая

Вестминстер. Ноябрь 1470 года.

Как только на смену октябрю пришел ноябрь, погода значительно ухудшилась. Снег начал покрывать землю на рассвете пятницы, пришедшейся на день поминовения усопших, и, когда Елизавета Вудвилл разрешилась ребенком, город замер, словно непривычный по мощности вихрь смел с улиц все признаки жизни, взбив Темзу в ледяную пену, разметав везде страх затопления низко лежащих берегов и затянув всех, за исключением самых безрассудных лодочников, под крыши таверн и питейных домов.

Элисон, леди Скроуп из замка Болтон, возвращалась в Иерусалимскую палату жилища аббата, находившегося в пределах бенедиктинского аббатства святого Петра в Вестминстере. Именно здесь Елизавета нашла приют для себя и своих детей.

Супруга Эдварда получила прием теплее ворчливого разрешения остаться, приходящегося на долю несчастных низшего ранга, явившихся со ссылкой на старинное право убежища. Томас Миллинг, господин аббат, встретил жену изгнанного йоркистского короля, как если бы она до сего дня была спутницей правящего монарха, использующей его личные комнаты для собственных нужд. Ей было намного уютнее, чем в любых других возможных обстоятельствах, но Элисон охотно допускала, что это положение являлось полным падением для женщины, привыкшей к блеску королевских дворцов в Вестминстере, Элтаме, Виндзоре и Шене.

Элисон удерживала в равновесии маленький деревянный поднос с испускающей пар кружкой с заваренными листьями малины. Не то, чтобы она предполагала нужду Елизаветы в их прославленном терапевтическом эффекте. Напротив, Элисон наблюдала мало появлений на свет, произошедших так легко, как у ребенка королевы, но Марджери Кобб, акушерка, согласилась дать напиток роженице.

В дверях пришлось остановиться. Симпатии к Елизавете Элисон не испытывала и согласилась ухаживать за ней только, чтобы помочь другу и северному соседу своего мужа, графу Уорвику. Но сейчас она признала, они составляли трогательную картину, - мать с ребенком, устроившимся у ее груди, и старшая девочка, прелестное дитя, выглядевшее старше истинного возраста - неполных пяти лет, прикорнувшая у изножия кровати и с крайним интересом рассматривающая сосущего молоко младенца.

Как падают сильные мира сего, пришло в голову Элисон вместе с чувством злобного удовлетворения. Женщина, которая еще недавно ела с золотых блюд, сейчас поддерживает себя и детей половиной говяжьей туши и двумя барашками, еженедельно доставляемыми ей мясником, сочувствующим йоркистскому делу, и корзинками, отправляемыми милосердной герцогиней Йоркской.

Положение Елизаветы Элисон не трогало. По ее мнению, бывшая королева должна была испытывать благодарность, потому что Уорвик оказался человеком чести, презревшим возможность отомстить женщине. Разве он не просил лично, чтобы она ухаживала за женой Эдварда во время ее родов? Элисон предчувствовала, что Уорвик незаслуженно облагодетельствовал Елизавету, и, стоит только ситуации перевернуться, не сможет рассчитывать на ответные добрые действия.

Единодушно с мужем Элисон считала их друга самым великодушным со дня начала осуществления его полномочий. Он не взыскивал кровных долгов, не искал уплаты старых счетов. Разумеется, Уорвик не потратил ни минуты на восстановление канцлерства и казначейства своего брата, архиепископа Йоркского, напротив, он простил человека, занимавшего пост канцлера и казначея до ниспровержения Эдварда, Роберта Стиллингтона, епископа Батского и Уэльского. К огромному изумлению Элисон, всесильный граф даже согласился простить одного из младших братьев Елизаветы. Когда 26 ноября произошло собрание парламента, и Элисон и ее супруг знали, - Уорвик намеревался искать лишь два законопроекта о праве на трон, на имя Эдварда Йорка и его брата, Ричарда Глостера.

При входе в комнату Элисон Елизавета подняла взгляд, и вошедшая подумала, что женщина, оправляющаяся после родов, не имеет права выглядеть такой прекрасной, как бывшая королева, это рождает жуткое и противоестественное впечатление. Говорившие о позолоте волос Елизаветы не грешили против истины. Они зачаровывали пышностью, блеском, чистейшим серебристо-светлым оттенком и даже сейчас, в беспорядке разметавшись по груди и плечам, вызывали единственное желание - прикоснуться, удостовериться, что они в действительности такие мягкие и шелковистые, какими кажутся. Кожа создавала ощущение совершенства, способного выдержать самую придирчивую проверку. Элисон, не без зависти, усомнилась, есть ли у Елизаветы пятна и веснушки, со временем становящиеся уделом ее менее удачливых сестер. У нее были полные губы, выступающие в расслабленном состоянии, и высоко расположенные густые брови, часто воспеваемые менестрелями и поэтами. Только с цветом глаз Елизавете не удалось удовлетворить модные требования современности, - предпочтение отдавалось ярко-голубому цвету, а в обрамленных тяжелыми веками очах сверкала по-кошачьи зеленая радужка.

Леди Скроуп знала, Елизавете исполнилось чуть больше тридцати лет, что считалось возрастом поздним и от расцвета женской прелести уже далеким, однако, предоставленная ее попечению роженица обладала телом, вызывавшим желание у каждого мужчины и зависть у каждой женщины. Ни один человек, увидевший бы полную упругую грудь, не подумал бы, что Елизавета успела дать жизнь шести детям. Не в первый раз Элисон пришло в голову, наверняка существует крупица правды в тех россказнях, что связывают имя королевы с практикующими черную магию.

Первую реакцию Елизаветы на ошеломляющие вести из Донкастера Элисон лично засвидетельствовать не привелось. Ходили слухи, что сначала она отказывалась поверить им, упрямо отвергая все доказательства, ей приводимые, и продолжая придерживаться принятой линии поведения до получения в спешке нацарапанного собственной рукой мужа письма. Говорили, королева начала впадать в истерические припадки, эмоциональные всплески, чей накал порождал страхи о благополучии вынашиваемого ребенка. Восстановление произошло, тем не менее, довольно скоро, ибо Елизавета решила забрать к себе в убежище все драгоценности и большую часть гардероба.

Минуло уже две недели со дня появления здесь Элисон. Она напрасно искала трещины в дистанцированном хладнокровии, защищающем Елизавету от мира, какие бы боль или страхи ни мучили ее в часы уединения. Надо было признать, жена Эдварда замечательно справлялась с гнетом сложившихся обстоятельств. Как бы это не уязвляло гордость леди Скроуп, она знала, в случае попадания в аналогичную с Елизаветой ситуацию, у нее не получилось бы и половины сделанного так мало симпатичной ей особой.

'Как он?'- сподвиглась на вежливый вопрос Элисон. Какая жалость, что дитя должно было оказаться мальчуганом! Насколько проще пошли бы дела, подари Елизавета жизнь еще одной дочке.

'Сейчас спит'. Мать окинула взглядом крохотную голову, прикорнувшую на ее груди. Уголки рта Елизаветы дернулись вверх, как будто в тайном удовлетворении от радости, слишком сладкой для разделения ее с кем бы то ни было.

'Скажите мне, леди Скроуп, вы не считаете знаком свыше рождение моего сына здесь... в Иерусалимской палате?'

Заметив недопонимание Элисон, Елизавета улыбнулась. 'Именно в этой самой палате, упокоился первый из династии ланкастерских королей? Вы не обнаруживаете поразительного контраста между смертью ланкастерца и рождением йоркиста?'

У леди Скроуп не было ни малейшего желания попасть в западню бесцельных политических обсуждений. 'Мне ничего не известно о знаках, госпожа', - резко отмела она опасную тему. 'Няня Кобб вернется сразу после ужина. Я могу что-то сделать для вас?'

'Так случилось, что можете. Я попросила аббата Томаса занять место крестного отца'. Елизавета погладила щечку спящего сынишки, не отрывая глаз от Элисон. 'Вы согласитесь стать крестной матерью моему ребенку, леди Скроуп?'

Элисон была слишком удивлена, чтобы попытаться скрыть это. Она знала об осведомленности Елизаветы в ее отношении и смотрела то на бывшую королеву, то на сморщенный комок в материнских руках, завернутый в складки белого полотна. Младенец обладал густой копной волос, но ее крайне светлый оттенок при первом взгляде обманчиво представлял его почти лысым. Мальчик проснулся и начал мять крохотными розоватыми пальчиками мягкую теплую плоть, находящуюся в ближайшем его доступе.

'Да... да, я соглашусь', - пробормотала в конце концов Элисон, и Елизавета склонила голову, словно не было ничего необычного как в предложении, так и в согласии на него.

'Почему я не могу стать крестной матерью?' - поинтересовалась Бесс, надув губы после ответа матери: 'Ты слишком юна для этого, любимая'.

Элисон склонилась погладить дитя по льняным волосам. Она прониклась симпатией к Бесс из-за постоянного упоминания девочкой отца. Малышка явно являлась его любимицей, и в этом странном закрытом мирке, сейчас ею занимаемом, тяжелее всего девочке было принять или осознать именно отсутствие Эдварда.

Бесс нагнулась чуть больше, чтобы всмотреться в брата, спросив затем с прямотой, характерной для очень маленьких детей: 'Теперь, когда у него появился сынишка, папа все еще станет меня любить?'

Ее замешательство тронуло Элисон, но Елизавета сдержанно ответила: 'Да, Бесс. Ты - его первенец, что само по себе факт особенный'.

'Как мы его назовем, мамочка?'

Елизавета перевела взгляд с сына на леди Скроуп.

'Он будет окрещен как Эдвард... Принц Эдвард Английский. И, в свое время, Бесс, наш мальчик получит титул принца Уэльского, как приличествует наследнику английской короны'.

'Вышеозначенный титул по праву принадлежит сыну Его Милости, короля Генри', - невозмутимо проронила Элисон.

Но в затененном уголке сознания женщина возмущенно кричала, почему она, леди Скроуп из замка Болтон должна именовать незаконнорожденного отпрыска француженки законным английским королем? И только по причине того, что Уорвик, любимый ею и ее Джоном, должен принять ланкастерское правление, семьей Элисон не одобряемое.

'Сыну французской девицы? Он не является сыном Гарри, о чем всем известно. Но даже если Господь Всемогущий объявит его законным потомком Ланкастеров, это мало что будет значить'.

Елизавета подняла вырывающегося ребенка, держа его на руках, пока мальчик не начал громко плакать. 'Вот наследник английской короны... Мой сын'.

'Вы сильно рискуете, ведя подобные речи', медленно заметила Элисон, так как пыталась удержать свой пыл под контролем. 'Граф Уорвик не примет карательных мер из-за ваших опрометчивых речей, но я должна предостеречь вас, госпожа. Когда Маргарита Анжуйская снова появится в Англии, она не потерпит заявлений, сравнимых с выдвигаемыми вами сейчас. Такое пренебрежение может обойтись довольно дорого'.

Елизавета подтолкнула рот хнычущего младенца к своей груди. 'Вы же представляете себе моего супруга, леди Скроуп. Неужели вы действительно считаете он будет рад оставаться в Бургундии, пока Уорвик управляет Англией? Мой муж сможет так поступить?'

Она рассмеялась, и Элисон решила, что даже если веселость не являлась искренней, то все равно бывшая королева обладала значительным актерским талантом.

'И когда Эдвард снова вернется домой, он не станет спокойно слушать утверждений, подобных произносимым сейчас вами', насмешливо перефразировала собеседницу Елизавета, заставив леди Скроуп вспыхнуть.

Исключительно с помощью сознательного усилия Элисон напомнила себе, что провоцирующая ее женщина несколько часов назад родила ребенка, что с ними также находится ни в чем не повинная дочь Эдварда, оживляющаяся при одном только упоминании его имени.

'Мне думается, такие разговоры не ведут ни к чему', обронила леди Скроуп так уверенно, как мог только позволить душивший ее изнутри гнев.

Елизавета откинулась на подушки. 'Принц Эдвард Английский', - безрассудно объявила она и улыбнулась. 'И вы можете передать Уорвику мое мнение...слово в слово'.

Глава девятнадцатая

Амбуаз, Франция. Декабрь 1470 года.

Анна Невилл и Эдуард Ланкастер приходились друг другу дальними родственниками, так как пра-пра-дедушка жениха, Генрих Четвертый, и пра-пра-бабушка невесты, Джоан Бофор, являлись родными братом и сестрой. Поэтому было необходимо обезопасить брак разрешением Папы Римского еще до наступления дня свадьбы. Между Уорвиком и его другом, Людовиком Французским, удалось достигнуть полного взаимопонимания. Когда Уорвик отплыл в Англию, французский король использовал свою знаменитую силу убеждения на торговце из Тура, благоразумно согласившемся ссудить столько золота, сколько потребуется для обращения к Святому Престолу.

25 июля объединение династий Ланкастеров и Невиллов торжественно отметили в соборе Анже, скрепив благословенным крестом святого Ло из Анже. С этого момента жена и дочери графа поселились во владениях Маргариты Анжуйской в Амбуазе, что в центральной Франции.

В Амбуазе они услышали об успехе Уорвика, перетянувшего на свою сторону недовольного и несчастного брата, об уклонении Джона, позволившему их йоркистским кузенам бежать в изгнание и, также, о победоносном въезде отца и мужа в Лондон. Именно там мать и дочь получили известие о разрешении на свадьбу, обеспеченном иерусалимским патриархом. В этот четверг, 13 декабря, главный викарий Байи сочетал узами брака семнадцатилетнего ланкастерского принца и младшую дочь графа Уорвика.

Изабелла Невилл встала на рассвете, чтобы послушать мессу в часовне королевы, и сейчас вместе со своими дамами возвращалась к себе - переодеться для свадебной церемонии, назначенной на полдень. Изабелле только три месяца назад исполнилось девятнадцать лет, однако, она тяжело опиралась на руку приставленной к ней служанки и была вынуждена часто совершать остановки в процессе подъема по каменной лестнице.

Больше семи месяцев прошло со дня, когда Изабелла взяла на себя труд подняться по сходням корабля в порту Кале, тем не менее, девушка до сих пор восстанавливала подорванные резервы организма. Всегда тоненькая, сейчас она стала непозволительно худой, а ее бледность выражалась столь явно, что даже будущий зять заметил это и предложил Изабелле посоветоваться с врачом. У нее пропал аппетит, исчезла энергичность, и во время утренних пробуждений светло-карие глаза были потухшими и окруженными синяками.

Давняя дружба с лордом Уэнлоком, избранным управляющим Кале, позволяла Уорвику рассчитывать на его помощь или, в крайнем случае, на нейтралитет. Но Кале настолько был полон агентами Эдварда, что Уэнлок не осмелился позволить войти в порт известному врагу короны, и, пока корабль до тошноты у пассажиров переваливался на тяжелых волнах, у Изабеллы начались роды.

Она мучилась целые день и ночь, и только мать и Анна ухаживали за разрешающейся от бремени девушкой. У них не было ни ромашкового масла, ни соцветий руты, ни, даже, яиц. В конце концов, Уэнлок обратил внимание на отчаянные просьбы Уорвика и отправил ему два бочонка вина для Изабеллы, но напиток не мог ни снять боль, ни сохранить ребенка.

Младенец, сын, оказался мертворожденным, и, когда у юной матери открылось кровотечение, показалось, что она тоже определенно умрет. Прекращение кровотечения можно было отнести лишь к божественному милосердию Богоматери Марии. В то время, когда Изабелла лежала в бреду, ее мать и сестра вымыли ребенка, завернули его в белое одеяло и молились, опуская маленькое тельце в море.

Когда-то Изабелла представляла себя английской королевой. Под зорким оком отца она получала поддержку для подпитывания ожиданий истинно блестящего будущего. Нед показал себя недостойным королевского трона. Он был бы свергнут, а Джордж - коронован. Изабелла правила бы как его супруга, наслаждаясь народной любовью, которой никогда не видела Елизавета Вудвилл. Жизнь сразу снова могла обрести прежние краски, радовавшие до ссоры батюшки с кузеном и поблекнувшие, затенив счастье, на какое будущая монархиня невинно претендовала, как на принадлежащее ей по праву рождения.

Прекрасная мечта оказалась не более ощутимой, чем мыльные пузыри, одна из любимых игр маленькой Изабеллы. Реальность оказалась безумным полночным бегством на корабль в Эксетере. Реальность обернулась крошечным узелком, похороненным в море, ребенком, которого Изабелла никогда так и не увидела. Реальность стала ложем болезни в Онфлере, в Нормандии, когда французская акушерка, вызванная для ухаживания за девушкой, прямо выразила опасения, что та сможет когда-нибудь выносить дитя в полном смысле слова. Реальность предстала обручением сестры Анны с наследником ланкастерской династии, союзом, превратившим семейную жизнь Изабеллы в ад упреков и обвинений. Ее уязвленный муж обернул против супруги негодование, которое не осмеливался излить на тестя, и, со временем, когда интенсивность его ярости снизилась, погашенная осознанием, что разочарование Изабеллы так же остро, вред уже был нанесен.

Девушка находилась в крайне сникшем состоянии этим утром, страдая сразу от усталости, боли в спине и, особенно, от резкой головной боли. Ночью она спала мало, размышляя о мрачном будущем, предстоявшем ей при ланкастерском дворе, о браке, который сделает Анну принцессой Уэльской и, однажды, королевой Англии...при условии победы их отца. Заледенелым декабрьским днем, зная о превращении Эдварда Йорка в беглеца без гроша за душой, а отца в правителя Англии, которому никто не смел бросить вызов, не было причин сомневаться, - победа у Уорвика в кармане.

"Госпожа герцогиня! Ваша сестра, принцесса Анна..."

Прежде чем Изабелла смогла понять, прошло несколько мгновений. Ее владение французским языком ежедневно становилось безупречнее и свободнее, но девушка волновалась, затаив дыхание и представляя страшные картины, мелькающие перед глазами с невероятной быстротой.

'Кровь Христова', - выругалась Изабелла, вникнув в смысл послания, и те из ее прислужниц, кто достаточно знали английский язык, чтобы оценить на нем крепкие выражения, обменялись за ее спиной улыбками, полными заинтересованными предположениями. Если ее сестра действительно откажется выходить замуж за принца Эдуарда, ситуация обещает разразиться скандалом приятных масштабов.

Изабелла на короткое время подумала, не побеспокоить ли матушку, но потом пришла к противоположному решению. Анна была не ближе к матери, чем сама Изабелла. Границы существования графини Уорвик обуславливались дыханием и жизнью господина и супруга. Сколько ее старшая дочь могла себя помнить, это не менялось, и она не думала, что госпожа матушка окажется способна помочь сейчас.

Комната Анны окутывала холодом. Ни фламандские стенные гобелены, ни открытая жаровня не в состоянии были противостоять сквознякам. Но, несмотря на них, Анна надела лишь легкое шелковое платье сливочного оттенка и неподвижно сидела перед настенным зеркалом, окруженная впечатляющими рядами склянок с духами, розовой водой и косметикой, сурьмой и белладонной для глаз, белилами для лица, красной охрой для губ и бальзамом на основе календулы.

Сестра была не одна, - над ней склонилась другая девушка. Она подняла глаза при входе Изабеллы, и та узнала Веронику де Креси, одну из юных француженок, выбранных для помощи Анне. Девушка была только на несколько лет старше младшей барышни Невилл, и, казалось, степень их душевной близости за четыре месяца в Амбуазе увеличилась.

'Анна? Почему ты не одеваешься? Осталось меньше трех часов'.

Анна продолжала смотреть в настенное зеркало.

'Изабелла, уйди', - вяло попросила она.

Изабелла сделала француженке знак рукой отойти и подошла ближе к сестре. 'Мне сообщили, что ты распустила своих фрейлин... Это правда? Анна, взгляни на меня! Что за чепуха происходит?' Наблюдая неохотное внимание Анны, она хладнокровно продолжила: 'Конечно, ты не намереваешься устроить нам еще одно слезное представление, посвященное жалости к себе?'

'Я не могу сделать этого, Изабелла', прошептала Анна, 'не могу'.

'Тем не менее, сделаешь, и мы обе знаем об этом. Мы уже поставили все точки над 'и' до степени, что не осталось ничего не проговоренного. От намеченного брака зависит будущее нашего отца. Он дал слово французскому королю. Ему необходима французская поддержка... и брак - та цена, которую он за эту поддержку должен заплатить. Ты же знаешь, Анна'.

'Цена, которую он за эту поддержку должен заплатить?' - недоверчиво отозвалась Анна. 'Как видится мне, я - единственная, кто должен заплатить! Я - единственная, кто должен связать себя узами брака с Ланкастером, с человеком, мною презираемым'.

'Следи за языком', - предупредила Изабелла. 'Подобное говорить небезопасно'.

'Однако, это правда'. Анна отвернулась от зеркала, чтобы умоляюще взглянуть на сестру. 'Изабелла, всю жизнь меня учили ненавидеть Ланкастеров. Они убили нашего дедушку, нашего дядю Тома, нашего кузена Эдмунда. Как я могу забыть такое?'

'У тебя нет выбора', - ответила Изабелла столь непримиримо, что Анна стукнула кулачком по заставленной части стола, толкнув, таким образом, склянки и баночки друг к другу.

'Иисусе, Изабелла, разве ты не можешь понять, что я чувствую? Даже не хочешь попытаться?'

'Какую пользу принесет моя попытка? Это что-то изменит?'

Анна вздрогнула, и Вероника сделала шаг вперед, закутав ее плечи накидкой. Изабелла замешкалась, но потом подобрала гребень из слоновой кости.

'Иди сюда, я помогу тебе уложить волосы'.

Анна резко дернула головой, тем не менее, Изабелла огрызнулась. 'Следует повторить? У тебя нет выбора!'

'Значит, продолжаешь меня уговаривать', - горько заметила девушка. 'Кажется, я утратила последний шанс, последовав за батюшкой во французское изгнание. Понимаю, но сегодня молила бы Господа, чтобы он не позволил мне совершить такого шага! Молила бы Господа, позволить мне никогда не покидать Англию!'

'Рассуждаешь как настоящий ребенок, Анна. Ты прекрасно понимаешь, что не могла остаться в Англии. Слишком мало нашлось бы друзей, готовых оказать помощь дочери человека, объявленного предателем'.

'Нет?' - упрямо переспросила Анна, заставив Изабеллу потерять последние крохи терпения.

'Намекаешь, полагаю, что могла бы всегда обратиться к нашему кузену Глостеру?'

Старшая сестра в отвращении покачала головой. 'Видимо, ты забыла, сестренка, что Дикон не нуждается в тебе'

Темные глаза Анны вспыхнули подобно древесному углю, составив контраст с белой как мел кожей. 'За что ты меня ненавидишь?'

'Ты прекрасно осведомлена, что это не так'.

'Так', настаивала Анна. 'Как только батюшка был вынужден согласиться на помолвку, ты резко изменилась по отношению ко мне... словно, каким-то образом, в случившемся обнаружилась моя вина. Несправедливо обвинять меня в том, что отец обошел Джорджа. Я не выбирала. Милостивый Боже, ты же знаешь! Я никогда не хотела стать женой Ланкастера... никогда. Я бы скорее умерла', заключила она так пылко, что, невзирая на свою позицию, Изабелла почувствовала себя тронутой.

'Это не так уж и плохо, Анна', - вздохнула старшая. 'Ты должна попытаться вспомнить... Как его супруга, однажды ты станешь королевой Англии'.

'Я не хочу становиться королевой Англии!'

Взгляд Изабеллы, направленный на сестру, остановился. 'Тогда ты действительно дура', - в конце концов изрекла она.

'Нет', отрикошетила девушка ровным голосом, прозвучавшим как голос незнакомки, а совсем не ее, Анны. 'Нет, я - товар. Меня продали Ланкастерам за назначенную цену, как обменяли бы плащ или золотую подвеску'.

На самом деле все это было тем, что и так активно обсуждали, даже при измученном французском дворе, о чем прекрасно знала Изабелла.

'Ты не должна произносить подобные вещи', - проворчала она без осуждения. Старшая дочь Уорвика устала, очень сильно устала. Изабелла подумала, что ей надо бы пожалеть сестру, но это оказывалось тяжело, слишком тяжело, вызвать в своей душе сочувствие, ощутить хоть что-то. Выполнить задачу удалось, последняя слабая попытка Анны взбунтоваться легко поддалась тушению, но Изабелла не способна была получить от этого удовлетворение. По лицу сестры начали тихо скатываться слезы. Старшая заранее знала, что все закончится именно так, что Анна расплачется. Так было всегда.

'Я позову твоих дам, поэтому одевайся', - подвела итог Изабелла.

Казалось, Анна не услышала. Слезу потекли быстрее. Она обхватила себя руками, раскачиваясь вперед и назад. Внешне девушка была больше ребенком, чем женщиной, только в прошлом году ее тонкое девичье тело начало приобретать округлые и мягкие очертания, женскую гибкость, и Анна все еще находилась в стадии роста. Изабелла прикусила губу. Думать об этом не хотелось, как и наблюдать слезы сестры. Она ничего не могла сделать. Ничего.

Изабелла наклонилась, скользнув губами по мокрой щеке Анны. 'Я пришлю к тебе твоих дам', - тихо сообщила она и не дождалась ответа. Ничего не ожидалось. Анна позволит одеть себя в шелковое платье невесты, лежащее на кровати. Она выйдет замуж за Ланкастера. Изабелла подняла руку к раскалывающимся вискам. Перед глазами расплывались и танцевали световые пятна. Пролетела мысль, что отец был бы доволен.

Как только Изабелла вышла в коридор, за ее спиной почти сразу же открылась дверь.

'Почему вы не помогаете леди Анне, Вероника?'

'Ей страшно, госпожа. Почему вы не хотите признать это? Разве вы не понимаете?'

'Вы чересчур самонадеянны', - холодно ответила Изабелла, совсем не довольная от осознания, что французская девчонка понимает намного больше англичанки, с которой делится своими соображениями.

'Я тревожусь, госпожа', -дерзко настаивала девушка. 'Леди Анна - мой друг. Почему бы вам не быть к ней добрее, хотя бы сегодня? Она сейчас в вас сильно нуждается. Вспомните, что ей всего лишь четырнадцать лет, она нетронутая девица и должна соединиться брачными узами с человеком, к которому не испытывает ни симпатии, ни доверия...'

Изабелла прервала речь жестом. 'Ничем не могу помочь', - мрачно отрезала она, задавая себе вопрос, почему стоит здесь, объясняясь с нахальной француженкой.

'Анна - моя сестра. Ее несчастье удовольствия мне не доставляет, уверяю вас. Но в этом мире мы обязаны делать то, что от нас ожидают. Анна принадлежит к семейству Невиллов и действовать должна как Невилл'.

Во взгляде Вероники отразился прямой вызов, не вызвавший у Изабеллы приятных ощущений и заставивший ее цинично огрызнуться: 'Более того, я не понимаю, почему нужно жалеть Анну? Существуют много худшие жребии, чем участь королевы Англии'.

Когда Изабелла отворачивалась, Вероника тихо и очень быстро произнесла: 'Я подумала, что именно вы сможете проявить сострадание к ее положению. Вы были достаточно удачливы, чтобы выйти замуж за лично избранного мужчину, госпожа'.

Изабелла открыла рот для озвучивания ядовитого выговора, но услышала, как говорит: 'Да, выбор оказался за мной. Действительно...'

Изумленная собственным признанием, она еще больше удивилась при звуке своего смеха. Успокоившись с помощью сильного усилия, Изабелла встретила взгляд Вероники. Ее глаза тоже были карими, и, к ярости герцогини Кларенс, в них плескался намек на жалость.

'Уверена, вы с пониманием отнесетесь к просьбе помочь моей сестре, Вероника. Поэтому, почему вы медлите? Сделайте ее прекрасной для Ланкастера, он ждет столь многого'.

Глава двадцатая

Брюгге, Бургундия, 1470 год

Впервые в своей жизни Роб Перси страшился наступления Рождества. Мальчиком он начинал предвкушать святочное веселье не позже дня святого Мартина. Семья Роба отмечала праздники на йоркширский манер, и время со дня святого Николая до Богоявления искрились пирами, взаимным одариванием, представлениями и аллегорическими нравоучительными сценами, разыгрываемыми в йоркских церквях, где Добродетель торжествовала над Пороком, хотя и в последний возможный миг.

Но в ожидавшееся Рождество для английских изгнанников в Брюгге предвиделось мало веселья. Их кредит очень быстро себя исчерпал, долги оказывались довольно крупны, чтобы возбудить враждебность и тревогу в рядах городских торговцев. Герцог Бургундский неохотно обеспечивал ежемесячное денежное пособие йоркистского свояка, и Господь Всемогущий мог благословить за его выплату Ее Милость герцогиню Маргарет, пылко подумал Роб.

Но на пенсию могло тратиться лишь пять тысяч крон в месяц, поэтому юный Перси задавался вопросом, как долго Эдвард способен рассчитывать на гостеприимство господина Грютхюзе. Последний доказал, что относится к редчайшему числу людей, к друзьям, оказывающимся ближе брата. Но Грютхюзе был также подданным герцога Бургундского, а когда Карла впервые оповестили о высадке Эдварда в Текселе, то прошипел: "Я скорее услышал бы о его смерти".

Покидая гостиницу, где он и десятка два его товарищей остановились, Роб облегченно вздохнул, выйдя на улицу и избежав встречи с ее рассерженным хозяином. Требования платы становились с каждым днем резче. Роб знал обо всем их разделяющем, в частности, о том, что выселение претило трактирщику только из-за противоречия насильственных действий Пришествию в мир Спасителя. Уже на протяжение нескольких недель Роб понимал, - время работает в пользу Уорвика, а не Йорка.

Он привычно срезал сквозь церковный двор храма святого Спасителя, который сразу вывел к Грют Хирджлиг Джист Стрет, даже после двух месяцев, проведенных в Бургундии, такие названия звучали чересчур непроизносимо для Роба. Перси завидовал Ричарду, ибо беглость французского языка друга легко объясняла гортанный пробел между английским и фламандским. Но у Роба способности к языкам отсутствовали. В Миддлхэме никто лучше его не обучился обращаться с палашом, но юноша так никогда и не овладел французским, был совершенно поставлен в тупик латынью и, столкнувшись сейчас с фламандским, ощущал себя так, словно язык непроизвольно завязывался в мелкие узелки.

Роб ускорил шаг. Декабрь представлял из себя не тот месяц, которого в Брюгге стоило ждать. Дул немилосердный ветер, каналы покрылись льдом. Молодой человек стянул плащ плотнее вокруг шеи, тот был сильно заштопан, и Роб вздрогнул от внезапного мощного ледяного порыва, почти захватившего его. Ломаный французский не так сильно тревожил, как пустой кошелек, свисающий с пояса.

Впереди Роб видел парящий шпиль Онз Лив Врувкерт, или, как французские жители его называли, собора Нотр-Дам. Роб всегда думал о нем, как о храме Богородицы. Это был высочайший храм, какой Перси когда-либо приходилось наблюдать, даже выше собора святого Павла, он далеко превосходил все здания, собравшиеся в его тени, включая великолепную усадьбу, известную как Особняк Грютхюзе.

Каждый раз при виде дворца Грютхюзе, ирония вновь поражала мысли Роба, его йоркистские сеньоры должны были настолько сильно нуждаться в деньгах, чтобы жить во дворце столь же великолепном, как герцогская резиденция. Доверился бы король Эдвард обретенному другу, по богатству сравнимого с Крезом, - подумал Перси, - и удачливого как он, ибо сейчас им приходилось соизмерять свои нужды с щедростью скупого королевского зятя, гарантированно беспомощно барахтаясь в запутавшейся сети. В которой, может быть, им еще долго предстоит кувыркаться.

Роб вошел во внутренний двор особняка Грютхюзе. Он сразу узнавался в лицо домашними вельможи и пользовался разрешением приходить без вызова. Приемная никак не переставала впечатлять юношу, - высоким деревянным отполированным потолком, сверкающей лестницей из белого мрамора и ярким, искусно расписанным плиточным полом. Вопреки самому себе, Роб вспомнил о сырой душной комнате, разделяемой с четырьмя бежавшими с ним товарищами, о кровати, набитой соломой и паразитами, о щелях в стене, сквозь которые он мог бы просунуть руку, окажись на то желание.

Перси тут же устыдился таких мыслей, в его природе никогда не присутствовала привычка завидовать другим. Все дело заключалось в проклятых рождественских праздниках, решил Роб, именно они вконец измотали нервы. Перепрыгивая на мраморной лестнице сразу через две ступеньки, он был пропущен в комнаты герцога Глостера Томасом Парром. Ричард отсутствовал, но Роб не торопился, охотно соглашаясь провести время с юным йоркширцем, служащим при друге так долго, как только можно вспомнить.

Он знал, что у Ричарда этим вечером назначена встреча с несколькими английскими торговцами, недавно прибывшими из Кале, на которой юный герцог Глостер надеялся обеспечить от имени брата денежный заем. Поэтому сейчас Роб тихо спросил у Томаса: 'Как сегодня все прошло у Его Милости?'

Томас покачал головой, но в этот момент дверь распахнулась, и вошел Ричард, который и ответил на вопрос, осторожно заданный Парру.

'Не слишком хорошо, Роб. Прекрасные слова, произносимые в избытке, но ничего более'.

После неловкой паузы Роб отважился на утешительное: 'Ну, если они столь любезно отзываются о Его Милости, то могут и решиться ссудить ему необходимое нам золото...'

'Да, и если бы желания были лошадьми, на них катались бы нищие', - сжато выразил свое мнение Ричард. 'Роб, ты готов? Том, ждать меня не стоит. Предполагаю, что вернусь довольно поздно'.

Прослушав вечерню на скамьях Грютхюзе в соборе Нотр-Дам, юноши вышли на набережную Ныряльщика. На город спустились декабрьские сумерки, воздух бодрил, но заставлял мерзнуть. Находясь в курсе того, что конюшни Грютхюзе пребывали в свободном распоряжении Ричарда, но также понимая неохотность принятия другом милостей, за которые тот возможно никогда не будет способен отплатить, Роб, не особенно надеясь, предложил: 'Не вернуться ли нам за лошадьми, Дикон?'

Ричард покачал головой. 'Нет, Роб, давай прогуляемся'.

Ричард мало помнил о тех печальных месяцах, что он провел в Брюгге и в Утрехте, являясь восьмилетним беглецом, скрывающимся от мести Ланкастеров. Смотря на Брюгге уже взрослым, молодой человек сразу подпал под очарование обнесенного стенами города, пересекаемого тут и там каналами и покрытыми арками каменными мостами. Улицы были замощены булыжником и отличались большей чистотой, по сравнению с лондонскими собратьями. Сады цвели значительную часть года, а дома местных жителей являлись прочными сооружениями из кирпича и камня с разноцветными шиферными крышами, сияющими на солнце серебристыми оттенками зеленого и голубого цветов, и обжигающе яркими тенями красного. С нехитрой ловкостью лебеди соперничали друг с другом за занятие места на правом берегу каналов, бороздки ветряных мельниц, - новинка для Ричарда,- обрисовывали силуэт городского горизонта, и, даже в своем нынешнем душевном состоянии, юноша был способен в какой-то степени получить удовольствие от окружающих его зданий.

Роб, слепой ко всякой другой красоте, кроме женской, все еще желал, чтобы Ричард сделал выбор в пользу верховой езды. В отличие от Лондона, Брюгге не привык использовать высокие уличные фонари, поэтому на окрестности быстро спускалась темнота. Перси опустил руку на рукоятку меча во время пересечения моста, окаймлявшего реку Ныряльщика, и поворота на Уолл Стрет, так как прямо перед ними из трактира, шатаясь, вышли несколько человек. Слишком много йоркистов получили ранения в уличных потасовках, или отражая вероятных грабителей. Вышедшие, тем не менее, минули молодых людей без происшествий, и Роб некоторым образом расслабился, когда они попали на залитую огнями факелов площадь, известную под названием Единого Рынка, место турнирных состязаний, ярмарочной торговли и общественных наказаний.

Над крытым рынком, именуемым Халлен Роуз, высился изящный силуэт Белфорта. В эту минуту его колокола звонили, отмечая новый час и напоминая мелодией о запирании на ночь девяти городских ворот. Два облаченных в специальные мундиры городских стража стояли у входа в колокольню, еще один охранял одинокого жалкого человека, прикованного к деревянному позорному столбу, с шеи которого свисал кожаный кошель, указывающий на очевидное совершение воровства. Когда молодые люди проходили мимо, он стонал, бормоча на гортанном фламандском, что совершенно отвратило Роба.

'Как думаешь, что он говорит?' - поинтересовался юноша, и Ричард, даже взгляда не бросивший на заключенного, только пожал плечами.

'Кто знает?' - ответил он равнодушно и указал налево, вниз по Сен-Амандс-Стрет, к освещенному дверному проему.

'Не остановиться ли нам - промочить горло?'

'Золотое руно' был маленьким и достаточно захудалым, но его хозяин говорил по-английски, отчего его трактир быстро стал любимым местом встреч тоскующих по родине изгнанников. Сам Эдвард, пользуясь случаем, менял царственное гостеприимство особняка Грютхюзе на более сомнительные удовольствия 'Золотого руна'.

Роб с восторгом согласился и, после обмена несколькими шутками и монетами с трактирщиком, они устроились в одиночестве за угловым столом. Общий зал еще не заполнился, и Перси не смог отыскать ни одного знакомого лица. Юноша почувствовал себя разочарованным, от природы, не находя уюта и покоя среди множества чужаков.

Брюгге являлся торговым центом Европы, где купцы из итальянских городов-государств и испанских королевств свободно общались со своими товарищами из Священной Римской империи и Ганзейского союза. Однако, сегодня вечером Роб с радостью встретил бы даже появление английских торговцев, державших такую дальнюю и осторожную дистанцию с йоркисткими соотечественниками. В конце концов, на краткий миг, они с Ричардом показались друг другу единственными англоговорящими посетителями таверны.

Роб осушил свой кубок с вином, слишком скоро для человека, с полудня не имевшего во рту ни крошки. Но Ричард уже делал знак девушке-разносчице, на этот раз оставившей бутыль на их столе.

Роб недолгое время спорил с собой, рассказывать ли Ричарду о сложностях с хозяином их гостиницы, в итоге решив промолчать. Ричард уже совершил поездку ради встречи с человеком, которому пообещал принять лично на себя ответственность за все вынужденные долги своих людей. К несчастью, честное слово находящегося под угрозой смертного приговора на родине значило меньше и меньше по мере роста вышеупомянутых долгов.

Роб задумчиво взглянул на товарища. Он знал, Ричард чувствовал себя таким же несчастным, как и Перси, поэтому юноша хотел бы с ним об этом поговорить, но как - не представлял. Ричард никогда не относился к числу лиц, готовых поделиться своими глубоко потаенными мыслями, а Роб не привык выражать чувства словами. Никогда до этого он не ощущал потребности поверить горести другим, исповедоваться в страхе перед будущим. Но Роб до настоящего момента также и не находился в изгнании.

Перси подумал, что бессмысленно рисковать жизнями, как делают они с Ричардом, и, тем не менее, не иметь возможности признаться в тоске по родному дому или страхе... Но смысл был. Роб снова задумчиво выпил. С остальными товарищами гордость призывала его принимать вызывающую и отчаянную позицию, словно потеря семьи и дома стоили жертвы, если последняя сохраняла честь. Однако, с Ричардом он должен был говорить правду, поэтому невозможность ее произнести расстраивала и заставляла чувствовать недовольство собой.

"Часто думаешь о доме, Роб?"

Перси моментально поднял глаза. Ричард предоставлял желаемый шанс. Необходимо было только сказать то, что так горько пылало на его языке... но Роб обнаружил, что не способен на это. Привычка слишком укоренилась, бесстрастная поза стала слишком привычной. Перси обезмолвил сам вопрос, ни разу не отдалявший его от вынужденной осведомленности этих безрадостных декабрьских дней. Если бы он хорошо понимал значение изгнания в чужую страну, выбрал бы Роб тогда отплытие с Диконом и Эдвардом в Бургундию?

В хаосе, в который обратился Донкастер, и в последующем неистовом бегстве находилось мало времени на здравые рассуждения. Эдвард был его сувереном, а Дикон - другом. Как можно было поступить иначе, чем разделить их участь?

Хотя сейчас он столкнулся с подлой действительностью изгнания, с враждебно настроенными фламандцами, с безденежьем и нарождающимся осознанием, что может никогда больше не увидеть Англию, что может закончить, продав свой меч одному из князей многочисленных итальянских городов-государств. Сейчас Роб уже не мог быть уверен, что сделал бы в Донкастере. Но ничто на земле не могло вынудить его допустить, что Ричарда тоже мучают подобные сомнения.

'Временами, бывает', - беспечно ответил Перси и ухмыльнулся. 'Но ничего страшного, даже если вернемся мы не скоро! А до этого времени существует много вариантов для человека, умеющего повеселиться здесь, в Брюгге!'

Ричард посмотрел на него непроницаемыми темными глазами. 'Тогда - веселиться', - произнес он и поднял свой бокал с вином, прикасаясь к бокалу Роба в насмешливом салюте.

Перси снова оглядел залу, в напрасном поиске английских лиц. Его взгляд блуждал по фламандцам и итальянцам, возвратившись к держащейся за лестничные перила и стоящей и на ступеньках, ведущих к комнатам на верхнем этаже, девушке. Цвет ее волос напоминал о пшенице, губы были окрашены в ярко-красный, а корсаж с низким вырезом едва удерживал щедрый дар, сделанный природой красавице. Перехватив взгляд Роба, она улыбнулась и сделала приглашающий жест, не нуждающийся в переводе.

Юноша ответил на улыбку. Девушку звали Аннеке, и Роб не воспринимал свое недостаточное знание фламандского или ее поверхностное знакомство с английским иначе, как мелкое неудобство после двух случаев, когда он разделил с ней постель наверху. В Лондоне публичные дома нуждались в лицензиях и были заключены внутри районов, отличающихся более недоброй славой, но доступные девушки Брюгге часто снимали комнаты в трактирах, позволяющих им легче отыскать клиентов, каковой обычай Перси считал одновременно удобным и благоразумным.

Однако он не шелохнулся, чтобы подняться и неохотно отвел глаза от высоко поднятых прелестей Аннеке, заметив, что Ричард тоже рассматривает девушку.

'Поздравляю с хорошим вкусом, Роб... Совершенно'.

Перси рассмеялся. 'Ты не потерял времени даром, правда?'

'Надеюсь, что нет. Но я посоветовал бы тебе перейти к действиям, прежде чем ее внимание будет занято чем-то иным'.

Роб пожал плечами, ничего не ответив.

Ричард помедлил, словно взвешивая свои слова, а потом развязал кожаный кошель, свисающий с пояса, высыпая на стол монеты. Разделив их на две приблизительно равные кучки, он подтолкнул одну из них через стол к другу.

'У меня почти выскочило из головы... Я должен тебе деньги за нашу прошлую настольную игру'.

Увидев, что Перси и не собирается прикасаться к монетам, Ричард тихо произнес: 'Бога ради, Роб, не отталкивай меня так черство, в конце концов'.

Роб не потребовал дальнейших уговоров, потянувшись за деньгами. 'Не представляю, почему ты должен считать себя обязанным мне, Дикон. Но я почти совсем на мели и соглашусь на это... как на заем. Согласен?'

Ричард кивнул. 'Иди уже. Она не станет ждать тебя долго'.

'Уверен? Мне не по душе оставлять тебя одного...'

'Иисусе, мне что- нужна нянька? Более того, при известной удаче, долго я один не останусь'.

Роб ухмыльнулся и отодвинул свою скамью. 'За Бога и Йорка!' - объявил он, заставив Ричарда захохотать.

Ричард осушил полный бокал, надеясь, что вино его согреет. Он был приучен к кусачим зимам Йоркшира, но не привык обходиться без подбитых мехом курток и тяжелых дорожных плащей. Гордость мешала просить у Грютхюзе еще одну ссуду, ибо они уже так сильно задолжали господину Брюгге, что Ричард задавался вопросом, возможно ли когда-либо его семье расплатиться с ним.

Поставив бокал, он пододвинул к себе свечу. В ее обманчивом свете, молодой человек вытащил из камзола ровно сложенный льняной носовой платок, который аккуратно развернул, доставая стопку довольно зачитанных писем.

Верхнее письмо было запачкано и хранило печать герцогини Йоркской. Материнское письмо выделялось краткостью, характерной конкретностью и исключительно деловой информацией. Она подробно рассказывала, без личных комментариев, что Уорвик сейчас называет себя назначенным королем наместником государства, что он снова стал капитаном Кале, лордом Адмиралом и Великим канцлером. До настоящего момента Уорвик не разжигал гонений против сторонников Йорков, но, во время собрания парламента, приговорил Эдварда с Ричардом к смерти, равно заменяемой изгнанием с поражением в имущественных правах. Эдварда объявили узурпатором, и Джон Невилл был вынужден совершить общественное покаяние в продолжительной ему верности.

При этом Ричард ощутил знакомую боль. Счастлив ли ты сейчас, Джонни? Он сильно сомневался.

Джон, писала Сесиль, не был восстановлен в положении графа Нортумберленда, но Уорвик забрал у Гарри Перси должность губернатора восточных границ с Шотландией и вернул ее своему брату. Ричард уже слышал новость. Эдвард состоял в тайной переписке с Перси, делая все, от себя зависящее для подпитывания подозрений, гарантированно терзающих душу Гарри, интересуясь, как долго последний рассчитывает сохранять графство, чтобы чувствовать себя в безопасности, пока Уорвик достаточно не укрепил личное могущество.

Братец Джордж занял прежее положение лорда-наместника Ирландии. Он также получил назначение наследником Ланкастеров, если у принца Эдуарда и Анны Невилл не появится детей, и приобрел основание предъявить права на герцогство Йоркское в качестве старшего и рожденного в законном браке сына покойного герцога Йорка. Сесиль сжато прибавила, что ей пришло письмо от Джорджа, в котором тот просил ее прощения за парламентский акт, обвиняющий герцогиню в совершении супружеской измены. Джордж заявлял, что имя Сесиль запятнано Уорвиком, а он совсем не при чем.

Прекрасно зная свою матушку, Ричард прочел целые тома внутри единственного прочерка темными чернилами под словами "рожденный в законном браке". Он не удивился тому, что Джордж не осмелился посмотреть матери в глаза после этого последнего оскорбления. Юноша обнаружил, что чем больше росли его собственные проблемы, тем меньше и меньше давала знать о себе склонность терпимо относиться к безумствам брата.

Ричард вернулся к чтению, хотя и знал каждое слово наизусть. С новорожденным сыном Эдварда все было в порядке, как и с сестрами мальчика. Дядя детей ухмыльнулся, ни единого упоминания о матери детей, невестке Сесиль. Лондон затих, в ожидании, по мнению герцогини, того, что может произойти дальше. На текущий момент горожане приняли Ланкастера.

Только в последнем предложении матушка позволила появиться на поверхности своим чувствам, но и сейчас значительно сдержанным. "Наше дело - справедливо, Ричард, и мы одержим победу. Мой дорогой сын, вы не должны отчаиваться".

Первые абзацы письма, написанные Френсисом, изобиловали ходульностью, вымаранными зачеркиванием словами и чернильными пятнами дрожащего пера. А что он мог сказать другу, попавшему в изгнание? Их детские уроки светских любезностей такой темы не затрагивали, подумалось Ричарду с искрой черного юмора.

Но Френсис скоро пришел к обычному ритму. Он описал въезд Уорвика в Лондон. "Спесивый, как павлин". Упоминание о Джордже представлялось бы вернее, и было благоразумно покрыто чернилами. Кислым пером Ловелл красочно оживлял на страницах своего послания никогда не виденного Ричардом Гарри Ланкастера. Длинные седеющие волосы, безвольно лежащие на воротнике голубого одеяния Эдварда, незамутненные детские глаза, покачивание в седле, подобно мешку с соломой.

Король Англии, подумал Ричард, с изумлением и справедливой степенью горечи. Уорвик, должно быть, потерял разум вслед за Гарри.

Френсис также сообщал, с намеком на искреннюю жалость рассказчика, что, по слухам, Гарри накорябал на стене личных покоев в Тауэре - "Величие - это лишь забота".

Ричард наскоро пробежал остаток уже знакомого письма. Он позабавился насмешливому выражению Френсисом сожаления о совершении ими морского путешествия в оздоровительных целях и был тронут его решительным признанием, как трудно дождаться весны, когда снова расцветет белая роза.

Не в первый раз со дня, когда материнский посланец привез ему письма, Ричард подумал, Христос хранит Френсиса, словно тот олицетворяет его представление о свободе действий. Молодой человек отложил письма, чтобы вновь наполнить кубок и опять его осушить перед чтением третьего.

Это письмо не было настолько измято и обтрепано, как два предыдущих, оно прибыло только вчера из Эйра в Артуа, где проживала сестра Ричарда, Маргарет. Ее послание сквозило упорной бодростью, почти неистово оптимистичной, такой же, какой была сама Маргарет во время их краткой встречи в Эйре, вскоре после прибытия братьев в Брюгге.

Она выражала уверенность, что Карл скоро сочтет возможным выделить английским изгнанникам более достойную лиц королевской крови сумму, чем те пять тысяч крон, которых Маргарет добилась от мужа, взяв на себя все расходы. Супруга Карла оправдывала и наводила лоск на факт, что герцог снова отказался встретиться с ее братьями, и ничего не говорила о продолжающемся пребывании при бургундском дворе герцогов Сомерсета и Эксетера, людей также преданных делу Ланкастеров, как и сама Маргарита Анжуйская.

Маргарет сообщала Ричарду, что Сен-Квентин, осаждаемый французами с 10 декабря, окончательно пал. Она признавалась в получении письма из Англии от одного из тех людей, чье благосостояние было важно им обоим, от человека, представлявшего безумие доверия медовым словам Уорвика. Герцогиня Бургундская пообщалась бы с Ричардом на эту тему подробнее, как только они увидятся в следующий раз. Но младшему брату не следует упоминать о ее словах Неду, по крайней мере, не сейчас.

Больше новостей, которыми стоило поделиться, не находилось, за исключением того, что Маргарита Анжуйская все еще пребывала во Франции, снова откладывая с отплытием в Англию... Как мало она должна была доверять Уорвику! На данный момент Маргарита оставалась в Париже, покинув Амбуаз на прошлой неделе, в сопровождении сына и его жены, ибо он окончательно вступил в брак с дочерью Уорвика 13 декабря. С ними также были графиня Уорвик и супруга Джорджа, по слухам, больная.

Дальше Ричард не читал, вернув письма во внутренний карман камзола. Он не вводил Роба в заблуждение, у молодого человека не было намерения остаться в одиночестве. В действительности, он приветствовал уединение. Как гость Грютхюзе, Ричард заставлял себя держать личные чувства в тугой узде, понимая, что не к месту и не осторожно сделанное замечание может взрастить слухи, способные использоваться Ланкастерами.

Но тут он обнаружил призрачность своего уединения. Ричарда окружали тени, сидевшие с ним за столом, опустошавшие с ним бутыль вина и смеявшиеся над ним с помощью воспоминаний, направленных лишь на причинение боли. Поэтому, когда молодой человек ощутил легкое прикосновение к своей руке и поднял взгляд, натолкнувшись на зеленые как море глаза, предлагавшие разделить намного больше, чем компанию, даруемую столь ненавязчиво, глаза, прозрачность которых оказалась способна изгнать даже самых упрямых теней, то приветствовал вторжение с искренним облегчением.

Она устроилась рядом с Ричардом с самообладанием, контрастирующем с ее годами, на скорый подсчет юноши, равных его возрасту, и на время назойливым теням пришлось отстраниться, оттесняясь оживленным водопадом вопросов девушки.

Он англичанин, правильно? Он говорит по-французски свободнее, нежели большинство его соотечественников, значит, вероятно, жил во Франции? Да, она не отказалась бы от вина или эля, если ее новый знакомый будет столь щедр, чтобы заказать их. Сама девушка владеет французским и фламандским равно хорошо...Она родом из столицы, Дижона, но вынуждена жить здесь, в Брюгге с тех пор, как ей исполнилось четырнадцать лет. Немного знает также немецкий и чуть-чуть понимает по-итальянски... Где она изучала их? А догадаться сложно? ... В постели, разумеется!

Он давно в Брюгге? Приятель не похож на торговца.

Быть может, юноша состоит на службе изгнанного принца, приходящегося их герцогине братом? Да, ей кажется, такое предположение очень близко к истине! Как ему представляется, скоро получится вернуться в Англию?

'Даже Богу неведомо', угрюмо признался Ричард, омыв свои слова глотком вина. Когда он снова поднял бокал, девушка перегнулась, схватив его за руку. Ее пальцы скользнули вдоль запястья Ричарда, под манжету его камзола, ногти слегка царапали кожу предплечий.

'Тихо, милый, тихо', - она ласково улыбнулась. 'Если тебе надо что-то забыть, я могу предложить средство получше вина'.

Ее волосы были длинными и прямыми, - свет камина отливал корицей с глубоко затаившимися золотистыми искорками меди и сливался со свечными отблесками, пока Ричард пропускал их сквозь пальцы.

'Цвет загустевшего меда', - восхищенно отметил он. 'Вся рыжина и золото осенних листьев'.

Девушка засмеялась, ближе придвигаясь по скамье. 'Думаю, англичане в массе своей неровно дышат к льняным волосам!' - поддела она юношу. 'Голубые глаза и золотистые волосы. Разве не таков стандарт красоты в Англии?' Она часто мечтала иметь сияющие на солнце локоны, как у ее подруги Аннеке... Но, в конце концов, у нее светлые глаза. Некоторым девушкам сильно не повезло родиться с карими глазами... совсем как у цыганок.

Красотка давно научилась прочитывать настроение окружающих и сразу заметила, что каким-то образом совершила грубую ошибку.

Ослабив руку, державшую ее волосы, Ричард позволил им скользнуть сквозь пальцы и потянулся за бутылью вина.

'Да, карие глаза не приносят счастья', - согласился он без выражения.

'Твои мысли снова пошли по кривой дорожке, Ришар', - проворчала девушка, отводя его руку от бутылки.

'Ричард', - исправил юноша, произнося свое имя на английский манер и улыбаясь трогательным попыткам новой знакомой придать англицизировать французские гласные.

'Как будет звучать мое имя на твоем языке?'

Ричард задумался, не в силах вспомнить, но почувствовал облегчение от мольбы девушки: 'Мари-Элиз... Скажи, как его произнести по-английски?'

'Мэри... Мэри-Элиза', - перевел Ричард, и красотка разразилась смехом, стараясь повторить незнакомые слова с заразительным весельем.

'Как странно звучит! Мари мне больше нравится'. Она потянулась под столом, одергивая свои юбки, и ее рука коснулась ноги Ричарда, в итоге, добравшись до его бедра.

'Да, Мари приятнее для слуха', - согласился он. 'И легче произносится...'

Она подвинулась под его лаской, и Ричард накрутил копну ее волос на руку, притянув к себе, пока их губы не оказались совсем близко. Он мог ощутить ее дыхание, теплое и поверхностное на своей шее, а когда поцеловал, то девушка ответила на это со ставшим привычным ей жаром, продлевая объятие, пока юноша не позабыл о времени и месте.

'У меня наверху есть комната', прошептала она, не снимая рук с груди Ричарда и играя с подвеской, носимой им вокруг шеи. На волне порыва он стянул цепочку через голову и застегнул на ее груди.

'Это мне?' Ощупывая подвеску с любопытствующим удовольствием, она выдохнула: 'Ты такой щедрый!'

Ричарда кольнула мысль, девушка, быть может, права. Так как удача давно отвернулась от него, разумнее оказалось бы держаться за этот кулон. Хотя истинная ценность его и очень мала, но вполне справедливо ожидать дня, когда этой вещицей придется расплачиваться.

Он резко рассмеялся и покачал головой в ответ на вопросительный взгляд Мари-Элиз. 'Не тревожься, милая... Это такая шутка, и подобно большинству ей равнозначных, печально нуждается в подходящем настроении'.

'Я не понимаю, дорогой', - призналась Мари-Элиз с неуверенной улыбкой.

'Готов все объяснить наверху'. Вставая из-за стола, Ричард понял, что вино дает о себе знать. Хотя в голове царила приятная ясность. Он нащупал монеты, пока девушка тянулась за свечой, мурлыкая: 'Хочешь захватить с собой бутылку?'

'Нет, только тебя... только Мари-Элиз и Мари-Элизу'. Она хихикнула, споткнувшись и качнувшись на него столь провоцирующе, что молодой человек обернулся, схватив ее на руки и снова поцеловав.

Когда Ричард отпустил девушку, совсем рядом с ним раздался голос: 'Я прочесал весь город в твоих поисках, но сильно удивлюсь, если ты простишь мне удачу моих метаний!'

Ричард обернулся. 'Нед?' Недоверчиво, а потом спокойно: 'Вот так неожиданность'.

Потерпев поражение в борьбе со смехом, Эдвард бросил взгляд на Мари-Элиз, властно схватившую Ричарда за руку: 'Да, неожиданность, смею признаться!'

Хозяин трактира тревожно маячил на заднем плане, заискивающе стараясь понравиться Ричарду, осознавшему разоблачение Эдварда. К ним спешила взволнованная служанка с блюдом пшеничного хлеба и мягкого 'зеленого сыра', далеко превосходящих по качеству еду, обычно подаваемую в таверне, а трактирщик лично вызвался разливать вино по бокалам, незаметно стирая со стола пыль рукавом.

Пока Эдвард добродушно шутил со своими спутниками, предлагая им: 'Развлекайтесь, а я побеседую с братом', Ричард вернулся на место, совсем не радуясь внезапному попаданию в центр всеобщего внимания. Увлекая с собой на скамью надувшуюся Мари, он успокаивал ее тихими обещаниями, тогда как Эдвард окончательно преуспел с отсылкой трактирщика.

'Полагаю, у тебя найдется часок, чтобы выпить, Дикон', - поинтересовался он со злорадной заботой, не улучшившей настроя Ричарда.

'Как хочешь', - согласился грубовато младший.

'До меня дошло, что тебе не повезло с купцами из Кале?'

Раздражение Ричарда ушло, уступив место немой усталости. 'Нет... Мне жаль, Нед'.

Эдвард покачал головой. 'Не жалей. Я ожидал слишком многого'.

С усилием Ричард добавил голосу оживления.

'Вчера я получил еще одно письмо от Мег. Она сильно надеется, что сможет убедить Карла открыть для нас его сундуки'.

'И как много кораблей у нас получится укомплектовать командами с помощью надежды, Дикон?', - любезно спросил Эдвард.

Ричард не сводил глаз с брата. Это был скрытный Эдвард, успевший смириться с тем фактом, что помощь от Карла может и не поступить. Молодого человека пробрал озноб, его личные опасения так неожиданно стали оглашены вслух, но он взял себя в руки и играючи произнес: 'Еще ни разу не видел, чтобы Мег изменила себе. Если Карл осмелится ей отказать, герцогине придется превратить его существование в настоящий ад, о чем супруг со стажем должен бы уже знать'.

'Ты возлагаешь слишком много надежды на Мег, Дикон. Разве не понял, женщины обычно играют очень маленькую роль в порядке вещей'.

'По мне, женщины играют очень важную роль в порядке вещей для тебя', - заупрямился Ричард, но его поддразнивание прозвучало глухо, даже для него, и юноша оставил дальнейшее притворство. 'Тебе известна преданность Мег Йоркам, ее преданность нам. Почему же тогда ты внезапно сбрасываешь со счетов ее влияние? Есть что-то, мне неизвестное, Нед?'

Эдвард не ответил сразу, и Ричард быстро сделал самые мрачные выводы из его молчания.

'Я прав. Что-то произошло...'

'Да'.

'У тебя есть новости от Карла?'

'Нет. Но у меня есть новости от Мег. Не знаю, сказала она тебе или нет, и, если нет, мне хотелось бы, чтобы ты услышал это от меня. На прошлой недели дочь Уорвика, Анна, сочеталась узами брака с Эдуардом Ланкастером'.

Услышанное не было тем, чего ожидал Ричард. 'Да, я знаю', - произнес он очень ровно.

Эдвард выглядел так, словно с него спала тяжелая ноша. 'Хочешь поговорить об этом, Дикон?' - спросил он после недолгой паузы.

'Нет'.

'Как угодно', - согласился Эдвард с такой готовностью, что в уголке рта Ричарда мелькнула смутная улыбка.

'Не дави так, Нед'.

Эдвард снизошел до смеха. 'Согласен, незнакомая была бы роль для меня, этакий отец-исповедник. Но если тебе приспичит излить душу в связи с этой девочкой, готов выслушать'.

Ричард покачал головой.

Эдвард ощутил необходимость настоять. 'Уверен?'

'Нед, я не горю желанием потрепать языком и сомневаюсь, что ты мечтаешь сдать мне в аренду свои уши. Я заставил бы тебя кривить душой'.

"Как скажешь", - равнодушно проронил Эдвард. Вытащив свой кинжал, он разрезал булку и намазал немного пряного сыра на хлеб.

"Вот, угощайтесь", - пригласил Эдвард, подвигая блюдо к Ричарду и Мари. Девушка с радостью согласилась, приветствуя роскошь образцово выпеченного каравая из белой муки, но молодой человек на еду не взглянул. Он играл прядью волос Мари, закручивая ее вокруг пальцев, но на саму девушку внимания не обращал. Ричард смотрел на свечу, чей фитиль мигал от каждого касающегося ее сквозняка, проникавшего из открытой двери, не подозревая об изучающих его глазах старшего брата.

"Тебе случалось посещать скачки в Смитфилде, Дикон?"

Ричард поднял взгляд с насмешливой полуулыбкой. "Да, а что?"

"Твои ставки приносили выигрыш?"

Пожатие плечами. "Бывало".

"В голову, конечно, приходило, что в этот раз ты можешь выбрать лошадь, которой не повезет?"

"Нет", - ответил Ричард слишком быстро и слишком громко. "Нет, Бога ради, это не так!"

Эдвард не заметил его отрицания. "С Уиллом и Энтони было иначе. Они не могли ни на что рассчитывать с Уорвиком. Но перед тобой, Дикон, стоял выбор. Ты имел для него значение и как родственник, и как союзник. Мне известно, как активно он искал твоей поддержки, я всегда это видел. Встань ты на его сторону, не сидел бы нынешним вечером здесь, в Брюгге".

"Нед, я сказал - нет!"

"Ты находился бы в Англии... с твоей кузиной Анной."

Ричард вскочил на ноги так резко, что стол покачнулся, и испуганный возглас Мари заставил головы всех присутствующих в зале обернуться в направлении занятого ими угла.

"Черт тебя подери, нет!"

Эдвард не шелохнулся, пристально смотря на брата, и, под его невозмутимым взглядом, Ричард сначала вспыхнул, потом, когда краска отхлынула от лица, остался побледневшим и дрожащим.

"Присядь, Дикон", - произнес Эдвард, с такой неуловимой модуляцией в голосе, что его слова могли быть поняты и как приказ, и как просьба.

Секунды потянулись... Все же Ричард снова сел рядом с Мари.

Эдвард толкнул бутыль через стол, а когда брат к ней так и не прикоснулся, сам щедро плеснул вино в его кубок.

'Итак, ты никогда не задумывался об этом', - начал он довольно сдержанно.

Ричард молчал. Сбоку в его руку вцепилась в непонимающем и инстинктивном сочувствии Мари, которой юноша словно не замечал.

'Да', - горько уступил молодой человек. 'Ты прав. Анну никогда не отдали бы Ланкастеру, если бы я служил тебе по примеру Джорджа. Мне казалось, ты последний человек, кто мне напомнит о подобной шутке нашей судьбы'.

Эдвард перегнулся через стол. 'Как думаешь, почему я это сделал, Дикон? Считаешь, я всего-навсего развлекаюсь? Хочу причинить тебе боль? Ты прекрасно понимаешь, все не так.

Я сказал то, что сказал, потому что такова правда. Я всегда осознавал, как много Уорвик значит для тебя. Сейчас мне ясно, что значит для тебя его дочь. И без какого-либо постороннего советчика я вижу, что твоя преданность мне довела тебя до Брюгге'.

'Нед...'

'Думаешь, не настало время быть честными друг с другом, Дикон?'

Взгляды братьев надолго скрестились.

'Это не выглядит по-человечески, парень. Это совсем не выглядит по-человечески. Разве не пришла пора открыть глаза на происходящее?'

Ричард кивнул. 'Я знаю', - согласился он мрачно.

Они молча смотрели друг на друга, а вокруг звенела фламандская таверна.

Потянувшись за бутылью, Эдвард снова наполнил кубок. Ричард к своему так и не прикоснулся.

'Больше...больше никаких игр, Дикон', - тихо произнес старший брат. 'Не лежит у меня к ним душа...не сегодня. Мой свояк понадеялся на честный прием медведя и наточенного кола Невиллов. Жена находится под покровом монастыря. Сына могу вовсе не увидеть... худшее из перечисленного, Дикон, что в большинстве случаев я лично допустил глупую и дорого обошедшуюся ошибку'.

Ричард нерешительно попытался сделать движение, погладив Эдварда по рукаву.

'Так и быть, уступлю тебе Джорджа, если ты согласишься с Джонни', - сказал он, в конце концов, и Эдвард окинул его одновременно заинтересованным, насмешливым и любящим взглядом.

'Бедный Джонни... Между нами говоря, и я, и Уорвик, на самом деле отправили его на пытку'. Эдвард медленно покачал головой. 'Когда-то Дик Невилл был моим другом, и временами, даже сейчас, я вспоминаю те дни. Но самые глубокие сожаления принадлежат Джонни, тому выбору, к которому я его подтолкнул'.

Они впервые открыто говорили о переходе Джона на другую сторону. Но Ричард мало о чем еще мог думать в течение последних трех месяцев, полагая, что сумеет понять, почему Джонни сделал именно такой выбор. Юноша был убежден, произошедшего получилось бы избежать, не отбери Нед у Джонни графство Нортумберленд. Однако, сейчас, услышав, как брат вслух высказывает часто преследующие его мысли, Ричард, напротив, потянулся на защиту Эдварда от лично сделанных выводов.

'Ты не навязывал Джонни выбора, Нед. Он сам его сделал, независимо от чего бы то ни было. Так не должно было случиться'.

'Ценю твою преданность, Дикон, но мы оба знаем, как все обстоит на самом деле. Крепкий человек, скорее всего, сумеет окунуться в речку, не получив потом простуды. Но если во время подобной незадачи он горел в лихорадке, то на его долю может выпасть смерть. Верность Джонни мне и так дорого ему обошлась. Он слишком любил своих братьев. Когда я отнял у него графство, то предъявил претензию на чрезмерную жертву с его стороны. Мне следовало понять. Ты- то понял. Правда же?'

Ричард помедлил и потом кивнул. 'Я не представлял, как глубоко он оскорблен. Но что оскорблен... Да, это я знал'. Юноша хотел бы, чтобы воспоминание о Джонни не нарушало им лично выбранного молчания. От разговоров тут толка нет, боли они не облегчат.

'Френсис Ловелл написал мне, что Джонни выглядел удрученным, въезжая в Лондон', - тихо заметил он.

'Не сомневаюсь, Дикон. Джонни относится к немногим известным мне поистине порядочным людям. Предательство не в его природе. Тем не менее, Джонни приходится жить со знанием, что он покинул своего господина, покинул доверившихся ему людей. Подозреваю, кузен думает, существовать с таким грузом тяжелее, чем с любым ущербом, который я мог ему причинить'.

В продолжение нескольких минут после этих слов оба молчали. Ричард никогда не чувствовал себя ближе к брату. Достаточно близко, дабы задать вопрос, которого до этого не представлял выраженным произносимыми ими словами.

'Нед... Если Карл не станет нам помогать... что тогда делать?'

Казалось, Эдвард ожидал как раз подобного вопроса. 'Спроси меня об этом на следующей неделе, в следующем месяце, и я найду для тебя разные ответы. Но сегодня есть лишь один ответ, который я могу дать, братик, - не знаю'.

Ричард бы настоял, он нуждался в честности, не важно, насколько обескураживающей, и даже поверил бы, если бы захотел. Но сейчас юноша видел все яснее.

Рядом все заметнее нервничала Мари, услышавшая в этом момент одно из немногих известных ей английских слов.

'Братик?' - откликнулась она. 'Вы братья?'

Когда Ричард кивнул, она нагнулась к нему, прошептать что-то на ухо, рассмеяться его ответу и прижаться всем телом, задев губами уголок рта молодого человека.

Столкнувшись с изумленным взглядом Эдварда, он смущенно улыбнулся. 'Она не верит, что мы - братья, заметно отличаемся по окраске', - последовало ироничное на протяжение жизни объяснение, привычное единственному брюнету в семье блондинов.

'Но я сказал, что тебя подбросили', - прибавил Ричард, вызвав у Эдварда ухмылку.

'Стоит задуматься, эти слова прекрасно соотносятся с Джорджем! Он родился в Ирландии и, видит Бог, ведет себя, как заколдованный, с того самого дня, когда научился говорить'.

'Не заколдованный, Нед', - поправил Ричард и вздохнул. 'Просто чертовски слабый'.

'Пусть так, но я рад, что у тебя с братишкой Джорджем так мало общего... во всех отношениях!' Эдвард оценивающе наклонил голову в сторону. 'В действительности, ты скорее похож с Эдмундом. Его глаза, волосы, хотя и не такие темные, как у тебя'.

Он неправильно истолковал пораженный взгляд Ричарда. 'Тебе исполнилось всего семь лет, когда он погиб. Не удивительно, что воспоминаний не осталось'.

'Мне было восемь', - поправил Ричард, 'и воспоминания у меня остались. Дело в другом... В том, что ты так редко говоришь об Эдмунде'.

'Знаю', - согласился Эдвард. 'Но чем дольше я вспоминал, тем больнее мне было'.

Ричард с трудом мог найти слова. Брат не разделял его боли. Юноше в голову не приходило, что рана, нанесенная гибелью Эдмунда, может не затянуться даже десять лет спустя. Внезапно он понял, что ревнует и, стыдясь этого осознания, попытался исправиться, произнеся: 'Мои воспоминания об Эдмунде - это вы двое вместе. Завораживало ваше общение полу-законченными предложениями, шифром, больше никому не подвластным... словно слова вам были не нужны'.

Эдвард рассмеялся. 'Большую часть времени, Дикон. Нас разделял какой-то год... Часто ощущалось, что мы проживаем одну и ту же жизнь, такая близость нас объединяла. Ссор нам тоже доставало. Но не таких, которые что-то значат. Когда Эдмунд погиб, я почувствовал, как будто меня разрубили пополам'.

Ричард молчал, и, после продолжительной паузы, Эдвард произнес: 'Я находился в Глостере, когда узнал о сражении у замка Сандл. Это был кровавый декабрьский день для Йорков. Услышать, что я сразу остался без отца, брата, дяди и кузена... Труднее всего оказалось примириться с гибелью Эдмунда. Я не мог этому поверить. Только не он. Если он умер, значит все другие тоже умрут... даже я!'

Эдвард неожиданно улыбнулся. Тем не менее его голубые глаза потемнели от долго подавляемых воспоминаний. Подняв кубок, он поднес его к губам, но потом отставил нетронутым.

'Иисусе, я годами об этом не задумывался', - признался он. 'На горе пришлось мало времени... Внезапно глаза окружающих устремились на меня, и, Господи Всевышний, как скоро все произошло, Дикон... Лучше чего бы то ни было помню свою злость. Христе, как глупо. Им никогда не следовало выходить из замка Сандл. Совершенная глупость, она не должна была случиться...

Я точно понимал, однако, что никогда не осмелюсь доверять ни одной живой душе, как доверял Эдмунду. Это было самым худшим, по-моему, даже хуже потери его общества. Почти целых восемнадцать лет, всю мою жизнь, у меня был человек, которому я неизменно доверял... и внезапно никого не осталось'.

'А как же Уилл Гастингс? Или Джек Говард...'

'Я не говорю о дружбе, Дикон. Я говорю о доверии'.

'Но...'

'О, ты считаешь, это одно и то же?'

Ричард подумал. 'Да, считаю'.

'Не в случае королей, братишка. Не в случае королей', - рот Эдварда напрягся, на миг он позволил проявиться горечи. 'Может, я когда-то и думал так, но наш кузен Уорвик научил меня обратному'.

Ричард не мог больше сдерживаться. 'Разве ты не полагаешь, что можешь доверять мне?'

Эдвард пригубил вино, скрывая улыбку. 'Ну... Я, конечно, доверяю тебе больше, чем братцу Джорджу!'

'Благодарю'. Демонстрация сарказма не получилась, заметив что, Эдвард смягчился.

'Доверие - это выученный ответ, Дикон. Пока я постоянно находился в состоянии безотчетной привязанности к тебе, братишка, то не мог сказать, что доверяю тебе больше, чем... ну, больше, чем десяткам двум других людей, которых хоть сейчас перечислю'. Он примолк. 'Так было, пока ты не предоставил мне причину поверить'.

Внезапно Эдвард рассмеялся. 'И, если память меня не подводит, впервые ты заставил поверить тебе каких-то одиннадцать лет назад, на лугу, недалеко от замка Ладлоу'.

'Хочешь сказать, ты еще хранишь это в памяти? После всех прошедших лет... и после всех встреченных тобой женщин'.

'Разумеется, да. Именно тогда я впервые подумал, что ты можешь оказаться ценным союзником. Признаю, время не доказало ошибочности моего суждения'.

Ричард был польщен, но стеснялся показать это. 'Что касается меня, считаю, я могу без опасений сказать то же самое о тебе', - великодушно сказал он.

Эдвард ухмыльнулся. 'Силы адские, ты мне до смерти доверял, мы оба знаем об этом. Признайся, Дикон, ты всегда был плохим судьей человеческих характеров'.

Когда Ричард улыбнулся, Мари пошевелилась и, зевнув, прижалась к его плечу. 'Скоро, милый?'

'Скоро, дорогуша', - механически ответил Ричард, не отводя глаз от брата. 'Нед, ты сказал, что искал меня сегодня вечером... Почему? Если только ради сообщения о браке Анны, то я не могу поверить, что ты не дождался бы моего возвращения'.

'Ты прав, я дождался бы', - не смущаясь, признал Эдвард. 'Может статься, ты и лучше оцениваешь людей, нежели мне казалось. Нет, если тебе необходима правда, я испытывал такую срочность поговорить с тобой, что не заботился, есть ли у тебя... свои более безотлагательные нужды'.

Ричард бросил взгляд на Мари, развлекавшуюся полировкой подвески свисающим рукавом платья.

'Если ты заговорил об этом', - криво заметил он, 'не то, чтобы я не наслаждался твоим обществом, но...'

Эдвард ухмыльнулся, но потом перегнулся через стол и положил ладонь Ричарду на плечо.

'Мне нужно было сразу сказать тебе, Дикон, я и хотел. Но существовали другие вопросы, которые нам стоило прояснить между собой'.

У Ричарда внезапно сдавило горло. Господи Иисусе, неужели всем новостям сегодня нужно оказываться настолько ужасными? Он тут же понял, что не желает слушать. Он не желал столкнуться с худшим, даже если они и обречены, Ричард хотел, чтобы Нед оставил это при себе, по крайней мере, на одну ночь.

'Что произошло?' - тускло поинтересовался он, сразу подумав, не читает ли брат его мысли, ибо Эдвард казался совсем не расположенным говорить. Нед снова выпил, изумив затем Ричарда словами: 'Помнишь, Дикон, как на пути к столбу с мишенью у тебя была двойная задача? Во-первых, полностью сбить мишень, а во-вторых, избежать удара, когда эффект твоего отбросит ее за твою спину?'

'У меня была замечательная причина для запоминания', - смущенно признался Ричард. 'Таким образом сломал в десятилетнем возрасте плечо. Я тогда попал под удар и слетел с лошади благодаря тому, что в меня влетел мешок с песком. Но какое отношение те события имеют к происходящему сейчас?'

'Сравнение замечательно подходит для описания моего ощущения нынче вечером. С первым ударом я совладал, а вот к мешку с песком готов не оказался...'

Потянувшись к карману камзола, Эдвард выбросил на стол перед Ричардом скрученный лист бумаги. 'Вот, прочти'.

Ричард поднял документ. Приветствие и подпись отсутствовали, они были просто вырезаны. Почерк ему показался незнакомым, но текст читался на английском. Взгляд привлекло предложение в первом же абзаце: 'Торжественно заявляю, что всегда держался в стороне от споров вокруг английского престола'. Он быстро скосил глаза на Эдварда, снова затем вернувшись к тексту письма.

'Я сильно опечален тем, что честолюбие одного человека может представить поле раздорам и враждебности между мной, народом и государством, к которому я всегда проявлял себя сильно привязанным'.

Ричард уже понял, - автор - его свояк. Его напыщенный стиль не позволял ошибиться. Молодой человек бросил бумагу на стол с ругательством.

'Вижу чудесную руку Карла', - саркастично заметил он. 'Но кто адресат?'

'Джон Уэнлок из Кале'

'Как ты это достал, Нед?'

'Уэнлок играет в очень рискованную игру. Он держит Кале от имени Уорвика, как раньше делал это от моего имени. Но этот человек еще и понимает, - удача может, несмотря ни на что, оказаться переменчивой стервой, поэтому следит за флюгером ради безопасности своего будущего'.

'То есть это чудо у тебя от самого Уэнлока...' - сморщился Ричард. 'Могу посочувствовать Уорвику с такими друзьями... почти'. Подняв снова письмо, он быстро пробежал глазами оставшиеся абзацы.

'Происходя от крови Ланкастеров', - язвительно процитировал юноша. 'Как удобно для Карла нынешнее воспоминание об утверждении его матушки ее родства с Ланкастерами! Он готов признать английского короля, кем бы тот ни был!'

Ричард снова выругался, притянув к себе свечу и поместив письмо над пламенем, на изумленных глазах Эдварда и Мари.

'Нед, он дурак, если рассчитывает на благоденствие через взаимоотношения с Уорвиком'.

'Карл любит Уорвика не больше, чем меня. Но Уорвик держит в своих руках всю Англию и...'

'И он торжественно пообещал целой Нортумбрии удержать тебя в Бургундии', - угрюмо завершил фразу Ричард. Эдвард кивнул.

'Дикон...здесь больше. Помнишь о мешке с песком?' Эдвард перегнулся вперед, тихо сообщив: 'Мег вечером прислала человека. Предупредить нас, что Карл собирается выпустить воззвание, запрещающее его подданным как-либо помогать или оказывать содействие Йоркам'.

Ричард поперхнулся, ударив затем кулаком по столу. Вино в бокалах расплескалось, и подсвечник поехал по мокрой шерсти, пока не качнулся на самом краю столешницы. Мари единственная заметила это и потянулась, чтобы его удержать.

'Христе, Нед, как Карл может быть таким близоруким? Людовик уже объявил войну Бургундии. В Пикардии стоят французские войска. Что бы Уорвик не обещал Карлу, он связан с Францией и личным выбором и необходимостью. Пока он в компании с Ланкастерами возглавляет Англию, война с Бургундией - неизбежна'.

'Как ты изволил заметить, Дикон, наш свояк - дурак', - кисло согласился Эдвард. Он осушил свой бокал и вновь его отставил.

'Лучше всего тебе найти время для встречи со мной и Уиллом завтра утром. Тогда будет удобнее всего отправить еще одно послание Френсису в Британию. Тщетные усилия, сомнений нет, но поле для маневра у нас сужается'.

'Нед, нам надо снова поговорить с Мег. Каким-то образом мы должны убедить Карла увидеться с тобой. Если ты не можешь просто с ним побеседовать...'

'Думаю, твое доверие не оправдано, Дикон....скорее оно льстит его самолюбию. Тем не менее, мы согласны друг с другом касательно дальнейшего плана действий. Есть только одна возможность - заставить Карла признать, что его безопасность обеспечивается исключительно йоркистской Англией'.

Он отодвинул скамью, резко встав на ноги.

'Но если мы потерпим в этом поражение...тогда тебе лучше смириться с образом жизни Бургундии, ибо придется здесь задержаться на какое-то время'.

Ричард попытался возразить, заколебался, но потом выпалил: 'Нед, по твоим словам, у меня существовал выбор. Так вот, если бы от меня зависело заново все пережить, сделал бы точь-в точь!'

Эдвард постоял, глядя на брата сверху вниз. Выражение его лица было мрачным и вымотанным, но на этот раз лишенным привычной насмешливости. 'Знаю, Дикон... и с прошлого года я стал воспринимать твою преданность само собой разумеющимся явлением, доверять тебе, как никому другому ранее... Даже Эдмунду'.

Ричард потерял дар речи, вызвав у Эдварда хохот: 'Бога ради, не задумывайся так глубоко'.

'Сложновато', - хрипло отозвался Ричард и, обводя рукой уже переполненный общий зал, скрипящий от обилия используемых иностранных языков и подернутый туманом от раскуриваемых трубок, '...принимая во внимание все, полученное в награду за мою преданность!'

Глаза Эдварда посветлели от внутреннего язвительного смеха: 'Ты все выдержишь, черт тебя побери, выдержишь'.

Он наклонился, поднимая со скамьи плащ. Тот пребывал в гораздо более сносном состоянии, чем у брата. Эдвард не разделял сомнений Ричарда в принятии щедрости Грютхюзе.

'А сейчас забирай эту терпеливую и прелестную проказницу в постель и на несколько часов постарайся забыть об Уорвике, братце Джордже и маленькой кузине, на которой должен был жениться'.

Ричард различил смутную просьбу о прощении в только что произнесенном пожелании, подразумеваемое невысказанное сожаление. Он улыбнулся.

'Идите с Богом, мой сеньор'.

Глава двадцать первая

Эйр,Бургундия. Январь 1471 года.

Филиппу де Коммину, лорду-канцлеру Бургундии исполнилось лишь 25 лет, но никто не пользовался большим, чем он уважением и доверием человека, известного и близким, и врагам под именем Карла Смелого. Филипп ценился как доверенное лицо, проницательный советник, опытный и талантливый дипломат. Когда он в прошлом декабре поменял свою точку зрения и убедил Карла встретиться со свояком Йорком, его сеньор прислушался и пересмотрел ранее занимаемую позицию. 26 декабря герцог Бургундский предложил Эдварду увидеться в начале января в Эйре, что в Артуа.

Ни Карл, ни Филипп до Эйра ни разу не общались с Эдвардом, хотя оба уже имели предвзятые представления о том, каким он может оказаться, этот сдающийся на милость удовольствиям Плантагенет, прославившийся подвигами в спальне также широко, как и подвигами на поле брани. Карл, ошеломляющий двор странной убежденностью, что муж должен хранить верность жене, приготовился с первого взгляда почувствовать отторжение от английского изгнанника. Филипп, ставящий дисциплину превыше всех других качеств, равно был уверен, что обнаружит мало приятного в снисходительном к собственной персоне и высокомерном принце, лишившемся прав на трон из-за недостатка внимания.

Пока его господин и йоркистский король обменивались осторожными любезностями, Филипп воспользовался шансом присмотреться к противнику. Эдвард Плантагенет считался привлекательнейшим мужчиной, когда-либо удостаивавшим присутствием английский трон, и де Коммин склонялся к согласию с подобной оценкой. Эдвард Йорк обладал звучным голосом, замечательно правильными чертами лица, глазами голубизны, редко встречающейся вне окрестностей Дублина, и золотистыми волосами, обычными для членов семьи Плантагенетов, начиная с их первого представителя, Генриха Второго (Генриха, сына императрицы), предъявившего права на корону в 1154 году. Если физические характеристики и соотносились с поведением данного мужчины, то его репутация пока подходила ему плохо. Филипп поймал себя на внимательном изучении англичанина в поисках ключей к характеру человека, который не был тем, каким представлял себе изгнанного короля де Коммин.

Филипп мало заботился о судьбах английского королевского дома. Он не принимал участия в династической дуэли между Йорками и Ланкастерами. Де Коммин знал, Гарри Ланкастер был дурачком, и, до настоящего момента, у канцлера имелось мало причин оценивать намного выше Эдварда Йорка. Во время его поисков убежища в Бургундии Филипп разделял раздражение своего монарха неожиданным развитием событий. Согласно с просьбой Карла, де Коммин в октябре навестил Кале, стараясь сгладить ущерб, нанесенный продолжающимся пребыванием Эдварда в стране. Поездка стала для него откровением.

Канцлер гордился своим ориентированным на выгоду, беспристрастным подходом к искусству управления государством. Он часто желал, чтобы его твердолобый неистовый герцог имел больше общего с их смертельным недругом, расчетливым королем Франции. Однако, де Коммина поразила циничная скорость, с какой Кале принял в объятия Медведя у Обточенного Кола.

Обедая с лордом Уэнлоком и другими английскими лордами из Кале, Филипп ошеломленно слушал, как все присутствующие оскорбляют Эдварда Йорка в самых уничижительных, из только вообразимых, выражениях. Де Коммин посчитал, что не совсем относится к разряду абсолютных реалистов, куда зачислял себя ранее. Филипп искренне поразился готовности Уорвика пожертвовать дочерью ради политической выгоды, но сейчас смущался, глядя с презрением на островитян, поспешивших отбросить Йорка и взять на его место Ланкастера. Чувство морального превосходства, тем не менее, не мешало бургундскому канцлеру серьезно уверять Уэнлока с товарищами, что беспокойный Эдвард мертв.

Таким образом выигрывалось время для его герцога и его страны, какой бы мимолетной не была отсрочка. Раньше или позже, Филиппу и Карлу пришлось бы идти на сделку с Францией. Де Коммин прекрасно сознавал, что война - неизбежна. Без ответа пока оставался вопрос, возможно ли предотвратить франко-английский союз, направленный против Бургундии, и на эту тему у Филиппа с каждым днем росли пессимистичные прогнозы.

С середины декабря французские посланники совещались в Лондоне с Уорвиком. Ходили смутные слухи, хоть и пока неподтвержденные, что французский король искушает всемогущего графа обещанием фламандских земель в качестве доли Творца королей в добыче, полученной от войны с Бургундией. И с такими зловещими предвестниками, носящимися в воздухе, Филипп считал настоящее время, пригодным для переосмысления всех находящихся в распоряжении вариантов, один из которых, несомненно, воплощался в человеке, сидевшим напротив него за столом.

'Я много слышал о лорде-канцлере своего бургундского зятя, более, чем достаточно, чтобы растревожить мое любопытство, месье де Коммин', - произнес вариант Филиппа, и де Коммин принял комплимент, если он был таковым на самом деле, родом невинной шутки.

Английский неприятно покоробил ухо, и канцлер ощутил мгновенное раздражение герцогом, настоявшим, чтобы встреча проводилась на родном языке гостя. Эдвард говорил по-французски, как всякий знатный англичанин, и они могли бы также легко беседовать на языке, намного более близком Филиппу. Но Карл, владевший французским, фламандским, английским, латынью и немного итальянским, гордился свободной английской речью и никогда не мог сопротивляться возможности похвалиться лингвистическими способностями.

Карл наклонился вперед. Он презирал утонченность, как другие - лень или скупость. 'Поведайте мне, мой друг Йорк, почему я должен помогать вам? Почему я должен рисковать притягиванием к себе враждебности человека, управляющего Англией, из-за человека, за чьим именем не стоит ни су, ни воина?'

Филипп сморщился, когда же его сеньор научится проводить тонкую грань между смелостью и оскорблением? Однако Эдвард не выглядел задетым. Наоборот, он словно бы сильнее заинтересовался.

'По той причине, мой господин, что вы не сможете позволить себе оставить меня без поддержки', - объяснил он с улыбкой, и заинтригованный Филипп заметил, как уверенно гость перешел от хороших манер к откровенности.

'Правда? Может, будете столь любезны и раскроете смысл своих речей?' - прохладно попросил Карл. 'Мне чрезвычайно важно услышать ваш ответ'.

Как и Филиппу, который не отрывал глаз от англичанина, пока Эдвард вещал: 'Бургундия - государство, обладающее значительным благосостоянием и могуществом. Но даже она жестко принуждается к ведению боевых действий на два фронта. Ваша Милость сумеет, по всей видимости, одержать верх над Людовиком Французским. Но я сомневаюсь, что вы вынесете совместное нападение Франции и Англии, охватывающее страну с разных направлений.

Мы оба знаем, Людовик душу заложит, лишь бы узреть цветущую на бургундской почве лилию. Если бы я был на вашем месте, то глаз бы ночами не смыкал, наблюдая Англию под каблуком француженки и наемного солдата, преклоняющегося перед французским королем'.

'Талантливо', - без колебаний отозвался Карл. 'Но вы, мой господин, делаете предположение, еще нуждающееся в доказательствах: что Уорвик, действительно, соберется на войну ради французского короля. Тем не менее, чем больше он может симпатизировать Людовику, тем больше я сомневаюсь, что их дружба для графа значит много'.

'Как и я', - тут же согласился Эдвард. Карл нахмурился.

'Тогда в чем дело?' - спросил он нетерпеливо.

'Люди обычно не воюют из-за дружеской солидарности, в этом вы правы. Они сражаются ради более осязаемых целей: укрепления необходимого союза, ликвидации возможной угрозы. И чаще всего, мой господин и уважаемый свояк, они сражаются ради личной выгоды'.

Филипп напрягся. Англичанин говорил с позиции человека с козырной картой в рукаве. Интересно, что бы это могло быть.

'Личной выгоды, Ваша Милость?' - вежливо переспросил де Коммин.

'Голландия и Зеландия, месье де Коммин. Конечно, я считаю приобретение таких богатых областей выгодным, а вы нет?'

'О чем вы говорите?' - спросил Карл. 'О том, что Людовик пообещал бургундские земли Уорвику в оплату за английскую поддержку?'

'Графства и поместья Голландии и Зеландии', - ответил Эдвард, словно цитируя по памяти, и, когда он не стал продолжать дальше, Филипп с неохотой присудил ему некоторое число очков, думая, что, если момент окажется потом всего лишь блефом ради высоких ставок, Эдвард сыграл выше всяческих похвал.

'Если бы я мог просить о внесении ясности, мой господин... Мой английский не свободен... Месье де Уорвик намерен взять наши территории в Голландии и Зеландии как награду за присоединение к войне против Бургундии? Вы это имели в виду?'

'В точности, мой господин'.

Карл и Филипп обменялись взглядами. Герцог почти незаметно кивнул, и его канцлер улыбнулся с полным сожаления качанием головой.

'Простите, мой господин, если кажется, что я сомневаюсь в ваших словах... Все из-за того, что вы поразили меня сообщенными новостями. Можно узнать, как до вас дошла подобная информация?'

'Она досталась мне от человека, находящегося к моему кузену Уорвику ближе любого друга'.

'От зятя, быть может?' - предположил Филипп, и Эдвард пожал плечами.

'Быть может'.

Карл потерял терпение, временами его канцлер мог быть по-французски утомителен в предпочтении неявного и постепенного приближения к цели.

'Не помышляет ли ваш брат Джордж о вторичном предательстве?' - прямо поинтересовался он.

Эдвард усмехнулся. 'Предпочитаю думать о случившемся, как о возвращении еретика к истинной вере!'

'Я бы сказал, что герцог Кларенс меняет веру также часто, как другие - одежду', - произнес Карл после непродолжительного молчания, но сарказм его фразы прозвучал почти неслышно, без злобы. Филипп видел, что его господин поглощен задумчивым рассмотрением заговора, внезапно обрисованного перед собеседниками: Кларенс, введенный в лагерь Уорвика на манер Троянского коня. Такой подход действительно несколько менял расстановку сил.

Карл отпихнул кресло, обрушив на зятя Йорка вызывающие критические замечания. 'Предположим, на спор, что рассказанное Джорджем - правда, что у Уорвика существует весомое основание для объявления войны Бургундии. Даже если и так, подобное положение дел не обязательно приводит к выводу о решении всех моих проблем с помощью оказания вам поддержки'. Он замолчал.

'Если честно, мой господин Йорк, я не сильно уверен в ваших возможностях одержать победу над Уорвиком. Остальные тоже разделяют мою точку зрения. Возможно, вы слышали, что миланский посол сказал о ваших шансах?' 'Сложно вернуться через окно, выйдя в дверь'. Карл улыбнулся Эдварду, прибавив со злобной ноткой, 'Он делает ставки, что в случае попытки возвращения в Англию, вам придется оставить там свою шкуру'.

Эдвард рассмеялся, и его смех даже для подозрительного уха присутствующих прозвучал довольно искренне.

'Я приму это пари', - спокойно сказал он. 'А вы? Что вы скажете, Карл Отважный? Моя шкура против Йоркистской Англии, недружественной к Франции...Как возможно вам проиграть?'

Филипп усмехнулся, запоздало поднося к лицу руку, чтобы скрыть улыбку. После краткого молчания неохотно рассмеялся и Карл.

'Признаю, вы нравитесь мне больше, чем я ожидал', - признался он. 'Но сомневаюсь, что моя симпатия достаточна для финансирования экспедиции, обреченной на поражение'.

Эдвард все еще улыбался. 'Сестра предупредила, вы говорите, руководствуясь рассудком. Если бы я мог поступать также... Вы можете обречь себя на потери лишь бездействием. Поддержите меня, и уверяю, что найду чем занять своего кузена Уорвика, чтобы он забыл о завоевательных кампаниях. Не сделаете так, и гарантированно столкнетесь с англо-французскими войсками еще до весенней оттепели'.

'Вы действительно думаете выиграть?' - вопрос Карла звучал скорее заинтересованно, чем скептически, и Эдвард с Филиппом оба заметили изменение в интонации.

'Полагаю, могу ответить максимально ясно, задав вам вопрос, свояк. Ответьте, вы когда-нибудь слышали, что граф Уорвик способен разбить Эдварда Йорка на поле битвы?'

'У вас талант убеждать, господин Йорк', - в конце концов признал Карл. 'Но вы упустили из внимания мою верность династии Ланкастеров. Разве я не праправнук Джона Гонта, первого герцога Ланкастера? Пусть я и женат на вашей сестре, чему безмерно рад, я всегда поддерживал Ланкастеров. Как вам, несомненно, известно, на протяжение нескольких лет двое могущественнейших ланкастерских лордов, герцог Сомерсет и герцог Эксетер, проживали при моем дворе'.

Эдвард кивнул. 'Два храбреца', - спокойно заметил он. 'Верные Ланкастерам до самой смерти. Вы знаете, что я сделал бы с этими знатными лордами на вашем месте?'

'Могу догадаться', - проронил Карл с мрачной улыбкой. 'Вы отправили бы их на встречу с Господом'.

'Нет... Я отправил бы их в Англию'.

Карл был слишком поражен, чтобы скрыть изумление. 'Но они преданы сердцем и душой Ланкастерам'.

Эдвард молча улыбался.

Филипп сохранял внешнюю безмятежность, но это требовало от него волевых усилий. Канцлер старался не смотреть в глаза англичанину, находясь в уверенности, что случись подобное, он обнаружит, что узнал в Эдварде Йорке родственную душу. Вместо этого де Коммин обернулся к Карлу.

'Разумеется, Ваша Милость', - согласился он. 'Но мне представляется, Его Милость господин Йорк более заинтересован в их неприязни, чем в их верности. Нет ни одного человека, кто питал бы теплые чувства к графу Уорвику'. Вопросительно и любезно взглянув на Эдварда, Филипп переспросил: 'Я прав, мой господин?'

'Нет, месье де Коммин, я бы так не сказал', - сдержанно ответил Эдвард. 'Между Бофорами и Невиллами всегда существовали счеты, основанные на крови. Что до Эксетера, он годами враждовал с Невиллами. Сейчас же - убежденно возлагает всю ответственность за годы изгнания на Уорвика... По меньшей мере, мне так рассказывали'.

Карл перевел взгляд со свояка на своего лорда-канцлера. 'И они еще называют Людовика пауком', - кратко изрек он.

С портрета смотрел мужчина лет тридцати. Густые и черные как смола волосы, поразительно яркого голубого цвета глаза, округлое с правильными чертами лицо, в то же время смуглый цвет лица подтверждал португальское происхождение по материнской линии, а выступающая челюсть свидетельствовала об упрямой и непреклонной природе владельца.

Отступив назад, чтобы рассмотреть картину под другим углом, Ричард восхищенно воскликнул: 'Иисусе, но это же чудесно сделано, Мег! Как имя художника?'

Маргарет присоединилась к брату, встав с ним рядом перед изящно помещенным в раму портретом ее мужа.

'Рогир ван дер Вейден. В высшей степени одарен, правда? Этот портрет создавался, еще когда Карл был графом Шароле, и его я люблю больше остальных. Он написан так, будто Карл находится здесь, с нами в комнате, как считаешь?'

'Я предпочел бы, чтобы он уже пришел. В конце концов, больше не потребуется ждать'.

Маргарет улыбнулась и потянулась взъерошить его волосы. 'Не тревожься так, Дикон. Как я уже сказала тебе, я искренне верю, что Карл поддержит Неда. А сейчас - иди сюда и садись. Чтобы ожидание промелькнуло быстрее, - покажу тебе, как мы играем в Примеро (http://www.bolshoyvopros.ru/questions/896978-starinnaja-kartochnaja-igra-mama-pokera-chto-za-slovo-iz-7-bukv.html - Была такая карточная игра, по сути своей немного напоминающая современный покер, в некоторых европейских странах. Впервые она упоминается в 1526 - ом году. Во Франции она называлась la prime, а в Италии и Испании primero. Там сдавалось по три карты и играли карты с одинаковым номиналом или по масти. Старшинство соответствовало современному покеру. А в нашей литературе та игра называется ПРИМЕРО.), что пользуется даже большей популярностью при нашем дворе, чем Четырехлапый Козырь'.

С заметным отсутствием восторга Ричард согласился, и Маргарет стала привычно раскладывать игральные карты на мраморной столешнице.

'Запомни, каждая карта имеет стоимость, втрое большую, чем та, что у нее на лицевой стороне. Валет червей стоит столько же, сколько любая карта, назначенная тобой. Дикон, внимательнее! '

Ричард сбросил карты на стол.

'Мег, на земле нет способа заставить меня сосредоточиться на карточной игре, тогда как столь многое висит на волоске'.

'Хорошо, Дикон', - простила Маргарет. 'Я не удивлена, что твои нервы обнажены. О чем ты хочешь побеседовать, пока мы дожидаемся Неда?'

'О тебе. Мы так мало времени провели вместе, и только и делали, что говорили о политике. Мне важно узнать, как у тебя дела. Ты счастлива, Мег? Ни о чем не жалеешь?'

Прошло всего восемь месяцев после двадцать пятого дня рождения Маргарет, но улыбка, с которой она взглянула на брата, была исключительно материнской.

'Не жалею, дорогой мой. Мне нравится жизнь герцогини Бургундской. Тем не менее, спасибо за твое участие. Временами ты бываешь очень милым'.

'С каждым наступлением октября я отмечаю день рождения', - мягко напомнил сестре Ричард. 'Мне уже не пятнадцать, Мег'.

'Виновата', - признала она со смехом. 'Признаю, сложно думать о тебе, как о взрослом человеке. Но я постараюсь так делать!'

Они улыбнулись друг другу, молча вспоминая замок Фотирингей, где оба родились и вместе с Джорджем провели ранние детские годы.

'Эти два года, в течение которых мы были в разлуке, принесли тебе много событий, Дикон. Нед говорит, по его мнению, ты становишься способным полководцем'.

'Правда?' - усмехнулся Ричард, и Маргарет кивнула. Она обладала прекрасными серыми глазами, очень похожими на материнские, но сверкающими озорством, совсем несвойственным герцогине Йоркской.

'Нет, ты уже не тот маленький братик, оставшийся в моей памяти', - радостно согласилась она. 'Со дня нашей последней встречи ты познал войну. И, видимо, женщин... Нед говорит, прошлой весной у тебя родилась дочь'.

Ричард явно был захвачен врасплох, к громадному удовольствию сестры. 'Неду случается говорить слишком много', - язвительно проронил он, и Маргарет захихикала.

'Тебе не следует смущаться передо мной или нашей госпожой матушкой', - проворчала она. 'Хотя, смею заметить, она слишком занята подвигами Неда, совершенными в свойственном ему широком масштабе, чтобы успеть уделить внимание твоим мелким прегрешениям!'

Ричард рассмеялся. 'Однако, мне бы не хотелось предъявлять их ее взору', - признался он, вызвав ответный хохот Маргарет.

'Помнишь, Дикон, как она могла пристыдить нас только взглядом? Матушка всегда казалась осведомленной, когда нам случалось набедокурить! Джордж поклялся бы, что у нее есть второе зрение!'

Протрезвев от одного упоминания имени Джорджа, они перестали смеяться. Маргарет перегнулась через стол, коснувшись руки Ричарда.

'Дикон, я попрошу тебя об одолжении'.

'Ты прекрасно знаешь, что можешь просто сказать'.

'Как я ранее говорила, я верю в то, что Карл обратит внимание на призыв Неда о помощи. И, уверовав в это, я думаю о твоем возвращении в Англию ... и к Джорджу.

Он отчаянно несчастлив, Дикон. Сейчас Джордж понимает, что Уорвик поступил с ним, как с дурачком. Он чувствует, что не может больше доверять нашему кузену и опасается за свою жизнь при ланкастерском правлении так сильно, как только может. Я верю, наш брат придет к примирению с Недом. Он сам такой возможности не допускает, имей в виду, но я знаю его, Дикон. Стоит тебе вернуться в Англию, полагаю, Джордж серьезно задумается о возвращении верноподданнических чувств Йоркам'.

'Задумается, если посчитает, что Нед одержит победу', - ответил Ричард и тут же пожалел об этом, увидев всю ядовитость проявленного сарказма.

'Я ждала подобной реакции от Неда', - с упреком сказала Маргарет, 'но не от тебя. Когда-то ты любил Уорвика, значит, помнишь, каким убедительным он может быть. Не стоит ненавидеть Джорджа за слабость, Дикон. Наш брат не способен помочь себе сам, на самом деле, не может. Неду понять это сложно, но я надеялась, что ты поймешь...'

'Я понимаю, Мег. Но не считаю, что прощение будет легким'.

'Не можешь простить Джорджа ради него самого, тогда, сделай это ради меня'.

Ричард оценил силу просьбы Маргарет, выдавив кривую улыбку. 'Ну, если ты ставишь вопрос под таким углом...'

'Осознаю, Джордж поступил ужасно несправедливо, но надеюсь, он хочет возместить свои ошибки. Почему еще наш брат мог написать мне, что французский король соблазняет Уорвика обещанием Голландии и Зеландии?'

Однако, Ричарду уже было довольно. 'Пойдем, Мег', - объявил он. 'Помнишь, ты показывала нам это письмо? Это не послание того, с кем делятся важными сведениями, скорее звучит, как отрезвление оскорбленного поступком Людовика человека. Французский король не счел должным сделать такое предложение ему!'

'Одаренно, он не сделал свое намерение ясным и понятным, даже с таким большим количеством слов, чем явно надеялся помочь тебе. Конечно же, он знает, я доверяю Неду. А еще, Джордж должен знать, что Нед обязательно извлечет максимальную выгоду из полученной информации'.

'Может быть', - неуверенно сказал Ричард. 'С Джорджем никогда не знаешь, что им ведет. Если предпочитаешь верить, что он хотел оказать нам услугу, кто я такой для противоположного по смыслу утверждения?'

Его речь, тем не менее, звучала так недоверчиво, что Маргарет стала просить: 'Неужели мы не допустим, что все не так, Дикон? Разве я прошу много?'

'Полагаю, нет. Если ты только ты это Нед!'

Эдвард был один. Он закрыл за собой дверь и задвинул щеколду, пока Ричард замер в ожидании, а уверенная Маргарет рассыпала карточную колоду по поверхности стола.

'Нед?' На лице брата она ничего не прочла, и, на страшный миг, короткий, но горьчайший из всех пережитых за всю жизнь, подумала, Милостивая Богородица Мария, Карл отказал! Но стоило ее святотатственному страху проявится, как Ричард вскочил на ноги.

'Господи', - тихо произнес он, 'ты сделал это...'

Эдвард быстро кивнул. 'Рассчитываю на Пасху быть в Англии, если не раньше', - спокойно сообщил он, а потом ухмыльнулся. 'Что скажешь, Дикон? Хочешь вернуться домой?' Чары спали. Пока ее братья ликующе обнимались, Маргарет взлетела из-за стола и попала в объятия сначала Эдварда, слепо целующего ее щеки, глаза, волосы, потом Ричарда, также обнимающего сестру, затем опять - Эдварда. Только теперь, когда это закончилось, теперь, когда они выиграли свою партию, герцогиня Бургундская позволила себе признать, какой трусихой она была.

Значит, Карл убежден, что Джордж собирается предать Уорвика при первой же возможности?

Эдвард кивнул и улыбнулся. 'Я сильно надеюсь на это, Дикон. По крайней мере, сделал все самое отвратительное, на что только способен, лишь бы произвести на него впечатление!'

Этого-то начала Маргарет и ждала. 'Нед', - быстро вклинилась она, 'я верю, Джордж на самом деле оставит Уорвика...если поймет, что получит прощение'.

'От кого? От Господа?'

Маргарет не спасовала перед его сарказмом. Она сразу ждала подобного ответа, поэтому моментально пересекла комнату в направлении брата, когда он произнес: 'Простить Джорджа, ибо он не ведает, что творит. '

'Уже давно, как только я способен вспомнить, постоянно приходится выслушивать это от тебя, Мег, а стоит тебе замолчать, вступает Дикон. Ваши слова выше моего разумения. Так было всегда. Действительно интересно, что в Джордже такого, что вынуждает вас обоих защищать его даже сейчас. Что вы видите в нем, недоступное моему зрению?'

'Я вижу мальчика', - без колебаний ответила Маргарет. 'Я помню его таким, каким Джордж был на протяжение лет, проведенных нами в замке Фотерингей...прежде чем он подпал под влияние нашего кузена Уорвика. Джордж всегда проявлял своеволие и упрямство, но в нем не находилось места для злобы, Нед, не находилось, поэтому...'

'Правда?' - недоверчиво отозвался Эдвард и рассмеялся.

'Знаю, он давал тебе мало поводов любить его', - уступила Маргарет. 'Но неужели ты не можешь понять - почему? Он ревновал к тебе, Нед, Джордж всегда отличался этим качеством. В тебе наш брат видел все, что отсутствовало у него...'

'Да... как у английского короля'.

Маргарет поняла, ее увещевания бесполезны. Нед не обращал на ее слова ни малейшего внимания. Также как он не простит Джорджа.

'Ты проявляешь в нем самое худшее. Так было всегда. Джордж знает, что ты совсем не испытываешь к нему любви. Он знает, что ты всегда отдавал предпочтение Дикону...'

'А ты сама признала, Джордж предоставил мне мало причин для любви', - нетерпеливо отвел выпад Эдвард, и Ричард решил, что настало время вмешаться.

'Мег не защищает совершенного Джорджем, Нед. Она пытается заставить тебя понять, почему он действовал так, а не иначе, не более того'

'Если сумеешь удовлетворительно объяснить мне подвиги Джорджа, Дикон, смею уверить тебя, ты также хорошо посчитаешь, сколько ангелов смогут станцевать на булавочной головке'.

'Я знаю про его недостатки, также хорошо, как и любой другой человек, но у меня о нем тоже иные воспоминания. Воспоминания о более счастливых днях и временах, когда я нуждался в нем, а он сразу появлялся на зов о помощи. Мы с Джорджем многое прошли. Мы вместе находились в Ладлоу. Помнишь? Нам выпало увидеть, как они грабят город. Джордж...Он не спускал с меня глаз все то время. Он сделал для меня все, от него зависящее.

Мы также вместе оказались в изгнании. Мне не забыть этого. Как сейчас вижу матушку, торопящую нас на отплывающий корабль, уговаривающую быть храбрыми и просящую Джорджа присмотреть за мной.

И он присматривал, Нед. Прежде всего в течение той первой ночи в море, когда я еще не полностью осознал, что произошло и почему. Мне даже было неизвестно, где располагается эта Бургундия!

Я чувствовал проявляемую им ко мне доброту, Нед. Не только той ночью, но и в последовавшие недели, пока мы дожидались новостей из Англии. Он позволял мне сознаваться в испытываемом страхе или в тоске по дому и никогда не насмехался над моими чувствами'. Здесь Ричард улыбнулся. 'Ну, почти никогда! Наверное, ты хотя бы согласишься, Нед, такие воспоминания трудно стереть. Теперь ты знаешь, о чем я думаю, защищая Джорджа'.

Маргарет наклонилась и поцеловала Ричарда в щеку. 'Спасибо тебе', - прошептала она, а затем повернулась к Эдварду.

'Понимаешь сейчас, Нед!' - тихо спросила она.

Эдвард все еще смотрел на Ричарда. 'Не сомневаюсь, что Джордж был столь заботлив, как ты рассказываешь, Дикон. Не это меня удивляет. Он не чудовище. Наш братец выкажет доброту, но лишь если она обойдется ему даром. Уверен, он по-своему любил тебя...а ты подарил ему Господом спущенную к нам возможность сыграть доблестную роль старшего брата. Смею предположить, он глубоко ей наслаждался'.

Ричард начал возражать, но потом замолчал, разочарованный, но совсем не удивленный.

Однако Маргарет ожидала более сочувственного ответа, подготовленная к нему внимательной тишиной со стороны Эдварда, поэтому горько произнесла: 'Ты не сделаешь ему скидку на сомнения в чем-либо?'

'Нет'.

Ответ был грубым в своей краткости, глаза, смотревшие на герцогиню Бургундскую, напоминали голубые льдинки. Маргарет задохнулась, повернувшись с призывом к Ричарду. В это время Эдвард быстро поднялся на ноги, вытягиваясь и ловя сестру за запястье.

'Я ничего не сделаю для Джорджа. Только для тебя, Мег. Что ты хочешь от меня?'

Маргарет посмотрела на брата. 'Я хочу, чтобы ты простил его, Нед', - произнесла она тихо, и Эдвард ей кивнул.

'Ты сделаешь это? Правда?'

Он снова кивнул. 'Я не могу забыть предательств Джорджа, Мег, даже ради тебя...и нет средства, чтобы я когда-нибудь снова стал доверять ему. Но я обещаю тебе, - если он хочет порвать с Уорвиком и вернуться к Йоркам, сделаю все, от себя зависящее, чтобы пережить прошлое'.

'Спасибо тебе, Нед'. Маргарет обняла брата за шею. Какое-то мгновение Эдвард держал ее, затем она отступила.

Лицо лучилось улыбкой. 'А сейчас мне следует отыскать Карла. Не хочу, чтобы он считал меня неблагодарной!'

Поднявшись, Маргарет снова поцеловала Эдварда и, проходя, быстро обняла Ричарда.

Как только она достигла двери, Эдвард сказал вслед: 'Можешь рассказать Джорджу о моей позиции, Мег, если хочешь'.

Она засмеялась. 'Ты и так хорошо знаешь, что я так и сделаю!'

Эдвард снова присел и бросил взгляд на Ричарда. 'Я уверен, Мег - единственный человек, кто когда-либо искренне любил Джорджа. Полагаюсь на Господа, чтобы наш братец оценил ее отношение... Хотя, учитывая его нрав, сомневаюсь'.

Ричард не ответил, и Эдвард изучающе остановил на нем глаза.

'Ты не хотел, чтобы Мег просила за Джорджа. Почему?'

'В этом не было надобности', - сжато ответил Ричард.

Эдвард не стал отрицать. 'Тогда почему ты рассказал мне о Ладлоу и о Бургундии?' - поинтересовался он.

'Потому что этого хотела Мег. И потому что я посчитал себя способным помочь тебе увидеть Джорджа нашими глазами. Таким, каким мы его помним'.

'Тебя это волнует? То, что я не могу увидеть Джорджа с твоей или Мег точки зрения?'

'Думаю, ты знаешь, что меня волнует. Что ты позволяешь Мег умолять тебя о прощении Джорджу, когда ей не нужно так поступать. Когда вся сцена - исключительно твоих рук дело'.

'Я не солгал Мег, Дикон', - безмятежно откликнулся Эдвард. 'В аду наступят холода, прежде чем я когда-нибудь снова поверю Джорджу'.

'Ты можешь не доверять ему, но недовольством его воспользуешься с лихвой. Чтобы поступить иначе, надо оказаться дураком, а я никогда не видел человека, менее на него похожего, чем ты'.

'Поблагодарил бы тебя за такие слова, но не уверен, что они подразумевают комплимент', - парировал Эдвард, скорее веселясь, чем раздражаясь. 'Ты прав, конечно. Джордж стоит во главе войск, и у Уорвика нет альтернативы веры ему. Такое положение превращает нашего братца в достойного союзника. Разумеется, ты не ставишь мне это в вину'.

'Нет, этим поступком попрекать тебя я не стану. Только тем, что Мег верит, - ты поступаешь таким образом ради нее'.

"Хорошо, только что я натворил? Тебе известно, как я люблю Мег. Что плохого в желании сделать ее счастливой?"

"Проклятие, Нед, ты заставил ее поверить, что помиришься с Джорджем из-за ее просьбы, а на самом деле поступишь так, служа исключительно собственным интересам. Не была бы Мег столь взвинчена проблемами нашего брата, она точно тоже заметила бы истинную подоплеку твоего обещания".

"Молодец, мне нужен Джордж. Но я многим обязан Мег. Если я могу заставить ее считать себя ответственной за примирение, этим может быть нанесен какой-то вред? Она сильно любит Джорджа. Ты не думаешь, что ей доставит удовольствие вера в свою помощь ему? Почему я должен лишать сестру такого счастья?"

Выражение лица Ричарда говорило о недоверии. "Иисусе",- вымолвил он в конце концов, качая головой.

Эдвард рассмеялся. "Все закончилось, как надо, желанная цель достигнута. Зачем ссориться на тему использовавшихся средств, Дикон? А сейчас принеси бутылку из буфета. У нас может больше никогда не оказаться лучшего повода для празднования, чем сегодня вечером".

Поставив бутылку на полированную поверхность мраморного стола, Ричард налил белое вино в серебряные бокалы, украшенные золотыми узорами. Он никогда не видел где-либо подобной роскоши, кроме как при дворе своего бургундского свояка. Внезапно в памяти всплыли обстоятельства последнего раза, когда они вместе пили с братом. Тогда у них были немытые оловянные кружки на искривленном деревянном столе, мокром от выплескивавшихся капель вина и грязном от оплывающего воска чадящих жирных свечей.

"Еще никогда не появлялся такой король Англии, кто потерял бы свой трон, а потом вернул бы его, Дикон. Гарри Ланкастер - только пешка, не более, чем марионетка, управляемая прихотями Уорвика. А другие, потерявшие свои короны, вскоре также расставались и с жизнями".

"До настоящего момента", - тихо сказал Ричард, и Эдвард улыбнулся ему. В этот момент Ричард знал, брат тоже вспомнил ночь в "Золотом Руне".

"За что нам следует выпить, Нед... за Англию?"

"У меня есть мысль получше. Сейчас неподходящее время, прошло всего четыре дня от Богоявления, и, смею сказать, наша госпожа матушка никогда не простила бы такого тоста. Но богохульство или нет, однако, мне видится, - подходит".

Он прикоснулся своим бокалом к тому, который держал Ричард. "За Воскрешение", - произнес Эдвард.

Глава двадцать вторая

Лондон, 1471 год

Крест Святого Павла, находящийся в самом северном углу церковного двора собора этого святого, считался самой известной из лондонских уличных кафедр. На ней зачитывались как папские буллы, так и королевские предписания. Несчастные, чем-либо оскорбившие Святую Церковь или столкнувшиеся со светским правом, совершали покаяние перед деревянной кафедрой, оформленной в виде восьмиугольника. Каждое воскресенье в полдень большая толпа собиралась на церковном дворе - послушать проповедь, чаще всего носившую ярко выраженную политическую направленность.

Великопостное воскресенье исключением не стало. В прошедшем сентябре доктор Джон Годард объявил здесь Гарри Ланкастера истинным королем Англии, а в этот промозглый мартовский день, шестью месяцами позже, он снова вещал у креста Святого Павла в пользу ланкастерской династии.

Джон Годдард был искусным публичным оратором, обладавшим тонким чутьем на удачную фразу, запоминающуюся метафору и привыкшим управлять ленивым и тяжеловесным вниманием слушателей. Однако, в нынешний полдень его зрители были беспокойны, рассеянны, а пастырь ощущал одновременно раздражение и неопределенность. Он уже более, чем наполовину прочел свою проповедь, прежде чем обнаружил, что внимание паствы равно направлено и в другую сторону, потом лишь изумляясь, как вообще сумел не заметить ее до настоящего момента, - строгую и элегантную женщину, подарившую жизнь Эдварду Йорку. Годдард слишком привык вещать толпе, чтобы где-то совершить ошибку, тем не менее, на мгновение замолчав, он уверенно продолжил свою речь. Герцогиня Йоркская, казалось, совсем не понимала, какое волнение она вызывает, бесстрастно слушая восхваления францисканцем благочестия и милосердия доброго короля Гарри.

На другой стороне церковного двора леди Скроуп громко шепталась со своим мужем, в то же время, не отводя глаз от герцогини.

'Мы обязательно должны поговорить с ней, Джон', тихо настаивала она. 'Мы знакомы с Ее Милостью много лет, как можно пренебречь ей?'

'Я не сказал, что мы должны пренебречь ей', - раздражительно прошипел в ответ сэр Скроуп. 'Но я не понимаю, почему мы должны искать ее общества. Это было бы чертовски неудобно, и я не вижу необходимости в подобном поступке. О чем мне говорить с госпожой герцогиней... о том, что я надеюсь, как бы ее сын побыстрее сгнил в Бургундии? Более того, с ней ее дочь, а ты знаешь, мне эта леди вовсе не по душе'.

Взгляд Элисон переместился с изящного силуэта герцогини Йоркской на ее более пропорционально сложенную дочь Элизу, герцогиню Саффолкскую.

'Простая вежливость, Джон. У нее существуют на это все права'.

Завершив проповедь, доктор Годдард начал спускаться с каменных ступеней, и внимание Элисон тут же было отвлечено. Когда она снова обернулась в сторону герцогини Йоркской, то увидела коренастого мужчину, прокладывающего себе дорогу сквозь людское море, чтобы в конце пути остановиться перед матерью и сестрой Эдварда.

'Взгляни', - прошипела Элисон супругу, больно впиваясь ему в бок локтем. 'Джек Говард не колебался, подходить или нет к Ее Милости'.

'Ему намного легче так поступить', - ответил кисло Джон Скроуп. 'Он всегда находился на стороне Йорков. Поэтому может честно выразить сочувствие леди Сесиль по поводу неудач ее сына. Но я не лицемер, Элисон, и я -'

'Джон, ты где-то ошибаешься', - перебила его супруга, и сэру Скроупу хватило одного взгляда, чтобы осознать ее правоту.

Герцогини Йоркская и Саффолкская, находящиеся рядом с лордом Говардом, смотрели на него с таким вниманием, которое свидетельствовало о большем, нежели случайная светская беседа. Даже юный Джек, восьмилетний сын герцогини Саффолкской, прекратил свои попытки подозвать одного из приблудных на церковном дворе псов, чтобы поиграть с ним, и дергая за материнский рукав, волновался из-за ее внезапной неподвижности.

Пока Элисон смотрела, лед начал трескаться. Говард решительно кивал, словно что-то подтверждая, причем с большим оживлением, чем обычно наблюдаемое леди Скроуп на этом затененном мрачном лице. Герцогиня Саффолкская обернулась к матери, а затем со смехом упала перед ней на колени и ликующе сжала ерзающего сына в объятиях. Пока она это делала, Элисон впервые с момента, как ее заметила, внимательно рассмотрела Сесиль Невилл. Герцогиня Йоркская улыбалась Джону Говарду такой сияющей, такой разбивающей сердце своей красотой улыбкой, что Элисон сразу поняла, о чем шел разговор.

'О Господи', - выдохнула она и повернулась, чтобы взглянуть на мужа. Леди Скроуп увидела, он тоже разгадал смысл послания Говарда. Когда их глаза встретились, Джон угрюмо кивнул.

'На стороне Йорков сражается сам нечистый, это точно', - мрачно заявил он. 'Я лишь надеюсь, что Господь Всемогущий будет с Уорвиком'.

Жакетта Вудвилл взглянула через плечо, нетерпеливо призывая к себе сопровождающую ее горничную. В ее руке покачивалась корзинка с недавно появившимися на свет и отнятыми у матери котятами, предназначенными внучкам дамы. После шести месяцев изоляции с младенцем, двумя шкодливыми мальчишками и тремя деятельными маленькими девочками нервы Елизаветы были стерты в кровь, и ее мать надеялась, что развлечение с пушистыми комочками получит гостеприимный прием.

Она не представляла, какая сцена ее ожидает при входе в дом аббата Миллинга. Госпожу Стидольф, воспитывавшую младшую дочку Елизаветы, Сесиль, и сейчас присматривавшую также и за другими детьми, нигде не могли отыскать. Двухлетняя Сесиль с плачем свернулась на своей раздвижной кроватке. При виде бабушки она сползла вниз и подбежала к Жакетте, протягивая ей грязную ручонку, темнеющую от увеличивающегося синяка. В угловой колыбели взволнованно вопил ребенок. Остальные дети, два внука Жакетты и сестры Сесиль, пятилетняя Бесс и трехлетняя Мэри, сбились у двери трапезной аббата, столь занятые своей вахтой, что до сих пор не заметили присутствия бабушки.

'Томас!'

Он тут же обернулся, - привлекательный белокурый юноша, шестнадцати лет, Томас был ее любимым внуком и знал об этом.

'Бабушка!'

'Что здесь происходит? Где госпожа Стидольф? Или няня Кобб?'

Вовсе не смутившись ее хмурым взглядом, Томас быстро подошел к бабушке и почтительно поцеловал ее в щеку.

Няня Кобб выбрала этот миг для оповещения о своем появлении, волоча тяжелую деревянную корзинку, которую она благодарно отдала горничной Жакетты.

'Присмотри за младенцем!' - огрызнулась Жакетта, прежде чем женщина смогла сказать хоть слово, обратившись затем к своей горничной, 'Ради Господа нашего, будь поаккуратнее! Вода из ведра расплескивается от каждого резкого движения'.

'Мне надо было принести воду, чтобы приготовить ванну маленькому принцу, мадам. Что вы от меня требуете, раз никто не помогает и...'

Жакетта не обратила внимания на акушерку и взялась за корзинку, стоило только котенку совершить попытку выбраться на свободу. Безуспешно стараясь освободиться от вцепившейся в ее юбку Сесиль, она раздраженно взглянула на Томаса.

'Вот как ты присматриваешь за младшими, Томас?'

Внук ухмыльнулся, дернув головой в сторону закрытой двери. 'Господин аббат сейчас беседует с госпожой матушкой. Он принес ей сообщение от... вам никогда не угадать... от герцогини Йоркской!'

Жакетта присоединилась к его изумлению, - послания от Сесиль Невилл представляли собой редчайшие случаи.

Остальные дети сбились сейчас вокруг нее, и, к тому времени, когда Жакетта смогла заставить их замолчать и привела к подобию порядка, из трапезной выплыл аббат. Бесс и Мэри стали спорить из-за котенка, тогда как Томас метнулся к двери с братом, устремившимся за ним следом, и лишь резкий оклик бабушки уберег юношу от столкновения со священником.

Пренебрегши его укоризненным взглядом, Жакетта проскользнула за Томасом, заперев дверь прямо перед лицом внука.

Комната была просторной и светлой, в восточном углу располагалась миниатюрная личная часовня, поставленная здесь для удобства аббата. Именно там перед покрытым бархатом алтарем находилась Елизавета.

'Дорогая, в чем дело? Что произошло?'

Елизавета покачала головой. Она не пошевелилась. Позади нее сквозь расписанное дорогими красками витражное окно внутрь пролился солнечный свет, и Жакетте показалось, что ее дочь притянула все струящееся из рамы сияние к своим глазам, до этого никогда не слепившими подобной яркой искристой зеленью.

'Я никогда не сомневалась', - произнесла Елизавета и рассмеялась. 'Ни когда они сказали, что он мертв, ни когда они сказали, что ему никогда снова не вернуться в Англию, я ни разу не усомнилась, - он не подведет меня!'

Глаза Жакетты заметили нечто белое, краешек бумаги, выпавшей на пол к ногам ее дочери. Наклонившись, она подняла лист и развернула. На письме не было ни даты, ни приветствия, ни подписи, только несколько слов, написанных крупным почерком по центру страницы: Эдвард высадился в Йоркшире.

Замок Уорвик лежал в семидесяти пяти милях к северу от Лондона, возвышаясь над берегами реки Эйвон, как было со времен норманнского завоевания. Он попал к Ричарду Невиллу благодаря супруге последнего, Нэн Бошам. Хотя сам граф отдавал предпочтение Миддлхэму, находящемуся среди йоркширских болот, замок Уорвик остался его главным жилищем на протяжении всех лет могущества, и именно там Создатель Королей ожидал сейчас новостей с севера.

Граф Уорвик находился один в личной комнате, сидя за заваленным рабочим столом. Он ставил роспись с росчерком на последних буквах, когда вошел его брат, архиепископ Йоркский.

Он обошелся без приветствий, произнеся только: 'Я ждал тебя раньше этого часа, Джордж', пока архиепископ распускал свою свиту и гладил, разгоняя в стороны, приветствующих гостя аланов (вымершая, но сейчас восстанавливаемая заводчиками порода собак - Е. Г.).

Джордж Невилл погрузился в ближайшее кресло, отталкивая самого упорного из псов.

'Иисусе, Дик ты можешь хоть где-то обойтись без этих проклятущих собак?'

Уорвик пожал плечами, держа запечатанное письмо. 'Замечательно, вечером оно отправится во Францию'.

'Ты написал Людовику, что авантюра Йорка провалилась, что Нед был вынужден искать укрытия вскоре после высадки?'

Уорвик кивнул. 'И он почувствует сильное облегчение, услышав такие новости, можешь быть уверен'. Он швырнул письмо обратно на груду бумаг. 'Я только хочу, чтобы я сам сумел в это поверить'.

Архиепископ нахмурился. 'С севера идут вести, что Нед встретил жесткое сопротивление и вынужден был отступить. Звучит правдоподобно, он не мог надеяться на дружественный прием в Йоркшире. Почему наш кузен решил там высадиться, никогда не пойму... Но он это сделал и загнал себя в ловушку. У меня такое положение вещей вызывает доверие... Почему ты сомневаешься, Дик?'

'Я не уверен', - сознался Уорвик. 'Вероятно, потому что это слишком хорошо, чтобы оказаться правдой. Вероятно, потому что слухи хоронили его два десятка раз за прошедшие полгода. Временами мне кажется, что у Неда больше жизней, чем у шести кошек, вместе взятых... Он ускользнул от Джонни у Донкастера, избежал утопления, миновал вероятную встречу с нашими восточными соседями, а потом обошел наш флот, возвращаясь в Англию. Мы буквально перекрыли Канал с февраля, тем не менее, кузен каким-то образом проскочил сквозь раскинутый невод'.

'Он вышел в море в один из сильнейших штормов, какой случался в течение последних лет, когда ни один дружащий с головой мужчина не отважится покинуть порт', - сморщившись произнес архиепископ, и Уорвик одарил брата немного удивленным взглядом.

'Совсем не предприимчиво, согласен', - произнес он сухо. 'Джордж, суть в том, что Нед поставил на шторм и выиграл...и я был бы дураком, если бы поверил сплетням о его падении, не получив тому доказательств. Наш кузен не относится к числу людей, которых можно недооценивать'. Уорвик снова прикоснулся к письму. 'Однако, не вижу причин облегчать мысленную пытку французского союзника. И не рассчитывай на это, Джордж. Успокаивать его я не стану'.

'Даже если история с укрытием - обманка', - возразил архиепископ, 'у него большие неприятности. С Джонни в Понтефракте и Генри Перси в Топклиффе Нед попал в ловушку, а по пути в Ньюарк мчатся Эксетер и Оксфорд. У кузена, по самым завышенным подсчетам, пятнадцать сотен человек, когда ему предстоит встретиться с тремя армиями. Его захват - вопрос времени, и неизвестно, не произошло ли это уже'.

'На словах все так', - согласился Уорвик. Но в его голосе не слышалось настоящей убежденности, и Джордж Невилл, изучив брата внимательнее, обнаружил мало приятного.

'Выглядишь, будто неделю не спал', - критически заметил он, в ответ на что Уорвик опять пожал плечами.

'Я устал', - признался он.

'От Нэн какие-нибудь новости есть?'

Уорвик кивнул. 'Письмо пришло только два дня назад'.

'Как у нее дела?'

'Также пылко рвется в Англию, как Маргарита Анжуйская откладывает отъезд из Франции. Прошло семь месяцев с момента нашей последней встречи, ожидание оказало на нее тяжелое воздействие, как ты и предполагал'.

'Прекрасно понимаю нетерпение Нэн. Мы месяцами ждем Маргариту, а она все еще находит причины медлить, оставаясь во Франции. Что беспокоит эту женщину?'

'Согласен, недальновидна. Ей надо соблюдать свои интересы здесь. Смею лишь предположить, Маргарита тревожится из-за мальчишки, не хочет ставить под удар его безопасность, пока Нед больше не представляет угрозы'.

'Мальчишка станет проблемой, Дик', - мрачно предсказал архиепископ. 'Он истинный сын своей матери...кем бы ни был его отец'.

Уорвик угрюмо улыбнулся. 'Мне не особенно везет с зятьями, правда?'

'Есть известия от Джорджа?'

Уорвик покачал головой. 'Я писал ему как раз, когда ты вошел в комнату'.

Он поднял перо, потом снова его отложив. 'Странно', - произнес граф в конце концов. 'Совсем недавно я бы рассмеялся, услышав, что однажды встречусь с Недом и Диконом на поле боя'.

'Звучит, словно это говорит Джонни, а не ты, Дик', - хлестко вставил архиепископ, вызвав короткий и отрывистый смех брата.

'Тебе незачем опасаться', - сдержанно сказал он. 'Я не поддаюсь чувствам. В любом случае, до этого не дойдет. Не удастся Джонни и Перси заставить их высадиться, задачу выполнят Эксетер и Оксфорд. Им некуда идти, особенно в Йоркшире'.

'Почему, по-твоему, он решил пристать к берегу там? На севере Йорков не любят, и Нед прекрасно осведомлен о местном отношении. Не похоже на него...'

'Нет?'

'О чем ты?'

'Мы укрепили весь восточный берег, где Нед готов был причалить скорее всего... высадись он там, наверняка попал бы в капкан. Но мы не укрепляли север, и я подозреваю, кузен сыграл на нашем упущении. Нед всегда обладал инстинктами игрока, всегда проявлял готовность поставить все, что имел, на единственный бросок костей'.

'Дик, что тебе известно о Джонни?'

'Ничего'.

Они взглянули друг на друга, ни один, не проявляя охоты произносить приходящее в голову. Архиепископ первым устремился разрушать возникавшую стену.

'Мы мало виделись с Джонни в последние месяцы. Не знаю, заезжал ли он в Лондон хотя бы раза два после дня святого Мартина. Дик... ты уверен в его преданности Ланкастерам? Он с нежностью относился к Неду и Дикону...'

Уорвик покачал головой. 'Джонни никогда не был верен Ланкастерам, Джордж', - тихо сказал он. 'Джонни верен мне...и тебе'.

На лице архиепископа появился смущенный румянец, в противном случае он милостиво принял бы упрек. 'Знаю', - согласился он с готовностью. 'Я помню, как мы обязаны Джонни за Донкастер. Также я помню, чего это ему стоило. Если ему придется оказаться одним из тех, кто положит конец безрассудной авантюре Неда... Да, не завидую ему в этом. Ради Джонни, надеюсь, все сделает Перси'.

Уорвик не ответил. Он снова потянулся за пером, глядя на белый лист, лежащий перед ним.

'Сейчас, полагаю, мне стоит написать моему зятю Кларенсу и известить его о возвращении домой братьев'.

Внезапно граф рассмеялся и, отвечая на еще один вопрошающий взгляд, ответил: 'Я вот подумал...когда Ричард Львиное Сердце был освобожден из германского заключения, французский король отправил предупреждение его брату Джону, любившему Ричарда не больше, чем Джордж Неда. Знаешь, что он написал?'

'Каким образом я могу это знать?' - нетерпеливо поинтересовался архиепископ.

Уорвик одарил брата непроницаемым усталым взглядом, процитировав: 'Дьявол на свободе'.

Говоря, он чертил на странице уменьшающиеся с каждым разом в размере круги.

'Писать Джорджу кажется скорее пустой тратой времени. Подозреваю, он знает не больше о местонахождении Неда, чем любой другой человек в Англии'.

Глава двадцать третья

Йорк. Март 1471 года.

'Предлагаю решить вопрос с помощью голосования... Кто согласен открыть ему городские ворота? Я много думал. И постановил для себя. Мы откажем ему во въезде'

'Черта с два, разрешим!'

'Черта с два, откажем!'

'Выслушай его, Уилл, это будем по-честному. Давай, Том, говори'.

'По-моему, нам не следует торопиться. Иначе решение может обратиться против нас же. Прежде чем окончательно что-то сделать, нам надо увериться, что не получим врагом человека, способного снова взойти на английский престол в течение ближайшего месяца'.

'Твоя правда, Рэнгвиш, ты всегда поддерживал Йорков. Согласись, ты обрадуешься, случись им победить!'

'И что с того? Мое отношение не изменит положения вещей, Холбек. Откажи мы Эдварду Йорку во въезде, станем его противниками без всякой на то причины'.

'А если мы позволим ему войти, Том, точно вызовем на себя гнев Уорвика'.

'Его выставили из Кингстон-апон-Халл...'

'И впустили в Беверли. Как я и сказал, мы должны также сделать в Йорке'.

'Что думает об этом Его Милость Нортумберленд?'

'У нас не было возможности вставить и слово'.

'Разве это не позволило вам перевести дух, джентльмены? Пока Генри Перси защищает Топклифф, я не спешил бы хоронить Йорка. Если Перси не станет сражаться на стороне Уорвика, это немного изменит расстановку сил, вы не согласны? Нам следует поразмыслить над вопросом, прежде чем мы вынесем окончательное суждение'.

'Иисусе, вы- законники никогда не бываете счастливы, если не взбаламутите воды. Даже допуская возможность вашей правоты, Эск, граф Нортумберленд отказывается выступать против Йорка, какая разница, что думаем мы? Я заявляю, мы не смеем навлекать на себя гнев графа Уорвика, открывая городские ворота его заклятому врагу'.

'Но он не заклятый враг Уорвику'.

Головы всех присутствующих повернулись к дверному проему совещательной палаты. Утром Ричард Бург и Томас Коньерс вызвались выехать навстречу йоркистам, дабы предупредить их о нежелательности приближения к городу. Сейчас мужчин осаждали со всех сторон.

'Вы виделись с ним, Коньерс? Что он говорит?'

'Как дела у Его Милости, Том?'

'Что вы имели в виду, когда сказали, что Эдвард не заклятый враг Уорвику?'

Коньерс ухмыльнулся. 'Я имел в виду то, что ваша проблема решена, джентльмены', - объявил он несколько самодовольно. 'Полагаю, мне стоит рассказать вам, каким образом мы можем прийти к взаимопониманию с Йорком и при том еще умиротворить Уорвика?'

'Я бы сказал, вас солнечный удар хватил'.

'Даже Мерлин не способен на такой подвиг, Коньерс'.

'Хорошо-хорошо, мы ничего не потеряем, выслушав его...Том?'

'По правде говоря, все просто. Эдвард Йорк заверил нас, что не собирается бороться за английскую корону'.

Коньерсу пришлось поднять руку, чтобы утихомирить возгласы. 'Эдвард утверждает, что намерен лишь предъявить права на поместья, принадлежащие ему по праву герцога Йоркского... Не более того. Помимо этого, он клянется, что охотно присягнет в верности Ланкастеру, позволь мы пройти его войску в город... засвидетельствовать свою искренность'.

В последовавшей оглушающей тишине Бург кивнул в подтверждение рассказа, которому, однако, никто не мог поверить. Коньерс попросил предоставить себе место и, подталкивая Тома Рэнгвиша в игривом сообщничестве, окинул зал взглядом. 'Что до меня, думаю, - это совершенно справедливая просьба, та, что порадует сердце короля Гарри, смею сказать!'

Все воззрились на него с выражением, чья гамма перемежалась от оскорбленности до любопытства.

'Христе, парень, кто же поверит такой сказке? Он нас дураками считает?'

'Я ни разу не произнес, что вам надо верить моим словам, Уилл. Я только сказал, что когда граф Уорвик захочет знать, почему Йорк впущен в город, мы можем оправдаться исключительно стремлением Эдварда получить по праву...герцогство его покойного лорда отца'.

Холбек фыркнул. 'Желаете оказаться тем, кто скажет Его Милости Уорвику эти слова, Коньерс? Я бы так не подумал, и давайте положим нашим прениям конец!'

Том Рэнгвиш перегнулся через стол и шутливо произнес: 'Уилл, надеюсь, ты не воспримешь мое напоминание болезненно, но считаю, тебе не нужно напоминать, что ты больше не лорд мэр'.

Во внезапном, но, тем не менее, ожидаемом молчании дыхание Холбека, которое он затаил, было слышно всем. Прежде чем он успел отплатить равной монетой, городской регистратор обернулся к человеку, совсем не принимавшему участие в перепалке, поспешно сказав: 'Что думаете вы, Крис? Что делать с отсутствием у нас мэра до момента, пока обсуждение предстоящих перспектив не будет завершено? Нам важна ваша точка зрения на этот вопрос. Помимо всего прочего, вы эсквайр мэра, и, если потребуется поднимать войска, за их сбор отвечаете вы'.

'Не вижу подобной необходимости', - так обратился тихим голосом вопрошаемый к коллегам, отпрянувшим, оказывая ему почтение, относящееся как к его должности, так и к его личности.

'Думаю, мы должны забыть о политике и, прикладывая все возможные усилия, действовать в интересах города. Предлагаю пойти на уступку и разрешить въезд Эдварду... герцогу Йоркскому'.

Решение нашло горячий прием во взглядах, сопровождаемых кивками и удовлетворенным шепотом облегчения.

'Джентльмены, я призываю вас голосовать за предложение, выдвинутое мастером Бервиком'.

'Это действительно необходимо, Роб? Рискну предположить, мы все здесь согласны друг с другом... за исключением, быть может, Уилла? Что скажете, мастер Холбек? Хотите занести в городские анналы, что вы единственный не согласились открыть ворота Эдварду Йорку?'

Холбек взглянул на него и ответил столь неохотно, как будто каждое слово имело стоимость золотого слитка: 'Вы победили, Рэнгвиш. Поступайте, как сочтете нужным. Но будь я проклят, если одобрю хоть что-то из этого. И могу честно вас предупредить, граф Уорвик тоже не придет в восторг'.

Роб Перси решил, что если его когда-либо попросят вспомнить худшую ночь в жизни, то он, не колеблясь, назовет четверг, 14 марта. Но если бы тот же вопрос задали Ричарду, Роб точно чувствовал, друг выбрал бы сегодняшний день, 18 марта. Никогда еще Перси не приходилось видеть Ричарда таким напряженным, моментально вспыхивающим гневом, как в этот печальнейший из понедельников, четвертый день после прибытия в Англию.

Они отплыли из Флиссенгена 11 марта, выйдя в настолько бурное море, какого до этого Роб в жизни не видел, простейшего воспоминания хватало для возникновения вызывающей тошноту боли. Тем не менее, он считал, что им чертовски повезло, ибо они ускользнули от встречи с английским флотом под командованием родственника Уорвика, Бастарда Фальконберга. Кроме того, возвращающиеся потеряли лишь один корабль, пересекая обитель Нептуна, тот, что перевозил их лошадей.

К 12 марта они уже видели вдали побережье Норфолка, откуда могли ожидать подмоги от принадлежащему к партии йоркистов герцога Норфолка и от зятя Эдварда и Ричарда, герцога Саффолка. Эдвард благоразумно отправил двоих из его товарищей на берег, прежде чем остальные собрались высадиться, и эта осторожность оказалась как нельзя кстати. Разведчики мигом вернулись, принеся удручающие новости, - герцог Норфолк попал под арест, Саффолк - отсутствует, а ланкастерец герцог Оксфорд держит весь регион под неусыпным вниманием. Эдвард велел своим кораблям снова выйти в открытое море и в этот раз направиться к Йоркширу. Стихия встретила суда шквалами, разметав и без того маленький флот.

Ночью 14 марта корабль Ричарда бросил якорь у йоркширского берега, в нескольких милях севернее от крохотного рыбацкого городка Рейвенспур, таким образом начав отсчет самых ранящих 10 часов в жизни Роба. Не было и намека на присутствие их товарищей, отчего казалось, что лишь они одни сумели благополучно перенести шторм и пристать здесь, во враждебной Йоркам земле, чтобы встретиться с войском Джона Невилла и родственника Роба, Перси. Только они одни, Роб, Ричард и три сотни людей, под командованием последнего. Такая мысль замораживала изнутри, и Роб находился в полной уверенности, друга она тоже не обошла стороной.

Оглядываясь назад, юноша обнаружил, что все еще восхищается хладнокровием Ричарда, проявленным в течение этой мрачнейшей ночи. Молодой герцог собрал людей и каким-то образом избежал распространения в их рядах паники. На рассвете он повел их на юг - на поиски остальных высадившихся спутников.

Никогда Роб не ощущал сильнейшего чувства благодарности как в тот момент, когда они встретились с пятьюстами моряков с борта Энтони, корабля под командованием Эдварда и Уилла Гастингса. Пока брат Ричарда высылал людей разыскивать Энтони Вудвилла и двести причаливших с ним человек, Роб набрался смелости высказать свое восхищение другу по поводу увиденного им замечательного проявления смелости. Но Ричард лишь обвел его недоуменным взглядом и кратко объяснил: 'Я не знал, что имел какой-то выбор, Роб'.

Хотя Ричард весь четверг не показывал владевшего им напряжения, сегодня он превратился в клубок нервов. Все началось с момента, когда Эдвард наорал на него и Уилла Гастингса, в одиночестве ускакав в Йорк.

В лагере не было тайной, что предводители горько разругались из-за предъявленного им намерения Эдварда войти в крепость. Их голоса ясно разносились над развевающимися флагами, венчающими палатки, и Роб оказался не единственным, подошедшим на безопасное расстояние, - послушать, в чем дело. Они пылко противостояли Эдварду, - Ричард, Уилл Гастингс и Энтони Вудвилл, временами разговор накалялся докрасна. В конце концов, мнение Эдварда одержало верх, и Ричард с Гастингсом стали предлагать сопровождать его в Йорк. Эдвард отказал. Они настаивали. Как следствие, глава похода, как всегда, поступил по-своему.

Более трех часов назад он пришпорил коня и направился к городским воротам, известным под названием Велмгейт. Друзья могли лишь наблюдать, как их открыли, позволяя Эдварду въехать, а затем зловеще затворили за его спиной. Это было одновременно и самым смелым поступком, когда-либо виденным Робом, и самой невероятной глупостью. Выдержка Ричарда в потянувшиеся за исчезновением Эдварда в городе часы начала рваться, как пергамент под гнетом.

Роб взвешивал стоит ли делать попытку успокаивать Ричарда, говоря, что его брат находится вне опасности, но в итоге решил не совершать подобного. Ободрение оказалось бы неискренним, ибо, по его личному мнению, Эдвард угодил в самый ужасный по степени вообразимости капкан. Кроме того, от Ричарда, искрящегося бешенством, как в этот полдень, Роб предпочитал держаться на безопасном расстоянии.

И не только Дикон взбесился, мрачно подумалось Перси. Все они были раздражены, словно мокрые кошки, сразу принимая каждое слово за оскорбление. Только что пришлось стать свидетелями достаточно доказывающего этого эпизода, ибо обычно спокойный Гастингс напугал присутствующих в пределах слышимости, накинувшись с руганью на одного из фламандских стрелков. Роб думал, сколько времени пройдет, прежде чем Дикон и Гастингс поссорятся с Энтони Вудвиллом. Он не был уверен в их отношении друг к другу, но чертовски хорошо знал, - оба они не выносили Энтони, платившего им той же монетой в полной мере. Перси задавался вопросом, что делать, если Эдвард попал в ловушку, уже успев встретиться с кинжалом убийцы.

Среди вояк возникло внезапное движение. Начала подниматься железная решетка, до этого препятствовавшая входу в город, выпуская из отводной стрельницы Велмгейта нескольких всадников. Юноша, стоявший на страже, позабыв о протоколе, закричал: 'Позовите Глостера!' Роб спешно поправил ножны, придвинувшись ближе, дабы лучше видеть приближающихся людей.

Ричард и Уилл Гастингс стояли рядом, Перси заметил внезапную ухмылку друга и услышал, как он негромко сказал: 'Хорошие новости, Уилл. С ними Том Рэнгвиш. Случись что-то плохое, мы бы уже знали об этом по его выражению лица'.

Оба городских шерифа хранили спокойствие, но Том Рэнгвиш и Томас Коньерс выглядели неописуемо довольными собой, а последний выпалил новости, стоило ему лишь спуститься с коня. Их всех с радостью ожидают в городе, а милорд Йорк надеется на встречу с ними в зале гильдий. Если они согласятся...

Том Рэнгвиш радостно перебил: 'Милорды, вам следует увидеться с ним. Вы подумали бы, что за спиной у герцога Йорка целая армия, так хладнокровен он был...Он столького добился исключительно своим мужеством. А еще милорд обратился к народу с удивительно прекрасной речью, в которой объявил, что удовлетворится, оставшись только герцогом Йоркским и служа доброму королю Гарри. Толпы приветствовали его, пока все мы не охрипли'.

Новость разлетелась в мгновение ока, - все люди, окружавшие Роба смеялись и хлопали друг друга по спине. Ричард старался заставить услышать себя сквозь гам, но вскоре оставил свои попытки и с усмешкой наблюдал, как их солдаты возносили хвалу Его Милости Йорку и городу, решившему сейчас позволить армии войти.

Роб подошел к Ричарду как раз вовремя, чтобы услышать признание Тома Рэнгвиша: 'Милорд, тем не менее, собрался ли Его Милость предъявлять права на герцогство Йоркское? Уверенно могу сказать, что не сошлись он на этот факт, город остался бы для него закрыт'.

Ричард рассмеялся. 'Такой трюк используется совсем не в первый раз, Том. Дед Гарри Ланкастера вернулся из изгнания, требуя только свое герцогство Ланкастерское, и, разумеется, низложив короля. Брат посчитал подходящим повторить гамбит, использованный первым ланкастерским королем, дабы он послужил Йоркам'.

Глав двадцать четвертая

Ковентри. Март 1471 года.

Граф Уорвик перечитывал письмо, только что продиктованное им для отправки некоему Генри Вернону из Хаддона в Дербишире, человеку, на протяжение долгого времени бывшему союзником графа и его зятя, Кларенса. Послание отличалось краткостью, вплоть до точки, представляя собой призыв к вооруженной помощи в эти нелегкие для Уорвика дни огромной нужды. Быстро просматривая страницу, граф снова взялся за перо и поставил подпись: 'Р. Уорвик', произнеся, 'Годится'.

Но стоило посыльному направиться к двери, как Уорвик обернулся и порывисто вернул бумагу.

'Передайте мне перо еще раз', - потребовал он и торопливо начертал собственноручно послесловие на краю страницы:

'Генри, прошу вас не подвести меня сейчас, как не подводил до этого я'.

От белоснежных городских стен Ковентри йоркистская армия растянулась так далеко, как только мог охватить взгляд, построившись в боевой готовности под стягом Эдварда Йорка, Солнцем в зените. Только что его герольд огласил вызов на сражение, идентичный сделанным в два предшествующих дня, но, стоило ему озвучить клич, граф Уорвик отказался принять призыв, в молчании созерцая с крепостной высоты войско своего кузена.

Оно прекрасно просматривалось, и граф не сомневался, что видит самого Неда, восседающего, как всегда, на ярком белом скакуне, отдающего приказы, рассылающего посланцев, и все это время не отрывающего глаз от Ковентри. Уорвик был уверен в мерцании голубых глаз насмешкой и торжеством... а почему бы нет? Нед обладал всеми причинами для ликования. За каких-то две недели он преодолел долгий путь до самых стен Ковентри, когда по всем установленным правилам никогда не должен был покинуть Йоркшир живым.

Чуть более худощавый силуэт на равно заметном коне появился сейчас с ним рядом. Еще до того, как второй всадник снял шлем, таким образом обнаружив голову с взъерошенными темными волосами, Уорвик знал, что это Дикон. Его зять, Гастингс, тоже должен присутствовать здесь.

Мысль о Гастингсе привела на ум воспоминание о другом зяте, лорде Стенли. Граф обязан был помнить, что не стоит ему доверять. Представители семьи Стенли всегда отличались изворотливостью, ежесекундно держа нос по ветру. Поэтому Уорвик совершенно не удивился, когда эгоистичный Стенли не ответил на его срочный призыв о помощи. Вместо этого он воспользовался возможностью осадить замок Харрингтонов в Ланкашире, против которых давно таил обиду.

Однако от Генри Перси Уорвик ожидал большего. Но вставший на путь предательства Перси остался в своих владениях на севере, отказавшись бросить вызов Неду, и, благодаря продолжительному по времени влиянию семьи Перси на Йоркшир, Уорвик знал, кузен извлечет всю возможную выгоду из видимого нейтралитета бывшего союзника. Население севера было измотано бесконечно сменяющими друг друга войнами. Перси всегда поддерживали Ланкастеров. Но раз глава дома не проявил расположенности противостоять йоркистскому королю, вернувшему ему утерянное графство, его подданные удовольствовались покорностью перед решением господина. Пусть кровь проливается где-нибудь еще, слишком много вдов и сирот до сих пор оплакивали погибших при Таутоне.

Мысль о Перси особенно саднила душу Уорвика, - Нортумберленд легко мог бы навсегда разрушить надежды династии Йорков. Снова совершенная Недом в порыве азарта ставка сорвала банк.

Дьявол получает свое. Это правда. Как иначе объяснить способ, который помог кузену без малейшего вреда пройти сквозь три вражеские армии?

Сейчас расположение позиций Эдварда перед Ковентри отбрасывало прочь декларируемые ранее отговорки и открыто заявляло права на корону Англии. Вероломное требование герцогства Йорк достигло своей цели. Оно открыло Неду ворота Йорка, и, стоило новости о капитуляции северной столицы распространиться, вызвало нежелание сопротивляться у других, меньших по значению населенных пунктов местности. Кто-то встал под знамена Эдварда, это так, но некоторые еще готовы были бороться. Подобно графу Нортумберленду, они избрали дорогу ожидания и наблюдения.

Неда всегда сопровождало чертовское везение. Уорвик смутно вспомнил, как говорил что-то об этом брату Эдварда, Джорджу в замке Уорвик менее двух недель назад. Но не везение как на крыльях провело кузена через Понтефракт. Его пропустил Джонни. Эдвард и его люди уже были бы наверняка убиты до единого, реши Джонни напасть на них, настолько войска брата превосходили их в числе. Но Джонни остановился, позволив им пройти.

Среди советников Уорвика находились те, кто утверждал, его брат, маркиз Монтегю, должен был опасаться, что вынудит Генри Перси выбрать одну из противоборствующих сторон. Другие, даже более доверчивые, предполагали, Монтегю принял за чистую монету заявление Эдварда о требовании лишь принадлежащего последнему герцогства Йоркского. Уорвик разбирался в этом лучше. Граф сознавал, Джонни никогда не простит ему вынужденного предательства Неда при Донкастере и того, что в момент истины, когда все стояло на карте, он оказался не способен противодействовать кузену, которого любил как брата и почитал как короля.

Что до остальных, ланкастерских союзников Уорвика, они показали, что недостойны его. Многие остались в своих поместьях, настолько не желая сражаться за Невилла, что скорее позволили бы Эдварду беспрепятственно пройти в самое сердце страны. Сомерсет, это исчадие ада, въехал в Лондон во главе хорошо вооруженного войска, тут же отправив Уорвику известие о намерении двигаться к южному побережью, дабы дожидаться там прибытия из Франции королевы и принца.

Эксетер и Оксфорд, в конце концов, хотя бы показали, что сопротивляются. Когда они узнали о высадке Неда в Йоркшире, то собрали несколько тысяч человек и направились на север, вдоль Фоссе Роуд, загоняя гостя в нору.

На краткий миг Уорвик осмелился подумать, что Нед сам себя привел в ловушку. Он остановился в Ноттингеме для встречи там с сэром Уильямом Парром и шестьюстами вставшими на сторону его дела новобранцами. Вдруг показалось, что расплата близка. Против собравшихся сошлись три армии. Джонни следовал по пятам, Оксфорд и Эксетер, достигнув к этому времени Ньюарка, угрожали восточному флангу Эдварда, а сам Уорвик находился всего лишь в двух днях пути от Ноттингема.

Стоило только графу продвинуться дальше на север, как он узнал, что Нед внезапно совершил поворот и предпринял неожиданную атаку против Эксетера и Оксфорда. Разбуженные в два часа ночи известиями о появлении йоркистов на окраинах Ньюарка эти два ланкастерских лорда в панике отступили. Сообщение об их бегстве привело Уорвика в состояние бешенства, ведь он прекрасно знал, - имеющиеся в их распоряжении силы намного превышали численностью солдат Неда. А худшее только приближалось. Вскоре стало очевидно, в действительности приступ Неда представлял собой маневр для передового разведывательного отряда. Он рассеял ланкастерцев с помощью ловкого и дерзкого обмана.

Отрезанный от связи с Оксфордом и Эксетером, ничего не зная о брате, Уорвик вынужден был оттянуть войска в Ковентри. Утром 29 числа Нед появился перед городскими стенами, вызывая кузена на битву в то время, когда тот ждал новостей от людей, до настоящего момента доказывающих свою бесполезность в качестве союзников.

Ночью граф всматривался в хрупкую ткань мира, который он сам создал столь дорогой ценой. Уорвик видел образовавшуюся вокруг пустоту, обнесенную стеной неизлечимой ненависти, стоя лицом к лицу с вырисовывающимся перед глазами дурным предчувствием. После шести месяцев стараний каким угодно образом удержать вместе союз столь непримиримых чувств преданности Творец королей ощущал себя истощенным и эмоционально измученным. А Маргарита Анжуйская еще только должна ступить на английскую землю. Маргарита, его союзница с точки зрения целесообразности. Непримиримая, не умеющая прощать Маргарита. Уорвик подумал о лордах, подобных Сомерсету и Тюдору, которые не станут за него сражаться, презирая графа еще больше за его свежеприобретенную верность Ланкастерам. Он подумал о Джонни, скорбящем из-за кузенов, чьи жизни его брат сейчас поклялся забрать. Подумал о Ладлоу, Кале и Таутоне, на волне усталости встречаясь с воспоминаниями, долгое время погребенными под горечью и обидами, хранимыми на протяжении последних шести лет.

Именно в эти предрассветные часы, когда Уорвик был больше всего уязвим перед прошлым, скептичен, - глядя в будущее, и, в конце концов, сдался на милость отчаянию, он, прежде чем успеть пожалеть о своем решении, отправил вестника в лагерь кузена с предложением вступить в переговоры. Нед ответил - холодно и непримиримо. Он, на самом деле, охотно пришел бы к компромиссу. Но Эдвард мог предложить Уорвику только прощение и жизнь, ничего, кроме этого.

Не такой ответ Творец королей ожидал получить. Но, если бы он был честен сам с собой, именно подобной отповеди граф и опасался. Времени на размышления не понадобилось, надменный отрицательный отказ, не прошло и часа, уже летел в замок Уорвик. Ибо там Нед расположил свое войско, поступок, который, являясь чистой воды вызовом, едва ли можно было как-то оправдать.

И поэтому граф ждал Джонни, ждал Эксетера и Оксфорда. Также он ждал и прибытия зятя, прямо сейчас движущегося с юго-запада, отправляя вперед письма с успокаивающими заверениями в поддержке. У Уорвика не было выбора, только верить им всем и ждать. Но он не мог ничего с собой поделать, гадая, не ждет ли и Эдвард, со своей стороны, Джорджа Кларенса.

С самого рассвета день 3 апреля выдался теплым не по сезону настолько, чтобы привести к мучениям 4 тысяч наемников, подчиненных герцогу Кларенсу. Направляясь на север, они остановились на ночь в Берфорде и наутро продолжили путь к Банбери, лежащий всего в 3 милях от замка Уорвик, где расположился Эдвард.

Джордж, сколько себя помнил, совсем не выносил жару, страдая от ощущения, словно он плавится под тяжестью доспехов и ослепительным блеском солнца. Нетерпеливо нащупывая забрало шлема, герцог обнаружил абсолютно невозможным вытереть пот со лба рукой, облаченной в рукавицу. Герцог выругался, заметив тут же обратившиеся в его направлении головы и почувствовав глаза, сверлящие спину.

Подотчетные Кларенсу лейтенанты все утро бросали на господина раздражающе скрывающиеся взгляды, пытаясь понять, о чем он думает и спрашивая себя, выйдет ли Джордж на поле боя против родных братьев. Они могут проваливаться ко всем чертям со всеми своими домыслами.

Невыносимая напряженность водворилась среди капитанов Кларенса, стоило им сейчас получить известие от разведчиков о движении йоркистской армии на юг навстречу врагу. Дважды за последнюю четверть часа Томас Бардетт приближался к командиру, задавая тревожный вопрос, и дважды Джордж с редким терпением повторял свой приказ, - им необходимо ждать и ничего не предпринимать до соответствующих указаний.

Бардетт снова вернулся. 'Мой господин... они приближаются', - произнес он, зачем-то указывая на спуск дороги.

'У меня есть глаза, чтобы это увидеть, Том', - коротко ответил Джордж. Вид стяга брата подействовал на Кларенса сильнее, чем он это предвидел. Джордж сглотнул, в горле ощущалась стянутость, которую усиливали зной и дорожная пыль. Он знал, Дикону довериться можно. А Неду? Джордж бросил взгляд через плечо на солдат, развернувшихся в боевом построении, столь отчаянно необходимых его тестю у Ковентри.

'Ваша Милость!'

Бардетт снова указывал, и Кларенс заметил, что-то произошло в рядах йоркистов. Там началось движение, закрутив водовороты пыли, после чего сплоченные шеренги расступились, пропуская одинокого всадника. При неусыпном внимании всех присутствующих он повернул скакуна и легким галопом направился к лагерю противника.

Отъехав от йоркистской армии, наездник несколько ослабил поводья коня, пустив того легким неторопливым галопом. На неизвестном отсутствовал шлем, и солнце освещало его доспехи пламенем своего света, отражаясь на черных, как чистый гагат, волосах. За спиной Джорджа послышался шепот узнавания, и раздалось имя Глостера, прошелестевшее сквозь ряды с нарастающим волнением.

Но Кларенс все еще бездействовал, сидя неподвижно, пока брат приближался к нему. Шум в его тылу усиливался. Слышалось, как ослабевает дисциплина, люди открыто размышляли о намерениях Джорджа... а он ждал. Не ранее, чем Ричард оказался на расстоянии менее 100 ярдов, Кларенс обернулся к Бардетту, приказывая держать позиции, пришпорив после этого коня.

Ричард натянул узду, в ожидании приближения Джорджа.

'Ты действительно потратил время, братец. Чего хотел, - показать Неду свою решимость остаться с Уорвиком?'

Джордж нахмурился, снова попав в сеть неопределенных подозрений, но смуглое лицо Ричарда так и осталось непроницаемым. Кларенс не мог понять, были ли слова младшего добродушным подтруниванием, обвинением или выстрелом, пришедшимся близко к цели.

'Если тебе нужно знать, Дикон, у меня нет склонности навязываться таким эффектным способом... А ты выглядишь скорее забавляющимся всей этой неловкой ситуацией!'

Ричард взглянул на старшего и усмехнулся. 'Было дело!' Он приблизился еще больше, хохоча и протягивая руку, которую Джордж пожал, также рассмеявшись, уверившись, что все будет хорошо. Кларенс почувствовал, что даже с Недом все пройдет гладко и услышал позади оглушительный рев одобрения, ибо солдаты поняли, им не надо сражаться и отдавать свои жизни, по крайней мере, не в этот апрельский полдень на Банбери Роуд.

Глава двадцать пятая

Лондон. Апрель 1471 года.

В тот же день, когда Джон Невилл и ланкастерские лорды Эксетер и Оксфорд добрались до Ковентри, лорд Уорвик узнал о переходе зятя на сторону его братьев-йоркистов. Эдвард опять появился под стенами Ковентри, чтобы бросить вызов находящимся внутри. Они опять отказались от боя, и в пятницу, 5 апреля, герцог Йорк внезапно снял лагерь и отправился на юг, к Лондону.

Уорвик выехал за ним следом, но у противника графа появилось двухдневное преимущество, и преследователь понимал, насколько малы его шансы на то, чтобы преградить кузену путь к столице. Вперед высылались сообщения с настоятельными просьбами лорду-мэру и городскому совету отказать герцогу во входе в Лондон.

Архиепископ Йоркский покорно провез Гарри Ланкастера по улицам столицы, что на поверку оказалось ошибочным шагом. Зрители подняли на смех обвисшие лисьи хвосты, прикрепленные к знамени Ланкастеров, и громко задавались вопросом, почему несчастный старик одет в то же самое голубое платье, в котором он появлялся на публике в октябре. В Лондоне любовь всегда окружала Эдварда Йорка, и он до сих пор не расплатился с городскими купцами, кому успел задолжать значительные суммы. Более того, сейчас герцог Йорк находился у Сент-Олбанса, всего в дне перехода, с армией за спиной.

От графа Уорвика продолжали поступать послания, убеждающие лондонцев хранить верность королю Гарри. Прибытия Маргариты Анжуйской с сыном ожидали со дня на день, а тем временем от Сент-Олбанса последовало известие, что Гарри Ланкастер отныне считается государственным заключенным. Новость принесла с собой дипломатическую инфекцию, свалившую в постель мэра Лондона, Джона Стоктона. Его заместитель, Томас Кук, призывал затворить городские ворота для йоркистов. Но даже если бы он и смог это сделать, архиепископ Йоркский уже отправил тайное письмо о сдаче своему кузену в Сент-Олбанс. Общий совет, собравшийся на срочное совещание, постановил, что 'ибо Эдвард, бывший прежде английским королем, спешит к городу с обширной армией, и, ибо местные жители недостаточно расположены браться за оружие, дабы противостоять такой несметной силе, не должно совершиться ни единой попытки сопротивления вышеозначенному Эдварду'.

В полдень Великого четверга Страстной недели Эдвард въехал через Элдерсгейтские ворота в Лондон спустя ровно месяц со дня его возвращения из Бургундии. Полугодом ранее граф Уорвик вошел в Собор Святого Павла воздать Всемогущему благодарность за ниспосланные милости. Эдвард сейчас повторял действия кузена, чем, в конце концов, вызвал восхищение, так сильно необходимое ему во время продвижения на юг, проявившего мощное воздействие продолжающихся ссор на корону, и обесценивавших то, что некогда представляло из себя сверкающий образ монархии и слепую преданность подвластного народа.

Из Собора Святого Павла Эдвард направился в Вестминстер, где его дожидался архиепископ Кентерберийский дабы символически снова возложить корону на голову старшего представителя йоркской династии. Там же Эдварда ждали его королева и дети. Но оставалась и еще одна задача, нуждающаяся в решении, поэтому вскоре после наступления часа дня король шагнул в двери дворца лондонского епископа - принять официальную капитуляцию человека, возглавлявшего Тауэр, - своего кузена, Джорджа Невилла.

Архиепископ Йоркский чувствовал себя неуютно. В отличие от братьев, он не был дружен с Эдвардом и прекрасно понимал, что не может надеяться на воспоминания о прежней привязанности, дабы смягчить месть родственника, окажись тот к ней склонен.

Эдвард спокойно выслушал, как архиепископ рассыпается в извинениях за шестимесячное предательство, пока окончательно не утомился, холодно произнеся: 'Вам не следует опасаться, кузен. Я не отправлю священника на плаху, даже если он окажется подобным вам. Однако, я велю отвести вас в Тауэр, и вы должны быть благодарны мне за этот милосердный жест, иначе вы попадете в те же покои, в которых пребывает ваш позабытый господин Ланкастер'.

Архиепископ преклонил колени, ручаясь в верности, настоящей и будущей Йоркам, но, при нетерпеливом виде Эдварда отступил, готовясь присоединиться к Гарри Ланкастеру.

Эдвард, глядя на это, сморщился и, обернувшись к Ричарду, мрачно процедил: 'Я вполне обойдусь без этого удовольствия, Дикон'.

Ричард остался единственным человеком, никогда не встречавшимся с ланкастерским королем, хотя всю свою жизнь он слышал рассказы о неуравновешенном человеке, некоторыми называемом святым, а большинством - простодушным. Юноша знал, Гарри всегда был в некоторой степени странным, способным заблудиться в собственных мыслях, что в Йоркшире определили бы как 'лунатизм' или 'мозги набекрень'. Ланкастер не успокоился, женившись на властной французской принцессе из Анжуйской династии, и, летом тридцать второго года жизни, когда Маргарита уже шесть месяцев вынашивала мальчика, сейчас женатого на Анне Невилл, у Гарри произошло помрачение рассудка, от которого он полностью так и не оправился.

Всю эти сведения Ричард знал наизусть, с детства сумасшествие Ланкастера было источником постоянной озабоченности его семьи. Но даже старые выученные наизусть истории не сумели подготовить молодого человека к реальному облику мужчины, которого его брат пренебрежительно именовал 'Безумным Гарри'.

Ему еще не исполнилось пятидесяти лет, но бывший король шел, заметно демонстрируя сутулость, сгорбившись вперед, словно разыскивая под ногами потерянные драгоценности. У него были редкие седые волосы, давным-давно имевшие льняной оттенок, лишенные всяческого выражения, блеклые глаза, прежде сияющие голубым, и кожа, цвета скисшего молока. Гарри смотрел на Ричарда, как будто никогда не был на солнце, ни дня в целой жизни. На юношу нахлынула жалость одновременно с почти физически ощущающейся антипатией.

Архиепископ, ведущий Ланкастера как ребенка, произнес чересчур громким голосом, словно беседуя с глухим: 'Его Милость Йорк'. Когда Гарри не ответил сразу, священник повторил, еще громче и довольно нетерпеливо: 'Йорк... Эдвард Йорк'.

Гарри кивнул. 'Я знаю', - ответил он тихо и улыбнулся Эдварду.

Тот безропотно протянул руку.

'Кузен', - произнес Эдвард вежливо, использовав обращение больше из любезности, нежели из родственных чувств, ибо общая кровь в их жилах была сильно разбавлена за прошедшие семьдесят с лишним лет.

Гарри оставил без внимания вытянутую руку, шагнув вперед и обняв молодого человека, словно тот - его давний приятель.

Эдвард был вынужден освободиться, отпрянув, как будто его ударили. Это был единственный раз, который мог вспомнить Ричард, когда старший брат при нем показал сильную взволнованность. На миг на его лице четко отразился ужас, но потом Эдвард снова овладел собой, выпрямился и пожал руку Гарри, отвечая таким образом на приветствие, но и держа одновременно собеседника на расстоянии.

Улыбка Гарри не дрогнула. 'Кузен Йорк, я рад тебя видеть', - поздоровался он тихим и неожиданно приятным голосом.

'Спасибо, кузен', - бесстрастно ответил Эдвард. Каковы бы ни были чувства, бурлящие внутри его, больше ничего не проявлялось на лице йоркистского короля, даже когда Гарри добавил, с видом человека, делящегося с другом тайной: 'Я знаю, в твоих руках моей жизни ничего не угрожает'.

Стоящий рядом Ричард услышал, как Гастингс со звонким свистом выдохнул сквозь зубы. Архиепископ производил впечатление страстного желания избавиться от заметного замешательства. Сам Ричард хотел оказаться, где угодно, но не там, где находился в настоящий момент, и изумлялся тому, что Эдвард способен выслушивать подобные слова и при этом выглядеть равнодушно.

'Меня радует, что вы так считаете, кузен', - ответил старший Йорк, что прозвучало настолько двусмысленно и непохоже на естественное отрицание предъявляемых ему намерений, что Ричарда внезапно поразило невероятное подозрение, мерзкое до степени моментального от него отречения, как от ужасной догадки, порочащей Эдварда. Тем временем брат поднял руку, и люди в цветах Йорков вошли в дверь, ведущую на галерею. 'Архиепископ Йоркский проводит вас в Тауэр, кузен. Все ваши желания будут услышаны и исполнены'.

Стояла тишина, когда епископ и ланкастерский король в сопровождении стражников выходили в главный зал. Эдвард смотрел вслед нелепой фигуре в голубом бархате. Погодя, он тихо заметил: 'Никогда не пойму....никогда не мог уяснить, как люди с готовностью отдавали жизнь за то, чтобы он мог быть королем'.

Никто ему не ответил, и старший Йорк обвел взглядом молчаливый круг присутствующих.

'Ну и?' - поинтересовался Эдвард. 'Чего мы ждем? Пусть приведут лошадей'.

Он повернулся, направившись к двери, на ходу процедив, ни к кому конкретно не обращаясь: 'И, Христа ради, переоденьте его в другое платье!'

Во внутреннем дворе произошло внезапное замешательство. Жакетта Вудвилл услышала, как няня Кобб закричала, и подняла взгляд, натолкнувшись сразу на зятя, появившегося в дверном проеме. Слишком взволнованная, чтобы осознать случившееся, она склонилась в реверансе, быстро посмотрев на детей. Мери широко распахнула глаза, не веря себе, а двухлетняя Сесилия заметно испугалась. Прежде чем Жакетта смогла заговорить, Бесс издала сдавленный крик, не похожий ни на смех, ни на рыдание, но родственный обоим, и помчалась по комнате. Пол был устлан тростником, и как только девочка добежала до отца, она споткнулась, полетев вперед. Эдвард подхватил ее раньше, чем Елизавета упала на поверхность, и сжал в объятиях. Казалось, она не испытывала необходимости что-то говорить, довольствуясь лишь тем, что ее держат, и, пока Жакетта наблюдала, то чувствовала щиплющие глаза слезы, но женщине было все равно, она не стеснялась плакать.

Томас выступил вперед, его брат тоже находился в комнате, как и сестры, горя от волнения. Только сейчас Жакетта увидела, что Эдвард пришел не один. С ним был ее сын, Энтони, она разглядела Ричарда, Гастингса, аббата Миллинга и, с запоздалым изумлением, Джорджа Кларенса.

Энтони улыбался матери, но оставался в дверях. Как один, его спутники смотрели на Эдварда, ожидая его дальнейших действий. Но Эдвард улыбался дочери, гладя ее по мягким белокурым волосам, на миг все его внимание сосредоточилось лишь на ней... Пока дверь Иерусалимской палаты не открылась.

На Елизавете-старшей было платье из легкого обрисовывающего фигуру материала, локоны свободно ниспадали на спину переливающимися серебристыми волнами. Она сжимала шелковую подкладку одежды и щетку для волос и выглядела растрепанной, запыхавшейся и испуганной.

Эдвард поставил Бесс на пол. Как только он это сделал, Елизавета отпустила подкладку платья, уронила щетку в единственном истинно непроизвольном движении, которое наблюдающий со стороны Ричард когда-либо видел совершаемым невесткой, и бросилась к мужу. Тот не медлил, в два шага схватив ее на руки и заключив в страстном объятии.

Елизавета отстранилась первой, опираясь рукой на грудь Эдварда, будто удерживая его. 'Подожди', - произнесла она, улыбаясь ему. 'Подожди'. Елизавета обернулась в поисках няни Кобб, уже стояла рядом с госпожой, счастливо покачивая ребенка. Молодая женщина взяла младенца и, повернувшись к Эдварду, передала ему сына.

Никто из присутствующих не пошевелился, даже дочери королевской четы. Эдвард изучал мальчика, а потом перевел взгляд на супругу, смотря ей в глаза.

'Ты когда-нибудь во мне сомневалась?'

'Нет, никогда. Ты думал, я буду?'

Он улыбнулся, покачав головой.

Эдварда обступили дети. Он смеялся и утверждал, что чувствует себя Крысоловом, почти сразу получив внимание последней пары глаз, принадлежавших стеснительной Сесилии, отметившей свой второй день рождения в момент его одинокого въезда в ворота Йорка. С Бесс на коленях и с Мэри у ног он отвечал на вопросы пасынка, добродушно справляясь с жадным штурмом любознательных расспросов об изгнании, Брюгге, Йоркширском лагере. Но вскоре он интерес начал ослабевать, ответы стали рассеяннее и спокойнее. Эдвард смотрел на жену, что она почувствовала, обернувшись в его направлении. Личный призыв, сверкнувший меж ними, заставил Елизавету подняться с места рядом с братом и откинуть запутавшиеся пышные белокурые волосы. Ее муж тоже встал, мягко опустив Бесс на ноги.

'Ты еще не поприветствовала своего дядю Энтони, как и дядю Дикона, любимая', - напомнил девочке с улыбкой отец. 'Вот и хорошо'.

Бесс послушно направилась к дяде Энтони, как ее просили, но внезапно остановилась, увидев, как отец пересекает комнату, берет мать под руку и исчезает с ней за порогом Иерусалимской палаты. Она неуверенно шагнула вперед, но дверь уже закрылась за ними, можно было услышать движение засова.

Ричард подошел к Уиллу Гастингсу. 'Думаю, Нед в надежных руках... Передай ему от меня, Уилл, что я отправился в замок Байнард'.

Уилл улыбнулся, попросив засвидетельствовать его почтение Ее Милости, герцогине Йоркской, но у слушавшего его Ричарда взгляд был обращен в другую точку зала, измеряя глубину горя племянницы. Бесс тихо всхлипывала, покинуто смотря на дверь спальни, и ни Жакетта, ни Томас казались не в состоянии ее утешить.

Бесс любила своего сводного брата Томаса, но сейчас она не обратила ни малейшего внимания на его попытки вызвать у нее улыбку с помощью разболтанной фигурки кролика, созданной им для Мэри. Девочка предпочла бы, чтобы он прекратил, должен же Томас понимать, ей безразлична глупая игрушка, когда отец, наконец-то, вернулся домой после столь долгих скитаний и вновь исчез, прежде чем у нее появилась возможность сказать ему, как она тосковала. Малютка тщетно старалась нащупать носовой платок, но быстро сдалась, воспользовавшись рукавом. Дядя Дикон опустился рядом на колени, и Бесс с подозрением посмотрела на него, не намеревается ли папин брат велеть ей покинуть пост наблюдения за дверью спальни. Но тот удовольствовался пребыванием с ней рядом, что некоторым образом успокаивало. Бабушка спросила, помнит ли Бесс обоих своих дядей, глупый вопрос, разумеется, помнит.

'Бесс, хочешь покататься со мной по Лондону?'

Девочка засопела, покачала головой и повернулась, изучающе глядя на Дикона. 'По Лондону?' - неуверенно переспросила она. 'Ты имеешь в виду... за стены? Нам нельзя. Это запрещено'.

'Больше нет, Бесс. Разве не тянет снова посмотреть на город? Ты много месяцев не выходила, тебе не интересно?'

Она с сомнением посмотрела на него. 'У меня нет пони', - пожаловалась крошка. 'Его пришлось оставить. Я даже мою собаку взять с собой не могу...' Рот ребенка снова задрожал, и взрослый мигом нашел решение, спросив: 'Если я приведу тебе лошадь, ты хотела бы поехать со мной?'

Девочка кивнула, наградив Ричарда появляющейся улыбкой. Но потом она опять взглянула назад, на дверь Иерусалимской палаты, и ее лицо приобрело прежнее печальное выражение.

'Нет, я... Я не могу...'

'Бесс, ты знаешь, где я находился эти последние шесть месяцев?'

'В Бургундии', - без запинки ответила она, мысленно поблагодарив Ричарда, когда он не спросил у нее, где находится Бургундия. Вместо этого он поинтересовался: 'Ты знаешь с кем я там был?'

'С папой'.

'Он не уедет без меня, Бесс. Ты сможешь дождаться его в замке Байнард, если хочешь...и, пока я нахожусь здесь, ты будешь знать, он не исчезнет вновь'.

Девочка подумала над словами Ричарда и решила, что они не лишены смысла 'Мы можем покататься по реке?' - начала она торг, который вызвал улыбку у ее дяди, уже помогавшему ребенку подниматься.

'Мы во что бы то ни стало покатаемся по реке', - согласился юный герцог, но перед ним тут же выступил Томас Грей.

'Не думаю, что моя госпожа матушка с одобрением отнеслась бы к уходу дочери без получения на то ее разрешения', - холодно произнес он. 'Я не могу позволить этот увеселительный выезд в Лондон'.

Жакетта только-только подумала, что стоит поблагодарить Ричарда за его воодушевляющую идею, и сейчас она в изумлении обернулась к внуку. Женщина решила, мальчика замучила ревность, прошедшие месяцы нелегко дались ему, она могла легко понять, каково Томасу чувствовать себя отодвинутым в сторону и позабытым. Жакетта шагнула вперед, намереваясь вмешаться, но так, чтобы внук не ощутил упрека или возмущения, но Ричард опередил ее, ответив, с представлявшейся женщине ненужной жесткостью: 'Что позволяет вам думать о моем внимании к вашему позволению?'

Энтони Вудвилл, нахмурившись, поднял взгляд. 'Мне представляется похвальной его забота о сестре', - вступил он в перепалку далеким от дружелюбия тоном, и Жакетта, заметив готовность Ричарда ответить в соответствующем ключе, приготовилась вмешаться.

Уилл Гастингс опередил ее. Привалившийся к стене, он начал выпрямляться еще при первом обмене любезностями и сейчас улыбался Энтони.

'Не понимаю, почему юному Грею надо заботиться о леди Бесс. Не могу представить более надежного спутника, чем Его Милость Глостер, и я уверен, король со мной согласится. Вы собираетесь опровергнуть это, лорд Риверс?'

Энтони посмотрел на Гастингса, и между ними мелькнули нотки неприязни, почти физически ощутимые по своей глубине. 'Мы обсуждаем семейный вопрос, к вам не относящийся'.

Бесс нетерпеливо ерзала, она привыкла к ссорам взрослых, больше не обращавшим на нее внимания. Сейчас то, что она выедет на солнце, увидит городские улицы и услышит людей, приветствующих ее, как было во время проезда девочки через Лондон в прошлом, разжигало пылкое желание скорейшего отбытия, и Бесс потянула Ричарда за руку.

'А прямо сейчас мы можем выехать?'

'Не нахожу причин, почему нет, Бесс'.

Ричард с вызовом взглянул на Томаса. Последний колебался, не уверенный, как далеко все это может зайти, и, в процессе последовавшей паузы, в первый раз раздался голос Джорджа.

'Поезжай, Дикон, отвези Бесс к нашей матушке. Если Грей чувствует необходимость играть роль нянюшки, пусть репетирует на других сестрах'.

Жакетта увидела проснувшееся любопытство на лицах Гастингса и Ричарда и убийственный гнев в глазах внука. Когда он обернулся, чтобы ответить Джорджу, женщина произнесла ледяным тоном: 'Я лишь желала такой заботы о детях вашего брата, лорд Кларенс, в минувшие шесть месяцев, в которые они были вынуждены прятаться в церковном убежище благодаря угрозам вашего тестя'.

Аббат Миллинг слушал с нарастающим неодобрением, и, наконец, понял, что настал момент, чтобы ему вмешаться, каким бы сложным не делало это вмешательство выражение лица герцога Кларенса.

'Я должен заявить о своем возмущении! Совсем не годится, чтобы разлад между вами разразился в один из счастливейших для йоркской династии дней'.

Присутствующие с одинаковым изумлением воззрились на него, и аббат прочел в их молчании неохотное признание истинности обвинения. Ричард позволил племяннице повести себя к двери, остановившись на достаточно долгое время, дабы прошептать Джорджу несколько слов, предназначавшихся исключительно ему. Джордж не ответил, но, казалось, братья пришли к некоторому пониманию, и Кларенс покинул комнату вслед за братом. Следующим собравшимся уходить был Уилл, минуя аббата, прошептавший с косой ухмылкой: 'Блаженны миротворцы, ибо они сынами Божьими нарекутся'.

Аббат закрыл внешнюю дверь и бросил взгляд на спальню, до сих пор остающуюся запертой. Жакетта старалась смягчить разгневанного внука, впрочем, не достигая заметного успеха. Томас горько жаловался: 'Это только потому, что я не понимаю, зачем вести Бесс к Ее Тщеславной Милости сейчас, когда она ни разу не навестила нас в убежище...'

Ответ Жакетты священник прослушал, ибо Энтони начал ругаться на 'этого зачатого в блуде Гастингса', и пока он это терпел, по спине шел холод. Аббат испытывал глубокие опасения от правления Англией графа Уорвика и Маргариты Анжуйской, уверенный, что не наступит мира между такими горькими и непримиримыми врагами. Сейчас святой отец задавался вопросом, чем отличалась от этой парочки династия Йорков? Ему подумалось, что здесь и скрываются корни разрушений, также, как в случае с Маргаритой Анжуйской и Создателем королей.

Эта была печальная мысль, но потом он вспомнил, вспомнил с глубочайшим сердечным облегчением... Благодарение Всемогущему Господу, есть на свете человек, достаточно сильный, дабы держать их всех вместе, способный примирить страсти Вудвиллов и Плантагенетов под сияющим знаменем своего Солнца в зените. Враждебность, недавно искрившая в покоях, оказалась развеяна, но без пролития крови семьи Йорков. Аббат снова бросил взгляд в сторону двери спальни, а потом заметил Жакетте: 'Разве нам не следует вознести хвалу, госпожа, что Его Милость король невредимым вернулся домой к нам?'

Бесс свернулась рядом с Ричардом на скамье-ларе в высокой светлой комнате бабушки. Она упорно сражалась с сонливостью с момента окончания ужина, но сейчас глаза ребенка превратились в настоящие щелочки, и, как видела Сесиль, шелковистые крохотные ресницы начали прикрывать последние следы голубизны. Сесиль улыбнулась, - у Бесс могут остаться материнские золотисто-льняные волосы, но глаза она точно получила от Эдварда.

Сесиль по многим причинам являлась для девочки чужой, из-за взаимоотношений с невесткой она редко виделась с внуками, разве что на официальных мероприятиях. Ричард намного лучше общался со старшими детьми Эдварда, чем его мать, и герцогиня ожидала от Бесс некоторой робости в общении, по крайней мере, вначале. Но Бесс проявляла не больше стеснения, чем любой маленький ребенок, приученный надеяться только на любовь и одобрение, она не колебалась ни капельки, влезая к Сесиль на колени, словно каждый день жизни проводила с бабушкой в замке Байнард.

Сесиль наклонилась вытереть жирное пятно с подбородка девочки и печально заметила: 'Перечень нашего меню можно прочесть на лице этого ребенка! Давай, Бесс, позволь мне отнести тебя на кровать, дорогая'.

Взгляд Бесс не был сфокусирован, веки, независимо друг от друга, отказывались оставаться открытыми, но она тут же оказала сонное сопротивление, прижавшись к Ричарду с решимостью не позволить себя переносить.

'Позвольте ей остаться, матушка. Какое имеет значение, где ей спать, здесь или на кровати?'

'Предполагаю, разницы, действительно, нет', - уступила Сесиль, увидев, что Бесс, успокоенная посредничеством Ричарда, перестала бороться. Он переместил руку, и она свернулась, облокотившись на него и, с довольным вздохом, снова соскользнув в сон.

'Она сильно привязалась к тебе, Ричард!'

Он улыбнулся, покачав головой. 'Это не так. Мы с Бесс заключили соглашение. Видите ли, я пообещал от имени Неда, что он никуда, кроме замка Байнард, сейчас не поедет, и, пока он этого не сделает, похоже она меня из поля зрения не выпустит!'

Сесиль при объяснении сына тоже улыбнулась, сказав: 'Временами мы склонны забывать о существовании маленьких детей, испытывающих боль наиболее глубоко. Если мы не в состоянии понять, почему некоторые несчастья достаются на нашу долю, как могут чувствовать себя они?"

Ричард кивнул и посмотрел на спящую племянницу, поймав себя на мысли о Катрин, своей дочери. Сейчас она уже была на год старше, и он не видел ее с тех пор, как девочка лежала в пеленках. У Ричарда даже отсутствовала уверенность, что Катрин еще жива. Дети подвержены крупу, внезапным опасным лихорадкам, разнообразным недомоганиям, способным задуть юную жизнь также быстро, как огонек свечи. И порази они дочку, как могла Кейт оповестить его? Не исключено, за прошедшие месяцы она умерла и лежит, засыпанная землей, а Ричард и не подозревает.

'Что тебя тревожит, Ричард? Думаешь о твоем собственном ребенке?'

Глаза молодого человека расширились. Его изумление стало моментально заметно, и замешательство только незначительно отстало по степени проявления. Сесиль покачала головой, сухо произнеся: 'Ты, в самом деле, надеялся, что я надолго останусь в неведении? Уверяю тебя, мало существует совершаемого тобой и твоими братьями и не достигающего моих ушей...хочу я это знать или нет!'

Большее, что удалось Ричарду, было неровное 'Понятно'.

'Во имя небес, Ричард, не можешь же ты вообразить, что новость о появлении у тебя ребенка от неузаконенной привязанности удивит меня? Вспомни, я выросла в семье с большим числом братьев, чем то, которое я способна удержать в памяти. Более того, я вырастила и окружила заботой, вплоть до момента их превращения в мужчин, четырех сыновей. Твои братья оказались не менее твоего податливы искушению, хотя намного менее сдержанны, вынуждена признать. Не могу простить обстоятельств рождения твоего дитя, но уверенно одобряю твою готовность принять на себя ответственность за произошедшее'. Она вздохнула, произнеся внезапно ставшим глухим и лишившимся живости голосом: 'Мужчины рождаются, чтобы грешить, Ричард. Самое важное - не наши ошибки... Важно умение извлекать из них пользу, искренне сожалеть и по-настоящему раскаиваться'.

Ричард перегнулся через скамью и мягко коснулся ладонью руки матери. 'Он пообещал мне, что приедет, матушка. Он доехал со мной из Вестминстера до Ладгейт, и я уже уверился в намерении Неда сопровождать меня до конца. Но он внезапно натянул поводья, настаивая на неотложном деле, требующим его внимания. Правда, Нед обещал уладить вопрос к вечерне и сразу же прибыть сюда. Он так и сделает, матушка, я в это верю'.

'К вечерне', - отозвалась она, больше ничего не прибавив. Ничего и не надо было говорить, за окнами уже давно стемнело.

Последовало гнетущее молчание. Не легко оказалось утешать ту, которая сама привыкла успокаивать, а не принимать утешение, но Ричард отважился сделать попытку, сказав: 'Он хотел приехать, матушка, я точно знаю. Но ему страшно посмотреть вам в глаза...'

'Он смог бы', - ответила Сесиль резко. Ей не легче, чем сыну давалась эта внезапная смена ролей.

От имени Джорджа Ричард извинений или объяснений не совершал. Вместо этого он решил напомнить матери, что 'Нед уже давно должен быть здесь'.

На этот раз Сесиль смилостивилась принять предлагаемое утешение. Она встала и запечатлела один из редких для себя поцелуев на щеке сына.

'Если не ошибаюсь, этот поцелуй должен был принадлежать ему', - заявила герцогиня с внезапно ожидающей и пылкой улыбкой, направившись к двери, когда Бесс, ведомая неким таинственным шестым чувством, заворочалась и зевнула.

В дверном проеме светлого покоя появился Джон Гилман, герцогский писарь. Он казался чересчур взволнованным, подтверждая материнскую уверенность в долгожданном прибытии Эдварда.

'Мадам', - произнес Гилман и запнулся, 'Мадам...ваш сын...'

Сесиль удивленно посмотрела на него. 'Что-то не так? Где он... в большом зале?'

'Здесь, матушка'.

Гилман отошел от Джорджа и удалился. Ричард тут же вскочил на ноги. Бесс, полностью проснувшаяся к этому времени, открыла рот для изъявления возмущения, но потом, увидев, что ее не бросили, податливо обвила руками шею дяди, позволяя ему поднять ее со скамьи.

'Нет, Дикон... не ходи!' - выпалил Джордж, но Ричард уже стоял в дверях. Во взгляде, брошенном им на брата, сквозила толика сочувствия, но он совершенно не собирался становиться нежеланным свидетелем сцены, которая вот-вот последует. Снова поставив маленькую племянницу на ноги, он взял ее за руку и плотно закрыл за собой дверь.

Сесиль молчала, наблюдая как Джордж пересекает светлый зал. Он остановился перед матерью и затем медленно опустился на колени. Лицо, обращенное к герцогине, горело, а его одежда, несмотря на тончайший и дорогой материал, немного передернулась, не то, чтобы будучи в самом деле потрепанной, но точно используемой небрежно. Между тем, как Джордж всегда относился к числу людей, остро чувствующих модные веяния и воздействие на других собственной внешности. Также наличествовало ощутимое проглатывание фрагментов речи в призыве к Ричарду. Все вышеперечисленное могло быть обусловлено, конечно же, стрессом, но Сесиль еще видела и дряблые уголки рта, облизывание языком губ, словно сына мучила жажда.

'Сколько вина потребовалось, дабы ты пришел сюда, Джордж?' - поинтересовалась отчужденным голосом с нотками презрения и холодности герцогиня.

Джордж молчал, все еще стоя перед матерью на коленях. Его волосы были взъерошены, Сесиль не могла припомнить ни единого раза, когда сын сподобился бы причесаться так, чтобы челка не закрывала лоб. На стене позади Джорджа горел факел, и в его мерцающем свете шевелюра юноши казалась даже светлее, чем сохранилась в памяти, словно вновь приобретя яркость его мальчишеских лет. По мнению Сесиль, Джордж также похудел, его выступающие скулы бросались в глаза. Быть может, именно эта черта придавала ее сыну столь неожиданно юный вид. Герцогиня точно не знала, понимая лишь, он внезапно приобрел внешность стеснительного двадцатиоднолетнего человека, выглядя в точности также, как каждый раз, когда разочаровывал мать снова и снова, раскаиваясь, обещая сделать все возможное для нее, искренне клянясь, выявленный грех станет для него последним.

Джордж все еще молчал, но тянулся к материнской руке. Сесиль воспротивилась стремлению вырвать ее, позволив вместо этого оставаться безвольной и холодной в ладонях сына. Его внезапно юный вид оказался, конечно же, результатом светового обмана или чувств самой герцогини. Джордж уже не был мальчиком... это время миновало. Он уже возмужал. Стал человеком, ответственным за совершенные им ошибки и нанесенные раны. Человеком, несущим на себе бремя предательств, никоим образом не походящих на мальчишеские проделки. Но даже высвобождая свою руку от сыновнего сжатия, герцогиня видела, как блестят его глаза от непролитых слез.

'Вы не поговорите со мной, матушка?' - прошептал Джордж, и в его голосе прозвучало нечто, никогда прежде Сесиль не слышимое. Полное отсутствие уверенности. Раскаяние. Женщина остановила себя, стремясь не обнаружить большего, чем он заслуживал, в поведении сына. Она холодно спросила: 'Что ты хочешь услышать от меня, Джордж?'

'Что ты прощаешь меня...'

Сесиль позволила ему снова взять себя за руку. Джордж тихо поднялся на ноги, но герцогиня успела привыкнуть, - даже в состоянии навеселе ее средний сын сохранял некоторые следы изысканности. Она позволила себе долю надежды, что он не настолько пьян, как она боялась.

'Джордж, ты трезв?"

Он кивнул и наклонился, робко поцеловав мать в щеку. Когда Сесиль не стала отталкивать его, Джордж достаточно воодушевился, чтобы поцеловать ее еще раз.

'Матушка, мне так жаль... так жаль'.

Его глаза безропотно встретили прямой взгляд Сесиль. Джордж не стыдился слез, заволакивающих ясную бирюзу. Герцогиня могла прочесть на лице сына только боль, угрызения совести и боль.

Сесиль выпрямилась. Ее пальцы замерли рядом с его щекой. Минуту спустя герцогиня тихо поинтересовалась: 'Тебе действительно жаль?'

'Да, матушка', - пылко ответил Джордж. 'Больше, чем я могу объяснить! Я никогда не совершал действий, направленных на причинение вам боли. Вы знаете это, правда же? Матушка, клянусь вам - я не имею к случившемуся отношения. Виноват Уорвик. Он состряпал невероятную историю про Неда. Ту сплетню, которую никто серьезно не воспринял. Я никоим образом сюда не причастен'. Джордж впервые с момента встречи улыбнулся матери, любовно и словно окутывая солнечным светом.

'Господи, как долго мне хотелось вам это сказать! Поведать, что моей вины в произошедшем нет. Матушка, я хочу... Матушка? Почему вы так на меня смотрите? Вы верите... вы же верите мне, надеюсь? Вы понимаете, что я не при чем?'

Сесиль попыталась начать говорить, но слова застряли в горле. Она сделала шаг назад и, прежде чем Джордж снова успел заверить ее в своей безупречности, ударила его по губам со всей находившейся в ее распоряжении силой.

Молодой человек задохнулся от неожиданности и споткнулся, отступая назад. Его еще яркие глаза, оттенка чистейшей бирюзы, сейчас округлились от потрясения и боли.

'Матушка! Я же сказал, что сожалею! Я объяснил, что сплетню пустил Уорвик, а не я! Что еще мне следовало добавить? Чего еще вы хотите от меня?'

'Я хочу от тебя одного, только одного за все время твоей жизни, чтобы ты принял ответственность за совершенное! Понял однажды, что ошибался и не пытался переложить вину на всех, находящихся в пределах досягаемости! Тебе это по силам, Джордж? Ты можешь принять передо мной, что сотворил вызывающее сожаление преступление, направленное против любящих тебя, что понял это и раскаиваешься в содеянном? Или мне надо поверить в твою неспособность и это сделать?'

Во взгляде Джорджа плескалась мольба и горечь, которые даже Сесиль не могла отрицать.

'Матушка, я так хочу выполнить требуемое вами. Клянусь, всегда хотел. Но как я могу взять ответственность за поступок, совершенный не мной? Как вы можете просить меня принять на себя вину, по праву отягощающую Уорвика? Ваше требование несправедливо, матушка. Вы, разумеется, понимаете?'

Сесиль пристально посмотрела на сына. Он понимал значение ее взгляда. Он взвешивал каждое сказанное им слово. Но у Джорджа отсутствовало осознание всего того, что ему говорила мать.

'Уходи, Джордж', - в конце концов произнесла Сесиль. Она не могла вспомнить ни одного раза, чтобы ощущала такую усталость, ни одного раза, когда в полной мере чувствовала свои пятьдесят шесть лет, как сейчас. Герцогиня совершила над собой значительное усилие, выдавив: 'Мы позже поговорим. Но не в данный момент...не этим вечером'.

Далекий от понимания отстраненности Сесиль, Джордж всем видом выражал чувство облегчения. Он быстро взял материнскую руку, торопливо поднеся к губам. 'Конечно, матушка', - сразу согласился сын и развернулся, дабы удалиться, прежде чем герцогиня сможет изменить свое мнение.

Сесиль наблюдала, как Джордж пересекает светлый покой, и внезапно приходила к пониманию невозможности дальнейшей беседы между ними. В следующий раз, когда она увидит его, сын вернется к обычному равновесию, заполняющему даже самую крохотную щель его панциря, снова оказавшись вне пределов досягаемости, вне угрызений совести. Если разговор не состоится сейчас, его никогда не будет, Джордж понимал эту истину так же хорошо, как и его мать.

'Джордж, подожди!"

Молодой человек уже стоял в дверях, подняв руку к щеколде и обернувшись с крайней неохотой.'Матушка?'

'Не уходи. Я передумала. Думаю, нам лучше всего поговорить сейчас'.

Он заколебался. 'Матушка, я...Простите, но я не согласен. Вы сейчас не в духе и способны сказать то, чего совсем нет в ваших мыслях'. Сын попытался воздействовать на мать с помощью своей самой льстивой улыбки. 'Мы можем поговорить завтра - в любое время. Нет никакой срочности, чтобы делать это именно сегодня'.

Джордж открыл дверь. На глазах Сесиль он удалялся из области доступа. Но она, несмотря ни на что, пыталась, поддавшись внезапно нахлынывшему гневу, кардинально отличающемуся от всего прежде испытываемого и на миг милосердно лишившему герцогиню способности чувствовать что-либо иное, кроме ярости.

За секунды до ухода сына женщина оказалась у двери, застигнув его на деревянной лестнице, ведущей из светлого зала вниз в большую приемную, и, схватив Джорджа за руку с силой, достаточной для причинения боли, коли на то было бы у нее желание.

'Джордж, я поговорю с тобой сейчас!'

Он не оказал ни малейшего сопротивления, неподвижно застыв рядом с матерью и глядя вниз на большой зал, в котором бушевало столпотворение. Слепой гнев, душивший Сесиль, растаял, она смотрела вокруг себя также неувереннно, как только что разбуженный от сна, забытого, но от этого не менее неприятного.

Ей казалось, каждый из слуг, каждый, состоящий в ее штате, будь то мужчина, женщина или ребенок, живущие в замке Байнард, стояли сейчас в приемном зале, у подножия лестницы. Гул голосов поднимался наверх, захлестывая слух герцогини нестройными волнами. Светило такое множество факелов, что самый затененный уголок просматривался, словно при дневном свете. Сесиль замечала лица, которые не видела месяцы до этого вечера, другие оказывались ей абсолютно незнакомыми, но почти сразу в глаза бросилась невестка. Окруженная слугами, облаченная в платье с золотым отливом и увитая драгоценностями, окаймлявшими ее шею и плечи и ослепляющими даже самый искушенный глаз, Елизавета выглядела элегантной, отстраненной и прекрасной. Присутствующие в зале, все до единого, взирали на нее с благоговением, даже те, кто от души не любил супругу Эдварда.

В самом центре гама, упиваясь созданным волнением, стоял сын Сесиль. Он взглянул наверх, увидел мать, находившуюся на верхних ступеньках светлого покоя, улыбнулся и громко произнес: 'Мадам, я вижу, вы не собираетесь приветствовать меня дома после пережитых странствий?'

К своему ужасу герцогиня почувствовала, как слезы внезапно наворачиваются ей на глаза. Она не могла поверить, что нервы подведут ее теперь, и не намеревалась поддаваться эмоциям перед обширным морем зрителей. Сесиль и не поддалась. Привычная в течение жизни дисциплина выручила снова. Она смахнула слезы, улыбнулась сыну и стала спускаться в большой зал.

'Нет, стойте на месте', - попросил Эдвард, смеясь. 'На этот раз, мадам, позвольте мне подняться к вам!'

Глава двадцать шестая

Лондон. Апрель 1471 года

В ранние, еще рассветные часы Ричард неожиданно скатился с постели, в голове пульсировало от короткого сна и обильной выпивки накануне. Предстоящий день представлялся ему нескончаемой обжигающей зноем высохшей дорогой. Следует провести совещания с боевыми капитанами, заняться сбором запасов продовольствия, провести смотр артиллерии, потребовать лошадей. Зевающему Томасу Парру было объявлено, что тревожиться о завтраке не стоит, ибо у его руководства нет ни секунды свободного времени. Но утренние планы моментально подверглись изменениям, стоило Ричарду несколькими минутами позже вскрыть печать на пришедшем ночью письме. Развернув лист, он бегло пробежал его глазами, после чего выражение на лице мгновенно поменялось.

"Оседлать нескольких лошадей", - велел Ричард, и Томас Парр обернулся, глядя на него в изумлении. "Если мой брат король пришлет за мной, объясните ему, что я занят некоторым срочным делом... Нет, не говорите так. Скажите, что у меня появились дела, потребовавшие личного внимания, и я вернусь, как только смогу".

Ко времени возвращения Ричарда в замок Байнард солнце прошло уже половину пути до своего зенита. Во дворе собрались все любопытные и преданные люди, и, как только в их рядах распространилось известие, что худощавый темноволосый юноша на серебристо-сером скакуне - брат короля, его встретили радостными овациями. Один еще зеленый смельчак, оказавшийся храбрее остальных, кинулся вперед, остановившись в нескольких шагах от стремени Ричарда.

"Мы так рады вашему приезду домой!"

Ричард улыбнулся. "Я тоже", - ответил он.

Быстро войдя в большой зал несколько минут спустя, молодой человек обнаружил себя в центре внимания, осажденным теми, кто надеялся увидеть его брата. Он остановился обменяться приветствиями со знакомыми, спокойно миновав остальных, и, увидев Томаса Парра на лестнице, ведущей в светлый зал, направился к своему офицеру.

Томас улыбался. "Здесь есть некто, кто ждет вашего возвращения, мой господин..."

Ричард удивленно на него посмотрел. "Кажется, словно половина Лондона ждала моего возвращения. Я сам хочу встретиться с этим некто?"

Возможности ответить Томасу не предоставилось. Зал был переполнен так, что собравшимся приходилось, по необходимости, подниматься по ступеням, открывая дорогу в светлый верхний зал. Сейчас все внезапно расступились по обеим сторонам лестницы, и в освободившимся проходе появилась огромная темная тень. Когда Ричард, не веря глазам, посмотрел наверх, она бросилась вперед, вниз по пролетам. Молодой человек отшатнулся назад, когда 150 фунтов веса ирландского волкодава полностью накрыли его, удержав равновесие с исключительным усилием и еще большей удачей.

'Какого черта, Том...', - начал Ричард, но, проследив за взглядом своего офицера, поднял голову наверх и заметил Френсиса Ловелла, находящегося на верхних ступенях.

Отразив бурное приветствие четвероногого приятеля так, как только мог, юноша дождался, пока друг к нему спустится, и спросил с искренним изумлением: 'Как ты отыскал его, Френсис?'

На лице у Френсиса светилась улыбка человека, невыразимо довольного собой. 'Это оказалось нетрудно', беззаботно ответил он. 'Я знал, что ты был в Йорке при получении известия о высадке Уорвика на берег в Девоне. Также я знал, ты вряд ли возьмешь Гарета с собой на войну! Поэтому мне осталось лишь поразмыслить, кому ты, скорее всего, мог оставить пса. Я вспомнил, при посещении Йорка ты всегда останавливался у братьев-августинцев. Должен прибавить, они неописуемо обрадовались, передавая мне это создание на сохранение. Отец Бевик заявил, что они легче согласились бы приютить дюжину голодных бандитов, чем волкодава Его Милости Глостера!'

'От Минстер-Ловелла до Йорка шесть дней пути. Это долго для езды с одним ломтем за пазухой'.

Френсис пожал плечами. 'У меня тогда не нашлось лучшего занятия'.

'Но, если бы я не вернулся, тебе пришлось бы оставить его с собой'.

Френсис скорчил лицо в насмешливом ужасе. 'Господи, я и не задумался о такой возможности!'

Ричард рассмеялся. 'Верю и также рад видеть тебя, Френсис Ловелл, как и Гарета!'

Они смотрели друг на друга через стол в спальне Ричарда, в конце концов, забыв о словах. В дверь вошел Томас, сопровождаемый пажом. Пока мальчик наполнял бокалы любимым Ричардом рейнским вином, Парр извиняющимся тоном произнес: 'Ненавижу вмешиваться, мой господин, но Его Королевская Милость...'

"Том, собрание совета разошлось?"

"Нет, мой господин, пока еще нет. Но Его Величество дожидается вас в приемном зале, он уже дважды спрашивал о Вашей Милости, пока вы находились вне замка".

Ричард кивнул, смиренно взглянув на Френсиса и неохотно поднявшись.

Френсис тоже встал. "Я удивился, обнаружив твой отъезд. Думал, тебе в течение дня надо повидаться с королем".

"Увижусь с ним в оставшееся время, смею надеяться. Завтра мы выступаем, ты не знал?" Ричард не стал ждать ответа Френсиса, вместо этого произнеся: "Что до того, где я находился, я ездил в Вестминстер... посмотреть на сына".

Френсис замер, глядя на друга, и тот улыбнулся.

"Я не знал... Понятия не имел до сегодняшнего утра. Прошлой осенью Нэн написала мне в Йорк о своей беременности. Но ты помнишь о последующих событиях..." Он выразительно пожал плечами.

"Я часто думал о ней и о младенце. У меня не было возможности выяснить, как у нее дела, и, признаюсь, это тревожило меня, Френсис, - оставить ее в положении и не иметь ни одного способа что-то сделать для Нэн. Мне было известно, рождение моей дочери Кэтрин стало нежеланным, да я это и предвидел. Но письмо Нэн пришло ко мне всего за два дня до того, как мы услышали о высадке на юге Уорвика. Меньше чем через две недели, я уже находился в Донкастере".

Он произнес название Донкастера с гримасой, но потом снова улыбнулся. "Но Нэн жила лучше, чем я смел надеяться. Она родила здорового мальчугана две недели тому назад, двадцать девятого числа. Это произошло в день победы Неда при Таутоне. Удачное совпадение, как считаешь?"

"Очень удачное", тепло согласился Френсис, пытаясь вспомнить, когда он наблюдал Ричарда таким беспечно счастливым, откровенно воодушевленным и решив, что такого еще не было. Френсис также задал себе вопрос, кто такая Нэн, хотя вряд ли Ричард когда-нибудь расскажет.

"Хочу назвать его Джоном. Тебе нравится это имя?"

Френсис кивнул. "Так звали моего отца".

"У меня был брат Джон, ты знал? Он умер задолго до моего рождения. Но мне всегда нравилось это имя".

Френсису пришло в голову, что кузена Ричарда также звали Джоном. Он поднес кубок с вином к губам, но опоздал. Улыбка Ричарда потухла.

"Френсис, ты не меняешься. Тебя до сих пор также легко прочитать, как азбуку школьника".

Так как оба сейчас думали о Джоне Невилле, Френсис решил, что нет причин не спрашивать.

"У тебя нет новостей от Джонни, Дикон?"

Ричард покачал головой. "Ни единой...если не считать, его поступок двадцать три дня назад, когда он удержал войско в Понтефракте, позволив нам пройти без боя". Молодой человек угрюмо посмотрел на Френсиса. "Брат пообещал прощение и ему, отправляя гонца к Уорвику в Ковентри. Как тебе известно, Уорвик презрительно нас отверг. Джонни вообще не ответил. Джордж Невилл, спасая свою шкуру, довольно быстро сдал Уорвика. Джонни так не сделал. Он не предал брата, Френсис".

В отличие от Кларенса, подумал юноша и улыбнулся. 'Добро пожаловать домой, Дикон!'

К своему громадному изумлению, Френсис обнаружил, что испытывает некоторое сочувствие к Джорджу. Он этого не ожидал. На протяжение всего времени, которое получалось вспомнить, молодой человек смотрел на него, как на репей под седлом Йорков. Сейчас же Ловелл наблюдал напыщенную и осторожную беседу Джорджа с йоркской родней и мог пожалеть брата Ричарда...совсем немного.

Эдвард вел себя достаточно дружелюбно и дважды, когда намеки на блуждающую преданность кузена угрожали превратиться в обвинения, искусно избавил родственника от замешательства на глазах у Френсиса. Но это не скрыло от юноши гноящихся ран, поставивших его в тупик вероятностью своего излечения.

В зале сконцентрировалось много ненависти, адресованной Джорджу, тем более интенсивной, что она оставалась невысказанной. Что бы не чувствовал Эдвард к вероломному брату и как бы мало любви не демонстрировал к нему и в лучшие времена, его супруга, королева, не простила архиепископу ни предательства, ни участия в убийстве своего отца. Френсис и не надеялся, что она когда-нибудь простит. Равно и вся ее семья. В этом, как ни в чем другом, Вудвилы пришли к полному согласию с Уиллом Гастингсом, уже давно научившимся выражать презрение с помощью улыбки и приподнятых бровей. Созерцая сжатые закрытые ответы Джона Говарда на подобные им вымученные вопросы Джорджа, Ловелл думал, что лежит в основе выдержки Джорджа, понимающего, его ставят в один ряд с Иудой. Френсиса терзали сомнения.

Меж троих детей, которых посчитали сравнительно взрослыми, дабы присоединиться к старшим, разгорелась ссора. Бесс и Мэри подпали под очарование облика волкодава Ричарда, и, с Джеком де Ла Полем, юным сыном герцогини Саффолк, подвергли животное восторженному, но неумелому обращению. Пес с похвальным терпением настолько далеко простер свою покорность детскому восхищенному вниманию, что вынес даже вскарабкивание Мэри к себе на спину. Однако, Джек слишком часто подергивал хвост животного, отчего Гаретт развернулся, вдруг показав блестящие клыки. Мальчик поспешно отступил, а девочки завизжали.

Ричард, глубоко погрузившийся в обсуждение вопросов тактики с братом и с Уиллом Гастингсом, поднял взгляд и щелкнул пальцами. Пес тут же пересек помещение и прыгнул в оконную нишу.

Эдвард, смотревший на него с довольно относительным благоволением, отпрянул, когда подергивающийся хвост прошелся по его лицу.

'Перед Богом заявляю, я смел надеяться, ты потерял это чудовищное создание, Дикон', - пожаловался он, и Ричард улыбнулся, глядя на Френсиса.

'Я боялся, что потерял. Но его приютил мой друг'.

'Мне мнилось, возвращения и одного блудного сына в семью Йорков окажется более, чем достаточно'.

Ричард не разделил удовольствия от шутки. Его взгляд инстинктивно обводил все вокруг, удостоверяясь в нахождении Джорджа вне возможных пределов слышимости.

'Ты обещал, Нед', тихо напомнил он, и Эдвард вздохнул, сразу выругавшись, - его винный кубок был опрокинут волкодавом.

Уилл рассмеялся. 'Возможно, нам надо принять всех заблудших овец в загон в качестве еще одного знака милости Святой Анны', - предложил он лениво.

Френсис смутился. Он не слышал, чтобы Ричард или Эдвард находились под особым покровительством Святой Анны. Это могло оказаться еще одним личным маячком, распознаваемым ими, маячком пережитого испытания, вынесенных трудностей, воспоминаний о Донкастере и изгнании в чужие земли, первых причиняющих боль дней в Йоркшире.

Но, даже объяснив себе таким образом загадочное упоминание Гастингса о Святой Анне, молодой человек видел всерьез развернувшееся любопытство окружающих.

'Почему Святой Анны, лорд Гастингс?'

'Так вы, Мадам, не слышали о чуде в Давентри? Я думал, Его Милость расскажет вам'.

Глядя на Елизавету, сложно было назвать ее радостной от сознания, что существует нечто, ей неизвестное. 'Быть может, вы окажете мне любезность и сами расскажете об этом случае?' - холодно попросила она.

'Как прикажет королева', - согласился Уилл и улыбнулся. Беседы, ведущиеся рядом, стали тише, а потом и вовсе прекратились, когда Гастингс начал говорить, описывая произошедшее в прошлое воскресенье в приходской церкви Давентри. Прямо перед королем, присутствующим на службе, находилась гипсовая гробница Святой Анны, скрытая от посторонних взглядов за четырьмя деревянными дверцами. На тот памятный день приходилась середина Великого Поста. Во время мессы дверцы гробницы внезапно широко распахнулись, хотя к ним никто не прикасался.

'Присутствующих объял благоговейный страх, как вы прекрасно можете себе представить, Мадам... и Его Милость Король вспомнил, как горячо молился Святой Анне, пока 14 марта бушевал шторм, упрашивая ее в безопасности сопроводить всю компанию в Англию.

'Услышав такие вести, окружающие его прихожане сразу согласились, что им был явлен знак благословенной судьбы, символ благословения Небесами династии Йорков. Его Милость дал обет - назвать следующую рожденную у него дочь Анной, - в честь матери Пречистой Девы'. Уилл цветисто подвел черту: 'и повсеместно услышал здравицы себе от народа, возносящего пылкие молитвы за Йорков'.

При этом Эдвард самодовольно кивнул, ухмыльнувшись. 'Тем не менее, Святой Анне придется подождать. Я обещал Мег назвать следующую родившуюся у меня девочку в честь нее. Обет ей был принесен первым!'

Френсис наблюдал за герцогиней Йоркской и сейчас заметил неодобрительные искры, искривлявшие ее брови. Он внезапно вспомнил историю, рассказанную Сесиль здесь, - в этом зале менее, чем полгода назад - о Святой Сесилии и паломническом путешествии брата герцогини. Юноша попытался представить паломником Эдварда, но картинка не сложилась. Обернувшись к Ричарду, Френсис спросил друга, носит ли он до сих пор крест паломника, сопровождавший его в Миддлхэме.

Ричард ошеломленно взглянул на него. 'Господи, временами твоя мысль совершает неожиданные повороты, Ловелл!'

Потянув за ворот камзола, он попытался нащупать тонкую серебряную цепочку под внимательным взглядом Френсиса. 'Я носил его, сколько себя помню. Даже ощущал себя голым без него', - объяснял Ричард заинтересовавшемуся маленькому племяннику Джеку, пока Френсис оглядывался и был согрет улыбкой Сесиль Невилл.

Джек де Ла Поль, восьмилетний граф Линкольн, начинал беспокоиться. Он прошел с бабушкой до двери, возвратившись затем к месту у окна, где усталый погрузился в глубь разбросанных по полу подушек. Не прошло и нескольких минут, как мальчик значительно взбодрился, так как, казалось, назревала ссора между его дядей Кларенсом и братом королевы.

'Единственный раз в жизни вы оказались правы, лорд Риверс', - куснул противника Джордж. 'Я действительно приложил все свои усилия для примирения брата с графом Уорвиком и собираюсь продолжать в том же духе. Секрета из моих попыток делать не думаю, и меньше всего на свете хочу вашего одобрения!'

'Меня не удивляет, что измена представляется вам столь незначительным прегрешением, лорд Кларенс, но есть среди нас и те, кто считает прощение ее - делом, далеко не легким. Можете запомнить для вашей же личной пользы...'

Эдвард обернулся на звук повышающихся голосов. Он вмешался, без видимой спешки, но, тем не менее, оборвав Энтони на середине фразы.

'Едва ли ты способен отстранить моего брата Кларенса от уговоров Уорвика прийти со мной к соглашению, Энтони. Крайне жаль, что он не прислушивается к Джорджу. А тебе остается задуматься о крови, которая прольется...'

'Ты серьезно?' - недоверчиво спросил Энтони.

Эдвард не привык, чтобы его перебивали, но ответил довольно мягко. 'Совершенно серьезно. Если я в силах добиться сдачи противника без необходимого сражения, то окажусь дураком, не использовав данный путь. К несчастью, он еще не достаточно отчаялся - или, быть может, слишком отчаялся, дабы удовлетвориться предлагаемыми мной условиями, его жизнью. Но почему ты так изумлен? Хорошо известно, я обещал Уорвику прощение у стен Ковентри'.

'Да, но я и помыслить не мог, что ты конкретно подразумеваешь!'

В комнате стояла абсолютная тишина. Эдвард задумчиво смотрел на зятя.

'Я это не только подразумевал, но и намеревался сберечь его жизнь, если нам выпадет встретиться в поединке'.

'Нед!'

Елизавета поднялась, окруженная облаком шелка и шафрана. 'Ты не можешь иметь это в виду!'

На лице ее мужа появилась тень нетерпения. 'Как часто мне следует повторять, чтобы вы поверили? Я не хочу смерти кузенов Невиллов. Никогда не хотел. Я собираюсь забрать все, что есть у Уорвика. Только для человека, подобного моему кузену, держащему в руках власть, превышающую по значимости его жизнь, мученичество даже предпочтительнее топора палача. Правда, мученичества ему я дарить не намерен'.

Елизавета быстро подошла к супругу и взяла его за руку. 'Нед, он вынес смертный приговор моим отцу и брату. Разумеется, ты не забыл!'

Они смотрели друг на друга, и в этот миг все остальные исчезли.

'Мне жаль', - произнес в конце концов Эдвард. 'Лисбет, я понимаю. Но не могу стать инструментом твоей мести'.

'Не можешь?'

'Не стану'.

Елизавета круто повернулась, указывая на свою мать. 'Она носит траур по милости Уорвика. Считаешь, я способна это забыть? Забыть, что он сказал обо мне и моей семье? Я провела шесть месяцев в аду, благодаря ему, а ты сейчас разглагольствуешь о его пощаде? Отвечаю тебе - нет! Я не прощаю'.

Эдвард опустил взгляд на напряженное и горящее лицо, поднятое к нему. 'Ты получишь то, что я дам тебе, любовь моя', - очень спокойно объявил он. 'Не больше, не меньше'.

Елизавета громко вздохнула. Ее скулы потемнели, кожа покраснела от прилившего жара. Рот искривился. Она повернулась и резко села на ближайший стул.

Тишина в комнате стала осязаемой. Даже маленькие дочери Эдварда не смели шелохнуться. Больше всего были потрясены Вудвиллы, никто из них до настоящего момента не видел прилюдно ссорящихся Эдварда и Елизавету.

Энтони направился к сестре. Ее голова склонилась вперед, лицо частично скрывалось под мерцающим густым шелком, спускающимся с похожего на бабочку головного убора. Но брат видел лишь дрожь унизанных кольцами пальцев, изогнутых и переплетенных на коленях, покрытые лаком ногти, впившиеся в ладонь достаточно глубоко, чтобы заставить его ощутить ее причиняющие боль усилия взять себя в руки как собственные.

'В таком случае как ты поступишь с Ланкастером?' - горько поинтересовался он. 'Намереваешься оказать Маргарите Анжуйской и ее рожденному в грехе отродью такое же милосердие? Христом Богом, Нед, разве за это мы сражались, за это проливали кровь... чтобы ты мог простить Невиллам их прошлые измены, как простил Кларенсу?'

Энтони заметил одеревеневшего Джорджа, Ричарда, в мгновение ока вскочившего на ноги, сузившиеся глаза Эдварда, моментально ставшие темными, какими раньше он их никогда не видел. Но внимание привлекла именно сестра. Елизавета пристально взглянула на брата, и на ее лице отобразилась ярость.

'Дурак', - произнесла она, шипя слова сквозь зубы, 'Глупый дурак!'

Эдвард подвинулся и встал за спиной жены. 'За что ты сражался и проливал кровь?' - отозвался он, и в его голосе прозвучали недоверие и первые всполохи гнева.

'Нед, я не имел в виду...' Но Энтони не смог продолжить, онемев от прочитанного на лице зятя. 'Кто ты такой, чтобы рассказывать мне о своих жертвах во имя Йорков?' Насмешки и сарказма и близко не было. Эдвард находился во власти серьезного, редко просыпающегося гнева, какой мало кто из присутствующих видел в его исполнении.

Он развернулся, и Энтони вздрогнул, отпрянув назад. 'Мой сеньор...'

'Что тебе известно о самопожертвовании? Мне нужно напоминать о гибели Йорков... о замке Сандл? Мой брат пережил сражение, первое в его жизни. Ему исполнилось семнадцать лет, и он просил о пощаде. Они перерезали ему горло. После - головы моих близких насадили на Миклгейтские ворота Йорка, дабы порадовать династию Ланкастеров, порадовать гулящую девку и сумасшедшего. Она короновала голову отца соломенным венцом и оставила свободное острие между ним и Эдмундом... Заявив, - это для другого Йоркского отродья'.

Эдвард глубоко вздохнул, прежде чем безжизненнно добавить, 'Три месяца спустя, когда я въехал в Йорк на следующий день после Таутона, головы еще гнили на Миклгейтских воротах. Я приказал снять их и отправить в Понтефракт для погребения'.

Никто не шелохнулся, никто ничего не сказал. Френсис начал молиться, пусть что-нибудь, не важно что конкретно, произойдет, лишь бы разогнать накрывшее зал, словно древесный дым, напряжение.

Дверь открылась, и глаза всех присутствующих устремились к ней. Вновь войдя, герцогиня Йоркская остановилась, заметив прикованные к себе взгляды и установившееся молчание. Как всегда, интуиция не обманула ее, мать окликнула: 'Эдвард?'

Эдвард обернулся и натянуто произнес: 'Ничего, матушка...Ничего плохого. Всего-навсего, различие во мнениях о достоинствах сострадания, не более'.

Сесиль окинула сына неулыбчивым оценивающим взором. 'Благословенно божественное сострадание', - сказала она тихо и отчетливо. 'Но временами, человеческое сострадание следует придержать. Я надеюсь, моему отпрыску известно, когда просят о сострадании... и когда нет'.

'Вам не стоит тревожиться, матушка. Известно'.

День лишился радости. Короткая полуденная пауза, предназначенная подарить всем собравшимся драгоценный час мира посреди постоянно продолжающихся военных приготовлений, приобрела привкус горечи. Внезапно проявилась напряженность, мрачное сознание, что с рассветом мужчины, находящиеся в комнате, будут вынуждены покинуть Лондон и поехать по ведущей на север дороге...где их уже дожидаются армии Ланкастеров и Невиллов.

Несколько часов спустя после заметно мрачного ужина Френсис оказался в личной часовне герцогини Йоркской. Это было значительно менее неловко, чем он опасался, - одному попасть в окружение женщин из семейства Йорков. Сесиль казалась искренне ободренной присутствием среди них молодого человека в растянувшееся до бесконечности время, когда Эдвард снова заперся вместе со служащими ему армейскими капитанами. К настоящей минуте совет, в конце концов, завершился, и с наступлением сумерек все они присоединились к женщинам, дабы принять участие в торжественной Темной Утрене.

Она представляла из себя одну из самых сказочно прекрасных церковных церемоний, но никогда до этого не казалась Френсису такой впечатляющих. Когда свечи одну за другой символически потушили, и храм остался освещен единственным одиноким пламенем, юношу посетило предчувствие, больше относящееся к области суеверий, чем здравого смысла. Дурак, тяжело проворчал он, но, при взгляде на Ричарда увидел, друг тоже помрачнел, полностью погрузившись в не менее тревожные, чем его собственные, думы. Френсис понял, сражение целиком заняло мысли пришедших мужчин, и в этом понимании обрел утешение, ибо разделенную тревогу вынести легче.

По возвращении в приемную Френсис одиноко встал к стене, неподалеку от места у окна, слушая как Эдвард тихо проводит беглое совещание с Ричардом и Уиллом. Он отметил, беседа все еще затрагивала вопросы стратегии боя и использования в нем артиллерийских ресурсов, а лица дискутировавших были отягощены напряженностью и озабоченностью. После перешептывания приблизились оба пасынка Эдварда. Мальчиков потрясла ссора отчима с матерью, и их состояние прекрасно прочитывалось. Эдвард увидел молодых людей и с улыбкой им кивнул. По лицам юных Греев разлилось облегчение.

Ричард и Уилл отодвинулись, но Френсис задержался на расстоянии предположительной слышимости, в то время как король продолжал разъяснять планируемые стратегические шаги ради пользы пасынков, отвечая на их вопросы, словно те задавались его боевыми командирами.

'Нам следует собраться завтра утром на поле Святого Джона', - объявил он мальчикам. 'Уорвик сейчас находится в Сент-Олбансе с Эксетером, Оксфордом и со своим братом, Монтегю. Мы выходим им навстречу, ибо я не собираюсь позволить ему выбрать время и место, открывая путь для ожидания Маргариты'.

'Кто возьмет на себя командование?' - спросил Дик Грей.

'Принеси мне перо и бумагу, я покажу', - великодушно предложил Эдвард и вскоре был осенен огнем свечей, высветливших юноше грубо набросанное боевое образование.

'Вот здесь, видишь?' Он указал пером. 'Здесь три фланга, или 'боя', как они их называют: авангард, центр и арьергард с дополнительными солдатами, держащимися до поры в запасе, без которых при разрыве строя, сложно будет воссоединиться'. Эдвард снова ткнул пером. 'Уилл Гастингс должен взять тыл...тут. А я заберу это крыло лично'.

Дик нагнулся и кивнул. 'Но если вы возьмете на себя центр, тогда...'

Томас Грей насмешливо взглянул на брата. 'Не центр, дубина... Он возьмет авнгард'.

'Я не склонен перепутать авангард с центром', - оскорбленно парировал Дик. 'Его Величество указал на центр, Том'.

'Он прав, Том, я сделал именно так' - подтвердил Эдвард, вызвав неуверенность во взгляде пасынка. Молодой человек сомневался, стоит ли рисковать и забавлять возможной ошибкой отчима, но в нем тоже жила гордость за приобретенные стратегические навыки, и потому он отважился осторожно возразить.

'Но авангард ведет атаку и может определить исход сражения. Если им не будете командовать ни вы, ни лорд Гастингс, то кто? Лорд Говард?'

'Нет'. С пера Эдварда капнула чернильная клякса, приземлившись на линии, обозначавшие ход и участников битвы. Проследив за его взглядом, Френсис и братья Грей увидели, что король смотрит на брата.

'Я предполагаю поручить авангард Дикону'.

При звуке своего имени Ричард обернулся. Он вспыхнул улыбкой, но показался единственным, кого не взволновало неожиданное решение Эдварда. Было видно, удивления в мужчинах назначение не вызвало, с точки зрения Френсиса, оно не стало и источником уверенности. Джон Говард выглядел еще мрачнее, чем раньше. Уилл Гастингс тоже показывал терзающие его опасения, а Джордж, на миг утратив осторожность, взирал на Ричарда с ревностью настолько горькой, насколько и грозившей предательством.

Но даже имей Ричард сомнения относительно поручения ему руководства авангардом в том, что должно было стать его первой битвой, он не выпускал их на свет. Юноша обменялся с Эдвардом удовлетворенными улыбками, смысл которых, казалось, понимали только они.

'Победа останется за Йорками', - предсказал Ричард. Его слова звучали так уверенно и свободно от сомнения, что Френсис почувствовал бы долю зависти...не вспомни он выражение лица друга во время Темной Утрени.

'Да будет на то Божья воля, Ричард', - напомнила сыну герцогиня Йоркская.

Признавая справедливость упрека, Ричард послушно, с сознанием долга, перекрестился и спрятал серебряный крест пилигрима обратно за ворот камзола.

'Я верю, Господь присмотрит за Йорками', - уверил он мать, посмотрев затем на Эдварда с улыбкой.

'А я присмотрю за авангардом для тебя, Нед', - прозвучало обещание суверену.

Эдвард медленно кивнул. 'Знаю, Дикон, присмотришь', - ответил король и мгновения спустя рассмеялся. 'Благослови тебя Бог, братишка, ради всех нас!'

Глава двадцать седьмая

Барнетт Хит. Апрель 1471 года. Канун Пасхи.

Армия графа Уорвика создала боевое построение вдоль Гладмор Хит, на милю севернее городка Барнет. Под своим штандартом с Обточенным Колом Уорвик собрал 12 тысяч человек, по имеющимся в распоряжении сведениям, войско его брата насчитывало не менее 9 тысяч солдат. Командование центральным массивом было отдано в руки умудренного в битвах Джонни, который сейчас находился на позиции, перекрывающей дорогу между Сент-Олбансом и Барнетом. Слева от Джонни располагалось крыло, вверенное герцогу Эксетеру. Оно тянулось на восток от дороги, по направлению к глубокой болотистой котловине, спускающейся к лесу Хадли. К западу от дороги стоял авангард Ланкастеров, предводительствуемый шурином Уорвика - графом Оксфордом. Пока его подразделение занимало пустошь, Уорвик установил ставку командования позади полков, дабы оттуда наблюдать за сражением и контролировать критический запас.

Свет дня растянулся на неполагающееся ему время, небо над лагерем окрасилось яркими и четкими оттенками бордового. Джон Невилл стоял у входа в шатер, глядя на захватывающие внимание цвета заката, так удачно препятствующие темноте. В его позе сквозило удивительное спокойствие, как будто все силы и возможности растаяли под воздействием странного душевного бездействия, как будто все его внутренние порывы сейчас оказались поглощены тайной, тщательно оберегаемой целью, - проводить последние следы меркнущего на небе света.

Уорвик наблюдал за братом с походного ложа. Он хотел бы знать, о чем Джонни думает в течение этого молчаливого закатного бдения накануне сражения. Нет, не так. Зачем себе лгать сейчас? Он не хотел знать, не собирался даже спрашивать. Опасность всегда заключалась в том, что задай граф вопрос, Джонни может честно ответить.

Господи, Уорвик надеялся, он выглядит не так плохо, как Джонни! Неужели у него был такой же вид при Понтефракте, когда его обескураженные солдаты ждали приказа, который никогда не поступит, приказа, выносящего смертный приговор и Неду, и Дикону, и кучке отважных, но безрассудных, последовавших за ними. Либо же дело в письме, послании, отправленном Недом Джонни в Ковентри? Уорвик знал лишь, что Нед лично его написал, и Джонни посерел лицом во время чтения, словно человек, страдающий от неизлечимой раны, продолжающей гноиться вглубь, почти до костного мозга, и истекающий кровью, так, что тело превратилось уже только во вместилище распространяющейся смертельной инфекции.

Предложение Неда. Уорвику действительно не надо было рассказывать, в чем оно заключалось. Он и так знал. Достаточно ли он отчаялся для того, чтобы покориться Неду, зная, лишь его жизнь пощадят... не более. Все остальное погибнет. Но Нед оставит ему жизнь, потребовав затем доверия в обмен на проявленное великодушие, за предоставленное помилование. О, да, он будет прощен, Нед об этом позаботится. Джонни думал... Джонни будет прощен.

"Дик?"

Он резко поднял голову. Джон отвернулся от углубляющейся тьмы, позволив упасть полотну, служившему дверью в шатер. Увидев, что привлек внимание Уорвика, он сухо произнес: "Дик, мне пришла в голову одна мысль. Я знаю по опыту, простые солдаты несколько обижаются, что их господа обладают таким легким доступом к лошадям во время сражения. Пока они знают, что командиры бьются пешими, с ними наравне, бойцы также знают, лошади находятся в пределах досягаемости, если в них, вдруг, возникнет необходимость. Да, мне понятно, что ты собираешься сказать... Лошади часто нужны, дабы собрать твоих людей или произвести перегруппировку войск. Но они также привыкли отступать, обратись ход битвы против тебя".

Он помедлил и затем резко заявил: "Мы не можем допустить этого подозрения, Дик. Слишком много наших людей не верит, что мы на самом деле воюем за Ланкастеров. Опасаюсь, насколько охотно они пойдут за нас на смерть, если все время будут думать, что мы можем перейти на сторону врага, улыбнись Йоркам счастье".

"Что ты действительно подразумеваешь, Джонни, так это, что добрая часть наших ланкастерских союзников считает, один из нас, или мы вместе, можем переметнуться к Йоркам в подходящий момент", - горько ответил Уорвик. Джон едва заметно кивнул.

"Это тоже", - тихо сказал он.

"Хорошо, тогда, что предлагаешь?"

"Я отведу лошадей на значительное расстояние от поля битвы, достаточно далеко, чтобы не возникло сомнений в наших обязательствах по отношению к предстоящему сражению".

Уорвик некоторое время молчал и думал. Джон не торопил брата, кажется, удовлетворившись только ожиданием. Наконец, Уорвик кивнул.

'Да, в твоих словах что-то есть. Я прикажу привязать лошадей в Ротэмском лесу. Кроме того, мне не в новинку поступать таким образом в целях убеждения своих солдат. Однажды пришлось даже убить собственного коня, дабы показать, я намерен или одержать победу или умереть, не сходя с места. Уверяю, это был довольно драматично выглядящий поступок, пусть и предотвративший наше поражение. Но ты же должен помнить это, Джонни?'

'Да', - ответил Джон и слабо улыбнулся. 'Ты так часто рассказывал мне о данном эпизоде, что он остался выжженным в моем мозгу. Незабвенная стычка в Феррибридже на переправе, когда убили Клиффорда'.

'Да, это самое сражение', - быстро и почти агрессивно отозвался Уорвик. 'Оно произошло в день накануне Таутона. Я смог сдержать людей, пока Нед не прислал подкрепление, которое перешло реку вброд, чтобы прийти нам на помощь'.

Он умышленно назвал имя Эдварда, внезапно поддавшись гневу, не на что конкретно не направленному мощному гневу, на миг никого не щадящему, даже Джона. Уорвик помнил лишь о смутной решимости не проводить вечер накануне битвы, пугаясь призраков и отшатываясь от теней.

Джон промолчал. На его лице также ничего не отразилось. Он продолжал выглядеть спокойным, утомленным и скорее отстраненным, как и в предшествующие десять дней с тех пор, как присоединился к Уорвику в Ковентри.

Ярость, внезапно нахлынувшая на последнего, подобно резкой и пронизывающей летней молнии, сейчас оставила в памяти только опаленные своим приливом участки. В настоящий момент он подобрался так близко, как только мог, к разрушению стены молчания, безжалостно выраставшей между ним и братом.

Уорвик посмотрел на Джона, размышляя об остальных. О брате Джордже, переметнувшимся к Йоркам в обмен на обещание прощения. О зяте, предавшем его на Банберской дороге. О великом добром друге, французском короле, о монархе, называвшим его 'дражайшим товарищем' и 'кузеном', сейчас пришедшим к соглашению с Карлом Бургундским. О нынешних союзниках - об Оксфорде, женатом на его сестре, тем не менее, не вполне доверявшему графу. Об Эксетере, бросившем ему в лицо обвинение в расчете на соглашение с Йорками. Уорвик мог доверять лишь Джонни. Лишь Джонни не предавал его и не предаст. Лишь Джонни, пребывавший сердцем с Йорками.

'Джонни, хочу, чтобы ты знал...'

'Знаю', - поспешно ответил Джон. 'Нет надобности это обсуждать. Разве не так?'

'Нет', - тихо согласился Уорвик. 'Нет, Джонни, такой надобности нет'.

Джон начал затем говорить о военных делах, рассматривать артиллерию и необходимость, по меньшей мере, обладать конным формированием. Уорвик с ним согласился, и вскоре к ним присоединились Эксетер и Оксфорд. Обсуждение продолжилось. Накрыли поздний ужин, к которому мало кто прикоснулся, за редким исключением, пока мужчины продолжали совет, пока проходили часы, пока на маленькой церкви в Хэдли, стоящей не далее броска камня от ланкастерских рядов, не прозвучали колокола, зовущие к Вечерне и Повечерию.

Не далее наступления сумерек произошло некоторое волнение. Разведчики Уорвика доложили о неожиданном столкновении на улицах Барнета с йоркистским авангардом. Граф мрачно вызвал своих капитанов, сообщив им, что утром следует надеяться на сражение. К Барнету приближалась йоркистская армия.

Как близко она от них находилась, Уорвик не представлял. Добравшись к городку во тьме, Эдвард вынес смелое решение. Под покровом ночи он приказал своим людям выдвинуться, занимая боевые посты. Это был сложный и неожиданный маневр, обладавший непредусматриваемыми последствиями.

Прежде всего, Эдвард смог пожать лишь пользу от рассчитанной им рискованной аферы. Ружья войска Уорвика загрохотали, ночь откликнулась пушечным огнем. Но солдаты Эдварда расположились намного ближе, чем предположил граф. Его артиллерия промахнулась, а Эдвард отдал распоряжение не открывать ответный огонь. Йоркисты начали готовиться ко сну.

Скоро после полуночи на долину опустился туман. Штандарт с Белым Вепрем, развевавшийся над шатром командования, принадлежавшим Ричарду, повис мокрый в замершем воздухе.

Томас Парр сделал движение, подтолкнув закутанную в шерстяное одеяло фигуру, находящуюся рядом. Том Хиддлстоун, как и Томас, делил с Ричардом дни детства в Миддлхеме. Он был самым старшим из трех мальчиков, сражавшихся в битвах при Эджкоте и Лоскот-Филде. Сейчас он бросил взгляд на друга и кивнул. Томас присел и тихо позвал: 'Мой лорд?'

Ричард повернул голову, опершись на локоть. 'Том?'

'Ты совсем не спал. Тебе надо поговорить?'

Томас не мог рассмотреть лица Ричарда в тенях. Стояла тишина. Ружья Уорвика, наконец-то, умолкли.

Томас встал на колени, произнеся с уверенностью: 'Его Милость Король одержал победу при Таутоне в Вербное Воскресенье. Барнет станет Пасхальной победой... милостью Всемогущего Господа и с помощью, которую ты должен оказать ему завтра вместе с авангардом'.

Ричард пошевелился, потянувшись через разделявшее их расстояние. На миг он позволил своей руке задержаться на плече Томаса.

'Поспи, пока у тебя есть такая возможность", - произнес юный полководец.

Томас снова лег. 'Доброй ночи, мой лорд'. Он закрыл глаза, но не заснул. Томас знал, его товарищи также не спят.

Пять часов утра. Солнце должно было уже взойти на небе, но сырая серая мгла все еще окутывала лес у Хэдли. Ночью на землю опустился густой туман, плотнее и тяжелее, чем какой-либо ранее наблюдаемый Ричардом, даже на йоркширских болотах. Его люди находились в ожидании, как один, устремив глаза на командира. Ночной холод затягивался, дыхание окрашивало воздух инеем, пока молодой человек держал речь. Он посмотрел на своих боевых командиров и дал сигнал поднять знамя. Зазвучали трубы, рождая мрачно отзывающуюся в рассветной сырости приглушенную песню.

Как только авангард вошел в туманную дымку, стало заметно, что-то идет не так. Слева доносились глухие отзвуки сражения, словно центральное ядро йокистов сошлось с рядами, возглавляемыми Джоном Невиллом. Но выпущенный лучниками наугад в серое море над головой град стрел остался без ответа. Они двигались вперед, не слыша окликов и не встречая сопротивления.

Почва понемногу начала уходить из-под ног, следы оставались на медленно скользящей земле. Внезапно Ричард понял... все происходящее очень хорошо. В темноте авангард обошел корпус Эксетера. Они уже находились далеко от его левого фланга, спускаясь в широкое заболоченное ущелье, укрепляющее позицию противника. Если им удастся пересечь ущелье необнаруженными, тогда они смогут подойти к флангу, не ожидающему атаки с этого направления. Но, если люди Ричарда позволят себя увидеть и услышать, все еще пребывая в теснине, тогда грязное болото станет красным от крови, йоркистской крови. Ричард обернулся, увидев, что его люди прекрасно осознали произошедшее с ними. Не было смысла призывать их к тишине. Солдаты угрюмо торопились пройти вперед, в темноте, ничего не различая.

Граф Оксфорд потребовал для себя руководства авангардом, и Уорвик был вынужден молча согласиться. Сейчас, ведя подопечных ему бойцов на левый фланг йоркистов, он сразу увидел то, что Ричард обнаружил лишь в темноте, - перекос солдатских рядов. Как только йоркистский авангард обошел Эксетера, авангард ланкастерцев частично соединился с крылом, за руководство которого отвечал Уилл Гастингс.

Тем не менее, Оксфорду повезло больше, чем Ричарду, между его людьми и йоркистами не зияло предательского ущелья. С победоносными криками они вылетели из тумана, чтобы без предупреждения врезаться во фланг Гастингсу.

Йоркисты были в беспорядке раскиданы, отступая перед лицом нежданного приступа к своему тылу. Их ряды заволновались, после чего освободили дорогу Оксфорду. Пока Гастингс и его командиры отчаянно пытались собрать людей, левое крыло йоркистов разбилось, распавшись в попятном движении.

Под прессом ликующе преследующих их боевых формирований Оксфорда, йоркистские солдаты устремились в поле, в процессе отступления отбрасывая в сторону оружие и щиты. Бешенство Гастингса было тщетным. Испуганные жители Барнета торопливо возводили загромождения у своих дверей, пока охваченные паникой воины внезапно наталкивались друг на друга на узких мощеных улочках. Кто-то пытался обрести убежище в стенах приходской церкви, другие похищали лошадей и по дороге, длиной в десять миль, летели в Лондон, дабы разбудить там горожан криками, возвещающими о йоркистском крахе. Вскоре люди Оксфорда охладели к убийствам и перешли к мародерству и разбою в Барнете. Сражение длилось меньше полноценного часа, но левое крыло армии Эдварда было уничтожено.

Джордж смирился с жалкой милостью решения Эдварда, - доверить авангард Ричарду. Необычно для себя сдержанный, он удовольствовался лишь несколькими язвительными комментариями, относящимися к возрасту и неопытности младшего брата, но и эти слова были сказаны к месту. Дело заключалось не в том, что он так сильно ревновал к оказанной Дикону чести, уверял себя Джордж, а в том, что Нед посчитал удобным совсем отказать ему в возможности какого-либо руководства. Кларенс слишком хорошо понимал, Нед хотел держать его на расстоянии вытянутой руки только по одной-единственной причине: старший брат не доверял Джорджу. Да, тот знал о подозрениях Неда, знал, Нед опасается вероятности перехода Кларенса к Уорвику, если ход битвы обернется против Йорков. Но столь ничтожное доверие вызывало горькое возмущение после приведения целого четырехтысячного войска для подкрепления Йорков и предательства тестя во имя помощи Неду.

Тем не менее, его разочарованность рассеялась уже в течение первых пяти минут сражения, когда Джордж начал бороться за каждый вздох, отбиваясь от кричащих умирающих солдат и зловония - крови, вперемешку с очищающимися кишками. Он и понятия не имел, что все это будет именно так, и, впервые в жизни, был благодарен за близость к старшему брату и продвижение под его взглядом. Сейчас Джордж даже ради спасения души не поменялся бы местами с Диконом, затерявшемуся где-то в одиночестве в туманном сгущении. Как безопасно оказывалось в этом внезапно одичавшем мире находиться рядом с Недом. С Недом, казалось, не знакомым со страхом, возвышающимся над остальными, прорубающим проход мечом, окровавленным до самой рукоятки.

Джордж наблюдал за братом с непостижимым благоговением. Он мог принять задиристость Дикона, ведь это была его первая битва, впрочем, как и Кларенса. Но Нед знал! Как, во имя Христа, нашлась у него сила выглядеть вчера так спокойно, наперед понимая, с чем они столкнутся с приходом рассвета?

Джордж споткнулся о растянувшееся тело, под невероятным углом лежащее на земле. Еще более невероятным стало то, что, невзирая на почти полную выпотрошенность внутренностей, несчастный стонал. Джордж перешагнул через него, рванувшись за Эдвардом. Центр казался сконцентрированным против Джона, но Джордж знал, что бой разворачивается не в пользу Йорков. Левый фланг был разгромлен. Гастингс вспрыгнул на лошадь в безумном усилии - собрать своих людей, остановить их отступление перед лицом атаки Оксфорда. Докладывали о жесточайших столкновениях между солдатами Эксетера и Ричарда. Всего десять минут назад из тумана вышел посыльный с обращенным к Эдварду призывом: 'Мой господин Глостер просит меня передать Вашей Милости, что дела у них идут хорошо... и что вы можете придержать ваши запасные части'.

Несмотря на это, Джордж знал, Ричард сражается не только с Эксетером, но и с Уорвиком. Потрясенный внезапным появлением йоркистского авангарда на его фланге, Эксетер потребовал срочного подкрепления, и Уорвик отправил добрую половину своих резервов ему на помощь. Воины Ричарда страдали от малочисленности, будучи вынужденными сдавать землю противнику и отходя в болотистую низину. Если авангард проследовал по дороге, проделанной левым флангом, у Эдварда не оставалось надежды продержаться только личными силами.

Джордж также знал, Оксфорд вскоре вернется на поле. Кларенс был слишком проницательным полководцем, чтобы тратить силы на преследование уже разгромленных людей. Ему пришло в голову, вызвав холодок ужаса, что Йорки могут потерпеть поражение, и день принесет удачу Уорвику, его тестю, который никогда не забудет зятю инцидент в Банбери.

Из тумана выбежал человек и направился прямиком к Джорджу. Тот замахнулся мечом, но потом заметил эмблему Белого Вепря, принадлежащую младшему брату. Совсем мальчик, ослабевший и позеленевший от страха. Кларенс вытянулся и схватил мальчишку, как только он приблизился на нужное расстояние. Пальцы грубо сомкнулись на плече. Сопляк охнул, и между пальцами рукавицы Джорджа заструилась кровь. Кларенс поменял точку захвата, переместившись к предплечью щенка.

'Почему ты не с Глостером?" - спросил он, сокращая дистанцию, в надежде быть услышанным.

'Глостер... он разбит!'

Хватка Джорджа ослабла, и мальчишка воспользовался открывшейся возможностью, высвободившись и стремглав улизнув обратно в туман. Кларенс уже успел про него забыть, он обернулся к брату, находившемуся на расстоянии нескольких ярдов. Джордж закричал, хотя знал, что Эдвард не смог бы услышать. Все люди, толпившиеся вокруг, выкрикивали имена Йорков или Невиллов, по мере того, как сходились в схватке. Почти под ногами Кларенса вопил раненый человек: 'Пощадите, во имя Христа!' Стоящий, широко расставив ноги, йоркист погрузил в него до упора секиру. Туманные клубы снова начали закручиваться, в конце концов, полностью сомкнувшись. Джорджу удалось заметить вспышку, мелькнувшую на лезвии меча Эдварда: его противник погиб сразу.

Кларенс смотрел, не в силах сдвинуться с места. Перед ним разворачивалось безумие. Постоянно возвращающийся кошмар, когда-либо существовавший. Им всем суждено погибнуть здесь, в лапах этой серой тьмы, тумана, душащего поля битвы, подобно погребальному савану.

Он заметил движение справа и резко обернулся. Солдат-убийца исчез. Туман скрыл невыразимые ужасы, скрыл смерть и умирающего. Йорки потерпели поражение. Джордж содрогнулся и споткнулся о спину брата.

Ричард никоим образом не был готов к аду, развергшемуся в Барнет Хите. Томас Парр погиб. Ричард увидел, как он падал, и знал, что не существует человека, кто сумел бы выжить после полученного Томасом удара. Находясь слишком далеко, чтобы прийти на помощь, молодой человек прокричал тщетное предостережение, в смятении наблюдая, как его офицер опускается на землю. Тот миг леденящей неподвижности чуть не обошелся юному герцогу потерей его собственной жизни. Разящий удар застиг его сбоку, вынудив упасть на колени. Ричарда спас инстинкт. Инстинкт и годы упражнений с боевым топором и палашом на тренировочном поле. Даже летя вниз, молодой человек отреагировал, не думая, не совершая сознательного выбора. Ударившись коленями о почву, он взмахнул мечом в маневре, выученном годы тому назад, в Миддлхэме. На него брызнула кровь, противник зажал место желудка и опрокинулся навзничь. Почти сразу рядом очутился Роб Перси, помогая Ричарду подняться. Люди Глостера неохотно отдалялись от господина во время боя, прекрасно понимая, что он представлял из себя опасную и соблазнительно влекущую мишень для Ланкастеров, - брат короля Йорка и человек, командующий авангардом.

Ричард не имел возможности узнать, как серьезно был ранен. Боевой топор раскроил наручи. Рука онемела от локтя до запястья. Боль отсутствовала... пока. Но кровь заливала рукавицу. Ричард вознес торопливую благодарность Всемогущему Богу, что тот отнес удар на левую руку, и отказался от последнего взгляда на скрюченное и недвижимое тело оруженосца.

Вокруг герцога сошлись верные ему рыцари, так что у Ричарда появилась возможность посовещаться со своими боевыми командирами. Он выслушал их соображения о нереальности выстоять без подкрепления.

'Нет', - ответил Ричард, выталкивая слова из уже охрипшего от громких приказаний горла. 'Я не стану истощать резервов брата. После разгрома построений Гастингса, они ему сейчас больше требуются. Отправьте Его Милости известие, мы еще держимся своими силами, и ему не стоит перебрасывать к нам людей'.

Рыцари заспорили. Томас Говард, старший сын Джона Говарда, махнул рукой за их спины, по направлению к лощине, скрытой в тумане. Ричард повторил свои приказы, и когда подчиненные ему дворяне продолжили упорствовать, излил на них гнев, ибо ярость осталась единственным чувством, которое он мог себе позволить.

Френсис споткнулся, упав на колени, страдая, как от изнеможения, так и от веса надетых на него доспехов. Над ним, протянув руку, нависла знакомая фигура. Френсис с благодарностью схватился за эту руку, позволяя Робу помочь ему подняться на ноги.

'Такое чувство, что я бежал в высоких волнах', - признался молодой человек, пытаясь вернуться в равновесие. 'Меня даже ветер пригибает к земле'.

'Постой минуту. Переведи дыхание'.

'Как думаешь, Роб, нам удастся выстоять?'

'Если это будет по плечу Господу и Глостеру', - угрюмо ответил Роб.

Френсис оказался не единственным, нуждающимся в паузе и в краткосрочном отдохновении. Ричарда окружали подотчетнве боевые командиры, которым он дал знать, что нуждается в воде, в том, чтобы ее вылили ему на наручи и в перчатку.

'Роб, ему следует показать руку лекарю'.

Роб покачал головой, щурясь из-за пота, льющегося ему в глаза. 'Он не покинет поле, не позволит себе подобного. Дикон - единственный, их всех сдерживающий. Господи, Френсис, оглянись вокруг! Что мешает этой ватаге сломать ряды, так это чертов гнилой овраг в тылу и Глостер, прямо здесь, плечом к плечу с ними, наравне рискующий своей жизнью'.

Рядом с Френсисом принесший воду протягивал фляжку. Он потянулся к ней, прополоскал рот и сплюнул.

'Как считаешь, Дикон знает, что его второй оруженосец также погиб?'

Наплечники Роба зашевелились, он пожал плечами. 'Совсем не советую тебе ему рассказывать! Готов подняться полностью и идти?'

Френсис ничего не мог с собой поделать, будучи вынужденным произнести: 'Если позволим столкнуть себя в овраг, нас искромсают, Роб'.

'Христе, Френсис, думаешь, Дикон об этом не знает? Когда Оксфорд вернется на поле, у короля должны остаться в рукаве резервы, иначе войска Оксфорда пройдут сквозь йоркистские ряды, как нагретый нож сквозь масло. Тогда нас всех зарежут, не только авангард, но и каждого человека, воевавшего на стороне Йорков'.

Френсис рискнул поднять забрало шлема, втянув несколько глотков свежего воздуха. 'Запашок, как в склепе... Иисусе! Роб!'

Роб дернулся, но сражен оказался не Ричард, подстрелили Томаса Говарда. Полет капризной стрелы, точное попадание в цель. Юноша зашатался и упал на живот. Как только тело коснулось земли, древко стрелы треснуло. Томаса скрутила судорога, затем он обмяк.

Роб и Френсис бросились к нему, но остальные уже стояли там, образуя собой защитное ограждение. Ричард отдавал распоряжения, на глазах молодых людей сраженного Говарда подняли и понесли к расположению арьергарда. Ричард обернулся, заметив рядом Френсиса: 'Милостивый Боже, Френсис, опусти забрало!'

Это была первая появившаяся у них возможность перемолвиться с момента начала битвы два часа назад. По мнению Френсиса, должно было существовать нечто, что следовало сказать, все прекрасно понимали, другого шанса может и не предоставиться. Но, даже если и имелось на свете какое-то похожее лечебное благословление, даже если были какие-то вдохновляющие слова, способные чудесным образом послужить талисманом для обоих юношей, Ричард и Френсис избегали их. Все, что смог Ловелл, выпалить правду.

'Дикон, это настоящий ад".

Ричард помедлил, бросив взгляд через плечо. 'Я знаю. Но если мы проиграем, Френсис, если мы проиграем...'

Он отошел, начав выкрикивать приказы, указывая на линию, по которой йоркисты отступали, и его рыцари сомкнули ряды, изнуренные мужчины хлынули на лошадях вперед с криками: 'Йорк! Глостер!'

Внутри рукавиц руки Френсиса скользили от выступившей испарины. К ладоням прилипла кожа, пальцы свело, и они онемели. Ловелл плотнее обхватил эфес меча и, вслед за Ричардом, вернулся на поле боя.

Это отняло у него больше часа, но Оксфорд, в конце концов, перестроил свои опустошенные полки. Когда он влетел на рыночную площадь, с криками и проклятиями, несколько человек бросились врассыпную, другие застыли в ошеломлении, с остекленевшими глазами, взирая на разграбление забегаловок с элем, откуда долетали добродушные шутки над разъяренным командиром. Оксфорду и его капитанам удалось собрать каких-то восемьсот солдат, носивших его символ Светящейся Звезды, и направить их на север, назад к месту сражения.

Поле до сих пор было плотно окутано туманом, и у Оксфорда не существовало возможности узнать, что, в его отсутствие, боевые линии переместились, поменяв расположение с севера на юг на с востока на запад. Снова погрузившись в гущу битвы, его люди считали, что врезались в арьергард Эдварда. Но, вместо этого, они столкнулись с флангом под командованием Джона Невилла.

Солдаты Монтегю были застигнуты врасплох. В клубящемся тумане реющий над новоприбывшими штандарт был довольно смутно различим, плавая во мгле. Пораженным паникой мужчинам казалось, на нем брезжит сияющее солнце...Солнце Йорков. Поднялся крик: Западня! Сторожевое крыло лучников выпустило град стрел по йоркистским всадникам и пехотинцам, без предупреждения оказавшимся в самом их центре.

Устремляясь назад, пронзительно ржали лошади. Отшатывались солдаты Оксфорда, обливающиеся кровью и оглушенные. Сам Оксфорд ругался, как безумный. Этот сын блудницы, Монтегю, предал их. Перешел к Йорку, как они и боялись. Шеренга звенела от криков об измене. Воины кидались на крыло Монтегю, за чем следовали человеческие смерти, вызванные банальной ошибкой.

От Ричарда прибыл еще один посланник. Задыхаясь, он предстал перед Эдвардом.

"Меня зовут Мэтт Флетчер, Ваша Милость. Мой господин Глостер приказал передать вам, что авангард до сих пор стоит".

Кто-то протянул Эдварду фляжку. Он взял ее, стал пить большими глотками, разбрызгивая воду на лицо и доспехи и смывая таким образом с них кровь.

"Как у него дела, если говорить правду?"

Юноша заколебался. "Битва свирепая, Ваша Милость. Но мы не отступаем..." Вид крутых склонов лощины заставил его добавить, "Так далеко".

Эдвард кивнул. "Передайте Глостеру, ряды Монтегю слабеют. Знаю, прошу очень многого. Но если он сможет продержаться еще дольше..."

"Передам, Ваша Милость", - устало пообещал Мэтт. Эдвард уже начал отворачиваться, но остановился и оглянулся на молодого человека.

"Также скажите ему, пусть будет осторожнее, ради Христа... и ради меня".

Оба тут же услышали поднимающийся шум - проклятия испуганных мужчин, крики о предательстве, ржание умирающих лошадей. Слева, среди рядов Монтегю, началась какая-то странная внезапная активность. Из тумана выходили люди, шеренга все больше колыхалась.

Бегом к ним направлялся Джон Говард. Он двигался с удивительной скоростью для человека его размеров и облаченного в латы веса, бешено жестикулируя.

"Ваша Милость! По Оксфорду палит Монтегю!"

"Сияющая Звезда Оксфорда! Слезы Христовы!" Эдвард поднял забрало, и Мэтт на миг увидел сияющие голубые глаза и белые зубы. Он не понял, что произошло, но Эдвард, видимо, успел оценить обстановку, и молодой человек ощутил волнующий трепет от жестокого торжества улыбки своего короля, восхищенно ругающегося.

Эдвард обернулся к Говарду, обняв того за плечи. "Сейчас, Джек! Я собираю запасные полки. Настала очередь Йорка".

Туман все еще клубился и скрывал солнечный диск, но Ричард уже покрылся испариной. Он чувствовал, как его бьет лихорадка, как почти теряется голос. Левая рука больше не кровоточила, но сотрясалась столь непрерывно, что молодой человек стал опасаться, не сломалась ли она. Правую руку разрывало болью чуть менее интенсивно, меч налился свинцовой тяжестью, вращаясь единственно чистой силой воли. Солдаты Ричарда были также изнурены, как и командир, безнадежно держа в памяти лощину, лежащую за их спинами. От Эдварда известий больше не поступало, поэтому отсутствовала какая-либо информация о происходящем на оставшемся участке поля. Время потеряло свое значение. Ричард не представлял, сколько часов минуло с момента, когда они впервые прорубили себе путь из серого засасывающего болота, чтобы встретиться с Эксетером.

Размахивая смертоносно усеянной тяжелыми цепями булавой, известной как 'кадило со святой водой', на него летел человек. Ричард отступил, приняв скользящий удар по плечу, заставивший его зашататься, и направил меч сквозь доспех, сплетенный из мелких железных колец, под ребра неприятелю. Вложенная в атаку сила вызвала онемение руки. Хватка ослабла, меч стал опасно крениться из рук.

Впереди, шатаясь от утомления, рухнул один из солдат Ричарда. Юноша остановился, и вояка оцепенело на него посмотрел, узнавая.

'Мой господин... Я не могу'.

'Не разговаривай'. Голос Ричарда надломился, он закашлялся, и мышцы его горла сжались, причиняя боль. 'Постой... переведи дыхание. Потом к нам присоединишься...'

Солдат кое-как поднялся на ноги и смог еле заметно улыбнуться. 'Я не... не хочу ...'

Ричард никогда не узнал, что намеревался сказать этот человек. Вояка задохнулся, обе его руки потянулись к горлу, чтобы вытащить застрявший там наконечник стрелы. Кровь хлынула из умирающего, забрызгивая обоих. Молодой человек отпрянул, борясь с еще слабым тошнотворным позывом. Он закусил свою нижнюю губу и сейчас почувствовал во рту уже собственную кровь, едва успевая прикрыться ладонью. Солдат соскользнул на траву к ногам Ричарда, содрогаясь в конвульсиях. Юношу передернуло, и он отвернулся.

На исходе третьего часа полки Эксетера начали оставлять пространство впереди себя. Сначала медленно, но потом все скорее они отступали. Люди Ричарда встретились с последней мощной волной, после чего сами хлынули вперед с возгласами, прославляющими Йорков. Ланкастерцы поддались смятению, не в силах далее оказывать сопротивление. Их мысли одновременно сошлись на идее покинуть поле, и солдаты стали нарушать стройные ряды, рассеиваясь прочь.

Туман, в конце концов, разошелся. На левом крыле Ричарда появились люди, но облачены они были в цвета Йорков. Тогда молодой человек понял, - авангард сумел соединиться с центральным формированием. В крыло Джонни врезался Нед.

Йоркистский штандарт с солнцем сиял белым и золотым. Отшлифованные доспехи Эдварда потускнели от грязи, помятые, поцарапанные и потемневшие от чужой крови. Он устремился вперед, солдаты расступались, освобождая своему королю дорогу. Добравшись до Ричарда, Нед поднял забрало. Младший брат увидел его улыбку.

Ричард не ощущал ни радости, ни торжества, ни облегчения... еще не ощущал. Лишь оцепенение, телесное и духовное изнурение, не схожие с чем-либо ранее испытанным. Он медленно опустил меч на землю, позволяя окровавленному лезвию коснуться травы.

На земле в шатре военного врача покоился разбитый наруч Ричарда. Френсис и Роб склонились над его владельцем, расстегивая ремни и пряжки, скрепляющие доспехи с правого бока и путаясь в наплечных ремнях. Оба юноши получили совсем малый отрезок времени на освоение роли оруженосца, поэтому ухитрялись влезать под ноги товарищу, отдергивая застежки с неуклюжей грубостью, как в процессе снятия нагрудного панциря Ричарда, закрывавшего его плечи. Чересчур изнуренный, чтобы жаловаться, их друг переносил терзавшую его помощь тихо и издал вздох облегчения, лишь когда, в конце концов, смог получить ничем не ограниченный глоток воздуха.

Френсис выбросил вперед плащ, принесенный из шатра Ричарда, и помог товарищу накинуть его на помятый форменный камзол. Врач встал рядом на колени, исследуя нанесенную рану, к текущему моменту запекшуюся от свернувшейся крови. Прикосновение заставило молодого человека вздрогнуть. Он благодарно взял протягиваемую ему Робом фляжку с вином.

'Послали людей забрать их тела?'

Роб кивнул. 'Они обнаружили Парра, но не Хиддлстоуна...пока еще'. Он замолчал, тихо прибавив: 'Дикон, это случилось быстро и четко. Уже что-то'.

Фраза вынудила Ричарда открыть глаза, его губы искривились. 'Немного, Роб. Чертовски немного'.

Он сделал слишком большой глоток и подавился. Врач лил на рану мед, чтобы ее очистить, под его прощупывающими пальцами кровотечение возобновилось опять. Ричард откинулся назад и снова закрыл глаза.

На него упала тень. Когда Ричард открыл глаза и поднял взгляд, под ткань палатки нырнул Уилл Гастингс, сразу встреченный напряженным вопросом: 'Уилл, есть новости об Уорвике или о Джонни Невилле?'

Уилл покачал головой. 'Нам известно, что Оксфорд покинул поле битвы, когда люди Монтегю открыли по нему огонь, я слышал о гибели Эксетера, хотя это лишь слухи. Зато до сих пор ничего ни о Уорвике, ни о Монтегю'.

Он наклонился ближе, понизив голос так, чтобы слышать его мог один Ричард.

'Энтони Вудвилл получил удар мечом вдоль поножей. Ему придется какое-то время похромать, но не более... к огромному сожалению'.

Ричард выдавил мрачную улыбку, потом снова судорожно вздохнул, ибо скальпель врача снова скользнул в его рану.

'Иисусе, человече, осторожнее!' - огрызнулся юноша, после чего лекарь пробормотал извинения, помещая в ладонь пациента чашу.

'Это отвар репейника... не пожелает ли Ваша Милость выпить его до дна?'

Наблюдающий за Ричардом Уилл произнес: 'Ты знаешь, я протестовал против вручения тебе авангарда. Я считал тебя чересчур юным, чересчур зеленым. Твой брат со мной не согласился. Он оказался прав, а я - нет'.

Ричард еще не был готов к похвалам, последние три часа стояли слишком близко, оставаясь в памяти слишком свежими.

'Что с людскими потерями?' - спросил он. У нас уже есть цифры наших погибших?

'Нет...Но я не удивлюсь, если число погибших достигнет целых пятнадцати сотен'.

Ткань, заменявшую дверь в шатре, снова отбросили. Вошел Эдвард и помахал пытающемуся подняться Ричарду. Взгляд короля устремился на врача.

'Как дела у моего брата Глостера?'

Ричард с отвращением осушил чашу, ответив, прежде чем врач смог вставить слово: 'Уверен, рану я переживу, но о лечение такого не сказал бы'.

Эдвард рассмеялся. 'Вижу, ты приходишь в себя, братишка'. Он нагнулся через плечо врача, чтобы лично посмотреть на травму Ричарда, скривился и произнес: 'Донесли, Уорвик был замечен недалеко от Ротэм Вуд. Я отправил своего человека с приказом, чтобы ему не причинили никакого вреда. Что до Джонни, - до сих пор - ничего...' Король замолчал, обернувшись к открывшемуся навесу, встречая вестника, одетого в боевые цвета формы Йорков.

Посланец склонил перед своим монархом колени.

'Ваша Милость... они нашли графа Уорвика'.

Более дюжины человек стояло на поляне полукругом, жестикулируя и пересмеиваясь друг с другом. Они выжидательно отпрянули, заметив скачущих в их направлении всадников, среди которых тут же увидели короля. Эдвард выпрыгнул из седла и пошел к ним. Вдруг он резко остановился, рассматривая распластавшееся в центре группы тело.

Люди неуверенно задвигались, встревоженные его молчанием. Один из них, видимо, похрабрее товарищей, ухмыляясь, подвинулся ближе.

'Теперь ему не создавать королей, мой сеньор!' Эдвард повернулся посмотреть на говорившего и наотмашь ударил его по губам. От любого другого человека такой жест выглядел бы необъяснимым, но, исходя от короля, он сбил сплевывающего кровь храбреца на колени.

Никто не тронулся с места, никто не осмелился помочь упавшему собрату. Эдвард опустился на землю рядом с Уорвиком и перевернул тело. Мародеры уже успели здесь потрудиться. Детали доспехов двигались свободно, исчезли обе латные рукавицы. Также исчезли украшенные драгоценными камнями кольца, носимые графом с такой гордостью. Эдвард поднял забрало и задохнулся. До этого момента он не представлял, каким образом погиб его кузен. Уорвик был плотно прижат к земле, а в его мозг глубоко впились острые клинки. Ричард стоял рядом. Эдвард плотно закрыл забрало, перехватив склоняющегося брата за запястье. 'Тебе не стоит этого видеть, Дикон'.

Ричарду было достаточно одного взгляда на лицо Эдварда, он сразу поверил ему и кивнул. Миг спустя король поднялся, но Ричард остался на прежнем месте, молча смотря на тело кузена. Тем не менее, он резко поднял голову, услышав, как брат обращает ярость на перепуганных солдат.

'Я отдал приказ сохранить ему жизнь. Господи прокляни ваши недостойные души!'

Заикаясь, люди забормотали слова отрицания, стали клясться, что они не принимали никакого участия в смерти Уорвика, что нашли его уже бездыханным, видит Бог, что он пытался добраться до лошадиной связки с преследующими его по пятам неприятелями. Они только видели, как граф въезжает в лес, последовали за ним, но, прежде чем добрались до опушки, Уорвик уже лежал замертво.

Прибыли остальные всадники, среди которых были Уилл Гастингс и Джон Говард. Последний спустился с коня и подошел, встав рядом с Ричардом.

'Жаль', произнес он тихо. Ричард молча кивнул. Молодой человек подумал, известно ли Говарду о случившимся с сыном, открыл рот, чтобы заговорить, но слова каким-то непонятным образом застряли. Как бы то ни было, что-то должно было отразиться на его лице, ибо затем Джон Говард совершил нечто абсолютно неожиданное, целиком не соответствующее своему характеру. Он протянул руку, и она вмиг обхватила плечи юноши.

Рядом с поляной, где стоял Эдвард, началось внезапное движение. Ричард поднял голову и воззрился на возбужденных, жестикулирующих людей. Даже не взглянув на лицо брата, он уже все знал.

Он не шелохнулся, стоя очень спокойно. Больше не было мыслей ни о Джоне Говарде, ни об образующих полукруг мужчинах, придвинувшихся ближе, чтобы разглядеть с любопытством тело Создателя Королей. Прошло какое-то время, прежде чем он смог встревожиться, пересекая поляну и слыша, как Нед говорит, что Джонни также мертв.

Они стояли в стороне от остальных. Эдвард устремил взгляд в землю, в утоптанную, с корнем вырванную траву, свидетельствующую о крайней жестокости, сопровождавшей конец Уорвика. Немного погодя, король перекрестился, но Ричард знал, - прошедшие минуты молчания были посвящены мыслям о Джонни, а не молитве.

'Ты имеешь право знать, Дикон', - произнес Эдвард в конце концов хриплым голосом, скрипящим от переполнявших его чувств. 'Под доспехами Джонни носил наши цвета. Он пошел против нас в бой, облаченный в голубой и темно-малиновый оттенки Йорков'.

'Смилуйся над ним, Иисусе', - прошептал Ричард. Слезы заполнили его глаза, но ресницы преградили им путь, мешая капать. Он чувствовал некоторое оцепенение, плакать не получалось, даже из-за Джонни.

Подъехали новые всадники. Ричард узнал Джорджа и сумел собрать свои эмоции в кулак, говоря почти неслышно: 'Нед, я не хочу, чтобы Джордж видел...' Фраза прервалась на середине, и Эдвард кивнул, наблюдая, как Ричард идет останавливать их брата, мешая ему приблизиться слишком близко для изучения тела его тестя.

Один из вновь прибывших подошел к Эдварду, с улыбкой произнося: 'Ваша Милость одержали сегодня великую победу'.

Эдвард кивнул.

После обеда, ближе к вечеру герцог Сомерсет и граф Девон въехали в стены аббатства. И благодаря Эдмунду Бофору, герцогу Сомерсету, Маргарита узнала о Барнете.

Она была потрясена гибелью Уорвика так, как никто не мог предвидеть. Маргарита безмолвно смотрела на Сомерсета, ее черные глаза на лишенном цвета лице стали огромными, и когда графиня Во вложила четки из слоновой кости в ее ладонь, королева сжала их столь сильно, что нить, держащая костяшки, лопнула, и бусины рассыпались по устланному каменной плиткой полу. Для смущенной публики, присутствующей при встрече, это обратилось в зловещее предзнаменование.

Сама Маргарита забыла о разорванных четках, словно их и не было. Уорвик являлся ее заклятым врагом, смертельно опасным противником. Она ненавидела графа, подозревала, но нуждалась в его поддержке. Ибо только из-за вмешательства Уорвика Маргарита, в конце концов, смогла добиться от французского короля помощи, в которой последний столь долго ей отказывал. Поэтому она была вынуждена принять Уорвика в союзники, вынуждена своим собственным отчаянием, честолюбивыми планами сына и неустанными попытками убеждения Людовика Одинннадцатого. Маргарита пришла к соглашению с человеком, ненавидимым ею больше всех остальных, позволила соблазнить себя, разделяя его веру, судьба встанет на сторону Уорвика, он возьмет ее за горло. Разве граф всю свою жизнь не совершал ежедневно то, на что другие люди вовеки не осмелятся? Могущественнейший из могущественных Невиллов, создатель королей. Маргарита не позволяла себе поверить в возможность его падения.

Все они смотрели на нее, Сомерсет и Девон, графиня Во, доктор Мортон, аббат Бемистер. Сомерсет обратился к Маргарите, но она оставила его без внимания, что еще он мог сказать после того, как сообщил о Барнет Хит? Королева стала мерить шагами комнату, вскоре очнувшись перед распятием. В предшествующие годы Маргарита встала бы на колени на белые атласные подушки, испещренные драгоценными камнями. Сейчас это было жесткое монашеское пристанище, по ширине, чуть меньше скамейки. Она опустилась на него, прислонив лоб к ребру сжатых ладоней, но не начала молиться. Маргарита не сумела бы точно ответить, как долго она стояла коленопреклоненной перед крестом. После бесконечной паузы женщина услышала новый звук - приближающихся к ней шагов, бодрых юношеской уверенностью, и голоса, любимого превыше других.

'Матушка'?

Она тут же обернулась. Сын взял Маргариту за руку, помогая подняться. Мать оперлась на него, окруженная кольцом любимых рук.

"Эдуард...ты знаешь?"

"Да, матушка". Юноша бросил взгляд поверх материнской головы вдоль комнаты, туда где стояли Сомерсет и Девон. "Сомерсет мне сообщил".

Во время сильных волнений и так отягощенный сильным акцентом английский Маргариты имел склонность к дроблению, к соскальзыванию в неразборчивую галльскую непонятность. Сейчас дело обстояло именно подобным образом, и она резко перешла на родной язык, начав вещать быстро, едва останавливаясь, чтобы перевести дыхание. Сомерсет и Девон обнаружили сложным следовать за разговорным французским, но уяснили для себя достаточно из поддающегося пониманию, дабы обменяться встревоженными взглядами.

Джон Мортон, бывший столь же опытным придворным, сколь и духовным лицом, обеспокоился так сильно, что совершил серьезное нарушение этикета. Он выступил вперед, произнося: "Госпожа, конечно же, вы не намерены вернуться во Францию. Молю вас, скажите, что мы неправильно вас поняли".

Удивление Маргариты оказалось таким же очевидным, как и ее недовольство.

Сомерсет пришел в смятение, Девон также не отстал. Оба быстро присоединили свои голоса к одиноким убеждениям Мортона. Высказывали торжественные заявления, доказывали, умоляли...не прибегать к найденному пути отступления. Маргарита осталась глуха к их просьбам, дав самый неопровержимый из односложных ответов. Она вынесла решение. Она вернется во Францию с первым приливом. Она не будет рисковать жизнью сына сейчас, когда Уорвик мертв. Для нее ничто этого не стоит. Ничто, повторила Маргарита непреклонно ледяным тоном.

Для ее собеседников в данный момент мечта корчилась в смертельных конвульсиях, они стали настаивать, переходя границы терпения своей королевы.

"Вы достаточно высказались, господа", - оборвала их Маргарита. "Мы отплываем во Францию, и я не желаю более об этом говорить".

Ее сын слушал спор молча...до последнего момента.

"Нет, матушка".

Маргарита обернулась, чтобы посмотреть ему в лицо, тогда как Сомерсет, Мортон и Девон наблюдали, напряженные и охваченные внезапной надеждой.

"Эдуард?"

"Я не согласен бежать, уступая победу Йорку. Если мы не воспользуемся имеющейся возможностью сейчас, она может больше никогда не предоставиться. Меня глубоко огорчает, что мы должны сейчас ссориться, матушка. Но я не смогу жить и далее в изгнании в то время, как узурпатор владеет королевством, принадлежащим мне по праву".

Маргарита медленно кивнула."Корона ваша, Эдуард, сын мой, это правда... после смерти вашего господина отца".

Упрек мгновенно заставил принца замолчать. Он часто говорил о страданиях своего отца, почтительно принося обет отомстить за его плен. Но правда заключалась в том, что Эдуард часто совсем забывал о Гарри Ланкастере. Его воспоминания об отце никогда не отличались яркостью и значительно затенялись прошедшими годами, смутно неприятными для возвращения к ним в мыслях. Как воспоминания, так и чувства ими вызываемые не исследовались юношей, никогда не появляясь на солнечном свете.

Инстинктивно, Эдуард предпочитал, пусть все так и остается, подозревая, матушка думает точно также. Сейчас он знал, Маргарита на самом деле боится угрожающей сыну опасности, прибегая к упоминанию об отце.

Воспользовавшись его колебанием, матушка сократила расстояние между ними. Она дотронулась до руки сына, ее пальцы сомкнулись вокруг запястья в успокаивающей ласке, и наблюдающие сцену мужчины увидели, улыбка Маргариты не утратила ни грамма своего очарования в течение минувших лет, проведенных в изгнании.

'Я не прошу вас что-либо уступать, возлюбленный сын. Я прошу только подождать, подождать, пока не настанет более подходящий момент... Ничего, кроме того'.

'Если мы сейчас оставим Англию, то все потеряем', произнес Эдуард решительно. 'Возможность не повторится'.

'Эдуард, вы не понимаете. Не осознаете, чем мы рискуем...'

'Я осознаю, что стоит на кону. Английская корона'.

Маргарита схватила сына за плечи, словно намереваясь встряхнуть его. Но она этого не сделала и, после нескольких судорожных вздохов, позволила своим рукам упасть.

'Эдуард, любовь моя, выслушайте меня', - упрямо попросила мать. 'Вы не знакомы с вашим противником. Эдвард Йорк - закаленный воин и безжалостный человек, никогда не встречавший поражения на поле брани'.

И Сомерсет, и Девон при этих словах окаменели, ибо смысл их был ясен, но у Маргариты не нашлось лишнего времени для пощады чувствительности поддерживающих ее вельмож.

'Йорк поклялся, после случившегося в замке Сандл на нас лежит кровный долг перед ним. И пусть лжет он также часто, как другие делают вдох, на сей раз Эдвард намерен сдержать слово, ждать для этого пришлось целых десять лет. Проиграй мы, он не проявит к вам снисхождения'.

Маргарита совершила грубую ошибку и поняла это... но слишком поздно.

'Я не прошу снисхождения у Йорка', - вспылил Эдуард. 'Я прошу лишь его голову на воротах лондонского подъемного моста, и именем Господа клянусь, она там окажется!'

'Хорошо сказано, Ваша Милость', - вставил Девон, тогда как Сомерсет и Мортон решили придерживаться более осмотрительной политики молчания, не испытывая склонности и далее раздражать королеву, когда для этого не было необходимости, зная теперь, что смогут поступить по-своему, что мнение принца возобладает.

Маргарита тоже знала. Очевидное получило доказательство в ее последующих речах.

'Даже если я настаиваю, Эдуард?' Сам по себе факт нужды в вопросе являлся уступкой проигравшей стороны.

'Не стоит, матушка', - тихо ответил принц.

Последовавшее молчание принесло бремя неловкости, даже для восторжествовавших. Девон обнаружил на буфете бутыль с вином и бокалы. Он склонился перед Эдвардом, протягивая ему наполненную чашу.

'Считаю честью выпить за ваше здоровье, Ваше Высочество'.

Эдуард принял чашу и улыбнулся Девону. В глазах вельможи светилось восхищение, Сомерсет и Мортон тоже смотрели на юного суверена с одобрением. Только причиняющие боль предчувствия матери омрачали принцу удовольствие от переживаемого момента. Он взглянул на нее с любящим нетерпением, думая, что Маргарита довольно скоро оправится от огорчения. Как бы то ни было, она не сдалась в плен безумным страхам и выдумкам, с точки зрения Эдуарда, свойственным большинству представительниц ее пола. Королева являлась женщиной, называемой среди йоркистов 'Капитаном Маргарет', женщиной, разбившей Уорвика при Сент-Олбансе с помощью воображаемого и лично ей разработанного флангового нападения. Не то, чтобы принц думал о способности женщин взять на свои плечи обязанности и прерогативы мужчин, но его матушка не походила на остальных дам. Она была Маргаритой Анжуйской, и Эдуард мог испытывать исключительно гордость при взгляде на нее. Даже сейчас, когда Маргарита вела себя так неблагоразумно, так странно малодушно.

Наклонившись, Эдуард запечатлел на ее упругой щеке примиряющий поцелуй. 'Знаю, вы не ожидали того, что Уорвика разобьют, но, если вы поразмыслите над этим, матушка, уверен, вы поймете, как мало мы потеряли с его гибелью'.

Глаза принца сверкнули, и от матери их взгляд переместился в сторону Сомерсета. 'Что скажете, мой господин Сомерсет? Вы утратили по вине Невиллов и отца и брата. Можете, положа руку на сердце, заверить мою госпожу матушку, что сожалеете об Уорвике или о Монтегю?'

Сомерсет покачал своей головой. 'Нет, Ваша Милость. Я не оплакиваю Уорвика', - ответил он кратко.

Эдуард обернулся к матери. 'Когда мой господин батюшка был взят Йорком под опеку, именно Уорвик вел его по улицам Лондона на глумление и осмеяние черни. Именно Уорвик привязал его ноги к седельным стремянам, словно он являлся не более, чем ничтожным, простым преступником...а граф - помазанным королем! Именно Уорвик осмелился запятнать ваше имя и мое наследие, Уорвик, возложивший корону Ланкастеров на голову Йорка'.

'Можете быть уверены, я не забыла', - произнесла довольно резко Маргарита.

Эдуард невозмутимо подарил матери самую торжествующую, из имевшихся у него улыбок. 'Мы среди друзей и можем говорить откровенно. Что, если бы при Барнете погиб Йорк? Нам до сих пор пришлось бы иметь дело с Уорвиком. Сейчас мы знаем, его вовремя настигло возмездие, слишком за многое он должен был ответить. Но с мертвым Йорком и Уорвиком, оставшимся на коне... Графа нелегко удалось бы сбросить на землю'. Внезапно молодой человек ухмыльнулся. 'Нет, в самом деле, матушка, мы можем даже сказать, что Йорк оказал нам в своем роде неоценимую услугу в Барнете!'

Девон рассмеялся. 'Его Милость прав, госпожа. Люди понесутся к вашим знаменам, те самые люди, которые побрезговали бы складывать головы за подобного Уорвику перебежчика'.

'Мой принц', - внезапно предупреждающе произнес Сомерсет, так как он единственный заметил девушку, стоящую в коридоре. Отсутствовала четкая уверенность, на протяжение какого времени она слушала. Но Сомерсет был уверен, девушка слышала слова, никогда для ее ушей не предназначавшиеся, ибо сразу определил ее личность, не нуждаясь ни в ком, кто подтвердил бы ему, - это дочь Уорвика, та, что вышла замуж за Эдуарда.

Она была неестественно спокойна. Худощавое тело словно окаменело. Взгляд расплывчатый. На миг глаза девушки обожгли лицо Сомерсета, но он чувствовал, она его не видела. Подобный взгляд приходилось встречать довольно часто, чтобы узнать сейчас. Так смотрели на Сомерсета, с одинаковым выражением озадаченной напряженности, искалеченные в бою мужчины, когда они уже лишились части тела, но еще не осознали своей потери.

Инстинктивно он сделал к ней шаг, но затем запретил себе двигаться дальше. Сомерсет не являлся здесь единственным человеком, чтобы предлагать девушке утешение, это было делом Маргариты и принца Эдуарда. Но ни королева, ни ее сын ни намеком не выразили такой готовности. Сомерсет колебался, стоит ли рисковать монаршей немилостью из-за обманчивой минуты сочувствия? Но тут девушку начала сотрясать дрожь. Он увидел, как она покачнулась, схватившись, чтобы не упасть, за дверной косяк. Сомерсет выругался про себя и бросился на помощь.

'Вам лучше присесть, моя госпожа', - резко сказал он и, крепко взяв ее под локоть, повел к ближайшему стулу. Девушка не сопротивлялась, облокотившись на его руку. Сомерсет решил, что она даже не осознает его поддержки. Но, когда он выпрямился, отступая, девушка подняла к нему лицо.

'Благодарю вас', - прошептала она.

Сомерсет в растерянности взглянул на своих монархов. Они внимательно на него смотрели, но именно Сомерсет, скорее, чем Анна Невилл, отвечал им мрачным взором. Неожиданно он разозлился, на суверенов - за их жестокосердие - и на себя - за нежелание совершить простейший добрый поступок. Сомерсет раскрыл рот, слова, способные поставить его будущее под угрозу, уже приобретали на языке свои очертания.

'Анна? Сестра, что тебя тревожит?'

Сомерсет обернулся, благодарный за возможность уступить нежеланную ответственность тому человеку, кто лучше с ней справится. Он наблюдал, как старшая дочь Уорвика склонилась над сестрой. Расстояние было достаточно близким, чтобы увидеть, как младшая девушка сглатывает, и услышать ее запинающуюся речь и судорожный вдох Изабеллы Невилл.

Она замерла, обернувшись затем, дабы взглянуть в лицо остальным.

'Госпожа, о чем говорит моя сестра? Конечно же, это не может быть правдой!'

Маргарита села на обладающий высокой спинкой стул аббата. Услышав такой вопрос, она посмотрела на Изабеллу и сказала: 'Вчера утром, близ городка, именующегося Барнетом, состоялось сражение. Ваш отец и дядя были убиты на поле боя'.

Сомерсет поморщился. Как бы он не любил свою королеву, хотелось бы, чтобы Маргарита нашла слова помягче. За его спиной послышался сдавленный звук, издаваемый Анной Невилл, и в голову пришло, Господи, она не знала о Монтегю! Однако, Изабелла Невилл не проронила ни вздоха. Она стояла к Сомерсету спиной, но он видел, как ее плечи сгорбились вперед, и тело охватила дрожь.

'Что...что с моим мужем?'

Сомерсет был ошарашен. Он думал о девушке, как о дочери Уорвика, почти позабыв, что она также приходилась супругой Кларенсу. В мыслях промелькнуло, она поступила бы лучше, не напоминая об этом присутствующим.

'Что с вашим мужем?' - отозвалась Маргарита голосом, превратившим бы в лед человека, посмелее Изабеллы Невилл.

Сразу стало понятно, тем не менее, что девушка неправильно поняла, так как она воскликнула: 'Святая Дева, он тоже погиб!'

'Нет', - наклонилась вперед Маргарита. 'Он не погиб. Вам не надо тратить слезы на Кларенса. Смею предположить, он процветает. С людьми его сорта обычно происходит так. Кларенс может быть дураком, но он давно уже уникально удачливый дурак. Лучшее, что вы можете сделать, омыть слезами собственную участь, леди Изабелла'.

Сомерсету формулировка пришлась не по душе, но Изабелла поняла только одно, ее муж все еще жив.

'Где он, госпожа? Он присоединится к нам?...' Ее голос замер, инстинкт подсказывал девушке существование еще неведомой опасности.

'Он не ранен?' - усомнилась Изабелла.

'Нет. Ваш супруг вышел из битвы невредимым. На нем даже царапины не было'.

Подобные слова должны были подействовать. Но они только напугали. Онемевшая Изабелла ждала удара, который подкосит ее.

'Он предал нас'.

Маргарита выплюнула эти слова, наблюдая за реакцией Изабеллы. Удовлетворенная искренним потрясением девушки, она несколько расслабилась, презрительно добавив: 'Он перешел к Йорку при первой подвернувшейся возможности. Оставил вашего отца... а также вас, как видно'.

'Предательство превратилось для Кларенса в привычку', - заметил Эдуард, и Маргарита перевела взгляд с пораженного лица Изабеллы на сына.

'Держу пари, он и не подумал о своей жене, которой придется расплачиваться за его предательство'.

Сомерсет не придал этим словам иного смысла, кроме того, что королева намерена продемонстрировать Изабелле Невилл всю глубину прегрешений ее супруга. Маргарите была свойственна порывистость, но не глупость. Он твердо знал, она никогда не подарит Йорку столь опасного оружия, как обвинение Ланкастеров в жестоком обращении с дочерью Уорвика. Более того, в лучшем случае, девушка может стать заложницей довольно сомнительного свойства, - Кларенс не относился к числу людей, способных противостоять обстоятельствам, вопреки угрожающей им лично опасности. Но когда Изабелла отшатнулась, Сомерсет увидел ее лицо и понял, она всерьез приняла подразумевающуюся Маргаритой кару.

Анна Невилл так быстро вскочила на ноги, что запуталась в своих юбках и оступилась.

'Госпожа, Изабелла - моя сестра', - решительно вмешалась она.

Сомерсет знал, как мало это значит. Он подозревал, Анна придерживалась аналогичного мнения. С занимаемого им места герцог мог видеть дрожь сильно сжатых маленьких кулачков и силу сжимания ими с явной настойчивостью складок ее юбки.

Изабелла Невилл тоже, казалось, чувствовала необходимость в более могущественном защитнике, чем сестра, поэтому она обратила взгляд на своего зятя.

'Разумеется, принц из рода Ланкастеров не станет отыгрываться на женщине', - в голосе звучала мольба, которая, если и испытывала недостаток в тонкости проявления, то никак не страдала от отсутствия искренности.

Эдуард выглядел заинтересованным. Сомерсет не смог бы определить, польстила ли ему просьба Изабеллы, но юноша миролюбиво ответил: 'Успокойтесь, дорогая. Мне не приходит в голову более суровое возмездие, чем способствование вашему переезду к Кларенсу, и, будь на то ваша воля, вы свободны, чтобы уехать'.

'Благодарю, Эдуард', - еле слышно прошептала Изабелла. После заметной паузы Анна тоже, почти неразличимо, присоединилась к сестре, тогда как ее супруг запоздало бросил на мать взгляд, ищущий одобрения Маргариты. Королева взирала на своего самоуверенного отпрыска со смущенным выражением, но противоречить ему не стала. Казалось, она впервые обратила внимание на аббата Бемистера. Он не принимал участия в беседе и не предпринимал попыток успокоить дочерей Уорвика. Но придерживающийся или нет политики нейтралитета, аббат оставался священником и не относился к числу людей Маргариты, подобно Мортону. В его присутствии и мнении обнаруживались определенные выгоды. Королева бросила взгляд на невестку, бесстрастно произнеся: 'Смею сказать, вы и ваша сестра предпочли бы вернуться в свои комнаты, Анна. Я разрешаю вам удалиться'. Она безразлично добавила к сказанному: 'Мои соболезнования по поводу вашей утраты'.

Маргарита смотрела вслед Анне Невилл, и ее лицо затуманивалось размышлениями. Его выражение удивляло загадочностью, необычной задумчивостью, и при приближении к королеве Сомерсет поразился, была ли француженка так неприступна для сочувствия, как заставляла думать об этом окружающих. Дальнейшие предположения оказались резко прерваны тихой королевской речью, адресованной принцу.

'Вам известно, я не интересуюсь, каким образом вы развлекаетесь, Эдуард. Но уверена, вы более не ищите удовольствий в постели этой девушки. Храни вас Господь, зачать с ней сейчас ребенка!'

Эдуард облокотился на спинку стула матери. При этом он наклонился дальше и прошептал что-то ей на ухо так тихо, что Сомерсет не сумел расслышать, но его слова вызвали у Маргариты упрекающий взгляд и непроизвольный смех.

Сомерсет остановился, не желая мешать личному общению, но Эдуард поманил его.

'Присядьте, мой лорд', - принц устроился на подлокотнике материнского стула, ободряя Сомерсета улыбкой. 'Знаете, как можете порадовать меня, Сомерсет? Рассказать о Йорке и о его братьях. Ну, хотя бы о Глостере,- поправился Эдуард и сморщился. 'О Кларенсе я знаю больше, чем хотелось бы!'

'Глостер тех же лет, что и вы, Ваше Высочество. Если существует человек, которому Йорк доверяет, то им должен быть Глостер, говорят, они близки. Но очень сильно отличаются друг от друга. Знающие герцога утверждают, что его скорее можно назвать сыном своей матери, чем других братьев'.

Многого Эдуарду такая характеристика не дала, он мало знал о герцогине Йоркской. В отличие от Маргариты, хорошо представлявшей нрав Сесиль. Королева ядовито заметила: 'Мало есть столь оскорбительных обвинений, которые вы могли бы предъявить, как схожесть Глостера с Сесиль Невилл! Она приписывает себе благочестие аббатисы, но честолюбие ее имеет крайне светскую природу, уверяю вас! '

Эдуард нетерпеливо передернулся. Его не интересовали женщины из семейства Йорков и, стоило его матери остановиться, чтобы перевести дыхание, юноша вернул разговор в прежнее русло. 'Вы говорите, Йорк и Глостер не похожи. Поведайте мне, в таком случае, о Йорке, лорд Сомерсет'.

Герцог задумался. 'Ленивый. Снисходительный к своим ошибкам. Почти не отказывает себе в удовольствиях, совершенно точно, радости плоти ни секунды не отвергает. Не злобив. Но ничего не забывает, память этого человека великолепна. Очарователен, если нужно. Кошачьи манеры и ангельская удача. Удивительно безразличен к ритуалам и церемониям, как ни один другой монарх свободно общается с простыми людьми. Мне рассказывали, когда Эдвард покидал Брюгге, он настоял на возможности пройти три мили по набережной в Дамме, дабы население лично его увидело!'

Увидев на лице Эдуарда выражение неодобрения, Сомерсет слегка улыбнулся и кивнул. 'Согласен, Ваше Высочество. Такое поведение едва отвечает королевскому достоинству. Но Йорк снискал огромную популярность в народе подобными поступками'.

'Он не представляется противником, которого стоит опасаться', - презрительно заметил принц. 'Вы описываете развратника, гуляку, заботящегося лишь о личном покое'.

Маргарита нахмурилась. 'Эдуард, это опасный человек. Он может быть развратником и гулякой, но ваш враг также военный командир, поддерживаемый несколькими преданными ему лордами, и Сомерсет охотно данный факт подтвердит'. Пронизывая ледяным взглядом Сомерсета: 'Не так ли, мой лорд?'

'Ваша госпожа матушка говорит правду, Ваша Милость', - неохотно согласился Сомерсет. 'Йорк сражается подобно воину, неспособному смириться с поражением, что является его крупным преимуществом. Если вам важно мое мнение о нем, я не намерен умалять доблесть Эдварда на поле брани. Такая оценка была бы ошибочна'.

Маргарита не успокаивалась. 'Он расчетлив и высокомерен, не знаком с муками совести. Более того, Эдвард, по-видимости, не ведает страха и сомнений в себе, терзающих других людей. Подобного соперника не стоит недооценивать, Эдуард'.

Молодой человек взирал на мать с мрачным выражением лица, известным ей по опыту и говорящим о зарождении у сына скуки. 'Коли это успокоит ваши помыслы, матушка, я постараюсь воспринимать Йорка как пришедшего Антихриста', - дерзко пообещал юноша. Его темные глаза переместились за спину Маргариты и впились в Сомерсета.

'У меня к вам один вопрос, лорд Сомерсет... только один. Мы можем разбить Йорка в бою?'

'Да', - ответил Сомерсет без колебаний.

Эдуард медленно кивнул. 'Это все, что мне нужно было знать', - объявил он и улыбнулся. Сомерсет улыбнулся в ответ. Маргарита закусила губу, но ничего не возразила.

Эдмунд Бофор приходился правнуком Джону Гонту и, таким образом, был в кровном родстве, пусть и достаточно отдаленном, с плененным Гарри Ланкастером. Также он являлся сыном человека, которого йоркисты обвиняли в любовной связи с Маргаритой. Титул, носимый Эдмундом, считался одним из самых высоких в Англии, но его юношеские годы прошли в далеких от привилегированности условиях, вспоминаясь временем беспорядков и неожиданных горестей.

Эдмунду исполнилось тридцать три года, он провел много лет в изгнании, почти обнищав, прежде чем Карл Бургундский предоставил ему убежище. Бофор давно поклялся в верности Ланкастерам, всецело и искренне соглашаясь со взглядами, озвученными прошлой ночью принцем Эдуардом. Он тоже считал настоящий момент последним шансом для ланкастерской династии.

В монастыре царила тишина, здания купались в веснушках нагревающегося утреннего солнца. Днем тропинки, окаймляющие зеленый ковер сада, часто были оживлены деятельностью слуг и приходящих сюда мирян, призрачными очертаниями черных монашеских одеяний. Вскоре после завершения утрени аббат Бемистер и братья собирались в доме для членов ордена, стоящем по соседству с восточной дорожкой. Сомерсет знал, эта ежедневная встреча затянется на час-другой или около того. Воспользовавшись уединением, он остановился здесь, в цветущем саду, и затем пошел вдоль тропинки, ведущей к церкви.

Войдя в южный придел нефа, где слушали мессу светские люди, Сомерсет встал, моргая до тех пор, пока его глаза не привыкли к приглушенному освещению, отправившись потом через крестную перегородку, отделяющую неф от хоров, на которых пели монахи.

Там он задержался на несколько мгновений, преклонив колени перед высоким алтарем, вознося краткие молитвы об упокоении отца и брата. Эдмунд Бофор, герцог Сомерсет уже оборачивался к двери, ведущей в южный трансепт (поперечный неф - Е. Г.), когда услышал позади себя шум, казалось, происходящий из Дамской часовни, к востоку от алтаря.

Войдя в часовню, он резко притормозил, сразу пожалев о порыве, побудившем его вторгнуться. Перед алтарем стояла юная девушка, обернувшая к нему напуганное лицо. С узнаванием нахлынуло вынужденное понимание, если ретироваться сейчас, это будет выглядеть еще более неуклюже.

'Прошу прощения, моя госпожа. Я не хотел мешать вашим молитвам'.

Она покачала головой. 'Я не молилась, мой лорд'.

Сомерсет замешкался, но потом представился: 'Я -Эдмунд Бофор, герцог Сомерсет'.

'Да, я знаю', - вежливо ответила девушка. Словно ребенок, пытающийся повторить любезности взрослых, она протянула руку, над которой Эдмунд склонился, и сказала: 'А я - Анна Невилл'.

На этот раз он произнес: 'Да, я знаю'. Сомерсет отметил, по своему обыкновению, она назвала себя Анной Невилл, а не принцессой Анной. Принцессой Уэльской... Эдмунд подумал, как долго ей придется носить этот титул после смерти отца?

Он открыл рот, чтобы принести свои официальные соболезнования, но обнаружил, что не способен вымолвить ни слова. Сомерсет все еще видел Анну такой, как прошлой ночью, и вспоминал, когда она узнала о смерти отца, он не хотел вмешиваться в ее горе с условными выражениями неощущаемого им сочувствия. Если он не мог ничего больше для нее сделать, то хотя бы был способен отнестись к девушке с уважением.

Анна наблюдала за ним, произнеся, в конце концов: 'Вы расскажете мне о Барнете, лорд Сомерсет?'

Просьба не удивила Бофора. Он считал, она имеет право знать. Эдмунд присоединился к ней у алтаря, где дал старательно отредактированный отчет о сражении, случившемся два дня назад у Барнет Хит. Анна слушала внимательно, с бесстрастным спокойствием человека, внимающего интересной истории, но настолько интересной, насколько может казаться история, произошедшая с незнакомцами. Сомерсет подумал, что слезы перенес бы лучше. Хрупкая выдержка вынуждала испытывать неловкость, задавая себе вопрос, не разлетится ли она в мелкие осколки и, если да, то когда?

Только когда Сомерсет заговорил о путанице из-за стягов, вызванной тем, что в тумане солдаты ее дяди Монтегю перепутали Сияющую Звезду Оксфорда с Солнцем в зените Йорка вспыхнувшая искра чувств пробежала по лицу Анны. Он признался, с некоторой горечью, что может понять, почему люди считают Йорка осеняемым недобрыми предзнаменованиями удачи, ибо это, на самом деле, представляется крыльями загадочного везения, окутывающими Эдварда, дьявольским даром.

Губы девушки дрогнули в еле заметной улыбке, и она покачала головой. 'Неду всегда сопутствовала удача', - произнесла Анна.

Подобное объяснение не показалось Сомерсету легким, он предпочел внутри себя зловеще усмехнуться. Вскользь упомянутое имя и неожиданная близость звучания 'Нед' тоже покоробили. Впервые Бофор осознал, как тесно эта девушка связана с Йорками. Герцогиня Йоркская приходилась ей внучатой теткой, Эдвард - кузеном, с Глостером они выросли вместе, Кларенс - был ее зятем. Одновременно Анна должна стать королевой из рода Ланкастеров. Эдмунд скупо улыбнулся над безумием творящегося, в очередной раз, изумляясь хитрости гибкого и смотрящего на все сквозь хваткие пальцы французского короля.

Но, отвергая ее как королеву, Сомерсет сочувствовал Анне, как простой пешке, и искал слова, дабы, по мере сил, утешить девушку. В конце концов, обретя нужное решение, которое с честью мог воплотить, он сказал: 'Ваш отец погиб достойно, моя госпожа. Вы должны им гордиться'.

Анна не ответила, ресницы скрыли ее мысли. Снова вспомнив о родстве своей юной королевы с Йорками, Эдмунд сделал вывод, будет добрым делом сообщить: 'Йорк отправил герольда с приказом пощадить жизнь вашего батюшки. Но он опоздал'.

При этих словах девушка взглянула на него, их глаза встретились. 'Не думаю, что отец сделал бы для Неда так много',- тихо произнесла она.

Сомерсет не нашелся, что ответить. Анна тоже, казалось, чувствовала, сказать больше было нечего. Эдмунд последовал на шаг позади ее. Они в тишине покинули часовню, миновав хоры, и выйдя к залитым солнцем монастырским строениям. По-видимости, девушка размышляла над рассказанной историей, так как заметила: 'Я одного не понимаю, мой лорд... Каким образом вам известно столь многое о произошедшем с йоркистской стороны?'

Бофор мрачно улыбнулся. 'Прием госпожи удачи по имени Хью Шор'.

Столкнувшись с непонимающим взглядом, Сомерсет объяснил: 'Йоркистский перебежчик, по горло сытый сражением и довольно неудачливый, так как напоролся на нескольких солдат Девона после битвы. От него нам посчастливилось многое узнать. Шор заработал ранение в самом начале боя и, совершенно случайно по окончании мясорубки, попал в палатку хирурга в то же время, что и Глостер...вскоре Йорк лично прибыл проведать брата. Именно там они получили известия о вашем отце. Отчего, по словам Шора, оба действительно хотели сохранить жизнь вашему батюшке. Друг с другом притворяться было незачем'.

Анна остановилась, пронзая Эдмунда взглядом: 'Вы говорите, он был ранен?'

Сомерсет в изумлении начал ее рассматривать, волнуясь, не сдали ли, в конце концов, у девушки нервы? 'Моя госпожа, ваш батюшка убит', повторил Бофор, тщательно подбирая слова.

Она нетерпеливо покачала головой. 'Нет... Ричард Глостер. Он тяжело ранен?'

Молодой человек почувствовал облегчение, заданный вопрос оказался логичным.

'Нет, не думаю. Шор сказал, Глостер тут же вскочил на ноги, как только врач обработал его руку, и рана не помешала ему полететь вместе с братом, сразу по извещении, что ваш отец...был обнаружен'.

Не желая позволить Анне останавливаться на последнем образе, на распростертом в Ротэм Вуд теле, Сомерсет поспешно добавил: 'Глостеру повезло. Я слышал, он легко отделался. Согласно всем донесениям, молодой герцог находился в самой гуще битвы. Шор сообщил, что слышал, как они говорили, он потерял обоих оруженосцев'.

Юноша увидел, как девушка изменилась в лице, понял силу потрясения и кинулся на помощь, когда она начала оседать.

'Господи... Томас!' Анна прижала ладонь ко рту, поддерживающий ее Сомерсет мог чувствовать дрожь, проходившую по телу девушки. Он сильнее сжал плечи Анны, встряхивая далеко не нежно.

'Кто? Я не понимаю',- переспросил Сомерсет достаточно резко для обретения контроля над ситуацией. Получилось. Анна моргнула, сглотнула и послушно ответила.

'Томас Парр...Он...он жил в Миддлхэме и сколько я могла его помнить, был оруженосцем Ричарда. Он...О, Господи...'

'Я забыл', - тихо произнес Эдмунд, 'что они для вас, живые люди, леди Анна, люди из плоти и крови, а не просто имена...'

'Бедный Томас', - прошептала она. В глазах девушки стояли слезы, блестящие, но пока еще не скатывающиеся по щекам.

'Я не могу оплакать отца, однако, могу рыдать из-за Томаса Парра. Не находите это странным, лорд Сомерсет? Я - да... Я считаю довольно странным...'

Эдмунд Бофор боялся, что подобное произойдет, был уверен, наступит момент, и ее самоконтроль разлетится вдребезги, и находиться в такой миг рядом у него не возникало ни малейшего желания.

Анна прочла на лице Сомерсета сопротивление и стала бороться с собой, гордо сдерживая поток слез.

'Вам не следует бояться, мой лорд. Я не буду смущать вас слезами или - ' Она резко остановилась, прежде чем голос мог бы подвести своей слабостью.

Эдмунд отыскал носовой платок для Анны и со смущением наблюдал, как она связывает его дрожащими пальцами.

'Мне стоит позвать кого-нибудь к вам, моя госпожа?'

'Кого бы вы позвали, лорд Сомерсет?' - нетвердо спросила Анна. 'Сестра в полдень отбывает в Лондон, дабы воссоединиться там с мужем. А матушка... матушка не встретит нас в Уэймуте, как предполагалось. Утром нам стало известно, что она отправилась укрыться в аббатстве Бьюли... Вы знали?'

Эдмунд Бофор кивнул. У него сформировалось свое собственное мнение о графине Уорвик, избравшей личную безопасность в обмен на то, чтобы находиться с дочерьми, когда они узнали о гибели отца и предательстве Кларенса. Не милосердный поступок. Совсем.

'Думаю, вам лучше вернуться к себе, леди Анна', - мягко посоветовал Сомерсет. 'У вас еще есть время полежать, мы не тронемся в путь на Эксетер вплоть до середины дня'.

'На Эксетер?' - неуверенно повторила девушка, и Эдмунд понял, - никто даже не позаботился уведомить ее об этом изменении в первоначальных планах.

На каменных плитах зазвучали шаги, и они обернулись, чтобы увидеть Маргариту Анжуйскую, движущуюся в западном направлении, навстречу им. Сомерсет заметил, стоящая рядом с ним Анна Невилл напряглась, поддерживаемая Бофором рука ответила внезапным сжиманием мышц.

Маргарита протянула Эдмунду унизанные кольцами пальцы для поцелуя, принимая от невестки обязательный реверанс.

'Анна, вас разыскивает сестра. Она готовится к отъезду и хочет попрощаться'.

'Благодарю вас, Мадам. Я пойду к ней, с вашего позволения'.

Маргарита кивнула, и Анна бросила взгляд на Эдмунда Бофора. 'Благодарю вас, лорд Сомерсет, за рассказ о Барнете'.

Сомерсет опустил взгляд на скомканный носовой платок, который Анна Невилл всунула ему в руку.

Он снова сложил его и вернул в карман камзола, после чего поднял глаза и обнаружил, что Маргарита с язвительным удовольствием за ним наблюдает.

'Итак, мой лорд Сомерсет сочувствует маленькой пташке Невилл?' 'Да, Мадам, сочувствую', согласился Эдмунд. Маргарита взяла его под руку и с улыбкой предложила: 'Не желаете ли прогуляться со мной, милый друг? Мне требуется побеседовать с вами'.

'Мне приятно выполнять повеления моей госпожи', - ответил Бофор с заученной любезностью. Его галантная улыбка поведала бы внимательному зрителю о разбуженной настороженности, Сомерсет прекрасно знал, что сейчас произнесет королева.

Тем не менее, первые слова Маргариты не относились к ее сыну и возвращению во Францию, как Эдмунд того боялся. 'Итак, расскажите мне, мой лорд, о чем вы беседовали с дочерью Уорвика? Вы осушили слезы в ее чудесных карих глазах и убедили девочку, что ее отец представлял собой образец рыцаря без страха и упрека?'

Сомерсет молчал, и королева искоса окинула его подозрительным взором.

'Как вы легко прочитываемы, мой господин рыцарь!' - насмешливо, но беззлобно упрекнула Маргарита. 'Считаете, мы плохо обращаемся с малышкой, разве не так?'

'Нет, Мадам', - опроверг предположение Сомерсет, но со столь малой убежденностью, что Маргарита подняла бровь и засмеялась над ним.

'У вас очень плохо выходит лгать!' Но вдруг ее настрой сменился, уступив место серьезности.

'Благодарение Господу, мой сын совсем не влюблен в девочку Невилл, она совсем не дала ему для этого повода. Замуж за Эдуарда малютка не стремилась, на брачное ложе пошла, как осужденный на виселицу. Вы можете обвинять его в недостатке нежности к отвергающей мужа супруге, к той, которая не заботится, как много людей уже об этом знают?'

'Нет', - сдался Сомерсет. 'Думаю, нет. Не была ли Ее Высочество тогда предана делу Йорков? Странно, что пятнадцатилетняя девушка может оказаться упрямей самого Творца королей!'

Маргарита пожала плечами. 'Кто знает? Но я искала вас не ради бесед об Анне Невилл. Девчонка сейчас не играет никакой роли. Без Уорвика нам от нее нет никакой пользы'.

Она остановилась на дорожке, пристально глядя на Эдмунда.

'Сомерсет, мне страшно'.

Бофор испытывал замешательство. Искренняя и щемящая исповедь смущала, не согласуясь с воспоминаниями. Как Эдмунду было известно, Маргарита Анжуйская не боялась никого из живущих на свете.

'Вам надо положиться на Господа Всемогущего, Мадам. Верить в его милосердие и божественную мудрость'.

Маргарита окинула Сомерсета взглядом, глухо и болезненно рассмеялась. 'Мне страшен не Божий приговор', - очень тихо произнесла она. 'Я боюсь решения Эдварда Йорка'.

Его гордость была оскорблена. Сомерсет считал значительной услугу Карла Бургундского по предоставлению армии и чувствовал себя таким же способным боевым командиром, как и Эдвард Йорк.

'Мертвых не судят, Мадам', - холодно ответил Бофор. 'Я верю перед Богом Отцом и Христом Сыном, когда мы встретимся с Йорком на поле, победа окажется за Ланкастерами'.

'Если на то будет Господня воля', - прошептала Маргарита. Она наклонилась, сорвала цветок, растущий за изгородью, окаймляющей дорожку, и начала обрывать с него лепестки, кидая их себе под ноги.

'Только из-за невозможности забыть... Ему тоже едва исполнилось семнадцать лет'.

'Кому, Мадам?'

Маргарита потянулась за еще одним цветком, прежде чем неохотно ответить: 'Эдмунду, графу Рутланду'.

Сомерсет быстро вздохнул. 'Мадам, простите, что говорю так резко, но я нахожу ваше замечание в высшей степени смущающим, в самом деле. Прошлой ночью вы сказали принцу Эдуарду, что Йорк рассматривает битву при замке Сандл своим кровным долгом. Вы также придерживаетесь этой точки зрения? Боитесь за жизнь вашего сына по причине смерти Эдмунда Рутланда? Бога ради, смилуйтесь над нами! Это я могу точно вам сказать, Мадам... Если человек идет в бой, понимая свои шансы на успех и потери, он уже обречен!'

Бофор с некоторым удивлением увидел, что руки Маргариты дрожат. Второй цветок, лишенный лепестков, присоединился на тропинке к первому. Она посмотрела на них, произнеся: 'Вы не понимаете, Сомерсет'.

'Нет, Мадам, не понимаю. Рутланд не был ни школьником, ни ягненком, приведенным на заклание. Он имел право на ношение и оружия и графского титула, ему исполнилось полных семнадцать лет. Могу предположить, в тот день он обагрил свой меч в крови более, чем нескольких ланкастерских бойцов. Погибни Эдмунд на поле битвы, я ни секунды не сомневался бы в правомочности его смерти. Он был взрослым человеком. Поверьте, Мадам, я знаю...В момент моего первого сражения при Сен-Олбансе мне не стукнуло и семнадцати. Мечу неизвестен и безразличен возраст его владельца'.

'У него не было в руках меча на Уэйкфилдском мосту', - отозвалась Маргарита, и Сомерсет медленно кивнул.

'О, значит в этом все дело? Проблема, стоящая передо мной, не в смерти Рутланда, а в способе ее наступления. Нет чести в закалывании безоружного пленника. Не сомневаюсь, мой брат Гарри смог бы предотвратить его, окажись он на мосту в момент, когда Клиффорд вынул кинжал. Как бы сильно Гарри не ненавидел Йорка, он никогда не допустил бы подобного рода убийство. Как и я. Не в меньшей степени, чем вы, Мадам. Случившееся преступление - дело рук Клиффорда и только его. Что до вашего принятия вины на свои плечи, поздно вспоминать о раскаянии, Мадам. Нет больше смысла'.

Она покачала головой. 'Вы все еще не понимаете, Сомерсет. Я не сожалею о гибели Рутланда, как не сожалею о ее способе, что пришло вам в голову. Никогда не сожалела, если хотите правду. Была война. Еще меньше я думаю о Клиффорде и его поступке. Смерть Рутланда значит для меня больше, чем ее причина. Единственное, что беспокоит мои мысли, там тогда, на Уэйкфилдском лугу, не было его брата Эдварда. Иисус и Мария, если бы он там оказался! Никогда не размышляли над таким поворотом, Сомерсет? Я - многократно. За последние десять лет мало о чем я думала больше.

Я поразила вас, дорогой друг? Вам следует простить меня за невозможность разделить ваше представление о ценности 'чести'. Понимаете ли, Эдмунд, я никогда не могла позволить себе подобной роскоши. Я была женщиной, вышедшей замуж за человека, такого же безумного, как несчастные создания, запертые в Бедламе... Да, хоть раз, разрешим себе вслух признать это, произнести непроизносимое. Мой муж, король Генри, являлся сумасшедшим. Кто сумел бы говорить от имени моего сына и защищать его право рождения? Никто, кроме меня. Поэтому, не рассказывайте мне о чести, Сомерсет. И, также, не судите меня'.

Всплеск чувств и признаний не относился к привычным явлениям, ожидаемым когда-либо Бофором от Маргариты. Дрожь рук, в конце концов, передалась ее надломившемуся голосу. Эдмунд никогда не видел королеву такой в течение всех тех лет, что знал ее.

'Я не сужу вас, Мадам', - тихо ответил он. 'Вы - моя королева'.

Маргарита схватила его руку в свои ладони, сжав достаточно сильно, чтобы причинить боль. 'Тогда, помогите мне. Помогите мне убедить Эдуарда в необходимости вернуться во Францию'.

'Я не могу сделать этого, Мадам',- печально сказал Сомерсет, приготовившись ко всей тяжести ее гнева.

Маргарита не взорвалась от ярости. Она позволила рукам Сомерсета упасть. 'Нет, я и не думала, что вы станете это делать', - спокойно произнесла она, но причиной такого самообладания служила сильнейшая измотанность. Резкая уступка королевы заставила Бофора скорее встревожиться, чем успокоиться.

Не зная, оттолкнут его сочувствие или нет, Эдмунд приобнял Маргариту за плечи. Она тут же приникла к нему, и какое-то время они стояли в лучах солнечного света, черпая друг в друге то, ни с чем не сравнимое, утешение, что обретается в объятиях давних и близких друзей, разделяющих жизненные беды.

'Мадам, я все еще не понимаю, что тревожит вас в смерти Рутланда. Почему именно сейчас, после стольких протекших лет?'

Она издала звук, напоминающий вздох, и, наконец, ответила приглушенным из-за прижатия к плечу Сомерсета голосом: 'Потому что я только сейчас осознала...'

'Что осознали, Мадам?'

'Как зелены молодые люди в семнадцать лет'.

Маргарита подняла к Сомерсету лицо. 'Вы поможете ему, Эдмунд? Будете с нами, несмотря ни на что? Поклянитесь, что будете... ради Эдуарда, ради вашего принца'.

'Мадам, вам даже спрашивать не надо'.

Бофор подумал, что широко расставленные карие глаза Анны Невилл похожи на смотрящие в данный момент на него с осторожностью очи испуганного олененка, правда, в первых не встречалось виноватого выражения. Темные глаза Маргариты Анжуйской поразительно отличались от глаз Анны. Они сияли остатками прежней захватывающей дыхание красоты, напоминая Эдмунду сочные пурпурные сливы, цветущие в ее родном Анжу, и когда-то таили в своих опьяняющих глубинах обещания целого мира.

Когда Сомерсету было двадцать, Маргарите уже исполнилось двадцать восемь, и она выглядела столь несравненно, что многие мужчины могли за одну ее улыбку поставить на кон собственную жизнь. Бофор помнил, королеву любил его отец, однажды он сам наполовину увлекся молодой женщиной, отчего подозревал, брат Гарри пошел по той же дорожке. Эдмунд не вникал, покидала ли Маргарита супружеское ложе, как часто утверждали йоркисты. Он предпочитал не знать.

Сейчас Сомерсет улыбался, глядя на нее, успокаивая, даруя залог своего доверия, но ощущая неуловимое и неподдающееся выражению сожаление. Маргарите исполнился сорок один год, время гражданской войны и изгнания похитило у нее больше, нежели юность. Она все еще была тонкой, легкой, словно перышко, стройной, как ива. Но кожа, когда-то излучавшая сияние, приобрела болезненный желтоватый оттенок, лоб избороздили морщинки, свидетельствуя об очевидности неспокойного прошлого, на руках, все еще покоившихся на груди Бофора, выступали костяшки, пальцы на них начали искривляться, вены - выдаваться, что особенно проявлялось при постоянной резкой жестикуляции. Лишь глаза остались такими, какими Эдмунд их хранил в памяти, цвета черного как ночь бархата, сверкавшими мгновенными, как перемещение ртути, вспышками, затемненными угольного оттенка ресницами, отличающимися поразительным изгибом и объемом.

Окунаясь в глубину этих глаз, Сомерсет сумел отыскать в себе силу вынести ее страхи и предчувствия, а вмести с обретенной терпеливой силой пришла и острая оберегающая Маргариту нежность.

'Дорогая Мадам, вам следует воодушевиться. Ради нас, ради Англии... и прежде всего, ради вашего сына, чье предназначение - стать королем'.

'Да, конечно же', - прошептала Маргарита. 'Он верит в это, Сомерсет'. Ее лицо выражало гордость и боль, улыбка казалась призрачной гримасой смеха.

'Я хорошо обучила его, вы увидите', - произнесла королева.

Глава двадцать восьмая

Аббатство Серн, апрель 1471 года

Изабелла стояла посреди своей спальни, окидывая взглядом открытые сундуки, расставленные на полу. Сборы только что завершились. Осталось лишь попрощаться.

Она уже отправила одну из фрейлин на поиски Анны. Изабелла ждала эту последнюю встречу без излишнего восторга, ибо разговор сестер обещал быть болезненным. С ее отъездом Анна на самом деле окажется совершенно одна. Изабелла задавала себе вопрос, что может сейчас случиться с сестрой. Если бы Анна отличалась большим умом, большей способностью предвидеть грядущие сложности. Если бы только она сознательно и без всякой на то надобности не игнорировала возможность какого бы то ни было влияния, которое могла бы оказывать на Эдуарда. Разумеется, сейчас уже слишком поздно. Анна отстранилась от мужа столь основательно, что он далее не беспокоился о завуалировании своего пренебрежения и отвращения.

Раньше Изабелла раздражалась из-за этого на сестру, полагая, она делает врага из единственного человека, чья доброжелательность играла для них всех решающую роль. Но сейчас девушка чувствовала только сожаление, только притупившуюся, но саднящую жалость к положению Анны. Даже если Изабелла считала большинство из неприятностей младшей делом ее собственных рук, нельзя было отрицать, - неприятности от этого существовать не переставали.

Внезапно дверь отворилась, в комнату зашла Анна. Она казалась запыхавшейся, словно страшилась, что не успеет, и Изабелла ощутила неожиданный укол совести, спрашивая себя, неужели сестра действительно решила, что старшая может уехать, не попрощавшись с ней. Молодая женщина направилась к Анне. Она прикоснулась к ее щекам в неловком объятии, впервые, на своей памяти испытывая вину за то, что совершенно не была близка с ней, что все это время они жили рядом, как едва знакомые люди.

'С тобой все в порядке?' - неуверенно спросила Изабелла и вздохнула с облегчением от кивка Анны.

'Я буду скучать по тебе, Белла'.

Глаза Изабеллы вдруг наполнились слезами. Имя Белла брало истоки в их общем детстве, трансформировавшись из Изабеллы, так как маленькая сестренка не могла произнести полный вариант. Укороченная форма закрепилась: множество людей до сих пор называли ее Беллой, включая Джорджа и Ричарда. Тем не менее, Анна надолго забросила детскую привычку, и эта резкая оговорка Беллы вместо Изабеллы внесла огромную сумятицу в душевное состояние ее сестры.

'Я тоже буду по тебе скучать', - потрясенно призналась Изабелла, и в этот раз их объятие было теплым, крепким и проникнутым безнадежностью.

'Белла, могу я попросить тебя об одолжении? Ты помнишь Веронику де Креси, юную француженку, сопровождавшую нас после отбытия из Амбуаза?'

Изабелла попыталась соотнести имя с лицом и мгновенно преуспела в этом, придя к озарению в связи с запомнившейся неприязнью.

'Веронику? Конечно, помню. В чем дело?'

'Вероника предложила поехать со мной в Англию, продолжая помогать мне, как она это делала с прошлого августа в Амбуазе. Мне не стоило позволять, но я была эгоистична и нуждалась в ее дружбе. А сейчас... Белла, забери ее с собой. Ради меня, прошу тебя'.

'Но, Анна, если она уедет со мной, ты останешься совсем одна', - воспротивилась Изабелла.

'Будет хуже, если она останется'. На чересчур бледном лице Анны лежала печать сосредоточенности, но слез не отмечалось. 'Она уже столь многим пожертвовала ради меня. В конце концов, я вижу, что ей больше нечего терять. С тобой она окажется в безопасности'.

'Ты действительно этого хочешь, Анна? Тогда, само собой, я выполню твое желание. Но убеждена ли ты в окончательной победе Йорков?'

'Если наш отец не смог одолеть Неда в битве, я сильно сомневаюсь, что сумеет Эдуард. Да, я убеждена в победе Йорков'.

'Но ты все еще не можешь быть в этом уверена. Ланкастеры собрали закаленных и опытных боевых командиров, среди которых такие люди, как герцог Сомерсет. В сражении может многое случиться. Поэтому, почему бы не оставить Веронику с тобой? В конечном счете, ей единственной здесь ты можешь доверять'.

Анна ответила не сразу. Вместо этого она склонилась над одним из открытых сундуков Изабеллы, засунула внутрь отделанную соболем мантию и закрыла крышку. Выпрямившись, она устремила на сестру ровный взгляд.

'Даже в случае выигрыша Ланкастеров, Белла, я ничего не могу сделать для Вероники. Не сейчас, не после Барнета. Не думаешь же ты, что Эдуард собирается держать меня в качестве своей супруги дольше, чем это ему необходимо? Мне напомнить тебе, что мы не получили папского разрешения на брак? Оно было выдано патриархом Иерусалимским. Как считаешь, насколько тяжело будет поставить под вопрос законность союза, построенного лишь на подобных основаниях? Я попаду в монастырь через месяц после триумфа Ланкастеров и, не пройдет и года, как окажусь в разводе, о чем мы обе с тобой знаем'.

Изабелла знала, понимая, никогда не будет сложностей в поиске причин для расторжения нежелательного альянса и расставания с нелюбимой женой. В таком случае мужчина должен обладать достаточным могуществом, а его супруга не иметь влиятельных родственников, которые могли бы от ее имени подать ходатайство Папе Римскому. Анна говорила правду. Изабелла смотрела на сестру, удивляясь, что она может так бесстрастно рассуждать о свое будущем, особенно о столь явственно представляемом. Ей подумалось, что невозможно вспомнить, как Анна называет мужа по данному ему при рождении имени. Неизменно произносилось 'он', изредка - 'Ланкастер', но никогда - 'Эдуард'.

Изабелла вдруг присела на только что захлопнутый Анной сундук. 'Мне ненавистно оставлять тебя здесь, Анна... с ними'.

Анна наклонилась и поцеловала сестру в щеку. 'Со мной все будет хорошо, Белла'.

'Нет... Не будет. Но я ничего не могу с этим поделать'. Она внезапно ударила кулаком по крышке кофра. 'Будь они прокляты', - свирепо произнесла Изабелла. 'Будь они все прокляты!'

Анна одарила ее бледной улыбкой. 'Кто, Белла? Ланкастеры или Йорки?'

После минутного молчания Изабелла тоже улыбнулась, пусть и мрачно. 'Я не так пристрастна, как ты, сестренка... И те, и другие!'

Она сознавала, что не должна медлить здесь, как делала это сейчас. Изабелла ничего не могла сделать для Анны и уже готовилась к длительной и утомительной поездке...дабы воссоединиться с предавшим ее супругом.

'Каким бы малым ни было мое желание остаться в этом месте, внутри я скукоживаюсь от встречи с Лондоном', - призналась она. 'Мне уже давно понятно, на первом месте у Джорджа - сам Джордж, но это... Анна, как он мог так поступить? Как мог?'

Анна закусила губу и безмолвно покачала головой.

'Что за дурындой я была, когда, услышав о произошедшем при Барнете, сразу подумала именно о его безопасности! А он о моей никогда не заботился!'

'Мне жаль, Белла... так жаль'.

'Добрейший Иисусе только знает, как давно Джордж все это планировал. Вероятно, даже до того, как Нед покинул Бургундию. Будь мы прокляты, но им двигала отнюдь не братская любовь! Да, он сильно привязан к Дикону, как я могу предположить. Но к Неду? Джордж также сильно любит Неда, как неверный - Истинный Крест! Или Каин - Авеля! Нет, он обдумывал это заранее, долго и кропотливо. И еще он не побеспокоился, чтобы предупредить меня, отправить мне весточку. Напротив, он пустил ситуацию на самотек, предоставив мне все выяснить от им же преданных людей! Как мне после этого смотреть ему в глаза, Анна? Как я могу его простить?'

Анна смотрела на сестру, раскрыв от изумления рот. 'У меня нет ответа', - пробормотала она так приглушенно, что Изабелла при столь внезапной смене тона резко подняла голову.

'Что такое?' - спросила она. 'Что за звук, словно ты прокисшее молоко залпом выпила?'

Анна заволновалась, но ее сдержанность долго не протянула. 'Я не понимаю тебя, Изабелла. Почему ты относишься к промаху Джорджа по предупреждению тебя о своих планах, как к большему предательству, по сравнению с его оставлением в решающую минуту нашего отца?'

Изабелла вспыхнула, а потом и вовсе разгорелась, подобно сухому хворосту. 'Думаю, ты возлагаешь всю вину за гибель нашего отца на Джорджа!'

'Я такого не говорила'.

'Но именно это ты имела в виду. Тебе никогда не нравился Джордж, нам обеим известно. Ты охотнее обвинишь его, если с помощью данной уловки избежишь обвинений в адрес Дикона и Неда!'

'Но предательство доверия нашего отца было совершено Джорджем. Джорджем, а не Ричардом или Недом!' - ответила Анна с не меньшей пылкостью.

Изабелла слишком разошлась в своем гневе, чтобы задаться вопросом, какое чувство вынуждает ее упрямо бросаться на защиту Джорджа, когда лишь несколько мгновений назад она сама его проклинала. Девушка ощущала только сжигающее действие оскорбления, так несправедливо возложившего на плечи ее супруга тяжелейшую вину.

'Что за лицемеркой тебе выпало родиться, Анна! А если бы Джордж преданно держал сторону нашего отца? Это не значило бы, что исход битвы при Барнете мог стать иным. А если бы и стал, не хочешь же ты сказать мне, что обрадовалась бы поражению Йорков? Обрадовалась, если бы Дикон и Нед лежали мертвыми вместо нашего отца? Ну же, Анна, поведай мне, как ты была бы счастлива!' - насмехалась Изабелла, но вскоре ярость утихла, свернувшись внутри тяжело и тупо, ибо она увидела пораженное лицо сестры. Пришлось отвернуться, борясь с неприятной ношей стыда. Не было никакого азарта в том, чтобы ранить Анну, слишком легко это получалось.

'Ох, Анна... Почему мы всегда должны ссориться? Даже сейчас, именно сейчас...' Изабелла вздохнула, решив, что неуступчивость сестры можно отодвинуть в сторону. Сегодня существовала по-настоящему значительная вероятность, что больше они не увидятся.

Изабелла поднялась, извиняющимся жестом потрепывая Анну. 'Я уеду так скоро, что не смогу повидаться с Мадам королевой', - саркастично заметила она. 'Но мне следует попрощаться с Эдуардом. Прошлой ночью - он вел себя довольно достойно'.

Анна пожала плечами. 'Как угодно', - безразлично пробормотала она, но губы оставались плотно сжатыми, а в глазах показалась темная и задумчивая тень. 'Я видела ее на дорожках западной оконечности монастырских стен с герцогом Сомерсетом. Однако, не представляю, где сейчас Эдуард'. Анна взглянула на Изабеллу. 'Он может даже уже находиться в постели', - добавила девушка с внезапной язвительностью. 'Надеюсь, бодрствовал всю ночь, празднуя гибель нашего отца'.

Изабелла снова испытала сочувствие, поглотившее остатки ее раздражения...

'Анна, с тобой все будет хорошо?' - Изабелла хотела произнести фразу в форме успокаивающего утверждения, но та превратилась в вопрос.

'Тебе незачем беспокоиться за меня, Белла. Я не настолько важная для них фигура, чтобы они уделяли мне внимание, по крайней мере, не сейчас. Со мной все будет в порядке... на самом деле'.

'Конечно, в порядке', - немедленно, но неуверенно согласилась Изабелла. 'Со мной все будет в порядке', - повторила Анна. Она облокотилась на стол, не сводя взгляда с сестры. 'Он не станет даже заботиться, чтобы причинить мне вред. Дали бы Эдуарду возможность поступать, как хочется, он совсем бы перестал со мной разговаривать. А сейчас... сейчас я уверена, муж начнет избегать посещений моей постели, как он уже избегает моего общества. Не сказала бы, что Эдуард рискнет подарить мне ребенка теперь, когда батюшка мертв', - добавила она бесстрастно, но горечь все же прорвалась.

'Видишь, Белла, отец, в конечном итоге, погиб не зря'. Изабелла открыла рот, дабы предостеречь Анну, - некоторые неосторожные мысли было опасно даже произносить вслух. Вместо этого она в ужасе затаила дыхание, - в открытых дверях стоял Эдуард Ланкастер.

Сестра заметила ее тревогу и обернулась. При виде мужа девушка побелела. Она ухватилась за край стола, но пока Эдуард к ней направлялся, Анна начала пятиться назад, пока не остановилась у дальней стены комнаты. Замерев, Изабелла наблюдала за мизансценой, но ее мозг в это время активно работал, пытаясь вспомнить, не сказала ли она сама что-то, что было бы неприятно Эдуарду. С облегчением не обнаружив такого, герцогиня Кларенс решила, - ее собственные речи звучали довольно благоразумно. Ну почему Анна никогда не научится придерживать язык? Посмотрите, какие неприятности она на себя навлекла! Брак Изабеллы тоже представлял более, чем нервную и напряженную участь, но, все-таки, Джордж никогда не смотрел на нее, как Эдуард на Анну. Нежелание встречи с мужем в Лондоне показалось уже не таким острым. Что бы она не чувствовала к нему, Изабелла никогда не боялась Джорджа, а ее сестра, со всей очевидностью, испытывала перед Эдуардом страх.

На шее Анны висела тонкая золотая цепочка, давний отцовский подарок, ажурный крест из золота и эбенового дерева покоился во впадине на груди, едва заметной над низким вырезом корсажа платья. Эдуард взялся пальцами за цепочку и сильно потянул, вынуждая жену придвинуться к нему так, что их тела соприкасались. Анне пришлось откинуть голову назад, чтобы получить возможность посмотреть ему в глаза.

'В этот раз ты права, дорогая', - холодно произнес Эдуард. 'Мне действительно следует избегать супружеской постели...и, смею заметить, я сделаю это с большим удовольствием, чем то, что я до этого мог там получить. Прими мою исключительную благодарность, - среди множества твоих ошибок, как жены, ты еще и доказала свое бесплодие'.

'Эдуард!' - внезапно вырвалось у Изабеллы, причем столь резко, что она напугала и супругов, и себя. Но девушка видела взгляд, сверкавший на лице Анны, и боялась слов, способных сейчас вырваться у сестры. Изабелла прекрасно знала, тихо шепчущая младшая не отличалась напористостью и избегала конфликтов. Анна редко впадала в гнев, никогда не была в ярости и не допускала приступов недовольства, которые не могла бы себе простить. Но, также, она знала, что супруга Эдуарда может оказаться удивительно упрямой, а если ее достаточно разозлить, способна на безрассуднейшую откровенность.

В данный миг Анна начала проявлять свое знаменитое упрямство. В ее глазах наравне со страхом полыхала ненависть, что заставило Изабеллу почувствовать, сестра вполне готова уступить одному из неразумных всплесков непреодолимой прямоты. И поступи она так...

Однажды Эдуард изумил Изабеллу, заявив, что не одобряет насильственного воздействия на жен. Хотя и светские и духовные власти признавали право супруга наказывать ошибающуюся вторую половину, и родственница не ожидала от зятя иномыслия. Молодой человек представлялся тем, кто не станет охотно отказываться от каких-бы то ни было привилегий, пусть во время их беседы выглядел он достаточно решительно. Сейчас Изабелла вспомнила об этом, но желания довериться философским наклонностям Эдуарда не испытывала, некоторые взгляды лучше оставлять без практической апробации.

'Эдуард... вы... вы искали меня?' - неубедительно завершила она фразу, что являлось в данных обстоятельствах лучшим из всех возможных шагов.

Тем не менее, такой помощи оказалось достаточно. Юноша отпустил цепочку, державшую крест Анны, сделал шаг назад и постарался ответить, по меньшей мере, с минимальной видимостью любезности.

'Я пришел попрощаться с вами... и пожелать удачи'.

'Удачи?'- отозвалась Изабелла и натужно улыбнулась. 'Вы думаете, что я могу столкнуться с препятствиями по пути к Лондону?'

'Нет, я думал, удача понадобится вам во всем своем снаряжении, как только Лондон будет достигнут'.

Изабелла почувствовала нарастание неприязни, но не слишком сильное. Слишком много истины заключалось в словах Эдуарда. Она вежливо улыбнулась ему, но принц уже отвернулся. Его глаза снова сверкнули в сторону молчавшей Анны.

'Должен ли я и вам тоже пожелать удачи?' - поинтересовался он с хорошо скрытой язвительностью.

Анна сглотнула, казалось, готовясь ответить, но потом вздрогнула, стоило мужу потянуться, как если бы он захотел прикоснуться к ее щеке. Она стояла крайне спокойная, но, отвернувшись в сторону, и Эдуард рассмеялся, пусть и без малейшего следа забавы.

Он направился к Изабелле, дабы, взяв ее за руку, поднести ладонь свояченицы к своим губам.

'У вас есть достаточное количество вооруженных людей для обеспечения безопасности пути?'

Изабелла удивленно кивнула.

'Вы уверены, дорогая? Если нет, я позабочусь, чтобы вам предоставили необходимое число солдат'.

Изабелла не ожидала такого поворота, Эдуарду не было необходимости проявлять великодушие, которое, как она знала, может оскорбить его мать. Девушка улыбнулась.

'Благодарю вас! В этом нет надобности, Эдуард, но примите, все же, мою признательность'.

Он улыбнулся в ответ и пожал плечами. 'Не за что, сестра'. На краткий миг юноша снова взглянул на Анну.

'Какая жалость, что ты не поедешь с сестрой, дорогая', - без всякого выражения заметил Эдуард.

Стоило двери закрыться, Изабелла попыталась сделать к ней шаг, но потом в замешательстве остановилась. В лице Анны было нечто, что говорило о нежелательности для нее сейчас объятий.

Изабелла могла увидеть на шее Анны, на том месте, где была скручена цепочка, слабую красноватую отметину, могла заметить, как резко вздымалась и опускалась грудь младшей девушки. Она переждала период, который послужил бы скромной паузой, предоставившей бы сестре время для возвращения к душевному равновесию.

'Анна, мне действительно надо ехать. Становится поздно, скоро полдень'.

Ресницы Анны распахнулись. Изабелла никогда не видела глаза сестры такими темными, оттенка сгущенной сырой умбры в полночь, почти черными, но без следа слез. Это подействовало также сильно, как и напоминание о детстве в имени 'Белла'. Герцогиня Кларенс вспомнила, с какой готовностью Анна могла заплакать над потерявшимся животным, незаслуженным упреком или балладой о безответной любви.

Она шагнула вперед и крепко обняла сестру.

'Храни тебя Господь, Изабелла'.

'Будь осторожнее, сестренка. Ради Богородицы, будь осторожнее'.

Анна кивнула. 'Хорошо. Сейчас мне нужно сообщить Веронике, что она отправляется с тобой. Она еще не знает...' Девушка замолчала, делая глубокий неторопливый вдох. 'Затем я вернусь в часовню Богородицы'. И так же ровно, как Эдуард всего несколько минут до этого, она добавила: 'Хочу зажечь свечу за Йорков'.

Глава  двадцать девятая

Замок Виндзор, апрель 1471 года

Вторник, 23 апреля. Праздник Святого Георгия, небесного покровителя Англии. Эдвард решил отметить этот день в Виндзорском замке, где он разместился в предыдущую пятницу, срочно высылая комиссии, ответственные за набор солдат, в пятнадцать графств, и требуя откомандировать людей для пополнения воинских формирований. Сейчас йоркистские лорды собрались вместе, в закатных сумерках, сгущавшихся в вечернем небе со всей внезапностью наступления ночи в зимний период. Комната озарялась свечами и омрачалась вытягивающимися тенями.

Днями напролет собравшиеся спорили друг с другом, лихорадочно стараясь предвосхитить ланкастерские планы. Согласно первому донесению, противник направлялся в Солсбери, что находится по пути к Лондону. Вскоре появились противоречащие ему доклады, которые Эдвард изучил, понял и привел к единому знаменателю, - солсберийский маневр - уловка, военная хитрость ради сокрытия истинных намерений - Уэльса и ожидающих там соратников во главе с Джаспером Тюдором, местным сводным братом Гарри Ланкастера.

Приняли решение, - утром йоркистские войска выступят на запад. Чтобы достичь Уэльса, придется перейти вброд реку Северн, а через нее существует лишь три возможных переправы - в Глостере, в Тьюксбери и в Вустере. Эдвард предполагал перекрыть ланкастерцам дорогу, прежде чем они доберутся до хотя бы одной из них.

Жестом попросив вина, король обернулся к Джону Говарду, шепотом спрашивая: 'Есть известия о сыне, Джек?'

Сурово сжатые губы несколько смягчились, почти сложившись в улыбку. 'Да, Ваша Милость. Ему лучше. Хвала Господу'.

Лицо Эдварда прояснилось. 'Вы, Говарды, выносливый народ. Уверен, ваш Томас доживет до глубокой старости!'

Король давно научился очень простому трюку, - один из надежнейших способов заставить других себя полюбить, - проявлять к ним личную заинтересованность, больше ни на кого не отвлекаясь. Руководствуясь этим мотивом, он казался очень внимательным, выслушивая ответ Говарда. Только все это время, пока глаза Эдварда не отрывались от собеседника, мысли бродили очень далеко, и он воспользовался первой же возможностью, дабы высказать терзающую его озабоченность.

'Как твоя рука, Дикон? Она не будет беспокоить тебя утром?'

Ричард не сел с остальными за длинный раздвижной стол, отдав предпочтение расположению на месте у окна, где он морщился в угасающем свете над картой, развернутой рядом на стуле. От частого использования карта была мятой и щедро забрызганной чернилами. При звуке голоса брата Ричард вздернул голову, торопливо пробормотав: 'Совсем нет! Всего лишь чертова помеха, не более того'.

'Ты заявил, что скорее позволил бы ломать тебе кость шестью различными способами каждый день недели, чем подхватил бы французскую сыпь!'

Из тени за спиной Эдварда лениво донесся голос Джорджа.

Шутка была добродушной, даже подразумевала, в некотором роде, похвалу, но Ричард не приветствовал обсуждений своей травмы. Он чувствовал ненависть к признанию физических слабостей, вынесенную еще из раннего детства, когда сильные лихорадки слишком часто приковывали его к кровати, подчиняя разнообразию встающих у него поперек горла заботливых действий нянюшки и, что происходило намного реже, матери. Сейчас юноша научился моментально переводить разговор в более приятные русла.

'Кто, по твоему мнению, примет командование в лагере ланкастерцев, Нед? Сомерсет?'

'Вероятнее всего. Но, если Маргарита могла бы поступать по-своему, я бы сказал, она лично вышла бы на поле. Эта дама никогда не забывала о французском происхождении Орлеанской Девы'.

Мужчины рассмеялись, а Эдвард прибавил с насмешливой улыбкой: 'Одного боюсь, Маргарита настоит на привязывании детеныша к юбкам и передаст опеку над ним Сомерсету'.

'Не беспокойся, Нед', - уверенно встрял Джордж. 'Я знаком с ее птенчиком. Ты помнишь об этом? Да, я нахожу его несказанно нахальным отродьем, но совершенно не трусом. Он выйдет против нас на поле. Держу пари, парня трясет от желания'.

'В самом деле? Надеюсь, ты прав, Джордж'. Эдвард забарабанил пером по столу, отсутствующе прикладывая столько силы, что острие расплющилось. Он отбросил его со словами: 'Уилл, я хочу, чтобы ты снова занялся тылом, как при Барнете'.

Уилл всем своим видом стремился изобразить бесстрастность, но совершенно в этом не преуспел. В течение прошедшей недели он пережил несколько тревожных дней, размышляя, доверит ли Эдвард ему опять командование после катастрофы, постигшей его левый флаг при Барнете.

Эдвард уже обращался ко всем, находящимся в комнате. 'Все ли мы едины во мнении, кому доверить руководство авангардом?'

Уилл криво улыбнулся, поднимая чашу с вином в сторону Ричарда в насмешливом приветствии. Никто больше не добавил ни слова. Джон Говард одобрительно смотрел, Энтони Вудвилл кисло выражал покорность, Джордж заметно уклонялся. Заговорил лишь Ричард.

'Давайте не будем так спешить. До Барнета я был довольно неискушен, чтобы поверить в честь подобного доверия мне. Сейчас я получил опыт!'

Эдвард улыбнулся. 'Я верю, ты взрослеешь, братишка!'

Он подтащил к себе вазу с фруктами. 'Тогда, решено. Я беру на себя центр. Уиллу снова придется закрывать тыл. Авангард отходит к Глостеру... Если ты, действительно, не хочешь, Дикон, дабы я передал командование кому-то другому?'

'Через мой труп!'

Король ухмыльнулся, надкусывая фигу. 'Едва ли самый удачный выбор слов, Дикон! И, пока мы на этом остановились, между храбростью и безрассудством существует разница. Из услышанного мной, я сделал вывод, при Барнете ты их перепутал. В следующий раз, пожалуйста, - поменьше удали, побольше благоразумия'.

Уилл пропустил ответ Ричарда, услышав только последовавший за ним хохот. Он опустил взгляд на поверхность стола, опасаясь встретить глаза Эдварда. Хотя прошло уже много лет с момента, как Гастингс сдался непрошенным чувствам, Уилл знал, временами зрачки Эдварда могут быть крайне проницательными, а у него отсутствовало намерение когда-либо позволить другу вытащить на свет ревность к его брату.

Эдвард гордился тем, как Ричард проявил себя при Барнете. Рассудком Уилл соглашался с его восхищением, но ему уже девять дней приходилось выслушивать, как король, не прерываясь, превозносит брата, и сейчас Гастингс совсем утомился.

Уиллу нравилось думать, что он всегда был честен наедине с самим собой, даже если не всегда говорил правду остальным. Он охотно допускал, - его нетерпимость отчасти проистекает из собственного ничем не примечательного командования при Барнете. Не то чтобы Эдвард упрекал Уилла за неспособность удержать солдат. Он просто беспрерывно вещал о Ричарде, которому это оказалось по силам.

Гастингс равнодушно взглянул через разделявшее их пространство комнаты на молодого человека. Он ни разу до настоящего момента как следует не думал над своими чувствами к нему. Уилл восхищался отвагой юноши, наслаждался его насмешливым, но сдержанным чувством юмора, мог оценить страстную преданность Ричарда любимым им людям. Но, кроме общей верности Эдварду, у них обнаруживалось мало общего. Ричард слишком отличался неистовством, слишком страдал от нехватки хитрости, чтобы Уилл выбрал его в друзья, не будь они сведены вместе обстоятельствами и необходимостью.

Гастингс гордился собственной отстраненностью, умением мысленно отступить на несколько шагов и взглянуть на любое событие, не важно, насколько личное для него, со всей возможной объективностью. Эдвард ценил в Уилле это качество, в определенной степени также им владея. Как бы широко он не прославился пребыванием в плену у своих страстей, Уилл знал, Эдвард был намного осторожнее, лучше владел собой, чем представляло большинство людей. Гастингс считал Эдварда близким другом более десяти лет, и все это время он едва ли мог вспомнить его в гневе, в истинном гневе, а не в потворствовании настроению, вспышки которого Уилл также мог пересчитать по пальцам только одной руки. Он прекрасно понимал, Эдвард, в связи с личными мотивами, предпочитал, дабы окружающие считали его порывистым, непосредственным, легко возбудимым поверхностными течениями страсти, сочувствия, гордыни. Другу истинное положение вещей представлялось ясней.

Тем не менее, Ричард действовал по побуждению чувств, что его старшему брату совсем не было свойственно. В глубине темных глаз, взирающих на мир, не скрывалось ничего объективного или аналитического, как не видел молодой человек в данных качествах чего-либо добродетельного, приди Уиллу в голову поговорить с Ричардом об этом. Но Гастингсу, несмотря на различия между ними, младший брат Эдварда казался приятным, и, в течение минувшего года, Уилл даже начал испытывать спонтанную привязанность к юноше, еще живую, но уже лишающуюся жизнеспособности после ударившей в голову родившейся при Барнете ревности.

'Уилл, как ее зовут?' - голос Эдварда внезапно прервал задумчивость Гастингса так, что тот вскочил, с трудом собравшись с мыслями.

'Кого?' - непонимающе спросил он, и Эдвард расхохотался.

'Об этом я и спросил тебя, Уилл! Если твои мысли сосредоточены так сильно не на женщине, то тогда на чем?'

Уилл ухмыльнулся и покачал головой. 'Считаешь меня достаточно слабоумным, чтобы называть ее имя? Может, я и не способен охранять свой лес от королевских браконьеров, но будь я проклят, если лично покажу дорогу к лани!'

Джордж тихо стоял позади кресла Эдварда. Но вот он выступил вперед, словно выброшенный волной общего смеха, ибо все это время дожидался подобного момента, когда его брат окажется максимально восприимчив и благожелателен к подготовленному им призыву.

'Нед, ты уже думал о дальнейшей судьбе земель Невиллов?'

'Ну, северные поместья в Камбрии и в Йоркшире будут конфискованы в пользу короны... Конечно, в случае нашей победы, Джордж'.

Внимательно наблюдающий Уилл поймал вспыхивающие искорки иронии в глазах Эдварда и подумал, удалось ли их заметить и Джорджу. Видимо, нет, решил он, услышав следующий вопрос Кларенса.

'Что с замком Уорвик?'

Уилл увидел, как рот Эдварда дернулся в точно определенной другом подавляемой ухмылке, но Ричард его опередил, первым взяв слово.

'Замок Уорвик - часть наследства графини Уорвик, и, являясь таковым, после смерти графа вернется под ее опеку. Измену совершил он, а не его супруга. Так как жена обязана повиноваться своему мужу, графиня не может, согласно справедливости и закону, отвечать за преступления графа. Ты, разумеется, в курсе, Джордж?'

Уилл бросил на Ричарда взгляд, полный заинтересованности и некоторого удивления. В голосе юноши прочитывалась отчетливая холодность, отчего теперь Гастингс понял, молодой человек смотрел на среднего брата без особой симпатии. Тот это тоже увидел, раздраженно проронив: 'Моя теща не нуждается в том, чтобы ее права отстаивали, Дикон'.

'Надеюсь, что нет'.

Эдвард следил за протекающим обменом любезностями с нарастающим всем заметным смехом. Наконец, он мягко сказал: 'Джордж, Дикон прав. Замок Уорвик по праву принадлежит графине Уорвик и не подлежит конфискации'.

На миг он скосил в сторону Ричарда лукавый взгляд, отмеченный лишь Уиллом.

'Более того, Джордж, даже если земли графини Бошам беззащитны перед реквизицией, не позабыл ли ты, что полноправной наследницей их половины является твоя невестка Анна Невилл?'

Джордж казался пораженным, но потом резко рассмеялся. 'А не позабыл ли ты, Нед, что Анна Невилл приходится супругой Ланкастеру? Предполагаешь, быть может, он заявит о своих правах от ее имени?'

Улыбнувшись, Эдвард пожал плечами. 'Ты мне напомнил. Хочу приказать проследить за безопасностью Анны Невилл, коли удастся разобраться с Ланкастером. Мне нужно, чтобы о ней позаботились с особым тщанием. Никакого хоть сколько-нибудь дурного обращения - под угрозой моего серьезнейшего недовольства'.

На лице Джорджа попеременно отразились удивление и удовольствие. 'Достойно с твоей стороны, Нед, к тому же снимет камень с души Беллы'.

'Совсем нет, братец Джордж'. Эдвард передвинулся со своего места, чтобы посмотреть на Ричарда. 'Могу ли я не думать в наступающие дни, по-твоему, что ты способен припомнить мне малютку Невилл? А, Дикон?' - поинтересовался он заботливо, разразившись вслед взгляду младшего неудержимым смехом.

Происходящее вызывало у Уилла непонимание. Насколько сильно от него ускользало значение эпизода, настолько он был уверен, что оно имеет большую важность. Глаза внимательно изучали трех братьев Йорков, но озарение от испытываемого напряжения ума не наступало. Эдвард со всей очевидностью развлекался, Ричард - в той же степени был крайне серьезен, одновременно производя впечатление отстраненности и раздражения. Сбитый с толку Джордж хмурился. Уилл еще раз тщательно осмотрел Эдварда, чтобы сдаться на милость неудовлетворенному любопытству. По-видимому, это был еще один личный момент, доступный для понимания лишь Эдварду и Ричарду. Ревность взмыла вверх приливной волной, заставив Гастингса почувствовать во рту привкус желчи. Решительно, это не было существенно, Уилл повернулся к младшему Йорку с хорошо просчитанным доброжелательным интересом.

'Ты же воспитывался вместе с дочкой Уорвика, правильно, Дикон? В Миддлхэме?'

Вопрос представлялся самым невинным из тех, что могли появиться в голове, идеально подходя для выражения дружеского интереса. Да, Уилл сразу понял, - его добрые намерения каким-то образом рассыпались, как прах. Эдвард необъяснимо развеселился, услышав Гастингса, Ричард также необъяснимо показался раздраженным, хотя довольно вежливо ответил, коротко подтвердив, что жил в Миддлхэме бок-о-бок с Анной Невилл.

На Уилла начало снисходить просветление. Он не был уверен, по какой причине, но тема дочери Уорвика казалась относящейся к разряду болезненных. Гастингс тут же задал Ричарду еще один вопрос, касающийся предстоящей кампании, и собеседник отреагировал с таким мгновенным восторгом, что Уилл уверился в правильности сделанного предположения, - молодого человека смущают разговоры о девушке.

Гастингс размышлял над этой проблемой, когда его взгляд случайно коснулся Джорджа. Кларенс смотрел на младшего брата с такой абсолютной поглощенностью процессом, что Уилл поймал себя на его изучении.

Однако Джорджу пришлось отвлечься от созерцания Ричарда. Его глаза, более других, когда-либо виденных Уиллом, приковывали к себе. Они манили неповторимой зелено-голубой прозрачностью, светящейся сквозь переливающееся золото ресниц, составивших бы мечту и вызвавших бы зависть любой женщины. Эти глаза оценивали юного Глостера с подозрительной сосредоточенностью, с пристальной неподвижностью, напомнившими Уиллу кота, почуявшего запах еще не видимой добычи.

Уилл посмотрел на Ричарда, указывавшего на карте ближайшую переправу через Северн Джону Говарду и не подозревавшему о немигающем испытующем взгляде среднего брата. Но Гастингс уже понял, Эдвард отличается большей наблюдательностью, чем герой лагеря. Он тоже изучал Джорджа, и Уилл сразу подумал, что у друга перед ним преимущество, ибо король понимал природу подозрений Кларенса. Сомнений быть не могло. Веселая заинтересованность покинула Эдварда, прикованные к брату глаза пугали прозрачностью и холодом.

'Нед?' Энтони Вудвил заговорил впервые с начала совета, он заметно зажимался в присутствии зятя со момента их ссоры в замке Байнард одиннадцать дней назад.

'Допуская, конечно, что мы разобьем Ланкастера, что ты собираешься делать с француженкой?'

'Вырвать ей клыки', - жестко ответил король. 'Я должен этой леди, и долг этот висит довольно долго'.

Все взгляды сошлись на его лице.

'Иисусе, крови, из-за нее пролитой, хватит, чтобы проложить багряную дорогу Тренту от Ноттингема до берега моря', - внезапно сказал Джон Говард, остальные закивали в мрачном согласии.

'Отправишь ее на плаху, Нед?' - спросил Джордж, больше из любознательности, чем из мстительности.

'Женщину? Господи Иисусе, Джордж!' - прорычал Ричард. Кларенс обернулся к нему с враждебностью, выглядящей значительно несоизмеримо по отношению к возмущению, которое могло бы разгореться из нетерпеливого и резкого тона брата.

'Я не с тобой беседовал, Дикон', - произнес он так хлестко, что Ричард посмотрел на него просто в изумлении.

'Он прав, Джордж', - поддержал младшего Эдвард, правда, без упрека. Его голос звучал лишенным каких-либо чувств, размеренно и монотонно. 'Женщину на плаху я не пошлю. Даже подобную Маргарите Анжуйской'.

Король посмотрел вокруг себя на присутствующих, на его губах скользила слабая улыбка, но ничего веселого в ней не наблюдалось.

'Верю, со временем это станет горчайшим из ее сожалений...то, что я оставил ей жизнь'.

Глава тридцатая

Тьюксбери, май 1471 года

Заманивание ланкастерцев в залив принесло Эдварду неожиданные трудности. До сих пор он считал, что Маргарита намерена отправиться в Уэльс, разведчики подтвердили эти данные, и королю пришлось продолжать действовать со всей чрезмерной осмотрительностью, как только его войско покинуло Виндзор двадцать четвертого апреля. Пятью днями позже, армия продвинулась на запад не далее Сайренсестера, ибо Эдвард начал заметно тревожиться, как бы Маргарита от него не ускользнула и не вернулась в Лондон. Когда в понедельник, первого мая, лазутчики доложили, что ланкастерцы двинулись на восток, к Бату, его подозрения подтвердились. Король ринулся на запад, на перехват, совершив короткий привал в Малмсбери, дабы дождаться дальнейших сведений о перемещениях и действиях противника.

Пришедшие новости не сулили добра. С помощью искусно распространенных ложных слухов Маргарита обвела Эдварда вокруг пальца, ибо никогда и не планировала встречу и сражение с его людьми в Бате. Вместо этого, она резко повернула на север, получив теплый прием в Бристоле, лежащем на пути к переправе через реку Северн.

Эдвард отреагировал исключительной вспышкой необузданного гнева, проклиная Маргариту - за успех ее уловки, себя - за заглатывание наживки и население Бристоля - за открытие Анжуйской хищнице ворот города. Вскоре королевские разведчики вновь выросли в королевских глазах, - на рассвете четверга они доставили ему настолько благоприятные вести, насколько он только мог желать. В Содбери, в десяти милях северо-восточнее Бристоля, заметили передовой отряд Маргариты, его приготовления к бою не представляли сомнений. Казалось, французская амазонка, наконец, решила повернуть и встретиться с неприятелем лицом к лицу. Эдвард встряхнул своих людей, развернув среди них яростную деятельность: во второй половине дня в четверг они выдвинулись в Содбери, встав на позиции и приготовившись к свиданию с ланкастерской армией.

Текли часы, на местность опустилась ночь. Когда стало понятно, что в этот четверг на сражение можно не рассчитывать, измученный двумя днями тяжелой скачки Френсис пошел к командирской палатке, на которой развевался баннер с Белым Вепрем Глостера. Бросившись на соломенный тюфяк, он сразу провалился в беспокойный тяжелый сон. Некоторое время спустя Ловелла разбудили голоса, один из которых принадлежал Ричарду. Толком не успев прийти в себя, Френсис тут же попытался дать знать о своем присутствии. Раздался второй голос, говоривший: 'Есть нечто, что я хочу открыть тебе, Дикон. Если, как я ожидаю, завтра состоится битва, существует большая вероятность, что у нас не окажется другого шанса поговорить наедине'.

Вместо того, чтобы заговорить, молодой человек очень тихо лег, его сердце гулко билось. Отсутствовало какое-либо желание, дабы король решил, что он подслушивает личную беседу. Френсис открыл глаза, в палатке царила темнота, мерцала лишь одинокая свеча. Послышалось, как Ричард обо что-то споткнулся и резко выругался.

'К каким чертям пропали мои люди? Нед, разреши послать за факелами, здесь чернее, чем в преисподней у Аида'.

'Не волнуйся. Уилл, Джек и остальные ждут нас в моей палатке, поэтому мы можем... О, Господи, я забыл лично позвать Джорджа! При первом удобном часе он надуется, что я не соизволил попросить его присоединиться к нам, осла этакого'.

'Что с ним не так в последнее время? Я и двух нормальных слов от него за последнюю неделю с лишним не удостоился'.

'Совсем не представляешь, Дикон?'

'Нет, с чего бы мне? Да, мы немного поцапались в Виндзоре на тему, - посылать ли тебе француженку на плаху, но я не чувствую, чтобы он затаил из-за этого обиду. Правда же?'

'Ясно, ты действительно не знаешь. Странно, как после всего перенесенного тебе удается сохранять определенную простосердечность, даже сейчас, даже с Джорджем'.

'Не могу согласиться с тобой, Нед. Не вижу, чтобы я был простосердечен, совсем'.

'Мне надо было помнить, разве нет? В твоем возрасте это смертельное оскорбление! Хорошо, тебе лучше оставить данную тему, Дикон. Джордж не тот человек, кто будет страдать в тишине. Раздразни его, и сразу узнаешь о его чувствах'.

Френсис пламенно пожелал отмотать минуты вспять и заговорить первым, конечно же, испытываемое им замешательство тогда было бы намного меньше, чем грозящее в случае обнаружения в настоящий момент. Беседа безошибочно демонстрировала близость братьев, Ловелл не думал, что Ричард хоть сколько-нибудь обрадуется, если король найдет здесь его друга.

'Что ты хотел мне сказать, Нед?'

'Только это... Я верю в завтрашнюю победу. Но только дурак никогда не рассматривает вероятность поражения. И если мы потерпим поражение... Маргарита Анжуйская не Уорвик, Дикон. Надеюсь, ты понимаешь, но мне необходима уверенность. Если нам предначертано проиграть, то я нуждаюсь в гарантии того, что ты не позволишь схватить себя живым... как случилось с Эдмундом. Понимаешь, парень?'

Френсис не удивился молчанию Ричарда, он не мог представить, что можно ответить на подобное заявление. Молодой человек лежал так тихо, что едва дышал, и еще долго не двигался, после ухода братьев из палатки, слишком потрясенный словами Эдварда, чтобы снова заснуть.

Как оказалось, король ошибся, на следующий день битвы не состоялось. В 3 часа он был разбужен мрачными известиями. Маргарита снова его перехитрила. Как только она удостоверилась, что успешно заманила Эдварда в Содбери, французская воительница оставила дальнейшие уловки по приготовлению к сражению. Стоило ее противнику встать лагерем в Содбери, Маргарита поспешила на север, в направлении Глостера.

Эдвард озверел, узнав, что при подходе к Глостеру и при переправе через Северн, его неприятель может сжечь за собой мост, отрываясь от погони, а затем спокойно проследовать в Уэльс на соединение сил с Джаспером Тюдором.

Королевская ярость пугала. Даже тех, кто очень близко его знал. Пока созданная отступлением в Уэльс военная угроза была воплотима в жизнь, гордость Эдварда подвергалась чудовищной пытке. То, что Маргарита дважды сумела выставить его дураком, являлось большим, чем король мог невозмутимо принять, но долго потакать гневу он не захотел. В течение часа лагерь был поднят на ноги, пустившись в мрачную погоню.

Он хорошо понимал, что не нельзя надеяться догнать Маргариту прежде, чем она доберется до Глостера, но йоркистский посыльный вскоре уже подстегивал своего скакуна в направлении севера страны, имея с собой срочные указания для Ричарда Бошана, управляющего Глостерским замком, предписывавшие ему любой ценой удержать городские ворота закрытыми перед лицом ланкастерцев. Пока уполномоченный летел к Глостеру, Эдвард повел войско на север, вдоль Котсуолдской гряды в сторону следующей переправы через Северн...к городку Тюксбери.

Воспоминания об этом походе надолго останутся с совершившими его людьми. Ему выпало оказаться стремительным, яростным и отчаянным, ибо Эдвард должен был остановить Маргариту раньше, чем она смогла бы соединить армию с ожидающими ее уэльскими бунтовщиками. Королева также должна была переправиться через Северн, желая обеспечить себе безопасность и, таким образом, отсрочить час расплаты. По этим причинам пятница для ланкастерских и йоркских солдат превратилась в кошмар, окутывающий пылью, точащий изнурением и изматывающий жаждой.

Эдвард прославился скоростью, с которой был способен перемещать войска, молниеносность его военных кампаний давно стала притчей во языцех. Теперь же, подталкиваемый столь срочной надобностью, он гнал своих людей совершенно безжалостно. Хотя наступили лишь первые майские дни, жара усиливалась, стоило солнцу показаться на небосводе, заставляя солдат изнемогать от температур, более свойственных середине лета, чем весне. Несчастные страдали не только от недосыпа, их равно мучила жажда. Попадая в область досягаемости нуждавшихся в воде мужчин, каждый ручей тут же представал настолько взбаламученным и загаженным лошадьми передового отряда, что не каждый тянущийся к влаге страдалец был рад из него испить.

Ланкастерская армия тоже шла всю ночь, но тем горше восприняла она прибытие в Глостер в 10 часов пятничного утра, в отсутствии еды и питья, притягиваемая тенью моста, перекинутого через Северн, и натолкнувшаяся на плотно закрытые для нее, по приказу управляющего Бошана, городские ворота. К этому моменту солдаты уже знали о следующих по пятам йоркистах и не осмеливались тратить время на приступ из-за опасения, что войско противника нагонит их до того, как люди Маргариты смогут привести к повиновению строптивое местное население. У них не было выбора, кроме как пробиваться вперед к переправе Тьюксбери, каждой порой тела умирая от жажды и отсутствия сна, тогда как враг уже бросал на армию свою тень, добавляя к их страданиям жестокую муку - раздражение от положения загнанного зверя, а совсем не охотника.

Весь день оба войска прорубались на север, к Тьюксбери. Их изнуряющий темп позволил Эдварду примириться с обманом Маргариты, и теперь между враждебными формированиями простиралось не более пяти миль. Наконец, в процессе затянувшейся погони, передовой полк йоркистов и замыкающий отряд ланкастерцев сумели ясно разглядеть друг друга.

В 4 часа пополудни ланкастерцы, в итоге, добрались до Тьюксбери, где сторонники йоркистов попытались воспрепятствовать им воспользоваться паромом близлежащего аббатства. Маргарита отдала приказ очистить дорогу силой, но она оказалась одна, кто спокойно перенес бы такое кровопролитное противоборство. Ее обессиленные люди и лошади находились на пределе терпения. Сомерсету даже не требовалось говорить об отсутствии мыслимого пути усмирить негодующих и переправить армию через реку, когда Эдвард Йорк стоял менее, чем в пяти милях от нее и еще быстрее продвигался дальше.

Боевой командир был вынужден отменить королевское распоряжение. Сомерсет торопливо исследовал земли вокруг Тьюксбери, и усталые ланкастерцы приготовились разбить лагерь на берегу реки Северн, которую они так безнадежно старались пересечь.

Ланкастерцы шли без остановки уже пятнадцать часов, преодолев, таким образом, в броске к Северну двадцать четыре мили. Но Эдварду удалось невозможное. За какие-то двенадцать часов он покрыл невероятные двадцать пять миль. Король был этим чрезвычайно доволен и решил наградить солдат, разрешив йоркистской армии привал в городке Челтнем, в девяти милях к югу от Тьюксбери, дабы в первый раз за день поесть и утолить жажду. Затем Эдвард повел свои подразделения вперед на три мили к рядам ланкастерцев, где вместе с боевыми командирами выехал изучать местность, утром готовящуюся обратиться в последнее поле битвы войны, почти двадцать лет опустошавшей дома Ланкастеров и Йорков.

Ричард не был замечен ни в избыточном, ни в мнимом применении сквернословия, но сказанное им при первом осмотре местности, простиравшейся между йоркистскими рядами и окопавшейся траншеями ланкастерской армией, принесло юноше взгляды, полные пораженного восхищения, как со стороны Френсиса, так и со стороны Роба Перси. Обозрев поле намечающейся битвы, они искренне согласились с его пылающей бранью.

Ланкастерцы растянули свои боевые ряды на возвышенности, пролегающей южнее городка Тьюксбери, получив тем самым природное преимущество над йоркистами, поставленными перед необходимостью сражаться, преодолевая крутизну склонов. Слева от ланкастерского лагеря струилось течение, известное в округе как Суилгейт Брук, справа - от Глостер Роуд до переправы через реки Северн и Эйвон - росли густые леса. Разделявшее армии пространство, пересечение которого предстояло йоркистскому авангарду, казалось вышедшим на солнечный свет из солдатского кошмара. Сплошное переплетение частых кустарников и ползучих растений, расщелин, вырванных с корнем деревьев, канав и живых изгородей, превышающих человеческий рост, внезапных провалов, пропитанных солончаковой коричневатой водой, поднимающейся с неизвестных глубин.

Ричард пришпорил своего скакуна, чтобы подъехать ближе и внимательнее изучить обстановку. Чем дольше он смотрел, тем потрясеннее представлялся. Время от времени юноша шептал больше себе, чем кому-либо другому: 'Господи Иисусе, смилуйся над нами'. Когда Френсис остановил коня рядом с ним, Ричард указал рукой налево.

'Взгляни туда, Френсис. На тот, покрытый лесом склон... Можешь представить лучшее укрытие для засады? А он окажется ровно на правом крыле во время моего сражения, храни нас Христос!'

Теперь, при объяснении другом причины внимания к лесистому холму, Френсис действительно мог увидеть заключавшуюся в нем возможную угрозу. Но он немного смутился из-за последнего замечания Ричарда. Передовой полк всегда занимал положение справа, тем не менее, ему только что было отведено расположение левее.

'Подразумеваешь местоположение Гастингса, Дикон? Авангард дерется справа от королевского полка, разве не так?'

'Не завтра', - сжато ответил Ричард. 'Завтра мы выстроим здесь наших людей в сплошную линию'.

Внезапно непроходимое пространство перед ними приобрело для Френсиса новое и очень личное значение.

'Хочешь сказать, нам придется идти через эти канавы и заросли? Милостивый Господи, Дикон, зачем?'

'Брат узнал, что Сомерсет возглавит передовой отряд ланкастерцев'. Ричард замешкался, но деликатного способа выразить его мысль не существовало. 'Он не хочет, чтобы Уилл Гастингс с ним встретился. Поэтому, завтра авангард сражается левее'.

Френсис совершил долгий свистящий вдох. С его точки зрения, это был обоюдоострый клинок, поистине, как звонкая пощечина Гастингсу, так и похвала Дикону. Молодой человек представлял, как Гастингс воспринял случившееся, наверняка, открыв рот, когда вечерний воздух внезапно затрепетал от звучания перезвона отбивающих время церковных колоколов. Лишь только эхо угасло, Френсис посмотрел в направлении севера. В аббатстве Святой Девы Марии, лежащем в полумиле отсюда, в тылу ланкастерских рядов, звонили к вечерней службе. Монахи продолжали еженощный ритуал, словно внизу в боевом порядке не растягивались два войска, каждое по одиннадцать тысяч человек, разделенные исключительно тремя милями и застывшей в ожидании ночью.

Ричард повернул коня, к ним приближались люди. Из-за битвы, обещающей начаться в течение считанных часов, Эдвард сидел на боевом скакуне, а сопровождавшие его заботились об освобождении для животного пространства. Хотя сражения, обычно, велись пехотинцами, командиры до сих пор нуждались в лошадях повышенной выносливости и сообразительности. Это объяснялось моментами, когда животные требовались в преследовании, в перегруппировке строя, в смыкании рядов и, если в том оказывалась нужда, в отступлении. Дабы удовлетворить эти потребности, боевые кони разводились, вскармливались и дрессировались только для военных действий, чтобы обладать возможностью с легкостью вынести рыцаря в полном вооружении. А способность быстро и яростно реагировать для рыцарского друга на поле боя имела совсем не последнее значение в качестве еще одного, живого, оружия.

Френсису приходилось слышать истории о битвах, где люди умирали не от нанесенных мечом ран, а от столкновения с боевым конем рыцаря. Редко встречавшиеся с наездником, за исключением военных действий, эти скакуны требовали внимательного всадника и твердой руки. Какие-то мгновения назад жеребец Эдварда злобно и довольно неосторожно встряхнул своего седока, так что тот мог легко попасть в область его грубых пожелтевших зубов, лишь королевская зоркость помогла монарху избежать глупой травмы.

Сейчас Френсис крепко держал своего коня позади, наблюдая, как Ричард направил скакуна навстречу брату. Он увидел, друг указывает налево, в сторону покрытого деревьями пригорка, и подъехал ближе, чтобы услышать затем смех Эдварда и повернуться к Уиллу Гастингсу.

'Уилл, ты мой должник! Я поспорил с Уиллом на пятьдесят марок, что ты сразу посчитаешь этот склон опасным'.

'Меня хорошо выучил Ричард Невилл, прости его Господь', - ответил Ричард, почти отсутствующе, и Френсис увидел, что он смотрит за спину брата, на неровную и каменистую местность, простирающуюся между ними и рядами ланкастерцев.

Словно прочтя его мысли, Эдвард произнес: 'Завтра ты получишь задание, парень, возглавив передовой отряд, перейти этот участок и подняться навстречу Сомерсету. О том склоне можешь не тревожиться, я о нем уже позаботился'.

Затем король окинул взглядом сумеречное небо, в наступающей темноте окрашивающееся в зеленовато-голубые оттенки, и, наконец, сказал ожидаемую Френсисом фразу.

'Нам больше нечего тут искать. Лучшее, что можем сделать, вернуться в лагерь. Скоро рассветет. Всегда так'.

В ланкастерской палатке командования тускло горел огонь. Колыхались отступающие перед внезапно вспыхивающими свечами тени, мерцая на напряженных усталых лицах пятерых, находящихся внутри, склонившихся над раздвижным столом, заставленным ради их задумчивых бдений едой, к которой никто не думал даже прикоснуться. Разведчики давным-давно передали информацию о расположении, занятом противником. Бодрствующие знали, с Сомерсетом выпало драться младшему брату Йорка, Глостеру, знали, с Девоном встретится Уилл Гастингс, а сам Йорк лично поведет центральный полк против Джона Уэнлока и принца Эдуарда. Самое тяжелое испытание пришлось на долю Маргариты: она могла только ждать.

Сомерсет сделал из кружки глубокий глоток лучшей мальвазии аббата Стрейншема, потянувшись после за ломтем жареного каплуна, ибо накануне этой пятничной битвы все присутствующие получили разрешение на вкушение мяса. Он заставил себя пережевать его и проглотить, что оказалось не просто, герцог слишком нервничал для получения какого-либо удовольствия от еды и слишком сильно был ранен, чтобы чувствовать вкус пробуемой пищи.

Поставив кружку на стол, Сомерсет оглянулся на товарищей. На них на всех красовались шрамы, оставленные кошмарными ночными скачками к переправе через Северн, но никто не мучился сильнее Маргариты в течение этих бурных часов, полетевших после известия о преследовании их Йорком по пятам.

Ее лицо обгорело на солнце, ибо не существовало в мире вуали, способной выдержать пятнадцать часов борьбы с жарой и ветром. Головной убор давно упал, и темные волосы, пронизанные седеющими прядками, беспорядочно разметались по шее, нарушая границы превращающегося в мираж шиньона. Глаза, которые казались Сомерсету столь прекрасными, опухли и налились кровью, скрывшись в появившихся мешках от усталости, пыли и от, в конце концов, слез разочарования, хлынувших из-за отказа в допуске к переправе в Тьюксбери.

Находиться так близко, видеть паром, обещающий ее сыну безопасность... Сомерсет знал, именно в этом заключалась подлинная причина мук Маргариты, а не только в физических повреждениях тела, не привыкшего к подобному образу жизни. Королева без единой жалобы перенесла вынужденный переход, настаивая перед спутниками на ускоренном темпе. Когда ее фрейлины ослабевали, она приводила их в чувство пощечинами и угрозами бросить хрупких дам на милость Йорку. Герцог Бофор не сомневался, если бы Маргарите знала, что каждый ланкастерский солдат на выбранном ей пути упадет, она бы глазом не моргнула, помоги эти трупы доставить Эдуарда в Уэльс.

Уэльс. Для Сомерсета он значил появление подкрепления, отдых для армии, обретение военного преимущества, которое может оказаться решающим. Для Эдварда Йорка - представлял угрозу, настолько сильную, что он молился и действовал, как мог, лишь бы помешать неприятелю перейти через Северн, даже сумел преодолеть смертоносные тридцать пять миль пути. Но для Маргариты, Эдмунд Бофор точно знал, Уэльс символизировал спасение. Он сильно подозревал, что она решила объединить войска с Джаспером Тюдором только потому, что лишь так могла отложить встречу на поле битвы сына и Эдварда Йорка. Также Сомерсет думал, что, добравшись до Уэльса, королева начнет способствовать, изворачиваясь и ничего не стесняясь, сохранению намечавшейся битве статуса 'мерцающей на далеком горизонте', никак не ближе, чем 'скоро' и 'когда придет время'.

Какими бы не были намерения Маргариты по прибытии в Уэльс, сейчас они, несомненно, не играли никакой роли. Раньше они имели свой вес, но, на настоящий момент, полностью его потеряли. Но потеряли на самом берегу Северна! А с таким поворотом, Эдмунд Бофор прекрасно понимал, Маргарита еще не могла, даже сейчас, примириться.

Если бы Йорк каким-то образом не разгадал ее хитрости в Содбери, если бы он не сумел заставить свое войско, за пределами всех человеческих сил, преодолеть маршрут, в принципе, не поддающийся преодолению... Если бы. Что если. Нет. Сомерсет мог почти услышать, как эти слова отскакивают от страдальчески нахмуренных бровей его королевы. Он знал, чего она боится. Но также он знал, сейчас Маргарита оказалась загнана в угол, вынуждена сражаться, и она сделает это, забыв о пощаде, с жестокостью, в сравнении с которой побледнеет кровопролитие в замке Сандл. Нет ничего, что королева ни совершила бы ради спасения единственного сына. Сомерсет рассчитывал на это. Пока тянулся вечер, Эдуард демонстрировал признаки все более ухудшающегося настроения. Сомерсет ощутил мимолетное сожаление, сочувствие, что нет способа уверить принца, - нормально бояться накануне сражения, всем мужчинам этот страх знаком, невозможно отыскать живого человека, способного выйти на поле без завязывающегося в узлы желудка, без покрывающихся холодным потом лба, подмышек и паха. Молодой человек лучше разберется в вопросе на практике. Принять перечисленное в теории Эдуард не смог бы. Только пережить лично. Если план Бофора примут, это также поможет ему, подаст пищу для размышлений долгими часами, оставшимися до рассвета.

'Здесь довольно жарко и душно, Мадам. На воздухе вы почувствуете себя лучше. Могу я предложить себя в качестве сопровождающего?' - произнес Сомерсет, предлагая свою руку.

Маргарита взглянула на него, хотела уже покачать головой, но герцог Бофор настойчиво повторил: 'Думаю, свежий ветер принесет вам пользу, Мадам'.

Отказ, витавший на губах королевы, там же и затух. Она кивнула, и Сомерсет ощутил волну благодарности за такое моментальное понимание. Маргарита наклонилась, поцеловала не двигающегося сына в висок, закрытый густым завитком волос, и затем оперлась на руку Сомерсета.

Вне навеса палатки было прохладнее, над головой простиралось ясное небо, освещающее землю внизу далеким рассеянным звездным светом. В конце концов, здесь не расстилались благоприятствующие Йорку туманы Барнета, с облегчением подумал Бофор, глядя вниз на территорию, где мерцали огни йокистского лагеря.

'Почему вы хотели поговорить со мной наедине, Сомерсет?'

'Потому что, Мадам, у меня созрел план, который, по моему скромному мнению, выиграет для нас один день'.

'Что вы намереваетесь сделать?' - горько поинтересовалась Маргарита. 'Послать ночью в йоркистский лагерь наемного убийцу, - перерезать Эдварду горло? Уверяю вас, ничто не доставит мне большей радости!'

'Нет, Мадам', - терпеливо ответил Бофор, и Маргарита поняла, что настроен он очень серьезно.

'Тогда, Сомерсет?' - прошептала она.

'Я несколько часов изучал поле предстоящего сражения, его внезапное распадение на фрагменты, густые заросли. Меня осенила идея, и я отправил разведчиков проверить, насколько она правомерна. Мадам, на месте очень ограниченная область видимости. Пространство таково, что передовой и центральный полки Йорка будут драться, не имея возможности видеть друг друга'.

'Раскройте мне ваш план', - попросила Маргарита.

Сомерсет подчинился.

На королеву снизошло заметное успокоение.

'Не знаю', - сказала она, в конце концов. 'Риск будет большим, Сомерсет, очень большим'.

'Вы не колебались рисковать при Сент-Олбансе', - отважился напомнить Маргарите Бофор, 'и, поступив так, разбили Творца Королей. Да, нам придется рискнуть, честно соглашусь. Но что мы можем выиграть этим риском, Мадам, что мы можем выиграть! Говорю вам, я тщательно все обдумал. Мой план может принести плоды. Мы застанем Йорка врасплох, жизнью своей могу поклясться. И прежде, чем он наведет порядок...' Сомерсет быстро махнул рукой, наглядно показывая режущий удар.

'Да', - медленно произнесла Маргарита. 'Да, это может оказаться результативным. Я не знаю, Сомерсет, просто не знаю... Если бы все касалось меня, только меня, я согласилась бы, сказала бы воспользоваться возможностью, положиться на удачу, послать все риски к чертям. Но это касается не только меня, вы понимаете'. Она потянулась, легонько прикоснулась к его щеке и тут же отдернула руку.

'Вы отважный человек, верный друг, я дорожу вами, Эдмунд, правда. Но я думаю, нам лучше обсудить ваше предложение с остальными - с Уэнлоком, с Девоном и с моим Эдуардом. Если они одобрят...'

В голосе Маргариты звучала чуждая ей нерешительность. Сомерсет чувствовал, она сопротивлялась своим природным склонностям, говорившим - следовать его плану, позволить себе крайние меры, способные принести обильный урожай. Господь освободил нас от калечащих дух уз материнства, подумалось Бофору. Но намерения предоставить выношенный план на суд остальных у него не возникало. Уэнлоку Сомерсет не доверял, Девон отличался излишней консервативностью, Эдуард еще не созрел. Только Маргарита обладала достаточным воображением, инстинктивной смелостью, чтобы послушаться его, увидеть - риск стоил результата.

'Мадам, поддержите меня, и принцу Эдуарду совсем не придется участвовать в сражении. Все может завершиться быстрее, чем наш центральный полк целиком вступит в бой'. Последняя фраза обдала Сомерсета волной стыда, пусть и не слишком сильной, в этом вопросе отсутствовало что-либо, подвергшееся умолчанию, что могло помочь заполучить согласие королевы.

Маргарита отошла, вглядываясь в йоркистские огни под ними. Резко повернулась. 'Хорошо, мы последуем вашему плану, Сомерсет. Все в ваших руках'.

Сомерсет торжествующе улыбнулся, продемонстрировав белые зубы, но, прежде чем он смог насладиться победой, Маргарита непреклонно добавила: 'При одном условии, я хочу, чтобы вы уберегли Эдуарда от участия в сражении. Пусть он находится наверху и все время охраняется. Ему нельзя позволить лично биться на поле'.

'Я не могу дать вам подобного обещания', - устало и очень мягко ответил Бофор. 'Вы же, знаете, это не в моей власти. Я отдам жизнь, дабы сохранить его в целости и сохранности. Все мы отдадим за Эдуарда жизнь. Но запретить ему сражаться я не могу, Мадам. Никто не может. Принц считает, что уже достиг возраста, позволяющего командовать войсками. Этого требует его гордость. Эдуард осведомлен, что Йорку еще не исполнилось девятнадцати лет, когда он одержал победу при Таутоне. Хуже того, принц знает, что Глостеру сейчас всего восемнадцать. Я не могу воспрепятствовать ему, Мадам.

Истинное руководство центральным полком останется в руках Уэнлока, а не принца Эдуарда. Думаю, он согласится во время битвы не слезать с коня'. На мгновение перед глазами Сомерсета промелькнул образ побелевшего и застывшего лица Эдуарда. 'В действительности, я уверен в этом. Но далее, он не пойдет. Сделать большее не в моих силах'.

Маргарита кивнула, и Бофор понял, что она и не ожидала добиться своего.

'Нет, полагаю, это от вас не зависит', - безжизненно произнесла она. Королева пожала плечами, не глядя на собеседника. 'Замечательно, тогда нам стоит огласить алгоритм действий на утро завтрашнего дня остальным, мой лорд'.

Она позволила Сомерсету взять ее руки в ладони, они были холодными, как лед и побелевшими, словно кровь их покинула.

'Все дальнейшее - ваше дело, Сомерсет', - прошептала Маргарита. 'Все в ваших руках... Передовой полк, ход сражения, судьба Ланкастеров'. Она затаила прерывистое дыхание. 'Жизнь моего сына'

Глава тридцать первая

Тьюксбери, Май 1471 года

Тьма бледнела, небо покрывалось матовыми золотистыми лучами, когда Френсис приподнял полог, заходя в палатку Ричарда. Роб Перси уже был внутри, он сидел на сундуке и равнодушно грыз кусок сушеной говядины. Ричард стоял к пологу спиной, слушая священника, вскоре должного призвать Господне благословение на дело Йорков. Также он выслушивал герольда, на одежде которого красовался знак Джона Говарда, в то время, как за ним болтался посланец с 'Белым Вепрем' Глостера, украшавшим грудь его доспехов. Френсис присоединился к Робу, на занятом сундуке уже обустроившим себе комнату и молча поглощавшим второй ломтик говядины. Одного вида завтрака оказалось достаточно, чтобы в желудке Френсиса все перевернулось. Он торопливо покачал головой.

Разобравшись, наконец, и со священником, и с человеком Говарда, Ричард отправил посыльного, тихим голосом передав ему сообщение из нескольких фраз, к брату. Обернувшись, при виде Френсиса он улыбнулся, хотя первый взгляд на лицо друга спокойствию и уверенности не способствовал, и получил ответную улыбку. Ловелл решил, что Ричард выглядит изнуренно, как человек, не обладающий иными средствами для подкрепления сил, кроме несокрушимой воли.

'Ты не ложился спать, я угадал?' - поинтересовался юноша, прежде чем лучше поразмыслить над своими словами. Тем не менее, Френсис заметил, - Ричард не обратил на неуместную шутку ни малейшего внимания.

'Не ложился', - искренно подтвердил он. 'Я и накануне Барнета также бодрствовал большую часть ночей'.

Ян де Клер, оруженосец Ричарда со дня битвы при Барнете, встал перед ним на колени, снова одевая на господина набедренные щитки, своей закрытой формой защищающие верхнюю часть его бедер. Этим утром молодому герцогу казалось, что Ян чрезвычайно неуклюж, в корне отличаясь от уверенно действовавшего Томаса Парра. Юноша считал сегодняшнее облачение в доспехи занявшим необычайно долгий отрезок времени. Исключительно изучение отвернувшегося от него лица оруженосца могло помочь сдержать раздражение в узде.

Когда дело оказалось близко к завершению, Ян занялся последней поправкой левого наплечника Ричарда и, затем, отступил назад.

Роб и Френсис взирали на друга с восхищением, Ричард ухмыльнулся. Он сильно гордился белоснежными начищенными доспехами, рассматривал их, как истинное произведение искусства, совершенное в каждой детали, как это и было, ибо их изготовил для него по специальному заказу один из фламандских мастеров. Он никогда этого не говорил, но Роб и Френсис подозревали, что доспехи являлись подарком короля. Они оба вспомнили, как обеспокоен был Ричард запаздыванием доспехов к моменту предстоящего сражения. Друзья тут же поспешили прибегнуть к драгоценнейшей монете королевства, поддразнивая его столь едко, что молодой человек понял, и Роб, и Френсис считали каждую деталь его лат такой же изумительной, как и их владелец. Сейчас Ричард только расхохотался, когда они рассыпались в заверениях, - вся ланкастерская армия окажется в высшей степени признательной за возможность таким образом отличить Глостера от остальных рыцарей йоркистской армии.

Латные рукавицы Френсиса упали на землю возле сундука. Юноша нагнулся их поднять, но Ян выказал большую проворность, отвергнув благодарность натянутой улыбкой. Ловелл сочувственно посмотрел на оруженосца. Ян был ему незнаком. Френсис имел о нем мало информации, за исключением того, что он, как и все, служащие членам королевской семьи, происходил из хорошего, владеющего землей рода. Также Френсис знал, что Ян почти являлся всем им ровесником. А еще - ожидающаяся битва станет для него первой.

'Для меня это всегда хуже всего', - внезапно произнес Френсис, словно обращаясь сразу ко всем. 'Ожидание... Когда воображение захватывается безумием, и я убеждаю себя, что обречен кишками встретить удар меча. Пока дойдет до самого боя, я наполняюсь абсолютным счастьем, ибо совершаемое по отношению ко мне ланкастерцами сравниться не может с совершаемым мною по отношению к самому себе!'

Ян внимательно смотрел на Френсиса. Его глаза были яркого голубого цвета, как у Роба и у короля, они впились в лицо юного Ловелла, будто бы намереваясь запечатлеть произносимое в памяти.

'Это действительно самое худшее... ожидание?' - тихо спросил молодой человек, и Френсис кивнул.

'Действительно', - ответил он также тихо, чувствуя, и Роб, и Ричард наблюдают за разговором.

Френсис видел их удивление, обмен быстрыми взглядами недоуменного вопрошания. Роб счастливо объявил: 'Кровь Господня, рядом с моими - сомнения Ловелла бледнеют до чистой молочной белизны! Он беспокоится об ударе мечом в живот до кишок... Это же просто детские игры! Что до меня, ни разу не сомневаюсь, выхолостят, а потом заплюют, и останусь я валяться, подобно борову, схваченному на освежевание!'

'Прекращай хвастаться, Роб', - ухмыльнулся Ричард. 'Тебя послушать, ни один из наших страхов не ослабит твоих страданий, но когда-нибудь мои демоны окажут твоим поддержку. Хотя, соглашусь, ты, действительно, больше всех четверых намучился от морской болезни, когда мы переплывали через Ла Манш... и жаловался на это также больше!'

'К счастью для Вашей Милости, ты не мог тогда увидеть себя со стороны', - растягивая слова, произнес Роб. 'К счастью, также, я не смог себя убедить обратить внимание на твои жалобы и выкинуть за борт, положив конец твоим же мучениям!'

Заявление сразило Ричарда наповал. Он начал смеяться, и его друзья с огромной радостью последовали его примеру, наполняя последние минуты перед боем весельем.

Френсис знал, Робу повезло оказаться прирожденным моряком. Еще он знал, что Ричард также был замечательнейшим гребцом, пусть и не столь высокого уровня, как Роб. Но Ян смеялся над ними, смеялся с удовольствием, искренним и непринужденным.

Молодой Ловелл, веря, что мужчины не должны быть рабами чувств, подобно слабым женщинам, большую часть жизни провел, сражаясь с эмоциями, которые предполагал подозреваемыми окружающими. Сейчас же он понял, что борется с предательским приливом любви к Роберту Перси, к Ричарду Плантагенету, даже к Яну де Клэру, совершенно ему чужому. 'Добрый Иисусе, Божий Агнец, взгляни на них' -, шептал он, когда новый звук - далекий трубный зов - ворвался в шум волнующегося лагеря.

Прислушиваясь, Ричард поднял голову. Все веселье разом исчезло с его лица, осталось только напряжение.

'Время пришло', - сказал он, голосом очень похожим на свой обычный. На взгляд тех, кто не знал его так хорошо, как Френсис и Роб.

Ричард двинул йоркистский передовой полк на приступ столь стремительно, что Маргарита вынуждена была с чрезвычайной поспешностью отступить к Лауэр Лоуд на реке Северн, где ее переправили на другой берег, присоединив к невестке и остальным дамам, перевезенным в безопасное место незадолго до рассвета. Солнце сияло уже слишком ярко, ослепляя направленные на него прямые взгляды, утренний воздух дрожал в посверкивающей дымке. Сражение началось. Эдуард наблюдал за происходящим с гложущим его мрачным предчувствием, сидя верхом на белом скакуне, с высоты позиции, лежащей на полпути между передовым отрядом и руководимым им центром.

Ланкастерская артиллерия ударила по передовому полку. В ответ прозвучали йоркистские полевые оружия, нацеленные на ряды противника. Эдвард заранее предполагал, - ответный огонь застигнет неприятеля врасплох, - использование пушек для ближнего подкрепления пехоты являлось крайне необычным. Но Ричард чувствовал, что его люди нуждаются во всей помощи, которую только могут получить, и король с ним согласился. Эдварду было известно глубоко пессимистичное отношение Ричарда к вероятности совершения удачного первого приступа, и сейчас он увидел подтверждение прогнозов брата.

Авангард находился в области досягаемости стрел, и ланкастерские лучники направили свои смертоносно действующие орудия на йоркистов. Под безжалостным огнем передовой полк дрогнул, снова пошел в наступление, но столкнулся с чудовищным противостоянием. Люди оказались втиснуты в края полных грязи канав, чтобы разрыхлять уходящую из-под ног землю, заставляющую их наступать друг на друга, падать в ямы, ошеломленными и задыхающимися. Они спотыкались о запутанные, вылезающие снизу корни, отбрасывались на живые изгороди, пронизанные колючками, карабкались по склонам, задыхаясь в кустарниках и падая на камни... Все это время небо осыпало солдат дождем из приносящих гибель стрел.

Эдвард крепко и тихо выругался, приказ Ричарда войску к отступлению вырвал у него еще одно ругательство, на сей раз, свидетельствующее об испытываемом облегчении. Он довольно долго дожидался, чтобы своими глазами увидеть отход авангарда, покидающего убийственный участок, обрабатываемый ланкастерской артиллерией и огнем стрел. Затем король повернул белого скакуна в направлении собственных рядов в таком темпе, что обогнавшие его люди увидели, он доверил коню жизнь.

Эдвард чувствовал себя встревоженно, каждое нервное окончание без слов сигнализировало об опасности. Король не понимал, почему охвачен таким напряжением, превосходящим степень разочарования, которое он должен был ожидать после лицезрения отражения атаки своего передового полка. Мужчина испытывал только опустошающее пульсирующее давление на грудную клетку да пот, стекающий на виски и разъедающий глаза. Ощущения носили исключительно физический характер, но Эдвард доверял им, задумываясь над их воздействием настолько, чтобы отложить возвращение на возвышенность, откуда смог бы наблюдать за продвижением второго возглавляемого Ричардом приступа.

Он отправил посланников, одного - к Ричарду, другого - к Уиллу, и смотрел им вслед, вновь усаживаясь на коня. Взгляд охватывал пространство от лесного массива до левого фланга его армии. Непонятным образом окутывало предчувствие опасности. Вероятности нападения на крыло солдат ланкастерского передового полка.

Эдвард не отдал ни одного приказа. Он был уверен, - рыцари и так последуют за ним. Монарх сел в седло мягко и стремительно, словно не ощущая вес надетых на него доспехов. Внушительный конь тут же полетел навстречу выходящим из лесных укрытий людям, в ужасе рассыпающимся перед нависающими над ними копытами, готовыми порвать в клочья зубами, перед мечом, что, падая каждый раз, вонзался в плоть и ломал кости.

Минуло всего шесть дней с того момента, как Эдварду исполнилось двадцать девять лет. Почти половину своей жизни он занимался проклятым делом войны. Но еще никогда ему не приходилось сражаться так, как сегодня. Он продвинулся, снеся голову первому, осмелившемуся скрестить с ним мечи, проткнул второго, и, как только тот упал, выдернул оружие, жестоко замахнувшись на третьего. Безжалостно калеча, он заставлял людей поникать на колени, с кровавой пеной, булькающей на искаженных губах, с выпирающими сквозь изрезанную кожу костями, нелепо изгибаясь при опрокидывании на землю. Взбешенный конь топтал тела, раскидываемые секирой, нацеливаемой в самые уязвимые места - к примеру, в подмышечные впадины - и выдергиваемой, прежде чем противник мог отступить, обнаруживая нанесенный ему сверкающей сталью смертельный удар, который, с равным успехом, был способен отрубить по локоть руку, вонзиться во внутренности, в кишечник, выпуская вовне запекающуюся черную кровь.

Эдвард всегда наслаждался теми своими преимуществами на поле боя, которыми не были одарены остальные люди, - редко встречающийся высокий рост, огромная физическая сила. Поднявшись на коня, наполовину обезумевшего от страсти сражения, ведомый безрассудством, изгнавшим из сознания остатки осторожности и сочувствия, он превратился в ужасающее орудие смерти. Мужчины неоспоримой смелости спешили убраться с его пути, а рыцари, находившиеся под началом, яростно бились, дабы пребывать рядом, пехотинцы следовали по пятам, намереваясь выстаивать и бороться, движимые первобытной бешеной преданностью командиру и внушающей страх, поистине демонической храбростью.

Монарх совсем не относился к числу людей, забывающихся в пылу творимых ими убийств, на поле мозг Эдварда был ясен и ничем не замутнен. Он понимал, что обязан сдерживать хаос, что слишком много людей следуют за ним и вдохновляются его примером, что следует наблюдать за единством и неделимостью центрального полка. Но также король знал, Сомерсет обладал слишком глубокой воинской проницательностью, дабы бросаться в атаку с передовым полком столь дерзко и самоуверенно, без какой-либо поддержки. Это опасение и привело его к такой жестокой расправе. Эдвард ожидал момента, когда Джон Уэнлок, в процессе наступления, нанесет им удар, и сомневался, сумеют ли его солдаты выдержать подобный поворот.

Таким образом, когда еще больше людей окружило его, накопившись достаточно для отпора и остановки движения Сомерсета, Эдвард сражался с бешеной и яростной самоотверженностью человека, ожидающего исполнения смертного приговора, запаздывающего, но юридически не отложенного...предчувствуя атаку Уэнлока.

Передовой полк йоркистов перестраивался, приказы изнуренных командиров Ричарда решительно лишали солдат прежнего энтузиазма. Не то чтобы им не хватало смелости, но все уже были основательно обескровлены. Мало кто горел желанием броситься на еще один тщетный приступ недосягаемых ланкастерских окопов. С точки зрения простых бойцов, нынешнее противостояние едва ли язык поворачивался назвать справедливым. Те, кто имел возможность наблюдать своего командующего вблизи, не считали его хоть немного более оптимистично взирающим на проблему, чем подчиненные ему люди.

После брошенного прошлой ночью первого беглого взгляда Ричарда грызли серьезные опасения и заботы в отношении поля битвы, размежеванного противником. Ему совсем не по нраву приходилось расположение территории, вероятность, что он может быть, таким образом, отрезан от связи с другими, ведущими бой, йоркистами. Еще меньше ему нравилась мысль о проведении солдат, находящихся под его ответственностью, по самой коварной и непроходимой земле, какую Ричард когда-либо видел. Но выбора почти не было. Оставалось только надеяться воплотить решение не позволить воинам погибнуть в напрасной попытке пробить ланкастерскую оборону. При первой же нужде, если станет видно, что добраться до рядов Сомерсета нереально, командующий должен заставить их отступить во второй или в третий раз. Сколь мало не зависело от Ричарда, он все сделал, потребовав у Эдварда поддержки полевыми ружьями и назначив необычно большое число посыльных ради сохранения открытых узлов связи между полками его и брата.

Это был один из тех особых посыльных, кто мчался сейчас с востока, приближаясь так стремительно, что сразу притянул к себе все взгляды и прервал ведущиеся разговоры. Никто не рискнул бы на такой скорости пересекать на лошади подобное пространство, если только не являлся абсолютным безумцем. Либо же вез новости столь безотлагательные, что считал стоящей вероятность раздробить коню переднюю ногу, упав в грязную жижу внизу.

Ричард поднял забрало. Окружающие его люди повернулись, следя за подъезжающим всадником. Он являл собой искусного наездника, одного из лучших, когда-либо виденных молодым герцогом, но даже в этот момент кусочек мозга молодого человека обдумывал происходящее, решая, как действовать дальше. Первым побуждением было встретить храбреца на половине пути, но Ричард заставил себя не трогаться с места и ждать, слишком хорошо зная, как внимательно солдаты наблюдают за каждым его движением. 'Боевой командир, который колеблется, позволяя подчиненным видеть свою неуверенность и страх... теряет их сразу, как только теряет контроль, Дикон'. Слова принадлежали кузену Уорвику, этот совет, полученный много лет назад в Миддлхэме, юноша запомнил.

Конь, взмыленный чалый скакун, был ранен и ободран, его кровь смешивалась, стекая, с потом, и так сделавшим темным испачканный серый камзол. В той же степени она обагряла лицо всадника, на его коже запечатлелись соприкосновения с деревьями, встречавшимися на преодолеваемом галопом пути, ибо он не обладал временем для попыток согнуться под нависающими ветками и найти естественную тропинку, изгибающуюся бы под копытами животного. Конь летел в необычной манере, вызываемой инстинктом и необходимостью в ускорении. Вплоть до настоящего времени посланец не поверил бы, что дерзнет таким образом издеваться над своим четвероногим другом. Он уже добрался. Узнав Ричарда, резко сжал поводья, заставив скакуна осесть на задние ноги и сразу подняться, так сильно вытянувшись вверх, что зрители уверились в его незамедлительном кувырке вперед. Но тот, прочно удерживая равновесие, опустился вниз, похожий на большую кошку, и яростно встряхнулся, стоило всаднику слезть и освободить его от тяжести своего веса.

Всадник уже покинул седло, его колени с силой ударились о землю. Но в настоящий миг он этого не почувствовал. Посланник задыхался, первые несвязные слова застревали в его горле. Причиной служил не страх, а сложность набрать в легкие достаточно воздуха. Голова все еще оставалась на плечах, продолжая думать, начиная с момента вылета из леса и обнаружения центрального полка йоркистов колеблющимся перед лицом неожиданного нападения Сомерсета. Именно холодный разум помог ему незамедлительно развернуть коня, разогнав его до грозящей гибелью скорости и направив обратно к передовому отряду. Наездник не позволял себе размышлять над проносящимся перед глазами, над тем, что творящееся вокруг значило для Йорков и для него самого, решительно оставляя лишь одну мысль между собой и свободным побуждением к чувству ужаса. Он помнил только о том, что должен сказать Глостеру, о том, что ничего больше не важно, кроме вестей, предназначенных Глостеру.

Сейчас в голове также царила ясность. Ричард был должен испытывать за это благодарность, которая вспомнится и позже. Ибо приехавший промолчал. Подобного искушения он не испытывал за все прожитые двадцать лет жизни, но посланец знал, и знание не являлось осознанным, что его слова могут вызвать панику, не способную утихнуть вовремя. Он хотел встать на колени, почувствовал, как дрожат колени и уже упал бы лицом вперед, не подхвати его Ричард. Опираясь на поддержку королевского брата, герольд понял, зачем как безумный понукал окружаемого ранее заботой скакуна преодолевать пространство, которое, при нем Глостер лично назвал 'солдатским кошмаром'.

Посланник увидел лицо Ричарда и превращение собственного страха в ужас молодого герцога. Услышал, как тот очень тихо произнес: 'Господи Иисусе'. Затем он исчез, покинув поле зрения, требуя коня, окликая людей, чьих имен герольд не знал. Юноша осел на землю, думая, что не смог бы сдвинуться с этого клочка, пусть хоть сам Сомерсет встанет над ним с вытащенным из ножен мечом.

Солдаты йоркистского передового полка находились в состоянии, близком к панике. Хотя многие из них являлись ветеранами, сразившись под началом Ричарда при Барнете, остальные только переживали свой первый горький вкус битвы. Все они оказались потрясены провалом сопротивления огню, открытому Сомерсетом. Но Ричард не оставил им времени. Воины привыкли повиноваться, следовать за боевыми командирами, в данный момент приведенными в бешенство состоянием поля сражения и созывающими людей к построению в ряды. Кроме того, когда пришло понимание, что следует идти на подкрепление осажденного центра, они внезапно взбудоражились, охваченные пылом. Мало кто был способен испытать восторг перед еще одним кровавым приступом на укрепленные ланкастерские линии, но предстоящее обещало совершенно иное, сильнее пришедшееся рубакам по вкусу, заманивая более определенными сроками и отзывающемся в сердце эмоциональным призывом задачи по спасению. Капитаны Ричарда оценили поставленную цель как удивительно просто достижимую, настолько, что начали надеяться даже на вероятность удовлетворения требований командующего в отношении скорости, превышающей возможности смертных.

Расположением полков над йоркистским войском вдоль Гастон Ридж ланкастерцы добились двойного преимущества. Таким образом, достигалось не только вынуждение противника сражаться, поднимаясь по склону, войска Маргариты получали намного лучший обзор занятого боевыми действиями пространства, недоступный никому другому. Поэтому сын королевы на своем скакуне занял позицию позади рядов центрального полка. Он отыскал заросший травой склон, предоставлявший ничем не закрываемый вид на территорию битвы, ведущейся внизу, и мог удивительно четко обозревать йоркистский передовой полк, отделявший авангард от центрального полка лесистый холм, через который Сомерсет намеревался провести своих солдат, и сражение, предводительствуемое Эдвардом Йорком.

Для Эдуарда смешалось действительное и невозможное, - на его глазах легендарный враг, наконец, обрел плоть. Он даже подумал, что сам сумел узнать Йорка и наблюдал за далеким силуэтом с гипнотическим вниманием, пока не оказался разуверен одним из своих телохранителей, заявившим, это не может быть Эдвард. Одним из его отличительных черт являлось то, что Йорк никогда не садился на никакого иного скакуна, кроме белоснежного, а принятый за него рыцарь находился на гнедом коне. Эдуард испытал разочарование, однако, с ним также наступило и облегчение. Битва началась.

Он смотрел на приближение передового полка йоркистов, такое же неумолимое, как волны, разбивавшиеся о бухты Нормандии, наблюдая затем его раздробление густым ливнем стрел, словно затянувшим небо над их головами своими тучами, лишив людей солнца. Когда Глостер оттянул подразделение, окружавшие Эдуарда офицеры разразились ругательствами, они надеялись, противники продолжат выполнять самоубийственный долг, насаживаясь на копья, усеявшие устроенные между армиями рытвины. Принц все еще не воспринимал происходящее всерьез, ничего из творившегося вокруг, ни тел, оставляемых позади при отступлении авангарда, ни ликующих возгласов ланкастерских солдат, ни, тем более, звуков, приносимых ветром от аббатства Святой Марии. Колокола отбивали время, собирая монахов на утреннюю службу, тогда как в поле зрения монастырских стен свирепствовала битва.

Сомерсет не тянул. Пока йоркистский передовой полк перестраивал ряды, он повел солдат в лес, исчезнув с глаз Эдуарда и оставив там, где мог окопаться ланкастерский авангард, лишь условные силы. Когда он пропал из виду, принц почувствовал первые признаки какого-то предчувствия.

Эдуард решил, что его восхищает запланированное нападение на крыло, подробно описанное ему прошлой ночью матерью и Сомерсетом. Действительно, и Уэнлок, и Девон воспротивились. Первый даже назвал идею первостепенным безумием. Но это безумие откликалось в воображении Эдуарда, и Сомерсет объяснил все так просто, что достижение обрисованных им результатов казалось неизбежным.

Между сражающимися частями йоркистов располагались плотные преграды, заросшее деревьями пространство, которое прикрыло бы передовые части ланкастерцев от посторонних глаз, когда они начнут приближаться на возможное для удара расстояние к флангу противника. Эдвард никогда не будет ждать нападения с той стороны, убеждал принца Сомерсет, никогда. А Глостер, с другой стороны холма, не узнает о совершающемся, пока не станет слишком поздно. То же самое случится с дерущимися частями Гастингса, расположившимися на определенной дистанции от йоркистского правого крыла. Сомерсет захватит центральный полк Эдварда врасплох и, прежде чем тот сумеет восстановить порядок, центр ланкастерцев, под командованием лорда Уэнлока и принца Эдуарда, объявится перед его лицом. Зажатый между двумя частями, полк Йорка разобьется, рассыплется, как листья, разметаемые сильным ветром. Тогда они легко смогут переключить внимание на полк Глостера, пока Девон приступит к добиванию войска Гастингса. Если, на самом деле, это было необходимо, представляется, что битве не обязательно заканчиваться исключительно гибелью или захватом Йорка в плен. После разъяснений Бофора, принц не понимал, как такой гениальный план может не сработать.

Сейчас Эдуард ощущал тревогу. Прошлой ночью он не уделил должного внимания безопасности расположения укрепленного лагеря и преимущества, даруемого им перед неприятелем. Наблюдая за людьми Сомерсета, бесшумно проскальзывающими в лес, принц вдруг представил их беззащитными, уязвимыми. После исчезновения Сомерсета они тоже растворились в утренней дымке. Он дал знак, чтобы подали воды, и выпил ее, испытывая самую сильную жажду, которую когда-либо чувствовал прежде. Сомерсет был закаленным воином, знакомым со средствами вести битву, совершенно не известными Эдуарду, как принц с огромным внутренним сопротивлением впервые понял. Смертельная схватка, разыгрывавшаяся внизу, находилась за пределами разумения молодого человека, разрыв между ожиданием и действительностью являлся чересчур обширным, чтобы оказаться преодоленным, пусть и с помощью величайшего скачка воображения. Это была игра, ведущаяся Сомерсетом. Сомерсетом и Йорком.

Спустя время, за которое могло пройти несколько жизней, Эдуард рассмотрел передовой отряд ланкастерцев, выходящий из леса и, как и предсказывал Сомерсет, он очутился справа от фланга Йорка. Охваченные потрясением йоркисты отпрянули, в смятении дробя свои ряды. Принц увидел людей отбрасывающих оружие и начинающих отступать. В какой-то зачаровывающий миг ему померещилось, будто весь полк противника сейчас разобьется и рассыплется в разные стороны. Но некоторые из числа схваченных врасплох собрались вместе, и вскоре с обеих сторон поднимавшегося формирования - вверху и внизу - образовались очаги ожесточенной рукопашной схватки.

Они возникли столь близко, что Эдуард больше не старался отличить ланкастерца от йоркиста, лишь отмечать взглядом лязгающее и сверкающее оружие рядом со скорчивающимися здесь же телами. Телохранители доложили, Эдвард Йорк лично руководит сражением, причин для волнения нет. Принц знал. Знал и не мог оторвать глаз от рыцаря на бросающемся вперед белом скакуне. Челюсти коня сомкнулись на лице оказавшегося рядом неприятеля и обнажили, разомкнувшись, кости, еще недавно целой головы. Юноша смотрел на всадника, отражающего наносимые ему удары и погружающего металлическое лезвие меча в чуть открывшуюся беззащитную плоть с ужасающим разум искусством, с намерением отправить на тот свет, изувечить. Эдвард Йорк.

Эдуард наблюдал, пораженный, пока дикий взрыв ругательств не привлек его внимания к передовому полку йоркистов. Он сразу понял, почему его люди бранятся, на чем свет стоит. В рядах противника произошло движение, извергнувшееся в ничем не останавливаемую деятельность. Глостер находился в курсе творящегося, разворачивая авангард с отчаянной скоростью. Эдуард видел, как йоркистские капитаны, сейчас, как один, севшие на коней, летают галопом туда и обратно, направляя своих солдат на предназначенное им место. Вскоре он выхватил в суматохе рыцаря на гнедом скакуне, обильно усеянном белыми пятнами.

Странно, озадаченно подумал принц, что Глостер не знает, четыре белых ноги приносят несчастье, которого его коню следовало бы избегать. У Эдуарда не возникало ни малейших сомнений, перед ним именно Ричард. Казалось, он находится одновременно в нескольких точках, неистовствуя, уговаривая, жестикулируя. В одном месте рыцарь натолкнулся на протянувшийся на расстояние нескольких ярдов ров, потратив меньше времени, чем использовал бы на объезд рытвины, он просто пришпорил скакуна, дав команду подняться и прыгнуть. Гнедой перелетел через траншею с непринужденной легкостью, что вызвало еще один всплеск богохульств вокруг Эдуарда. Принц понимал, на долю передового полка обычно выпадает самая обширная часть боя, ибо на него падает ключевая задача по проведению первого лобового штурма, и он подсчитал, - под началом Глостера находится всего две тысячи людей. Эдуарду и в голову не могло прийти, что такое малое количество воинов способно перестроиться так быстро, Сомерсет, также, не мог этого предполагать.

Остальное произошло так стремительно, так смазалось в глазах Эдуарда, что утратило даже видимость действительности. Центральный полк йоркистов сдавал позиции, солдаты Сомерсеты предвкушали победу, теснясь вперед. Внезапно, с заросшего деревьями склона в направлении тыла и отчасти левого крыла йоркистских рядов понесся отряд всадников. На таком большом расстоянии было невозможно назвать число, но, казалось, их насчитывалось несколько сотен, окутанных отражающимися от копий и щитов солнечными бликами. Они врезались в линии полка Сомерсета, на мгновение создав почти столько же неразберихи и смятения, сколько устроили ланкастерцы, впервые вырвавшись из леса и напав на Йорка. Солдаты Бофора больше не нападали, бросаясь из стороны в сторону, вдруг утратив всяческую уверенность и занервничав от неожиданного появления нового подкрепления неприятеля. Эдвард Йорк тут же воспользовался представившейся возможностью, оттянув войска назад с рожденной отчаянием решимостью. Именно тогда на сцену вышел передовой полк йоркистов.

Последовавшая резня была быстрой и чудовищной. Попавшие в западню между Глостером и Йорком люди Сомерсета оказались искромсаны в клочья. Эдуарду уже приходилось сталкиваться со смертью и с казнями, но ничего подобного он еще не встречал. Принц не знал, что, умирая, человек способен издавать такие возгласы, не знал, что в теле может вмещаться столько крови. В конце концов, Эдуард осознал, с ним кто-то пытается заговорить, обращая на себя внимание потягиванием стремени, прикрепленного к седлу. Он опустил взгляд. Ошарашенное лицо, обращенное к принцу, не поддавалось узнаванию. Принц, словно заморозившись, удивился, как может солдат склониться к столь свободному поведению, чтобы приблизиться к нему, будто к равному, и почему люди из королевской свиты не преградили ему путь. Лицо солдата было странно искривлено, с некоторым потрясением Эдуард понял, что тот кричит. Он различил голос обращавшегося.

'Вы хотите со мной поговорить?'

'Ох, Святая Богородица Мария...' Человек открыто рыдал, казалось, не заботясь об этом, не совершая ни единой попытки остановить слезы, скатывающиеся по обветренному и морщинистому лицу, лицу солдата.

'Почему, Ваша Милость? Почему мы не идем на помощь Сомерсету? Почему милорд Уэнлок не окажет ему ожидаемой поддержки? Почему, мой господин? Почему?'

Когда его спрятавшиеся копейщики присоединились к схватке с Сомерсетом, Эдвард окончательно разрешил себе надежду на вероятность победы. Где, ради Христа, находится Уэнлок? Было абсолютно не понятно, оставалось лишь благодарить Господа за необъяснимую передышку и сверхъестественную удачу, всегда его сопровождавшие. Затем король поблагодарил Бога за своего брата, за йоркистский передовой полк, внезапно оказавшийся здесь неизвестным ему образом, о котором он даже не задумался. Эдвард опять одержал победу, вопреки всем трудностям и ожиданиям. Его конь немного прихрамывал. Король выпрыгнул из седла и, облокотившись на тяжело вздымающийся бок животного, начал хохотать.

Те из солдат Сомерсета, которые остались в живых и не были при смерти, принялись отступать. Йоркисты, и из числа бойцов центрального полка, и из числа авангарда, чувствовали вполне оправданным уравнять счеты и не склонялись к проявлению милосердия. Командиры придерживались такого же мнения. Призывать людей 'убивать лордов и щадить простых смертных' - являлось прерогативой Эдварда. Сейчас он этого клича не бросил, что спровоцировало неостановимую резню. В последующие годы земля, по которой отступали ланкастерцы, получила известность как 'Кровавый луг'.

Эдвард тяжело дышал, на миг удовлетворившись остановкой и лицезрением последних конвульсий ланкастерского передового полка. Истощились даже его почти неисчерпаемые запасы энергии. Король заставил себя преодолеть привычную степень человеческих возможностей, зная, что только он в состоянии собрать своих развращающихся подданных, остановив их налет на лагерь Ланкастера. Кто-то передал Эдварду флягу с водой, он благодарно ее взял, подняв глаза и увидев стоящего рядом Ричарда. Его забрало было поднято, темно-синие глаза изучающе смотрели на брата.

'Нед?' И этого оказалось достаточно.

Эдвард устало улыбнувшись, кивнул, что заставило искривиться мускул, судорожно передергивающий лицо и не поддающийся контролю. Ответной улыбки со стороны брата не последовало, вместо этого он безмолвно показал, что понял и почувствовал невыразимое облегчение, не тратя больше времени на разговоры. На глазах у Эдварда Ричард пришпорил коня прочь, поворачивая передовой полк вслед отступающим ланкастерцам. Король вручил флягу ближайшему из находящихся рядом офицеров, окидывая взглядом своих изнуренных капитанов. На лице каждого застыло одно и то же выражение, угрюмое наслаждение побывавших в аду и прорубивших путь назад, хотя на него не замечалось ранее и намека.

'Прикажите перестраиваться. Соберите ваших солдат. Приведите мне другого скакуна. Мы еще здесь не закончили'. Уже во время раздачи инструкций Эдвард мог ощутить, как его измученное тело оживает, как в нем снова начинает волнами циркулировать энергия. Возбуждение, прежде бывшее только мерцающим, теплящимся приливом, сейчас обжигало языками пламени. Более того, оно распространялось им дальше, Эдвард видел, как его воодушевление отражается на лицах окружающих. Победа витала в воздухе, заполняя его плотнее запаха крови.

'Сейчас', - сказал король.

Эдуард Ланкастер слушал объяснения Джона Уэнлока, почему тот оттянул назад центральный полк и не бросился на помощь Сомерсету. Он что-то говорил о Глостере, настаивая, мальчишка перемещался так стремительно, что у него не нашлось в запасе времени. Уэнлок полагал разумным удержать центральный отряд на его месте, вынуждая йоркистов приблизиться. Отказ от имеющегося у них здесь природного преимущества - утоптанной твердой почвы под ногами, - ранее так действенно остановившей йоркистский передовой батальон, стал бы истинным безумием. Спасти Сомерсета он не мог, опять повторялось утверждение, для этого было слишком поздно. Выдвинуться вперед также означало повести центральный полк на верную гибель. Разумеется, принц способен понять сложившееся положение.

Эдуард не был способен. Слова Уэнлока вонзались в его измученный разум. Юноша напрягал все силы, дабы отыскать в них здравый смысл. Сомерсет надеялся, - центральный полк придет ему на выручку. Пусть даже Уэнлок был прав...Ему оставалось лишь, ничего не предпринимая, наблюдать, в то время как солдаты Бофора подвергались резне. Это было большим, что мог осознать потрясенный рассудок Эдуарда, ибо читалось на ошеломленных лицах стоящих вокруг него и Уэнлока людей. Также он видел как вопрос, не подобающий их губам, взывал из каждого обращенного на принца взгляда. Почему принц не отменил приказ своего командующего? Почему он сидел там, глядя, словно пораженный немотой, как Йорк и Глостер кромсают ланкастерский авангард? Чем мог Эдуард объяснить паралич собственной воли... хотя бы себе лично?

'Конечно, нам следует что-то предпринять... что-то сделать!' Он хотел верить Уэнлоку. Милостивый Боже, как он хотел ему верить! Центральный отряд подчинялся его с Уэнлоком приказам. Он тоже должен подвести Сомерсета? Надо ли ему действовать, когда Уэнлок умывает руки?

'Оказалось слишком поздно, Ваше Высочество. Мы только обрекли бы на смерть собственных людей. Сомерсет сказал бы то же самое, он не пожелал бы, чтобы я положил их жизни на бессмысленный поступок, чтобы рисковал вашей безопасностью из-за уже разбитого подразделения'.

Кто-то пробормотал, достаточно громко для хорошей слышимости: 'Адским пламенем клянусь, не сказал бы!'

Уэнлок обвел собравшихся холодным взглядом, то ли не в силах, то ли не намереваясь отыскать преступника, он успокоил возмущение одной вспышкой зрачков и повернулся к Эдуарду.

'Мне пришлось вынести решение командира, Ваше Высочество. У меня нет ни единого колебания в его правильности. Мой господин Сомерсет не предполагал, что Йорк спрячет на том холме людей или что Глостер так мгновенно соберется ему на выручку. Мне выпало выбирать лучшее для моих солдат'.

Эдуард воззрился на него, на человека, сражавшегося за Ланкастеров при Сент-Олбансе и за Йорков при Таутоне. 'Но Сомерсет ждет от нас помощи', выдавил он почти неслышно.

'Надеюсь, вы согласны со мной, Ваша Милость'. Голос Уэнлока внезапно стал жестким. 'По крайней мере, вы не выразили вовремя должных возражений. Не так ли?'

Эдуард вспыхнул. Перед его глазами смазанно промелькнул ряд потрясенных, разъяренных и неуверенных лиц. Позабытый фрагмент знаний о проведении сражений всплыл на поверхность сознания, столкнувшись с опасностями засвидетельствования солдатами разногласий между боевыми командирами. Он открыл рот, совсем не будучи уверен, что же собирается сказать, но потом, как и все остальные, повернулся, устремив взгляд на всадника, поднимавшегося по склону холма к рядам ланкастерских полков. Неизвестный приближался в темпе опаснейшего галопа, позволявшего каждому в любую секунду предполагать падение животного и лицезрение слома его передних ног со звуком, похожим на разжигание сухого костра. Один раз конь споткнулся, но сразу же восстановил равновесие, продолжая путь. Эдуард с трудом сумел различить породу скакуна, ибо с морды его слетали пенные хлопья, глаза стекленели и закатывались от ужаса, корпус был иссечен полосами, откуда лилась кровь, препятствовавшая определению первоначального цвета - то ли белого, то ли серого. Принц с таким трепетом смотрел на коня, что минуло несколько секунд, прежде чем он обратил внимание на наездника и испытал потрясение, узнав герцога Сомерсета.

Сомерсет представлял собой такое же чудовищное зрелище, как и лошадь, на которой мчался, покрытый кровью йоркистов и бессвязно выкрикивающий, словно безумный, теряющиеся в окрестном гвалте фразы, доносящиеся исключительно на силе ярости, что никто из видящих его не наблюдал ни у одного здорового человека.

Эдуард замер в седле. Равно как и Уэнлок, кажущийся не способным совершить хотя бы одно движение и не отводящий взгляда от окровавленного бредового видения, будто сомневался в своем рассудке.

'Иуда! Вероломный сын йоркистской девки! Где ты находился, когда моих людей крошили?'

Уэнлок резко осознал грозящую ему опасность. Одна рука потянулась к мечу, он попытался заговорить. Но возможность не успела представиться. Сомерсет пришпорил обезумевшего коня по направлению к жертве, чей скакун пошатнулся под воздействием столкновения, рухнув на колени.

'Именем Господа, это станет последним разом, когда ты выполнял грязную йоркистскую работу!'

Одновременно с произнесением приговора боевой топор Сомерсета сверкнул и упал. Мощь удара разрезала шлем Уэнлока, словно он был листом пергамента, лезвие погрузилось в череп. Мозг, осколки кости и серо-белое вещество брызнули наружу, попав на стоявших поблизости солдат. Уэнлок не издал ни звука, он умер еще до того, как ударился о землю.

Сомерсет окинул тело взглядом. Постепенно частота его дыхания замедлялась, более не срываясь в судорожные глотки воздуха. Он поднял голову, посмотрел вокруг, и увиденное на лицах присутствующих отрезвило его. Все посчитали, - Бофор спятил, вывод читался в их безмолвном наблюдении, в полных ужаса глазах, от него отводящихся, во взглядах, направляющихся куда угодно, только не на его лицо.

Сомерсет впервые дал себе отчет в присутствии Эдуарда. Он повернул тяжело вздымающего бока коня к юноше.

'Ваше Высочество', - начал Бофор отрывистым голосом, словно пытающийся вновь заговорить после долгих лет вынужденного молчания. Лошадь Эдуарда шарахнулась от покрытого кровью чудовища, держащего Сомерсета. Казалось, принц также сейчас отпрянет назад.

'Уверяю вас, я не сошел с ума', - резко заверил его полководец, подавившись подозрительным смешком, говорящем о перенесенном потрясении и заставляющим даже Бофора сомневаться, насколько правдивы произносимые слова.

Ему никто не ответил. Эдуард казался не более других способным посмотреть Сомерсету в глаза. В течение промежутка времени, не имевшего для него значения и не поддающегося измерению в минутах, часах или в других общеизвестных единицах, Бофор неподвижно сидел, глядя на своего принца, глядя, но не замечая, в ушах звучало только одно, - собственное охрипшее тяжелое дыхание. Потом сразу произошло два события. Эдуард внезапно сказал: 'Сомерсет, я в этом не виноват! Скажи, что я не виноват!'

Тут же Бофор услышал, как кто-то выкрикивает его имя. По направлению к ним прокладывал себе путь, освобождаемый толпящимися солдатами, пропускающими его, всадник. Сомерсет обернулся в седле, узнав младшего брата Джона, причисленного к полку Девона.

'Вы тут все с ума посходили?' Джон, сильно изменившись в лице, обозрел происходящее.

'Иисусе! Думаю, да!' Он оторвал взгляд от трупа Уэнлока, снова переведя его на лицо Сомерсета.

'Эдмунд, приди в себя, ради милостивого Христа! Девон погиб, а Йорк сейчас поворачивает в нашу сторону центральный полк! Сжалься над нами, Пресвятая Дева Мария! Вы ослепли и онемели? Господи, люди, взгляните!' И он ожесточенно махнул рукой в направлении поля боя и приближающейся армии Йорка.

Сомерсет старался. Надрывал все силы почти до разрыва сердца. Кричал, пока не подвел голос. Наносил удары по бегущим вокруг солдатам тупой стороной меча. Гнал судорожно дышащего коня в направлении людей Йорка до момента, когда животное просто-напросто не исчерпало запасы своей выносливости и больше не реагировало на прикосновения серебряных шпор или же на вонзание узды в уголки окровавленного рта. Даже тогда он сопротивлялся. Презрев собственную безопасность, хватался за возможности, граничившие с безумием. Но дерзости уже не было достаточно, сейчас ее оказывалось мало.

Над полем развевалось Йоркистское Солнце, простиралось над всем под ним происходящим. Ланкастерскую армию покинуло мужество. Они видели резню, производимую над своим передовым полком, и командиров, нападающих друг на друга. Люди отбрасывали оружие, желая лишь спастись, и один только Сомерсет пытался сдерживать их под напором Йорка.

Девон был мертв. Как и брат Сомерсета, Джон Бофор. Принц Эдуард уже давно покинул поле, убежденный настояниями телохранителей, поклявшихся позаботиться о его неприкосновенности. Солдаты Сомерсета тонули, пытаясь пересечь Эйвон, надеясь добраться до безопасного убежища в стенах аббатства. Эдмунд Бофор, герцог Сомерсет обнаружил, что стоит на пространстве, покрытом его погибшими подчиненными и ликующими воинами, отмеченными Белой Розой. Когда он свирепствовал в их сердцевине, богохульствуя и рыдая, даже смерть, казалось, его сторонилась, пока, в конце концов, полководец не упал на колени, не в силах встать, поднять меч и глядя сквозь красноватую мутную дымку, знаменующую конец Ланкастерской династии.

Некоторое количество бежавших с поля битвы нашло пристанище в крыле аббатства Святой Марии. Скоро церковь наполнилась изнуренными и напуганными людьми, лежащими, истекая кровью, на узорчатой напольной плитке, устилавшей часовню Богородицы перед главным алтарем. Они окружали и купель, хранившую святую воду, прислушиваясь сквозь частое сердцебиение и прерывающееся дыхание, как священники пытались отказать во входе преследующим их йоркистам.

Большинство из ищущих убежище были пехотинцами, большинство, но не все. Среди них также встречались ланкастерские боевые командиры, выжившие в кровавой бане сражения, и страх этих людей достигал самой высокой степени, ибо они знали, на пощаду Йорка полагаться смешно. Двое из их числа, - сэр Джарвис Клифтон и сэр Томас Трешем, плотнее прислонились к северному портику лестничного пространства, на котором стояла облаченная в черное фигура аббата Стрейншема, закрывавшая свет и преграждающая дорогу.

Внешняя дверь оказалась взломана, но аббат встал перед внутренней, ведущей в неф, поднимая вверх гостию, и на миг, как бы то ни было, ему удалось приостановить мстительный прилив рвущихся внутрь, угрожающий утопить аббатство в крови. Под его протянутой рукой загнанные в ловушку увидели йоркистских солдат, вдавливающихся в проход еще ближе к ним, и услышали усиливающийся звук их голосов, говорящий о разгорающейся ярости. Тем не менее, новоприбывшие не думали хоть пальцем прикоснуться к священнику и на краткое время удовольствовались выкрикиванием проклятий. Клифтон и Трешем, однако, понимали, скованность захватчиков в любой момент может дать трещину, необходим лишь один человек, тот, кто захочет силой проложить себе путь в часовню.

'Вы не можете заходить в Дом Божий ради совершения убийства'. В голосе аббата звенело все могущество института Церкви. Он взирал на стоящих внизу с устрашающей уверенностью, с ледяным сознанием привыкшего к повиновению. 'Эти несчастные, прячущиеся за стенами, уповают на право убежища. Посмеете ли вы призвать на себя гнев Всемогущего Господа, нанося им вред? Рискнувшие осквернить Храм Царя Небесного, поступив так, навлекут опасность на свои бессмертные души, приняв груз вечного проклятия'.

Солдаты подвинулись, поддавшись впечатлению, даже помимо своей воли. Находившиеся в стенах аббатства ждали, едва дыша. 'Вы позабыли, господин аббат, что аббатство Святой Девы Марии не является церковью, обладающей правом давать убежище?' Клифтон и Трешем приникли к полу, пытаясь рассмотреть происходящее, не будучи замеченными. Казалось, люди очистили пространство у двери. Мельком получилось заметить метнувшийся серебристый хвост, увидеть копыта, высекающие из мраморной плитки искры и понять, что споривший со священником, въехал на своем коне в крытую галерею здания. Говоривший был настоящим рыцарем, это сразу становилось ясно, даже без лицезрения его скакуна, ибо голос неизвестного обладал безошибочной властностью, свойственной лишь облеченным соответствующим положением.

Аббат с презрением взирал на коня, вторгнувшегося на чужую землю, даже несмотря на близость в расстояние вытянутой руки между ним и холкой чалого.

'Право убежища признано Святой Церковью с момента, как Господь сказал Наместнику Христа: 'Ты - Петр, и на этом камне поставлю я свой Храм, над которым не возобладают и врата ада''.

'Да, право признано. Но не каждая церковь может предоставлять убежище. Ваше аббатство не обладает королевской хартией и не указывается как храм с возможностью пристанища папской буллой. Вам известны данные факты также хорошо, как и мне, аббат Джон'.

Аббат Стрейншем вспыхнул, а затем побледнел. В этом холодном насмешливом голосе ничего не было от благоговения перед священством, в нем звучала только надменность и изысканное знание законов канона, свойственное лишь избранным духовным лицам. Он впервые направил взгляд в наполовину затененное поднятым забралом лицо. Даже Клифтон и Трешем похолодели при возникшем подозрении, не смея его озвучить, они стали свидетелями, как аббат преклонил колени на пороге, произнося внезапно ставшим смиренным голосом: 'Прошу прошения у моего господина, но я сразу не узнал Вашу Милость' .

Эдвард равнодушно взглянул на аббата. Он услышал, как его имя разносится по храму, переходя с уст одного на уста другого с почти осязаемым страхом.

'Посторонитесь, Святой Отец', - приказал король, и йоркистские солдаты хлынули вперед, чтобы остановиться в нерешительности, ибо священник и шага не сделал из пространства дверного проема.

'Мой господин, вам не следует так поступать', - настойчиво повторил монах. 'Не оскверняйте вашей победы кровью, пролитой на земле Божьего храма. Разве не стоит вам сегодня чувствовать благодарность за оказанную милость? Вы отплатите Господу за его великодушие разбрызганной по его Дому кровью? Ради спасения вашей души, мой господин, подумайте!'

На долгий миг, пока укрывшиеся в аббатстве дрожали, а священник затаил дыхание, Эдвард, ничего не говоря, смотрел на него. Затем он нехотя кивнул.

'Вы спорите скорее как законник, нежели как духовное лицо'. Уголок королевского рта дернулся. 'Как бы то ни было, с ними такая же история. Замечательно. Жизни находящихся в часовне принадлежат вам. Отдаю их. Как военную добычу', - добавил насмешливо Эдвард и искусно повернул чалого от порога аббатства, тогда как ланкастерцы с радостью воспринимали отмену ожидаемой кары, а его солдаты с горьким изумлением ее переваривали. Внутри монастырских стен смеялись и обнимались, кто-то застыл в ошеломлении. Трешем и Клифтон не сводили друг с друга глаз, не в силах поверить в избавление, но потом и они, обнявшись, начали одновременно говорить с лихорадочным оживлением вновь вернувшихся к земному существованию.

Почти у их ног, прижавшись к одной из вздымающихся ввысь каменных колонн, сгорбившись, лежал человек. Он не двигался, не произносил ни слова, с полным равнодушием слушая, как аббат Стрешем старался повлиять на Эдварда Йорка. Сейчас он поднял взгляд, направив его на Трешема и Клифтона. Лицо неизвестного было покрыто запеченной кровью и грязью до такой степени, что его опознание стало бы серьезным испытанием даже для близких, любящих и любимых. Над глазом наливался желтизной синяк, сопровождаемый кровоподтеком. Более, чем кто-либо из присутствующих, он казался омытым в крови, - она засохла на спутанных каштановых волосах, застыла коркой на поверхности доспехов, мелкими брызгами испещрила брови. Невозможно представлялось точно определить, сколько ее принадлежало, если хоть немного принадлежало, этому воину. В глазах не обнаруживалось ни единой унции боли, зато плескалось море чувств. Когда мужчина заговорил, в голосе также ничего не звучало, хотя сами слова кололи жестокостью, голос отличался мягкостью, пусть и совершенно лишенной эмоций.

'Вы действительно верите, что Йорк оставит вам жизнь, как только выяснит имена собравшихся в этой церкви?'

Застигнутый врасплох Трешем огрызнулся: 'Почему бы нет? Он дал слово. Вы не слышали?'

'Да, слышал. Только скажите мне вот что, Трешем. Если бы аббатство было наполнено рыцарями Йорка, как долго вы позволили бы им коптить небо?'

Трешем вздрогнул, услышав свое имя. Он нагнулся и, всматриваясь в полумрак, выдохнул: 'Иисусе! Бофор! Я слышал, вы пали в бою!'

Сомерсет просто взглянул на него, и собеседник почувствовал, как его чувства оживают, опасно приближаясь к состоянию гнева. Бофору удалось разбить надежды, питаемые в связи с неосторожной снисходительностью Йорка. Также он, с точки зрения Трешема, привел их всех к разгрому, выдвинув новый тщеславный план сражения. Облегчение от устремления накопившейся боли на осязаемую цель оказалось невероятно сладостным.

'После совершенной вами сегодня работы, я бы скорее не стал ничего слушать от вас касательно того, что Йорк сделает и что не станет делать. Видит Бог, вам не посчастливилось прочесть его замыслы относительно поля боя! Как и не следует мне вам напоминать, даже если вы окажетесь правы, и наши жизни пойдут в уплату, вы, мой господин Сомерсет, первым положите голову на плаху!'

Клифтон быстро встал между ними, ибо смертоносный нрав Бофоров был притчей во языцех. Но Сомерсет не двигался, просто глядя на Трешема.

'Ради Христа распятого, человече', - медленно произнес он, 'вы, правда, думаете, я об этом забочусь?'

Позади них произошло какое-то движение. Сэр Хамфри Одли, еще один из имеющих мало причин ожидать от Йорка милосердие, пробивал локтями дорогу к ним.

'Эдмунд, слава Господу!'

Сомерсет ничего не ответил, казалось, не узнав его, хотя Одли был ему лучшим другом, как в юности, так и потом, в зрелости.

'По поводу твоего брата, Эдмунд...', - начал Одли, но затем понял нелепость соболезнований в личной беде, когда понятный им мир превратился в пепел.

Клифтон спросил, явно терзаясь сомнениями: 'Вам не известно, принца Эдуарда схватили?'

Все разговоры вокруг мгновенно стихли. Из группы людей, скучившихся у купели один поднялся на колени, повернув к спрашивающему опаленное лицо. Одли узнал Джона Гауэра, оруженосца их принца, и ощутил лизнувшую сердце слабую волну страха. Тем не менее, слова Гауэра неожиданно смогли внушить надежду.

'Меня с юным господином разбили, когда моя лошадь получила стрелу в глотку. Но при последней встрече он крепко сидел в седле и направлялся к деревушке, не увлекая за собой и намека на погоню. Сопровождавшие его люди не позволят нанести принцу вред, насколько хорошо я их знаю. Думаю, вероятнее всего, ему удалось скрыться'.

Клифтон выдохнул торопливую благодарственную молитву. Одли последовал его примеру. Но тут же из тьмы позади раздался голос, незнакомец резко объявил: 'Нет... не удалось'.

Все обернулись к крохотной часовне Святого Дитя, к тяжело дышащему неизвестному, лежавшему напротив алтаря. На его одежде был прикреплен знак убитого графа Девона, а лицо посерело от изнуренности, не предполагавшей других чувств, кроме как безразличия. Он продолжал терять огромное количество крови, по-видимости, также не тревожась об этом, как равнодушен казался описываемый человек к враждебным взглядам, что притянул к себе своей новостью.

Одли первым подал голос. 'Что вам известно о принце? Скажите нам, Бог помилует вас, если вы солгали!'

Мальчишка, ибо сейчас спасшиеся заметили, что он едва вышел из подросткового возраста, принял угрозу с беззаботным равнодушием. Взирая на Одли глазами, потерявшими все признаки возраста, юнец коротко произнес: 'Он мертв'.

Слова не раньше огласили здание, чем Гауэр бросился вперед с возгласом, одновременно вмещающим и вопль, и проклятие.

'Ты лжешь! Сгнои Господь твою душонку, ты лжешь!'

Несколько человек схватило его, прежде чем Гауэр смог добраться до подростка, который, тем не менее, чуть шевельнулся, безразлично взирая на сопротивляющегося меченосца принца, поваленного на замощенный плиткой пол, где внезапно обмяк, начав испускать сотрясающие его бесслезные рыдания.

Встав на колени рядом с Сомерсетом, Одли заметил бьющую того дрожь и настойчиво переспросил: 'Молодой человек, вы уверены? Ради Христа, подумайте, прежде чем ответить!'

'Я лично видел, как это произошло', сухо ответил парень без какого-либо проявления интереса. 'Мертвы и принц, и его охрана. Убийство совершили люди герцога Кларенса, загнав своих жертв к вон той монастырской мельнице'.

Он начал немного волноваться, казалось, впервые почувствовав причиненное им горе. Глаза устало скользнули по Одли, остановившись на превосходящем по возрасту человеке с непонимающим сочувствием из-за того, что молодой человек не в силах был разделить. Он кашлянул, с усилием добавив: 'Смерть наступила быстро... Какие-то минуты...' Повторный кашель паренька на этот раз оказался кровавым.

Спустя какое-то время беглецы снова стали переговариваться, голосами, успокоенными, ибо так требовала вся окружающая обстановка. Одли устроился на полу, на какой-то момент устремив взгляд в пространство, не направляя его куда-либо конкретно, как и свои мысли. Посмотрев, в конце концов, на Сомерсета, он увидел, что тот сгорбился, наклонясь вперед и спрятав лицо в ладонях. Бофор не издал ни звука, но Одли нагнулся и с неожиданной мягкостью погладил его согбенную голову, не отнимая руки, когда Сомерсет вдруг разрыдался.

Сняв шлем, Эдвард опустился на колени у ручья, носящего имя Свилгейт (Омывающие ворота - Е. Г.), в действительности, гасящего всякое желание испить из его глубин. Вместо этого он предался роскоши плеснуть водой себе в лицо и на голову. Невозможно было вспомнить случая изнуренности, сравнимой с испытываемой сейчас. Никогда тело так не противилось силе воли, - боль скрутила спазмами бедра, впиваясь в основание позвоночника. Дыхание перестало являться обязанностью организма, не нуждающейся в обдумывании, оно давалось значительным трудом, так как ребрам пришлось испытывать беспощадные удары, и даже легкое давление воздуха, попадающего в легкие, было достаточным для возникновения в них пульсирующей боли. Губы обнесло белым налетом, глаза покраснели, воспалившись от пота и грязной пыли. Загрубел голос, словно укутавшись в усталость. Но и счастья, равного чувствующемуся сейчас, Эдвард раньше не знал, - чистого и совершенного, неповторимо единственного от укрепившегося смысла обновленной радости жизни, солнечного света, прохлады стекающей по раздраженной коже воды, струящейся с волос на шею.

Как только Эдвард успокоился, позаботившись о своем искалеченном белом коне, он решил остаться здесь, на берегу ручья, в ожидании новостей о раненых и мертвых, о руководителях ланкастерцев. Монахи неслышно сновали позади, перешептываясь о нежелании короля обязать солдат к дружелюбным переговорам или поддразнить некоторых, особо дерзких. Им в голову не приходило, что Его Величество может оказаться столь доступен в общении, как этот человек, что стоял перед ними, кормя яблоком серебристо-серого скакуна и передавая монастырскую флягу с дорогим вином юноше, вышедшему вперед затем, чтобы заговорить. Смельчак начал робко, ибо он покинул родной Уилтшир лишь две недели назад, пешком добираясь на север, в страхе опоздать внести свой вклад, сразившись на стороне Йорка. Окинув себя беглым взглядом, - покрытого засыхающей густой кровью, кажущейся отсветом странной ржавчины лат, испорченных зазубренными царапинами, следами нанесенных ударов, Эдвард кивнул и важно произнес: 'О, вижу, ты не хотел этого пропустить, парень!' Затем его разобрал смех, продолжавшийся до тех пор, пока ноющие ребра не стали угрожать вонзиться в сердцевину разрывающихся легких.

Этим утром Эдвард получил больше, чем ценное вино. После боя он посвятил в рыцари большое количество людей, и думал, как оказать им почести выше, попав под впечатление зрелища умирающих за него при Тьюксбери смельчаков. Благодаря этой только что одержанной, славнейшей в его жизни победе, король мог позволить себе великодушие, намереваясь щедро вознаградить свою армию. Джон Говард устроился на земле, у его ног, лишившись всякого упивания молодостью. Говард дышал, подобно голодающему, для которого воздух являлся желанной пищей. Эдвард посмотрел на него. Чего бы он не сотворил сейчас ради таких, как Джек, кто последовал бы за ним даже в ад при малейшей на то необходимости. Или ради таких, как Уилл. Помимо прочего, ради Дикона, кто снова оказался там, где в нем отчаянно нуждались.

Задолго до полудня Эдварду предоставили отчет о драматических последствиях размеров его победы. Сейчас потери могли быть только приблизительно подсчитаны, но казалось очень похоже, что число погибших со стороны йоркистов составляло, в худшем случае, около четырехсот человек, тогда как смертность с ланкастерской достигла высоты около двух тысяч человек. Результат чрезвычайно порадовал Эдварда, пусть и совсем его не поразил, король успел близко познакомиться со страшнейшей из ироний, встречающихся в бою, - разбитые и отступающие люди максимально уязвимы и максимально близки к свиданию с насильственной гибелью, которую стремились избежать. Это был счастливый для Йорка день, он не потерял никого из своих друзей, ни одного из капитанов, хотя у Ланкастера в погибших числились граф Девон, Джон Бофор и Джон Уэнлок. У Эдварда до сих пор не было известий о судьбе, постигшей Сомерсета. Но Уилл Гастингс сообщил ему об уходе в мир иной сына Маргариты.

Король не сделал даже усилия, дабы скрыть радость от получения подобных новостей. Также ему пришлось по душе, что благодаря Джорджу удалось освободиться от довольно неприятного труда самому казнить Ланкастера. Эдвард намеревался предъявить права на жизнь принца, что освобождало тропу к золотому королевскому венцу и завершало круг, начавшийся с замка Сандл. Но ему не доставило бы особого удовольствия совершение убийства Эдуарда, и даже мысли не возникало о желании присутствовать в момент его исполнения. Наоборот, Эдвард считал эту идею вопиющей, так как ощущал брезгливость от причинения вреда ланкастерскому принцу при обстоятельствах, в мельчайших подробностях напоминающих гибель его брата.

Справедливость вынуждала короля признать горькую истину, вонзить меч в безоружного семнадцатилетнего мальчишку, значило совершить убийство, будь на месте жертвы Эдмунд, граф Рутланд, или Эдуард, принц Ланкастер. И хотя он отверг все успокаивающие соображения о природе этого шага, Эдвард собирался его сделать и надеялся, что смерть парня станет для Маргариты Анжуйской кинжалом, воткнувшимся в сердце, который каждый день ее последующей жизни будет поворачиваться во время всякого вздоха, который нанесет рану, что не оставит несчастную до схода в могилу, дабы наименование Тьюксбери оказалось для нее тем же, что упоминание о замке Сандл для него и его матери.

Сейчас, когда Эдвард услышал от Уилла рассказ о поражении, нанесенном Эдуарду Ланкастеру людьми Джорджа, он впервые за многие годы ощутил в себе искреннюю теплоту к брату, ловко разрешившему проблему, стоящую в лице принца противоборствующей династии. Благодаря Джорджу, Эдвард освободился от соперника, предъявлявшего права на английскую корону, от угрозы мирному восшествию на престол наследующему ему маленькому сыну, от обязанности обагрить руки кровью почти ребенка. Чем больше король размышлял об этом, тем довольнее становился. Он был сильно обязан брату, и данный долг следовало оплатить.

Эдвард вдруг улыбнулся. 'Любопытно, что сподвигло Джорджа? Он хотел оказать мне услугу? Или надеялся отнять месть, которую я так давно себе предназначил?'

Уилл решил, что действия герцога Кларенса имели целью заслужить королевскую милость, но он подпал под влияние предположения Эдварда и с усмешкой произнес: 'Вы задали интересную загадку. Ее ответ зависит, думаю, от того, каким человеком считает вас брат. Свет полон людей, получающих удовольствие от вида клинка, взрезающего человеческую плоть. Сейчас я уверен, вы ищите наслаждений в других областях! Только знает ли также сей нюанс ваш брат Кларенс?'

'Не знаю', - ответил Эдвард. 'Мне кажется, должен, ведь никто не имеет сомнений, куда мне предпочтительнее вонзать мой меч! Господу видно, у моего исповедника такие колебания отсутствуют! Хотя, думаю, вынужденное воздержание этой последней недели сказалось на нем также тяжело, как и на мне. Я вам рассказывал, что когда в прошлый раз он даровал мне отпущение грехов, то заметил с еле видной тоской, это были поистине удивительные дни в сравнении с теми, в которые мне приходилось каяться в совершении смертного греха!'

'Пусть мужается, уверен, ты совсем скоро это исправишь', - сухо произнес Уилл.

'Прежде чем закатится солнце, даже если мои нужды станут преобладать над желаниями! Ибо, говорю тебе, Уилл, были мгновения утром, внушавшие опасения, - никто из нас не увидит своей старости!'

'Все мы их чувствовали! Нед, почему тебе пришло в голову, что Уэнлок удержит центральный полк? Святая Мария, какая удача!'

Однако, Эдвард больше не слушал. Он смотрел на всадников, скачущих со стороны поля боя, наблюдая за ними с улыбкой, различив, даже на таком расстоянии, реющий над ними штандарт брата. Наездники приближались в непривычно быстром темпе, и король удивился, что служило причиной, ведь необходимости в такой скорости больше не было. Эдвард также хранил святую уверенность, тело Ричарда лишь немного меньше пульсирует от боли, чем его собственное. Король ухмыльнулся, любуясь гибкостью самого юного, решив затем, что в их стремительном приближении кроется нечто большее.

Он узнал Френсиса Ловелла, а также другого паренька, часто встречаемого в обществе младшего, чье имя ускользнуло из памяти. Группа находилась уже довольно близко, чтобы различить взволнованность на лицах ее участников. Ричард, странно вспыхнув, выскользнул из седла почти перед тем, как его конь полностью остановился.

'Мой сеньор', - произнес он с должной, но немного запыхавшейся официальностью. Но летел Глостер не к королю, а к брату, поэтому не сумел выдержать паузы, взрываясь имеющимися у него новостями.

'Нед, ты не поверишь, что мы слышали! От человека, видевшего это и чуть ли не на евангелии клянущегося в истинности своих слов. Когда Уэнлок не пришел на помощь Сомерсету, тот решил, что соратник продал душу Йорку. Бофору удалось отступить к рядам Уэнлока, при приближении он подъехал прямо к предателю и выпустил ему мозги боевым топором!'

'Христос всемилостивый!'

Такая новость была последней, из числа тех, что Эдвард ожидал узнать от Ричарда. После минутного обдумывания, тем не менее, он хмуро улыбнулся

'Если так, сегодня первый день честной работы, за какую Сомерсет когда-либо брался!'

Ричард кивнул. 'И работы для Йорков удачной!'

Эдвард согласно ухмыльнулся, а потом потянулся, чтобы прижать к себе брата.

'За сделанное сегодня можешь просить у меня все, что захочешь', тихо и серьезно произнес он. 'Тебе надо только назвать это'.

Ричард ощутил, как лицо охватывает жар, он оказался лишен равновесия больше из-за неожиданной серьезности в голосе Эдварда, чем от важности предлагаемого. Глостер вдруг разволновался, словно не видел брата многие годы, потом только осознав, в чем дело. Впервые в его жизни Эдвард разговаривал с младшим не как властитель или старший брат, с разницей в могуществе и десятилетнем разрыве между ними. Предлагался обмен равных. Он ясно дал это понять.

'Я вознагражден', - просто ответил Ричард, вместо того, чтобы дать приличествующий ответ, отступив на знакомые позиции подтрунивания, указывая, - его личная корысть была довольно значительно удовлетворена.

'Еще нет', - аккуратно возразил Эдвард, дожидаясь, пока Ричард обменяется запоздалыми приветствиями и поздравлениями с Уиллом, затем снова оттягивая молодого человека в сторону.

'У меня также есть для тебя новости, Дикон, которые, думаю, ты сочтешь достойными пристального внимания'. По губам короля проскользнула слабая улыбка. 'Ланкастер - мертв'.

Ричард не отреагировал сразу. Его лицо оставалось спокойным и внимательным. Вскоре темные глаза озарились внезапным светом.

'Ты не мог поделиться со мной более долгожданными известиями, Нед', - сказал он, наконец, с пугающим удовлетворением, вызвавшим у Роба взгляд умеренного удивления, направленного на друга, а у Френсиса мысль: 'Значит, в этих краях до сих пор гуляет ветер!'

В ту же минуту Джон Говард, сильно занятый беседой с несколькими йоркистскими солдатами, стоящими на некотором расстоянии от них, настойчиво позвал Эдварда, спровоцировав общий поворот голов в их сторону.

'Мой господин, в числе людей, нашедших приют в стенах аббатства, обнаружен герцог Сомерсет', - мрачно объявил он.

Эдвард обернулся, всматриваясь в очертания монастыря.

'Он самый?' - очень тихо переспросил король. Перемена в выражении его лица изумляла, внезапно взгляд стал померкшим и жестким, как осколок агата.

'Меня считают полным дураком?' - поинтересовался монарх. Поворачиваясь, с лежащим на губах приказом, Эдвард увидел, - Ричард, все уже поняв, его опередил и поднял руку в жесте, резко поднявшем отдыхающих йоркистских солдат на ноги и бегом приблизившим их к кружку брата.

'Окружить аббатство охраной', - огрызнулся Эдвард. 'Проследить, пусть не одна живая душа не выйдет из храма. Если аббат начнет возмущаться и препятствовать, отправить святого отца ко мне или к Глостеру. Вперед! Проморгаете кого, да смилуется над вами Христос'.

В понедельник, 6 мая, несмотря на резчайшие протесты аббата, йоркистские солдаты вошли в монастырь с обнаженными мечами. Эдвард сдержал данное ранее обещание пощады и простил всех, укрывшихся внутри... всех, кроме Эдмунда Бофора, герцога Сомерсета, и тринадцати ланкастерских капитанов, с чьей верностью прежнему суверену король не мог смириться.

Обреченных арестовали, применяя в случае необходимости силу, вывели из аббатства и под конвоем отвели в приемный покой лорда Тьюксбери, дабы подвергнуть суду за измену перед герцогом Норфолком, английским графом-маршалом, и герцогом Глостером, английским лордом Верховным констеблем.

Сомерсет осмотрел зал, торопливо превращенный в судебную палату. Его успели заполнить публикой, - его схваченными товарищами, вооруженными охранниками, йоркистскими лордами, любопытными и пылающими жаждой мести. Бофор разглядывал их с интересом, не большим, чем тот, что он испытывал к судилищу.

Рядом Сомерсет мог слышать проклятия Трешема. С первой же минуты переоборудования монастырского убежища йоркистскими солдатами в узилище он беспрестанно извергал хулу на Эдварда Йорка. Даже сейчас Трешем продолжал выражать злобную ненависть. С чувством жалостливого пренебрежения Бофор прикрыл глаза. Ему тяжело было понять, неужели соратник ожидал чего-то другого? Единственное, что удивляло, почему Йорк побеспокоился об устройстве судебного механизма? Но удивление длилось совсем недолго, когда солдаты окончательно пришли за подсудимыми, Сомерсет предполагал, они вытащат жертв за пределы аббатства и сразу казнят.

Внезапное озарение охватило Бофора, заледенив воздух в его легких. Подвергнутый судебному разбирательству и признанный виновным в государственной измене осуждался на процедуру потрошения, предшествующую казни. Обреченного подвешивали, но потом веревку обрубали, не позволяя несчастному скончаться, оскопляли, вырывали внутренности из живота и сжигали у него на глазах, замедляя наступление смерти, пока тело больше не сможет выносить продолжающуюся агонию. Думал ли обо всем этом Йорк, ссылаясь на причины, вынуждающие проводить суд? Холодный пот заструился по ребрам Сомерсета. Он не боялся конца, в нынешнем причиняющем боль состоянии ума и души герцог даже думал, что с радостью бы ее встретил. Но умереть так! Бофор не нашел сил сдержать дрожь, тая надежду на ее незаметность постороннему взгляду.

Его внимание привлек вновь прибывший, только входивший в зал, поразительно молодой, со светлым солнечным ореолом над красивыми волосами, одетый в камзол цвета дубленой кожи с обрезанными рукавами, подвернутыми наружу подкладкой из изумрудного атласа, гордо носящий на обтянутой шелком ноге драгоценное доказательство принадлежности к самой привилегированной части общества, к рыцарству Подвязки. Когда он поворачивался, отвечая на остроумные реплики собеседника, на руках вспыхивали искры от колец, юноша смеялся, демонстрируя белизну зубов, прекрасно сознавая впечатление, производимое собственным совершенным внешним видом, и бурную реакцию, вызываемую им в зале. Сомерсет вдруг понял, перед ним герцог Кларенс, и с губ слетело шипение. Бофор устремил на него взгляд, зная, ненависть, подобную испытываемой сейчас, он чувствовал ранее лишь раз в жизни, два дня назад, обнаружив себя загнанным между войсками Глостера и Йорка, наблюдая гибель солдат, за которых нес ответственность, из-за предательства Уэнлока.

'Трусливый гулящий ублюдок!' - выплюнул Одли. 'Думает, ему сделает честь убийство мальчишки?'

Сомерсет медленно покачал головой. Первая волна ненависти оставила его, снова наступило благословенное оцепенение, чье воздействие на чувства могло подарить безразличие в восприятии эшафота, презрение при встрече со смертью, даже такой, которую, как Бофор опасался, Йорк им приготовил.

'Хамфри, вы надеетесь, Кларенс знает что-то о чести?' - утомленно спросил Сомерсет. 'Для него ничто не имеет значения, кроме собственной персоны и обстоятельств, целиком от меня ускользающих, он поднимается на взаимодействии с двумя лагерями'.

Вдруг Бофор одеревенел. Ему в какой-то миг послышался в зале женский голос, гортанно произносящий английские фразы. 'Кларенс - глупец, но исключительно удачливый'. Как она была права, его госпожа. Сомерсет сглотнул и быстро сморгнул. 'Все в ваших руках', - сказала она. Доверилась ему. Она - доверилась, а он - ее подвел. У него никогда не найдется храбрости взглянуть Маргарите в глаза, ни в этой, ни в следующей жизни, и объявить своей королеве, что вверенный ему принц мертв.

Произошло неясное движение, Сомерсет услышал имя Глостера и обернулся на звук с первым бледным проблеском интереса. Иисусе, он же совсем зеленый! Такой оказалась начальная мысль, ибо все эти часы, протекшие с известия о гибели его принца, Бофор пытался понять, в конце концов, что Маргарита хотела сказать, упоминая, насколько семнадцать лет - мало.

Сейчас Сомерсет видел Глостера, юношу, по возрасту почти равного его убитому принцу, обязанного вынести ему смертный приговор. Темноволосый, напряженный, хрупкого телосложения, он мало походил на светловолосого приветливого великана, каким Бофор помнил Эдварда Йорка. Эдвард служил мечом Йорков, Солнцем в зените, даже Сомерсет вынужден был признать, Эдвард совершал на поле боя подвиги, в которые он не поверил бы, если не видел собственными глазами. И Кларенс...Кларенс был отщепенцем, пошедшим на предательство уже более двух раз, человеком, как сказал Одли, спровадившим на тот свет мальчишку. А вот Глостер являлся составляющей неизвестной. Все, что Бофор о нем знал, говорило в пользу парня. Он прославился ожесточенной преданностью брату и неоспоримой смелостью. Сомерсет неосознанно сделал шаг вперед.

Вооруженные люди сразу же преградили Бофору дорогу. Не слишком любезно отпихнули назад, чувствительно вывернув за спину руку. Ричард заметил замешательство и поднял ладонь. Стражники Сомерсета неохотно отступили, оставив его в одиночестве. Минуту они смотрели друг на друга, после чего Бофор преодолел разделявшее их расстояние в несколько шагов.

'Ваша Милость может уделить мне минуту?'

Ричард замешкался, но потом кивнул. В его глазах читались отсутствие приязни и заметная настороженность, но ни толики откровенной враждебности. Он ждал, не выказывая поощрения, чтобы Сомерсет заговорил.

'У вас есть новости о Ее Королевской Милости?'

'Ее Королевская Милость находится в Вестминстере'.

Сомерсет разозлился на себя за глупость, ответ мог быть только такой. Он начал разворачиваться на каблуках. Но Ричард показался себе мелочным без особой на то нужды, ибо произнес: 'Предполагаю, вы имеете в виду Маргариту Анжуйскую? Нет, о ней еще нет известий'.

До сих пор ощущая смущение от первоначальной отповеди, Сомерсет хотел отступить. Только необходимость в информации оказалась сильнее.

'Когда ее обнаружат, что с ней станет?'

Бофор увидел, как напряглись губы Ричарда. 'Йорки с женщинами не воюют', - холодно ответил он. 'Ее возьмут под стражу, но никак не оскорбят. Если вы этого опасались, можете успокоиться'.

Сомерсет хотел ему поверить. Но сейчас вера уже не появлялась так просто. 'Вы можете поручиться, мой господин?'

Он заметил, как сужаются зрачки юноши. 'Понимаю, вы считаете слово Йорка ничего не стоящим', - ответил Ричард со злобной ноткой.

Сомерсет почти готов был улыбнуться. 'Мне достаточно слова Глостера', - спокойно произнес он, улыбнувшись затем с выражением, прежде считавшимся признаком веселья, так как мысленное противостояние молодого человека ясно проступило на его лице, - усилие быть справедливым сражалось с естественными неприязнью и недоверием.

'У вас оно есть', - в конце концов сказал Ричард, словно процеживая каждый звук.

'Благодарю вас, мой господин Глостер'. Наступившее облегчение изумило Сомерсета. Он, в самом деле, не считал, что Эдвард Йорк станет мстить Маргарите. Утверждение Ричарда было справедливо, также, как и его задетая гордость. Бофор не относил Йорка к числу людей, способных пролить женскую кровь. Но тем не менее... тем не менее он знал о ненависти, питаемой Йорком к Маргарите, и добился подтверждения в недовольном обязательстве, взятом на себя любимым братом Эдварда.

Ричард, наверное, решил, что разговор окончен. Он уже отворачивался, когда Сомерсет затронул другой вопрос, сознавая, какой риск на себя берет, но совершенно не заботясь, нанесет ли оскорбление. Бофор подумал с мрачной иронией, что существует дарующая свободу приятная сторона у положения, в котором терять уже нечего.

'Что сделали с моим принцем?'

Сомерсет сразу понял, что задел за живое.

'Его Милость Король отдал распоряжения, дабы ему устроили христианское погребение в аббатстве Святой Девы Марии'. Глаза Ричарда посерели еще больше, абсолютно лишившись теплоты. 'Йорки не бесчестят мертвых', - добавил он, глядя на Бофора с горьким вызовом.

Сомерсет считал, что все чувства в нем оцепенели, но сейчас нашел, оказывается, его еще можно смутить. 'Меня не было в замке Сандл, мой господин'. Обязанность оправдываться вызвала злость на себя. Но, положа руку на сердце, Бофор не оправдывал совершенного с телами йоркистских мертвых, глумливых оскорблений, нанесенных их трупам, обезглавливания честно погибших в битве мужчин. Всегда думал, - эта грязь лишняя, чертова часть дела, вполне способная дорого обойтись Ланкастерам. Какие-то из мыслей оставили свой след, так как Ричард не стал озвучивать очевидного отрицания, напоминая, что даже если не был он, там присутствовал его брат Гарри.

Они смотрели друг на друга.

Сомерсет покраснел, призвав на помощь отзвуки выступающей из глубин памяти вежливости: 'Благодарю, что уделили мне это время, Ваша Милость'.

'Не за что', - тихо ответил Ричард, и, если и угадывалась ирония в его голосе, в нем также появилось нечто, в начале беседы отсутствующее.

Ричард уже удалялся. Именно тогда Сомерсет вспомнил.

'Подождите, мой господин... Есть еще кое-что. Я бы попросил вашего снисхождения'.

'Ничего не могу вам пообещать, мой господин Сомерсет', - сразу отреагировал Ричард вмиг заледеневшим голосом.

Сомерсет покачал головой. 'Вы неправильно меня поняли, мой господин', - ответил он одновременно насмешливо, гордо и очень, очень устало. 'Я прошу не для себя'.

Неясное подозрение затуманило взгляд Ричарда, только и всего. 'Еще ничего не могу вам пообещать', - сказал юноша, но продолжил слушать.

'Вы утверждаете, Йорки не обижают женщин. Допустим, существует девушка, которая абсолютно достойна вашего доброго отношения...младшая дочь Уорвика, вышедшая замуж за моего принца. Она никоим образом не замешана в хитросплетениях, авторства своего отца, и я хотел бы надеяться, что ваш брат Йорк найдет в сердце долю милосердия для нее'.

Сомерсет сначала решил, его слова пропали втуне, ничем не поддержав Анну Невилл. Ричард оказался поражен, ошибки быть не могло, но на краткий миг, когда оборона молодого человека дала брешь, Бофор заметил нечто новое в лице юноши, - не поддающееся описанию чувство удивительной по силе глубины. В голове пронеслось, не лучше было бы не упоминать о девушке, не просить за нее, ибо такой реакции он не предусматривал. Какими бы не являлись чувства Глостера к дочери Уорвика, равнодушия в них точно не встречалось.

'Я думал вы с ней были товарищами в детских играх. Конечно, мне не следовало просить за нее перед вами!' - с вызовом произнес Сомерсет. Но еще не закончив фразы, он вспомнил внезапное напряжение в голосе Анны Невилл, когда она искала подтверждения, что Ричард не сильно пострадал при Барнете. Подозрение, поразившее его, обладало такой силой, которая полностью заставила позабыть доводы, выстраиваемые в ее пользу, вынудив Бофора просто пристально смотреть на Ричарда. Юноша вернул себе самообладание, осторожно отвечая: 'Нет, вам не стоит просить за нее передо мной, мой господин'.

Этим все закончилось, но оказалось достаточно. Сомерсет увидел, - его необычайное предположение обернулось правдой. 'Будь я проклят', - тихо выругался герцог, совершенно не понимая, как относится к сделанному открытию.

Ричард внимательно на него смотрел. 'Его Милость Король Эдвард не желает наносить храбрецам бесчестья', - медленно объявил молодой человек, взвешивая слова с тщательностью выстраивающего условный мост, такой хрупкий, что необдуманное расположение даже слова могло разрушить всю конструкцию. 'Он не ищет мести'.

Сомерсет облегченно выдохнул, звучно отпустив тяготившее его напряжение. Он понял. Ричард дал знать, что Бофор с товарищами не столкнутся с ужасами смерти, грозящей предателям. Было ясно, что испытанное успокоение заметно отразилось на лице, но в тот момент Сомерсет отнесся к этому с безразличием.

'Тогда все хорошо', - ответил он голосом, которому придал ту ровность, какую только был способен, продолжив с выражением, которое надеялся выдать за ироничную отчужденность: 'мы можем продолжать суд?' Губы застыли в твердой безрадостной улыбке, когда Бофор прибавил: "Fiat justitia, ruat caelum" (позвольте справедливости свершиться, пусть даже небеса обрушатся на землю).

Сомерсет заметил, как что-то блеснуло в глазах Ричарда. Сложно поддающееся определению, оно испарилось столь быстро, что Бофор не утвердился в уверенности, было ли там оно вообще.

Он почувствовал неестественное молчание, воцарившееся в зале, сконцентрированность глаз всех присутствующих на нем и его собеседнике. Зрители жадно искали нить происходящего между Сомерсетом и Ричардом, могущественнейшим ланкастерским лордом и юношей, обязанным свершить над ним суд. Внезапно Бофор обрадовался тихому голосу Глостера, инстинктивно приблизив тональность собственного к громкости молодого человека, обрадовался любопытству, что не получало удовлетворения. Сомерсет окинул зал тяжелыми надменными глазами, сравнивая наблюдателей с воронами, привлеченными запахом падали. Взгляд остановился на облитой солнцем голове Джорджа, и герцог произнес серьезным тоном, разнесшимся по простору зала: 'Благодарю от всего сердца, что приговор мне доверено выносить Глостеру, а не Кларенсу'.

Любопытство отдавало горелым смоляным духом, но лишь Джордж и Уилл Гастингс осмелились приблизиться к Ричарду и спросить его о встрече, что в ближайшие дни породит множество предположений.

'Какого черта он хотел?' - начал Кларенс. Его нежная кожа все еще пестрела пятнами крови, от негодования на презрение Сомерсета бросившейся ему в лицо. 'Просил пощадить его жизнь?'

'Разумеется, нет', - раздраженно ответил Ричард. 'Ты не можешь отрицать его отваги, Джордж, что бы ты не думал о его воинской чести. Все, на что надеется Бофор, - достойно умереть. И у меня нет ни малейшего сомнения, - это ему удастся'.

'О, да, достойная кончина прежде всего! Ты кажешься точным отзвуком нашего кузена Джонни, так яростно искавшего подобной чести при Барнете! Если говорить о бесчестье и равных ему бедах, как отреагировал Сомерсет при твоем сообщении о его ошибке в отношении Уэнлока?'

Ричард нахмурился: 'Что ты имеешь в виду?'

'Ты чертовски хорошо знаешь, что я имею в виду. Последняя возможность ланкастерцев одержать победу приказала долго жить вместе с Уэнлоком, когда солдаты стали свидетелями схватки своих командиров друг с другом, а не с Йорком. Конечно, ты разубедил Сомерсета, что Уэнлок не получал от нас субсидий. Нет... По глазам вижу, даже не заикнулся'. Джордж покачал головой, насмешливо говоря: 'Очень великодушно с твоей стороны, Младший братик. Надеюсь, ты также удостоверился, дабы Бофор выслушал похвалы за проявленную в сражении доблесть!'

Ричард пристально смотрел на Кларенса, одаривая того выражением лица, говорящем о не очень сердечном отношении к брату в данный момент. И действительно, в этот миг теплоты к Джорджу он не чувствовал. Уилл заметил состояние молодого человека и ненавязчиво вмешался: 'В самом деле, чего он хотел, Дикон?'

Ричард оторвал глаза от Джорджа, переведя на Уилла смущенный взгляд, сопровождаемый кривой полуулыбкой.

'Как бы странно ни звучало, Уилл, Бофор хотел попросить у меня проявить милосердие к Анне Невилл'.

В это время в зал входил герцог Норфолк, он должен был председательствовать с Ричардом на процессе, посвященном ланкастерцам. Юноша обернулся, двинувшись его поприветствовать. Он снова не заметил воздействия имени Анны Невилл на своего брата.

Но Уилл все видел. Он, правда, с начала не понимал корней проблем, появляющихся в Виндзоре, но с тех пор его собственная проницательность и несколько осторожных вопросов Эдварду далеко провели владельца по пути к разгадке для него тайны. Хастингс улыбнулся Джорджу и любезно предложил: 'Не хотите ли участвовать в пари, мой господин?'

Джордж, довольно хорошо знавший Гастингса, вмиг стал подозрительным: 'В каком пари?'

'Я держу пари, что дочь Уорвика до настоящего времени все еще пленена вашим братом Глостером, как была два года тому назад. Что скажете? Назначим ставки?'

Джордж закусил губу, не позволив прорваться гневному ругательству, и прожег Уилла взглядом, обещающим не менее, чем развязывание войны без предупреждения.

'Осторожнее, мой господин Гастингс. Говорить не думая, - привычка крайне опасная, а мне мнится вы попали в ее рабство. Существует несколько более надежных способов приобрести себе недругов, которых вы не стали бы заводить... Уверенно могу вас заверить'.

Уилл лучился весельем, в его глазах заискрились золотистые блики. 'Да, но что может еще один недруг значить для вас, мой господин?' - промурлыкал он, - 'когда вы и так обладаете целым войском врагов'.

Джордж был задет сверх возможной для него меры, он даже позабыл на время о присутствии в момент разговора ревностно внимательной публики. Но эти зрители, возлагавшие ожидания на возбуждение противоборства, остались разочарованы, ибо в этот миг в зал вошел король, и, как всем было известно, даже Джордж Кларенс не отличался такой безрассудностью, чтобы устраивать сцену сейчас, когда суд даже не открылся.

Ланкастерцев признали виновными в измене, решение, озвученное бесстрастным голосом Ричарда, герцога Глостера, требовало смертной казни. Вечером на рыночной площади, где сходились Церковная и Высокая улицы, установили помост. На следующее утро, в десять часов, вызвали священника, - отпустить грехи осужденным, дабы потом обезглавить их под тенью высокого каменного креста. Эдвард отринул свое право на потрошение тел, даровав мертвым достойное погребение.

В тот же вторник йоркистская армия покинула Тьюксбери. Даже эта, 'сладчайшая из побед', не подавила всего возмущения в королевстве Эдварда. Бастард Фальконберг, связанный с Уорвиком родственными узами и долго сидящий занозой в боку короля, отплыл из Кале и прибыл в Кент, где имел некоторый успех, стянув под свое крыло противостоящих Йорку. Также поступали донесения о волнениях на севере Англии, устроенных яростными ланкастерцами, еще не подозревающими о гибели юнца, заключавшего в себе их ярчайшие ожидания.

Эдвард решил, что Лондон, оставленный под присмотром его свояка, Энтони Вудвилла, сумеет отразить нападение Фальконберга, приди тому в голову мысль, - угрожать столице. Король выбрал оттянуть армию на север, дабы лично усмирить беспорядки в этом шатком регионе, уже долго сохраняющим недружелюбие к династии Йорков. Но на подступах к Ковентри Эдварда встретил граф Нортумберленд, наконец-то, отважившийся покинуть свои северные угодья, услышав весть об ошеломительном триумфе, одержанном при Тьюксбери. Он принес добрые новости о завершении волнений на севере, причем, о завершении почти накануне их начала, благодаря разнесшемуся повсеместно слуху, - все, что сохранилось от королевской крови Ланкастеров, курсирует по венам слабого растерянного человека, находящегося в лондонском Тауэре.

Эдвард остановился в Ковентри, дожидаясь там свежего пополнения войска, прежде чем возвращаться в столицу, прояснять вопрос с последней задерживающей угрозой, стоящей на дороге его воцарения, воплощающейся в личности ранее упомянутого Бастарда Фальконберга. И именно в Ковентри король также надеялся на прибытие Маргариты Анжуйской, через два дня после битвы при Тьюксбери захваченной в плен сэром Уильямом Стэнли.

Книга вторая   Анна

Глава первая

Ковентри, май 1471 года

Анна Невилл держала в руке маргаритку. Пока она сидела здесь, на залитом солнцем подоконнике, в первый день их пленения в Ковентри, - девушка обрывала один за другим лепестки, аккуратно складывая их на коленях. Анна обнаружила цветок вскоре после того, как люди Уильяма Стенли препроводили ее с ланкастерской королевой в монастырскую приемную, где оставили, пока сам захватчик поспешил к монарху, - объявить о конечных поимке и задержании француженки.

Не было никаких сомнений, - цветок предназначался для сообщения, для передачи соболезнований, что не смели облечь в слова. Он совсем не являлся случайностью, скорее знаком, выбранным кем-то, испытывающим к ланкастерцам симпатии. Анна находилась в полной уверенности, ведь английское растение на французском языке носило имя Маргариты и долго занимало место личной эмблемы и любимого цветка Маргариты Анжуйской. Девушка промолчала про совершенное открытие и, пока ожидала прибытия кузена Эдварда, в рассеянном забвении занималась методичным обрыванием белоснежных лепестков. Пять...шесть... Она тщательно вела счет каждому. Семь лепестков, выдернутых из маслянисто-желтой сердцевины. Ровно по числу дней, проведенных ею в состоянии вдовства.

Анна подняла взгляд с колен, направив его вдоль комнаты на свекровь, отмечая разрушительные воздействия на некогда прекрасное лицо переживаний прошлой недели. Они не разбудили в девушке сострадания. В пору воспитания Анна не сталкивалась с ненавистью. Но это было до времени отправления с отцом во французское изгнание, до непонимания, что такое ненавидеть другое человеческое существо, тогда, когда ей не предоставляли причин к ненависти.

Тем не менее, после жизни в замке Амбуаз Анна быстро постигла науку ненависти. Она стала ненавидеть Эдуарда Ланкастера даже больше, чем боялась, - ненавидеть презрение в его голосе, когда принц говорил о ее отце, ненавидеть угрозы кровавыми карами династии Йорков, ненавидеть манеру принца взирать на ее ужас и смеяться над ним. Больше всего Анна ненавидела ночи, когда скука или отсутствие других подруг приводили Эдуарда в ее постель, и девушке приходилось безмолвно покоряться его требованиям физических отношений, ибо он имел право супруга, право пользоваться телом жены по собственному разумению, ведь она ему принадлежала. Что больнее физических страданий и унижений вынужденной близости отравляло душу Анны, так это утрата своей личности. В такие моменты она переставала быть Анной Невилл, теряла сущность, причину жить иначе как для удовлетворения нужд Эдуарда, которые могло насытить любое нежное женское тело.

Ничего неожиданного в покорности мужу девушка не видела. Она знала, послушание - долг жены и право супруга. Так говорила Святая Церковь - женщины обязаны подчиняться мужьям, и в первые четырнадцать лет своей жизни Анна принимала это утверждение без вопросов и возмущения. Но жизнь с Эдуардом Ланкастером превосходила допустимые рамки покорности. Это пришло интуитивно еще в начале. Анна оказалась меньше, чем женой, она была собственностью, используемой, когда мужу этого хотелось, и в других случаях совершенно не замечаемой... И девушка начала ненавидеть супруга со страстью, отсутствующей на ее брачном ложе.

В течение двух кошмарных дней, последовавших за сражением, Анна значительную часть времени посвятила молитвам, благодаря Всемогущего Господа за дарование победы Йоркам, за возможность видеть целыми кузенов. Она пребывала в уверенности, Маргарита знает о гибели сына, в любом случае, неизбежной. С момента прибытия в Малый Малвернский монастырь королева едва произнесла дюжину слов, так же, как съела чуть больше корки хлеба, но каждую ночь до рассвета в ее комнатах горели свечи. Маргарита должна была знать. В качестве заключительного аккорда на каменных ступенях, ведущих в жилище аббата, перед ней появился сэр Уильям Стенли со словами, полными заметного облегчения: 'Моя госпожа, считайте себя пленницей Его Монаршей Милости короля Эдварда Плантагенета, Четвертого носящего это имя с момента Завоевания'. Потом он широко улыбнулся, смакуя минуту столь очевидно, что женщины заранее поняли грядущее.

'По королевскому приказу нам следует сразу проследовать в Ковентри. Хотя, будь на то моя воля, вместо этого я отправил бы вас в теплую компанию сына гулящей девки Сомерсета и вашего внебрачного щенка в ад, на веки вечные!'

С губ Маргариты не сорвалось ни единого звука, казалось, она едва дышит. Разочарованный отсутствием у нее реакции Стенли попытался добиться результата, сообщив подробности смерти Эдуарда: 'Его закололи, когда он, как ничтожный трус, взывал о помощи к лорду Кларенсу'.

Маргарита продолжала молча смотреть на Стенли. Анна сначала подумала, что королева, будучи гордячкой из гордячек, не желала терять лицо перед мерзавцем, подобным присланному к ним, но затем поняла, - все совсем не так, предводительница ланкастерцев взирала на мучителя невидящими глазами. Она не знала! В изумлении девушка не отрывала глаз от Маргариты, недоумевая от способности женщин хвататься за надежду до самой последней возможной минуты, до столкновения с такими, как Уильям Стенли. Анна поежилась, хотя находилась на солнце, и только сейчас задумалась, что лично для нее будет значить гибель Эдуарда Ланкастера.

Наконец, Стенли прекратил свое непродуктивное покусывание и принял во внимание требование, поставленное разъяренной герцогиней Во, дабы дамам позволили забрать необходимые принадлежности из спальни Маргариты.

Только тогда, когда двери затворились, надлом королевы дал о себе знать. Она не пролила ни слезинки, просто опустившись на коленях на пол, словно набитая опилками кукла, вдруг лишившаяся подпорки. Маргарита согнулась также, как мать Анны много лет тому назад, став жертвой выкидыша еще одной дочери во время рождественской полночной мессы, когда ее даже не успели вынести из часовни Миддлхэма. Как и старшая Анна Невилл, женщина обхватила себя руками, раскачиваясь вперед и назад, позабыв о своих присутствующих дамах, позабыв абсолютно обо всем, кроме суровой дикой тоски, не отличимой на первый взгляд для наблюдающих от страдания, вызванного физической болью.

Только Анна не подошла к Маргарите, она облокотилась о дверь и смотрела. Излишняя грубость Стенли ее напугала, более всего тем, что он так откровенно получал от нее удовольствие. Удивляло, как получалось безучастно наблюдать за столь глубоким горем и сильным страданием. Девушка решила, ей крайне не хватает христианского милосердия, испарившегося от развития не характерной ранее хладнокровной отстраненности, зародившейся с первых дней заключенного в декабре союза.

Да, пусть так и продолжается. Проявляли они к ней сочувствие хотя бы раз? Какое отношение получила Анна после известия о смерти отца? Маргарита даже пожалела несколько пенсов, которые невестка вынуждена была занять на приобретение в Эксетере краски для преобразования двух своих платьев в траурные одеяния.

Нет, она не скорбела об Эдуарде Ланкастере, о том, что он погиб столь юным и столь страшным путем. Анна радовалась его смерти. Глядя на женщину, скорчившуюся на устланном тростником полу, сотрясаемую сухими горестными рыданиями, уже не надеющуюся на излечение бальзамом слез, младшая барышня Невилл думала, - вот еще одна причина ненавидеть их всех, они сделали ее похожей на себя, - способной получать удовольствие от ухода другого существа, являться безучастной свидетельницей раскрытия души когда-то всемогущей женщины.

Вскоре Анна обнаружила, солдаты Стенли обращались с ней не так, как с Маргаритой, любезно, словно с оттенком отличия. Лишь однажды на пути в Ковентри девушка столкнулась с оскорбительной развязностью, но обидевший ее солдат почти незамедлительно столкнулся с выговором. Даже сам Стенли демонстрировал Анне уважение, рассматриваемое ею как абсолютно не сочетающееся с его характером и неприятное, ведь без этого с ним совсем не пришлось бы общаться. В конце концов, она решила, вероятно, еще остались те, кто чтит память ее отца, кроме того, среди солдат Стенли встречались йоркширцы. Может быть, именно воспоминание о преданности пожилому Невиллу вызывало предупредительность по отношению к дочери графа. Анна не знала, испытывая за проявляемую поддержку лишь благодарность.

Она никогда не сомневалась, тем не менее, что не имеет значения, как ужасно может оказаться ее будущее при йоркском правлении в качестве дочери и жены мятежников, Анне все еще было спокойнее с кузеном Недом, нежели с Эдуардом Ланкастером в роли его постылой супруги. Младшая Невилл не так хорошо знала Эдварда, но чувствовала уверенность, он не заключит родственницу наравне с Маргаритой, не поставит ей в вину грехи Ланкастеров или Невиллов.

Страшнейшим предположением по мере продвижения к Ковентри было, - ее судьбой станет заточение в белых стенах монастырской тишины. Анна не желала провести остаток жизни монахиней. Но она понимала, Нед может представлять такой исход, как самый гуманный и подходящий, чтобы избавить себя от затруднения в лице вдовы Ланкастера. Если король и не задумается об этом лично, рядом всегда окажется Джордж, дабы посеять зерна подобного решения и затем создавать питательную среду, пока они не прорастут.

Анна вспомнила девчушку из селения, из числа теснившихся под сенью Миддлхэмского замка. Ее выдали замуж за солдата, находившегося на службе Уорвика. Молва потеряла его след во время обычной поездки в Ирландию по делам графа. Гибель молодого мужа не подтверждалась более двух лет, и его супруга угодила в капкан неопределенного положения - не жены, не вдовы. Также сейчас чувствовала себя Анна. Наступило освобождение от Ланкастера. Лишь не было свободы в вопросе о повторном брачном союзе. Ибо она оказалась наследницей половины богатейших материнских владений. Ибо Джордж намеревался предъявить собственные права на все земли Невиллов и Бошамов. Анне не требовался кто-то, подсказавший бы ей суть планов зятя. Знакомство с Кларенсом длилось одиннадцать из неполных пятнадцати лет ее жизни.

Она приходилась ему свояченицей, но не подопечной. Юридически, Джордж не имел над Анной никакой власти, что не мешало ей понимать, в конечном итоге, для Кларенса это не играет роли. Он безразличен к законности, как равнодушен к морали, кроме того, обладая могуществом добиться своего доступными ему путями. Джордж никогда не позволит Анне снова найти мужа, способного отстоять ее права, как не смогла бы это осуществить она одна. Ничто больше не порадовало бы Кларенса, чем безопасное удаление родственницы из поля зрения и памяти света и вероятных последователей. Он заставил бы ее скрыться в монастыре, если бы Нед не решился нарушить эти прожекты... только, ради чего кузену так поступать?

Анна могла бы попросить о помощи Изабеллу, но у нее не существовало особо оптимистических надежд на спасение с этой стороны. Сестра не всегда проявляла безотказность, уже давно признала девушка, отыскивая абстрактные выражения для формулировки тяжело воспринимающегося подозрения. Более того, Изабелла слушалась Джорджа, покоряясь его воле, как и подобает образцовой жене. Она не обладала рычагами противодействия супругу. На это был способен только Нед, не имевший причин ради кузины отказывать брату.

Противостоять Джорджу мог Ричард. Анна сразу возненавидела себя за промелькнувшую мысль. Тем не менее, он мог. Если обратиться к герцогу Глостеру, он обязательно поможет, он не позволит запереть ее в монастыре против желания. Но как сейчас просить о спасении Ричарда? Неужели у нее осталось так мало гордости, чтобы совершить подобный поступок?

Таким образом, Анна терзала себя всю неделю, неумолимо приближающую ее к Ковентри и к минуте, наполняющей душу напряжением и неопределенностью, заставляющими тело дрожать. К минуте встречи лицом к лицу с кузенами Йорками. Как она даже сейчас лжет! Не с Недом Анна избегала свидания. С Ричардом. Дело всегда заключалось в Ричарде.

Печальная задумчивость резко нарушилась событием, одновременно ожидаемым и внезапным, - появлением короля.

Биение пульса девушки ускорилось, перейдя на вызывающий головокружение темп. Среди сопровождающих Эдварда она узнала только двоих - Уильяма, лорда Гастингса, и самодовольного Стенли. Дыхание немного затихло, и Анна последовала примеру других дам, опускающихся в смиренном реверансе.

Одна Маргарита стояла, гордо выпрямившись, как отлитая изо льда фигура, ожидая прохода короля через зал. Эдвард остановился перед ней, по-видимости, намереваясь заговорить. Королева не предоставила такой возможности. Ее рука взметнулась с изумительной быстротой. В кругу дам и кавалеров Маргариты раздались приглушенные оханья, но кузен легко предупредил удар, вывернув запястье нападающей назад и прочь от своего лица с почти пренебрежительной проворностью.

Повисла ужасающая тишина. Кузен Нед всегда умел скрывать свои мысли, когда считал это необходимым. Анна увидела на его лице лишь непроницаемую маску. Как и остальным, ей оставалось только ждать.

Маргарита не отрывала от Эдварда взгляда, на ее скулах разгорались темные пятна румянца. Надеясь на его ответное насилие, даже рассчитывая на него, она боролась с молчанием короля, произнеся затем отрывистым сдавленным голосом: 'Расскажите мне о моем супруге. Он еще жив?'

Из всех присутствующих Эдвард единственный не проявил, насколько сильно возмутило его нанесенное оскорбление. Он коротко кивнул.

'Как много ему уготовано?' - спросила Маргарита, и снова слушатели поразились нотам отчаяния, смешанным с гневом, звучавшим в ее голосе.

'Самоубийство - смертный грех, Мадам', - спокойно ответил Эдвард. 'И он не становится легче, если вы осуществляете его не сами, а изобретаете способ заставить совершить это для вас другого'.

Маргарита подняла одну руку к горлу, прижимая ее к трепещущей впадине. 'Что вы имеете в виду?'

'Я имею в виду, что вам не удастся заставить меня отправить вас на плаху. Как бы сильно вы этого ни заслуживали... или желали'.

'Вы не пощадили моего сына', - твердо заявила королева.

Эдвард и не удосужился отрицать обвинение и напоминать ей, что Эдуард Ланкастер погиб на поле боя. Вместо этого он произнес с оскорбительной выдержкой: 'Я не запачкаю рук в крови женщины'.

Маргарита так глубоко вздохнула, что все могли обратить внимание на ее вздымающуюся грудь. Внезапно онемевшая ненависть безошибочно прочитывалась на лице. Словно вынужденная вновь пережить запомнившиеся чувства Анна подумала, что здесь остался свет, но уже не зной, как будто солнце уступило место постоянно обволакиваемой темнотой луне.

'Даже если бы это было проявлением милосердия?' - спросила Маргарита, вялым, необычно любезным тоном, высекшим из ее невестки слабую и нежеланную искру сочувствия.

В глазах Эдварда впервые промелькнули эмоции. На опасный миг они отразили неизлеченную ненависть, дав выход бессильной вспышке так и не притупившегося синего пламени, тем более мощного, что оно горело под спудом не прекращающегося давления.

'Особенно, если бы это было проявлением милосердия, Мадам', - с горечью сказал он и отвернулся.

Эдвард не замешкался, у него слишком остро отточено было чувство драматичности, а чувство своевременности вообще родилось с ним вместе, проявляясь инстинктивно.

'Ладно, парень. Рискну предположить, я тебе здесь нужен столь же сильно, как Египту десять моровых язв!' За закрывшейся дверью недолго еще звучали отзвуки королевского смеха.

Ричард быстро подошел к Анне. Первый порыв сжать ее в объятиях он заботливо приглушил в самом братском из поцелуев, его губы едва затронули уголок ее рта. 'Добро пожаловать домой, Анна'.

Ричард неосознанно повторил приветствие Эдварда, но никто не произносил ее имени, подобно ему, словно самое ласковое из всех нежнейших. Анна выдала себя, ярко вспыхнув, но все еще ничего не отвечала, ибо не могла, не доверяя собственному голосу. Когда-то, много лет назад, она согласилась на детское пари с Френсисом Ловеллом и выпила в мгновенной последовательности два кубка бургундского вина. Сейчас ощущения были точно такими же, у нее кружилась голова, в которой все озарялось светом, горело лицо, и леденели руки. Какие серые у него глаза! Тем не менее, Анна всегда помнила их голубыми. Она едва чувствовала себя способной поверить, что Ричард на самом деле здесь, совсем близко, стоит лишь руку протянуть. Но девятнадцать месяцев... Девятнадцать месяцев для обоих вмещали целую жизнь. Ричард колебался. Он равно испытывал замешательство из-за ее близости, после стольких месяцев разлуки и от затянувшегося молчания Анны. Не так юноша представлял себе их воссоединение. Девушка казалась напуганной... Не им же, разумеется? Эта мысль явилась невыносимой, но следующая оказалась еще хуже. Неужели она полюбила красивого сына Маргариты? Анна скорбит по Ланкастеру? Из-за его смерти она носит траур?

'Я искренне сожалею о гибели твоего отца. Никогда не допустил бы, чтобы все произошло именно так'.

Она склонила голову. Она знала это с той же уверенностью, как то, что солнце каждое утро поднимается на востоке, как то, что Его Святейшество, Папа Римский, не подлежит низвержению, и то, что честолюбие, более других описанных Святой Церковью грехов, заставляет людей прибегать к разрушениям.

Незнакомцы, неохотно пришло в голову Ричарду, они словно внезапно превратились друг для друга в незнакомцев. Он отступил назад, рассматривая ее. Анна, кажется, стала выше ростом с того дня, когда они виделись в прошлый раз, и мягче в изгибах там, где Ричард помнил ее плоской, будто проваливающейся, но также слишком напряженной, слишком исхудавшей. Молодой человек нашел обручальное кольцо на руке кузины ослепительным и богохульно ярким рядом с тусклостью траурного платья. Анна создавала впечатление нежелания встретиться с ним взглядом и упорно исследовала глазами щирокий набедренный меч. Неужели она представляла его омытым кровью Барнета и Тьюксбери?

'Анна, я сейчас тебе не лгу, я никогда тебе не лгал. Я не сожалею о гибели Ланкастера. Встреться мы с ним на поле боя тем утром, сделал бы все от себя зависящее, чтобы лично лишить его жизни. Тем не менее, мне больно, крайне больно от горя, которое его уход мог тебе причинить'.

'Горя?'

Анна воззрилась на него, открыв рот. Горя? Из-за Ланкастера? Благословенная Богородица, он не может думать, что она волнуется из-за Ланкастера, что она добровольно отправилась в его постель!

'О, нет, Ричард!'

Единожды вслух произнеся это имя, в конце концов, Анна почувствовала необходимость его повторить, как бы доказывая всеми своими силами личное право после целого года вынужденного молчания, года, в течение которого она так часто слышала это имя, выплевываемым, словно ругательство.

'Ричард, ты хочешь узнать, что я испытала, услышав о его смерти?'

Она придвинулась ближе, или, может быть, это сделал он, но больше пространства уже между ними не осталось. Юноша напряженно кивнул.

'Я могу рассказать только тебе... только тебе', - произнесла она, на сей раз очень тихо. 'Больше никому, ведь это постыдно жестоко и не по-христиански - допускать подобное. Понимаешь, Ричард, я обрадовалась. Я сильно обрадовалась...'

Он не сразу ответил, потянувшись к ее оставшейся выпуклой щеке, при соприкосновении с кожей Анны его пальцы показались легкими и холодными.

'Думаю, я отдал бы все, чем владею, чтобы услышать, как ты это скажешь', - прошептал Ричард, и комната озарилась для Анны ослепительным светом солнечной дымки.

Они стояли так близко, что юноша мог видеть тени, бросаемые опущенными, казавшимися золотистыми у корней ресницами девушки и задрожавшими на ее щеках, когда он коснулся губ Анны своими губами в очень нежном и легком, но далеком от братского поцелуе.

Глава вторая

Ковентри, май 1471 года

По причине впадения Ковентри в королевскую немилость из-за поддержки Уорвика во время его восстания, приор Дерам и лорд-мэр Бетте решили почтить своего недовольного монарха столь щедро выражаемым гостеприимством, чтобы он не смог отказать в более благосклонном расположении этому провинившемуся городу. На воскресенье в зале Святой Марии планировалось устройство тщательно продуманного пира, подготавливаемого за счет местных жителей, но в субботнюю полночь его предварял ужин у приора. Стол, представший зрению йоркистских лордов в большом монастырском зале, впечатлял даже в сравнении с пугающими роскошью критериями Эдварда. Вдобавок, Уилл Гастингс неизмеримо ободрил приора Дерама, побожившись, - и брюггский вельможа Луи де ла Грютхюзе не готовил такого изысканного банкета.

Уилл не сильно поступился правдой. Обычный королевский прием пищи из двух перемен заключался в трех или четырех блюдах, превратившихся не менее, чем в четыре перемены, каждая из пяти отдельных блюд, расположившихся на позолоченных тарелках. Из-за субботнего дня пришлось отказаться от мясных кушаний, вместо которых приорские кулинары расстарались приготовить богатый выбор рыбных деликатесов, способных искусить самый причудливый вкус. Здесь присутствовали дельфин, обильно нашпигованный каштанами, запеченный угорь, осетр, зажаренный в 'рукаве' с изюмом, корицей и имбирем. Как подсластитель чаще подавали сахар, чем мед, винные кубки не успевали опустошаться от сладкого белого итальянского вина, глинтвейна и мальвазии, каждое окончание перемены блюд украшалось появлением тщательно созданной сахарной фигуры, оказывавшейся то единорогом, то Святым Георгием, сражающим дракона, то Белыми Йоркскими Розами.

Уилл наслаждался сверх меры, хотя именно его пристрастие к злым развлечениям радовало соратника Эдварда больше богато приправленных дорогими пряностями блюд. Веселье началось, как только Ричард подвел к королевскому столу девушку, и кровно, и в связи с заключенным ею браком запятнанную государственной изменой. Гастингс едва удержался от смеха при виде недоумения, отразившегося на лице маршала, посаженного с высокопоставленными гостями. Однако, старый солдат не настолько взволновался, чтобы отважиться возразить, когда герцог Глостер настоял, дабы леди Анна села слева от него, что разрушало весь порядок размещения за столом. Все уже поняли, - над головой Ричарда сиял ярчайший из лучей Йоркского Солнца. На этом веселье Уилла резко обрывалось, но он надеялся, что со временем сживется с данным неприятным фактом. Последовавшее стало для Гастингса крайне занимательным зрелищем, - один из братьев Эдварда явно намеревался совершить изысканнейшее из обольщений, второй - едва был способен заставить мальвазию влиться в свое, и так переполненное ею горло.

Конечно, вошло в обычай разделение парой кубка и подноса, хорошие манеры даже требовали от рыцаря заботы о кулинарном удовольствии его дамы, прежде чем о его собственном, к примеру, хорошо воспитанный юноша, пользующийся одним подносом с более старшим товарищем, должен был отказываться от кусочков понежнее, жертвуя их затвердевшим зубам сотрапезника. Но Уилл никогда не сталкивался с любезностью, выражаемой с подобным блеском, и, взирая, как Ричард окружает Анну Невилл своей заботой, сам едва прикасаясь к еде, одновременно видел изменение цвета лица Джорджа в сторону довольно интересного оттенка зеленого, что приносило Гастингсу неописуемую усладу.

Как только предшествующая ужину трапеза завершилась, несъеденная еда с подносов была отправлена на блюда для раздачи милостыни бедным. Эдвард выдал восемь шиллингов на распределение среди монастырских поваров, тогда как гостям подали умывальники с ароматизированной водой, чтобы вымыть руки. После этого все разошлись, направившись по личным делам. Удостоверившись, что король сейчас не испытывает в нем надобности, Уилл предпочел последовать за Ричардом и Анной в приемную приора, ибо Джордж поступил также, а Гастингса непреодолимо влекло дыхание надвигающейся бури.

Джордж образовал группку с братьями Стенли, - Томас, лорд Стенли поспешил присягнуть в Ковентри Эдварду, отрекшись от каких бы то ни было связей с Уорвиком и посвятив свою довольно истрепанную верность Йоркам. Приближаясь к ним, Уилл почти столкнулся с Джоном Говардом, стремившимся установить дистанцию между собой и людьми, разыскиваемыми Гастингсом.

'В твоих глазах, Джек, троица эта святостью не озаряется', - едко прошептал Уилл, и Говард сморщился, с неприязнью оглянувшись на братьев Стенли и Джорджа.

'Как собака возвращается к своей блевотине, так дурак идет к собственной глупости', - тихо выразил он созревшее отношение с не менее язвительной интонацией, чем использованная собеседником. 'Любой другой бы благодарил Господа Всемогущего изнуряющим постом за дарованное счастье готовности брата забыть совершенную им измену. Но не этот... Он словно одержим саморазрушением'.

'Со всем свойственным мне пылом полагаюсь на такое положение!' - усмехнулся и, подмигнув Говарду, осторожно продолжил путь в область возможной слышимости.

'Клянусь Святой Мессой, если она сядет еще ближе, то окажется у него на коленях... если не дальше!' - прошипел Джордж.

Взгляд Уилла переместился с Джорджа на пару, расположившуюся в глубоком эркерном оконном проеме. До него доносился смех Ричарда, равнодушного к ярости брата. Никто из лицезревших молодых людей вместе не сомневался в поглощенности герцога Глостера дочерью Уорвика. Если Ричард станет отстаивать ее интересы, подумалось Гастингсу, Нед может не так легко согласиться позволить Джорджу лишить девушку наследства.

Уильям Стенли расхохотался, но его брат, Томас, кивнул, произнеся нечто успокоительное о похвальной заботе милорда Кларенса касательно чести сестры его супруги.

'Вы абсолютно правы, лорд Стенли'. Джордж внезапно обнаружил доступный выход собственному гневу, ибо возмущенно повторил: 'Девушка - сестра моей жены. Я обязан следить, чтобы ею не воспользовались, не запятнали ее имя. И не собираюсь никому позволять, будь это даже мой брат, сделать из нее простую девку!'

Уилл разразился смехом, а когда компания предателей обернулась в поисках источника веселья, поспешно отступил в большой зал, где, в конце концов, от души смог отдаться охватившему его веселью. Гастингс решил, ожидающееся лето обещает много интересного.

Лорд-мэр Ковентри долго объяснял Эдварду, как случилось, что город связал судьбу с Уорвиком. По мере продолжения рассказа все более и более вырисовывалось положение масштабного недоразумения, судя по которому, алчный до власти граф просто обманул чересчур доверчивых жителей.

Ричард вскоре утратил к этому всяческий интерес, обнаружив, - его взгляд стремится к окну, где в бледнеющем блике света краснело небо, провожая один из самых прекрасных из запомнившихся юноше закатов. Он вздохнул, без особого желания выпрямившись на стуле, так как король смерил брата одновременно предостерегающим и заинтересованным взглядом. Какая напрасная трата внезапно ставшего драгоценным времени! Если бы чиновник только сумел быстрее справиться со своей задачей, молодой человек еще успел бы сбежать с Анной в монастырские сады, чтобы полюбоваться на окончание дня.

Окинув зал глазами, в поисках служителя, наполнившего бы кубок, Ричард с изумлением увидел, как в открытых дверях вертится Роб Перси, встревожено стараясь попасть в поле зрения друга. Глостер беспрепятственно выскользнул из-за стола, моментально метнувшись к товарищу.

Роб тут же схватил Ричарда за руку, оттянув в сторону и выпалив в стремительном шепоте: 'Иди в большой зал, и быстро! Анна сильно в тебе нуждается, так же, как и Френсис!'

Пока они летели по извилистой лестнице, Роб подробно, хоть и задыхаясь на бегу, изложил другу происшедшее. Задыхаясь, Роб объяснял, они беседовали с Анной, когда немного погодя после ухода Ричарда, к ним подошел герцог Кларенс и объявил девушке, что в течение ближайшего часа она должна уехать в Лондон.

Когда Анна воспротивилась, Джордж схватил ее за руку и казался готовым вытащить из большого зала силой, окажись в том надобность.Тогда Френсис попытался ему помешать. В голосе друга звучал вполне понятный Ричарду страх. Вставать на пути его брата было опасно, безрассудный героизм Ловелла мог дорого ему обойтись.

Очевидно, та же самая мысль пришла в голову и Френсису. Он произнес тихим примирительным тоном: 'Ваша Милость, я не собираюсь вмешиваться в ваши дела. Но, думаю, прежде чем леди Анна уедет, с ней хотел бы поговорить ваш брат Глостер...'

В отличие от Френсиса, у которого на лице наблюдалось не больше цвета, чем на только что выпавшем снегу, Анна вспыхнула столь сильно, что производила впечатление охваченности лихорадкой. Увидев Ричарда, она издала еле различимое радостное восклицание, отпустив руку Френсиса и направившись к Глостеру. Ричард встал рядом с ней раньше, чем Джордж успел заметить его появление в зале, и, при взгляде на лицо девушки, его внезапно подхватила волна такого мощного желания уберечь, что она заняла все мысли юноши.

'О, Ричард, слава Господу, ты пришел! Твой брат... Он сказал, я должна отбыть в Лондон, что у меня нет выбора, кроме как подчиниться всем его приказам!'

'Успокойся, милая. Все хорошо. Никто не вправе заставлять тебя делать то, что тебе не по нраву, больше никогда. Обещаю тебе, Анна'.

'Не стоит давать обещаний, которых ты не можешь выполнить, Дикон!'

На миг Анна инстинктивно отшатнулась, только потом вспомнив, что ей уже не нужно бояться угроз Джорджа. Она подняла голову, с вызовом посмотрев на мужа сестры.

Ричард тоже не отрывал от брата глаз. Но также хорошо он помнил о пребывании в зале других людей. Уилл Гастингс с живым интересом наблюдал за разыгрывающейся сценой, глаза выдавали подавляемый им смех, менее корректный Джон Говард всем видом выражал исключительное неодобрение. Рядом с ним стояли братья Стенли, а в дверном проеме граф Нортумберленд взирал на Перси с довольно отстраненным пренебрежением, словно тот являл собой существо низшего порядка.

'Я предложил бы тебе, Джордж, поговорить наедине', - крайне тихо сказал Ричард, махнув рукой в сторону приемных покоев.

'Здесь не о чем говорить. Анна - сестра моей жены, и я решил отправить ее к Изабелле, тебя эта ситуация не касается'.

'Все, относящееся к Анне, касается меня чрезвычайно сильно', - ровно возразил Ричард, 'а она ехать в Лондон желания не изъявляет'.

В глазах Джорджа начал мерцать странный зеленоватый огонек. 'Повторяю тебе, сегодня вечером она поедет в Лондон, и ты ничего не сможешь возразить!'

'Не смогу? Поразмысли лучше, Джордж!'

Тон Ричарда изменился, выдавая растущий в его груди гнев. С чего братцу взбрело в голову устроить подобную сцену в зале, полном жадных до скандала свидетелей, молодой человек понятия не имел, да больше и не задумывался. Что сейчас имело для него сильное значение, так это взволнованное выражение лица Анны, ее сжимание его руки. Ричард чуть заметно поменял положение, оказавшись между девушкой и Джорджем.

'Предупреждаю, Дикон, не вмешивайся!'

Прозвучавшие слова вынудили Ричарда потерять оставшиеся крохи терпения. 'С каких пор, братец, ты смеешь мне приказывать?'

Он обернулся к Анне, намереваясь увести ее из зала. Пока Ричард это делал, Джордж схватил его за руку, резко выворачивая, чтобы заставить юношу обернуться. Внезапно мир сжался для последнего до ощущения физической боли, обжигающего наплыва саднящего чувства, не сравнимого ни с чем до этого в жизни испытанным. Молодой человек начал задыхаться, сдаваясь омерзительному приступу поднимающейся дурноты, заполняющему его горло. На несколько приводящих в дрожь мгновений вокруг существовала исключительно боль, вытеснившая все остальное. Сквозь шум в ушах он услышал горячий возглас Френсиса: 'Это же его поврежденная рука!'

Хватка Джорджа мгновенно стала ослабевать. Даже сквозь охвативший его пламень вышедшей из-под контроля ярости часть сознания уловила, что-то пошло не так. Он заметил, - Ричард побелел как мел, на его лбу и верхней губе вдруг выступил пот. Кларенс круто повернул голову, словно слова Френсиса ударили по нему, отдернув руку, как от огня.

На лице Джорджа отразилось недоверие, но уже смешивающееся с первыми проблесками неуверенности. 'Его рука восстанавливается. Барнет минул больше трех недель назад!'

На миг Френсис настолько подпал под воздействие оскорбления, наносимого другу, что забыл, - он обращается к принцу крови, вдобавок, к знаменитому своей злопамятностью человеку.

'Она восстанавливалась!' - огрызнулся юноша. 'Но Ричард снял бинты на прошлой неделе при Тьюксбери!' Ловелл посмотрел на товарища, с сочувствием поинтересовавшись: 'С тобой все в порядке?'

Ричарду удалось совладать с тошнотой и сделать вдох, наполнив легкие воздухом. Еще не уверившись, насколько он владеет голосом, молодой герцог кивнул и взглянул на брата. Джордж первым отвел глаза, как первым покинул зал. Собравшиеся поспешили освободить ему дорогу.

После произошедшего для Анны ничего уже не могло оставаться прежним. Девушка знала, у нее не хватит сил опять сесть за стол в этом помещении, и попросила Ричарда разрешения пропустить парадный ужин. К ее огромному облегчению тот сразу согласился, заявив, что тоже не голоден и, когда колокола призвали к вечерней службе, повел Анну, вместо банкета, в вечерний сумрак сада, расположившегося на севере монастырских земель рядом с берегом реки Шерборн.

Нервы Анны были настолько натянуты, что прошло какое-то время, прежде чем она сумела оценить очарование наступившего вечера. Ричард отыскал для них уединенное местечко, окруженное стеной, обвитой ветками ивы и боярышника. Небо темнело, слегка окрашиваясь в фиолетовые оттенки, и на нем уже начал серебриться полумесяц, изредка заслоняемый проплывающими над головами молодых людей облаками. Стояла полная тишина. Слышалось лишь еле уловимое пение ночных птиц, точно восхваляющих царящий в саду аромат весенней жимолости. В подобном пейзаже на Анну должно бы было снизойти успокоение, тем не менее, оно не приходило.

Ричард тоже не казался наслаждающимся местными красотами. Напряженный и нервный, он вдруг словно лишился дара речи. Девушка едва доверяла его отговоркам, зная, какую боль причиняет ему потревоженная рука, - это легко читалось на лице юноши. Также не подлежало сомнению, Ричарда потрясла случившаяся ссора, с угрызениями совести Анна вспоминала, он всегда находился в потрясающе теплых отношениях с Джорджем. До этой минуты.

Впервые за день Анна ощутила протест по отношению к воцарившейся между ними тишине. Ее потянуло установить словесную связь, неважно, каким образом, и девушка стала наобум вспоминать о событиях, имевших место давным-давно в Миддлхэме, когда мир казался ей безопасным, и она была уверена в каждом из завтрашних дней также, как в каждом из минувших.

Ричард оперся о ствол ближайшей березы, молча слушая подругу. Его темноволосая голова склонилась влево в манере, еще годы назад выжженной в памяти Анны. Она так часто наблюдала его стоящим в принятой сейчас позе. Уже неоднократно ей приходилось видеть молодого человека, делающим то, чем он занимался в данный момент, - отрывающим веточки тимьяна от окружающего их кустарника. Ричард крутил узкие листья легкими беспокойными пальцами, отсутствующе пожевывая привитый к тимьяну мятный стебель. Анна грустно улыбнулась, подумав, что все годы знакомства, он никогда не мог оставаться спокойным. Напротив, Ричард постоянно находился в движении, даже ожидая утреннюю службу в часовне Миддлхэма. Девушка могла ясно вспомнить, как он никогда не был способен степенно простоять на коленях продолжительный отрезок времени, нетерпеливо ерзая на подушке и теребя богато украшенный пояс на бедрах, или же перелистывая свой Часослов до первого нахмуренного взгляда ее матери, заставляющего мальчика восстановить ровную осанку... совсем ненадолго. Анна тихо вздохнула, не понимая, почему возвращение к былому наводит на нее печаль, но, тем не менее, изменить этого не получалось. Все осталось в таком далеком прошлом... многое сильно изменилось, причем, навсегда. Но, вопреки случившемуся, Ричард до сих пор кажется ей близким до боли в сердце, словно расстались они только вчера.

Склонившись, Ричард аккуратно провел по щеке Анны последним из оставшихся у него в руке соцветий тимьяна.

'Если тени на твоем лице вызваны поведением Джорджа, постарайся расслабиться. Больше он тебя не побеспокоит. Я прослежу за этим, моя красавица. Обещаю'.

Анна покачала головой, взяла цветок и позволила своим пальцам ненадолго задержаться в прикосновении к ладони Ричарда. 'Нет, это не из-за Джорджа. Я...вспоминала'.

Его руки сжали ее запястья, и внезапно девушка произнесла с лишающей ее возможности дышать настойчивостью: 'Я никогда не хотела выходить замуж за Ланкастера. Никогда. Даже пыталась сопротивляться. Но оказалась не достаточно сильной. Я не смогла противоречить отцу, не смогла противостоять ему долго...'

Так много вопросов в этот день не было затронуто. По молчаливому согласию молодые люди обращались лишь к самым ярким и радостным событиям, цепляясь за призрачную безопасность воспоминаний о Миддлхэме. Никаких взаимных объяснений, только - 'А ты помнишь?' Но сейчас Анна вызвала сильнейший и опаснейший из призраков, огласив сад именем Эдуарда Ланкастера, потребовавшего ее на роль жены, на роль своей возможной королевы.

Ричард казался не более счастливым, чем девушка, от неожиданного вторжения в их убежище Ланкастера. Анна увидела, - он нахмурился и, прежде чем позволить юноше заговорить, коснулась пальцами его губ.

'Нет, Ричард... Почему бы нам не забыть о том, что я только что сказала? Я не хотела, честное слово. Я не желаю вспоминать о Ланкастере...Ни сейчас, ни когда-либо потом. Единственное, в чем я нуждаюсь - забвение...'

Он стоял так близко к ней, что Анна читала его мысли. Затаив дыхание, она ждала, почувствовав вскоре ласкающие и поднимающие ее лицо вверх пальцы Ричарда на шее. Девушка позволила ему целовать себя и довольно робко обвила руками, когда молодой человек привлек ее в более тесном объятии. Ричард был уже не таким нежным, как утром. Его губы становились настойчивее, пока, даже не предполагая этого делать, Анна не раскрыла свои. Из всего, что ей пришлось вынести в качестве супруги Эдуарда Ланкастера, больше всего она ненавидела поцелуи мужа, его проникновение в ее рот, вызывавшее отвращение сильнее, чем от проникновения в тело. Во время воссоединения Анна могла хотя бы абстрагироваться от творимого им с ней, но в процессе насилия его языка над ее ртом отстраняться не получалось. Исключительно благодаря судорожным сглатываниям девушка противоборствовала тошноте, происходящей от ощущения вторжения его языка. Поцелуй Ричарда заставил испытать напряжение, но потом Анну охватила успокаивающая волна облегчения от отсутствия ставшего привычным омерзения. Какой же глупой она оказалась! Как можно было представить, что с Ричардом все повторится? С Ричардом, которого Анна знала и любила всю свою жизнь. Его рот дарил тепло и приятно отдавал ароматом мяты. Девушка расслабилась и, впервые насладилась поцелуями, не являвшимися насилием над ней.

Анна закрыла глаза, наслаждаясь прикосновениями губ Ричарда к ресницам, к векам, а затем и к шее. Она глубоко вдохнула аромат сирени и клевера, прижавшись щекой к его груди. Напряжение отступало, уже представляясь частью прошлого совершенно другой девушки. Удивительно славно было находиться здесь, с ним наедине, в теплых сумерках сада, чувствовать надежность объятия, ласку прикосновений и поглаживаний, слышать свое имя, которое Ричард шептал, наклоняясь к ее голове.

Девушка не смогла бы точно ответить, когда все стало меняться. Возможно, когда изменилась манера поцелуев, они начали казаться горячее и требовательнее. Тело, являвшееся для нее опорой, отяжелело, вдруг обнаружив свою чужеродность. Его дыхание заметно участилось, ее же - помимо учащения - приобрело поверхностность по мере попыток преодоления этого неожиданного еле чувствовавшегося узнавания, неприятно схожего с ужасным осознанием попадания в западню, которое Ланкастер высекал из нее всякий раз, притягивая к себе.

Анна больше не держалась за Ричарда, уперевшись руками об его грудь, но она не могла решить, как дать ему знать о своем нежелании, о возвращающемся страхе. Молодой человек шептал успокаивающие слова, которые еле доходили до слуха, ибо не получалось замедлить давно сорвавшиеся вскачь опасения, разобрать смысл произносимого, только внимать голосу, заполнявшему ушную раковину, низкому и упрашивающему.

Ричард уже спустился к груди, его руки были теплыми, как губы и не умолкающий голос. Он проявлял намного больше нежности, чем Ланкастер, доказывая стремление не только получить ее тело, но и подробно исследовать. Но Анна знала, легкая неторопливая нежность надолго не затянется. Уже известно, что неизбежно должно за ней последовать. Ланкастер заставил выучить предмет. Поцелуи станут влажнее и глубже. Как у Ланкастера. Ричард начнет ласкать ее с нарастающим нетерпением, резким, пылким, желающим достичь собственного неотступного удовольствия самца, никогда девушкой не понимаемого и не разделяемого...как Ланкастер. Потом он станет смотреть на Анну недоуменными и неудовлетворенными глазами. Ричард не будет упрекать за недостаток отзывчивости, не назовет 'застывшей', как делал Ланкастер. Ему это не понадобится, - глаза скажут все за него.

Резко извернувшись она прервала поцелуй. 'Нет, Ричард, нет! Позволь мне уйти!'

Он сразу отпустил ее, так внезапно, что Анне потребовалось схватиться за нависающую над головой ветку, чтобы сохранить равновесие. Молодой человек был ошеломлен отпором, яростностью отказа, его чувства все еще ходили ходуном от вкуса губ девушки, от прикосновений к ней, от ощущения ее близости. Известная по прошлому страсть не подготовила Ричарда к сильной и опьяняющей жажде, разбуженной Анной. Никогда и ничего в жизни он не желал отчаяннее, чем эту девушку. Сделать ее нежное и одурманивающее ароматом тело своим, любоваться роскошью каштановых волос, раскинувшихся по поверхности подушки, видеть рядом во время пробуждения. Растревоженный в нем голод утолить могла только Анна. Голод, который она сама не испытывала.

'Прости', - произнес он, все еще задыхаясь. 'Я не хотел...никоим образом воспользоваться тобой'.

'Ричард...не надо!' Голос Анны дрожал, казалось, она вот-вот заплачет. 'Ты не должен просить у меня прощения. Ты не сделал ничего плохого. А я... Я не отвергаю тебя. Дело не в этом. Дело в том...'

Она отвернулась, вернувшись под защищающую тень белого ясеня. 'Я испугалась', - очень тихо объяснила Анна. 'Если хочешь услышать правду, дело в этом. Я испугалась'.

Лицо Анны вспыхнуло, она прижалась щекой к пористому влажному мху, словно серо-зеленый гобелен, обвивающему ствол дерева. Его прохлада не спасала, кровь все еще кипела, угрожая прорвать кожный покров.

'Анна...' Ричард встал рядом с ней под ясенем, но не сделал ни единого движения, дабы прикоснуться, мучаясь сомнениями, следует ли что-то говорить. Его собственные чувства находились в таком смятении, что молодой человек боялся, сумеет ли он когда-нибудь с ними разобраться. Здесь присутствовало безграничное, переполняющее душу облегчение от осознания ошибочности своей трактовки отстранения девушки. Ревность и причиняющий горечь тщетный гнев, бесполезный по причине пребывания вызывающего его раздражителя за пределами мыслимого возмездия, его невозможности предстать для отчета за все причененное Анне зло. Кроме того, в груди Ричарда томилась неожиданная волна нежности, прежде не испытываемой больше ни к кому, даже к Кейт.

'Анна, я...Я сожалею, что не понял. Знаю, у тебя нет желания говорить о Ланкастере. Если честно, у меня тоже. Я только хочу заверить тебя...заверить, что никогда не причиню тебе боль. Никогда, любимая'. Ричард коснулся ее щеки в ласке столь же неуверенной, сколь и бережной, несказанно успокоившись, когда она обернулась к нему, коснувшись его пальцев губами.

'Я знаю, Ричард', - прошептала Анна. 'Действительно, знаю'.

'Анна... Еще...Это то, что мне нужно сказать тебе. Нам следует быть честными друг с другом, и я хочу, чтобы ты понимала, я приму, если...если это расстроит тебя'.

Глаза девушки стали огромными, внезапно приобретя испуганное выражение, что побудило Ричарда поспешить. 'Тебе известно, по приказу Неда, я руководил передовым отрядом при Тьюксбери. По итогам он проявил неслыханную щедрость, позволив мне лично выбрать награду. Анна...Я попросил у него Миддлхэм'.

'Ты думаешь, это может расстроить меня?' Анна смотрела на юношу в непритворном изумлении. 'Ричард, как ты только дошел до такого? Я знала, Миддлхэм будет конфискован, данный вопрос никогда не вызывал сомнений. Нет никого, кого бы я охотнее видела его владельцем, кроме тебя. Никого! Я помню, как ты любишь его. Миддлхэм являлся твоим домом'.

'И твоим', - тихо ответил Ричард. Он очень хотел ее поцеловать, но не стал этого делать, просто взял за руку. 'Пойдем', - сказал молодой человек. 'Я отведу тебя назад'.

Лицо Анны приняло странное выражение, печальное и горькое. 'Если бы ты только мог', - прошептала она.

Ричард привык к неожиданным вызовам к брату в любой час дня или ночи. В общем, ему приходилось по нраву столь надежное доказательство доверия Неда его мнению, но не этим вечером. Сегодня спальня короля представляла собой последнее место, где Ричард мечтал бы очутиться, тогда как Эдвард довольно долго рассказывал о только что минувшей встрече с лордом-мэром Бетте.

Один из королевских прислужников наклонил к герцогу Глостеру серебряный кувшин, и тот кивнул, потянув к себе кубок, как только его вновь наполнило вино. Оно не сильно спасло дело, но вопрос заключался в количестве. Ричард не мог вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя настолько разобранным. Чем сильнее он ненавидел саму мысль об этом, тем настоятельнее нуждался в еженощных визитах врача Неда, ибо если бы тот не облегчал каким-то образом терзавшую молодого человека боль, Ричард не получал бы возможности сомкнуть глаза до рассвета. Тем не менее, придерживаясь наедине с собой честной позиции, юноша знал, главной причиной беспокойства была не рука. Минуло несколько лет со дня, когда он также страдал от будившего тревогу и выбивавшего из всякой колеи желания. Ричард успел позабыть, каким чертовски мощным оно является. На миг возник вопрос, так ли уже поздно, чтобы решить проблему. На часах стояло около десяти, трактиры уже должны закрыться, но в городке, равном по размеру Ковентри, разумеется, существуют публичные дома. Но видеть рядом местную девицу не хотелось. Хотелось, чтобы рядом оказалась Анна.

Эдвард говорил что-то о лишении города его гражданского ополчения, и Ричард издал соответствующий звук, вполне поддающийся истолкованию в пользу одобрительности. Как долго он не вспоминал о травме руки, находясь с Анной, почему же сейчас рана заставляет чувствовать кисть, проткнутой острым вертелом, вращающимся над щедро пыщущим очагом?

Некоторое удовлетворение приходило от молчаливых проклятий в адрес их отсутствующего братца, но оно было довольно слабым. Джордж оказался не единственным дураком в их семье. Как мог Ричард настолько потерять наблюдательность? Она так боялась... Что помешало ему предвидеть подобную ситуацию? Следовало знать, следовало лучше приготовиться к нынешнему положению. Но как можно было плохо обращаться с Анной? С Анной, отличающейся хрупкостью и крайней беззащитностью? Сделать ей больно значило то же, что натравить коршуна на бабочку. Он снова пригубил вино, кивая ждущему поблизости слуге.

Что, если не удастся справиться со страхами Анны? Она сказала, единственное, чего хочется, - забыть. А вдруг не получится? Правда в том, что Ричард никогда не пытался заманить в свою постель не желающую этого женщину. Он привык к страстным подругам, похожим на Кейт и Нэн, или же к умелым девицам из публичных домов. Как он справится с приручением ужаса девушки, познавшей только худшее из того, что мужчина может предложить неопытной девственнице? Терпение...Столь много терпения, сколь позволят его собственные нужды. Но будет ли этого достаточно? Жаль, не существовало никакого способа обрести совет Неда, не спросив того в открытую. Судя по аппетитам брата в течение прошедшего года, последний не проявлял явной наклонности к взаимоотношениям с женщинами, не разделяющими его темпераментности, но должен был обладать хоть каким-то опытом по преодолению боязливости робких девушек. Когда речь заходила о жажде плоти, Ричард подозревал, что мало оказывалось неизвестного Неду и того, чего, вероятнее всего, не следовало бы узнать. Но он не мог задать наводящих вопросов, не выдав при этом себя.

'...и, таким образом, Дикон, ты данный итог и получаешь. Не заплатят десять тысяч марок к полудню следующего понедельника, появятся виселицы на Кросс Чипинг и'

'Десять тысяч! Виселицы... Нед, что...' Ричард спохватился, но было слишком поздно. Он терпеливо дождался, пока Эдвард перестанет над ним хохотать, горестно покаявшись: 'Виноват, признаюсь, я не слушал! Что ты на самом деле возложишь на Ковентри в качестве платы?'

'Я объявил, что лишил город его свобод, и милостиво согласился на их выкуп, ценой в пять тысяч марок. Потом мне надо позволить им убедить себя сжалиться до всего лишь трех тысяч марок, что позволит местным жителям вознести Господу хвалу за посланную с облаков сказочную удачу. Более того, таким образом, я добьюсь, дабы они умолили меня совсем воздержаться от мыслей о мщении!'

Ричард рассмеялся, правда, резко остановившись, когда Эдвард произнес: 'А сейчас, могу я дать тебе маленький совет?'

'Нет!' - торопливо ответил молодой человек, и брат усмехнулся, совершенно не обидевшись.

'А я дам, в любом случае! Понятно, как день, что ты влюблен в нашу маленькую кузину, а еще понятно, что ты не раздумываешь, подобно человеку, ожидающему встречи с ангелом смерти. Поэтому, так как это того стоит, мой совет... Предоставь девочке время. Ее мир был порван в клочья менее, чем за двенадцать месяцев. Подари ей возможность прийти к согласию со всем, что пришлось пережить'.

Успев привыкнуть к чрезвычайной непредсказуемости чувства юмора брата, Ричард был приготовлен к худшему. Он также прекрасно знал о склонности Эдварда смотреть на женщин с позиции опытного охотника, распаленного особой неуловимостью дичи. Только что произнесенные слова обладали таким здравомыслием, так далеко отстояли от непристойной шутки, ожидаемой молодым человеком, что он с удивлением услышал собственный голос: 'Тогда что ты предлагаешь?'

'Я бы отправил ее в Лондон, к Изабелле'. Заметив нарождающееся возражение Ричарда, Эдвард предвосхитил его объяснением. 'Я наблюдал за твоей Анной во время обеда. Когда она на тебя смотрела, в ее глазах отражалось биение сердца. Создавалось впечатление, что стоило ей на миг потерять тебя из вида, как их заволакивал густой туман. Но также очень хорошо прочитывается и крайне плохое обращение, которому она долго подвергалась. Анне необходимо время, дабы полностью осознать свою свободу от Ланкастера. Еще я держал бы пари на важность роли времени в убеждении ее, насколько глубока и надежна твоя забота. Передай девушку на попечение сестры прямо сейчас, братишка. Едва ли это станет расставанием на всю жизнь. В течение двух недель мы сами двинемся в Лондон'.

После долгого молчания Ричард неохотно кивнул. 'В твоих словах есть здравое зерно', - согласился он, ибо тоже подумал о своей надобности во времени, дабы поразмыслить над чувствами, испытываемыми к Анне.

С детских лет являлось само собой разумеющимся, он и Анна в один прекрасный день соединятся узами брака, семена, посеянные Уорвиком, давали ростки так незаметно, что сложно было припомнить время, когда Ричард не предполагал бы жениться на подруге. У проекта существовала вполне материальная подоплека. Анна отличалась красотой, нежностью характера, обладала правами наследования. Она составляла наиболее подходящую партию для него. Такой союз порадовал бы в высшей степени двоих дорогих Ричарду людей, его кузенов Невиллов. Но все это было до того, как Анну вынудили стать невестой Ланкастера, до того, как юноша осознал, насколько она ему дорога.

Ричард сгорбился на стуле, тщетно пытаясь обрести положение, облегчившее бы боль в руке. Блуждать в минувшем не имело никакого смысла. Что важно сейчас, так это его собственные чувства. Если Анна испытывает любовь, он должен быть максимально уверен в своих мыслях, в том, что эта девушка значит для него. Что случится, если она вверит ему сердце, а Ричард потом обнаружит, - его отношение оказалось не более, чем воспоминаниями и желанием, окрашенными жалостью? Он не думал, что это правда, но как можно сейчас пребывать в такой уверенности? Юношу больше, чем он хотел признать, потряс ужас, продемонстрированный Анной прошедшим вечером. Ричард точно знал одно, он не смирится с мыслью о повторном причинении ей боли.

'Я надеюсь, ты попросил доктора де Серего снова осмотреть руку? Знаю, ты шарахаешься от врачей, как пугливая лошадь от змей, но заражение может проникнуть дальше, если не принять должных мер. Ты посетил его, Дикон?'

Ричард совсем не удивился этому неожиданному допросу, более или менее, он был к нему подготовлен. Молодой человек покорно кивнул. 'Кто тебе сказал?'

'Какая разница?' - последовал сухой ответ.

'Вокруг одни добрые самаритяне', - заметил Ричард, и Эдвард пожал плечами.

'Едва ли ты ожидал чего-то иного, Дикон. Что меня изумляет, что ты не предвидел этого. Признаки надвигающейся бури ясно маячили перед тобой, так же, как и в далеком прошлом, в Виндзоре'.

'Ради всего святого, Нед, не злорадствуй!'

Эдвард принял умеренно оскорбленный вид. 'Уверяю тебя, даже в мыслях не было'. Но минуту спустя уголок его губ изогнулся.

'Да, признаюсь, я злорадствовал! Но, если говорить честно, у тебя хватит сил винить меня? Нет искушения приятнее, чем сказать: 'А я предупреждал', когда все уже случилось!'

'Нед, мне видится мало смешного в произошедшем вечером', - холодно заявил Ричард, начиная подниматься.

Эдвард махнул ему рукой опять сесть на стул. Став знатоком в прочитывании голосов, он уловил интонации боли под мерцающим на поверхности гневом, ухмылка исчезла.

'Конечно, ты прав, Дикон. Это было не смешно. Совсем не смешно. Заметь, я признаю, что нахожу некоторое удовлетворение в твоем более ясном рассмотрении Джорджа, такого, каким его знаю я. Но не могу черпать никакого удовольствия в твоей боли, парень. Еще - я понимаю. Ты всегда являлся тем человеком, который поднимал свой голос в защиту Джорджа. Кроме тебя, только Мег в упор не видела поступков нашего братца. Если существует кто-то, имеющий право на его доброжелательность, то это ты'.

Эдвард точно описал чувства Ричарда - ощущение предательства. Его рот искривился. 'Если я имею право на его доброжелательность, то Господь сохранил бы меня от его враждебности!'

Братья находились в комнате одни, Ричард потянулся за кувшином вина и налил обоим.

'Нед, я не могу понять Джорджа', - признался он. 'Наш братишка действительно верит, что мне нужны земли Уорвика, а не Анна? Он так плохо меня знает?'

'Относительно твоего первого вопроса - ему нет необходимости в это верить, Джорджу достаточно и малейшего подозрения. Касательно второго - не думаю, что он может принять изначально непонятное ему по его природе, - невероятно маленькую роль денег в твоей мотивации. Ты должен помнить, Дикон, Джорджу никогда не будет их достаточно!'

'Да, но -', - Ричард остановился так резко, что Эдвард в удивлении поднял на него глаза, увидев, - брат взирает через его плечо в направлении открытой двери. Он обернулся на стуле как раз тогда, когда в комнату зашел Джордж.

К моменту выхода из большого зала ярость Джорджа уже не являлась беспримесной волной, разбавляясь густыми темными всплесками стыда. Все происходило вопреки его намерениям. Кларенс совсем не хотел давать пищу слухам, устраивая сцену, гарантированно доставившую удовольствие ненавидевшим его людям. И уж абсолютно точно он не предполагал нанести новый вред руке Дикона. Сейчас смутно вспоминалось, как Нед, на самом деле, рассказывал ему что-то о полученной их братом травме, говоря о повторном ее воспалении путем усилий, совершенных на поле боя в прошлую субботу. Но к минуте столкновения услышанное успело полностью испариться из головы Джорджа. Все, о чем он был в состоянии думать, - образ действий, с которыми Дикон вмешивался туда, куда он не имел права вмешиваться, дурача среднего брата перед двумя десятками свидетелей. Должен же Дикон понять непроизвольность его поступка! Избавиться от цепляющей неуверенности не получалось, ибо она подпитывалась воспоминанием о невероятно обвиняющем взгляде, пойманном у Ричарда.

Джордж чувствовал желание, дабы вся эта неприятная ссора никогда бы не случилась и, впервые на его памяти взрослого человека, тяготился расплывчатым, тяжело формирующимся побуждением принести всяческие извинения. Решившись, он ощутил себя немного лучше, а чуть позже и новая мысль осенила измученную голову, сначала напугав новаторством, но потом заинтересовав. Почему бы не побеседовать с Диконом о землях открыто и честно? Он довольно часто проявлял здравомыслие и принципиальность во всех вопросах, не касающихся его глупой и необоснованной верности Неду. Возможно, брата удастся убедить в несправедливости происходящего. У Дикона не было надобности во владениях Уорвика и Бошамов. Нед обязательно наполнит сундуки младшего серебром, предоставив ему лучшие из имений, конфискованных у ланкастерских мятежников. Те, что старшенький, скорее всего, Джорджу за версту не покажет! Кларенсу оставались только земли Невиллов. Не честно, дабы и на них Дикон простирал свои алчные замыслы. Не справедливо.

Но примирительные порывы Джорджа напоролись на жестокую встряску при виде сидящих вместе Эдварда и Ричарда, напоминающих склоненных друг к другу заговорщиков, устранивших его из области своего доверия и общения. Однако, он держался ранее принятого решения, сумев даже изобразить натянутую улыбку.

'Надеюсь, Дикон, ты не слишком близко к сердцу воспринял нашу вечернюю стычку?'

'Я воспринял ее так, как она того заслуживала', - ответил Ричард с ледяным недружелюбием, которое не могло бы больше изменить всепрощающие настроения Джорджа, выплесни ему младший брат на колени вино из кубка.

'Понимаю', - смирился Джордж. Да, он понял! Взгляд скосился на Эдварда настолько быстро, чтобы поймать блеск развлечения в его глазах.

'Мне хотелось узнать, станешь ли ты тратить время, отправляясь к Неду хныкать!'

'Начинаю думать, что содержание известного тебе из жалости к пространству можно очертить в форме булавочной головки!' - огрызнулся Ричард, и Эдвард поспешно вмешался: 'Оба! Хватит!' Королю больше не казалось забавным происходящее. Совсем. Одно дело, чтобы Дикон, в конце концов, увидел, каков Джордж на самом деле. Кардинально другое, - серьезная размолвка братьев. Он слишком хорошо на примере кузена Уорвика видел опасность, которую может вскормить недовольство.

'Дикон пришел ко мне не байки травить, Джордж. Тебе следует лучше его знать. Наверное, ты уже как-то накрутил себя? Тогда, ладно. Присаживайся, послушаем твое мнение'.

Джордж сел, и после нескольких мгновений, проведенных в неловком молчании, выпалил: 'Дикон, по поводу твоей руки...Это было чудовищным недоразумением, не более'.

Ричард ничего не ответил, и Джордж заерзал на стуле, в итоге, заставив себя предложить: 'Если хочешь, я попрошу прощения...'

'Я скажу, чего хочу от тебя, Джордж. Чтобы ты держался от Анны, как можно дальше, чтобы не вмешивался в ее жизнь. Это ясно?'

Оскорбленность Кларенса достигла предела терпения, теперь он мог быть уверен, все возможное для восстановления отношений с его стороны сделано.

'Кажется, ты забыл, Анна моя свояченица, и Белле вряд ли придется по нраву манера, с какой вы общаетесь на глазах у всех! Еще меньше ей понравится молва, распространившаяся сегодня в полдень по главному залу, - коли Анна отныне не королева из ланкастерской династии, то она охотно станет девкой Глостера!'

Пальцы Ричарда судорожно сомкнулись на кубке с вином. Но как только он собрался выплеснуть содержимое в лицо брату, почувствовал не поддающийся сопротивлению перехват запястья Эдвардом.

'Осторожнее, Дикон, ты чуть не разлил напиток. Случись такое, Джордж, твое трогательное участие в незыблемости чести свояченицы несколько померкнет. Мы с Диконом только что договорились, - Анне будет лучше завтра поехать к Изабелле'.

'Договорились!' - воскликнул Джордж в крайнем изумлении, сразу развернувшись к Ричарду с ослепительно доброжелательной улыбкой.

'Не могу передать тебе, как это успокаивает меня, Дикон! Я в ответе за эту девушку, конечно, ты понимаешь?'

Ричард не горел желанием поблагодарить Эдварда за совершенное вмешательство и быстро сказал, намереваясь стереть ликование с лица Джорджа: 'Думаю, Анна нуждается в Белле, поэтому согласился... исключительно по этой причине, по ней одной. Но предупреждаю, запомни мои слова. Она останется в замке Гербер, только пока не пожалуется мне на первую же неучтивость с твоей стороны, какой бы незначительной та не оказалась'.

'Я не тот человек, кто плохо обращается с женщинами, Дикон, и мне больно, что ты вменяешь мне подобное в вину!'

'Хорошенько заботься о ней, Джордж. Если не как о свояченице и родственнице нам обоим, то, как о девушке, на которой я собираюсь жениться'.

Строго говоря, это не было правдой. Ричард еще не разобрался с истинной природой своих чувств к Анне. Он знал, что испытывает к Джорджу, самому злопамятному из людей, которых удалось узнать в жизни, достаточно раздражительному для желания ранить противника, ударить в точку, где боль проявится всего сильнее. Молодой человек сразу увидел, что преуспел, паче чаяний.

От внезапного поразительного подтверждения своего самого сильного опасения Джордж тут же потерял дар речи.

'Кровь Христова!' - попытался он отреагировать, но голос от перенесенных чувств почти исчез. 'Ты не можешь иметь это в виду! Ты действительно тянешь руки к Миддлхэму, прибирая вдову Ланкастера, чтобы подтвердить намерения юридически! '

Для человека крупного телосложения Эдвард мог двигаться с потрясающей скоростью, если на то появлялась нужда. Как бы не быстр был Ричард, он оказался быстрее, - ринувшись вперед, младший обнаружил себя отброшенным на стул и удерживаемым там совсем не нежно.

'Полегче, парень', - попросил тихо старший, в то же время, не стесняясь использовать мышечную силу, заставляя младшего оставаться на месте.

Ричард не мог сравниться с Эдвардом в мощи. Более того, стремительные движения поврежденной руке добра не принесли. Резкая боль чрезвычайно поспособствовала освобождению от гнева, он прекратил сопротивляться.

Стоило ему это сделать, Эдвард отпустил хватку, направив бледный тяжелый взгляд на Джорджа.

'Относительно очевидного неприятного послевкусия твоего замечания, Джордж, оно далеко от действительности. Дикон не испытывает надобности прикрываться Анной Невилл, чтобы потребовать Миддлхэм'.

Кларенс, отпрянувший от бурной реакции Ричарда, повернулся, впившись в Эдварда глазами.

'Ты о чем, Нед?'

'Думаю, я достаточно ясно выразился. Миддлхэм принадлежал Уорвику, не относясь к владениям Бошамов, находящихся в числе имущества его жены. То есть, сейчас он принадлежит короне... мне, Джордж, дабы я пользовался им в свое удовольствие. А мне доставляет удовольствие подарить его Дикону'.

'Нед, ты не можешь! Это не честно!'

'Нет? Хорошо, братик Джордж, вдох поглубже сделай', - издеваясь, попросил Эдвард, 'потому что Миддлхэм лишь часть подарка, который я готовлю. Из северных земель Уорвика - Пенрит и Шериф Хаттон - также перейдут к Дикону'.

'Черт тебя дери, ты не можешь!' - голос Джорджа дрожал. 'Я тебе не позволю! Эти земли по праву мои!'

Настроение Эдварда требовало только искры, чтобы разгореться. Он вспылил: 'Советую тебе следить за языком', - последовало предупреждение. 'Или, вероятно, ты нуждаешься в напоминании, - все, чем ты владеешь на данный момент, принадлежит тебе с моего попустительства'.

Джордж тяжело задышал и внезапно ударил по бокалам и графину, неконтролируемым взмахом руки отправив их в вертящийся полет. Ричард и Эдвард вскочили на ноги. Старший брат, не веря глазам, воззрился на капли вина, усеявшие его рукав.

'Знал бы я, что ты собираешься сделать...' Он обошел стол со скоростью, вынудившей Джорджа сделать шаг назад. Но не больше. Вместо дальнейшего отступления средний брат хрипло повторил: 'Нед, ты не можешь так поступить. Не можешь'.

Эдвард снова взял себя в руки. Он разжал кулак и схватил Джорджа за запястье с силой, чуть позже поспособствующей появлению на нем синяков.

'Если мне надо потратить время и труд на внушение тебе, что я могу, а чего нет, Джордж, обещаю, урок ученику развлечением не покажется'.

Джордж выдернул руку и открыл рот, собираясь разразиться горькими обвинениями, разрывающими его язык. Но слова застряли в горле, став реакцией тела на мгновенное осознание увиденного в глазах брата, на опасный пламень, оцениваемый как твердое обещание, как уроза, во всх смыслах этого слова.

В ослеплении от представшего перед ним Джордж повернулся, чтобы уйти, но застыл в неподвижности от звука голоса Эдварда, приводящего в оцепенение интонацией властности, чистого, свободного от ограничений могущества.

'Я не слышал, чтобы вы просили позволения удалиться, милорд Кларенс'.

Резко дернувшись, словно марионетка, нити, управляюшие которой, перепутаны, Джордж сделал усилие, шагнув к Эдварду и скользнув губами по коронационному кольцу брата, инкрустированному сверкающими кроваво-красными рубинами.

Эдвард обернулся к Ричарду, с рычанием произнося: 'Клянусь Господом, наверное, его сгнивший мозг кишит личинками! Никогда не пойму, какой странной извращенной логикой надо руковадствоваться, так поступая, но ни разу не приходилось видеть человека, столь яростно себя обрекающего'.

Он еще некоторое время дал себе волю побушевать, но гнев уже быстро спадал. Старший брат начинал представлять масштаб проблемы, созданной непреклонностью Джорджа. Эдвард знал способность среднего ко всякого рода безумствам. Он был неустойчив и суетлив, глуповат, алчен до земель так, как другие мужчины жадны до женщин. Также Джорджа следовало опасаться. Подтверждений на память приходило множество.

Ему придется что-то дать, чем-то подкупить. Либо так, либо только снести братцу голову с плеч. Знал бы Джордж, как быстра и тонка струйка крови, отделяющая его от колоды, установленной на Тауэр Грин! Но чем его подкупить? Дикон прекрасно удовольствуется одним Миддлхэмом. Но земли для среднего должны быть проблемой Эдварда, а не Дикона. Он намеревался поручить младшему заняться северными владениями. Ситуация в них представляла приоритет, там следовало держать человека, которому спокойно можно доверить умиротворение страны, севернее Трента. А это подразумевает отдать Дикону и Шериф Хаттон. Эдвард резко вдохнул и начал очень медленно выдыхать. Быть может, даже хорошо, что графиня Уорвик так удачно решила удалиться в аббатство Бьюли.

Он с неудовольствием посмотрел на разбросанные бокалы из-под вина и внезапно произнес: 'То, что ты видел этим вечером только предвкушение ожидающих тебя битв с Джорджем, если, действительно, хочешь соединить жизнь с младшей Невилл. Отважишься бороться за нее, я поддержу, и не обсуждается. Но посадить нашего братца в Тауэр из-за его посягательств на чужие имения не получится...как бы сильно я об этом не мечтал! Поэтому я попрошу у тебя крайне много. Удостоверься, что на самом деле хочешь быть с Анной, что она стоит всех сложностей, через которые тебе придется пройти, отвоевывая ее. Просто удостоверься, Дикон'.

Глава третья

Лондон

Май 1471 года

Честь возглавить триумфальное шествие в Лондон доверили Ричарду. Он ехал на лощеном гнедом скакуне, ослепляя зрителей блеском доспехов с высеченными на них Солнечными Всполохами Эдварда и собственным Белым Вепрем. Небо над головой казалось океаном лазури, из открытых окон лился дождь из белых роз, ложившихся темнеть под лучами дневного светила умирающей данью победоносных йоркистов. Хорошенькие девушки размахивали шарфами бордовых и голубых оттенков, ветераны кампаний во Франции приветствовали его проезд мимо, выпивая за здоровье герцога моря эля. Ричард горел от гордости: ему аплодировали как боевому командиру, подтвердившему свою одаренность, что представляло лучшее из посвящений в рыцари, рождавшихся в воображении. Смеясь и проводя коня сквозь стену падающих белых роз, он думал, - этот день останется в памяти навеки.

Кавалькада остановилась перед замком Тауэра, где Эдварда ждали королева и дети. Джордж сразу поехал в Гербер, особняк, перешедший к нему после смерти Уорвика. Ричард, обязанный отбыть на закате следующего дня, дабы преследовать Фальконберга, надеялся найти вечером время - лично туда наведаться, ибо уже девять дней не виделся с Анной. Но, прежде всего, он отправился в замок Байнард, но там Глостера тут же нагнал посыльный от брата, призывающего младшего обратно в Тауэр.

Поднимаясь по ступеням, ведущим на верхний этаж башни Белого Тауэра, Ричард терялся в догадках, зачем столь внезапно снова понадобился Неду, брат вряд ли обрадуется, покидая постель Елизаветы до вечерни. Но все подобные предположения были забыты при виде дамы, выходящей из Палат Совета, красивой, но довольно тяжеловесной для своих тридцати с небольшим лет, его сестры Анны, герцогини Эксетерской.

Озадачившись, Ричард решил, что Анна приходила ходатайствовать за мужа. Эксетер получил при Барнете тяжелое ранение и попал в Тауэр, как государственный преступник.

'Дикон! Дорогой мой!'

Он еще больше поразился, когда сестра раскрыла ему благоухающие объятия, оставив на щеке щедрый след от губной помады.

'Тебе надо приехать пообедать со мной в Колдхарбор. Буду ждать с нетерпением!'

Нед должен был согласиться простить Эксетера, решил Ричард, изумляясь внезапному проявлению сестринской любви, - встречаясь с братом в последние годы от случая к случаю, Анна демонстрировала ему немногим больше, чем отстраненную вежливость.

Эдвард стоял у открытого окна, смотря вниз на королевский дом, находящийся ровно на востоке Тауэрского сада. Он повернулся, с улыбкой говоря: 'Вижу, сестра Анна тебя уже заклеймила!'

Ричард потянулся за носовым платком, раз или два затем проведя им по щеке. 'Что принесло ее сюда, Нед? Хочет освободить Эксетера?'

'Нет, хотя не отказалась бы от услуг в этом деле палача с топором!' Столкнувшись с непониманием Ричарда, Эдвард издал короткий смешок. 'Нет, она сражается за собственную свободу. Видимо, пока Эксетер тосковал в изгнании, сестричка нашла другого, чтобы не замерзнуть в одинокой постели. Боюсь, возвращение мужа после Барнета стало для нее горчайшим из разочарований! Как бы то ни было, Анна добивается моей поддержки в вопросе расторжения брака и просит разрешения соединиться супружескими узами с нынешним возлюбленным. Не то, чтобы она выложила ситуацию совсем напрямик, как понимаешь, но ее намерения достаточно ясны'.

'Из полученного мной поцелуя делаю вывод, - ты согласился на оба пункта?'

Эдвард кивнул. 'Не скажу, что осуждаю Анну за желание избавиться от Эксетера. Но, к сожалению, ее текущий выбор едва ли лучше того, который сестричке навязали в далекие юные годы. Томас Сент-Леджер... Знаешь его?'

Ричард подумал и отыскал нужное воспоминание. 'Твой ближний дворянин? Не тот ли, что встрял в потасовку несколько лет тому назад, подравшись с одним из маршалов прямо во дворце, и был осужден в качестве наказания на отрубание руки, пока ты не заступился за него? Я прав?'

Эдвард улыбнулся. 'Да, это Том, и мне не в новинку таскать для него каштаны из огня. Приятен, но не слишком ослепителен. Если он пришелся Анне по душе... Честно говоря, мне, так или иначе, не особо есть дело до их проблем'.

Ричарду до них также дела не было. Фактически Анна являлась младшему брату чужой. 'Некоторых сложностей с Его Святейшеством Папой я предвидеть не могу. Но матушка способна сыграть совершенно иную роль! Ты же знаешь, она уверена, что брак - явление пожизненное, и обстоятельства тут значения не имеют'.

'Что до этого, мы заключили сделку. Я разбираюсь с Ватиканом, Анна - с замком Байнард!'

Король махнул ладонью по направлению к буфету. 'Плесни нам из графина посередине, Дикон. Там твое любимое, я точно помню?'

Ричард кивнул и выполнил просьбу брата. Обычно Эдвард для удобства держал под рукой одного или двух слуг. Было странно, что старший именно сегодня остался в подобном одиночестве.

'Твой призыв некоторым образом застал меня врасплох', - искренне признался Ричард. 'Я ожидал, что ты дольше пробудешь с королевой'. Как и остальные члены семьи, он впал в обыкновение называть невестку ее титулом, это было безопаснее, ибо, прости Господи, юноша думал, все они должны избегать упоминания христианского имени супруги Эдварда!

Тот просто пожал плечами. 'Намереваюсь, созвать вечером, после службы, собрание совета. Но прежде мне надо побеседовать с тобой, вот и отправил человека'.

У Ричарда упало сердце. Вечернее собрание совета означало, что возможности встретиться с Анной в замке Гербер у него не будет, придется покинуть утром Лондон, так с ней и не увидевшись.

'Я надеялся навестить вечером Анну', - решился напомнить Эдварду молодой человек, но натолкнулся на его покачивание головой.

'Присядь, Дикон. У меня есть к тебе вопрос. Такой, что ты не придешь в восторг, но мне очень нужно знать'.

'Хорошо, Нед', - медленно ответил Ричард, устраиваясь на указанном месте. 'В чем дело?'

'Такое спрашивать не легко. Скажи, как считаешь, Анна может сейчас носить ребенка Ланкастера?'

'Нет!'

Ричард начал подниматься, но Эдвард обогнул стол и схватил брата за руку.

'Подумай хорошенько, Дикон. Ты уверен?'

Ричард снова опустился на стул. Сама мысль вызывала в нем такое отвращение, что он посчитал почти невозможным рассматривать все 'за' и 'против' бесстрастно, но доверие Эдварду одержало верх, поддержанное знанием об обоснованности вмешательства, его свободе от болезненного любопытства.

'Да, я уверен. В последний раз они были вместе почти через шесть недель после Барнета. Не думаю, что он...прикасался к ней после, после того, как стало ясно, что Анна больше не представляет выгоды. Если бы она подозревала беременность, предполагаю, поделилась бы этим со мной'.

Эдвард кивнул. 'Да, я согласен с тобой, Дикон. Я тоже думаю, что Анна поделилась бы новостью. Девушка любит тебя и далека от того, чтобы быть дурочкой, кроме того, она понимает, какое значение имела бы ее беременность'.

'А сейчас, когда ты уверен, что она не носит дитя? Что это значит для тебя, Нед?'

'Полагаю, ты уже понимаешь, Дикон'.

Когда Ричард чересчур сильно покачал головой, Эдвард откинулся на спинку стула со словами: 'Выражение твоего лица говорит об обратном, но, если хочешь, чтобы я озвучил свою позицию, - то я готов. Реши я, что Анна носит ребенка Ланкастера, не было бы повода для задуманного мной на сегодняшний вечер'.

Ричард должен был испытать потрясение, хотя, с чего бы? Оно произошло не из-за делового объяснения Неда, а из-за мало удивительного осознания, младший брат каким-то образом догадывался о планах старшего, видел их именно такими, с памятного момента во дворце лондонского епископа.

'Господи, Нед, только не этот одурманенный дедок...'

'Пока Гарри Ланкастер живет на этом свете, будут появляться желающие создавать заговоры и будоражить восстания, прикрываясь его именем. Представить не могу другого способа положить конец риску, только прервать существование несчастного. Не стану делать вид, что мне такая ситуация по нраву, но и не нужно, дабы я ей восторгался. Достаточно надобности в подобном шаге, чтобы я готов был его совершить'.

'Ты почти шесть лет продержал Гарри в Тауэре, не причиняя ему вреда и не опускаясь до убийства'.

'Пока во Франции находился его живой и свободный отпрыск, было ненужной жестокостью осуждать Гарри на смерть, да и глупой, к тому же. Не считаю, что я более жесток, чем большинство людей, и еще сильнее надеюсь, что не глупее, Дикон'.

Ричарду особенно омерзительным казалось спокойное обсуждение, дискутирование во время распития вина об убийстве безобидного полоумного человечка, того, кто некогда являлся помазанным на царство королем, как бы он это звание не скомпрометировал.

'Нед, ты же никогда не пятнал чести кровью женщины, даже такой справедливо проклинаемой, как Маргарита Анжуйская. Разве ты не понимаешь? Отправить на тот свет это несчастное жалкое создание, занимающее Тауэр, будет не менее постыдно, не менее бесчестно'.

Ричард увидел, как в глазах брата вспыхнуло что-то темное, говорившее, - Нед совершенно не являлся столь отстранен от проблемы, сколь хотел казаться. Непонятным образом, это заставило молодого человека почувствовать себя лучше, если сейчас о лучшем уместно было говорить. Юноша совсем не надеялся на свою способность отговорить Неда от запланированного, раз тот вознамерился осуществить некий проект, Ричард не относился к числу людей, обладающих возможностью отвратить брата от принятого решения. Если Нед уже обдумал готовящийся шаг, младшему оставалось лишь покориться, как бы мало ему этого не хотелось. Покориться чему не удавалось - вере в способность Неда уверенно обречь последнего Ланкастера на смерть, без малейшего внутреннего сопротивления. Эдварду надо понять, такой поступок принесет зло, оставит грубый рубец.

'Дикон, помнишь ночь в Брюгге, когда мы вместе выпивали в 'Золотом Руне'? Помнишь, что я тебе тогда сказал, - львиная доля случившегося лежит на моей совести? Это касалось не только Джонни, Дикон. Я не желал замечать грядущих проблем, пока они не хватали меня за горло. Как иначе мог я позволить задержать себя в Олни? И снова наступил на старые грабли при Донкастере! Нет, я был слишком доверчив и не склонен к подозрениям. И, Господи, как же близко я подошел к утрате всего. Я уже совершил свою часть ошибок в жизни, но никогда не относился к тем, кто повторяет старые промахи. Гарри Ланкастер представляет собой угрозу, каждым сделанным им вдохом он угрожает отвоеванному мной миру. Если у меня есть возможность справиться с опасностью, только прервав это слабое дыхание, быть по сему'.

'Ты можешь оставить его в Тауэре, Нед. Нет необходимости идти на такие крайние меры, хотя бы, не сейчас. Почему бы не подождать?... Понаблюдать, действительно ли появляющиеся мятежники возьмут Гарри на щит?'

'Дикон, пока он жив, будет представлять объединяющее начало для бунтовщиков, источник разногласий внутри государства. Пока он жив, найдутся недовольные, надеющиеся им воспользоваться, возбудить смуту под предлогом вернуть Гарри на трон, сосредоточить разочарованных вокруг его персоны, и не имеет значения, как надежно мы укроем этого несчастного. Пока он жив, Дикон, будет только так'.

Ричард не смог отыскать действенный довод, - в словах Эдварда было слишком много правды. Проблема заключалась не в том, что ему оказывалось не под силу понять холодную логику намерений брата, Ричарду просто совсем не нравилось происходящее.

'Ты не станешь прислушиваться ко мне, знаю. Но я молю Бога, чтобы ты не делал этого, Нед', - тихо сказал он. 'Я тревожусь не о Ланкастере. Как спокойно проходила бы жизнь человека, не знающего и не заботящегося, назовут ли его королем на этой неделе и заключенным на следующей? Это не о Ланкастере, Нед...Это о тебе'.

У Эдварда дернулся уголок губ. 'Моя бессмертная душа, Дикон?'

Ричард угрюмо кивнул, смотря на брата потемневшими обеспокоенными глазами, но не находил ни единого подтверждения воздействия на него своих доводов.

'Ты берешь на себя вину, которую Господь не простит', - ровным голосом напомнил младший, но последующее пожимание Эдварда плечами заставило его испугаться.

'Что до этого, Дикон, я точно узнаю только тогда, когда буду призван к престолу Божьему для отчета. Сейчас же меня больше занимает престол в Вестминстере'.

Глаза Ричарда незначительно расширились. Временами он думал, что Нед слишком близко приближается к богохульству. Тяжело было думать, что вознося молитвы за упокоение душ убиенных отца и деда, следует также основательно просить и за Неда.

Пришлось уступить, с неохотой поинтересовавшись: 'Когда это случится? Вечером?'

'После заседания Совета'.

Того самого Совета, что Ричард скорее всего собирался пропустить. Он поднялся, ощутив внезапную усталость, словно целых три дня не вылезал из седла.

'Если ты так решил, Нед. Только...' Молодой человек заколебался, но потом выпалил с несчастным видом: 'Только я забыть не могу, что он сказал тебе тогда во дворце епископа... Что уверен, в твоих руках его жизнь в полной безопасности. Господи, Нед, если я не могу забыть, как можешь ты, к кому Гарри обращался?'

'Достаточно, Дикон! Более, чем достаточно!'

Ярость на лице брата была такой, что Ричард отпрянул, испытывая ужас перед назревающим гневом, подобным молнии на ясном небе, появившейся без предупреждения, внезапной, яркой и обжигающей.

'Я позвал тебя, дабы оказать любезность, сообщая новость раньше, чем остальным. Эта была любезность, ничего более. Я не собирался спорить с тобой. Мое решение - совершить задуманное, твое - принять мой выбор, и чтобы больше я от тебя об этом не слышал. Не сейчас, не сегодняшним вечером. Самое важное, не сегодня. Все ясно?'

Ричард молча кивнул. Никогда прежде не доводилось ему сталкиваться с гневом Эдварда в полной мере, молодой человек обнаружил, что непримиримость брата страшнее, чем он хотел бы себе признаться.

Юноша был свободен, это читалось меж строк. В дверях Ричард остановился, с несчастным видом произнося: 'Нед, сожалею, если довел тебя до такого состояния. Я не собирался, но...'

Он увидел, что взгляд Эдварда смягчился. 'Вечером я должен видеть тебя, Дикон', - сказал старший брат.

Ричард все еще думал. 'Нед, я скорее пропустил бы заседание, если с тобой все будет в порядке...'

'Не будет'. Выразительно. 'Собрание назначено в этом зале. Начало в восемь. Приди вовремя'.

Оставалось лишь уйти. Ричард с силой захлопнул дверь, но облегчения жест не принес. Стоило выйти во внутренний двор Тауэра, как нахлынуло хорошо ощутимое изумление, - день баловал теплом уходящего в сумерки солнца, лица встречаемых людей растягивались в улыбках, до сих пор демонстрируя радость от сердечного приема, оказанного Лондоном династии Йорков.

Зал проводящегося Совета освещался факелами, распахнутые окна впускали чуть охлаждающий помещение вечерний воздух. Комната окуталась молчанием. Из девяти собравшихся мужчин, семеро не сводили глаз с Эдварда. Ричард единственный не смотрел на брата. Он стоял поодаль от остальных, облокотившись о дальнюю стену, выражение его лица было замкнуто, молодой человек едва ли произнес полдюжины слов с момента открытия собрания. Эдвард мельком окинул младшего взглядом и вновь обратил все внимание на других присутствующих.

Джордж показывал исключительное равнодушие. Прочие члены Совета, тем не менее, как один, разделяли удивительно похожую мину, - неприятие, граничащее с чувством неудобства. Оба свояка Эдварда, Саффолк и Энтони Вудвилл, прежде клялись в верности Ланкастерам, то есть человеку, которого их родственник и король сейчас намеревался убить. Противоречивые воспоминания об этой совершенно позабытой клятве отрывочно читались на их лицах. Как бы то ни было, никто не подавал голос. Эдвард знал, что они ничего не скажут. Во взгляде графа Эссекса читалось неодобрение. Для столь благочестивого человека, каким тот являлся, задуманное королем виделось смертным грехом, подвергающим опасности и его собственную душу. Но и Эссекс ничего не говорил. Хранителем Печати Эдварда служил Роберт Стиллингтон, епископ Бата и Уэльса, в отличие от сотоварищей, он обязан был возмущаться и препятствовать гибели невинного. Вместо этого, святой отец полностью сосредоточился на мерцании потрескивающей свечи, усердно отскребая ногтем липкие капли упавшего воска. Эдвард обвел священника взором, исполненным тонко скрытым презрением, остановившись на Уилле Гастингсе и Джоне Говарде. Трезвые реалисты, оба видели необходимость озвучиваемых намерений. Их король знал это, как и то, что, как и Ричарду, им его намерения совершенно не нравятся.

С возможным исключением Джорджа, в помещении не было ни одного человека, кто слово бы проронил, подумалось Эдварду. Никто из них не расстроится, если Гарри Ланкастер внезапно перейдет во сне в мир иной, подавится до летального исхода куриной косточкой, подхватит простуду, которая окажется для него роковой. Но никто не чувствует сейчас себя в своей тарелке от идеи поторопить бывшего монарха пройти сквозь небесные врата. Этой реакции следовало ожидать, тем не менее, казалось, брезгливость с минуты на минуту помешает собравшимся обречь на гибель человека, столь простого, что многие видели в нем святого.

Эдвард заметил, что Джон Говард обернулся на стуле, смотря в сторону Ричарда.

Для короля это тоже не стало удивительным. Ричард поднес к губам кубок с вином, что помогло скрыть его помыслы. Если брат и знал о наблюдении за ним Джона, то вида не подал. Говард обернулся назад к Эдварду, произнеся, словно каждое слово тщательно взвешивалось: 'Такая мера действительно необходима, Ваша Милость?'

'Ты думаешь, я собирал бы вас всех, если бы без нее можно было обойтись, Джек?' - ядовито спросил Эдвард, скользя глазами по бледным разгорающимся пятнам, начинающим покрывать лицо и шею его немолодого собеседника.

Все шло именно так. Никто не станет противодействовать ему, даже только словесно, в готовящемся убийстве, успокаивающем их чувство опасности и скребущем костенеющую совесть. Все шло, словно Эдвард знал происходящее наперед, ибо накануне вечера он предупредил тревожащий его фактор риска. Поставь старший брат вопрос перед Ричардом на совете, мальчик разразился бы теми же возражениями, которые горячо предъявлял накануне с глазу на глаз. Что чудесно могло привлечь на его сторону против Эдварда остальных...Эссекса и Энтони уж точно, вероятно и Уилла с Саффолком. Какая проблема возникла бы, поддержи собравшиеся младшего, всем известного, как второе 'Я' короля? А затем перед Его Величеством сама собой появилась бы тошнотворная задача пойти наперекор единогласию своего же Совета, приводя доводы в пользу убийства, пока советники ратовали бы за милосердие. И, кроме того, гноясь, подобно переносимой по воздуху заразе, полетели бы меж ними семена раздора, ожидая лишь минуты, чтобы пустить корни. У Эдварда не было намерения позволить ситуации развиться до такого уровня, поэтому он заранее переговорил с Диконом, дабы убедиться, - до худшего не дойдет, дабы подарить себе краткое сознание облегчения от того, что все следует по предварительно подготовленному плану.

'Тогда, замечательно. Я полагаю, мы единодушны касательно того, что должно осуществиться?' Вопрос, конечно, был исключительно риторическим. Эдвард подождал минуту-другую, а затем сказал: 'Я хочу передать слово лорду Дадли. Как констебль Тауэра, именно он обязан проследить за выполнением моих приказов'. Взгляд короля обвел стол, не пропуская никого из сидящих за ним.

'Уилл, ты и Энтони оповестите Дадли о моих намерениях'. Эдвард неожиданно сверкнул глазами в направлении брата, добавив: 'И ты, Дикон'.

По Джону Говарду ясно читалось, он испытывает облегчение, - назвали не его, Джордж по той же причине, еле заметно, обиделся. Уилл всем видом выразил покорность, Энтони - также. Ричард, не веря ушам, впился в брата взглядом.

'Я?'

'Ты лорд-констебль Англии? Я ничего не путаю?'

'Да, но...'

'В чем дело, Дикон? От кого, по твоему мнению, Дадли ожидает получить подобное предписание, если не от моего лорда-констебля?'

Ричард угодил в западню и понял это. Во взгляде на Эдварда сквозил призыв, но осознание неизбежности подчинения сменило его на ярость.

'От меня вы тоже требуете освидетельствовать тело, мой господин?' - очень тихо спросил он, и на миг старший брат усомнился, не зашло ли все слишком далеко, не чересчур ли тяжело задание.

Правда заключалась в том, что Эдвард не хотел удивления членов Совета по поводу, почему он не пошел на попятную, что в любом другом случае, разумеется, сделал бы, почему не двинулся навстречу поддерживающим лорда-констебля и одновременно дорожащим королевским доверием. Пришло в голову, не лучше ли было позволить им удивиться. Глупая и нежданная мысль. Не платит ли Эдвард равноценной монетой Дикону за сказанное ранее... за смелость напомнить то, что очень хотелось бы позабыть? 'Я знаю, кузен, в ваших руках моей жизни ничто не угрожает'. Хуже всего, Ланкастер это и имел в виду, подразумевал каждым вызывающе невинным словом своего заявления.

Эдвард почувствовал воцарившееся вокруг молчание, увидел, что все смотрят на него. Возник вопрос, как много отразилось на его лице, король подозревал, больше, нежели было нужно. Ну ладно, вопрос решен...или почти решен. Что до Дикона, он может помочь брату и сделает это. Вдруг очень потянуло скорее закончить с проблемой, сделать ее частью прошлого, а потом окончательно стереть из памяти.

Уилл словно прочитал мысли Эдварда, неохотно поднимаясь на ноги. Пока он вставал, король внезапно произнес: 'Вот, что я вам всем скажу, и потом повторять не собираюсь. Я не Генрих Плантагенет, чтобы говорить о Ланкастере, его слова, адресованные мученику Томасу Бекету: 'Неужели никто не избавит меня от этого беспокойного священника?' Решение, вынесенное сегодня, принадлежит мне, значит, всю ответственность я беру на себя, как и вину за содеянное оставляю исключительно за собой. Сейчас дело за вами, Уилл и Дикон. Повидайтесь для меня с Дадли. Сообщите ему о необходимости действовать быстро...и чисто. Также объясните нежелательность подозрительных ран. Нам предстоит устраивать государственные похороны'.

Если такое было возможно, после объявленного стало еще тише. Только тогда Джордж внес свой первый вклад в обсуждение.

'Башня Тауэра, где содержится Ланкастер, носит название Уэйкфилдской, не так ли?'

Никогда до этого у Эдварда не оказывалось меньше настроения выслушивать ложные выводы брата: 'Что с того, Джордж?'

'Мне только что пришло на ум, чертово местечко, где погибли наши отец и брат, известно как Уэйкфилдская пустошь. Довольно подходящие друг к другу имена, как считаешь?'

Эдвард посмотрел на среднего. 'Да', ответил он медленно. 'Я ожидал, что ты об этом вспомнишь'.

Тем вечером Елизавета уделила значительное внимание своей внешности. Ее дамы искусно использовали уголь и белладонну, выделяя на лице госпожи зелень глаз, осыпали золотой пудрой высветленные отваром лимона и отполированные шелковой тканью волосы. Она искупалась в розовой воде, в которую добавила аромат, недавно привезенный из Александрии, а затем удобно устроилась в постели - в ожидании супруга.

Эдвард не пришел. Часы тянулись. Сначала Елизавета чувствовала нетерпение, потом раздражение и, наконец, их сменило беспокойство. Минуло целых тридцать три дня с тех пор, как Нед ложился с ней. Конечно, он не избегает ее ради объятий какой-то девки, только не сегодня!

Ярость кипела, но результатов эмоции не приносили. В итоге изнеможение возобладало над злостью, и Елизавета заснула. Однако, ворочаясь ночью, она обнаружила, что наталкивается на теплую кожу. Значит, он все же явился! Для упреков молодая женщина испытывала слишком сильную сонливость, поэтому вытянулась и прижалась к мужу в дремлющем ожидании. Для постельных игр огонь погас, но Елизавета не слишком об этом заботилась, помня, что Эдвард способен разжечь пыл довольно быстро. Она бы скорее предпочла, дабы он разбудил ее посреди ночи ради собственного удовольствия, чем чтобы совсем не приближался к кровати в первый же после его возвращения вечер.

Но долгожданное осязание рук Эдварда на теле все не чувствовалось. Полностью проснувшись, Елизавета открыла глаза, увидела, что он лежит на спине, вглядываясь в пространство где-то над головой.

'Нед?'

В предвкушении его прихода она оставила факелы зажженными, сейчас они еще горели, но свет уже не был мягким. Рот Эдварда избороздили глубокие впадины, вокруг глаз исчезли мимические морщинки, обещающие смех. Подозрения в развлечениях с одной из придворных грязнуль сразу вылетели из головы. Ее муж выглядел осунувшимся, с лица стерлись все признаки человека, привыкшего удовлетворять свои потребности где угодно.

Он повернул голову на звук ее голоса, обняв рукой за плечи, но не более. 'Любимый, я ждала тебя', - пожаловалась Елизавета и почувствовала на губах губы Эдварда. Поцелуй в высшей степени не отвечал питаемым надеждам, она едва удерживала его внимание, не говоря об интересе. 'Нед? Что произошло? Что не так?'

'Все нормально'. Эдвард поправил подушку под головой, устроившись в постели поудобнее. Спустя какое-то время он сообщил: 'Сегодня я приговорил Гарри Ланкастера к смерти в Тауэре'.

Елизавета не была уверена, как ей следует реагировать. Она выбрала честность, произнеся: 'Я рада, Нед. Это, конечно же, был единственный разумный выбор'

'То есть, ты одобряешь?'

'Я твердо убеждена, в могиле Ланкастера мы погребем наши проблемы. Но, Нед, что с девушкой? Что с дочерью Уорвика? Она не может носить ребенка принца?'

'Временами я забываю, какой замечательный мозг покоится под твоими шелковистыми локонами', заявил Эдвард, перебирая пальцами разметавшиеся по изголовью пряди. 'Но в этом нам повезло. Я не думаю, чтобы Анна была беременной'.

'Что ты будешь делать, если она все же ждет ребенка?' - заинтересованно спросила Елизавета, и Эдвард смахнул волосы со лба, отчасти нетерпеливо и слегка защищаясь ответив: 'Что я могу сделать, Лисбет? Проследить, дабы ребенка отправили к бенедиктинцам, сделали послушником и воспитали в стремлении вручить жизнь Господу'.

'Кстати', - задумчиво предложила Елизавета, 'мне думается, монастырь станет наиболее подходящим местом для барышни Невилл. Заставь ее постричься в монахини, Нед. Зачем без нужды напоминать людям о ланкастерском принце, к текущему моменту мирно почившем? Позволь девушке уйти из общей памяти, и также быстро забудется и незаметно поблекнет Эдуард'.

Слова жены вызвали на губах Эдварда кривую усмешку, ее неприязнь ко всем, носящим фамилию Невилл ему прекрасно известна. 'А вот это, любимая, сверх меры порадует моего братца Джорджа, а ты понимаешь, мне не по душе помогать ему, и с данной загвоздкой ничего не поделаешь! Более того, на девушку положил глаз Дикон'.

'И ты хочешь отдать ее ему?' - воскликнула пораженная Елизавета.

'Я отдам Дикону все, что он захочет'.

Она собралась возразить и открыла рот, но тут же взяла себя в руки. Елизавете была в новинку внезапная милость к герцогу Глостеру, привезенная мужем из Бургундии, словно зловредная иностранная зараза. Она никогда не питала к Ричарду особой симпатии, хотя определенно предпочитала его невыразимо мерзкому Кларенсу, но сейчас в голове билось, - можно научиться без проблем пылко ненавидеть юного Глостера, если Нед какое-то время станет продолжать в том же духе. Продолжая тему Ричарда, Эдвард поделился: 'Дело с Ланкастером он воспринял довольно тяжело. Но я сильно ожидал подобного. Кузен Уорвик, иногда ухитрявшийся загодя читать между строк, как-то поймал Дикона на двойном несчастье - соединении высокой нравственности и идеализма!'

Он тихо рассмеялся себе под нос, больше с волнением, чем забавляясь, что вынудило Елизавету сжать губы. Простое упоминание о Уорвике всегда действовало на нее раздражающе, будто внезапное оскорбление.

'Наверное, я поступил неверно, отправив его к Дадли. Уилл вернулся...после передачи приказа. А вот Дикон нет', - сказал Эдвард и вздохнул. 'Хороший он человек, этот Уилл. Ему тоже эта история поперек горла. В отличии от них, от всех'. Такой разброс в мыслях совсем не был похож на Эдварда. Елизавета приподнялась на локте, вдруг испытующе рассматривая мужа.

'Как только меры были приняты, Уилл велел Дадли отвести себя в Уэйкфилдскую башню. Верный Уиил. Он сказал, что Дикон не пошел, как и Энтони, разумеется'.

При упоминании о ее брате его голос изменился, приобретя интонацию, весьма далекую от хвалебной. Елизавета почувствовала, внутри нее начинает расти негодование. Как Эдвард может столь терпеливо рассказывать об отказе Глостера и тут же винить в подобном поступке Энтони?

'Лисбет, я тебе рассказывал о времени, когда чуть не стал причиной гибели Николаса Даунелла?'

'Ради всего святого, кто такой Николас Даунелл?' - огрызнулась Елизавета, все еще раздраженная тем, что в ее глазах представляло несправедливое обвинение брата, но Эдвард сделал вид, будто не заметил тона супруги, и продолжил, словно ей действительно интересно. 'В Ладлоу он служил мне и Эдмунду. Для паренька, чуть старше нас, задача, поставленная перед ним, составляла определенную сложность. Следовало стараться уберечь Эдмунда и меня от утопления в Тиме или от спуска по замковым зубчатым стенам на веревках или от других, подобных им глупостей, способных прийти нам в головы!'

'Однажды летом...вероятно, мне исполнилось лет одиннадцать либо около того, мы трое обнаружили в скалах Уитклиффа то, что посчитали гнездом мигрирующего ястреба. Я решил забраться наверх и выяснить точно, пользуясь временным отсутствием хищника. Раньше у меня не было проблем с высотой, но тогда я и не взбирался по утесам как личинка, хватаясь за малейшие выступы и кустарники неожиданно оказавшихся отвесными гор! Довольно быстро я кувырнулся вниз, мешковато приземлившись у ног Николаса и Эдмунда, задыхаясь и с полным крови ртом.

Такой финал с фанфарами положил конец их интересу к ястребам, гнездам и прочим приключениям! Но я оставался настроен, несмотря ни на что, воспитать одного из слетков, дабы сделать из него собственную охотничью птицу. Снова напрягаться ради нового восхождения уже не получалось. Эдмунд даже немного участвовать в моей авантюре не хотел, он всегда обладал достаточной долей здравого смысла, которого хватило бы на нас двоих! Вот я ...я велел Николасу залезть наверх и принести оттуда гнездо'.

Эдвард повернулся и посмотрел на жену. 'Он не горел желанием это делать. Но я распорядился и полагаю, Николас испугался потерять лицо, признавшись в испытываемом страхе. Он совершил попытку и на обратном пути потерял равновесие и упал. Я был всецело уверен в его смерти. Николас выжил, но сломал несколько ребер, раскроил голову и... Учитывая, что могло случиться, ему повезло.

Отец, когда услышал о произошедшем, пришел в самую чудовищную ярость, которую только можно себе представить. Не помню, как поступили со мной, скорее всего, от души выпороли. Навсегда запечатлелось сказанное матушкой после того, в чем мне пришлось ей признаться. Она только взглянула на меня и произнесла: 'Эдвард, никогда не приказывай того, что не стал бы делать сам''.

'Почему, Нед?'

Елизавета так удивилась, что ровно села на колени, смотря на мужа сверху вниз. 'Тебя действительно тревожит вынужденность осудить Гарри на смерть?'

Эдвард обернулся к ней с неожиданной резкостью. 'А ты на что надеялась? Что мне будет приятно? Тебе кажется, мне по нраву мысль убить такого человека? До святости простого дурачка, мало что делавшего, только молившегося и кормившего воробьев, приманиваемых им к своему окну? Господи, женщина, естественно, меня это тревожит!'

Мужчины, подумалось Елизавете, самые большие в мире дураки. Дальше он заговорит о чести и рыцарственности и еще Бог знает о каких глупостях...Словно в смерти всегда должна быть какая-то честь! Но коли Эдвард хочет сейчас облегчить свою совесть, пусть спокойно это делает, она далека от мысли отказать супругу в подобном сомнительном утешении. Елизавета с уверенностью чувствовала, - данное развлечение не затянется после рассвета надолго...Ношение власяницы не в природе ее мужа.

Он смотрел на нее с неодобрением, Елизавета понимала, готовый обвинить...залатать собственную неуверенность в правильности совершенного за счет жены. Еще лучше было понятно, что не стоит расточать Эдварду изъявления приторного сочувствия, которые успокоили бы срыв любого другого мужчины. Для этого Нед слишком хорошо ее изучил, он сразу считал бы фальшь приносимых соболезнований и пришел бы к выводу, - жена лжет. Елизавета взвесила степень выгодности разных вариантов, улыбнулась и наклонилась, дабы жарко поцеловать Эдварда в губы. Лжи между ними никогда не возникало.

Ответ оказался не более воодушевляющем, чем раньше. Он принял поцелуй, но не более, и вскоре Елизавета получила неопровержимое свидетельство безразличной реакции тела супруга. Нахмурившись, она немного отстранилась, и Эдвард потянулся к ее щеке, успокаивающе шепча: 'Не терзайся, любимая. Я слишком устал сегодня вечером, чтобы испытывать иные желания, помимо надежды заснуть. Завтра я тебя не разочарую, обещаю'.

Елизавета вскинула голову, отбросив всполох света, покрывший ее грудь и плечи, распространяясь на Эдварда. Редко, когда он показывал себя менее пылким, чем супруга в стремлении к физическому удовольствию, что больно кололо, кололо именно этой ночью. Ей крайне необходимо было знать о его страсти, такой, какая могла сравниться со сжигающим изнутри голодом, удовлетворить который способна только она. Это знание служило талисманом, что Елизавета привыкла использовать в борьбе против постоянных супружеских измен и ненависти к ней подданных. Более того, сейчас ее мучили горькие мысли о тридцати трех промелькнувших ночах. Слишком хорошо она понимала, в прошедшие недели Эдвард себе ни в чем не отказывал! Он мог хотя бы ограничиться самым простым, восполняя Елизавете пустоту долгих дней разлуки. Она являлась его королевой, а не одной из девок, требующихся лишь для наслаждений.

Тяга Елизаветы к Эдварду, не в последнюю очередь, охлаждалась проблесками старой и крайне хорошо знакомой обиды. Некоторые из их самых волнующих соединений рождались из ссор. Она снова наклонилась над ним, почти прикасаясь к губам.

'До завтра, Нед, чересчур долго ждать'.

Он рассмеялся. Не существовало способа вернее восстановить хорошее настроение Эдварда, чем признаться ему во владеющем Елизаветой желании. Следующий поцелуй вызвал большую отзывчивость, но ответные действия совершались скорее из потакания ее жажде, а не из пробудившегося собственного вожделения. Елизавете хотелось большего, - заставить Эдварда заняться с ней любовью, а не просто ублажить, исполняя супружеский долг.

'Знаешь, Нед...Я бы побилась об заклад, что ты совсем не так устал, как тебе кажется', - промурлыкала она. 'Правда, готова поспорить, в твоих венах кровь так же горяча, как в моих, и не сомневаюсь в способности доказать это без каких бы то ни было затруднений!'

Елизавета увидела, что заявление заинтриговало Эдварда. Он прижался к ее шее, прошептав: 'Угрожаешь или обещаешь?'

'Тебе следует решить самому', - ответила она и со смехом скрылась под одеялами. У нее тоже улучшилось настроение, стоило перейти на знакомую почву, настолько же знакомую, сколь хорошо Елизавета знала тело, отвоевываемое ею сейчас у сна и равнодушия. Питаемые ожидания не были обмануты, все оказалось не так уж и сложно. Одной из самых приятных характеристик природы Эдварда, приходилось согласиться, являлась и самая пугающая, - его легко будет соблазнить даже на смертном одре! Она соскользнула ниже, услышав изумленное: 'Любимая, твои волосы меня щекочут!' и снова расхохоталась.

Когда Елизавета вновь подняла голову, Эдвард уже не представлял собой олицетворенное безразличие. Никогда она не чувствовала такую защищенность, уверенность в себе и в муже, как в моменты разжигания в нем внезапного страстного стремления обладать ею.

'Требую возмещения, мой господин', - задыхаясь, произнесла Елизавета. 'Согласны ли вы, что я выиграла пари?'

Простыни и одеяла упали на пол, смешавшись с распущенными волнами ее волос. Эдвард ощущал, что очутился в коконе из шелка.

'Ведьма', - согласился он, подавив возглас от последовавших действий, горячо притягивая Елизавету и увлекая за собой вниз.

Испарились мысли о зловещем образе, преследовавшем Эдварда после полуночи, о тщедушной сутулой тени, расползавшейся в темноте часовни, устроенной для личных молитв короля. Забылись еле сдерживаемые передергивания лица Уилла во время его отчета об увиденном при посещении Уэйкфилдской башни, совершенном, дабы удостовериться в убийстве. В преступлении, произошедшем перед самим алтарем Сына Единородного Господа Иисуса Христа. Больше не стоял в глазах обвиняющий в предательстве взгляд Дикона. Все мысли сосредоточились только на Лисбет, - стонущей и цепляющейся за него ногтями. Потом ушли и мысли о ней, оставив лишь острые физические ощущения, захватившие каждую клетку тела.

Последовавшее наутро известие о скоропостижной смерти Гарри Ланкастера, имевшей место в Уэйкфилдской башне Тауэра во вторник ночью, поразило лондонцев. По традиции общественная демонстрация тела состоялась в Соборе Святого Павла и монастыре Блэкфрайерс, после чего его тихо похоронили в аббатстве Чертси. Некоторые люди предполагали, что слабую волю к жизни Гарри оборвало горе от потери сына, другие говорили, что такой конец - знак Божьей милости. Тем не менее, большинство обменивалось понимающими взглядами и мрачными осторожными улыбками. Кто-то пожимал плечами, кто-то ругался и возносил тайные молитвы за душу несчастного неудачника, вдруг превратившегося в святого мученика. Но все эти горожане спешили громко объявить о своей преданности Эдварду Йорку, монарху, овладевшему Англией и вновь помазанному, уже кровью, при Барнете и Тьюксбери.

Глава четвертая

Лондон, май 1471 года

Вероника де Креси была второй дочерью рыцаря, присягнувшего на верность Рене Анжуйскому, и появилась на свет только после смерти отца. Она не обладала никакими правами на наследство. Когда ее батюшка отошел в мир иной, пав в неравной схватке с болезнью легких весной 1459 года, скромные владения де Креси перешли к его единственному сыну, Гийому. То малое количество драгоценностей и серебряной посуды, что Креси-старший сумел накопить, оказалось потрачено за год до рождения младшей дочери, став приданым сестры девушки, Марты. На долю Вероники ничего не осталось, она была плодом ошибки, придя в этот мир после того, как детородный возраст ее матушки давно завершился.

Ее детство в Обепине, усадьбе де Креси в Шатийонне на Луаре особым счастьем не отличалось. Дело не в том, что Гийом хотя бы раз проявил к ней явное недоброжелательство. Но их мать умерла, когда Веронике исполнилось всего три года, а отец последовал за супругой к Господу два лета спустя, поэтому Гийом не преисполнился радостью, оставшись с маленькой сестрой, уступающей ему на целых двадцать два года, на руках. Ей не отложили имущества на приданое, отчего малютка почти точно могла остаться в старых девах, если только пожилой вдовец не посчитает приемлемым закрыть глаза на отсутствие у нее земель, предпочтя менее основательные выгоды, которые юная супруга способна предложить стареющему мужу.

Будучи столь часто предостерегаема на тему своей ограниченности в возможностях Гийомом и его острой на язык женой Мадлен, Вероника сочла истинным чудом, когда на пятнадцатую осень ее жизни брат возвратился в Обепин с новостью о получении для нее места в штате сестры его сеньора, герцога Жана Калабрийского.

Вероника пришла в восторг. Для нее совсем не имело значения, что Гийом добился выгодного положения исключительно по причине отсутствия конкуренции. Некоторым казалось, что у ее госпожи, дочери герцога Рене, Маргариты, блестящие перспективы. Все понимали, что она, когда-то бывшая английской королевой, сейчас полностью зависит от милости отца и брата, герцога Жана. Вероника даже не задумывалась над этим вопросом, она горела желанием сменить тесные рамки Обепина на незнакомые ожидания от двора Маргариты в Кере.

Насколько приезд туда взволновал девушку, настолько же быстрым и глубоким разочарованием он обернулся. Маргарита предстала озлобленной, нетерпеливой женщиной, едва замечающей существование новой фрейлины, кроме моментов совершения ею ошибок и вызывания тем самым неудовольствия бывшей английской владычицы. Вероника чувствовала рядом с изгнанной ланкастерской королевой непреодолимый страх и совершенно не питала к ней симпатии.

По душе ей пришелся принц Эдуард. Сначала он абсолютно очаровал новенькую. Молодой человек был намного интереснее и свободнее в общении, чем знакомые Веронике сельские юноши Шатийонна на Луаре. От его внимания не укрылось расширение материнской свиты, Эдуард время от времени заигрывал с ней и смеялся, когда заставлял краснеть. Вскоре она заметила, что принц только развлекается. Получая удовольствие везде, где только можно, молодой человек не вовлекал в свои забавы дам матери, не важно, насколько красивыми те были. Вероника знала, она могла рассчитывать лишь на ничего не значащую болтовню. Эдуард являлся принцем в изгнании и барышне ее положения был способен предложить только постель. А она хотела большего, намного большего. Имея в памяти с каждым днем сильнее стирающиеся обрывки воспоминаний о нежности, полученной в детстве, Вероника мечтала, чтобы ее любили.

Поэтому, Вероника пыталась умаслить Маргариту изо всех сил, любуясь на принца Эдуарда с почтительного расстояния и чувствуя себя удивительно одиноко, сама не понимая, почему. С чего ей тосковать по Обепину, где девушку окружало так мало радости? Но, если это не ностальгия по покинутому дому, что тогда?

В декабре, во время скромного празднования Рождества обнаружилось, - придворные праздники несказанно впечатляющи, по сравнению с обычаями родных мест Вероники. Стоило замку украситься вечной зеленью, а Маргарите и Джону Мортону удалиться обсуждать поздно ночью английскую политику, к юной фрейлине пришло негаданное чувство.

Он был на несколько лет старше ее, молодой английский рыцарь, который приходился другом и товарищем по изгнанию Джону Бофору. Сэр Ральф Делви, тихо расхохотавшийся, когда Вероника робко обратилась к нему как к месье Раулю. Рассмешить его удавалось легко. Ральф не относился к числу привлекательнейших мужчин, но двигался с томным ленивым изяществом, а смех освещал его тонкое, достаточно невыразительное лицо обаянием, буквально лишающим девушку способности дышать.

Никто и никогда не уделял Веронике столь неподдельного внимания, сколь ей досталось от Ральфа в то Рождество. Он отыскивал новую знакомую, как бы ни была она захвачена исполнением повелений Маргариты, подшучивал над ней, чего до него другие не делали, начал обучать английскому языку. Ральф проявлял игривость и нежность, ему не составило труда предъявить права на чувства, а потом и на тело подруги. Тайные любовные взаимоотношения продолжались всю весну 1470 года, самый счастливый на тот момент отрезок жизни Вероники. Даже страх раскрытия секрета Маргаритой и позорного изгнания не мог ничего сотворить со счастьем, даруемым английским возлюбленным. Сезон обернулся тремя месяцами почти совершенного счастья. Дальше Ральф начал избегать ее, в конце концов, порвав отношения. Веронике оставалось молча горевать о преданном доверии, потере невинности и о любви, так щедро расточаемой человеку, совсем не питающему взаимности.

Между тем наступило лето, и внезапно все невероятно изменилось. Во Францию прибыл английский граф, известный под прозвищем Творец королей. Король Людовик вызвал в Анжер Маргариту, которая, по возвращении в Кер, оказалась полностью в руках вельможи, ненавидимого ею за перенесенные катастрофы прошлых лет так же страстно, как и Эдвард Йорк.

В августе Вероника ехала в королевскую резиденцию Людовика, размещавшуюся в Амбуазе, куда Маргарита перевела свой двор. Почти незаметно для самой девушки стало понемногу восстанавливаться душевное равновесие. Амбуаз был намного интереснее Кера, в нем оказалось намного проще избегать встречи с Ральфом, будущее манило неведомыми перспективами. Вероника попала в число тех, кого отобрали служить английской барышне, предназначенной в жены принцу Эдуарду.

С первого взгляда Вероника почувствовала к Анне Невилл инстинктивную симпатию, в дальнейшем обернувшуюся глубокой привязанностью. Анна непереносимо страдала, но, тем не менее, никогда не срывалась на нее, как и на других своих дам. Вероника ни разу не стала для Анны козлом отпущения, кем так часто была для Маргариты. Обрадовать новую госпожу оказывалось очень просто, чего никак нельзя было ждать от графской дочери. И Анна была принцессой Уэльской, которой в один прекрасный день суждено стать английской королевой. Когда настало время покидать Онфлер и отправляться в Англию, у Вероники не появилось и тени сомнения. Во Франции ее ничего не держало. Будущее заключалось в Анне, в жизни на чуждых еще берегах Туманного Альбиона.

Сокрушительные для Анны и Изабеллы новости о случившемся на поле Барнета, Веронику потрясли не меньше. Ее сердце болело от страданий, испытываемых покровительницей и другом, одновременно мучаясь от чудовищных предчувствий. После смерти графа Уорвика Анна уже не представляла ценности в глазах Ланкастера. Она больше не имела перспективы воцариться на родине.

Грядущее самой Вероники? Ей исполнилось семнадцать лет, не подаривших девушке ни друзей, ни семьи, готовых прийти на помощь, не существовало никого, дорожившего скромной фрейлиной. Вероника ничего не знала о политической ситуации в Англии, принимая как должное предполагаемую победу графа Уорвика. Сейчас всесильный Творец Королей был мертв, и вдруг показалось очень вероятным, - триумф окажется на стороне йоркистов, захвативших ее в ловушку на чужой земле, давно французских жителей не привечавшей.

Вероника поверить не могла, услышав, что Анна отправляет ее в безопасное место, переводя в штат герцогини Кларенс. Поступок принцессы Уэльской тем более ошеломил, что она, прежде всего, побеспокоилась о благополучии своей придворной дамы, тогда как собственное будущее супруги Эдуарда висело на тончайшем волоске. Благодарность переполняла настолько, что Вероника в слезах расцеловала Анну и предложила остаться с ней. Та отказалась, поцеловав фрейлину в ответ и прошептав: 'Вероника, молись за Йорка. И за меня'.

Она молилась, пылко и самоотверженно молилась за победу зловещих йоркистов, известных только по ланкастерской ругани. Для Вероники сейчас имела значение лишь Анна, девушка понимала, - без триумфа йоркской партии ее госпожа окончательно погибнет, что принесет гибель самой Веронике.

Девушка не была бы несчастна в замке Гербер, имей она уверенность в безопасности Анны. Сначала Изабелла Невилл внушала некоторые опасения, внутренний голос говорил, - ничего не поделать с попытками расположиться к герцогине после свадьбы Анны, но вскоре стало ясно, Изабелла мало озабочена частной жизнью своих придворных, совсем не обладая злопамятностью, дабы поддерживать недовольство. Временами она даже оживлялась, демонстрируя Веронике определенную равнодушную доброту, словно вспоминая о долге перед отсутствующей сестрой.

Часто приходило на ум, как Маргарита повторяла утверждения о покровительстве Йоркам лукавого. Сейчас Вероника считала, - с покровительством дочь Рене Анжуйского не ошиблась, но исходило оно от Господа. Менее, чем через месяц, все закончилось. Йоркистский король победил. Принц Эдуард погиб, и бывшая фрейлина его вдовы ощутила по этой причине болезненное сожаление, думая, каким молодым и красивым он был. Однако, к Маргарите, провезенной в открытой телеге по улицам Лондона на глазах у улюлюкающей толпы, ее сожаления не относились. О чем Вероника по-настоящему тревожилась, так это о безопасности для Анны. С принцессой Уэльской все оказалось хорошо, она собиралась приехать в Гербер, ко двору сестры, где ее раны бы зажили и начали забываться. Зажигая в храме свечи в благодарность за спасение покровительницы, Вероника нетерпеливо ожидала ее возвращения из Ковентри.

День продуманного входа короля Эдварда в Лондон оказался для Вероники незабываемым. Анна не выразила никакого интереса, дабы выйти и полюбоваться на триумфальное шествие. Потратив время на безуспешные уговоры, девушка, в конце концов, решила самостоятельно ускользнуть, ибо горела желанием посмотреть на йоркистских лордов, приветствуемых горожанами.

Она впервые гуляла по Лондону, который в ее глазах даже в спокойные минуты внушал страх, одна и о совершенной выходке сожалела совсем не долго. Под флером празднования таились отвращаюшие взгляд подводные течения взаимной нетерпимости. Лондонцы, только что начавшие оправляться после немалого испуга, иногда терзались подозрениями, что бастард Фальконберг вполне способен захватить их столицу. В качестве незаконнорожденного кузена графа Уорвика, он теперь рассматривался как сторонник Маргариты, а бывшую королеву склоняли на все лады за ущерб, им нанесенный в момент обстрела Тауэра. Местные жители живо напоминали друг другу, до их родного Лондона этой даме никогда дела не было, она так и осталась от макушки до ногтей француженкой.

Не в такое время следовало гулять без провожатых девушке, подобной Веронике, когда она могла выдать свое иностранное происхождение, только заговорив. Без малейшего предупреждения юная фрейлина оказалась окружена хохочущими юнцами, насмехающимися над ее произношением и льющими вино на ее платье. К счастью, обнаружились прохожие, пришедшие на помощь. Спасители, владелец трактира в Олдгейт и его сын, не только пообещали мучителям барышни избить их в котлеты, но и настояли на том, дабы отвести ее с собой домой.

Не успела Вероника понять, что происходит, как уже сидела напротив открытого очага, получив кружку эля и сочувствие, внесшие немалый вклад в восстановление ее душевного равновесия. Супруга трактирщика оказалась не меньше, как Доброй Самаритянкой, настояв на очистке заляпанного вином платья гостьи, после чего казалось проявлением благодарности принять приглашение поужинать с семьей новоприобретенных друзей. Девушка обнаружила, в душе они остались верны Ланкастерам, и придумала способ воздать им за доброту, пересказывая множество достоверных случаев, имевших место в Кере или относящихся к потерявшей все на Кровавом Лугу Тьюксбери королеве.

Было уже поздно, когда по замолкшим улицам трактирщик с сыном проводили Веронику назад к замку Гербер. На часах пробило почти десять вечера, значит, отсутствие длилось около восьми часов, но, к огромному удивлению девушки, Анна не задала ни единого вопроса, казалось, совсем не заметив отсутствия компаньонки. Еще более странной в глазах Вероники предстала наружность принцессы. Она оставила свой траурный наряд, облачившись в красивейшее из имеющихся платьев из легкого шелка сапфирового цвета, отделанное бледно-голубым бархатом. Было видно, волосы расчесывались так долго, пока не начали сиять подобно атласу, покрыв спину волнами переливающихся оттенков темного золота, листвы поздней осени и сожженной корицы. Анна явно провела значительную часть времени перед зеркалом в спальне, что поражало в ровеснице, относящейся к собственной внешности скорее небрежно.

Вероника закрыла за собой дверь комнаты, пройдя вперед, чтобы посмотреть на Анну с некоторым замешательством. Девушке, очевидно, не нужно покидать замок Гербер, - женщины никогда не распускают волосы, за исключением пределов дома. Тем не менее, точно, что она не стала бы так одеваться ради одинокого времяпрепровождения в собственных покоях!

'С кем вы провели вечер, дорогая?' - шутя, спросила Вероника. 'С Его Милостью Королем?'

'Я надеялась' - голос Анны звучал столь тихо, что подруга едва могла услышать ее, - 'надеялась на приход кузена'.

'Вашего кузена? Вы имеете в виду...герцога Глостера?' Вероника заинтересовалась, вдруг вспоминая, что Анна как-то рассказывала ей о предложенной помолвке с упомянутым кузеном Глостером, запрещенной его братом Эдвардом.

'Анна...Я не хотела вмешиваться, но уже долго задавала себе вопрос о ваших взаимоотношениях с кузеном. Когда бы вы не произнесли его имя, ваш голос меняется, становясь заметно нежнее. Он вам не безразличен, не так ли?'

'Я люблю его', - бесхитростно ответила Анна. 'Всегда любила. Даже в детстве...Понимаешь, батюшка намеревался поженить нас, я выросла с этой мыслью. Она казалась такой естественной... Никогда не думала, что может случиться иначе. Мои устремления всегда были посвящены Ричарду, Вероника. Только Ричарду'.

'А что по поводу него, Анна? Что он к вам испытывает?'

'Я...Я не уверена'. Светлая кожа девушки потемнела, лицо и горло густо покраснели. 'Тот день в Ковентри мы провели вместе, Ричард был так...так ласков ко мне, Вероника. Рядом с ним я чувствовала себя в безопасности, хотя успела забыть о существовании подобной надежности. Я осмелилась надеяться...что все еще важна ему, что он может хотеть видеть меня рядом и сейчас, и после брака с Ланкастером...Но потом я все испортила, позволив Ричарду столкнуться с моими страхами...'

Не было надобности выражаться более ясно, Анна уже давно поведала Веронике, как ужасны оказались ночи, проведенные в постели Эдуарда.

'Дорогая Анна, послушайте меня. Я правильно поняла, что он пытался добиться слишком многого и слишком быстро? Может статься, вы несколько задели его гордость, но он излечится. Если ваш Ричард пусть и наполовину таков, каковым вы его видите, то осознает, - проблема не только в ваших поступках, но и в нем, что сыграло более значительную роль'.

'Вероника, если бы я могла быть так же уверена, как и ты. Если бы он только пришел сегодня вечером...'

'Анна, если вы его любите, то должны больше верить дорогому вам человеку. А сейчас позвольте задать вам вопрос. Знаю, вы ничего не хотите сильнее, чем сделать Ланкастера частью вашего прошлого. Но тогда зачем вы продолжаете носить обручальное кольцо?'

Анна удивилась, взглянув на свою руку внезапно ставшими задумчивыми глазами. 'Да', - медленно ответила она, 'зачем я это делаю?' Она начала стягивать украшение, в конце концов, сорвав его с пальца. С минуту Анна перекатывала кольцо на ладони, раздумывая над возможностями дальнейших действий, но тут ее поманили открытые настежь ставни. Соскользнув с кровати, девушка подбежала к окну и одним ловким движением выпустила груз с ладони в пространство, с мрачным удовлетворением наблюдая за исчезновением свидетельства о прошлом в темноте, не оставляющем и следа траектории полета.

Анна не приветствовала возвращение в Гербер зятя, но ее сомнения казались беспочвенными. Джордж уделил ей совсем мало внимания, стычки, подобной состоявшейся в Ковентри, не повторилось. Июнь пролетел без происшествий. Июль ворвался в жизнь яростным ливнем, - конюшни так и остались окруженными лужами грязи. Вероника обеспокоенно остановилась. Одна из ценных собак породы аланов ощенилась, и девушка наслаждалась, любуясь ежащимися и пищащими комочками, взбирающимися по терпеливой матери, с аппетитом жующими друг у друга хвосты и исследующими границы своего ограниченного лошадиными яслями мира. Но, как бы ни были притягательны щенки, Вероника не собиралась задерживаться на болоте, в которое превратились конюшни, и повернула к жилым строениям.

Во внутреннем дворе оказались привязаны лошади, увидев которых Вероника замедлила шаги. Взгляд сверкнул по расхаживающим людям и отметил украшающего их рукава Белого Вепря. Пусть неблизкое, но знакомство с английской геральдикой уже состоялось. Девушка взлетела по ступенькам в большой зал. Там сгрудились, по меньшей мере, человек пятьдесят, большинство состояло из вассалов герцога Кларенса, обладающего двором из трехсот или чуть более приверженцев. Сейчас они ожидали приказаний сеньора, являясь зачарованными свидетелями разгоряченного обмена выпадами между своим господином и его братом.

'Говорю тебе, Дикон, ты не можешь с ней увидеться. Анна болеет, проводя в постели уже целую неделю. В прошлый раз, когда ты был здесь, я тебе успел, по-моему, это объяснить. Придется вернуться потом'.

'Ты знаешь, Джордж, завтра я отбываю на шотландскую границу!'

'Замечательно, тогда у тебя проблемы. Но я в них не повинен. Разумеется, ты не будешь меня винить в болезни Анны'.

'Нет...поверь я, на самом деле, в ее недомогание!'

'Мне мало разницы, веришь ты мне или нет. Ты хотел встретиться с Анной, - Анна занедужила. Она до сих пор плохо себя чувствует. Чего ты от меня желаешь? Пустить тебя на ее ложе болезни? Мой врач сказал тебе, - ей нельзя принимать посетителей. Повторите ему, доктор Рэнделл, может статься, сейчас ваши слова подействуют!'

'Милорд Кларенс говорит правду, Ваша Милость. Я всю неделю ухаживал за леди Анной. Ее недомогание не несет опасности, но барышня перенесла лихорадку, все еще держащую свою хватку, и пострадала от слабости желудка. Поверьте, я не могу позволить моей подопечной сразу принимать посетителей после таких сложностей, господин'.

'Если ты лжешь, Джордж...'

'Что ты сделаешь, Дикон? Напомнить тебе, что ты под моей крышей гость? Добавлю, довольно нежеланный... Хотя бы, пока ты не научишься следить за своими манерами!'

Зрители застыли, с горячим нетерпением ожидая худшего. Они разочарованно вздохнули, когда Ричард повернулся, сделав знак вассалам, и, не прощаясь, покинул большой зал.

Ричард задержался на ступенях, спускающихся во внутренний двор. Он зашел в тупик и прекрасно понимал свое положение. Молодой человек и на секунду не поверил Джорджу, но не понимал, как определить ложь брата точнее. Пробиться с боем в покои Анны было нельзя, осмелься совершить такое, даже попытайся, и Джордж только порадуется поводу приказать остановить младшего. Черт бы побрал его бесчестную душонку и обрек Кларенса за подобный поступок на вечное пламя! Да и сам Ричард тоже хорош. Ему совершенно нельзя было идти на поводу у родственничка, когда Джордж еще в первый раз сослался на болезнь Анны. Видит Бог, он не поверил Кларенсу, но успел пообещать Неду постараться, по возможности, ужиться с Джорджем... какой же горькой шуткой обернулась его наивность! Таким образом, Ричард положился на слово Джорджа, а тот до сих пор отказывается позволять младшему увидеться с Анной, пользуясь отсутствием у него времени для обращения к Неду за вмешательством в затруднение. Ричард не горел желанием просить Неда о помощи. Если быть совсем точным, мало существовало того, чего он хотел бы меньше. Но что еще оставалось? Юноша наверняка знал, ему совершенно не улыбалось отправляться на север, не встретившись с Анной. Он начал спускаться по лестнице, так и не решив, как поступит, или, сдавшись на милость мощнейшему искушению, убьет Джорджа...или, по меньшей мере, затолкнет его ненавистную ухмылку среднему в глотку. Занятый этими мыслями Ричард не заметил девушку, пока она не столкнулась с ним, издавая вопль негодования, сопровождаемый сумятицей отрывочных английских и взволнованных французских фраз.

На миг смешавшись, Ричард поклялся бы в преднамеренности столкновения, но не обладал временем, чтобы обдумать странное впечатление, подхватывая ее, пока она вскидывала руки ему на шею в безуспешной попытке удержать равновесие. С помощью молодого человека девушка смогла самостоятельно подняться, чтобы потом отступить и склониться на ступенях в поспешном реверансе.

'Молю, мой господин, простите меня. Приношу тысячу извинений!'

'Все в порядке, барышня', - медленно пробормотал Ричард, наблюдая, как она уносится по лестнице в сторону большого зала. К нему подвели коня, герцог вскочил в седло, но сделал он это автоматически, ибо в ушах все еще раздавалось торопливо сказанное неосторожной торопыгой на ухо: 'Леди Анна здорова, мой господин! Возвратитесь через четверть часа!'

Джордж вернулся в спальню, к ожидавшему его портному, готовому завершить прерванную прибытием Ричарда примерку. Кларенсу было тяжело вернуть былую заинтересованность, тем не менее, он бросил невидящий взгляд на одежду, разложенную для его оценки, - камзол из лилового атласа на изготовленной в Голландии подкладке. Не большее внимание досталось следующему предложенному Джорджу наряду, - длинной бархатной мантии, отороченной соболем.

Дьявол бы разорвал Дикона с его настырностью! У него не отнимет много времени жалоба Неду, чтобы снова явиться сюда. Что тогда делать, Джордж ума не мог приложить. Он смял податливую ткань в кулаке, услышав инстинктивное печальное возражение портного. В это мгновение в дверях появился церемониймейстер, входя так неловко, что Кларенс подумал, произнесенное сейчас к разряду приятных новостей не относится.

'Прошу прощения моего господина, но мастер Уоткинс послал меня к вам с сообщением, - внизу, в большом зале, находится герцог Глостер'.

Джордж быстро сбежал по витой лестнице, ведущей из верхних покоев, рискуя споткнуться на по последней моде заостренных и вытянутых мысах туфель, избежав постыдного кувырка только благодаря бдительности оказавшегося поблизости служителя. Однако, Кларенсом руководили не соображения срочности, а терзающая его ярость, - он уже знал, что опоздал. Джордж не удивился, при входе в большой зал, обнаружив там сноровистого младшего брата с девушкой, в глазах среднего превратившейся в источник всех его бед.

Парочка обернулась к нему. С победоносным выражением лица - Ричард, с нервозно-пренебрежительным - Анна. Джордж резко остановился. Его первым побуждением было велеть свояченице подняться к себе. Но выполнить свое намерение и посмотреть на его плоды у Кларенса не получилось. Прозвучал голос его супруги, звенящий нотами приятного изумления.

'Дикон!' Выступив вперед, Изабелла протянула руки, подставляя Ричарду щеку для поцелуя. 'Я не знала о твоем возвращении из Кента! Мои поздравления с искусной расправой над Фальконбергом. По словам Неда, ничто не способно порадовать его больше'.

Нед! Джордж натужно набрал в легкие воздух и медленно выдохнул. Он почти совершил глупейшую ошибку. В случае скандала, связанного с именем Анны, Нед сделает его виноватым, принимая сторону Дикона. Так уже бывало. Открытое противостояние с Диконом предоставит Эдварду повод вмешаться, вознаградив младшего за его счет.

Изабелла повела Ричарда и Анну к лестничному пролету. Ради всего святого, подумал Джордж, она так похожа на мамашу-курицу с двумя опекаемыми ею цыплятами. Копившаяся ярость внезапно устремила неконтролируемый поток на супругу. Кларенс сжал губы, проклятая дура, почему бы ей просто не проводить парочку в комнату Анны и не уложить в постель, подоткнув одеяло?

Жена вернулась к нему, озаряя лучезарной улыбкой. 'Джордж, почему ты мне не сказал, что Дикон уже был здесь? Он сможет остаться пообедать с...' Радость на лице Изабеллы на глазах погасала. 'Джордж, почему ты так на меня смотришь?'

'Мне надо поговорить с тобой, Изабелла', - коротко объяснил Кларенс и, взяв за руку, резко толкнул к лестнице. Женщина споткнулась, не в силах удержать равновесие, и Джордж увидел, как ее замешательство сменяется пониманием. Это лишь немного сбавило его пыл, но гнев все еще сжигал грудь изнутри. Таща позади Изабеллу, он добрался до лестничного пролета ровно тогда, когда Ричард и Анна исчезли на пороге парадных покоев, плотно притворив за собой дверь.

'Анна, я приходил раньше, но Джордж заявлял, что ты больна. Годы напролет Нед пытался показать мне противность правды природе нашего брата, но я не позволял себе поверить...Бог ты мой, каким идиотом я был!' Ричард направился ближе к подоконнику со словами: 'Хочу, чтобы ты честно сказала мне, обижал ли он тебя как-либо, делал ли что-то, причиняющее тебе неудобство или...'

Анна покачала головой. 'Ричард, нет. Он, действительно, не делал ничего плохого. Я едва виделась с Джорджем после его возвращения, что мне очень подходило. Подозреваю, ему тоже!'

Ричард немного успокоился, но поверил не до конца. 'Как бы я не был рад услышать это, моя красавица, я, несмотря ни на что, ему не доверяю. Вернувшись в Лондон, я прежде всего намереваюсь проследить, дабы он не мог-'

'Вернувшись? Ричард, ты снова уезжаешь? Но после путешествия в Кент прошло совсем мало времени!'

'Знаю. Но на шотландской границе снова беспорядки, и Нед хочет направить меня на север уладить вопрос'.

Анна уже не слушала. Она опустила взгляд на колени, с трудом пытаясь справиться с обуревавшими ее чувствами. Он собирается на север. Бог знает, как надолго. Подавлять мятеж по просьбе Неда. Того Неда, что останется в Лондоне и будет наслаждаться жизнью, пока Ричард примется ставить на кон свою, служа старшему брату. Анне каким-то образом удалось собрать волю в кулак, сдержавшись от слов, которые, она точно знала, Ричард никогда ей не простит.

'...и поэтому Фальконберг поедет со мной. Говоря правду, Анна, сомневаюсь, насколько могу ему доверять. Но, сдаваясь в плен при Сэндвиче, он клялся в верности Неду, отчего мы решили рискнуть и поверить на слово. Если Фальконберг был искренен, то сильно меня поддержит на севере, если нет - я скоро увижу его истинное лицо'.

Он так прозаически спокойно рассматривал отправку в бой вместе с заведомым предателем! 'Ричард...' Но молодой человек, казалось, не заметил ее недовольства, доставая из кармана камзола сложенный лист бумаги.

'Анна, у меня есть для тебя письмо...От твоей матери'.

Когда девушка и не пошевелилась, чтобы забрать его, лишь подняв в изумлении глаза, Ричард перегнулся и вложил послание ей в руки.

'Она написала мне о... Ну, твоя матушка хочет, дабы я поговорил от ее имени с Недом. Она просила, чтобы уезжая, я переложил эту миссию на твои плечи'.

Анна замешкалась, но затем сломала печать. Не понятно, на что возлагались надежды, но уж точно на большее, чем предстало взору, - половина страницы, состоящая из ходульных фраз, скорее вышедшая бы из-под пера тетушки, встреченной только на праздновании Крещения Господня, чем написанная женщиной, подарившей ей жизнь.

Девушка посмотрела на Ричарда, произнеся со слишком ослепительной, но ломкой улыбкой: 'Матушка надеется, что со мной все в порядке, а также, что я сподвигну тебя оказать ей помощь в восстановлении прав на конфискованное недвижимое имущество'.

Ричард взял ее руку, сжал ладонь и сказал: 'Анна, полагаю, тебе следует знать, что Нед не кажется склонным обратить внимание на воззвание леди Уорвик. Я сделаю все, что от меня зависит, но...'

Анна кивнула. Она прекрасно понимала, что Ричарду совсем не хотелось озвучивать. Нед предполагал оставить ее матушку в монастыре. Из-за Джорджа. Из-за Джорджа, намеревавшегося любой ценой завладеть землями семьи Бошам. Девушка думала, ей следовало бы испытать сожаление о матери, но правда заключалась в его отсутствии, при всех стараниях. Анна не так ожесточилась, как Изабелла, постоянно повторявшая, - матушка может гнить в Бьюли столько, сколько ей будет угодно. Но и младшей сестре тоже оказалось сложно выказать достаточно глубокое сочувствие.

Что она чувствовала сильнее всего, так это облегчение, - ей не надо разделять материнское заточение. Анна заметила, ранее возникшие у нее страхи крепко укоренились в действительности. Если Нед согласится лишить матушку владений, задабривая Джорджа, ему также легко будет принять ее замуровывание в монастырских стенах, позволив Кларенсу поступать с родственницей, как тому заблагорассудится. Между Анной и подобным жребием стоял Ричард. Только Ричард.

'Буду очень благодарна, если сможешь замолвить за матушку слово, Ричард', - ответила Анна, освобождаясь тем самым от дочернего долга, что леди Уорвик возложила на нее. 'Ты так добр, беспокоясь о человеке, к которому, насколько мне известно, никогда не испытывал горячих чувств...'

'Я делаю это не ради кузины Нэн. Я делаю это ради тебя, Анна'.

'Ох', - выдохнула девушка, глядя на их руки, переплетенные на сиденье, стоящем между ними, пальцы переплелись настолько, словно кости уже прошли стадию перелома. Милостивая Дева Мария, не поступай со мной так, пролетело в мыслях у Анны. Не позволяй мне поверить в его заботу, если она лишь показная или преходящая. Я этого не вынесу.

'Я часто думал о тебе в минувшие недели'.

'Правда, Ричард?' Анна поняла, что забыла, как дышать, понимая, - он сейчас может почувствовать, как участился ее пульс. Пальцы Ричарда скользнули к запястью. Большим пальцем он проводил по ее ладони, пробуждая отвлеченные чувства, пугающие своей неизвестностью. Она хотела вырвать руку и, в то же время, продолжать ощущать его прикосновения, оказаться тесно притянутой к сердцу, услышать, как Ричард называет ее 'любимой', будто и думает также.

Понятно, о чем он думает. Кисть обвилась вокруг талии. Ричард улыбнулся Анне как всегда, когда старался уговорить ее действовать вопреки своим лучшим намерениям.

'Иди сюда и присядь рядом, Анна'.

Улыбка до сих пор не исчерпала очаровывающего воздействия. Анна нервно рассмеялась, преодолевая разделяющие их дюймы, отговариваясь: 'Смилуйся, Ричард, если я сяду ближе, то буду уже у тебя на коленях!'

Его губы очутились вблизи от ее виска, появилось греющее ощущение дышащего смехом дыхания, окутывающего тихие слова: 'В конце концов, любовь моя, я вовсе не возражаю!'

'Как и я', - прошептала Анна, не уверенная, надеется она, что Ричард ее услышит, или боится этого, чувствуя сжимание кольца его рук вокруг себя все сильнее. Как странно, проскользнула мысль, тело Ричарда может казаться таким знакомым и чуждым одновременно. Камзол ненавязчиво манил ароматом фиалкового корня, соединенного с шафраном. Свежая и достаточно глубокая царапина на челюсти служила ярким свидетельством, молодой человек взял труд побриться, прежде чем идти навещать предмет интереса. Возникло внезапное побуждение прикоснуться к пятну губами. Анна нашла приемлемое замещение, приложив тонкокожую подушечку пальца к доказательству спешки поторапливаемого цирюльника. Локоны прически лежали на воротнике камзола блестящими волнами, и девушка отметила их мягкую воздушность, как у только что вымытых собственных волос.

'Можно тебя поцеловать, Анна?'

Едва ли можно было удивиться, разве что предварительному вопросу. Внезапно Анна решила, Ричарду соприкосновение с ее страхами способно представляться столь же сложным, как и ей самой. Она робко кивнула, запрокинув лицо для поцелуя. Ричард больше не издавал аромат тимьяна, но его губы остались теплыми, какими девушка их и запомнила. Анна очень хотела, дабы сердце перестало так колотиться, нет сомнений, перебои слышны и Ричарду!

'Анна, ты не боишься? Не боишься меня, любимая?'

'Нет, Ричард', - прозвучало в ответ. 'Ты меня никогда не испугаешь...'

Их взгляды встретились и сомкнулись друг на друге. 'У меня кое-что для тебя есть', - заинтриговал молодой человек и полез в кисет, свисающий с пояса, вытаскивая оттуда крохотный сверток, упакованный в зеленый бархат.

'Сначала я надеялся, вручить его тебе на день рождения, потом на день ангела, но сейчас кажется, я и его тоже пропущу'.

Некоторое время Анна молча смотрела вниз на лежащий в ее ладонях, искусно созданный медальон, сделанный в форме правильного золотого овала. Он являл собой прекрасное произведение искусства, но дыхание перехватило именно из-за переплетенных инициалов, отчеканенных так близко друг к другу, что нельзя было точно определить где заканчивается инкрустированная А и начинается R. Как Ричарду удалось отыскать время на заказ подобной вещицы среди разрывавших его в последние недели разнообразных обязанностей, не получалось даже предположить. Анна оцепенело подумала, он, скорее всего, заставил золотых дел мастера работать сутками напролет, если подарок был завершен в столь короткий промежуток времени, что Ричард смог подарить его сейчас, подразумевая объяснение в любви.

Девушка мучилась с защелкой, пока медальон не открылся, протянув затем безделушку Ричарду.

'Вложи сюда для меня прядь твоих волос...пожалуйста'.

Ричард ничего не ответил, просто вынимая из ножен кинжал и передавая Анне. Она поднялась и очень осторожно обернула несколько локонов темных волос вокруг лезвия. Пока Анна возвращала оружие в ножны, молодой человек взял у нее медальон и застегнул на ее шее.

'Чтобы ты обо мне вспоминала', - сказал Ричард и только потом улыбнулся. Анна хотела ответить, что каждая ее мысль будет связана с ним, но вместо этого попросила: 'Поцелуй меня на прощанье'.

Они сидели так близко, что юноше понадобилось только наклонить голову и прижаться своими губами к ее. Поцелуй был нежным и больше говорил о ласке, чем о страсти. Когда он завершился, молодые люди посмотрели друг на друга, и Ричард обнаружил в глазах Анны свое собственное нежелание разговаривать и подвергаться опасности неуместных слов. Девушка вернулась в его объятия, и Ричард крепче сжал ее. В тот момент этого оказалось достаточно.

Солнце светило прямо в глаза, и Ричард прикрыл веки от яркого сияния. Он мог почувствовать, как по его спине скользнула ее рука. Анна казалась пугающе хрупкой, подумалось, как легко она ранима, даже неосознаваемая другим человеком мелочь способна задеть эту девушку. Осмысление заставило задохнуться. Ричард начал целовать поднятое к нему лицо, не сразу прикоснувшись к губам. Он ощущал владевшие Анной напряжение и неуверенность, онемелость легкого тела, находившегося в его руках. Но девушка сама раскрыла губы навстречу Ричарду, призывая целовать ее так страстно, как ему вздумается. Сопротивляться было невозможно, не существовало ни единой причины.

Какое-то время спустя он услышал, как Анна произносит его имя, тихо возражая: 'Ричард... Ричард, мне сложно перевести дыхание...Подожди, любимый...'

Девушка с радостью продолжала наслаждаться объятиями, однако юношу это ободрило, он прошептал в ее волосы: 'Все наладится, дорогая. Обещаю. Я никогда тебя не обижу, никогда...'

Глаза Анны были темнее, чем запечатлелись в его памяти, превратившись в окутанный тенями приют воспоминаниям, которые она не могла, даже сейчас, стереть. Черт бы побрал Ланкастера вместе с Уорвиком за то, что они с ней сотворили. Черт бы побрал их всех, подумал Ричард с неожиданной горькой нежностью, и снова ее поцеловал, давая себе в этот миг обещание, помочь Анне забыть, каким угодно образом, неважно за насколько долгий промежуток времени и какую цену он заплатит, ибо Анна достойна этого, этого и намного большего.

Глава пятая

Миддлхэм, сентябрь года

Небольшой толпой, собравшейся перед рыночным крестом для лицезрения человеческой смерти, владело напряженное молчание. Скакун Френсиса отшатнулся, ударив обеими передними копытами, и всадник понял, что неосознанно впился руками в поводья. Торопливо призвав животного к послушанию, он искоса взглянул на Ричарда, метнувшись глазами по замершему профилю друга, и вновь переведя их на мужчину, склонившегося перед деревянной колодой.

Деревенский священник обратился к именам Святой Алкелды, собственной святой Миддлхэма, и Святого Матфея, чей день тогда отмечался, совершая знак крест над осужденным. Благодарение Господу, Фальконбергу выпала хорошая смерть! Когда Эдвард казнил его союзника, перебежчика - мэра Кентербери - в конце мая, он опустился до зрелища, даже сейчас преследовавшего Френсиса. Естественно, несчастного приговорили к повешению, растягиванию и к последующему четвертованию. Такой чудовищной гибели было достаточно, дабы свести с ума и самых выдержанных людей. Френсис убедился, одно лишь наблюдение доводит до высшей степени ужаса. Фальконбергу, в конечном счете, светит только взмах топора.

Площадь накрыло выжидательное молчание, всеобщее перехватывание дыхания. Френсис подбодрил себя. Уголком глаза он держал в пределах видимости Роба, чувствуя мощное дыхание зависти, ибо тот выглядел впечатленным до точки равнодушия. О Диконе такого не скажешь, подумал Френсис. Натянут, губы плотно поджаты, радужная оболочка совершенно посерела, взгляд настороженный. Хотя, что удивительного? Фальконберг умирал в этот сентябрьский полдень по приказу Ричарда, каковой со спокойной душой отдать было сложно.

Также Френсис знал, что сам на подобное решение не пошел бы. Он совершенно согласился с Ричардом, - Фальконберга следует казнить. Его новое предательство в пользу шотландцев представало настолько же подлым, насколько и глупым. Тем не менее, чем больше ощущалась заслуженность гибели Фальконберга, тем сильнее Френсис понимал, - предстоящая казнь ему не по силам. Он склонился бы к пути полегче, отправив интригана в Лондон под конвоем и позволив Эдварду взимать висящий на изменнике долг.

Топор взметнулся в небо, ослепляя глаза Френсиса брызгами солнечного света. Стоило только орудию начать опускаться, по толпе пронесся вздох, а молодой человек резко вернулся на семь лет назад, снова очутившись на покрытой тенями бойне, смотря на приближение человеческой жизни к неожиданному и кровавому финалу на виду у испуганного десятилетнего мальчика. Френсис моргнул, возвратившись в настоящее и обретя способность взирать вниз на тело двойного изменника с контролируемым неудовольствием.

Он наблюдал, как Ричард отдавал необходимые распоряжения, как местные жители начинали перемещаться в направлении местного питейного заведения - обсудить там происшествие, свидетелями которого все они только что стали. Френсис только заметил, на убыль шел чудесный осенний день. Следом за Ричардом юноша пришпорил коня, нагнав друга на замковом подъемном мосту. Когда мероприятие завершилось, на лице Ричарда отразилось больше уже угаданного Френсисом, - вынесение смертного приговора Сомерсету и его обреченным соратникам не могло сравниться с осуждением человека, чье предательство являлось непростительным, но, несмотря на это, вполне подлежало прощению.

Особенно хорошим прошедшее лето для Дикона не было, совсем не было. Френсис знал, друг не рвался ехать на север, намного сильнее заключения перемирия с шотландцами он хотел обустроить собственный мир с Анной Невилл. Видит Бог, в том, что битва при Тьюксбери последовала сразу после сражения при Барнете, обнаружилось своеобразное благословение, ибо у молодого герцога оставалось крайне мало времени горевать по своим погибшим - по Томасу Парру и по ТомуХиддлстоуну, по кузену, любимому им когда-то и по сей день. Сейчас время появилось, и тоска стала тем болезненнее, чем дольше она до того подавлялась. Ричард боролся с ней, с мрачной решимостью сосредоточив все силы на прекращении пограничных набегов, что вскоре принесло искомые им результаты. В начале августа Джеймс Шотландский дал знать о своей готовности к мирным переговорам.

Спускаясь с коня во внутреннем дворе, Френсис вспоминал, что сделал Ричард, как только получил возможность свободно следовать собственным желаниям, вспоминал неловкий и тяжелый визит, который они нанесли вдове Джона Невилла, Изабелле Невилл.

Френсису ехать совершенно не хотелось, и он сожалел, что позволил себе заговорить об этом. Дама проявила вежливость, почти излишнюю. Но, оказалось, как бы мало не было сказано, слишком многое было извлечено из кладовок памяти. Еще там присутствовали дети, пятеро дочерей Джона Невилла. Их настороженные личики, измученные растерянностью и болью, безмерно взволновали Френсиса. Если он так себя ощущал, что должен был почувствовать Дикон?

Больше всего Френсиса, однако, затронула история отсутствующего сына Джона. Малыш в целях безопасности был отослан в Кале, и возвратился в Англию только в минувшем июле. Сейчас он находился в Лондоне, а Изабелла Невилл уже отчаялась увидеть ребенка рядом. Ричард как-то смог успокоить ее тревогу, заверив, что считает наиболее вероятным разрешение Эдварда сохранить матери опеку над своим чадом. Если бы это случилось, то стало бы необыкновенно благородным жестом, ибо женщинам редко доверяли опекунство. Френсис надеялся, Ричард окажется прав, и мальчику не придется почувствовать, как его отрывают от корней и делают воспитанником абсолютно чужого человека. Ему всего десять лет, Френсису исполнилось столько же, когда он потерял отца.

Нет, посещение легким назвать было сложно. В последовавшие дни Ловелл думал об осиротевших детях Невиллов больше, чем хотелось бы. Почти неделю, или около того, казалось, что Ричарду тяжело проехать мимо деревенской церкви, не остановившись и не заказав мессу за упокой души покойного кузена Джонни.

Френсис передал поводья конюху, задержавшись под лучами сентябрьского уставшего солнца. Странным ощущалось возвращение в Миддлхэм, и еще страннее было то, что это воспринималось необычным, ведь большая часть его жизни протекла в массивных каменных стенах старинного поместья. По внутреннему двору носились в поисках хозяина громадные волкодавы Ричарда. Нет, назвать лето счастливым язык не поворачивался.

С сыном Ричарда тоже возникла проблема. Мальцу стукнуло без недели полгода, и он сейчас в целости и сохранности пребывал в замке Шериф Хаттон, цитадели Невиллов, стоящей в десяти милях к северу от Йорка. С ним тоже все было не просто, на определенное время будущее младенца станет для Ричарда еще одним источником обеспокоенности и этим летом, и последующими за ним.

Друг совершенно перестал сдерживаться, как делал в былые дни, и Френсис узнал достаточное количество деталей о его связи с матерью мальчика. Девушка была юна, прекрасна, недавно овдовела и с радостью разделила мимолетную страсть Ричарда, так же, как и растерянность при известии о нежеланном для обоих ребенке. Ловелл мог представить степень ее отчаяния при столкновении с собственной беременностью и внезапным изгнанием под угрозой смертной казни возлюбленного. Сейчас, разумеется, все изменилось. Он и раньше слышал, Ричард сразу принял меры для безопасности подруги и обеспечения будущего малыша, окрещенного Джоном и называемого Джонни.

В процессе обратного пути на север Ричард признался Френсису, - Нэн хочет выйти замуж. Натолкнувшись на испуганный взгляд друга, он рассмеялся и добавил: 'Нет, благодарение Всевышнему, она имеет в виду другого человека!' Френсис не удивился, что девушка нашла охотника стать ее мужем с такой легкостью, и по причине красоты, упомянутой Ричардом, и в связи с его щедростью, предполагаемой Ловеллом. У хорошенькой, надежно обеспеченной наследством жены не должно быть недостатка в мужчинах, охотно закроющих глаза на ущерб, причиненный репутации благоверной.

Френсису такой поворот событий казался удачным для всех заинтересованных лиц, о чем он не постеснялся заикнуться. Ричард кивнул, но потом не совсем охотно произнес: 'Так и будет, но лишь в случае, если мужчина, желаемый ею в мужья, не захочет забрать и Джонни'.

Нэн заверила бывшего возлюбленного, продолжил он скептически рассказывать, что проблем не возникнет. Кажется, у нее есть тетушка, с удовольствием принявшая бы ребенка и воспитавшая бы его как родного. Чем больше Ричард размышлял над этим, тем меньше ему нравилось подобное решение. Слишком часто, по его словам, таких детей передавали из рук в руки равнодушно, словно общую чашу у походного костра, иногда людям, выражающим желание о них заботиться, но чаще всего, безразличным к их судьбе. Слишком тяжелым грузом будет для мальчика прокладывать себе дорогу в жизни без прав, получаемых при рождении, отнявших бы у него смысл принадлежности к чему-либо и ставших бы для родителя грехом намного более тяжелым, нежели грех прелюбодеяния, приведший сына в мир. Только тогда Френсис понял намерение Ричарда - взять Джонни к себе.

Не удивительно, что Нэн с готовностью согласилась, вскоре после чего она и Джонни были перевезены на север в Шериф Хаттон и сейчас удобно устроены в замке, превратившемся в новый дом для мальчика. Нэн должна была остаться с сыном до момента появления опытной и умелой кормилицы, и Ричард только неделю назад вернулся оттуда, в течение непродолжительного времени убедившись в благополучии матери и ребенка. Сразу при возвращении в Миддлхэм он столкнулся с неоспоримым доказательством нового предательства Фальконберга, на этот раз в пользу шотландцев.

Поднимаясь по ступеням, ведущим в башню, Френсис снова оглянулся на расстилающееся над головой небо, подумав, в Йоркшире оно всегда кажется насыщеннее по цвету, чем где бы то ни было, и затем окунулся в тени большого зала. Мелькнула мысль, хорошо бы вернуться в Лондон. Для всех хорошо.

Угасаюший предзакатный солнечный свет проникал в комнату сквозь выходящие на запад окна, приятно согревая лицо Френсиса. Какое-то время он наблюдал, как Ричард внимательно просматривает связки писем, сваленных на рабочем столе, прежде принадлежавшем графу Уорвику.

Способность Ричарда сосредоточиться, что ни говори, совершенно не являлась такой безупречной, какой он ее позиционировал. Френсис многократно ловил друга на взгляде, направленном в пространство, свидетельствующем о разнообразнейших мыслях, правда, не относящихся к лежащим перед ним документам. Было ясно, Ричард находится под воздействием последствий полуденной казни, хотя, почему бы ему не переживать? Он занимал пост Лорда Констебля и Лорда Адмирала Англии, Великого Канцлера и Стража границ с Шотландией, в то время как, напомнил себе Френсис, Дикону оставалось всего десять дней до девятнадцатого дня рождения.

Тем не менее, он не представлял, что сказать, поэтому промолчал и смотрел на Ричарда, пытающегося забыться в работе с отчетами о наблюдениях, присылаемых ему от границ. Куда запропастился Роб? Разве ему не понятно, что Дикон после обезглавливания Фальконберга может нуждаться в компании?

Словно услышав ремарку суфлера, на пороге светлого зала материализовался Роб, в сопровождении Дика Ратклифа, друга их детских дней в Миддлхэме.

'Я тут заглянул в кладовку', - объявил Роб. 'Подумалось, что фляги с бренди, отправленные лордом Скроупом в качестве мирного залога, просто напрашиваются на опорожнение. С бренди, которое некий идиот, не будем называть имен, Дикон, велел поместить среди запасов не прошедшим дегустацию!'

Роб закрыл дверь и начал наполнять бокалы, передавая их присутствующим. Наливая вино в бокал Френсиса, он мигнул, и Ловелл испытал укол вины за очередное недооценивание проницательности друга, за решение, будто Роб менее восприимчив, чем Френсис к душевным мукам, неизбежно последовавшим за исполнением наказания предателя. Напротив, не менее восприимчив, а временами и значительно наблюдателен, подумал Ловелл и благодарно потянулся за кубком.

Френсис расчувствовался, увидев, как светлый зал наполнился для него призраками.

'Почти семь лет тому назад', - возвестил он на все помещение, 'мы были в этих же самых покоях и слышали, как Уорвик клеймит заключенный королем брак. Даже Гаретт, и тот здесь, тогда вечером Анна выбрала ему имя, чтобы сделать тебе приятное, Дикон...' Молодой человек продолжил уточнения, но потом спросил себя, действительно ли это хорошая мысль. Френсис взглянул на Ричарда, удобно облокотившегося на покладистую массу Гаретта, и решил, - данные воспоминания не относятся к числу желанных для повторного переживания.

'Дикон, письмо к тебе Его Величества! Оно пришло утром, и у тебя не нашлось времени его прочесть...'

'Господи, это совершенно вылетело у меня из головы!' Отыскав послание до сих пор надежно засунутым в карман камзола, Ричард улыбнулся Френсису, откинувшись для прочтения на спину Гаретта.

'Какие новости могут прийти из Лондона? Я надеюсь, там все хорошо!'

'Получается, хорошо. Королева снова на сносях'.

Ричард подождал ответа с вежливым воодушевлением и добавил: 'Нед пишет, ребенок должен появиться весной. Если родится девочка, он собирается дать ей имя в честь моей сестры Мэг, если мальчик - в мою честь'.

Френсис подумал, до чего приятно праздно проводить время у очага светлого зала, слушая, как короля называют 'Недом', не так уж часто он затрагивался сиянием английского монарха, предстоящего в самой интимной ипостаси - брата. Он посмотрел, разделяет ли Роб его мысли и чувства, увидев, тому даже в голову подобное не приходило, зато приятель ухитрился уже потерять игральную кость и несколько раз встряхнуть ради нее ковер.

Ричард подытожил чтение письма, сделав изумленный вздох. 'Будь я проклят! Он отдал Джорджу земли, принадлежащие в Девоне и Корнуэлле семейству Куртене!'

При этих словах всех присутствующих одинаково передернуло, общим мнением являлось, что Эдвард не был склонен уделять Джорджу время, если мог этого избежать. Минуту спустя Ричард криво рассмеялся, объясняя: 'Нед пишет, он надеется, - я ценю приносимую ради меня жертву!'

Ричард не объяснил, почему Эдвард должен был дарить Джорджу земли, таким образом, радуя брата, но Френсис пришел к мысли, что все и так ясно, - друг кое-что рассказал ему о навязчивой жажде среднего Йорка завладеть владениями Невиллов и Бошамов.

Молодой человек сел так резко, что Гаретт возмущенно заворчал. 'Господи! Он сошел с ума и возвел Томаса Грея в графы!'

Одно дело - сдержанность, совершенно другое - Томас Грей. Френсис присоединился к недовольству Ричарда, Роб продолжал поиски игральной кости, пробормотав нечто невразумительное, что, без сомнений, звучало подозрительно далеко от поздравлений. Дик Ратклиф спокойно заметил в последовавшей тишине: 'Грей - сын королевы и, таким образом, пасынок короля, разве это не делает его в определенной степени твоим родственником, Дикон?'

'Это делает его мельничным жерновом на моей шее, точно могу сказать', - немного отсутствующе ответил Ричард, он вернулся к чтению письма брата. Снова последовала улыбка со словами: 'Вот достойные к прослушиванию известия. Нед назначил Уилла Гастингса Генерал-лейтенантом Кале!'

'Мне казалось, должность принадлежит Энтони Вудвиллу'.

'Она ему принадлежала, Роб. Но Нед не забыл, сколько помощи оказал ему Энтони после Барнета, забрав в голову двинуться в крестовый поход на сарацинов!'

Все при этом расхохотались, Лондон поголовно знал о невероятной реакции Эдварда на внезапную лихорадочную манию 'крестоносца', накрывшую с головой его деверя, пока армия Маргариты Анжуйской с каждым днем прирастала добровольцами, готовыми сражаться за дело Ланкастеров.

'Нед пишет, Уилл очень обрадован, а вот Энтони - наоборот'. Ричард усмехнулся, коротко поспорив с самим собой, затем зачитав цитату из письма:

'Когда Энтони явился ко мне объявить свое возмущение, я мог только притвориться изумленным, что он все еще находится в Англии, а не на полпути в Дамаск! Я сказал, словно предполагал, раз погибшие на поле Тьюксбери достойно захоронены, он должен пламенно рваться в Иерусалим. Так как я никогда не являлся человеком, способным отказать другому в столь драгоценной возможности духовного спасения, Дикон, считаю полезнее приблизиться к Царству Божьему, чем ради меня управлять Кале!'

Друзья взорвались смехом, абсолютно не заботясь, что, как и Эдвард, далеко отстояли от объективности по отношению к Энтони Вудвиллу, чья праведность находилась вне всяких сомнений, как бы сомнительно не являлось его чувство уместности.

Вдруг Ричард выругался, пораженно оторвав взгляд от письма. 'Он знает, что я отвез Нэн и Джонни на север! Можете поверить в это? Существует что-нибудь, что можно сделать и не обнаружить известие о произошедшем в Лондоне?'

'Думаешь, они уже пронюхали в столице о трактире в Ньюкасл-апон-Тайн, который ты посетил в прошлом месяце, и о каким-то образом оказавшейся у тебя в комнате девушке?' - невинно поинтересовался Роб, а Френсис мгновенно подхватил, в равной степени уныло: 'Не о той ли девушке вы говорите, у которой огненно рыжие локоны, Роб? Мне представляется, по долгом размышлении, милорд Глостер решительно оказывает предпочтение обладательницам локонов, чей цвет большинство мужчин считают приносящим неудачу!'

Чтобы скрыть ухмылку, Ричард потянулся за бокалом вина. 'Раз так', - произнес он в совершенно неубедительной манере показаться равнодушным, 'рыжеволосой была моя первая любовь, ее волосы горели столь ярко, что при взгляде на них глазам делалось больно...'

'Точно! Она тоже рыжеволосая, правда, Френсис?... девушка, давшая жизнь его Кэтрин?'

С глухим отзвуком Ричард поставил кубок на стол. Он болезненно реагировал на напоминание о Кейт, болезненнее, чем хотел признать, даже наедине с самим собой. Ее имя тяжело кололо его совесть. Ричард знал, она никогда не мечтала, чтобы он мог жениться на ней. Но сам также хорошо понимал, Кейт любила его, до сих пор любит, и с грустью осознавал, как она будет чувствовать себя от последующего шага бывшего любимого.

'Это совершенно не твое дело, Роб!' резко произнес он, более резко, чем собирался. Роб принял удивленный и оскобленный вид, смягчивший Ричарда, с улыбкой, должной искупить вспышку гнева, сказавшего: 'Если вам важно знать, моей первой любовью была абсолютно рыжая прелестница, носящая имя Джоан...и я обожал ее со всей пылкой преданностью, которую вы можете только ожидать от шестилетнего мальчишки!'

Роб усмехнулся, а Дик Ратклиф поспособствовал развеиванию оставшихся сгустков напряженности, признавшись в детской склонности к няне с обманчивым дублинским акцентом в голосе, после чего друзья снова принялись разливать бренди по кубкам до тех пор, пока пламя очага не стало гаснуть, а ночное небо в окне над головой Френсиса не потемнело до оттенка эбенового дерева.

'Дикон, я тебе рассказывал', - внезапно сказал Френсис, 'отец Анны полагает, что она вошла в возраст, позволяющий вести дом и создать со мной семью в Минстер Ловелл? Решено, она прибудет в канун дня святого Мартина, если мы к этому времени не вернемся на юг...'

Ричард снова устроил голову на спине Гаретта, он поднял взгляд, в котором мерцали искорки заинтересованности.

'Мне принести тебе мои поздравления или соболезнования, Френсис?'

'Ни поздравлений, ни соболезнований не надо' - предостерегающе ответил молодой человек. 'Учитывая запутанный клубок твоих личных дел на настоящий момент, мой господин, тебе придется признать себя последним человеком, кто отважился бы ступить на такую тонкую пленку льда!'

'Вы знаете, что оба с якорей сорвались?' - дружески вставил Роб. 'Следуя логической цепочке, мужчину надо поздравлять с приобретением жены, Френсис, и сочувствовать ему в случае потери возлюбленной, Дикон, а вы двое переворачиваете все с ног на голову!'

Тирада принесла ему вынужденный смех, как Ричарда, так и Френсиса, и недоумевающую улыбку Дика Ратклифа, мало знающего о взаимоотношениях Ричарда с Нэн, даже меньше, чем о браке Френсиса с Анной Фитцхью. Наступила очередная молчаливая успокаивающая пауза, конец какой Дик и положил, поинтересовавшись: 'Дикон, если мне позволено будет спросить, что, как я понимаю, меня не касается...Почему ты не хочешь привезти сына сюда, в Миддлхэм, а не в Шериф Хаттон? Я же не ошибаюсь в том, что ты предполагаешь сделать Миддлхэм своим домом?'

'Дик, я серьезно размышлял над этим решением. В действительности, я сразу о нем подумал. Осознание невозможности подобного шага, открытого водворения Джонни в Миддлхэме, заняло много времени'. Ричард улыбнулся, одновременно выглядя печальным и сожалеющим. 'У меня нет права просить у Анны столь многого. Какая новобрачная захочет заботиться о ребенке, зачатом в постели другой женщины?'

Френсис уже начал аккуратно говорить, что Ричард прав, когда вдруг понял, о чем друг сейчас сказал.

'Дикон! Ты и Анна? Сердце радуется, слыша, честное слово'.

Роб запоздало пришел к такому же выводу. 'Анна? Ты говоришь об Анне Уорвик?' - удивленно, но счастливо переспросил он. 'Ну, Дикон, ты был бы не ты без постоянства и последовательности! И Бог знает, девушка всегда смотрела на тебя с любовью'. Юноша постарался разлить по бокалам последние капли бренди и провозгласил со значительным удовлетворением: 'Было бы довольно здорово...Если бы все мы вернулись в Миддлхэм, как при графе. С оговоркой, чтобы не граф распоряжался на севере от имени Его Величества, а ты, Дикон!' Молодой Перси засмеялся и заметил: 'Что примолкли? У кого появится идея?...Я помню, как ты впервые появился в графских владениях. Черноволосый, как цыган и тощий, как лестничный поручень, долгое время почти ничего о себе не рассказывавший!'

'Не удивительно, что я так мало говорил, Роб, уступая тебе, кто каждый разговор считал своей ареной!'

'Ладно, даже хорошо, что я был тронут и взял тебя под крыло', - ухмыльнулся Роб, 'в те далекие дни, когда ты являлся слишком незначительным, дабы заподозрить мои причины сделать это!'

Тут Ричард встряхнулся так, что забросил потерянную игральную кость прямо в кубок с вином Роба. Раздосадованный общим хохотом Роб воззрился в глубину бокала, добродушно жалуясь: 'Чувствую себя обязанным заметить тебе, мой господин, ты только что испортил тончайший тост, какой я сочинил буквально мгновение назад, абсолютно точно пришедшийся бы тебе по душе. Я собирался выпить за твое здоровье, Дикон, как за нового Властелина Севера!'

Ричард подумал и усмехнулся. 'Ты прав, Роб, мне он по душе!'

'Я могу подумать о другом, еще больше тебе подходящем', - предложил Френсис. 'Выпьем же вместо этого за Анну Уорвик'.

Ричард потянулся через Гаретта за своим бокалом. 'Ты угадал лишь наполовину, Френсис', - произнес он и рассмеялся, поднимая руку, дабы отразить внезапное любовное нападение пса. 'Но мне больше хотелось бы, чтобы ты сказал - за Анну Глостер'.

Глава шестая

Лондон, сентябрь 1471 года

Этим летом жизнь в замке Гербер казалась замечательной. Для Анны и Вероники такое положение вещей было обязано отсутствию Джорджа. Через три дня после отъезда Ричарда из Лондона на север, он уехал на запад - инспектировать свои поместья в Уилтшире, а оттуда - на север, в Тьюксбери. Аббатство Святой Девы Марии на целый месяц закрыло ворота, позволяя аббату Стрейншему произвести повторное освящение храма сразу после захвата йоркистами ищущих пристанища ланкастерцев, и Джордж почувствовал целесообразным и выгодным совершить примирительный визит в качестве нового держателя лордства и честного имени Тьюксбери.

Эти теплые летние дни были окрашены для Анны часами счастья. С милостивого разрешения Изабеллы она взяла на себя миссию показать Веронике Лондон, и они стали кататься вверх и вниз по течению реки в роскошно украшенной лодке герцогини Кларенс. Девушки посетили сады Саутворка, дабы Вероника познакомилась с медвежьей травлей, зашли в Тауэр - полюбоваться на королевский зверинец со львами, леопардами, тиграми и огромным белоснежным медведем, привезенным из Норвегии. Вечерами Анна и Вероника упражнялись в создании причесок, отвечающих последней моде, проникали в запасы бархата и тонкого шелка, принадлежащие Изабелле, и вместе создавали заготовки для платьев с только входящими в повседневность длинными обтягивающими кисть рукавами и широкими, обшитыми оборками юбками. Девушки подстраивали друг другу забавные ситуации. Анна позаимствовала у горничных из прачечной окрашивающую корни мазь и придала воде в ванне Вероники яркий кроваво-красный цвет. Вероника же спрятала двух недавно взятых у матери щенков-аланов наверху, в кровати Анны. Поздние вечерние часы также проводились вместе и посвящались становящимся с каждым днем доверительнее беседам. Вероника поведала о печально завершившимся романе с Ральфом Делви, а Анна рассказала ей о Ричарде Глостере, даже больше, чем подруга, вероятно, хотела знать.

Но потом наступил август, и внезапно все летнее счастье развеялось по ветру. Из Тьюксбери вернулся Джордж, и с его прибытием обстановка в замке Гербер стала кислой. Непонятно как, но лицезрение несомненного благополучия родственницы казалось доводило герцога Кларенса до точки кипения. Он тут же прекратил ее приятные прогулки по городу, отобрал деньги, подаренные Изабеллой на именины и используемые для оплаты посыльных, отвозящих на север Ричарду письма Анны. Когда девушка стала возмущаться, Джордж опустошил ларец с ее драгоценностями, также лишив свояченицу и их.

Ярость Анны была как велика, так и бесполезна. Она находилась под крышей Кларенса, подчинялась его воле, и если зять решит воспрепятствовать ее переписке с Ричардом, девушке нечего будет ему противопоставить. Как бы Анна не открещивалась от этого, она втайне боялась Джорджа. Его вспышки гнева временами отдавали жестокостью. Лучше казалось не ссориться с ним без необходимости, по возможности не вставать на его пути и дожидаться возвращения в Лондон Ричарда.

Она могла бы суметь удержаться в рамках принятого решения, но приехавший пять дней назад посыльный привез с собой письмо, к ней так никогда и не попавшее. Исключительно волей случая Анна столкнулась во внутреннем дворе с человеком, имеющем на рукаве изображение Белого Вепря. Он сразу подтвердил ее подозрения, сказав, что, в самом деле, доставил барышне письмо от герцога Глостера, Его Милость Кларенс забрал бумагу, заверив, будто проследит за поступлением послания к адресату. Курьер не хотел отдавать документ, но герцог настоял. Анна уже не слушала, находясь на обратном пути к дому.

Она нашла Джорджа в светлом зале со своим распечатанным письмом в руках. Возмущение затмило Анне все остальное, и она потребовала отдать ей бумагу. Джордж не выказал ни малейшего замешательства, вежливо отказал, а, когда свояченица начала упорствовать, прошел к столу, придвинул к себе подсвечник и предал послание пламени.

Анна задохнулась, ее оскорбленность была столь велика, что она начала заикаться. 'Вы... вы думаете, что можете оскорблять меня по причине моей принадлежности к слабому полу, крадете мои земли, и никто не требует с вас ответа за совершаемое! Только вы ошибаетесь, черт вас побери, ошибаетесь! Я обращусь к Ричарду и к Неду! И они послушают меня, вы знаете, они- '

Девушка внезапно поняла, что зашла слишком далеко и сказала слишком много. Выражение лица Джорджа пугало. Анна стала отступать, потрясенно воскликнув: 'Нет, Джордж, не подходите ко мне, я расскажу Ричарду, клянусь, я сделаю это!'

Анна почти достигла стола, и, когда Кларенс рванулся к ней, решила скрыться за ним. У Анны бы все получилось, но утром она вымыла голову, волосы, свободно завиваясь, лежали за плечами. Джордж намотал прядь на ладонь и сжал кулак. Девушка вывернулась назад с силой, заставившей ее ощутить в шее напряжение, грозящее переломом, тогда она закричала - сначала от боли, а потом от страха.

Тревога заставила Веронику последовать за Анной в светлый зал. Ошеломленная свидетельница до последнего момента, она вышла из транса и подбежала к двери. Вероника трясла ее столь же сильно, насколько едва была способна отворить, наконец, дернула на себя, выпустив наружу на лестницу второй крик Анны. Это было все, о чем Вероника могла подумать, все, на что смела надеяться, - достаточное количество зрителей, которые способны вернуть ярость Кларенса в разумные рамки.

И лица с прикованными к сцене взглядами там оказались. Крики Анны привлекли на лестницу около дюжины человек, но Вероника с вызывающим тошноту ужасом увидела, - никто не собирается прийти на помощь, они также перепуганы, как и она, даже чересчур, отчего не посмеют перевести гнев Джорджа на себя. Анна, находящаяся за спиной Вероники, снова закричала, и девушка беспомощно прильнула к двери, слишком потрясенная, чтобы вернуться в светлый зал, но, тем не менее, не желающая сбежать и оставить подругу совершенно одну, лицом к лицу с Джорджем. Герцогиня Кларенс! Ей надо отыскать герцогиню! Только у Вероники появилась эта мысль, как она заметила, - слуги расходятся в разные стороны лестницы, освобождая проход, и увидела, - Господь уже осуществил ее намерение, после чего вжалась в стену, позволяя Изабелле пройти и услышав сдавленное: 'Джордж! Господи!'

Джордж отпустил Анну, и девушка с рыданиями упала на стол. Изабелла, не веря глазам, посмотрела на мужа, пройдя мимо его к сестре. Волосы Анны в беспорядке разметались по лицу, ее так сильно трясло, что прошло несколько мгновений, прежде чем Изабелла смогла зачесать назад перепутанные пряди и поднять лицо девушки к свету. С губ стекала кровь, а кожа пошла багровыми пятнами, но Изабелла вскоре увидела, - Анна больше напугана, чем поранена.

'Иди в свою спальню, Анна', - велела она так непреклонно и уверенно, как только сумела. 'Поторопись. Сделай, как я велю'.

Анна сделала, как ее попросили, ретировавшись без единого взгляда назад, чувствительно столкнувшись в спешке с дверью светлого зала.

Вероника моментально последовала за ней. Миновав дверь, она споткнулась и полетела по ступенькам в опустевший ныне большой коридор, из него на кухню и в кладовую, вдруг не менее опустелую. Там она схватила холодные примочки, миску посоленной теплой воды, бутыль вина и понесла их на подносе в спальню Анны.

Ожидалось, что находящаяся внутри девушка будет взвинченной и рыдающей. Обнаружилось, - она бессистемно мечется, страдая от бессильной злости. Анна носилась по комнате, присваивая Джорджу все порочные определения, какие Вероника когда-либо слышала, не упоминая о неизвестных ей наименованиях.

Вероника сразу сделала то, что Анне в горячую голову не пришло. Она забаррикадировала дверь.

'Прополощите этим рот, Анна, и затем сплюньте в умывальник'.

Анна поперхнулась вином и возобновила брань в адрес зятя.

'Вероника, как он смеет? Насколько Джордж злобен, злобен, алчен и труслив! Что я сделала ему, из-за чего он должен так меня обижать? Из-за чего он должен желать причинить мне боль...что он и сделал. Я видела на его лице...' Анна поежилась и припечатала к Джорджу эпитет, усвоить который могла лишь от своего отца, Творца Королей.

'Анна, сидите спокойно...' На запястье девушки виднелись глубокие красноватые царапины, похожие больше всего на следы от веревки. Веронике подумалось, - скоро они сменятся безобразными синяками. 'Анна, вам очень больно?'

'Немного. На самом деле, больше всего болит рот'. Анна осторожно прикоснулась пальцем к рассеченной губе, высунула кончик языка, попробовала губу им и поморщилась.

'Чертов ублюдок', - выплюнула она. 'Но как он недальновиден, как глуп! Неужели Джордж считает, что я буду молча сносить его плохое обращение?'

Вероника никогда не думала, что Анна способна на такую ярость, и поняла, ей хотелось бы растягивания состояния страха у подруги на более продолжительный период. Страх делал людей осторожными, а гнев, подобный бушевавшему сейчас, был опасен, имея все возможности, дабы привести к катастрофе.

'Когда я скажу Ричарду...' Анна подняла на Веронику взгляд, произнеся с горьким удовлетворением: 'Тогда он заплатит. Да, он заплатит! Пусть отвечает перед Ричардом, если Джордж думает, что передо мной отвечать не надо. Ему и не придется, уверяю, все будет так, как милому зятю угодно!'

Вероника с беспокойством смотрела на подругу, осознавая, что та же мысль обязательно должна прийти в голову Джорджа, сразу, как только он успокоится.

'Анна...' - прошептала она, резко оседая на краешек кровати. Сейчас младшая леди Невилл представляла для Кларенса двойную угрозу. Угрозу его обладанию землями Бошамов, которые Джордж вожделел с неистовой страстью. И угрозу его благополучию, даже безопасности, в случае, если Анна решит заговорить, поведать Ричарду и Его Величеству, как плохо Кларенс с ней обращался. Заговорит она обязательно. Джордж должен принять это во внимание.

'Дорогая, этот человек - предельно опасен...' Вероника подыскивала точные выражения, но не смогла их найти. 'Разве вы не боитесь его, не боитесь того, на что он способен?...'

'Согласна, я испугалась...там, в светлом зале', - с неохотой ответила Анна. 'Но я опасаюсь его не так, как боялась из-за Маргариты Анжуйской или из-за Ланкастера. Джордж не так умен, чтобы быть по-настоящему жестоким. Он не продумывает свои шаги на достаточно продолжительную перспективу и абсолютно не кажется способным предвидеть последствия совершаемых действий. В течение всей жизни, не напортачив, ему удалось сделать только одно - точно выбрать время, дабы оставить моего отца ради Неда. Большую часть времени Джордж жадно хватает то, что ему приглянулось, а затем запоздало изумляется, когда события разворачиваются не так, как ему представлялось! Подобный человек вряд ли может внушить страх'.

Вероника не согласилась. Она вспомнила, как Анна однажды сказала о порывистости Ричарда. Это определение пришло на ум, когда девушка подумала, что Джордж переменчив. Его поворачивало, словно флюгер на сильном ветру, и он ярко демонстрировал поистине пугающую склонность размышлять над внушающими другим подозрения неверными действиями. Такая личность прекрасно может совершить в минуту гнева нечто непоправимое, нечто никак не обдуманное, о чем, вероятно, потом станет сожалеть. Когда будет слишком поздно. Милостивый Боже, как же Анна не может понять, насколько опаснее Джорджа делает его неспособность, как она заметила, оценивать последствия своих действий?

Когда в конце августа Эдвард пожаловал Джорджу владения, ранее принадлежавшие ланкастерцу графу Девону, Анна испытала потрясение. Она порадовалась за Изабеллу, но для зятя пожалела бы и одного шиллинга. У нее совсем не было иллюзий, что приобретение этих земель сделает Джорджа менее алчным по отношению к имениям Бошамов и Невиллов. Чем больше кормить свинью, тем больше животное хочет есть, горько заметила Анна Веронике, согласившейся с ней, но предупредившей, - такие вещи следует говорить лишь в стенах ее спальни, если озвучивать их кажется необходимым.

Как бы то ни было, наступила благословенная пауза, ибо Джордж снова уехал на запад - смотреть на полученные земли. Когда август перешел в сентябрь, Анне показалось, что время в ее жизни замерло, застыв в форме бесконечного ожидания. Она ставила свечи, чтобы все у Ричарда на севере шло хорошо, молилась, чтобы он скорее вернулся из Йоркшира.

Удача закрыла для Анны свой счет 5 сентября. Это был четверг, двадцатый день рождения Изабеллы. Вскоре после повечерни домашних Джорджа охватила суета, связанная с неожиданным прибытием их господина. Он привез супруге великолепный кулон с обрамленным золотом рубином. Свояченнице - долгий оценивающий взгляд и насмешливую улыбку.

В последовавшие дни герцог находился в подозрительно приподнятом настроении. Анна настороженно следила, как демонстративно нежен был Джордж к ее сестре, подшучивал над ней, смеялся над своими собственными шутками и вынуждал родственницу ворчливо признавать, - свойственное семье Йорков очарование распределилось не только между Ричардом и Эдвардом. Он даже обращал часть этого обаяния на саму Анну, хотя той оказывалось тяжело удерживаться от плевка в его физиономию. Прошедшее лето заставило девушку возненавидеть Джорджа с силой, прежде ее ненависть не питавшей. Покойный Эдуард Ланкастер, воспоминания о котором больше не омрачали жизнь Анны, снискал меньше ненависти, чем ухитрился сделать Джордж, следящий за ней сейчас с близким к самодовольству выражением. Не ясно отчего, Анной это воспринималось более выводящим из себя, чем откровенная враждебность. Джордж собирался что-то сделать, она была уверена.

13 сентября Джордж отбыл в Элтемский дворец в Кенте, где Эдвард тогда держал двор, а когда он вернулся в Лондон, Анна сначала подумала, что зять, должно быть, заболел. В окраске лица появился сероватый оттенок, рычание на слуг раздалось раньше, чем Кларенс повернул взмыленного скакуна к нерасторопным конюхам. Когда Изабелла на следующее утро вышла из супружеской спальни, никто не мог усомниться, - ночью произошла горькая ссора. Ее лицо хранило следы измученности, приобретя неожиданные впадины и окрасившись тенями, прежде Анной не видимыми. Герцогиня не дала сестре шанса заговорить, излив на нее внезапный и необъяснимый гнев, закричав: 'Ничего не говори! Совсем ничего! Не хочу этого слышать!' К ужасу Анны Изабелла тут же разразилась слезами, вернувшись по лестнице к себе и повторно в тот день не выходя.

Следующая неделя всем обитателям замка Гербер показалась истинным адом. Встречаясь в большом зале, на лестнице, во время трапез, Джордж и Изабелла исходящим от них холодом замораживали каждого несчастного, невзирая на его статус. Ночью их крики разносились, легко преодолевая дубовую преграду двери спальни. К пятнице напряжение достигло уровня, когда все домашние, по причине натянутых донельзя нервов, огрызались друг на друга, не исключая взвинченных обстановкой животных. В ночь на субботу произошло худшее из имевших уже место столкновений. Тишина ранних утренних часов нарушилась вторжением распаленных голосов. До рассвета Анна лежала, не смыкая глаз, страдая из-за сестры и проклиная с каждым совершаемым вздохом Джорджа.

С наступлением утра показалось, будто дом окутала тяжелая тишина. Джордж поднялся, стоило лишь посереть небу и рассеяться тьме, уехав раньше, чем многие в Гербере поняли, что он уже не в спальне. Изабелла весь день провела в своей комнате, никого к себе не впуская. Потянулись долгие часы.

Когда стало смеркаться, Анна больше не могла выдерживать напряжения. Она поместила на поднос еду, которую надеялась уговорить Изабеллу, до этого маковой росинки не видевшую весь день, съесть, и затем отпустила слугу, стоявшего у двери сестры на страже. Комната была погружена во мрак, ставни закрыты, даже балдахин над кроватью затянут. Девушка поставила поднос на пол, взяла свечу и осторожно приблизилась к постели.

'Оставьте меня. Кто бы это ни был, оставьте меня'.

'Изабелла... Это я, Анна'.

Ответом было молчание. Анна отдернула к углу кровати тяжелую ткань балдахина и, стоило свету свечи упасть на лицо Изабеллы, резко закричала.

'Белла, Господи!' Она вскарабкалась на постель и с рыданием, звучавшим откровенным проклятием, захватила сопротивляющуюся Изабеллу в крепкие объятия.

'Белла, никогда не думала, что он причинит тебе боль...только не тебе!'

'Свеча...Анна, не надо. Затуши ее'.

'Хорошо, Белла...вот, сейчас'. Она дунула на пламя, бросив последний мимолетный взгляд на лицо сестры, на посиневшую раздувшуюся плоть, поднимающуюся над настолько основательно закрывшимся глазом, что тот наводил на мысли только о способе, которым зашивали веки у недавно пойманных соколов, дабы лишь человек их открыл.

'У тебя болит что-нибудь, помимо глаза? Что Джордж еще натворил? Белла, я сейчас пойду за врачом и '

'Нет! Ты не пойдешь! Думаешь, я позволю кому-то видеть меня в подобном состоянии? Анна, со мной все будет хорошо... правда. Случившееся отчасти лежит и на моей совести. Он напился и ослеп от ярости, мне стоило понимать это...стоило'

'Как ты можешь защищать его? После того, что Джордж с тобой сделал? Ты же его жена! Он еще утверждает, что любит тебя... Белла, прости. Я не хотела...не хотела заставить тебя плакать!'

Для Анны было крайне необычно видеть, как хрупкая самоуверенность так неожиданно сходит с ее известной всем своим своенравием сестры, на целых пять лет опережающей младшую. Анна сделала все, от себя зависящее, дабы утешить Изабеллу, обнимала ее, пока та плакала, гладила распущенные темные волосы сестры, обещала себе, что заставит Джорджа заплатить за страдания его жены.

Изабелла высвободилась, усаживаясь. 'Анна, послушай. Есть то, что я должна сказать. Я не могу тебе помочь, никак. Но я пыталась. Видит Бог, пыталась. Ты должна мне поверить'.

'Разумеется, я верю', - механически ответила Анна. От нее требовались величайшие усилия, дабы высидеть на кровати спокойно, дожидаясь, пока сестра продолжит говорить. Сердце начинало отбивать удары столь громко, что Анне казалось, - ничего другого уже не слышно. Когда она не могла больше выдержать этого, девушка сказала: 'Ради Бого, Белла, объясни мне все!'

'Я не знаю его, Анна. Всю свою жизнь я его знала и до сих пор он мне полностью не понятен. Он не станет прислушиваться к голосу разума. Он просто...Господи, ты не понимаешь...представить не способна, на что он был похож...Я никогда его таким не видела, никогда!' Изабелле потребовалось постараться, чтобы вернуть себе власть над голосом. 'Когда он вернулся в Элтем на прошлой неделе, Нед сказал ему, что получил новости от Дикона, что младший брат вернется в Лондон намного раньше, чем Джордж ожидал, в течение ближайших двуз недель'.

'Слава Богу!'

'Нет, Анна, нет...Ты не понимаешь. Видишь, это связывает его руки. Джордж считал, что обладает большим запасом времени, необходимого для решения проблем. Но сейчас, когда возвращение Дикона состоится так скоро...'

'Запасом времени для чего конкретно, Белла?'

'Времени для устройства... для устройства твоего исчезновения'.

'Что ты говоришь?'

'До сих пор не понимаешь? Джордж боится, Анна. Боится того, что ты скажешь Дикону, того, что Дикон затем скажет Неду. Он потерял голову в этой ситуации. Я не могу с ним поговорить, не могу заставить его прислушаться к голосу разума. Я пыталась. Ничего хорошего не вышло, только привело к этому...' Изабелла поднесла ладонь к лицу, остановив ее над темнеющим кровоподтеком, растекающимся от области вокруг глаза к линии волос.

'Джордж видит лишь угрозу, которую ты представляешь, он не поверил мне, когда я поклялась, что смогу тебя убедить держать язык за зубами. Он боится того, что Дикон сделает, Анна, боится потерять земли. Считает, Нед прислушается к Дикону, заберет у Джорджа все владения Бощамов, может статься, и владения Девонов тоже. Он забрал в голову, что у него остался единственный выход - ты должна исчезнуть из Гербера в течение времени, нужного Дикону для возвращения в Лондон'.

'Исчезнуть из Гербера? Куда исчезнуть?'

'Я не знаю...Думаю, в монастырь. Он не определился с подробностями и сказал совсем немного. Один раз Джордж упомянул Ирландию, и это кажется мне наиболее вероятным. Он все еще является тамошним Лордом Наместником. Но уверенно утверждать, что это Ирландия я не могу. Может быть, Бургундия...Я не знаю'.

'Но он не может! Не может заставить меня, если я не хочу! Ричард никогда ему не позволит!'

'Господи, Анна, не говори как ребенок, только не сейчас! Конечно, может. Ты хоть на секунду сомневаешься, что Джорджу будет легко найти людей для выполнения его приказов? Это так просто, так быстро, что пугает меня, и должно чертовски пугать тебя!'

'Ему нужно только позаботиться, чтобы в твое вино или в твою еду добавили яд. Сознание вернется к тебе только на борту корабля, посреди Ла Манша...когда ты будешь окружена его людьми. Во имя Господа, девчонка, разве не понимаешь? Они могут держать тебя напичканной ядом в течение дней, даже недель. К тому времени, когда ты придешь в себя, уже окажешься обещанной Богу в каком-нибудь обнищавшем ирландском монастыре, счастливая лишь от внезапного появления богатого покровителя, дающего пожертвования за твое содержание. Или иначе, ты очнешься, будучи строго охраняемой в уединенном усадебном доме. Трюк провернется так ловко, как тебе и не снилось...и Дикон может потом искать вплоть до Судного дня, без единого шанса обнаружить утрату. Тебя никто не найдет, Анна. Ты это не осознаешь?'

Анна осознавала. 'Но... они должны будут знать...Ричард и Нед...Если я исчезну, они должны будут знать, что вина лежит на Джордже!'

'Я сказала ему о том же. Но Джордж ответил, - они не сумеют ничего доказать, если он упрется на том, что ты сбежала. Все подозрения мира мало стоят без опоры на улики. Как в случае Гарри Ланкастера, прибавил Джордж. Всем известно, что Нед отдал приказ убить его, но никто не способен ничего доказать. Анна, повторяю, он зациклился и оказался вынужден сделать это, я не смогла его разубедить. В моих силах исключительно рассказать тебе о планах Джорджа. Но ты никогда не должна позволить ему узнать, что я тебя предупредила!'

Анна опустила взгляд на свои руки и увидела, как они дрожат. Она переплела пальцы на коленях. 'Белла, что мне делать?' - прошептала девушка.

Изабелла посмотрела на сестру и отвернула голову к подушке. 'Я не знаю, Анна', - вяло ответила она. 'Смилуйся над нами обеими Господь, но я не знаю...' Изабелла снова принялась плакать, но на этот раз молча. Анна поняла, что Изабелла рыдает, только почувствовав упавшую на запястье слезу.

'Анна, послушайте мне...Послушайте! Какие у вас есть доказательства того, что он на самом деле намерен отправить вас в монастырь? Ваша сестра сказала, вы можете быть отравлены и проснетесь на борту корабля. Я же боюсь, что вы совсем не проснетесь! Что мешает Кларенсу найти решение более продолжительного действия для создаваемой вами проблемы? Я знаю, женщин вынуждают уходить в монастырь, но эта версия может оказаться созданной исключительно для вашей сестры. Вряд ли муж признается ей, что обдумывает убийство! Либо он может...может поместить вас в богадельню, где держат помешавшихся в уме людей, если убийство не входит в его намерения! Анна, он может '

'Хватит! Господи, хватит!'

Анна сознательно не рассматривала вероятность убийства. Сейчас же она поняла, что способна принимать ее во внимание еще меньше.

'Мне надо подумать, решить, что делать...'

'Во Франции есть церкви, предоставляющие пристанище. Конечно же, такие храмы также должны быть и в Англии...'

Анна схватилась за спасительную нить, брошенную ей, за первое практическое предложение, сделанное этой ночью. 'Да, разумеется! Церкви, подобные храму Святого Мартина Великого, здесь в Лондоне предоставляют в аренду дома-убежища, стоящие на принадлежащей храму земле, где укрывшийся в них находится в безопасности, и не может быть схвачен!' Первая искра надежды, вспыхнув, погасла.

'Но...но это не то, Вероника. У меня нет денег, даже на еду. И убежище станет первым местом, о котором подумает Джордж. Он не будет сомневаться, можно ли нарушить пределы такого пристанища, особенно, если считает, что может выпутаться, что может схватить меня без упоминания его имени во время предприятия'.

'Тогда ваша матушка? Разве вы не можете отправиться к ней?'

Анна покачала головой. 'Я забыла, что ты мало знаешь об Англии. Бьюли находится далеко на юге, близ Саутгемптона. С таким же успехом оно могло располагаться в Уэльсе!'

Срочность момента вынуждала Веронику развить лихорадочную мозговую активность. 'Как насчет вашего дядюшки, архиепископа Йоркского? У него есть усадьба, здесь, в Лондоне?'

'Мой дядюшка? Господи, нет!'

'Дорогая Анна, я знаю, вы вините его за оставление вашего батюшки. Но ваша нужда такова '

'Нет, ты не понимаешь. Дело не в этом. Дядюшка слишком близко сошелся с Джорджем. И я никогда не могла ему доверять, совсем никогда. Обращусь к нему за помощью - он предаст меня в пользу зятя, как уже предал моего отца'.

Вероника подумала, что Анна особенно несчастна во взаимоотношениях с родственниками, которых Бог счел необходимым ей даровать. 'Но, Анна...Анна, я не могу больше ничего придумать!'

Анна начала измерять комнату шагами. 'Я могу обратиться к моей тетушке Сесиль, если только она все еще находится в замке Байнард. Уверена, она поможет мне. Невзирая на то, что Джордж ее сын. Но она с середины июля в Беркхамстеде, а он - Боже, Вероника, Беркхамстед в Хартфордшире!'

'Анна...Анна, разве вы не можете обратиться к королю?'

'Как, Вероника, как? Его почти не видели летом в Вестминстере, Эдвард был в замке Шен, потом поехал в Элтем, последнее, что я о нем слышала, - он собирался с королевой отправиться в паломничество - в Кентербери. Королевское возвращение в Лондон ожидается к моменту сбора парламента, но тогда будет слишком поздно, Вероника. Слишком поздно...'

'Анна, вы не должны отчаиваться. Мы обязательно кого-нибудь найдем. Обязательно!'

'Возможно, если бы я поговорила со священниками храма Святого Мартина', - с сомнением начала Анна. 'Возможно, если бы они вошли в мое положение, то могли бы отложить оплату аренды убежища...'

Вероника очень в этом сомневалась, жизненный опыт подсказывал ей, что служители Господа не меньше корыстолюбивы, чем остальная часть человечества. Кроме того, Анна была права. Джордж не станет мучиться угрызениями совести, врываясь в монастырский приют. Для него единственного явление смертного греха оказалось бы открытием. Во имя Господа, выяснялось, что осталось так мало желающих рисковать, вызывая на себя неприязнь столь могущественного человека, как Кларенс! В этом случае надо обладать сильной уверенностью в себе, либо отличаться невероятной святостью, либо крайне не любить королевский дом Йорков...Внезапно Веронику озарило, она задохнулась, взволновавшись до степени перехода на французский язык, и прошло время, прежде чем девушка вновь обрела способность дышать и способность говорить по-английски.

'Анна! Анна! У меня есть ответ! Я знаю, где вы можете спрятаться, знаю место, в котором Кларенс никогда не подумает вас искать!' Она рассмеялась. 'Помните Броунеллов, пришедших ко мне на помощь в день триумфального шествия Йорков?'

'Разумеется, помню. Но я не понимаю'

'Их постоялый двор, Анна...Они содержат постоялый двор! Вы можете пойти туда, можете в безопасности дождаться там Ричарда, пока Кларенс будет прочесывать город в поисках вас!'

Анна не показала ожидавшейся впечатленности высказанной мыслью. 'Вероника, у меня нет денег, чтобы оплачивать свое пребывание на постоялом дворе, и, даже если бы они у меня нашлись, конечно же, Джордж тоже об этом подумает'.

'Анна, вы правы, он может подумать и искать вас среди гостей! Но среди служанок постоялого двора?'

Анна смотрела на нее в глубочайшем изумлении. 'Среди служанок?'

Вероника тряслась от смеха. 'Дорогая, если для вас это звучит неправдоподобно, представьте, придет ли такое в голову Кларенса?'

Секунду спустя Анна улыбнулась, отчасти неуверенно. 'Нет, признаюсь, не могу себе этого представить! Но этот владелец постоялого двора...сделает ли он для меня подобное одолжение?'

Вероника колебалась совсем недолго. 'Нет. Для вас не сделает. Не для дочери графа Уорвика. Но для меня они на такой шаг пойдут. Они хорошо ко мне относятся, Анна, видят во мне... одну из своих. Понимаете, Броунеллы...они - ланкастерцы. Стоило мне им заикнуться, что я состояла при дворе Маргариты Анжуйской, они посчитали само собой разумеющимся, что моя верность, как и их, принадлежит бывшей королеве. Если я попрошу Броунеллов о помощи, не думаю, чтобы они мне отказали. Сейчас же...Что нам следует им сказать?'

Девушки несколько минут перебирали идеи, но, в конце концов, именно Вероника предложила наиболее подходящую стратегию.

'Я скажу им, что не могу больше оставаться в замке Гербер, ибо герцог Кларенс намерен влезть в мою постель'.

'Едва ли это обвинение украсит репутацию Джорджа!' - заметила Анна и засмеялась.

'Тем не менее, они мне поверят. Люди ожидают услышать такое о герцогах королевского происхождения, дорогая. Даже принимая потрясенный вид, обыватели втайне радуются тому, что их худшие ожидания оправдываются!'

Вероника внезапно потянулась, захватила кончик локонов Анны и сравнила его с собственными темными косами.

'Цвет, конечно, отличается, у вас они темно-русые, у меня - темно-каштановые, но, думаю, они довольно похожи, дабы не вызвать подозрений. И глаза у вас такие же, - карие с ореховым оттенком'.

Анна моментально поняла, но с сомнением покачала головой. 'Согласна, нас можно принять за сестер, я, действительно, больше по цвету глаз и волос ближе к тебе, чем к родной сестре! Но это, абсолютно точно, никогда не сработает, Вероника. Ты забыла, я - англичанка, а ты - француженка?'

'Что до этого, коли я не могу сойти за англичанку, существует лишь один способ преодолеть данное препятствие. Анна, вы должны стать для Броунеллов француженкой. Нет, не смотрите так недоверчиво! У нас получится. Вы вполне бегло говорите по-французски, что для ушей людей, не знающих ни одного языка, кроме собственного, будет звучать достаточно достоверно. Это все, что мне приходит на ум, Анна. Если я скажу, что вы моя младшая сестра, нам не придется объяснять, почему вам пришлось бежать со мной из замка Гербер. А если, дорогая, вы не станете говорить по-английски, то еще меньше подвергнете себя опасности разоблачения! Ложь не легко вам дается, Анна, слишком ясно отражаясь на лице. К тому же, вы - графская дочь. Знакомый вам мир замка Уорвик или Амбуаза сильнейшим образом отличается от того, что вы найдете на постоялом дворе Алдгейт. Полагаю, безопаснее будет дать внушающее доверие разъяснение, почему вы молчите!'

Анна подумала и затем натянуто рассмеялась: 'Понимаю, что ты имеешь в виду!'

Вероника соскользнула с кровати, относя свечу, поставленную на полу у ларя. 'Чудесно, значит, решено! Вы станете Мартой де Креси. Это имя моей настоящей сестры, что поможет нам запомнить его, надеюсь. Теперь мы должны отыскать самое простое платье в вашем гардеробе. Чем в большем сочувствии мы будем нуждаться, тем вероятнее, что мы его получим'.

Анна присоединилась к подруге у сундука, начиная вытаскивать из него одежду для оценивания.

'Вероника...Вероника, что мне следует сказать сестре? Я не хочу, чтобы она тревожилась, и хотя...'

Вероника разворачивала сложенное темное траурное одеяние. Она бросила его, повернулась к Анне и произнесла с внезапным нажимом: 'Анна, она не должна знать, где вы. Ради ее же блага, как и ради вашего. Изабелле следует быть в состоянии поклясться Джорджу, что ей ничего не известно о вашем местонахождении, создавая достаточно убедительное впечатление, дабы он поверил. Понимаете?'

'Да', - медленно ответила Анна. 'Да, понимаю...'

Вероника заметила ее страх и решительно постановила: 'Вам не надо бояться, дорогая. Герцог Глостер скоро прибудет в Лондон, и тогда все наладится'.

Анна кивнула. 'Молю Бога', -прошептала она, -'чтобы так оно и оказалось'.

Глава седьмая

Лондон, октябрь 1471 года

'Надеешься, я поверю такой сказке?'

'Честно говоря, Дикон, мне сильно безразлично, чему ты поверишь. Я тебе объясняю, что девчонка сбежала и не появлялась в Гербере со дня Святого Мэтью, пришедшегося на прошлое воскресенье'.

'Не знаю, в какую странную двойную схему ты играешь, Джордж, но одно мне известно...Мне нужно большее, чем твое гроша ломаного не стоящее слово, дабы поверить в бегство Анны из Гербера!'

'Замечательно, мое 'гроша ломаного не стоящее слово' - все, что ты получишь! Сейчас же ты чересчур злоупотребил моим гостеприимством и - Дикон! Черт тебя дери, остановись!'

Джордж поспешно встрепенулся. У него не было времени обдумать свои действия, они больше являлись инстинктивным ответом на происходящее, чем чем-либо другим. Даже когда он схватил Ричарда за руку, Кларенс не знал, что собирается делать дальше. Джордж не ожидал от Ричарда внезапного движения к лестнице, еще меньше он предполагал нынешний шаг брата. Как только пальцы среднего сомкнулись на руке Ричарда, тот вывернулся и мгновенно нанес одеревеневшим краем свободной ладони удар по запястью Джорджа. Он тут же ослабил хватку, издав пораженный возглас, наполовину говоривший о боли, наполовину - о недовольстве. Все произошло настолько быстро, что никто в коридоре не был уверен в том, что в точности случилось, увидев лишь одно, - Ричард вдруг освободился. Джордж неуверенно отступил назад и уперся в младшего взглядом.

'Это мой дом. Ты не вправе подниматься наверх, если я не желаю тебя туда пускать', - заявил он низким голосом.

'А я то надеялся, что ты попытаешься меня остановить', - ответил Ричард, также тихо и, прежде чем Джордж сообразил, обернулся к лестнице.

Джордж открыл рот, но ни слова не произнес. В коридоре стояли его люди. Они заметно смущались. Никто не хотел встретиться с герцогом глазами, ибо никто не желал поднять руку на его брата, на человека, ближе остальных находившегося к королю. Джордж почувствовал, как что-то свернулось внутри него. Что-то одновременно отдающее обидой и необъяснимым чувством утраты.

'Дикон!'

Ричард достиг лестницы. Он не позаботился, дабы обернуться и бросить взгляд через плечо. Если он и сделал какой-то знак, Джордж его пропустил. Тем не менее, сопровождающие Ричарда, толпившиеся в коридоре, тоже двинулись к ступеням. Двинулись не спеша, но от Кларенса не ускользнуло, как их руки опустились на рукояти мечей. Он скосил глаза на собственных приближенных и увидел, - прежняя неуверенность превратилась в открытую тревогу. В облике людей брата подобного нежелания Джордж не прочел. Их потемневшие от загара лица рассказали ему о службе этих мужчин бок-о-бок с Ричардом на шотландской границе, настороженные, внимательные глаза - о готовности выполнять приказы командира и о способности вступить в противостояние, отсутствующих у его свиты.

Джордж испытал момент острой нерешительности, но потом перепугал всех, присутствующих в зале, расхохотавшись. Гнев Господень, каким же он был дураком! Да пусть Дикон поднимается в комнату Анны, пусть заходит хоть в ее гардероб, если ему так хочется! Что мальчик может обнаружить там, кроме доказательств истинности ранее сказанного? Ему не солгали, мерзкая девчонка сбежала, оставила его дом без малейшего усилия со стороны Джорджа. Как лучше доказать свою невиновность, чем продемонстрировав готовность взаимодействовать? Конечно, пусть Дикон обыскивает Гербер к полному его сердечному удовольствию. Брат даже позволит ему расспросить управляющего и казначея. Они могут правдиво и убедительно подтвердить исчезновение Анны и, в то же время, оправдать доверие, замкнувшись в рамках прежде перечисленных фактов и умолчав о деталях, которые безопаснее держать в тайне от Дикона. Щелчок пальцев подозвал к Кларенсу управляющего.

'Оповестите леди Изабеллу, что здесь мой брат Глостер. Не сомневаюсь, он захочет с ней повидаться'.

Главенствующее место в комнате занимала пуховая кровать. Она была аккуратно прибрана, как и меньшая по размеру, ютящаяся в далеком углу. На стоящем рядом раздвижном столе находились погашенные свечи и широкая миска для умывания. Внутри нее находилась пыль, а не вода. Дубовую поверхность стола покрывала тонкая пленка. Ричард провел по ней пальцами, на них остались грязные пятна.

'Я приказал оставить комнату нетронутой, помня о твоей подозрительности, братик'.

Ричард обернулся. В дверном проеме стоял улыбающийся ему Джордж. Ричард направился к нему, произнося настолько хорошо контролируемым голосом, что он казался монотонным: 'Где она, Джордж?'

'Видит Бог, не знаю. Белла и я только и делаем эти десять дней, что думаем над тем же вопросом, пытаясь отыскать, куда Анна могла отправиться. Я, разумеется, проверил больницы и лично ездил к ее дядюшке в Черринг Кросс, но и у него от Анны ни словечка. Больше, Дикон, мне нечего тебе рассказать. Ты знаешь ее лучше, чем кто-либо другой, может статься, в отличие от нас, тебе повезет в разгадке этой головоломки -'

'Довольно, Джордж! Давай покончим с этой игрой! Мы оба знаем, - Анна не сбегала. Пятнадцатилетняя девушка - одна - в Лондоне...и эта девушка Анна, дочь Уорвика? Ты должен меня идиотом считать, чтобы надеяться, будто я поверю такой глупой сказке!'

'Какой бы неправдоподобной ты не видел ситуацию, она действительно произошла', - резко прервал брата Джордж. 'Послушай, Дикон, я стараюсь доказать тебе чистосердечность моих намерений, но не облегчаешь мне задачу! Я разрешил тебе подняться сюда, в ее комнату? Мой управляющий ждет тебя внизу в коридоре, позволяю расспросить его о дне исчезновения Анны. Я даже послал в покои Беллы, и она, плохо себя чувствуя и находясь все эти десять дней в постели, сейчас поднялась. Еще чего, кроме вышеперечисленного, ты от меня хочешь?'

'Можешь прекратить паясничать, Джордж. Ты не заставишь меня поверить, что Анна оставила Гербер по доброй воле. Наверняка, твоих рук дело. Ты забрал ее отсюда и держишь в назначенном для данной цели месте!'

'Неправда! Анна ушла из Гербера, пока я был в воскресенье на мессе. Мне ничего не известно об ее местонахождении...ничего! Бога ради, Дикон, подумай. Зачем мне желать причинения Анне вреда? Сестре моей жены? Но, дабы доказать тебе, как далеко я готов зайти, принимая эти оскорбительные подозрения, скажу, что я хочу сделать...Ты можешь отправить своих людей в мои владения на западе страны, удовлетворить опасения в содержании там Анны. Никому иному я такого одолжения делать бы не стал, Дикон! Но если от этого тебе не легче, если и подобный шаг не залатает трещину между нами, я прикажу впустить твоих людей в мои земли...'

'Черт тебя подери, еще бы ты не приказал!'

Джордж вспыхнул: 'Не дави на меня, Дикон! Мое терпение может закончиться! Не представляю, куда девчонка подевалась и не думаю, что смогу сказать об этом больше. То, что ты возомнил, будто я похитил собственную свояченицу...я не заслужил от тебя подобного'.

'Чего ты заслужил...' Ричард приготовился к бурной отповеди, но потом остановился, проведя с самим собой краткий бой за сдержанность. 'Каких мыслей ты от меня ожидал? Ты знаешь, я люблю Анну, хочу на ней жениться, и делаешь почти все, мешая этому союзу. Слишком похоже на тебя, похитить беззащитную девушку и держать ее в забытом Господом имении в надежде, что мои чувства к ней остынут. Да, это тот самый способ действовать к которому постоянно прибегает твой извращенный и искривленный мозг! Я не сбрасываю со счетов возможность сокрытия тобой Анны в монастырских стенах! И если ты думаешь легко отделаться ...'

Джордж побелел от ярости, в бешенстве отрезав: 'Дикон, ты меня разочаровываешь...У тебя бедное воображение! Дальше некого забытого Богом монастыря или усадьбы на болоте оно не простирается?' Он отодвинулся от двери и ядовито произнес: 'Что до меня, пожелай я разработать выгодное исчезновение, то предпочел бы хорошо стерегущуюся келью, недоступную солнечным лучам и любопытным глазам. Или, может быть, Бедлам...Однако, лучше всего, по мне, притоны Саутворка!'

Раздался грубый и не слишком наполненный уверенностью смех. 'Вот и идея для тебя, Братишечка! Девица из Кок Лейн, утверждающая, что она дочь Уорвика, Творца Королей! Почему бы и нет, она может бредить с наших дней до Второго Пришествия всем, чем ей угодно, с таким же успехом провозглашая себя Благословенной Девой Марией!'

Джордж увидел, как с лица брата отхлынула кровь, и почувствовал внезапное горячее удовлетворение, отметив на будущее, Дикон - сверх меры уязвим во всем, касающемся маленькой грязнули. Но Джорджа также коснулось и легкое дыхание беспокойства. Может статься, он зашел немного за пределы дозволенного. Не было никакой необходимости сыпать соль в открытую рану, и это вряд ли прозвучит хорошо, точнее, совсем плохо прозвучит, если история повторится для ушей Неда.

'Нет нужды выглядеть столь расстроенным, Дикон', - нетерпеливо попросил Джордж. 'Разумеется, ты не думаешь, что я это всерьез!'

'Я думаю...Я думаю, - ты безумен', -ответил Ричард с ошеломляющим неестественным спокойствием человека, столкнувшегося с шокирующей его правдой. 'Даже безумнее Гарри Ланкастера. В конце концов, его сумасшествие замыкалось внутри него самого, твое же...Твое наносит раны, которые выше Божьей власти исцелить и человеческой - простить'.

Когда Джордж в ответ на прозвучавшее оскорбление открыл рот, Ричард напряженно добавил: 'Вот что я обещаю тебе, Джордж, и клянусь в этом всем святым для меня в жизни...Если Анне будет нанесен хоть какой-то вред, я заставлю тебя за него ответить. Вред любого рода, понимаешь?'

И тогда Изабелла позвала его по имени. Братья вздрогнули, никто из них не услышал, как она пришла и встала за их спинами в дверном проеме. Когда Изабелла заходила в комнату, Ричард увидел, - здесь Джордж не солгал. Она выглядела совсем плохо, сильно походя на женщину, поднятую с одра болезни.

'Дикон, Джордж сказал тебе правду. Ему не известно, где находится Анна. Она сбежала, как он уже объяснил. Десять дней назад'.

'Можешь поклясться, Белла?' - неуверенно спросил Ричард, и в ответ получил кивок.

'Я не обманываю тебя, Дикон, не в том, что связано с Анной. Мы не знаем, где она, видит Бог, не знаем'. Ее голос задрожал. 'Поверь мне, Дикон, я никогда бы в этом не солгала...Не тогда, когда на кону безопасность Анны. Я лежу ночью с открытыми глазами и представляю ее одну в таком городе, как Лондон, без денег, без друзей...я представляю все, что может с ней произойти...Дикон, ты обязан отыскать Анну. Обязан'.

'Сейчас доволен?' - свирепо вмешался Джордж. 'Может статься, поверишь Белле, если не веришь мне!'

Ричард обратил к невестке долгий испытующий взгляд. 'Белла, ты не хочешь мне ничего рассказать? Совсем ничего?'

Он заметил, как ее губы раскрылись, а взгляд быстро метнулся к Джорджу. Изабелла покачала головой.

Ричард кивнул и направился мимо нее к двери. Там он обернулся и через всю комнату посмотрел на брата.

'Если Анна почувствовала необходимость покинуть Гербер, то сделала так исключительно потому, что ощущала себя в опасности...в опасности, исходящей с твоей стороны, Джордж. В случае моей правоты она сейчас, когда я вернулся в Лондон, отправит мне весть о себе. Не отправит, - я пойму, что ты лгал и держишь ее взаперти против воли. Поэтому, хорошенько задумайся над моими словами, ибо никогда я не был так серьезен. Обидишь Анну...' Ричард не закончил угрозы, по лицу Джорджа видя, нужды в этом нет.

Джордж уперся в брата полными ненависти глазами. Он сделал тяжелый вдох и горько произнес: 'С днем рождения, Дикон'.

Глава восьмая

Вестминстер, октябрь 1471 года

Сесиль Невилл обвела сына сочувствующим взглядом. Он ничего не сказал, но мать знала его достаточно хорошо, чтобы прочесть на лице признаки испытываемой боли.

'Тебя все еще тревожат зубы? Эдвард, я понимаю, почему ты так тянешь с их выдергиванием, но боюсь, это лишь оттягивание неизбежного'.

'Я тоже этого боюсь, матушка. Почти неделя минула, как мой цирюльник заполнил щель золотыми стружками, а я до сих пор чувствую обещанное им облегчение. Он говорит, туда забрались слишком маленькие, для различения их невооруженным глазом, черви и причиняют мне боль. Закрывая им доступ к воздуху с помощью золота, можно убить вредителей и прекратить боль. Иначе все останется по-прежнему'.

'Или же это продлится так долго, сколько больные зубы будут оставаться у тебя во рту'. Она еле заметно улыбнулась. 'Твой отец во многом походил на тебя. Он с открытым забралом встретил бы любое внушающее ужас явление, известное людям и Богу, но только в последнюю очередь покорился бы щипцам цирюльника!'

'Не удивительно...В прошлый раз, когда у меня вырвали зуб, я поклялся, что больше никогда на это не пойду, он должен был находиться также глубоко, как и кишки!' Эдвард скорчил мину. 'Я не хочу закончить жизнь, как большинство стариков, настолько беззубым, что окажусь вынужден ужинать овсяной кашей или жидкой размазней. Меня пытаются убедить, что декоративные зубы можно сделать из бычьих костей, но Уилл сказал, он знаком с человеком, имеющим вот такой модный клык. Однажды тот выпал, и мужчина им подавился, чуть не отдав концы!'

Эдвард вытянул ноги к очагу, используя дремлющего благодушного мастиффа в качестве подставки для икр, и задумчиво произнес: 'Кажется, он начал ныть даже сильнее с тех пор, как мы стали о нем говорить. Расскажите мне побольше о вашей встрече с Джорджем, матушка. Он все еще клянется в непричастности, все еще отрицает, что исчезновение Анны его рук дело?'

Сесиль кивнула, ответив с горькой и усталой усмешкой: 'Послушать Джорджа, Анна не с того, не с сего забрала в голову испариться одна-одинешенька в самом центре Лондона! И, конечно, он не может представить ни единого объяснения касательно причин, побудивших ее сотворить столь глупый поступок! Джордж клянется в этом всеми святыми, Богом-Отцом и Святым Крестом, доходя до душ твоего отца и Эдмунда'.

Рот Эдварда искривился. 'И это тот, кто богохульствует также легко, как другой дышит!' - прокомментировал он саркастически. 'Тем большим идиотом я являлся, надеясь, что все будет иначе. Но мне казалось, что если кому и удастся вытянуть из него правду, так это вам, матушка. В разговорах со мной Джордж неистовствует, с Диконом - говорит высокопарными фразами. Он все отрицает и извергает яд, подобного которому мне слышать никогда не приходилось, отчего с каждым разом тяжелее удерживать Дикона от расправы над Джорджем...как и от бесповоротного разбирательства с ним собственными руками! Дикон думает, что он безумен, и прихожу к мысли, что он, вероятно, абсолютно прав'.

'Я надеялась, что он не в здравом рассудке', - тихо ответила Сесиль.

Редко случалось стать свидетелем ее отказа от защиты, как было сейчас, предоставления боли проявиться столь откровенно. Эдвард, оказавшийся потрясенным свидетелем страданий брата десятью днями ранее, лицом к лицу столкнулся с открытием, что матушка тоже платит цену, предназначенную средним братом к уплате Ричардом. Зная, как Сесиль презирает жалость, старший сын решил предложить ей вместо этого отвлекающий маневр, сказав: 'Как я понимаю, вы одобряете намерение Дикона жениться на девушке?'

'Совершенно одобряю. Я считаю, она прекрасно подходит Ричарду, и знаю, как хорошо он подходит ей. Поэтому они станут чрезвычайно гармоничной парой. Ричард и Анна любят друг друга, и даже если она не прежняя богатая наследница, благодаря алчности Джорджа и отцовской измене, сомневаюсь, чтобы Ричард когда-либо тревожился из-за этого недостатка. Кроме того, Анна происходит из семей Невиллов и Бошамов, чище чьей крови в Англии не найти'.

При последней фразе Эдвард одарил мать пронизывающим взглядом. Он слишком хорошо был знаком с ее мнением о происхождении собственной жены, с презрением, питаемым Сесиль к крови Вудвиллов, текущей в венах Елизаветы. Ни протекшие семь лет, ни рождение четырех внуков никоим образом не примирили герцогиню с женщиной, выбранной ее сыном на место королевы. В глазах Сесиль, Эдвард понимал, Елизавета прошла оценку и получила клеймо вечно алчущей. Ничего не могло изменить, либо смягчить это ледяную неумолимую точку зрения.

'Я помню ночь, когда повела Ричарда и Джорджа на пристань, чтобы посадить на направляющийся в Бургундию корабль...Вернувшись в замок Байнард, я обнаружила в комнате мальчиков съежившуюся Анну. Она напоминала маленькую потерявшуюся пташку...Эдвард, я боюсь за нее, боюсь очень сильно'.

'Я тоже, матушка', - ответил мрачно король. Поднявшись на ноги, он направился к окну, где стал обозревать внутренние сады. Осенние цветы хвалились яркими сполохами цвета, горящего под переменчивым октябрьским небом. Эдвард забыл и прикоснулся языком к причиняющему боль зубу, внезапная боль спровоцировала только еще большую угрюмость настроения. Господи, что за запутанный клубок! Что за чертова трясина, и все они оказались увязшими в ней по колено, с каждой секундой погружаясь глубже.

'Неделю назад я бы упек Джорджа в Тауэр, если бы был уверен, что это заставит его вернуть Анну. Да, я знаю, что вы думаете об этом, матушка. Согласен, нет ни единого доказательства похищения девушки именно им. Но я могу еще оказаться вынужденным предпринять такой шаг и хочу предупредить вас об этом'.

'Буду надеяться, что до подобного не дойдет. Что сейчас намереваетесь делать, сын мой?'

'Утром у меня встреча с Диконом. Выясню, посчастливилось ли ему напасть на след девушки после нашей прошлой с ним беседы. Опасаюсь, все, что ему удалось - остаться без сна'.

'Джордж не создал Ричарду препятствий с разрешением впустить его людей на свои земли?'

'Нет, но мы и не ожидали обнаружения Анны в одном из поместий Джорджа. Да он и не такой дурак, дабы держать ее в собственных владениях. Не было надобности идти на подобный риск, когда ни дня не находилось недостатка в людях, предлагающих свои услуги или души в обмен на достаточно высокую оплату'.

Эдвард отвернулся от окна. 'Вечером я отдал приказ привести слуг Джорджа в Тауэр. Сначала с ними побеседовал по душам Дикон, но услышал о напавшей на большинство из них напасти слепоты, глухоты и немоты. Однако, мне мнится, не будет беды потолковать с ними снова. Только сейчас вопросы задавать собираюсь я'.

Сесиль одобряюще кивнула. 'Считаете, им что-то известно?'

'Не знаю', - сдался Эдвард, 'но в этом вопросе охотно сделаю еще одну попытку. Кроме того, хочу приказать опять доставить ко мне Джорджа. Не могу позволить Дикону видеться с ним наедине, не после тех десяти дней, через которые он только что прошел...Дикон не желает оставлять замок Байнард даже на час, страшась, что в это время Анна пришлет весточку, и несется на каждый проклятый настигающий его слух о ее местонахождении, настаивая на личном исследовании больниц, приютов, тюрем, домов старых слуг Уорвика и монастырей. Во вторник он зашел настолько далеко, что сам полетел в Бедлам! Я старался объяснить ему, что он напрасно себя терзает, что вероятность одиночества и покинутости Анны в Лондоне ограничена до степени ее отрицания. Тем не менее, думаю, Дикон чувствует необходимость предпринять хоть что-то, пусть и безнадежное...'

Он встряхнул головой, взглянув на мать помрачневшими глазами, на секунду одарив ее кривой улыбкой.

'Повторяю, матушка, я не лелею слишком живых надежд на то, что получится из сложившейся ситуации... Величайшим достижением моего правления прекрасно может оказаться предотвращение мною убийства одного моего брата другим, и я нисколько не уверен в собственной способности достичь столь невероятного исхода!' Улыбка исчезла. 'Я ощущаю, что все меньше и меньше склонен даже пытаться это сделать'.

'Вот, что у тебя получается, Дикон, мне все растолковали. Анна исчезла из замка Гербер в то воскресенье, когда Джордж был на мессе в церкви, а с ней испарилась и французская девушка.

'Нед, ты хочешь сказать, что поверил в бегство Анны?'

'Ну, признаюсь, это больше не кажется таким невозможным, как прежде. Убежден, люди Джорджа говорят правду или же большую ее часть, им известную. Вполне вероятно, что он оказался на порядок умнее, чем мы ожидали, что Джордж умышленно устроил похищение Анны в момент своего очевидного отсутствия в Гербере. Но тут есть кое-что еще...Мне доложили, что уполномоченные нашего брата наводят справки об Анне по всему Лондону уже в течение трех последних недель. Здесь он тоже может устроить игру в обман, как единичный, так и двойной. Вряд ли Джордж стал бы разыскивать свояченицу, держи он ее взаперти, как мы думали...или же нам было бы естественно прийти к такому выводу! Но, честно признаюсь тебе, Дикон, я не считаю его настолько умным, чтобы задуматься о подобном ходе'.

Ричард резко встал и направился к окну. Мир внизу выглядел совершенно иным, лишившись под покровом ночи последних бархатных прикосновений октябрьского золота. Небо стало свинцово-тяжелым, а с середины утра зарядил ледяной жалящий дождь. Сады казались опустевшими, цветы - вбитыми в намокшую землю, их прежняя яркость создавала впечатление крикливости и неестественности.

'Дикон, я послал в замок Гербер за Джорджем. Ты вполне можешь остаться на время моей с ним беседы, если пожелаешь. Но мне было бы спокойнее, из-за испытываемых тобою чувств, если бы ты сейчас удалился. Джордж ...я знаю, по степени раздражения он способен составить конкуренцию любому демону, но очередное доведение им тебя до взрыва ничего не даст нам...а ему подарит слишком много удовольствия!'

Возможности ответить Ричарду не представилось. В комнату спешно вошел йоркистский стражник, а по пятам за ним, не ожидая, что о нем объявят, появился Джордж.

'Ты приказал заточить моих казначея и управляющего, даже приближенных ко мне дворян в Тауэр! Нед, у тебя не было на это права! Ни малейшего!'

'Не было?' - холодно переспросил Эдвард. 'Тебе следует освежить в памяти, братец Джордж, что я объяснил тебе в Ковентри. Что тебе вряд ли понравится, если мне придется учить тебя разнице между подвластным мне и неподвластным'.

В течение единичной пульсации сердца в глазах Джорджа полыхнула ничем не сдерживаемая ненависть. Но потом их затянуло благоразумной ясностью, и он с неловким вызовом произнес: 'То есть, ты забрал моих людей в Тауэр. Зачем? Они могут поведать тебе только то, что вам уже известно, что Анна сбежала. Скажут другое - нагло солгут! Или будут запуганы до состояния готовности поклясться, - черное -это - белое, ради твоего удовлетворения! Что докажут их слова? Тебе нужно только мельком показать большинству из них дыбу, как они запутаются в собственных же россказнях, торопясь признаться в том, что, по мнению этих людишек, ты хочешь услышать!'

'Мне нет необходимости прибегать к столь мощным средствам получения правды, Джордж', - не двигаясь с места, ответил Эдвард.

'Они проявили достаточно доброй воли, дабы поделиться со мной всем им известным. Подозреваю, что являясь здравомыслящими людьми, твои прислужники поняли, насколько сильно они злоупотребили моим терпением и как мало нужно для вызывания моего недовольства. Большинство подданных обладают достаточным рассудком, дабы избегать монаршего недовольства, Джордж'.

Не важно, как часто Джордж повторял себе, что не испытывает страха перед братом, он до сих пор чувствовал, как начинает покрываться холодным потом и как у него пересыхает во рту при столкновении с яростью Эдварда. Джордж сглотнул, бросив на Ричарда взгляд, полный яда. Все это - дело рук Дикона, все. Он накрутил Неда до нынешних действий - до унижения среднего брата посредством ареста его собственных слуг...и только Богу известно, что они вытянули из них к настоящему моменту! Джордж знал, - никому из них нельзя доверять. Временами ему казалось, что совсем никому на свете нельзя полностью доверять. Даже Белла внушала опасения. Даже Белла.

'Мне следует подумать, что сейчас наступит минута, когда вы оба принесете мне свои извинения! Последние одиннадцать дней вы ничего другого не делали, кроме как бросались обвинениями самого непристойного сорта. Однако, вам известно, что я говорю правду. Я не имею отношения к исчезновению Анны, и мои слуги должны были это подтвердить. Уверен, они лишь слишком рьяно мутили воду, сплетничая про сцену в светлом зале и углубляя болтовню о каждой ссоре, когда-либо имевшей место под моей крышей! Но, тем не менее, им ничего не остается, как подтвердить мои слова-'

'Про какую сцену в светлом зале?' - резко прервал брата Ричард.

Джордж моргнул и перевел взгляд с одного на другого, теперь осознав, но осознав слишком поздно. Нед знал. Знал, но не рассказал Дикону. Какой он дурак, сам себя выдал!

'Про какую сцену в светлом зале, Джордж?'

'Ни про какую!' - поспешно стал отступать Кларенс. 'Совсем ни про какую! Я пришел сюда поговорить с Недом, но не с тобой, Дикон. В действительности, меня вовсе не удивляет твое здесь присутствие, ведь Кросби в поисках тебя весь Вестминстер прочесывает!'

Последовал в точности такой ответ, на который Джордж и возлагал свои надежды. Он увидел, как Ричард окаменел, напряженно переспрашивая: 'Кросби? Джон Кросби...шериф?'

Джордж сделал вид, что рассматривает сверкающие кольца, украшающие его пальцы. 'Да. Он все обыскал в надежде тебя найти. Считает, что мог обнаружить Анну', - объяснил средний брат и усмехнулся, когда Ричард обернулся, чтобы схватить свой плащ, направляясь к двери.

'На твоем месте, Дикон, я бы так не торопился. Он хочет, чтобы ты посмотрел на тело. Они утром отыскали девушку, всплывшую в Темзе. Лет пятнадцать или шестнадцать, полуодета, с яркими каштановыми волосами. Кросби говорит, она была задушена, а затем утоплена в реке. Думает, тебе необходимо на нее взглянуть...Младший Братик'

Джордж откровенно расхохотался, ибо брат внезапно приобрел больной от ужаса вид. Эдвард догнал Ричарда у дверей, и они обменялись несколькими словами, но слишком тихо, чтобы Джордж мог услышать.

Джордж не слишком беспокоился, какая разница, что Нед решил сказать Дикону? Он решил, - сравнять счет с Диконом почти удалось. Ему практически отплачено за непростительный поступок - за безумную выходку, которую Дикон осмелился выкинуть в день своего рождения, в день, когда вторгся в Гербер. Почти, но не совсем.

Дикон еще переживет несколько неприятных мгновений, прежде чем отыщет Кросби. Как только шериф описал Джорджу девушку, тот понял, - она не может быть Анной. Кросби сказал - это высокая крепкая девица, а Анна только на палец или на два выше пяти футов, если не ниже. Но кто знает? Дикону может в голову не прийти расспрашивать Кросби так подробно, настолько он потрясен, он способен оставаться в неведении до той самой минуты, пока не посмотрит на тело утопленницы.

'Если эта девушка окажется Анной Невилл, я собираюсь привлечь тебя к ответственности за ее убийство'.

Джордж был так ошеломлен, что молча смотрел на брата, с открытым ртом на протяжении нескольких секунд. Он крайне внимательно наблюдал за реакцией Ричарда, напрочь забыв об Эдварде. Сейчас стало ясно, что произошла ошибка, чудовищная ошибка. Джордж уже собрался заверить Эдварда, найденная девушка - не Анна, но вовремя спохватился.

'Господи, Нед! Над ней надругались, а потом задушили! Ты не можешь подумать, что кто-то из моих людей способен сотворить такое!'

'Нет, я не думаю, что даже ты в состоянии зайти так далеко, Джордж. Но я не сказал, что привлеку тебя к ответственности в случае твоей вины, я сказал, что привлеку тебя к ответственности, если этой девушкой окажется Анна'.

Джордж застыл. 'Ты не имеешь этого в виду! Что станешь винить меня за любой вред, причиненный Анне, вне зависимости, я за него в ответе или нет!'

'Именно это я и имею в виду, Джордж. Если девушка погибла, мне безразлично, каким образом наступила смерть. Я заставлю тебя ответить. Даже если она простудилась, и к летальному исходу привела болезнь, я буду склонен рассматривать ее тоже, как убийство'.

'Нед, нет! Меня нельзя обвинять в том, что какое-то зло могло быть причинено Анне после ее бегства! Ты никогда не смоешь это пятно! Мне следует предъявить обвинение, меня следует отдать на суд собственных пэров -'

'Я устрою тебе суд, Джордж. Смею заметить, даже получу признание'.

На минуту Джордж почувствовал - он не способен поверить, что правильно расслышал слова Эдварда, не способен поверить, что Эдвард когда-либо может такое произнести. Перед его глазами появились темные тени Тауэра. Всю ночь Джорджа преследовал страшнейший из кошмаров, который только был рожден встревоженным воображением. Ему мерещились его слуги, находящиеся внутри камер, куда никогда не проникнуть свету, всегда сырые наощупь стены, где сходят с ума от запахов, исходящих от реки, от немытых тел, от рвоты и страха. Джорджу представлялись его люди, лежащие охваченные дрожью, в ожидании вызова в подземный зал Белого Тауэра, содержащий внутри все ужасы ада.

Сейчас Джордж находился в пыточной Тауэра один, он был пристегнут к дыбе, на него давили тяжелые гири, его прижигали раскаленным железом, и молодой человек взирал на Эдварда с судорожным недоверием человека, обнаружившего, - его кошмар внезапно воплотился в действительность. Даже в самые жуткие мгновения, когда Джордж лежал без сна в серые предрассветные часы до самого восхода, убеждая себя, что не должен позволить Анне рассказать ее версию событий Дикону, он никак не думал об угрозе, сравнимой с полученной. До настоящей минуты Джордж как должное принимал право крови на освобождение от ужасов, которым подвергались другие.

'Нед, ты не можешь... Господи, я - твой брат!'

'Мой брат, правда? Почти забавно слышать это от тебя, Джордж!'

Эдвард наклонился, сомкнув пальцы на тяжелом золотом медальоне, висящем на шее Джорджа, их лица оказались невероятно близко друг от друга.

'Считаешь это удобными для себя отношениями, о которых вспоминаешь при необходимости, а если ее нет, - забываешь о них? Что ты когда-либо сделал, заставившего меня думать о тебе, как о брате? Действительно полагаешь, что пребывание в одном чреве навсегда спасет тебя от расплаты, что ты никогда не будешь привлечен к ответу за свои преступления, грехи и предательства?'

Эдвард резко скрутил цепь. Джордж отпрянул, мускулы на его щеке сократились, но сопротивления он не оказал. Эдвард внезапно дернул, замок поддался, разомкнувшись, цепь с медальоном остались у него в ладонях. На медальоне была выгравирована Белая Роза Йорков. Монарх бросил на него мимолетный взгляд, выпрямился и сдержанно произнес, испугав брата сильнее, чем когда отпустил на волю свою ярость: 'Хочу, дабы ты вернул девушку, Джордж'.

'Нед, я клянусь...Клянусь кровью Иисусовой, у меня ее нет! Нет! Видит Бог, нет!'

'Замечательно...тогда тебе лучше ее найти...правда? Мне известно, твои люди пытаются сделать именно это. Промелькнула мысль, - ведь ты можешь искать ее не ради Дикона. Да, промелькнула у меня такая мысль! И вот сейчас я объясняю тебе, - забудь про свои отчаянные планы отыскать Анну первым и заткнуть ей рот морской водой или грязью. Между тобой и плахой на Тауэрском лугу осталось только одно, тонкая нить жизни Анны Невилл. Истово молись, чтобы она не оборвалась, Джордж'.

Эдвард снова окинул взглядом медальон, лежащий в его руках, Белую Розу Йорков на нем, бросив его затем к ногам Джорджа.

'Сейчас забери эту игрушку и сохрани в сознании, - у тебя нет права чего-либо требовать. Убирайся. Один твой вид вызывает у меня тошноту. Отправляйся домой, зажги свечи и моли Бога, чтобы не Анну опознавать, ты послал Дикона так злорадно. Нет, - у тебя есть завтрашний день. Но совсем мало подобных 'завтра', Джордж. Пока Анна не найдется живой и невредимой. Обещаю'.

Глава девятая

Лондон, октябрь 1471 года

Хью и Элис Броунелл отметили этим летом двадцать пятую годовщину свадьбы. Им повезло больше, нежели многим, - из десяти детей шестеро пережили опасный период младенчества, и сейчас пара являлась счастливыми родителями четверых трудоспособных сыновей и двух здоровых дочерей, собравшихся у их очага, помогающих в управлении постоялым двором и обещающих обеспеченную старость старшим членам семьи.

Они и составили наплыв публики, сгрудившейся в это сентябрьское воскресенье в спальне Хью и Элис, дабы услышать историю, вдруг оказавшуюся не столь легкой в изложении, какой ее ранее представляла Вероника. Она поняла, что теряется перед обступившим ее кругом доверчивых лиц, и на душе совершенно не стало легче, когда девушка осознала, - ее колебания лишь сообщают рассказу намного больше правдоподобия.

'...и поэтому мы не могли там оставаться, не тогда, когда я узнала, что он...он хочет от меня. Я не представляла, что еще делать. Мне некуда прийти, кроме как сюда...Вы мои единственные друзья в Лондоне, во всей Англии. Сознаю, сколь многого прошу от вас, но...Пожалуйста, разве вы нам не поможете?'

Всеобщее внимание обратилось к Хью Броунеллу, ибо решение было за ним. Он являлся седеющим выносливым мужчиной, выглядящим значительно старше своих сорока с лишним лет, худощавым до степени невероятности отцовства столь высоких и ширококостных сыновей. Хью поднялся с медленной обстоятельностью, выработанной необходимостью поддерживать равновесие негнущейся правой ноги, результата падения в юности.

'Не могу сказать, что ваша история хоть как-то меня удивила. Я не скорее ожидаю услышать хорошее о Кларенсе, чем об Иуде. Но не расстраивайтесь. Вы и ваша сестра тут желанные гости на столь долгое время, сколь вам потребуется'.

Это было тем, чего остальные дожидались, и Вероника с Анной оказались окутаны теплотой. Вероника почувствовала покалывающие глаза слезы при взгляде на окруживших ее людей, так охотно предоставляющих крышу, приют и дружбу.

Стефен был старшим двадцатитрехлетним сыном Броунеллов, Вероника приняла робкий кивок и улыбку от Селии, его белокурой жены, юной и находящейся на последних сроках беременности. Шестнадцатилетний Мэтью Броунелл наблюдал за Анной с интересом, лишь слегка ослабевшим от известия, что она плохо владеет английским и едва на нем говорит. Шестнадцатилетняя Кэтрин щупала ткань платья Вероники, замечая его невероятную изысканность для повседневного ношения, но уверяя, что они с матушкой сумеют отыскать для гостьи подходящее красновато-кирпичное в платяном сундуке.

Вероника бормотала слова благодарности, следя, как Анна тает под воздействием материнской заботы Элис Броунелл, тихо отвечая на вопросы по-французски 'да' или 'нет'. Девушка следила, улыбалась, кивала и ощущала вину за рассказанную ложь, принятую без единого вопроса, и за серьезные проблемы, которые она могла навлечь на своих друзей.

Было рано, недавно пробило восемь утра, тем не менее, улицы Лондона уже несколько часов, стоило лишь забрезжиться рассвету, находились в оживлении. Корзинка Вероники начала натирать ей запястье, и она остановилась, чтобы перевесить груз на другую руку. Девушка гордилась своей бережливостью и знала, Элис Броунелл тоже порадуется, ибо у Вероники получилось приобрести шесть унций масла за полпенни и большую голову сыра за шиллинг. Чаще всего женщины семьи Броунелл сами взбивали масло, но наступающее воскресенье являлось днем Святого Эдуарда Исповедника, и Элис заготовила целую кладовую еды в надежде на больший, нежели обычно, наплыв посетителей.

Разделение Вероникой рыночных обязанностей с Кэтрин сначала было источником некоторых дебатов. Броунеллы прекрасно понимали, что Вероника - человек не их круга, она - дочь рыцаря, пожалованная службой прежней злосчастной королеве. Они чувствовали себя не в своей тарелке из-за того, что она должна собирать яйца, или таскать воду, или помогать Элис и Селии в приготовлении эля. Но семья трактирщиков находилась далеко от процветания. Средства, получаемые от постоялого двора, были ничтожны, гостиница страдала от старости и заметной обветшалости. Сыновья Броунеллов даже поделились с Вероникой подозрениями о связи своего финансового положения с преданностью династии Ланкастеров. Они явно испытали облегчение, когда гостья настояла на желании выполнять собственную долю работы.

Также, по просьбе девушки, поступала и сестра Вероники, Марта, но гостья должна была попросить, чтобы младшую, из-за ее незнания английского языка, освободили от поручений, лежащих за границами постоялого двора. Броунеллов, смотрящих на тонкий профиль Анны, вводили в заблуждение ее широко распахнутые глаза, с изумлением вбирающие чуждость окружения, и убеждали в крайней робости младшей, что сразу заставило их согласиться, - Марте следует оставаться в стенах гостиницы под опекающим взглядом Элис.

Анна доказала себя более ловкой в обмане, чем предполагала Вероника. Хотя, она забывала и не отвечала, когда к ней обращались как к Марте, девушка прекрасно приноровилась к своеобразной привычке Броунеллов болтать с ней, словно с бегло говорящей по-английски, и, в то же время, свободно чувствовала себя, когда ее обсуждали, будто не понимала ни единого произносимого слова. Все это, смеялась Анна над изумленной Вероникой, плод глубоко укоренившегося убеждения англичан, что можно прийти к взаимопониманию с чужестранцем, только усилив громкость своих слов.

Но нельзя было и отрицать, что жизнь на постоялом дворе Альдгейт значительно отличалась от известного подругам мира замка Гербер. Анна привыкла есть с серебряных блюд, сейчас она использовала деревянные миску и ложку. В настоящий отрезок времени Анна носила промерзающую грубую шерсть, тогда как прежде облачалась лишь в бархат и атлас. С детства она лежала на мягчайшей пуховой постели, ныне - вытягивалась на ночь на матрасе, набитом соломой в крохотной каморке, разделяемой с Вероникой, и прятавшейся под навесом крыши.

Очаг, разумеется, там отсутствовал, и единственным источником тепла в комнате являлась заваленная углем маленькая жаровня. Круглогодичный прием ванны был само собой разумеющимся удовольствием в жизни Анны, в 'Розе и Короне' ванна представляла сложное и неудобное предприятие, включающее установку широкой и громоздкой бадьи перед сильно разожженным кухонным огнем, предварительный нагрев горшков с водой и, что сложнее всего, попытку убедиться в редчайшем из роскошеств, одиночестве.

На постоялом дворе не было стульев, одни табуретки, сундуки, одна или две лавки, широкий раздвижной стол для семейных трапез и несколько менее вместительных, предназначенных для приготовления еды или шитья, в спальнях стояли кровати, сундуки, чаши для умывания и другие предметы мебели. На стенах отсутствовали гобелены, зеркала, в окнах - стекла, некоторые из них частично оказывались открыты, если их не затворяли и не затягивали промасленным льном, препятствующим проникновению не только ветра, но также и большей части света. Не было гардеробных, лишь каморка для горшков и удобства на улице.

Приемы еды стали не меньшей новинкой для обеих девушек. Анна привыкла есть булки из белой просеянной муки, ту же привычку, проживая в замке Гербер, усвоила Вероника, хотя в Обепине она завтракала грубо-помолотым ломтем хлеба из непросеянных отрубей и муки. Сейчас обе питались ячменным и желудевым хлебом. Вероника наверняка знала, что Анна не пробовала жареной репы, раньше, чем нашла приют у Броунеллов, девушка и сваренной капусты до этого не видела.

Еще Анна имела причины для недовольства необычной пищей, она без возражений ела засоленную селедку и чечевичную похлебку, подаваемые на завтрак. В течение этих обласканных солнечным теплом дней позднего сентября и раннего октября девушка даже научилась их самостоятельно готовить.

Не то, чтобы Анна совершенно не владела кулинарным искусством. Оно относилось к категории талантов, ожидаемых от каждой девушки. Как Вероника во Франции и Кэтрин в Альдгейте, Анна была обучена готовить блюда, приправленные травами, печеными яблоками с миндалем, шафраном и солью, варить сладкую пшеничную кашу с корицей, заварной крем и печь чизкейки. Но на этом сходство трех девушек завершалось.

Воспитание Кэтрин строго ограничивалось знанием основ домашнего хозяйства. Она не умела ни читать, ни писать, в чем не испытывала ни малейшей нужды. Для мира Кэтрин было достаточно готовить и шить, владеть основами перечня лекарственных трав, заботиться о детях и радовать супруга.

Большей широтой, чем у Кэтрин отличалось воспитание Вероники, хотя и оно содержало соединения разнообразных отрывочных сведений, частично воспринимаемых во всевозможных местах, из временами изумляющих источников. Брат не мог позволить ей садиться за стол вместе с няньками, обычно присматривающими за девушками ее ранга. Но он нанял воспитателя для своих сыновей, от которого Вероника научилась алфавиту. Под давлением скуки Обепина, скорее, чем по какой-либо иной причине, девушка принуждала себя до того момента, пока не стала без запинки читать и также хорошо писать, пусть и с намного меньшей легкостью. От невестки она восприняла рукоделие, кулинарию, искусство врачевания, пребывание при дворе Маргариты в Кере дало ей знание музыки. На латыни Вероника могла произнести только 'Отче наш', 'Радуйся, Дева' и 'Верую', от Ральфа Делви усвоила английскую речь, а этим летом под руководством Анны начала пытаться переводить текст со слуха.

С Анной дело обстояло совершенно иначе. Она бегло говорила по-французски, немного понимала латынь, была прекрасной наездницей, занималась соколиной охотой, танцевала и играла в шахматы, замечательно исполняла музыкальные произведения с помощью лютни, свободно воспроизводила подходящие мелодии на лире. И все эти умения являлись лишь малой частью того, чему ее обучали.

Анну воспитывали в постоянном ожидании, что однажды ей придется управлять большим хозяйством, включающим несколько сотен людей.

Ей необходимо было следить за равномерным распределением средств, держать в надлежащем порядке хозяйственные отчеты в период, начинающийся со дня Святого Михаила и им же завершающийся. Анна должна была знать, сколько денег надо отложить на раздачу милостыни, сколько - на оплату наемного труда. Она обладала способностью проследить за всем, что нужно сделать для нормального течения повседневной жизни замка, такого как Миддлхэм или Уорвик, проконтролировать, чтобы хлеб выпекался в достаточном количестве, чтобы довольно пива сварили в пивной, чтобы на маслобойне приготовили масло и сыр, в кладовую принесли запасы свечей, на следующую зиму засолили мясо и держали в надлежащем состоянии садовые грядки.

Но одно - понимать, как осуществлять контроль, и совершенно другое - исполнять работу собственноручно. Анна не была готова к тому, что от нее потребовалось после ухода из Гербера в Альдгейт.

Она прекрасно знала, соус Гансель готовится из муки, молока, шафрана и чеснока, но никогда не стояла перед открытым очагом, перемешивая отвар в тяжелой медной кастрюле. Анна владела сведениями, что простыни должны замачиваться в деревянных корытах с раствором древесной золы и едкой соды, но никогда прежде не стояла на коленях перед бадьей, лично ею отскребающейся от потеков. Раньше Анна не застилала кроватей, не мыла посуду, не подметала полы, не сталкивалась ни с чем, что ежедневно исполняли женщины из семьи Броунеллов с редкой подмогой от Мэри и Дороти, их кухонных служанок.

Все это она делала сейчас и без единой жалобы. Но Анна не привыкла спать в холодной комнате, шарить в поисках пути ночью, спускаясь по неосвещенной лестнице и выходя на влажную территорию сада, чтобы воспользоваться одиночеством, просыпаться от дождя, просачивающегося сквозь навес крыши. И как садовый цветок, вдруг пересаженный в грубую почву, девушка вскоре начала чахнуть. Ее уже неделю терзал грубый кашель, что стало беспокоить Веронику.

Такая же встревоженность охватила Элис, отчего она направила Веронику в лавку с травами за белой шандрой, которая при смешивании с медом считалась действенным лекарством против кашля. Приобретя ее, Вероника продолжила путь в направлении запада - в сторону Корнхилл Стрит, где купила шесть восковых свечей в находящейся там москательной лавке. Она не была чрезмерно обеспокоена угрозой собственной безопасности, чувствуя уверенность, что лишь самое большое невезение способно привести ее на глаза Кларенсу. Значительную часть времени Вероника считала эту истину применимой в равной степени и к Анне. Пока та укрывалась в стенах 'Розы и Короны', ей ничего не было опасно. Вероника не могла даже заподозрить, дабы кому-нибудь в голову пришло искать дочь графа Уорвика на постоялом дворе Альдгейт. Нет, здесь девушки надежно укрылись, нуждаясь только в возвращении в Лондон герцога Глостера.

Но как им узнать, когда он прибудет?

Веронике казалось жестокой шуткой Господа, что ланкастерские симпатии Броунеллов, ставшие мостом, по которому девушки переправились к спасению, сейчас ограждали их столь всесторонне, словно вокруг трактира выкопали ров и заполнили его водой. Никто из Броунеллов, включая младших членов семьи, не замечался в склонности посудачить о событиях при дворе Йорков. Они понятия не имели о происшествиях у вельмож Эдварда Йорка, как и не слишком горели желанием о них что-то выяснять. Итогом служило то, что Анна и Вероника не больше знали о жизни Вестминстера, чем о событиях, бурлящих на севере Англии, где Ричард то ли был, то ли уже нет.

Вероника начала пользоваться каждой возможностью отлучиться в лавку, вызываясь находиться на посылках. Таким образом, она надеялась услышать какие-нибудь новости о местонахождении Ричарда, - по опыту девушка знала, большинство людей не столь безразличны, как Броунеллы к приездам и отбытиям членов семьи Йорков, они только обрадуются поводу посплетничать о младшем брате короля. Вероника даже обсуждала с Анной целесообразность совершения длительного путешествия через город к замку Байнард, но подруга твердо воспротивилась, не разрешив ей привлекать на себя такую опасность. Обе девушки были убеждены, - Джордж взял дворец под пристальный надзор, ожидая, когда одна из них попытается связаться с Ричардом. Пока они не удостоверятся в возвращении Ричарда в Лондон и в его способности взять их под свою защиту, на долю беглянок из действий остается одно ожидание.

Тремя днями позже, тем не менее, Вероника стояла на Темз Стрит, глядя на серые каменные стены замка Байнард. Она поеживалась, но больше от страха, чем от холода, и ее напряженному взгляду каждый проходящий мимо человек представлялся подозрительным и гарантированным шпионом герцога Кларенса. Приходить не стоило, Анна была права. Но Анна болела, погружаясь в лихорадочный сон и поднимаясь из него, покрываясь влажным потом и страдая от сопровождаемых кашлем судорог, доходящих до появления слизи, смешанной с кровью.

После двух дней и ночей, проведенных у ее изголовья, Вероника также была далека от нормального самочувствия, оцепенев от утомления и страха. Сильнее оказался страх, выгнавший девушку на скользкие от дождя городские улицы и принесший ее сейчас к замку Байнард. Смелость, однако, подвела Веронику уже на месте назначения. Это было внушительное строение, истинная каменная крепость, а не усадебный дом, подобно Герберу.

Вероника не имела ни малейшей мысли, что следует делать дальше, откладывая с минуты на минуту и пылко надеясь на чудесное появление Ричарда. Но этого не произошло. Вместо встречи с Ричардом Вероника привлекла внимание нескольких людей, одетых в голубые и темно-малиновые цвета Йорков. Приняв девушку за особу определенного поведения, ищущую клиентов, они начали звать стражей от внешних стен замкового двора. Вспыхнув с ног до головы, она поспешно удалилась, вернувшись назад по поднимающейся вверх Эддл Стрит, дабы обрести спокойствие для повторного приближения к караульным, стоящим у ворот.

Прямо напротив замка несколько погонщиков ругались и старались вытащить телегу, завязшую в грязной трясине, в которую превратились улицы после трех дней непрерывных сильных дождей. Они собрали небольшую толпу зевак, откуда отделился один из зрителей, последовавший за Вероникой вверх по Эддл Стрит.

Ее подозрения тут же вспыхнули, обратившись действительной тревогой. Девушка ускорила шаги, мельком взглянув через плечо, и ужаснулась, увидев, что он поступил также. Вероника даже на секунду не подумала о вероятности совершения им той же ошибки, что сделали стражники, приняв ее за уличную девку. Для француженки преследовавший ее человек мог происходить только из числа наемников Кларенса, и Вероника задрожала от страха.

Ей надо отделаться от него, нельзя привести шпиона к постоялому двору и к Анне. Она уже дошла до Картер Лейн, а преследователь все еще следовал по пятам, незаметно сокращая между ними расстояние. Церковный двор собора Святого Павла заполняла внушительная толпа, собравшаяся на торжественную мессу в честь дня Святого Эдварда, и Вероника нырнула в самое ее сердце. Не обращая внимания на проклятия и карающие движения локтей расталкиваемых прихожан, девушка проложила себе путь за ограду.

Не смея оглянуться, она протолкнулась и оказалась со всех сторон сдавлена, пока открытая перед ней дорога не привела к боковой двери, ведущей в соборный неф. Девушка тут же навлекла неприятности, споткнувшись об один из выдвинутых в западном нефе храма столов, на которых писцы строчили письма и оформляли документы юридического характера для любого желающего воспользоваться их услугами. Когда Веронику на него качнуло, раздвижная доска согнулась, и содержимое стола посыпалось на пол. Писец недовольно уставился на крах проделанной им работы и на лужу чернил, пропитывающую сделанные им запасы бумаги. С возмущенным воплем он вцепился в Веронику.

'Полюбуйся, что ты натворила на моем столе, неповоротливая кляча! Или заплатишь за нанесенный ущерб, или, Богом клянусь, я позову пристава!'

К этому времени Вероника уже встала на ноги. Только по чистой случайности она увернулась от его вытянутой руки, в панике глядя вокруг в поисках пути к отступлению. С другой стороны нефа несколько бездельничающих юношей, с интересом наблюдавших за суетой, крикнули Веронике: 'Северная дверь, милашка! Воспользуйся возможной дверью!'

Их слова ничего для нее не значили, но молодчики стали уточнять, указывая, и Вероника увидела, что на другом конце нефа есть маленькая дверь, сразу ринувшись туда. За спиной слышались хохот, глухие звуки, проклятия и снова хохот, только еще громче. Бросив взгляд назад, она увидела, как один из парней бросил на дороге преследующего ее писца скамеечку для ног. Проглотив рыдание, девушка покинула храм, выбежав на аллею Святого Павла.

Не зная, есть ли за ней погоня, Вероника подобрала юбки и пробилась сквозь толпу, слоняющуюся на севере церковного двора. Она не остановилась, чтобы перевести дыхание в жаждущих воздуха легких, пока не выбежала на улицу. Колено оказалось порезано о край писчего стола, чулки разорваны по причине лопнувших подвязок, а взгляд на юбку показал, - на ней красуются чернила, заляпавшие ткань мелкими пятнами.

Вероника оперлась на дверной проем лавки с едой, не обращая внимания на окликавшего ее мальчика: 'прекрасный горячий пирог, госпожа? У нас есть поистине вкусный копченый щучий паштет, или же вы предпочитаете говяжьи ребрышки?' Исходящие изнутри густые ароматы ударили по скрутившемуся отяжелевшему желудку девушки, словно кулак, она справилась с нахлынувшей волной дурноты и попятилась от лавки. Преследователя не было видно. Вероника начала шагать так быстро, как только могла, не привлекая при этом внимания и снова и снова шепча: 'Иисус и Мария', пока слова не стали для нее совершенно ничего значить.

Лихорадка Анны прекратилась ночью. На следующий день она была способна выпить ячменный бульон и вскоре сидела, опираясь на заменяющие подушки мешки, пока Элис с ложки поила ее смесью меда и вина. К концу недели Анна уже встала на ноги, и тогда же Вероника пережила на лестнице неприятное столкновение с подвыпившим покровителем трактира. Стефен Броунелл уладил дело с обычной для себя спокойной осведомленностью, кое-как избежав прямого насилия и сославшись на убедительнейший повод, вынудивший скандалиста немедленно удалиться. Ушли часы на охлаждение нанесенной Веронике травмы, все еще оставлявшей во рту кислое послевкусие. И ей и Анне настала пора уходить отсюда. Благословенная Дева, у них не было выбора!

Через день настала суббота, горькая годовщина для девушек, обозначавшая смену целых четырех недель с момента их бегства из Гербера. Вероника провела несколько часов на рынке Лиденхолла, совершая покупки по просьбе Эллис Броунелл и прислушиваясь к ведущимся вокруг разговорам, в надежде услышать, как кто-нибудь обмолвится о возвращении с севера в город Ричарда Глостера. Когда она сдалась и пустилась в обратный путь к Альдгейту, утро закончилось, и с реки подул промозглый ветер.

Небо налилось свинцовой серостью, отвечающей внутреннему состоянию Вероники. Девушка ускорила шаг, но это оказалось бесполезно, дождь уже зарядил по брусчатке, его похожие на иглы капли впивались в кожу и проникали за воротник платья. Вероника натянула капюшон плаща, оглядываясь в поисках укрытия.

Тяжелые дубовые двери собора Святого Эндрю были распахнуты. Внутри царили тишина и темнота.

Мучаясь сомнениями, Вероника проскользнула в неф, нащупывая путь исключительно благодаря инстинкту, и приглушенно вскрикнула, когда из мрака вдруг раздался голос.

'Торжественная Месса уже окончилась, дитя мое, а Малую Мессу я буду служить в одиночестве'.

'Святой Отец, как вы меня напугали! Мне казалось, я здесь одна...'

Хотя он и назвал ее 'дитя', священник говорил голосом молодого человека, а когда он вышел из мрака, Вероника увидела в его лице не только юность, там читалось также любопытство. Девушка поняла, святой отец озадачен несоответствием ее одежды служанки хорошему произношению, изобличающему наличие образования.

У прелата были внимательные глаза, глубоко посаженные и окаймленные длинными ресницами, сияющие и пронзительно черные, чересчур испытующие и чересчур знающие на взгляд Вероники, привыкшие раскрывать тайные проступки и обнажать человеческие души перед лицом Божьего приговора.

'У вас какие-то проблемы, барышня?'

Вероника уже собралась отрицать, но вдруг услышала свое непроизвольно выдохнутое 'Да...'

'Я могу помочь?'

'Нет, святой отец'. Она горестно покачала головой, изумляясь собственному прибавлению: 'Нет, если не можете поведать мне то, в чем я наиболее всего нуждаюсь, вернулся ли в Лондон герцог Глостер?'

Пусть священник и был поражен, но на его лице данные чувства никоим образом не отразились. 'Раз речь об этом, я могу. Он возвратился во вторник, ровно две недели тому назад'.

Вероника недоверчиво смотрела на него: 'Вы уверены?'

'Совершенно уверен. На понедельник пришелся день Святой Урсулы'.

'Что?'

Священник расхохотался. 'Видимо, мне лучше объяснить. Каждый год в этот день герцогиня Йоркская заказывает мессу в память о своей дочери Урсуле, умершей в младенчестве, как мне кажется. Герцогиня прислала слугу, уполномоченного заказать службы в определенных столичных соборах, и, когда он пришел поговорить со мной, то упомянул о возвращении молодого герцога с севера'.

Веронику заколотило, и святой отец протянул руку, положив ладонь на ее плечо. 'Что это значит для вас, барышня? Кто для вас герцог Глостер?'

'Спасение', - ответила Вероника, нервно смеясь и обдумывая, насколько можно доверять собеседнику. Это было опасно, но существовал ли выбор? Ей больше не по силам вернуться к замку Байнард самостоятельно, не после ужаса, накрывшего девушку с головой в прошлый раз. Также совершенно не хотелось подвергать этой опасности Анну. Но священник...Он способен получить доступ в замок, и его помощь обеспечит Веронике безопасность.

'Святой отец...пожалуйста, выслушайте меня. То, о чем я собираюсь вас попросить прозвучит крайне необычно, знаю. Вы спрашивали, можете ли помочь мне...Да, это в ваших возможностях. Вы можете проводить меня к замку Байнард и привести к Ричарду Глостеру. Пожалуйста, святой отец. Он встретится со мной, перед Богом обещаю, встретится и пожалует вас за помощь, каждый день своей жизни он будет вам благодарен!'

Он не был так пресыщен, как Вероника вначале думала, но вполне мог удивиться. Черные глаза сузились, сойдясь на ее лице с лишающей присутствия духа напряженностью. Как только Вероника решила, что просьба пропала втуне, оказавшись высказанной для глухих ушей, священник медленно кивнул.

'Очень хорошо', - ответил он, голосом больше подходящим человеку, вынужденному действовать вопреки собственному здравому мнению. 'Я возьму тебя с собой в замок Байнард, хотя едва ли смогу объяснить почему...' С поспешно выдвигаемым условием: 'Но не ранее, чем прекратится дождь'.

Вероника снова рассмеялась, ей почему-то казалась забавной зависимость союза Анны и Ричарда от погодных причуд.

'Святой Отец, вы не пожалеете', - пообещала она. 'Вы никогда не пожалеете!'

Молодой батюшка явно чувствовал себя не в своей тарелке, бросая взгляды в сторону Вероники, словно удивляясь, что он забыл внутри здания, а при вопросе, как его зовут, замешкался. Взволнованность девушки не протянулась дольше подъема по ступеням в главную башню, сейчас уже не стоило опасаться Джорджа, и это подтолкнуло ее выступить вперед и довольно четко произнести: 'Отец Томас был очень добр, проследив за безопасностью моего пути сюда. Но я, а не он, буду говорить с Его Милостью герцогом Глостером...о его кузине, леди Анне Невилл. Мое имя - Вероника де Креси и...' Остаток фразы затерялся, не нуждаясь в дальнейшем внимании. Человек, преграждавший дорогу в светлый зал, уже преодолевал по две ступеньки за один раз, остальные - обступили девушку, одновременно затараторив. Вероника улыбнулась пораженному священнику: 'Разве я не сказала вам правду, святой отец?' И она отправилась навстречу Ричарду, в этот миг выходящему из светлого зала на вершину лестничной площадки.

Глава десятая

Лондон, октябрь 1471 года

Анна первой заметила неизвестного во внешнем дворе. Он слонялся напротив стены конюшни, наблюдая, как девушка опускает в колодец ведро. Когда немного позднее она вынесла на улицу проветрить постельные принадлежности, этот человек еще никуда не уходил. В его взгляде сквозило нервирующее напряжение, на уровень превышающее иногда отмечаемые Анной похотливые взоры трактирных завсегдатаев, а когда она увидела, как незнакомец поманил Кутберта, служащего при конюшне мальчишку, ее сердце застучало чаще. Кутберт тоже стал смотреть в ее сторону, Анна обнаружила, что он качает головой и пожимает плечами. Мальчик мог поведать слишком мало, ему было известно только, будто Анна и Вероника пришли из некого обширного поместья. Но почему этот человек вообще расспрашивает Кутберта? Анна подняла ведро и вбежала назад в дом. Вновь выглянув из окна, она поняла, - неизвестный удалился.

Девушка даже не могла поинтересоваться у Кутберта, чего хотел незнакомец, вынужденная поддерживать вид, что не владеет английским языком. Единственным выходом являлось ожидать возвращения Вероники с рынка в Лиденхолле. Она поговорила бы с ребенком и успокоила бы подругу, сказав, что прохожий всего лишь распутник и совершенно не находится у Джорджа на жаловании. Но куда запропастилась Вероника? Почему она до сих пор не вернулась?

Она попыталась выбросить незнакомца из головы, занявшись помощью Кэтрин в наведении порядка в комнатах верхнего этажа. Проследовав за ней в угловую светелку, Анна поставила лампу на маленький прикроватный столик, вместе с постелью составлявший единственную обстановку горницы. Лампа, потрескивающая фитилем, плавающим на поверхности растительного масла, источала определенное количество света, но совсем немного. Окидывая взглядом удивительный для полудня мрак, Анна неохотно вспоминала ровное сияние канделябров, горевших в каждой зале замка Гербер, трех дюжин свечей, еженощно тающих там с дня Святого Мартина до Сретенья хватило бы Броунеллам на много лет.

Анна помогала Кэтрин снять с постели белье, когда они услышали цоканье копыт по булыжникам. Лошади двигались в ритме сильного галопа. Анна напряглась, но Кэтрин просто подняла взгляд и пожала плечами, пока не стало очевидным, что всадники не относятся к группам случайных проезжих. Из звуков, проникающих через открытое окно, было ясно, - они въехали на конюшню. Залаяли собаки, хлопнули ворота, и вдруг послеполуденный воздух наполнился растущим шумом, свидетельствующем о чем-то совершенно выбивающемся из привычного распорядка.

Кэтрин находилась к окну ближе, поэтому подошла к нему первой. Почти тут же она отпрянула в глубину комнаты. Глаза девушки расширились до невероятия.

'Йоркистские лорды! Почему, Господи! Вероника же пыталась нам сказать, что считает Кларенса довольно мстительным для дальнейших ее поисков! А я ей не верила!'

Она заметила подтверждение своего предположения в прочитанном на лице Анны страхе.

'Марта...Марта, послушай меня. Ты останешься здесь. Не позволяй, чтобы тебя заметили. Понимаешь? Не выходи. Я пойду искать Стефена!' С этими словами Кэтрин скрылась за дверью.

Первым, что обрушилось на Анну, оказались совсем не мысли, а ощущения чистой физической паники. Мозг, оцепенев, прекратил работу и не был способен воспринять что-либо, кроме ошеломляющего ужаса, который ей приходилось терпеть в таких количествах все эти последние четыре недели, и только затем, дабы в конце угодить в руки Джорджа? Почему она не сбежала сразу при виде того рыщущего повсюду человека?

Она осела, опираясь на стену, но тут же заставила себя совершить молниеносный взгляд вниз, на внешний двор. Увиденное утвердило Анну в мнении о Кэтрин, как о внимательной и наблюдательной зрительнице. Люди на улице носили одежду, говорившую об их службе династии Йорков. Никогда девушка не испытывала отчаяния, сравнимого с нахлынувшим на нее сейчас, затапливающего и почти погребающего своей мощью, словно тонущего.

Но, когда Анна прильнула к окну и выглянула наружу, глядя на спешивающихся перед домом всадников, она заметила пса. Огромного черного волкодава, снующего на окостеневших лапах вокруг нескольких собак, держащихся при конюшне, настолько же зловещего по виду, как и его высовывающиеся из пасти клыки и сверкающие глазные яблоки. Остальное улетучилось из головы, Анна беззаботно выгнулась наружу и услышала, как один из всадников прокричал: 'Эй, вы, там! Уберите этих проклятых шавок и быстро! Его Милость с вас шкуры мигом спустит, если хоть какая-то царапина появится у его здоровяка!'

Слова приехавшего лишь подтвердили уже известное Анне, с минуты как она взглянула на волкодава.

'Гаретт', - выдохнула девушка, обратившись затем к Господу с самой искренней из рожденных мгновением молитв: 'Благодарю тебя, Иисусе!'

Ричард решил, девушке - лет четырнадцать, ну, максимум, пятнадцать. Она смотрела на него с настолько очевидной тревогой, что молодой герцог укрепился в угрюмом предположении о ее крайнем простодушии. Девчонка попыталась присесть в реверансе, но Ричард торопливо подхватил ее под локоть, удержав на ногах, так как объем живота незнакомки заставил его подумать о последствиях даже малейшего усилия матери для ребенка. Он снова постарался развеять нагнанный страх, тихо и успокаивающе произнеся: 'У вас нет причин к опасениям. Я всего лишь хочу побеседовать с девушкой, которую вы называете Мартой'.

Столкнувшись с отсутствием результата, Ричард бросил взгляд на трех мужчин, выдернутых из помещения шумом и отталкивающих друг друга в борьбе за место, всем видом демонстрируя полное пренебрежение возможной опасностью и любопытство.

'Не видел ли кто из вас разыскиваемую мной девушку? Вот такого роста, худощавую, с темными глазами и...'

Но они уже качали головами. Тем не менее, зеваки почти тут же стали предлагать свои идеи. На конюшне милорд посмотрел? А в курятнике ее нет? Чем охотнее они пытались помочь, тем лучше Ричард понимал, у этих людей столько же знаний о местонахождении Анны, сколько и у него. Молодой человек обернулся к беременной девушке, с большим трудом сумев ей улыбнуться.

'Как ваше имя, барышня?'

Неожиданный вопрос развязал ее язык, по крайней мере, заставив прошептать: 'Селия, милорд'.

'Селия, послушайте меня. Я хочу, чтобы вы сказали мне, где она. Ваша преданность делает вам честь, но в этой ситуации она не к чему, поверьте. Ваша гостья очень дорога мне, я никогда не причиню ей зла. Где она, Селия? Вы должны - '

Он остановился на середине предложения. Селия смотрела через его плечо, и выражение ее лица служило ответом. Ричард обернулся и увидел на верхней ступеньке крыльца Анну.

Анна не знала, что сильные чувства могут опьянять столь же сильно, как и вино. Маятник раскачивался слишком широко, перенеся ее за секунду от ужаса до эйфории, поэтому душевное равновесие девушки еще не восстановилось. Она забыла о леденящей атмосфере, наполняющей комнату так же, как и о зрителях, находящихся на лестнице. Анна видела лишь Ричарда. Он был спасителем, пришедшим к ней и тылом, ее поддерживающим. Из обрывков воспоминаний, на которые разошлась жизнь, один Ричард сохранил осязаемую сущность, дыхание и реальность.

Ричард прикоснулся к лицу Анны, словно стараясь убедиться, что она, в самом деле, здесь, в его объятиях, целая и невредимая. Он остро нуждался в таком подтверждении, в ее физическом присутствии, измучившись после недель кошмаров и истаивающих надежд. Повернув Анну к свету, молодой человек заметил то, что пропустил на лестнице, - приобретенную Анной бледность. Какой хрупкой и уязвимой она стала, даже в сравнении с прошлым. Мягкие жгуты кос обвивали виски, но горевшая кожа была столь нежной, столь тонко натянутой на скулах, что Ричарду померещилось, - малейшее прикосновение к ней оставит неизгладимый след.

'Господи, что мы с тобой сотворили!'

'Держи меня', - попросила Анна, - 'просто держи меня'.

Ричард выполнил просьбу с огромной охотой. Он снова поцеловал ее, сейчас очень нежно, хотя губы любимой прильнули к нему в желании более страстного лобзания. Если бы он никогда не позволял Анне уезжать в Гербер! Если бы ему не пришлось отправляться ради Неда на север! Ричард крепче обнял девушку. Еще ни разу она его так не целовала, юноша и удивился и, в то же время, был польщен неожиданной пылкостью ответа. Впервые он обнимал Анну и чувствовал, что над ними уже не витает тень Ланкастера.

Ее ресницы раскрылись, осветив Ричарда ясным и влажным от слез темным взглядом. Сверкнула мысль, - в подобных глазах легко можно утонуть, но он тут же засмеялся над собственной глупостью. Анна рассмеялась ему в ответ.

'Не отпускай меня', - попросила она. 'Больше никогда', и Ричард снова засмеялся, думая, что это так же легко выполнить, как и наложить заклятие на злой дух!

Внезапно почувствовав свободу движений, Анна изумленным шепотом попыталась воспротивиться. Вновь открыв глаза, она увидела, как Ричард направился к окну, стараясь захлопнуть покоробленные и беззащитные перед погодой ставни, свободно пропускающие морозный октябрьский воздух.

'Не удивительно, что здесь так холодно! Милая, ты, должно быть, продрогла до костей!'

Анна покачала головой. Ей казалось странным, что их первый связный разговор должен вестись о чем-то настолько обыденном, как открытое окно. Она так растерялась, что пораженно вздохнула, стоило комнате погрузиться в полумрак.

Ричард опять оказался рядом. Расстегнув плащ, он накинул его Анне на плечи, и, после недель ношения грубой шерстяной ткани в рубчик и домотканой материи, тот показался ей волшебно мягким. Анна стала уверять, что не замерзла, хотя испытывала в груди сжимающее колючее ощущение, предшествующее приступу кашля. Ужаснувшись, она попыталась воспрепятствовать ему, крайне напрягая волю, но лишь затянула неизбежное. Когда кашель завершился, пришло чувство слабости и изнуренности, Анна благодарно приняла поддержку Ричарда, так как большая часть ее энергии была подорвана недельной осадой болезни.

Девушка вдруг подумала о своем внешнем виде, обрадовавшись, что Ричард, вместе с холодом, лишил комнату и света, и единственное освещение исходило от лампы кустарного производства, которую они с Кэтрин так недавно принесли в эту каморку. Анна не нуждалась в зеркале, показавшем бы ей следы воздействия прошедших четырех недель. Она вспомнила, волосы требуют мытья, фартук покрыт пятнами, кожа рук потрескалась и испещрилась волдырями, прежде ухоженные ногти, всегда служившие Анне особым предметом для гордости, так пострадали от вынужденной запущенности, что ей даже взглянуть на них больно.

Когда начался кашель, Ричард вложил ей в руку носовой платок. Сейчас Анна посмотрела на него, получая ребяческое, тем не менее, вполне осязаемое успокоение от владения им, не меньше чем от плаща. Она была еще очень юна и наслаждалась ношением чего-то, с плеча Ричарда, чего-то, что до сих пор хранило в складках тепло его тела.

'Я привел для тебя Гаретта', - неожиданно произнес молодой человек.

Анна подняла голову с его груди. 'Знаю. Я видела из окна. Именно так я поняла, что это ты. Сначала мне показалось...что приехал Джордж'.

Она поежилась в его руках, не в силах подавить дрожь, вызванную воспоминанием о прошедшем, чувствуя, как губы Ричарда касаются ее лба. Но Анна еще не была готова говорить о Джордже и испытывала благодарность к любимому, казалось, понимающему это и, оттого, не задающему вопросов.

'Ричард, как ты отыскал меня?'

'С помощью Вероники. Она ждет тебя внизу, на кухне. Еще мне помог Френсис, а сейчас и половина Альдгейта в стороне не осталась. Когда я запирал ставни, то видел собравшуюся на улице толпу. Подозреваю, ты скоро войдешь в местные легенды, красавица моя!'

Подняв лицо Анны вверх, Ричард очень нежно прикоснулся губами к ее губам. 'Сможешь ли ты когда-нибудь простить меня, Анна? Мне совсем не стоило оставлять тебя на попечение Джорджа, напротив, нужно было взять к матушке - в Беркхэмстед...'

'Ричард, не кори себя. Как ты мог знать, что сделает Джордж?'

'Но я мог уберечь тебя от этого. И случившегося бы не произошло. В тот день я приезжал к тебе в Гербер, прежде чем отбыть на север...Знаешь, что я хотел сделать? Мне ничего не хотелось так сильно, как тогда же отвести тебя к священнику, позабыв об оглашении в церкви и о разрешении Папы Римского, сделать тебя своей женой, не откладывая и не тревожась о месте церемонии. Господи, если бы у меня хватило смелости!'

'Ричард...Ричард, ты просишь меня выйти за тебя замуж?'

'Правильно', - согласился молодой человек и улыбнулся. 'Я считаю это и так подразумевающимся, не нуждающимся в уточнении. Ты против, любимая?'

'Нет', тихо ответила Анна. 'Я не против'. Сцепив руки на его шее, она остановилась всего в нескольких дюймах от губ Ричарда. 'Я так тебя люблю, всегда любила...Но что скажет твой брат, Ричард? Что скажет Нед? Он даст свое согласие? Два года назад Нед не считал меня подходящей кандидатурой для роли твоей невесты...А если он запретит нам вступать в брак? Если ему более по душе, чтобы ты не женился?..'

Анна смутилась и Ричард услужливо подсказал: 'На обедневшей вдове ланкастерца-бунтовщика?'

Она молча кивнула и только когда увидела, как уголок его рта дернулся в подавляемом смехе, поняла, что Ричард говорил о Елизавете Вудвилл.

'Любимый, будь серьезней! Король может поступать так, как ему угодно. Королевский брат - как угодно королю'.

'Милая, ты до сих пор не понимаешь? Нед всегда знал, что мое сердце принадлежит тебе, он ждет нашей свадьбы. Разве не помнишь, как Нед старался свести нас вместе в Ковентри? Правда в том, красавица моя, что Нед смотрит на тебя, как на мою награду за Барнет и Тьюксбери!'

Это прозвучало так похоже на Неда, что Анна больше не сомневалась, начав смеяться.

За дверью раздались, но быстро прекратились шаги. Их звук заставил молодых людей немного отодвинуться друг от друга.

Ричард снова поправил свой плащ на плечах Анны, проведя ладонью по объемной косе, лежащей на шее девушки.

'Я бы покинул это место как можно скорее, любимая'. Ричард окинул комнату недовольным взглядом.

'Хочу забрать тебя туда, где будет тепло и спокойно, где я смогу посадить тебя у очага и накормить медом, лечащим твой кашель'. Он слегка поцеловал ее в кончик носа и, резко сменив выражение, повелительно сказал: 'А потом я хочу, чтобы ты рассказала мне, что сотворил Джордж, раз вынудил тебя бежать из Гербера. Все, без единого замалчивания, Анна'.

Она медленно кивнула.

Прижав ее руку к губам, Ричард поцеловал ладонь и подушечку каждого пальца, нахмурив брови над покрытым волдырем свежим недолеченным шрамом, протянувшимся от большого пальца до запястья. 'Как ты?...'

'Готовила топленое сало. Куда мы направимся, Ричард? В замок Байнард?'

'Нет. Как только Вероника рассказала мне, что ты находишься здесь, я послал весточку в аббатство Святого Мартина, выразив просьбу подготовить для нас дом приюта. Еще я велел привезти из замка Байнард все, в чем ты, скорее всего, будешь нуждаться'.

Анна улыбнулась, вставая на цыпочки, - поцеловать его в щеку, не в меньшей мере тронутая тем, что Ричард, таким образом, подумал, как оградить ее от оговоров.

'Анна, это ненадолго...Лишь пока я не смогу на самом деле забрать тебя домой. Домой, в Миддлхэм'.

'Домой, в Миддлхэм', - отозвалась она. 'Если бы ты только знал, как мне хотелось услышать это от тебя, и как я отчаялась, думая, что этого никогда не произойдет!'

Глава одиннадцатая

Вестминстер, ноябрь 1471 года

Ричард наблюдал за братом с заинтересованным восхищением. Эдвард несколько часов назад в личной беседе признался ему, что выпил довольно вина, чтобы взорвать мочевой пузырь и привести в неподвижность самый бойкий язык. Сейчас он жаловался, как его голова раскалывается, и опасался, что желудок не сумеет переварить ничего, плотнее глотка воздуха, тут же сморщившись от оглушительного шума, раздавшегося в ногах, где один из псов бил хвостом по ножке стола.

Ричард мог посочувствовать, утром он сам раз или два пострадал из-за плохого настроения брата. Что его впечатлило, так это, что никто, кроме него, не догадывался о неважном самочувствии Эдварда. Ричард присутствовал при аудиенциях, устраиваемых Недом в течение двух часов, когда он выражал исключительно требуемый правилами вежливости интерес к предъявляемым ему ходатайствам.

При виде одного из вошедших брови молодого герцога сошлись в невольном выражении неудовольствия. Джону Мортону он ни секунды не доверял. Священник-ланкастерец попал в объявленный Эдвардом менее месяца назад список прощенных и сейчас рассыпался в витиеватых заверениях в свежеприобретенной преданности Йоркскому дому. Представление оказалось изысканным, за что Ричард еще сильнее невзлюбил Мортона. Как только они остались одни, молодой человек высказал все, что накипело, а его брат кивнул в знак согласия, после чего уточнил: 'Мне он тоже совершенно не по душе, Дикон, но у этого человека есть талант. Возможно, Мортон был одареннейшей из голов, дававших советы Маргарите Анжуйской, и я не вижу причин, почему бы и мне им не воспользоваться. Я подумал назначить его Ответственным за ведомости...Вывод ясен, - твоего одобрения это не получит, правильно?'

'Не получит. Скажу, что он довольно умен. Но мне спокойнее окружать себя людьми, кому я могу доверять'.

'Искусство управления, Дикон, состоит в применении всех способностей, где бы ты их не отыскал. Доверие слишком редкое явление, чтобы делать его твоим первым необходимым условием для несения службы. Если бы я полагался лишь на тех, кому действительно доверяю, в нашем Совете стояли бы пустые кресла!'

Позволив маске сползти, Эдвард рухнул в кресло, лихорадочно потирая пальцами виски. 'Я так себя не чувствовал с тех пор, как нас застал тот, с цепи сорвавшийся, шторм во время пересечения Ла Манша в прошлом марте. Не могу пожаловаться, чтобы тогда, посреди шторма, меня одолевала тошнота. Но когда она мучает наутро после ночи любви? Еще хоть раз появится такое состояние спозаранку, и я всерьез задумаюсь над преимуществами самоограничения!'

'Так и представляю тебя', - произнес Ричард, ухмыляясь, - 'еженощно молящим Святого Августина - 'Пошли мне чистоту и воздержание, но прямо сейчас с ними не спеши!''

Эдвард тоже усмехнулся. 'Позволю себе заметить, что твое окружение значительно улучшилось, если ты перестал быть несчастным влюбленным! К слову о любви, как поживает твоя барышня?'

'Намного лучше, ее кашель совсем прекратился. Не удивительно, что она заболела. Анна не относится к числу сильных натур, а на этом постоялом дворе жизнь была не из легких'.

'Анна Невилл на постоялом дворе Альдгейта...Будь я проклят, но все еще едва могу в это поверить'. Эдвард недоуменно покачал головой. 'Как владелец постоялого двора и его семья восприняли неожиданную новость, что Анна, дочь Уорвика, штопала их простыни и помогала размешивать солод в бочках? Наверное, ошарашенно?'

Ричард кивнул. 'Сначала потрясенно, а потом испуганно. Из рассказанного мне Анной я понял, Броунеллы - ланкастерцы, и держу пари, они свободно высказывались перед ней и Вероникой, настолько свободно, чтобы отправить одного члена семьи или больше в Тауэр по обвинению в государственной измене'. Анна воздержалась бы от этого предположения, опасаясь за Броунеллов, но Ричард лучше нее знал своего брата, понимая, Эдвард способен на жестокость при необходимости, но злопамятностью он не страдал.

'Хорошо, уверен ты смог успокоить их смятенный дух, Дикон.

Из услышанного мной, напрашивается вывод, что они, кажется, в эти дни хорошо устроились. Я понял, трактирщики сговорились с плотниками поставить весной новую крышу и решили установить сейчас на кухне бочку для воды, не упоминая о прекрасной паре серых коней, появившихся в их конюшне'.

'Как ты узнал все это?' - в непрекращающемся изумлении перед неожиданной осведомленностью брата спросил Ричард.

'Также я знаю, что некая церковь в Альдгейте внезапно обогатилась, украсившись двумя витражными окнами', - улыбаясь, поделился Эдвард. 'Думаю, будет замечательной идеей - отдать тебе те имения, конфискованные Оксфордом, братишка. Если назначить тебя покровительствовать святым храмам в Альдгейте, то ты сразу начнешь нуждаться в доходах для оплаты новых нужд!'

Немного смутившись, Ричард пожал плечами. 'Нед, что бы я ни сделал для Броунеллов, это ничто, по сравнению с совершенным ими для меня. Когда задумываюсь, что могло случиться с Анной...'

'Знаю. Но, хвала Господу, она прошла через это невредимой. Что с ее отношением к Джорджу? Анне очень горько?'

'Как ты можешь ожидать от нее другого? Конечно, ей горько!'

'Дикон, я не предполагал, что у Анны не будет причин обижаться. Не стоит так щепетильничать. Но, как я тебе и объяснил, мне приходится разбираться с чертовски неудобным уравнением. Не сомневаюсь ни секунды, Анна рассказала правду, Джордж обдумывал какую-то сумасшедшую схему ее похищения. Но доказательств этого у нас нет. Он все отрицает до тошноты. Даже, если бы существовала вероятность, что Изабелла подтвердит доверенное ею сестре, что тогда? Вы с Анной хотите открыть все произошедшее? Сделать общественным достоянием? Сознавая, какое унижение это принесет матушке и Изабелле?'

'Мы обязательно с этим столкнемся, Дикон. Я не в состоянии притащить Джорджа на суд по обвинению в замышлении похищения. Еще меньше я могу просто заключить его в Тауэр, помыслить не хочу поступать так по отношению к матушке. Надеяться на забвение тобой случившегося нет оснований. Но я просил бы тебя об этом, просил бы, чтобы ты постарался посмотреть на произошедшее, как на не подлежащее упоминанию прошлое'. Не в силах воспротивиться язвительному намеку, - что все это ими переживалось как иронически обыгрываемый обмен ролями, Эдвард добавил: 'Даже Бог не в состоянии поменять прошлое'. Ты как-то мне это сказал, убеждая простить Джорджу предательство, помнишь? Данная истина до сих пор крепка, Дикон'.

Какое-то время Ричард молчал. 'Должен признаться, Нед. Когда я тебе сказал, что начал задумываться, не сходит ли Джордж с ума, я не осознавал, насколько мое предположение основательно. Думаю, я больше внимания уделял получению решений. Но сейчас все сильнее и сильнее склоняюсь к уверенности, - это правда. Разумный человек не творит совершаемых им поступков. А если так, - он не может отвечать за свои действия'.

'Готов согласиться с тобой, Дикон. Любой другой благодарил бы Господа постом за возвращение Анны целой и невредимой, ведь я угрожал отправить его на эшафот, случись с ней что-то. Но Джордж... Будь я проклят, раз он не видит себя оправданным, заявляя, якобы мы обязаны просить у него прощения за сомнения в его словах! Повторяю тебе, Дикон, он не заслуживает доверия!'

При этих словах Ричард поднял взгляд, - глаза молодого человека поражали сгустившимися тенями. 'Верю', - горько ответил он. 'Именно по этой причине я не стремлюсь с ним увидеться, Нед. Мог бы тебе сказать, что Джорджа не надо винить за совершенные подвиги, но встретиться лицом к лицу... Я тут себе не доверяю'.

Эдвард кивнул. 'Время от времени на меня тоже находит подобное чувство! Знаешь, что он уперся, отказываясь одобрять твой брак? Настаивает на праве опекунства над Анной, основываясь на ее возрасте и родстве с Изабеллой. Мягко говоря, все это опирается на право земельного владения! Надеюсь, смогу осадить нашего братика, если надавлю на него достаточно сильно. Но маневры займут некоторое время, Дикон. Тебе придется потерпеть, парень'.

'Как долго потерпеть?'

Эдвард задумался. 'Точно ответить не могу', - несколько уклончиво сказал он, - 'но, предполагаю, тебе лучше не совершать оглашения в церкви раньше завершения новогодних праздников'.

'Я не собираюсь уступать Джорджу', - резко произнес Ричард. 'Не Джорджу, Дикон...мне. Сложно держать вас обоих на острие меча. То, что ты прав, а он - нет, - ничего не меняет. Ты уже рассказал мне, что Анну от отвращения перекручивают претензии Джорджа на земли ее семейства. Нужно время, чтобы воззвать к его разуму. Проклятие, Дикон, я не многого прошу. Ты не мог надеяться жениться прямо сейчас, в любом случае, потребуется ходатайствовать о разрешении союза перед Святым Престолом из-за вашего двоюродного родства'. Эдвард перевел дух и прибавил: 'Кроме того, задержка способна послужить твоим интересам и иным образом, предоставляя время для залечивания нанесенных Ланкастером ран'.

Голова Ричарда дернулась. Первым побуждением быть растолковать брату, что не надо вмешиваться туда, куда не просят, но слова истаяли на губах. Обнимая Анну в субботу днем в комнате на постоялом дворе Альдгейта, он был уверен в победе над призраками ее прошлого. Двумя неделями позже Ричард осознал ошибку и то, что дело обстояло не так просто. После вдумчивой паузы юноша осторожно произнес: 'Не стану отрицать, у Анны есть некоторые грустные воспоминания. Но почему ты считаешь, что она до сих пор мучается из-за них?'

Эдвард изогнулся в кресле, выглядывая из окна, он поднял руку, чтобы защитить глаза от утреннего света. 'Потому что она не обладала запасом времени для забвения. Шрамы на душе лечатся значительно медленнее, чем шрамы на теле...особенно, когда мы говорим о женщинах и ранах, нанесенных в постели'.

У Ричарда не было возможности ответить, так как в этот момент в комнату под надзором нескольких издерганных нянек ворвались дочери Эдварда. Бесс и Мэри сразу начали спорить, кто из них устроится на отцовских коленях, а маленькая Сесилия прильнула к спинке кресла и потянула его за руку.

Ричард с интересом наблюдал. Маленькие дочки брата были прелестными детьми, казалось, незатронутыми суровым испытанием оставившими семимесячное пребывание в убежище. Юноша знал, по мнению его матери, Нед слишком многое прощал девочкам, и согласился, - ни он, ни кто-либо из братьев и сестер, никогда бы не осмелились приветствовать батюшку как взбирающиеся по Эдварду малявки. Но также он знал, что никто из отпрысков герцога Йоркского не любил его, как эти девчушки любят Неда.

'Тише, Бесс, тише! Умерь свои визги...не вопи...у меня голова чудовищно раскалывается!'

Хихикая, они потихоньку утихли. Проиграв Бесс, Мэри подошла и одарила Ричарда объятием и влажным автоматическим поцелуем. Внешне девочка очень сильно походила на мать, но ее светло-зеленые глаза озарялись теплотой, ни разу не замеченной им у Елизаветы Вудвилл. Ричард обхватил племянницу за спину, пододвинувшись и освободив ей место на подоконнике рядом с собой.

Эдвард отослал нянек. Его брат привык, что обычно тот находит время для своих детей даже в самые загруженные дни. Как и годы назад, когда Нед каким-то образом его выкраивал, посвящая восхищенному младшему.

Воспоминание заставило Ричарда улыбнуться. Встав, он помог Сесилии вскарабкаться к сестре, а потом дотянуться, чтобы девочка игриво дернула Бесс за белокурые косы. Она улыбнулась, открыв просвет между передними зубами, отсутствовавший в день их прошлой встречи, и смеясь ему в лицо лазурным отцовским взглядом. Молодой человек вдруг задумался, как будут выглядеть их с Анной дети, и Кэтрин, и Джонни отличались темной шевелюрой.

'Уходишь, Дикон? Держу пари, в аббатство Святого Мартина...В конце концов, мне известно, где искать тебя в эти дни!' Братья расхохотались, и Бесс почувствовала себя счастливой. Ей нравилось слушать смех отца, понимая, это значит, что он, видимо, не отошлет ее, торопливо поцеловав и сославшись на занятость. Но девочка не обнаруживала в разговоре ничего увлекательного, что удержало бы ее интерес, поэтому решила снова привлечь внимание взрослых к себе.

'Я видела на улице дядю Джорджа. Думаю, он хотел повидаться с тобой, папа, но, услышав, что ты с дядей Диконом, ушел'. Она быстро окинула их взглядом, заметив, как моментально все удовольствие покинуло лица.

'Мне он не сильно нравится', - проронила Бесс равнодушно.

Она почувствовала, как отцовская рука ласково гладит ее по волосам. 'Почему, любимая?'

'Потому что он не нравится тебе, папа'.

Эдвард открыл рот, чтобы начать вежливо отпираться. Но не стал, тем не менее, вместо этого подтвердив: 'Ты права, Бесс. Не нравится'.

Глава двенадцатая

Аббатство Святого Мартина Великого. Лондон. Февраль 1472 года.

Зимние сумерки сгущались в мгновение ока. С середины второй половины дня несомые с востока снежные облака сейчас нависали над центром Лондона. Бросив взгляд на просматривающееся с кровати пятно неба, Анна нахмурилась. На заре Ричард отправлялся в Шен, и, словно по случаю поездки, погода испортилась. Она перегнулась, коснувшись губами сначала бившегося на висках пульса, а затем упавших на лоб волос. Уголок его рта искривился, поощряя ее ласку, но глаз Ричард не открыл. Анна наклонилась еще дальше, одарив любимого довольно неловким перевернутым поцелуем, лучшим, из находящихся в арсенале на тот момент, ибо он зарылся головой в ее колени.

'Мне надо идти, моя красавица. На этой неделе прибыл очередной курьер из Бретани, и я должен повидаться с ним прежде, чем встречусь с Недом в Шене. Думая о так явно намечающейся войне между Бретанью и Францией, герцог Франциск все настойчивее и настойчивее просит об английской поддержке'.

Тем не менее, Ричард не совершил ни малейшего движения, чтобы подняться, довольствуясь, казалось, занятым положением и позволяя Анне поглаживать себя по волосам. Она расстегнула его рубашку, проскользнув внутрь руками.

'Если ты перевернешься, любимый, я потру тебе спину', - попросила девушка. 'Ты слишком напряжен, мускулы, как в узлы завязались'.

Она сосредоточила усилия на его правом плече, сломанном и неправильно восстановленном более девяти лет тому назад из-за падения на тренировочной площадке. Анна очень ясно помнила тот несчастный случай, вплоть до настоящей минуты храня перед глазами внешний вид Ричарда во время того, как его несли в главную башню, покрытое пылью ристалища и искаженное от боли лицо юноши. Массажируя сейчас плечи любимого, она могла ощущать не заметные через одежду отличия, хотя помнила, как Ричард упоминал как-то о правом наплечнике в доспехах, приспособленным ради поддержания исправленного перелома. Молодую женщину глубоко трогало столь подробное знание тела любимого, волшебным образом делавшее его еще сильнее ей принадлежащим.

Анна отвела пряди его волос в сторону, открыв тонкую серебряную цепочку, по которой прошла нежными поцелуями, заставив Ричарда перевернуться и, опрокинув, прижать ее к себе.

'Как чудесно созерцать тебя, Анна. Удивляюсь, как же мне повезло знать, что первым моим образом при пробуждении и последним перед отходом ко сну - будет твое лицо'.

'Осторожнее', - прошептала она. 'Когда ты такое заявляешь, меня тянет оставить тебя рядом с собой, даже понимая, что это приравнивается к серьезному вызову бретонским властителям!'

Анна шутила, но в ее словах находилось зерно истины, такие побуждения действительно были. Ее причины для сдержанности больше не являлись столь убедительными, какими некогда казались. Да, это стало бы грехом, но она не могла заставить себя поверить в постулат, - якобы, это прегрешение навлекло бы на них вечное проклятие, вне зависимости от утверждений Церкви. Кроме того, Анна считала, данный грех так повсеместно совершался, что за него должно было бы сурово осудить большую часть человечества, поэтому Всемогущему Творцу стоило относиться к нему менее строго!

К сожалению, ей не представлялось таким же простым разрешить другую свою проблему, страх, что у нее и Ричарда может появиться ребенок. Анна не столь опасалась выжечь на нем клеймо незаконнорожденности. Если бы до этого дошло, они в любой могли сочетаться браком, не дожидаясь разрешения Папы Римского. Но ее гордость съеживалась при обдумывании такого варианта развития событий, девушку ужасала мысль о подмигивающих людях, высчитывающих на пальцах даты свадьбы и появления на свет младенца.

Ричард неохотно соглашался, не желая подвергать любимую непристойным сплетням, уже заставившим страдать и Кейт, и Нэн. Однако, несмотря на его добрые намерения, случалось, юноша самым убедительным образом настаивал на пересмотре Анной ее позиций, а она все больше и больше склонялась к разрешению себя убедить.

В действительности она снова переживала наплыв чувств, неожиданно нахлынувших на нее и затопивших в тот памятный день на постоялом дворе, во время первых моментов, когда эмоции заслонили собой болезненные воспоминания. Конечно, вскоре последние опять вернулись, но они уже не так мучили, как раньше, становясь слабее с каждой проходящей неделей. Ее робость не продержалась дольше ноября, и, хотя волнующее сердце желание Ричарда не отличалось настойчивостью, как бы то ни было, оно доставляло большее удовольствие, чем Анна ожидала испытать. Вместе с плавным течением февральских дней сквозь украшенные песочные часы, поставленные девушкой у постели, она начала с учащающимся постоянством задаваться вопросом, как это будет, - лежать с ним рядом, и только на прошлой неделе проснулась пылающая и смущенная от первого в жизни эротического сновидения.

Сейчас она наблюдала, как Ричард сел, потягиваясь через кровать в попытке спасти свой камзол от агрессивных челюстей щенка спаниеля, подаренного им Анне на Новый год. Когда он надел его поверх рубашки, девушка неожиданно начала протестовать.

'Ричард, ты же не уезжаешь? Любимый, не сейчас!'

'Анна, я должен'.

Подойдя к окну, он посмотрел на сгущающийся снежный поток. Хлопья лениво опускались на землю, разделяясь в воздухе на самостоятельные узоры и укладываясь, подобно пушистым мотылькам, на обнаженные ветки деревьев и засохшие лозы винограда, составлявшие разоренный зимой пейзаж внизу. Утром дороги превратятся в пространства, подвластные только саням и вряд ли чему-то еще.

Как бы Ричард хотел, чтобы Нед не вызывал его в Шен. Это ничего не даст, Джордж не собирался уступать доводам рассудка иначе, кроме как по принуждению. А так далеко Нед, - он отбросил наполовину наметившуюся в очертаниях мысль и надавил кулаком на стекло, заволокшееся от влаги, проникнувшей сквозь неизбежные щели и трещины, испещрявшие оконный проем. Ричард не доверял себе в повторной встрече с Джорджем. С тех пор, как он удостоверился в безопасности Анны в прибежище, здесь, в аббатстве Святого Мартина, брат предпринял очевидные меры, дабы избегать с ним столкновений. Но неожиданно встретившись в канун Крещения Господня, Джордж попытался применить первый пришедший ему на ум защитный ураган сарказма, а сдерживаемая, но накапливавшаяся ярость Ричарда выплеснулась, накрыв обоих обжигающей волной обвинений и брани. Далее последовала дикая и громкая драка, опасно подбирающаяся к совершению настоящего насилия. Молодой человек разжал кулак, растянув ладонь по деревянной раме. И снова похоже, что все повторится, слишком похоже.

'Ричард, ты отправишься в Шен по реке?'

Он обернулся от окна. 'Думаю, что нет, только если снегопад уменьшится'.

Анна нащупывала под кроватью туфли. 'Ты надолго уедешь?'

Ричард пожал плечами, и она произнесла то, что точно знала - говорить не следовало. 'Это не принесет ничего хорошего, Ричард... я имею в виду поездку в Шен. Джордж не собирается отказываться от претензий на земли Невиллов и Бошамов, хотя бы, пока Нед его не заставит. А он не горит желанием так поступать'.

'Это тоже не принесет ничего хорошего', - раздраженно ответил юноша. 'Каждый раз, когда мы начинаем говорить о том, что Нед сделал или не сделал, беседа оканчивается спором, только мне не хочется оставлять тебя с суровыми словами в душе, которые я не успею загладить'.

Девушка тут же почувствовала свою вину. 'Мне тоже, любимый. Все это оттого, что я ненавижу разлучаться с тобой...Иногда ночью мне снится, прошлое никуда не ушло, между нами остаются слишком высокие для создания в них брешей стены, и я пробуждаюсь, мучительно страдая от твоего отсутствия рядом со мной'.

'Это довольно легко поддается излечению', - подчеркнул Ричард и улыбнулся. 'Теперь, девушка, извольте подойти и как должно попрощаться со мной!'

Анна исполнила просьбу настолько безукоризненно, что молодой человек решил, - ему можно задержаться немного дольше. Он отвел ее волосы назад, чтобы они легли по линии шеи, наматывая объемную мерцающую искрами косу на руку.

'Милая, в процессе спора мне пришла в голову мысль. Нед был ко мне в высшей степени щедр. Сейчас, когда он счел уместным даровать мне владения, конфискованные у графа Оксфорда...В целом они составляют более восьмидесяти усадеб и способны приносить довольно приличный годовой доход. Прибавь к этому дары, сделанные мне в прошлом июне, - Миддлхэм, Шериф Хаттон, Пенрит и -'

'И большего нам не нужно. Это ты хочешь сказать?' У Ричарда не было возможности оправдаться. 'Любимый, ты же знаешь, как я отношусь к данной проблеме. Для меня не земли стоят во главе угла. Кроме того, по праву они принадлежат моей матери. И даже если она их не вернет, проклятие падет на мою голову, коль скоро я спокойно буду смотреть на их передачу Джорджу! Не могу удержать его от предъявления прав на долю Изабеллы, но больше ни акра не уступлю! С какой стати?'

'Я не сказал-'

'Как ты можешь просить меня об этом? Не понимаю, действительно, не понимаю!' 'Ты собираешься меня выслушать или нет? Конечно, тебе известно, мне это не по душе. Думаешь, я хочу увидеть, как Джордж богатеет за наш счет? Но я стремлюсь жениться на тебе, Анна. Я устал от этих отсрочек'.

'Ричард, мне тоже не терпится заключить наш брак. Но почему нам нужно делать такой выбор? Это крайне несправедливо! Почему Джорджу обязательно выворачиваться из паутины своих грехов невредимым, даже становиться, в итоге, лишь богаче? Стоит подумать о том, что он натворил... и продолжает творить! У него нет прав требовать опекунства надо мной, нет прав на земли Бошамов, и я не понимаю, почему Нед кажется неспособным пресечь претензии Джорджа!'

'Нам приходится повторять это снова и снова. Джордж не в состоянии реагировать на доводы рассудка, как любой другой человек. Тебе легче измерить глубину туманов Малверн Хилл, чем стараться распутать происходящее в его мозгу. На него даже угрозы не сильно воздействуют. Я уже начинаю думать, что ничто не сравнится по конечному результату с посещением Тауэра'.

'Тауэр звучит для моих ушей чудеснейшим решением!' - язвительно произнесла Анна. 'Побилась бы об заклад, брось Нед его туда на время, Джордж довольно скоро утратит всякий вкус к моим землям! И, видит Бог, в Тауэре ему самое место!'

'Тебе прекрасно известно, почему Неду не хочется предпринимать таких кардинальных мер', - ответил Ричард, пытаясь сохранить терпение, но, в конце концов, только скрежеща зубами. 'Он не Джорджа поощряет, а сдерживается из последних сил ради нашей матушки. Она не раз страдала из-за его поведения, Нед не будет умножать ее боль, если способен иначе обернуть положение'.

'Поэтому ты продолжаешь убеждать меня. И я уверена, так и есть...пока не зашло дальше'.

'Что ты под этим подразумеваешь, Анна?'

'Я не сомневаюсь, Нед пытается пощадить вашу матушку. Но, подозреваю, что у его неудачных действий должна быть и другая причина, та, которую ты или не можешь, или не хочешь признать!'

'Правда?' - ледяным тоном поинтересовался Ричард. 'Ты утверждаешь, что знаешь мотивы моего брата лучше меня?'

Анна пренебрегла предостережением. 'Помнишь, как несколько недель назад ты сказал мне, что Нед считает самой крупной ошибкой твоего мышления - склонность слишком быстро переходить к действиям? Сейчас мне в этом видится исключительно ирония, ибо Нед не из тех, кто совсем не действует, только в том случае, если он вынужден так поступать!'

'Смешно!'

'Разве? Ричард, подумай! Тебе надо только взглянуть на его брак, чтобы получить доказательства моих слов. Прежде чем оповестить о заключенном союзе, он прожил в нем пять месяцев, и лишь по причине настойчивых ходатайств Совета взять в жены француженку, найденную для него моим отцом!

И это не единственный случай, когда Нед старается сладить со сложившимся положением, настаивая на его отсутствии. Ричард, он всегда будет так поступать...и ты знаешь это. Нед всегда старался откладывать решение проблем на завтра. Более того, Джордж относится к разряду вопросов, с которыми он привык мириться уже давно. Ричард, нам следует взглянуть правде в лицо. Нед просто не может озаботиться преподать брату долго откладываемый урок, не тогда, когда намного легче переждать приступы Джорджа. Чего ему будет стоить откладывание брака? Цену платить нам с тобой!'.

'Ты уже ответила на все вопросы, правильно? Иначе говоря, ты так думаешь!'

Вспомнив вдруг старания Ричарда заканчивать споры, выходя из них, Анна отступила на несколько шагов назад, облокотившись о дверь. 'Тогда скажи мне. Скажи мне, в чем я ошибаюсь. Я с большим удовольствием тебя выслушаю. Нам же не сложно, разумеется, разговаривать, не раздражаясь?'

'Что ты хочешь мне сказать, Анна? Думаешь, я не говорил с Недом? Господи, я убеждал его, пока уже не оставалось больше ни одного не приведенного довода!'

'Я не знала. Ты никогда не говорил. Всегда казался одобряющим его причины для бездействия, и я ...я думала, ты довольствуешься ожиданием...'

'Довольствуюсь? О, Господи!' Ричард расхохотался, но в его реакции совершенно не было юмора. 'Чем мне довольствоваться при взгляде на Джорджа, гордо появляющегося при дворе, когда он должен сидеть в Тауэре? При взгляде на красующегося Джорджа, выставляющего напоказ свою оскорбленную невинность и жалующегося каждому, готовому выслушать, как я его унизил. Какое удовольствие, по-твоему, я испытываю всякий раз, когда эта стерва, моя любимая невестка, задает мне вопрос при десятках двух или более свидетелей, не женился ли я еще, и потом делает вид, что серьезно удивляется при отрицательном ответе? Или когда ее щенок, Томас Грей, забавляется, устраивая пари, что произойдет раньше, моя свадьба или убийство Джорджа?

Я всегда ненавидел Вестминстер, всегда. Но сейчас... Сейчас бывают дни, в которые мне кажется, что я никогда не сделаю и глотка чистого, здорового воздуха иначе, чем вернувшись в Миддлхэм'. Он горько прибавил: 'Лишь Богу известно, когда эта минута наступит'.

'Любимый, я не знала', - повторила Анна, но он не обратил на нее внимания, казалось, собираясь высказать все, неделями его глодавшее.

'И придя сюда, я вижу, как ты лишь распекаешь меня за то, что лежит вне границ моей власти. Если тебе нужно услышать от меня эти слова, - я не знаю, почему Нед откладывает окончательное решение истории с Джорджем. Не знаю и киплю от этого, сейчас ты довольна?'

Анна медленно покачала головой, она впервые слышала, чтобы он так искренне ругал брата. 'Ричард, мне жаль! Если бы ты только сказал мне о своих чувствах... Если бы я знала, что ты так несчастен из-за положения дел при дворе, я не стала бы столь необдуманно обременять тебя своим недовольством!'

Девушка уже давно отошла от двери. Сейчас она встала в нескольких шагах от Ричарда, сначала сохраняя дистанцию, но потом обняла его. Молодой человек ответил таким же объятием, но с заметной долей неохоты, что остановило его возлюбленную. Она внимательно взглянула на него и пообещала себе, что должна каким-то образом научиться прикусывать язык, как только появится искушение придраться к Неду. Анна прикоснулась к щеке Ричарда, с искренним сожалением признавая: 'В прошедшие недели тебе было со мной очень тяжело, я права?'

Обычно такой вопрос вызвал бы у Ричарда насмешливое замечание, и Анна не успокоилась, когда он ответил лишь: 'Если я хочу вернуться в Вестминстер к вечерне, уезжать мне надо уже сейчас'.

'Ричард...Ричард, ты все еще сердишься на меня?'

'Дело не в том, что я на тебя сержусь, Анна. Дело в проклятой сети, в которой мы с тобой запутались. Я устал бороться, чтобы выбраться из нее, и сталкиваться с таким незначительным результатом в продвижении на свободу'.

Анна стянула при этих словах у него на шее кольцо своих рук, приблизив губы к губам Ричарда. 'Ты все еще хочешь быть со мной?' - спросила она наполовину игриво, наполовину серьезно, и, как и надеялась, уловка вызвала немедленный ответ, как успокаивающий, так и предсказуемый.

'Хочу ли я быть с тобой?' - переспросил он мгновения спустя. 'Бывает, что я хочу быть с тобой так сильно, что это сводит меня с ума!' Он легко и в собственнической манере обнял ее и притянул ближе. Волосы и кожу Анны обволакивал неуловимый аромат жасмина. Ричард снова поцеловал ее, произнеся: 'Мне казалось, будет легче, лишь я удостоверюсь, что ты моя, но стало только хуже. Ничто не облегчает этого желания, любимая'.

Анна стояла совсем тихо. Она чувствовала на волосах его губы, ощущала, как руки поднимаются от талии к груди, но вспыхнувшее пламя, приятно распространявшееся по телу, неожиданно обратилось в лед. Осталось онемение попыток борьбы в отрицании того, что девушка долго в глубине души понимала. Ничто не облегчает этого желания, сказал он. Ничто.

Она резко подняла глаза и пристально на него посмотрела, все еще сомневаясь. Хотя Ричард мог многое скрыть от нее, лгать он не будет. Анна слишком хорошо его знала, чтобы быть уверенной. Если она задаст вопрос, Ричард ответит честно. Не стоит, предупредил внутренний голос, не спрашивай, но она произнесла: 'С того момента, как мы решили пожениться, ты...ты встречался с другими женщинами?'

Руки Ричарда причинили боль, настолько внезапно они сжали ее плечи. Тишина дала ответ, известный заранее. Он кивнул, что означало подтверждение. 'Да'.

Анна почувствовала свободу, не понимая, что делает, вырвавшись из его объятий. Нэн, подумалось вяло. Это может быть только Нэн. Другая девушка находится вдали от Лондона, но Нэн пребывает не далее Вестминстера. Нэн, такая прекрасная и носящая ее имя. Почему это делает положение тяжелее, Анна не знала, но, каким-то образом делает. Нэн, неизбежно и неисправимо связанная с Ричардом кровью, протекающей в жилах их сына.

'Ты сказал мне, что между тобой и ней все кончено', - проронила Анна тихим обвиняющим голосом. 'И я поверила тебе!'

'Ней?' - отозвался Ричард. 'Ты имеешь в виду...Нэн? Господи Боже, Анна, я не видел ее несколько месяцев! Я не заводил любовницы, слово тебе даю'.

Облегчение оказалось настолько сильным, что минуту или около того девушка не могла понять своих чувств, ощущая, что они до сих пор ей причиняют боль.

Она резко села на кровать, направив взгляд вглубь оправленной в золото зелени обручального перстня. Было бы неуважением к себе ревновать к грязным девицам. Анна знала, предполагалось, что она закроет глаза на подобные прегрешения. Ричард также ожидал не меньшего. Он проявил громаднейшее снисхождение к ее ревности, чем это позволило бы себе большинство мужчин, выказав честность в рассказе о Нэн и Кейт, о зачатых в грехе сыне и дочери. Но Ричарда не позабавило бы и уж тем более ему не польстило бы, реши Анна сейчас упрекать его за поиск в других постелях того, в чем она отказывает ему в своей. Ей не стоило возмущаться таким выбором. Как поступить, если ожидаемая от Анны реакция так сильно противоречит действительно ею испытываемой? Ведь она возмущена, чудовищно возмущена.

Ее волосы упали на лицо, образовав покров, сотканный из нитей оттенка темного золота, скрыв щеку и горло. Ричарду, однако, не было необходимости видеть лицо Анны, чтобы находиться в уверенности относительно нанесенного ей удара. Он слишком сильно подрубил и его спокойствие подавленным падением плеч девушки и предательской напряженностью ее рук, сжимающих колени.

'Ради Бога, Анна...' - начал Ричард, но потом остановился. Что он собирается делать - бранить ее за невысказанные слова? У него отсутствовали причины для чувства вины. В создавшейся ситуации их быть абсолютно не могло. Тогда почему ее молчание заставляет ощущать такую неловкость?

'Что еще мне следовало делать, Анна?' - спросил он. 'Думаешь, я мог проявлять такое терпение с тобой в эти прошедшие недели, если бы не находил облегчение в другом месте? Бывая с тобой таким образом, желая тебя, как не желал в жизни ни одну другую женщину...Хорошо, что еще мне следовало предпринять?' Ричард вдруг понял, он повторяется, и, что еще страшнее, ставит свое объяснение на грань с позицией обороны.

'Конечно же, ты понимаешь, что это ничего не меняет в моих чувствах к тебе? Не могу поверить в твою ревность к ничего не значащей девушке, любимая!'

'Я понимаю и не ревную', - поспешно и довольно недостоверно ответила Анна, произнося эти слова настолько потерянно, что сопротивление молодого человека рухнуло. Подойдя к ней, он наклонился и поднял ее на ноги.

'В следующий раз, когда я скажу, что должен отбыть в Вестминстер, ради Бога, позволь мне уйти!' - попросил Ричард, и Анна слабо ему улыбнулась.

'Тем я глупее', - заметила она приглушенным голосом, звук которого исчезал, растворяясь в груди молодого человека до почти полного отсутствия слышимости, - 'задав вопрос, что лучше было совсем не ставить...'

Какое-то время они так и стояли рядом, ничего не произнося. Ричард погладил ее волосы, отведя их с лица. 'Я люблю только тебя', - тихо заверил он.

'Ричард... Я передумала. Делай, что считаешь нужным с этими землями'.

'Ты уверена, любимая?'

Анна кивнула. 'Я хочу увидеть, как Джордж расплачивается за содеянное. Но еще сильнее я хочу стать твоей женой. Если нам необходимо выкупить его согласие, так тому и быть'.

Мало решений давалось ей тяжелее этой вынужденной капитуляции. Ненависть Анны к Джорджу не имела шансов на ослабление и прощение, вопия о каре. Ее пересилила только ревность, отравившая привычное существование так, как даже Кларенсу не удалось сделать.

'Ты не пожалеешь о своем поступке, Анна. Ты никогда о нем не пожалеешь. Обещаю, любимая'.

'Лучше пообещай мне', - попросила она очень тихо, 'что после нашей свадьбы, ты станешь делить постель лишь с одной женщиной - со мной'.

Анна не хотела произносить подобных слов, но сейчас, когда они были сказаны, она ничуть не жалела. Девушка встревоженно подняла взгляд, дабы посмотреть на лицо Ричарда, в изгибе его рта она тут же отыскала нужный ответ. Молодой человек наклонился, нежно ее поцеловал, а потом зашелся в хохоте.

'Анна, я не могу представить другого обещания, выполнение которого доставило бы мне большее удовольствие!'

Глава тринадцатая

Шен, февраль 1472 года

'Как ты намереваешься поступить в этой ситуации, Нед?'

Уилл Гастингс оторвал вопрошающий взгляд от лежащих перед ним бумаг. 'Ты окажешь Бретани помощь, о которой она просит?'

'Я еще не решил. У меня есть обязательства перед Франциском из-за денег, ссужаемых им мне в дни изгнания, кроме того, мне ничего не хочется больше, чем немного огорчить ублюдка, занимающего французский трон. Но я не собираюсь принимать на себя слишком серьезные обязательства, пока не пойму, в какую сторону дует ветер. Франциск просит шесть тысяч лучников, думаю, я могу послать с Энтони тысячу или около'.

Эдвард запустил по поверхности стола документы, наблюдая, как секретарь начал их собирать. Не любивший Энтони Вудвилла Уилл уже был готов простить себя за выпавший ему жребий, но что-то в лице Эдварда его разубедило. Он внимательнее посмотрел на друга, отметив тонкую сеть морщин, соткавшуюся вокруг его глаз, и ставший еще тоньше абрис рта. Нед тоже сам не свой от напряжения. Хотя, почему бы нет? Даже Уилл попал в западню нервной обстановки и беззастенчиво получал теперь удовольствие от портящейся придворной атмосферой чужой крови. Если рану от разрыва между Кларенсом и Глостером в ближайшее время не вылечить, источаемая ею зараза способна отравить их всех.

'Ты чувствуешь себя так же плохо, как и выглядишь?'

'Не надо шутить, Уилл, не сегодня. У меня не подходящее для этого настроение'.

Уилл кивнул, чтобы им налили вина, и затем махнул слугам, дабы они отошли на не позволяющее что-либо услышать расстояние. Лично наполняя кубок Эдварда, он поинтересовался: 'Я прав, что Кларенс до сих пор демонстрирует непримиримость?'

'Он когда-нибудь был другим? Если Джордж не перестанет гнуть свою раздражающую линию, мне скоро грозят проблемы и с Диконом'.

Эдвард хмуро взглянул в бокал. Уилл ждал.

'У меня состоялась довольно ожесточенная ссора с ним утром, - я имею в виду Дикона. Он убежден, что я был чересчур мягок с Джорджем, и сейчас угрожает немедленно жениться на девушке, как только вернется в Лондон, вне зависимости, откажется Джордж от своих требований или же нет'.

'Довольно своенравно с его стороны, я бы сказал', - прошептал Уилл и сразу почувствовал укол стыда. Он не мог отрицать ревности, вызываемой в душе юным Глостером, но не следовало так легко сдаваться на откуп этому чувству. Не только из-за его мелочности, но и из-за глупости. Дабы оправдаться, Уилл более великодушно прибавил: 'Однако, он так долго терпел, Нед. Тебе необходимо вознаградить Дикона за его выдержку'.

'Согласен, но не понимаю, почему он не может потерпеть еще какое-то время', - Эдвард с глухим стуком поставил кубок и нервно оттолкнул от себя.

'Говорю тебе, Уилл, я до смерти устал от продолжающегося между ними спора. Джордж совсем не способен увидеть, обо что споткнулся на своем пути, но от Дикона я ожидал большего. Будь он проклят, он же понимает, как сильно связаны у меня руки! Я не в силах что-либо поделать с Джорджем, пока он не соберется с мыслями, а намеков на это пока не видно.

Нет, Уилл, все не так просто, как кажется Дикону. Он хочет, чтобы я пригрозил конфискацией владений Девона в случае несогласия Джорджа на брак. Но, отобрав у него принадлежащие ему по праву земли, я рискую подтолкнуть его на новое восстание. В последнее время он сильно сблизился с Джорджем Невиллом, который уже давно находится у меня под подозрением, как тебе прекрасно известно. Пока я не могу предъявить доказательств, но ставлю на кон крупную сумму, что Невилл состоит в тайной переписке со своим зятем Оксфордом. С последним сложно что-то решить, пока он остается во Франции, но кузен-архиепископ гораздо уязвимее, особенно узнай он свою цену, в случае подтверждения моих подозрений. Что до братца Джорджа, он будет поставлен под внимательное наблюдение, ибо воспринимает предательство так же естественно, как рыба - воду и птицы - воздух.

С Джорджем возможен выбор. Его следует или уничтожить, или смириться с его выходками. Либо одно, либо другое, Уилл. Что выводит из себя, - Дикон это знает. Но он так уперся в женитьбу на девушке и возвращение с ней в Миддлхэм, что мало чего другого способен заметить вокруг.

Подозреваю, Джордж пытается сейчас больше сохранить лицо. Но если Дикон двинется напролом и женится на Анне, не предоставив ему возможности спасти гордость ворчливым дарованием согласия...Это будет все равно, что ударить огнивом по фитилю'.

'Как мне в таком случае представляется, существует лишь одна мера, к которой ты можешь прибегнуть. Если тебе нужно больше времени на усмирение Кларенса, Глостер должен дать тебе это время. Почему бы просто не запретить ему сочетаться узами брака, пока ты не вынудишь Кларенса сдаться?'

'Потому что ему никогда не придет в голову, что я могу так поступить', - уныло ответил Эдвард. 'Дикон считает само собой разумеющимся, что я даже не подумаю сделать это, зная, как много Анна для него значит'.

Когда он поднял лицо и посмотрел на Уилла, тот увидел отражающееся на нем раздражение. 'Проклятие этой ситуации с верой в тебя, Уилл, в том, что ты оказываешься вынужден жить в соответствии с ней!'

'Вот так, Джордж. Дикон больше не желает ждать. Он намерен жениться на Анне, согласен ты с этим или нет, и я боюсь, что мало что могу тут предпринять'.

'Ты можешь запретить ему!' - огрызнулся Джордж, и Эдвард натянуто усмехнулся.

'Как я запретил тебе жениться на Изабелле?' - последовало уточнение, и Джордж вспыхнул.

'Я любил Изабеллу' - начал он защищаться и сразу пожалел об этом, ибо его брат моментально подчеркнул: 'Дикон также любит Анну'.

'Лично я уверен в любви Дикона к землям, которые она ему принесет!'

'Если речь зашла об этом, Джордж, Дикон объявил мне, он уверен, - вопрос с землями можно решить. Я целиком и полностью надеюсь на достижение согласия, если -'

'Нет!'

'Подозревал, что ты так и скажешь. Жаль...Я предпочел бы уладить вопрос по-дружески, но он в любом случае требует, дабы его уладили. Если откровенно, Джордж, запасы моего терпения иссякли. Уже три месяца вы с Диконом не оставляете меня ни на минуту в покое, и я до тошноты от этого устал'.

Глаза Джорджа прищурились, их зрачки сократились, словно отреагировав на внезапный ослепляющий солнечный луч.

'Просто скажи, что ты собираешься делать?'

'Это очень просто, Джордж'. Эдвард разложил перед собой документы, после чего протянул один из них Джорджу для ознакомления. 'У меня есть письмо от твоей тещи из Бьюли. Уверен, ты догадываешься, чего она у меня просит. Почтенная дама намеревается покинуть приют и желает восстановления в правах на принадлежащие ей владения'.

Джордж неожиданно застыл в кресле. Эдвард покачал письмо между большим и указательным пальцем, отправив его в полет по мраморной поверхности стола. Бумага остановилась на краю и стала опускаться на пол. Он смотрел, как Джордж впился в нее взглядом, будто соединившись с документом в его плавном нисхождении.

'Я много думал, Джордж, и, чем дальше, тем больше склонялся к удовлетворению ее ходатайства. Если я верну графине утраченные владения, то наилучшим образом прекращу все неурядицы между тобой и Диконом на тему, на что Анна имеет право, а на что - нет. Не будет вызывающих претензий земель, не будет проблем'.

Джордж резко вскочил на ноги, но неуверенно замер. Ему следовало знать, следовало предвидеть такой финал. Нед всегда, в конце концов, поступал по-своему. Надо принять все это как справедливое решение, вернув недвижимость Бошамов матери Беллы. Замок Уорвик, усадьбы на юго-западе страны, Гербер. Все отойдет к вдове Уорвика. Но не Миддлхэм. Дикон и Анна продолжат обладать землями, дарованными ему Недом в июне прошлого года, а он и Белла... Они остались ни с чем.

'Я не желаю, чтобы ты так поступал, Нед', - произнес он с нажимом.

Эдвард ничего не ответил, просто изучал брата неспешным выжидательным взглядом. Джордж прерывисто вздохнул и снова сел в кресло.

Зимняя погода неожиданно повернула к потеплению, небосвод прояснился до яркой и хрупкой лазури, ветер ослабел, и продолжительный мороз стал скорее крепким, чем суровым.

Ричард успокоил устроившееся на его запястье напряженное создание. Покрытая капюшоном голова была повернута к недоступному зрению, тем не менее, зовущему ввысь небесному простору, когти сжались на кожаной рукавице, и горло издало тихий, но резкий звук.

До настоящего момента у него никогда не было сокола из Гренландии, предпочтение отдавалось меньшим по размеру и не таким отважным сапсанам. Сидящая на руке птица являлась подарком от графа Нортумберленда, свидетельствующим не столь о щедрости, сколь о старании найти взаимопонимание с человеком, с которым вельможе придется делить властные полномочия в северном течении реки Трент. Что бы ни руководствовало действиями Нортумберленда, сокол захватил внимание Ричарда, это была красивая белоснежного окраса птица, внушающая своим полетом благоговейный страх. Прежде ему уже приходилось наблюдать, как она совершает расправу с жертвой - молниеносно, тихо и смертоносно.

Молодой герцог расстегнул свинцовую узду и снял с сокола капюшон. Тот тут же взмыл в воздух, словно стрела, выпущенная из арбалета, ударяя лилейными крыльями, уносившими его к исходящей от солнечного диска ослепительной яркости. Он поднимался все выше и выше, но потом также внезапно развернулся и помчался к земле, в то время, как Ричард выругался, заметив покинувшую укрытие добычу, пытающуюся изворотливо преуспеть в страшной надежде пересечения запечатанного заледеневшей коростой поля. Юноша ничего не мог сделать, лишь с омерзением наблюдать за гонкой зайца и пикирующего вниз сокола. Финал настал с предсказуемой стремительностью, ознаменовавшись внезапным снежным вихрем, охватившем попавший в поражающие его когти мех.

Ричард снова выругался и махнул рукой ожидающему в стороне слуге. Тот послушно направился к кустарнику, стараясь отыскать заблудившегося сокола. Но к моменту, когда он его нашел, молодой человек уже знал, - птица успела слишком насытиться, чтобы заинтересоваться собственной жертвой. Со всех точек зрения охота завершилась. Ричард переместил внимание на успокоение своего скакуна, он отпрянул и затем фыркнул, ноздри раздулись, стоило порыву ветра донести до них пугающий запах теплой крови.

Окинув взглядом окружающую местность, юноша увидел, - брату повезло больше. Направляя коня для приближения на более короткое расстояние, чтобы рассмотреть парящего над головой хищника, Эдвард повернулся в седле, указывая Ричарду на результат.

'Ты видел? Превосходное исполнение', - восхитился он. 'Разве я не сказал, что это лучшая охотница?' Король одобрительно дал знак человеку, отмывавшему добычу сокола. 'Я знал, она поддается приручение, нужно только время!'

'Великолепное представление', - вежливо согласился Ричард. Он впервые остался наедине с Эдвардом с минуты их ссоры, вскоре после его прибытия в Шен. Если молодой человек испытывал некоторую скованность, Эдвард не показывал и вида зажатости. Так естественно, словно спора и вовсе не было, монарх спросил: 'Что произошло с твоим большим кречетом, которым ты там хвастался?' и рассмеялся, когда Ричард признался, что птица потеряла его расположение.

'Мне нужно поговорить с тобой, Дикон'.

Ричард легко ударил по шее скакуна. 'Я не поменял своей точки зрения, Нед'. Он неопределенно махнул, объяснив: 'Мне следует отыскать моего сокола'.

'Как тебе угодно. Я всего лишь подумал, ты можешь заинтересоваться, узнав, что братец Джордж передумал'.

Он снова рассмеялся, ибо Ричард развернул коня так резко, что чуть не вылетел из седла.

'Ты имеешь в виду, что он действительно согласился на заключение брака?' 'Ну, 'согласился' точно не то определение. Скорее скажем, сейчас Джордж склонен рассматривать твою свадьбу как меньшее из зол!' Продолжая хохотать, Эдвард поднял руку, отводя растрепанные ветром светлые волосы с глаз. 'Я обещал тебе, что к нужному сроку справлюсь с ним, не так ли? Я никогда раньше не нарушал данного тебе слова, по меньшей мере, не тогда, когда оно имеет значение!'

Ричард тоже рассмеялся. 'Я никогда не сомневался, что ты сделаешь это, Нед. Я просто боялся, как бы к тому времени, когда ты разберешься с проблемой, мне не состариться до такой степени, чтобы совершенно перестать беспокоиться!'

'Помни, мы еще не справились с ситуацией. Предложенные Джорджем условия слишком оскорбительны, слишком нелепы, чтобы мы приняли их всерьез. Важно признание им неизбежности заключения этого брака. Сейчас процесс вырывания у него более справедливого решения отнимет у меня не так много времени. Думаю, по большей мере, около месяца, ну, вероятно, даже немного дольше'.

Волнение Ричарда стало некоторым образом идти на убыль. Значит, положение не было прояснено до конца, как Нед вначале заставил его подумать. Зная Джорджа, месяц легко мог превратиться в три, а потом и в четыре. 'Что он просит?'

'Скорее, чего он требует; если бы Джордж вел такую торговлю на дорогах, его бы повесили, как разбойника! Он хочет, чтобы ты оставил себе Миддлхэм, Шериф Хаттон и Пенрит, еще - проигнорировать тот факт, что они останутся твоими, женишься ты на Анне или нет! Но претендует на большее. Дикон, наш братец хочет все земли своей тещи и владения Бошамов, что, в целом, составляет добрую сотню с половиной усадеб. Конечно, он просит графство и замок Уорвик. Не забудь о графстве Солсбери. И да, о замке Гербер тоже!' Эдвард усмехнулся и, вопреки себе, заметил: 'Такая наглость почти восхищает! И, пока я не забыл, есть еще одно. Готов услышать?Джордж требует, чтобы ты уступил ему должность Великого Канцлера! Если окажется правдой однажды мной предположенное, - что в его мозгу поселились черви, то алчность Джорджа они не тронули, позволив ей разойтись буйным цветом!'

'Сообщи ему', - ответил Ричард, 'что его условия для меня приемлемы'. От изумления Эдвард приоткрыл рот. 'Дикон, ты же не серьезно! Господи, он же втемную тебя грабит!'

'Насколько богатое приданое принесла тебе Елизавета Вудвилл, Нед?' Вопрос вырвал у Эдварда неохотный смех. 'Не удивительно, что ты так хорошо держишься на поле битвы, слишком любишь жизнь!'

Но, если быть откровенным, он совсем не разочаровался в сделанном Ричардом выборе, король подумал, - подобное решение значительно упрощает положение.

Глава четырнадцатая

Вестминстер. Апрель 1472 года

Ричард бы сразу женился на Анне, но церковный календарь словно вступил с Джорджем в заговор, к моменту, когда тот дал свое брюзгливое согласие, настал Великий Пост. Так как свадебные службы попали под запрет с Пепельной среды после Пасхи, оглашения имен брачующихся в храме нельзя было начинать раньше начала апреля. Тремя неделями позднее Ричард и Анна обвенчались в соборе Святого Стефана в Вестминстере. Церемония стала самой примечательной в связи с простотой. Жених и невеста договорились не вверять обряд дяде Анны, архиепископу Йоркскому, и также сошлись на тихом и быстром проведении службы, воздержавшись от пышных празднеств, обычно сопровождающих бракосочетания лиц, происходящих из королевской семьи.

Эдвард, с огромным удовольствием отметивший бы их свадьбу на следующий день, неохотно согласился, как только понял, что оба новобрачных упрямо постановили поступить по-своему. Его разочаровал, но совершенно не удивил их выбор, двор мог вызвать чересчур мало счастливых воспоминаний у дочери графа Уорвика. Вероятно, будет к лучшему, думал король, если Дикон увезет Анну с собой на север.

Анна стояла сейчас не менее, чем в четырех или в пяти футах от места, занимаемого Эдвардом. Ее юбки лежали вокруг пеной из шелка цвета морской зеленой волны и пышных мантуанских кружев, отдавая дань почтения королеве. Он улыбнулся, заметив, как, даже в настоящий момент, глаза девушки блуждают по залу в поисках Ричарда. Анна была прекраснее, чем представала в воспоминаниях Эдварда, но поражала хрупкостью, вынудившей монарха задуматься, насколько хорошая мать из нее выйдет. На миг его взгляд нежно задержался на жене, только две недели назад подарившей ему их четвертую дочь, но потом вновь вернулся к Анне, обнаружив, что та снова вглядывается за спину Елизаветы, смотря на Ричарда. Эдвард усмехнулся, по крайней мере, Дикону не потребуется сомневаться в ее любви!

Тем не менее, относительно побуждений Анны король ошибался. Девушка следила за Ричардом не с тоской, а стараясь удостовериться, дабы он находился на не позволявшем слышать разговор расстоянии, ибо Елизавета казалась желающей кровопускания, тогда как Анна хотела по мере сил уберечь молодого человека.

'Соединиться узами брака без папского благословения...Как же пылок должен быть мой деверь Глостер!'

'Мы оба к этому стремились, Мадам', - парировала Анна столь любезно, сколь позволяло ей негодование.

Елизавета лениво прикасалась пальцами к последнему дару Эдварда, итальянскому ожерелью из обрамленных в золото топазов. 'Ричард всегда отличался порывистостью', - заметила королева с такой снисходительностью, что Анна ощутила кипение сдерживаемого гнева. От нее не укрылось также внимание, с каким Елизавета измеряла взглядом линию ее талии, внезапно осознав объект подозрений и поблагодарив Господа за пребывание Ричарда в другом месте.

'Вы должны понимать, это довольно необычно и способно достаточно легко разорвать ваш брак, если мне будет позволено заметить. Но, полагаю, ситуация не доставляет вам страданий?'

'Нет, Мадам, по меньшей мере, она меня не беспокоит'.

'Ваша вера в Ричарда трогательна. Надеюсь, вы станете в высшей степени послушной супругой', - небрежно сдалась Елизавета. Она стремительно теряла к беседе всяческий интерес. В общих чертах, брак Глостера ее хоть и немного, но порадовал, не часто доводилось наблюдать Кларенса настолько явно расстроенным. Но Елизавета не испытывала симпатии к этой жеманной девочке, наделенной темными глазами и кровью Уорвика, вместе с инстинктивным умением убеждать людей, даже таких искушенных, как Нед, что ей жизненно необходима мужская защита. Королева была твердо убеждена, - барышня, способная поменять постель Ланкастера на постель Глостера меньше, чем в течение года, нуждается в поддержке не сильнее Альеноры Аквитанской.

'Я желаю вам благополучия, леди Глостер', - произнесла Елизавета, небрежно прощаясь, против чего Анна, как минимум, не возражала, настолько она была счастлива избежать этого язвительного обмена репликами и впервые услышать, как к ней обращаются в качестве герцогини Глостер. Титул словно пробовался девушкой на язык и смаковался в молчании, когда королева прибавила: 'Также желаю вам большей удачи, чем та, что сопутствовала вашему первому браку'.

В галерее менестрелей зазвучала клеветническая йоркистская баллада 'Изгнанный герцог', предположительно посвященная незаконной связи между Маргаритой Анжуйской и герцогом-ланкастерцем.

Две башни отмечают место, ставшее заброшенной могилой,

Где он лежит в сырой, холодной круглый год земле.

И королева Англии, которая была ему единственной любимой,

Уходит прочь, не в силах воспротивиться взгляд разъедающей слезе.

Декламировались и другие строфы, едва слышные сквозь звучащий смех, но в их слова по-настоящему вслушивалась одна Анна. Что за странная судьба ей досталась? Оказаться принцессой Уэльской, а потом и герцогиней Глостер меньше, чем за год.

Она отчасти нетерпеливо покачала головой. Не время позволять Эдуарду Ланкастеру предъявлять права на свои мысли или воспоминания. Скорее стоит благодарить Господа Всемогущего за ниспосланную ей удачу, позволившую вернуть все, чего Анна всегда хотела и что считала окончательно утраченным, - Ричарда и Миддлхэм.

Ричард потянулся к ее руке, сжав в своей поверх скатерти. Он оставался намного трезвее и Френсиса, и Роба, и Дика Рэтклифа, за каковую сдержанность Анна была благодарна, как была она благодарна за его готовность доставить ей радость, уберечь от представления, в которое неизбежно превратилась бы придворная свадьба.

'Ты так добр ко мне', - тихо прошептала девушка.

Ричард придвинул к ним свой кубок с вином, разделив его содержимое с Анной. Она скользнула пальцами по запястью юноши, и тот, перевернув ее руку, запечатлел на ладони поцелуй. Промелькнувший между ними взгляд не ускользнул от Роба, громко объявившего: 'Я бы сказал, что мы подзадержались с сопровождением брачной четы в постель!'

Анна напряглась и вновь потянулась к кубку с вином. Она находилась среди друзей, нельзя было оказаться дальше во времени и в пространстве от французского двора. Френсис являлся почти братом, знакомство с Робом длилось на протяжение всей ее жизни, Дик Рэтклиф также относился к числу знакомых и любимых людей. Его жена, Агнесса - давняя подруга Анны, старшая дочь лорда Скроупа, и, хотя она на несколько лет старше девушки, они объединены множеством общих воспоминаний о проведенном в Йоркшире детстве. Анна Фитцхью-Ловелл приходится ей кузиной, а Вероника - ближайшей из подруг. Тогда почему Анна так тревожится, почему ей настолько не по себе? Это не станет, попыталась она себя успокоить, никоим образом похоже на разгул вокруг ложа ее брачной ночи с Эдуардом Ланкастером.

Воспоминание причиняло столько боли, даже после больше, чем шестнадцати минувших с тех пор месяцев, что Анна сделала все, от нее зависящее, чтобы похоронить его и не воскрешать. Однако, сейчас ее преследовали лица из прошлого. Разгоряченные вином лица незнакомцев, оцепивших брачное ложе. Побелевший от напряженной ярости лик Маргариты Анжуйской, горько противившейся подтверждению союза, но побежденной французским королем, пообещавшим своему другу, графу Уорвику проследить, дабы Анна в целости и сохранности добралась до венчания и как следует была бы препровождена в постель. Облегчение на лице собственной матери и смирившееся сочувствие у Изабеллы. Угрюмость красивого лица молодого мужа, чувствующего ее отторжение и испытывающего обиду из-за невозможности супруги его скрыть.

Звучали чрезмерно громкий смех и довольно непристойные шутки, заставлявшие Анну заливаться от стыда краской и усилившие накопившееся напряжение. От этого первоначальное осуществление супружеских обязанностей было настолько травматичным для нее и не несущим удовлетворения ему, что какой шанс оставался паре достичь хоть какого-то согласия, завершившего бы их первую ночь? Утром Анна и Эдуард проснулись как противники, и к тому времени, как супруг погиб, девушка знала, он целиком и полностью разделял ненависть, которую она к нему ощущала.

'Анна?' Наклонившись, Ричард нежно ее поцеловал и затем прошептал: 'Хочешь я на этом все остановлю?'

Глаза невесты расширились в благодарном изумлении. Ей ни разу не пришло в голову, попросить его об этом. Сопровождение к брачному ложу являлось неотъемлемой частью свадебного ритуала, и она принимала само собой разумеющимся фактом, что с ним ничего нельзя сделать, только терпеть, пока хватит сил.

'Ты действительно сделаешь это для меня?' - удивленно спросила Анна, и Ричард кивнул, сразу отклонив разразившуюся бурю протестов, раздавшихся в зале. 'Роб всегда думал, что я не могу самостоятельно пройти из башни до ворот! Но уверяю вас, мы с Анной способны отыскать нашу спальню без его великодушного предложения о помощи...и я не стану испытывать угрызений совести, что без меня вы не справитесь с празднованием!'

Мгновенно посыпались яростные возражения, но шутки хоть и были бурными, но носили добродушный характер, смех звучал по-дружески и, скрепленные молчаливым согласием, все действовали так, словно искренне верили, их компании не хочет Ричард, вовсе не Анна. К сожалению, Анна Ловелл нечаянно омрачила минутный настрой, внеся неожиданно горькую ноту. Роб продержался намного дольше Френсиса и Дика, уже признавших свое поражение, но он также был вынужден сдаться, произнеся с иронически сожалеющим пожатием плеч: 'Хорошо, если вы упорствуете в попрании традиций, Дикон, пусть получится, как желаете. Но как вам не совестно, так разочаровывать гостей...'

'Не столь сильно гостей, сколь свою невесту' - бесхитростно заметила Анна Ловелл, ответив искренне не понимающим взглядом на вспыхнувшее лицо новобрачной и быстрый взгляд Френсиса. В ее реплике заключалось крайне мало злобы, она просто произнесла вслух то, что пришло в голову, каким бы малообдуманным или неразумным, оно ни оказалось. Девушка тут же покраснела, смутившись от внезапно наступившей тишины. Леди Ловелл сказала не более всем известного, - настоящей причиной упрямства Дикона являлась смущенность Анны. Тогда почему Френсису необходимо бросать на нее еще один из арсенала его неодобрительных взоров, а другим делать вид, что все их внимание всецело поглощено музыкой?

Она вздохнула, начав возиться с кольцами. Анне Ловелл совсем не было уютно с этими людьми. Они приходились друзьями Френсису, но не ей, и юная леди не могла удержаться от подозрений их в презрении к ней по причине преданности семейства Фитцхью Ланкастерам. Френсис утверждал, что это не правда, но разве он не обязан был так говорить? А сейчас супруг точно должен упрекать ее за затруднения, доставленные кузине Анне. Миссис Ловелл ответила молодому мужу косым наполовину сожалеющим, наполовину умоляющим взглядом и снова вздохнула. Временами ему было так сложно угодить.

Рядом с постелью все еще горели свечи, но Анна лежала в темноте, задернутый прикроватный полог из триполитанского шелка прекрасно отражал отблески их пламени. Она услышала удаляющиеся шаги Вероники и, как только дверь отворилась, донесшийся из прилегающей комнаты звук мужских голосов. Далее в покоях появились телохранители ее мужа, направившиеся в гардеробную и внесшие умывальные чаши с теплой настоянной на травах водой, указывая в процессе действия домашним слугам сильнее на ночь разжечь камин.

Анна тихо лежала, прислушиваясь. Треск, приглушенный смех, она различила голос Ричарда, тихие и добродушные упреки. Глубже забравшись в кровать, девушка поежилась, простыни были гладкими, как шелк и холодящими кожу, подобно льду. Анна воспротивилась искушению свернуться и, напротив, заставила себя вытянуться, дабы немного нагреть постель для Ричарда.

Когда он отдернул полог, девушка увидела, что свечи погасли, и единственно оставшееся освещение исходит от камина. Анна немного опасалась первых минут в общей постели, предчувствуя появление неловкости, но успокоилась, так ее и не встретив. Ричард привлек новобрачную к себе, привычно обняв, будто они делили ложе месяцами. Так же как и их взаимные ласки на протяжение недель перед отъездом в Шен, это являлось для Анны полной неожиданностью, и она испытывала некоторую робость от чувства его обнаженного тела рядом с ней. Тем не менее, Ричард проявлял необходимую нежность, готовность успокоить ее, и когда он начал изучать Анну, то делал это неспешно, словно не было в их соединении никакой срочности, что также снимало волнение.

Она стала медленно расслабляться, только сейчас Анна могла позволить себе признать, насколько сильно владело ей напряжение. Все понятно - проблема заключалась в проклятых воспоминаниях, что Роб невольно вытащил на поверхность. Также понятно, что она была дурочкой, разрешив им иметь какое-то значение. Просто...просто она так хотела порадовать его, сделать счастливым. Так хотела, что чувствовала из-за этого боль. Казалась нестерпимой мысль разочаровать его, ни разу и никоим образом.

'Я очень хочу стать тебе хорошей женой', - прошептала Анна с настойчивостью, заставившей Ричарда поднять голову от ее груди. В мерцающих бликах огня она могла различить только вопросительно нежную улыбку, вызванную на его губах произнесенными словами.

'Не имею настолько далеко простирающихся претензий', - рассмеявшись, сказал Ричард. Анна погладила его по волосам и пальцами провела неровную дорожку по шраму, идущему от запястья до локтя, цене, заплаченной им за лавры лично выигранного сражения при Барнете. Повернув голову, она приложила губы к его локтевой впадине, внезапно увидев высветленные солнцем монастыри Серна и снова ощутив пронимающий до костей озноб, который охватил ее при словах Сомерсета о ране, полученной Ричардом в бою. Тот день был во многих отношениях худшим в жизни Анны. Никогда не чувствовала она себя столь одинокой и покинутой. Дочь погибшего бунтовщика и постылая супруга. Никогда Ричард не казался дальше, чем тогда, в минуту разговора с Сомерсетом на апрельском солнце...За исключением, возможно, памятного декабрьского дня во Франции, дня ее бракосочетания с Эдуардом Ланкастером.

Дева Мария! Что висит на ней, заставляя думать об этом сейчас? Анна резко сделала вдох, вынудив Ричарда тут же воскликнуть: 'Анна? Любимая, я был слишком груб?' 'Нет...нет. Ричард, я люблю тебя...Люблю, клянусь, люблю!' 'Ты говоришь это так, будто подозреваешь, что я сомневаюсь в тебе, любимая!' Не зная, как ответить, Анна еще ближе прижалась к нему. Он целовал ее шею, губы, волосы, сделал ладони чашечками для ласкаемой груди, поглаживал нежную поверхность внутренней части бедер. Она держалась за него, словно они оказались на пугающей морской волне, и только Ричард мог удержать ее над водой. Девушка называла его 'любимым' и 'дорогим', охотно двигаясь и предоставляя тело ласкам, одновременно борясь с нарастающим чувством отчаяния и заброшенности, наступления которого она больше всего боялась: чувством предательства со стороны своей собственной плоти. Она ничего не ощущала. Ничего.

Напрасно, Анна пыталась захотеть ответить на поцелуи Ричарда, разделить испытываемую им страсть. Не получилось. Никогда ее мысли не были так далеки и отстранены, будто она наблюдала, как он любит чье-то чужое тело. Анна любила его, любила чрезвычайно сильно. Тогда, что с ней не в порядке? Почему она не способна чувствовать то, что должна, что чувствовала бы любая другая женщина? Раньше Ричард вызывал у нее эти ощущения, почему их нет сейчас, когда они имеют первостепенное значение? И как ей скрыть от него происходящее? Ланкастер возненавидел Анну за холодность, но Ричард испытает боль...чудовищную боль.

Когда все закончилось, и они тихо лежали, обнявшись, Анна отвернула голову в сторону, чтобы Ричард не заметил дрожащих на ее ресницах слез. Краткий миг показался девушке нескончаемым, не раздавалось ни единого звука, кроме замедляющегося ритма его дыхания и предательской дрожи в дыхании Анны. Она выдала себя, конечно же, выдала. Попытка совладать с собой оказалась столь убогой, что в момент проникновения Анна почувствовала вспышку прежнего страха и не зависящее от ее воли помертвение, достаточные, дабы сделать его вхождение неожиданно трудным. Да, Ричард знал, должен был.

Она закрыла глаза, пряча слезы. Он проявил столько терпения и заботы, лишь бы не причинить ей боль. И все эти усилия пошли прахом, - изумление перед происшедшим никуда не уходило. Первоначальное неудобство почти сразу миновало. Стоило Ричарду дать ее телу время приспособиться к нему, привыкнуть к его движениям, боль уступила место ощущению напора, которое Анна не посчитала неприятным. Девушку накрыло огромное облегчение, принесшее с собой волну нежности. Она сразу смогла расслабиться настолько, чтобы последовать за Ричардом и испытать легкое неудовольствие от завершения, ибо только тогда начала черпать определенное наслаждение от близости, интимности и чувства его тела рядом со своим.

Но то, что Анна надеялась испытать, то, что думала следуемым испытать, должным испытать...это ощущение полностью от нее ускользнуло. Остался один стыд от воспоминания, как сначала она отстранялась от Ричарда, как он был вынужден успокаивать и убеждать ее. Его попытки вести себя с ней бережно лишь делали ее провал в собственных глазах непростительным. Анна так мечтала принести Ричарду радость. А сейчас ему стало известно то же, что и Ланкастеру, что в ней нет чего-то важного, что она-

'Анна?' Он приподнялся над ней, заставив ощутить внезапную утрату и задрожать. Ричард обернул девушку простыней и наклонился поцеловать ее отстранившуюся щеку.

'Я знаю, это не было тебе настолько приятно, любимая, но...' - начал юноша мягко, и Анна со сдерживаемым рыданием перекатилась в его объятия.

'Ричард, все это моя вина. Я не доставила тебе удовольствия, хотя так хотела...'

'Не доставила мне удовольствия? Любимая, ты доставила мне величайшее удовольствие!' Ричард передвинулся так, чтобы получить возможность смотреть на ее лицо, и, когда она открыла глаза - неуверенно взглянуть на него, произнес: 'Я слишком поспешил, не дал тебе достаточно времени. Думаю, ты его очень хотела и должна была так долго ждать'. Он прочертил пальцем одинокую слезу, продолжавшую лежать на ее щеке, поцеловал, как только она коснулась уголка губ, и улыбнулся: 'Но я найду его для тебя, обещаю!'

'Ты не против...Ричард, я слишком боялась разочаровать тебя, оказаться для тебя несостоятельной...'

'Анна, посмотри на меня. Как, испытывая мучившие тебя напряжение и нервозность, ты могла рассчитывать получить от занятия любовью большую радость? Думаешь, я не знал? Мне стоило лишь прикоснуться к тебе, чтобы это почувствовать, ты была натянута, словно готовящаяся к выстрелу тетива, поверь. Но потом будет лучше, любимая, намного лучше. Все, чего тебе недостает - опыт, и мне ничего не хочется более, чем излечить это!'

Анна совершила тяжелый вдох, зависший где-то в горле, и затем начала покрывать его лицо слепыми лихорадочными поцелуями, не остановившись пока их обоих не накрыла волна смеха.

'Если бы я только поговорила с тобой, поделилась своими сомнениями! Внутри все было завязано в узлы, так я боялась, что ты посчитаешь меня холодной, что ты-'

'Холодной? Анна, послушай. Признаюсь, некоторое количество неприятных минут в монастырском саду в Ковентри ты мне доставила. Но не после того вечера, и уж точно не в недели, проведенные в аббатстве Святого Мартина!' Он подавил зевоту и вновь ее поцеловал.

'Сейчас же придвинься ближе, и я покажу тебе достаточно приятный способ заснуть. Обопрись на меня таким образом, чтобы я мог обнять тебя. Видишь, мы лежим, словно ложки?'

Его близость успокаивала, равно как удовольствие от теплоты тела. Анне хотелось бы разговаривать и дальше, но голос Ричарда уже сквозил сонным удовлетворением. Девушка прильнула к нему, вскоре после чего медленное и ровное вздымание груди любимого рассказало ей, что он заснул.

Наступление апреля не всегда означало приход весны в Венслидейл, но в этом году казалось, что теперь можно уверенно надеяться на отсутствие в Пенинских горах запоздалых снегопадов и насквозь пронизывающих сильных ветров. Долина повсюду покрылась темно-изумрудным мхом, частично сменяющимся зеленой листвой и нежными оттенками только что появившейся травы, река Ур отражала проплывающие облака и небо, придавая им серебристый блеск.

Что поразило Анну прежде всего, так это народ. Узкие улочки Миддлхэма были запружены мужчинами и женщинами в количествах, заставивших девушку сразу подумать, - многие из них приехали из соседних городков. Когда она обернулась назад, собираясь спросить у Ричарда, не перенеслись ли ярмарки, проводившиеся по понедельникам, в ее отсутствие на другой день, люди начали кричать. В изумлении Анна поняла, - эти приветствия адресованы ей, дочери их господина графа, наконец-то вернувшейся домой.

Она приостановила лошадь и обнаружила себя окруженной любившими отца и стремящимися выразить ту же любовь его ребенку селянами, адресующими ей благие пожелания. Еще слишком рано было для белых роз Йорков, но вперед уже вытолкнули робеющую маленькую девочку, вручившую Анне охапку цветов, в которой присутствовали нарциссы, подснежники и гиацинты. Ей протянули словно инеем припорошенный в свете заходящего солнца кубок для вина, чья цена составляла далеко не маленькую сумму, выделенную из сельского бюджета. Анна хриплым голосом заверила собравшихся, что принять его - составит для нее честь и что она станет беречь этот дар от чистого сердца, будто зеницу ока.

Недалеко, в стороне от толпы на ступенях креста рыночной площади стояли двое мужчин. Сельский священник прикрывал глаза, словно от солнца, но его слова свидетельствовали о глубокой заинтересованности в происходящем.

'Дар от чистого сердца', - тихо повторил он. 'Одна незадача - они вручили этот дар не тому человеку'. Стоящий рядом человек с интересом на него посмотрел. Томас Рэнгвиш навещал в Мэшеме родственников, когда узнал, что герцог и герцогиня Глостер должны вернуться в Миддлхэм, поэтому он тут же решил присутствовать при их въезде. Ко всему прочему, убедил себя Томас, Глостер пришел к власти в этой части страны, и человеку с политическими устремлениями, как у него, поддержка такого лица будет дорогого стоить. Рэнгвиш спросил: 'Вы имеете в виду, что кубок следовало передать герцогу?'

'Именно. Учитываться станет его доброжелательность, а не герцогини'.

'Ошибаетесь. Взгляните на его лицо, святой отец. Ваша паства и помыслить не могла ни о чем лучшем, дабы умаслить герцога, чем только что сделанное'.

Над башней струился штандарт Глостера. Анна прикрыла глаза и взглянула на алый с голубым фон, обрамляющий Розу и Солнце, герб ее кузена Неда, и на клыкастого Белого Вепря Ричарда. Пока она смотрела, флаг натянулся и развернулся во всю длину, продержавшись так какой-то миг, будто пришпиленный к яркому небу с несущимися по нему облаками.

Обернувшись, Анна увидела, что Ричард остановил коня рядом с ней.

'Мы дома', - сказал он.

Книга третья   Властелин Севера

Глава первая

Лестер, сентябрь 1472 года

В зале висело почти физически ощутимое напряжение, которое еще чуть-чуть и можно было отведать, вдохнуть, к которому казалось реальным прикоснуться. Редко, когда Ричард чувствовал себя так неловко и потерянно по причине нехватки нужных слов. Кейт стояла у окна, глядя на раскинувшийся внизу сад, - ее сад, - будто бы на некое чуждое и поразительное, никогда раньше не виданное ею явление. Одна Кэтрин создавала впечатление непринужденности и незатронутости. Она доверчиво и естественно обхватила ручонками шею Ричарда, словно он, на самом деле, являлся неотъемлемой частью ее мира, словно не было этих двух длинных месяцев, прошедших с момента последнего их подобного объятия.

Девочка унаследовала его цвет волос, при каждой новой встрече это трогало Ричарда, как в первый раз. Выскользнув из слабых оков алых шелковых лент, ее локоны обрамляли личико летящими эбонитовыми кудрями, глаза отличались огромностью и глубиной своей голубизны. Юноша подумал, хорошо ли она понимает, кем он ей приходится. Девочка слишком мала, всего пять месяцев минуло после ее второго дня рождения, а ему удается видеться с ней крайне редко.

'Папочка? Ты привез мне щенка?'

Ричард улыбнулся, это был пятый раз за прошедший час, когда ей показалось удобным напомнить ему о данном ранее обещании.

'Я не забуду, Катрин. Я привезу его, когда наступит время нашего следующего свидания'.

'Завтра?' - спросила малышка, и Ричард рассмеялся. Также как и Кейт.

'Не завтра, Катрин, но скоро. А сейчас попрощайся с папой, куколка', - поторопила ее мать, и Катрин послушно запечатлела один мокрый поцелуй на щеке Ричарда, другой - на его шее. Молодой человек неохотно снова поставил дочь на ноги, проследив, как няня выводит девочку из комнаты.

Он и Кейт впервые остались наедине, в прошлый раз, когда Ричард приезжал увидеться с Катрин, она оставалась в своей спальне, передав сожаления из-за постигшего ее недомогания и неспособности принять его. Юноша не поверил ей, но был благодарен за обман, ибо не хотел предстать перед прежней возлюбленной со свадебной лентой другой женщины на руке.

Сейчас Кейт довольно натянуто ему улыбнулась, пробормотав обязательную любезность о краткости нанесенного визита. Ричард тоже промямлял нечто бессмысленное, но понял, что его глаза постоянно блуждают по озаряемой отблесками заката дымке ее волос, здесь, внутри пространства собственного дома, она носила их распущенными, собирая исключительно широкой бархатной лентой, обернутой вокруг лба. Нельзя было лучше выбрать цвет для акцентирования медной позолоты локонов, чем взятый Кейт совершенный бирюзовый оттенок. Пока Ричард наблюдал, она перебирала прядь, приглаживая ее на лифе платья. Эта манерность уже являлась юноше знакомой и говорила о переживаемом внутри беспокойстве. Он заметил, что Кейт до сих пор носит подаренный им ей на семнадцатый день рождения перстень с опалом. Серьги она тоже получила от него, а на столе между ними стоял серебряный ларец, знак мира, врученный после давно позабытой сейчас ссоры.

'Кейт...' Что он мог сказать? В наступающем декабре исполнится четыре года. Разворошенные воспоминания обладали горько-сладким привкусом, но не переставали от этого быть для них менее яркими. Обоим исполнилось по шестнадцать лет. Кейт пришла в его постель невинной девушкой и уже в следующем году родила ему внебрачного ребенка, подарила Катрин.

'Кейт, с тобой все в порядке? Боюсь, ты не сказала бы мне, возникни у тебя неожиданная нужда...'

Она покачала головой, завиток ее волос привел на память Ричарду подхваченные ветром осенние листья. 'Нет, Дикон, у меня все хорошо. Катрин и я ни в чем не нуждаемся. Кроме того, ты проявил высшую степень щедрости'.

Присутствовала ли в последней фразе ирония? Он не сумел бы ответить и не был уверен, что хотел бы знать.

'Дикон, у меня есть для тебя кое-что'. Ее улыбка смягчилась, став менее натянутой. 'Я не ожидала, что ты вернешься повидаться с Катрин раньше твоего дня рождения в следующем месяце и...ну, я хотела, чтобы это находилось у тебя'. Объясняя, Кейт подняла крышку сундука, извлекая оттуда завернутый в белый шелк конверт.

Их пальцы соприкоснулись сначала, когда Ричард забирал его у нее, а потом, когда девушка помогала ему открывать сверток, доставая содержимое. Молодой человек поразился, осознав длительность своей реакции на это случайное сближение. Он почувствовал, что сопротивляется желанию прикоснуться к локонам цвета красного золота, струившимся потоком и мерцающим при каждом совершаемом ею движении. Аромат, нанесенный на запястье, волосы и шейную впадину Кейт, остро обволакивал, это тоже было знакомо и являлось ее отличительной давно приобретенной чертой, ибо она нравилась Ричарду.

Он отступил, сосредоточившись на разворачивании конверта, и, к своему огромному удовольствию, обнаружил там сделанный Катрин рисунок, выполненный угольным карандашом.

'Тебе нравится, Дикон? Правда?'

'Представить не могу, что понравилось бы мне больше!' Ричард наклонился и поцеловал ее в щеку настолько торопливо, что казалось, - он боялся, как бы при прикосновении ее кожа не обожгла его.

Какое-то время они смотрели друг на друга. Кейт стояла совсем близко, и молодой человек мог видеть неровное вздымание и опускание ее груди. Он не ожидал, не предвидел, что способен до сих пор так сильно желать ее. Ричард взял девушку за руку и поднес ту к своим губам, произнеся: 'Храни тебя Господь, Кейт'.

'Тебя тоже, Дикон'. В голосе Кейт явственно проявилось перехватывание дыхания, она уточнила: 'Ты, конечно же, намереваешься поцеловать меня на прощание?'

Ричард смутился, но потом слегка прикоснулся губами к губам Кейт. Стоило ему отстраниться, ее руки взметнулись и обвились вокруг его шеи, после чего девушка внезапно оказалась в объятиях юноши. Он ощутил знакомое тепло ее тела, прижавшегося к его телу, близость нежного рта, и прошедший год будто потерял для него реальность.

Молодой человек без единой мысли, без возможности выбора, стиснул вокруг нее руки, помня только об ощущении ее груди, прижатой к его груди, ее языка в его рту, ее податливости и ее аромата. Но тут Кейт прошептала: 'Любимый...любимый, это длилось так долго', и его разум мгновенно прояснился. Оторвав свои губы от ее губ, Ричард отодвинулся и прекратил объятие.

'Прости меня, Кейт', - быстро и как-то неуверенно сказал. 'Я не хотел, чтобы это случилось. У меня не было ни малейшего права так себя вести'.

'Нет, было! У тебя есть это право, Дикон. Только ты...' Она стремительно приникла к нему, и Ричард скользнул руками по ее запястьям, держа Кейт на расстоянии и не доверяя себе рядом с ней, по крайней мере, не сейчас.

'Нет', - тихо заявил молодой человек. 'Нет, у меня нет такого права'.

Голубая прозрачность глаз Кейт казалась подобной оттенку цветов лаванды. Ричард увидел в них замешательство и зарождающуюся боль. 'Я не понимаю. Ты желаешь меня также сильно, как и я тебя. Нельзя этого отрицать, только не сейчас!'

'Нет...Я не отрицаю'.

'Любимый, послушай меня. Я люблю тебя, никогда не переставала любить. Знаю, измена считается смертным грехом, но мне это безразлично. Оно стоит -'

'Кейт, не надо!'

Девушка остановилась, приоткрыв рот, и Ричард с несчастным видом произнес: 'Господи, я никогда не хотел причинить тебе боль, никогда. Клянусь всем святым, не хотел!'

Кейт внимательно посмотрела на него. 'Понимаю', - выдохнула она. Резко отвернувшись, девушка нагнулась и подняла белоснежную шелковую оболочку подарка с пола, она начала складывать и вновь разворачивать ткань, как будто лишь это для нее сейчас имело значение.

'Кейт...Кейт, мне жаль'

'Почему? Потому что я повела себя глупо?'

При этих словах Ричард сделал по направлению к ней несколько шагов, но девушка отпрянула, отойдя на недосягаемое расстояние.

'Я виню себя также сильно, как ты, если это может стать хоть каким-то утешением. Мне следовало предвидеть. Но я не позволяла себе посмотреть правде в глаза. Когда прошлой осенью ты написал мне, что хочешь жениться на своей кузине, я нашла сотню причин, почему тебе желательно заключить этот союз - она происходит из семьи Невиллов, является дочерью графа Уорвика, наследницей...Я обдумала все причины, за исключением одной, - что ты можешь любить ее. И именно она была решающей, правда? Поэтому ты женился на ней и больше не стремился лечь со мной. Ты любишь свою жену'.

Когда Ричард ничего не ответил, Кейт вдруг резко воскликнула, обвиняя его: 'Я права, я же права? Признайся в этом, наконец! Ты любишь ее, разве нет?'

'Да', - ответил он, грустно наблюдая, как она поворачивает в разные стороны белый шелк, пока тот окончательно не выскользнул из ее рук, подобно живому существу.

'Кейт, ты важна мне. Очень важна...'

'Бога ради, Дикон, не надо!' Она сглотнула, поежилась и затем резко присела на подоконник.

'Думаю. Тебе лучше уйти', - попросила Кейт.

Не зная, что еще сделать, Ричард дотянулся до руки девушки, на минуту задержав ее у своей щеки. Его прикосновение заставило Кейт напрячься, и он подумал, что она собирается вырвать пальцы из сжимающей их ладони. Вместо этого Кейт прикрыла глаза и отсела чуть дальше.

'Пожалуйста, уходи', - монотонно повторила она, и Ричард, отстраняясь, кивнул. Он остановился на пороге, желая уйти и избежать самой болезненной сцены из всех, с которыми приходилось сталкиваться в жизни, но опасаясь покидать Кейт в подобном состоянии.

'Кейт, могу ли я что-то для тебя сделать?'

'Да, Дикон, можешь'. Кейт подняла голову, и, хотя в ее глазах не было слез, голос подозрительно натянулся, охрипнув до неизвестных Ричарду ранее у нее нот.

'Я хотела бы попросить тебя об одолжении', - начала она, и юноша сразу произнес, не успев даже понять, какой опасности подвергается: 'Тебе нужно только назвать его, Кейт'.

Мерцающая улыбка искривила ее губы. 'Не стоит быть таким порывистым, Дикон. Однажды ты навлечешь на себя таким поведением больше проблем, чем тебе под силу преодолеть'.

'Смею утверждать, так и будет', - согласился Ричард, изобразив улыбку, не менее убедительную, чем у Кейт. 'Скажи мне, что я могу для тебя сделать'.

'Не возвращайся сюда', - прошептала она. 'Я хочу, чтобы ты виделся с Катрин так часто, как тебе удобно. Но не здесь. Тебе нужно только дать мне знать, когда ты желаешь встретиться с ней, можешь прислать за ней сопровождающих, взять с собой в Миддлхэм или куда тебе будет угодно. Но не возвращайся сюда, Дикон. Не приближайся ко мне...пожалуйста'.

Глава вторая

Миддлхэм, декабрь 1472 года

В канун Рождества в большом зале подожгли святочное бревно Йоль, по традиции, оно должно было пылать на протяжение следующих двенадцати дней. За день до этого для развлечения гостей замка устроили охоту. Неделей позже предполагалось открыть ловлю на дикого кабана, но, ради безопасности выезжающих на мероприятие дам, его заменили косулей редко встречающегося вида, охота на которую велась с Михайлова дня до Сретения. Обед завершился, столы на распорках убрали в сторону, сложив за перегородками, растянувшимися вдоль южной стены большого зала. Представление также закончилось, несколько из артистов все еще оставались на своих местах, развлекая собравшихся номерами дрессированных мартышек и ручного медвежонка. Менестрели Ричарда находились в центре, у всех на виду, однако, танцы на время прекратились.

Элисон Скроуп смотрела на мужа, но в ее взгляде не читалось сильной настойчивости. Она расцветала от выпитого вина и испытываемого удовольствия, ведь дом был полон друзьями и соседями, развлечения как нельзя больше пришлись ей по душе, отличившись той же роскошью, что царствовала здесь в дни, когда среди остролиста и рождественского плюща ярко сиял кроваво-красный багрянец Уорвика. Сейчас помещение украшали голубой и багровый цвета Йорков, и Элисон с невыразимым облегчением видела, ее супруг, в конце концов, казался способным принять это, склоняясь к разрешению мертвым хоронить своих мертвецов и к заключению личного мира с правящей династией. Женщина могла только возносить за это хвалу Господу, - король Эдвард трижды прощал Джона за оказываемую Уорвику и Невиллам поддержку. Она знала, - за четвертый проступок прощения не будет.

С такими мыслями Элисон наслаждалась тем, как протекали два прошедших дня. Джону польстило предложение Ричарда служить в герцогском Совете, действующем не только в качестве административного органа, но и в роли апелляционного и третейского суда. Госпоже Скроуп это казалось знаком, многообещающим, доказывающим, насколько Ричард ценит способности ее мужа, и важным, ибо королевский брат собирался проводить политику, нацеленную на примирение, а не на кару. Разумеется, поступая иначе, он совершил бы глупость, так как прекрасно знал, Элисон понимала, о двойственности верности, продолжающей цепляться корнями за земли графств, занимающих северный берег Реки Трент.

Она обошла сестру Френсиса Ловелла, Фрайдсвайд. Необычное имя, подумала Элисон, улыбаясь сама себе. В переводе с саксонского означающее 'залог мира', как Фрайдсвайд часто была вынуждена объяснять. Женщина кивнула, поймав взгляд предмета своих размышлений, но не остановилась. Другая сестра Френсиса, Джоан, тоже находилась здесь. Отсутствовала его жена, Анна. Френсис сказал Элисон, что супруга почувствовала необходимость провести Рождество с матерью, ведь прошло менее полугода с тех пор, как отец девушки переселился в мир иной. Элисон вежливо с ним согласилась. Но сейчас она покачала головой. Жаль. Но такое случалось слишком часто. Детские браки или получались очень хорошо, или не получались совсем.

Именно в этот момент Элисон снова посмотрела на мужа. Но, когда она присоединилась к нему в собрании у камина, дама сразу поразилась мрачному выражению, установившемуся на лицах окруживших Ричарда мужчин и женщин.

Ей не потребовалось много времени, чтобы выяснить причину. Они обсуждали случившуюся две недели тому назад смерть младшей дочки Эдварда, леди Маргарет. Дитя болело с самого рождения и держалось за жизнь лишь восемь месяцев своей короткой жизни. Ричарду только сейчас подтвердили слухи об утрате ребенка, он сообщил, что получил письмо от брата, короля, написанное на прошлой неделе.

Элисон смиренно перекрестилась, но подумала, - Эдвард и его королева были счастливее большинства людей. Елизавета родила Эдварду пятерых детей, и только сейчас смерть забрала у них младенца. Другие родители оказались привычнее к горю, особенно в первый хрупкий год, в который Костлявая слишком часто захаживает быстро и внезапно.

В этот миг ей на глаза попалась Анна. Она побледнела. Одна рука теребила цепь, держащую распятие, другая, словно защищаясь, прижималась к складкам платья.

'Дети так уязвимы', - произнесла девушка, почти неслышно, и Элисон поняла, - ее подозрения последних двух дней хорошо обоснованы.

Женщина воспользовалась первой же подвернувшейся возможностью, дабы поговорить с Анной наедине. Та с удовольствием согласилась побеседовать о нововведениях, сделанных за восемь месяцев ее пребывания в статусе хозяйки Миддлхэма, ей даже не пришлось настаивать, чтобы увлечь Элисон в прилегающий светлый зал. Там девушка с гордостью стала показывать Элисон, повешенный на стену живописный гобелен, ставший ее украшением, и новое окно, созданное в восточном стиле и врезанное с западной стороны светлого зала.

Женщина была впечатлена, она развернуто высказала свой восторг и затем терпеливо выслушала, радостный рассказ Анны о добавлениях и восстановлениях, которые она и Ричард планировали совершить в ближайшие месяцы.

'...а потом мы надеемся расширить выходящие на Круглую Башню окна, хотя прежде всего Ричард хочет-' Анна внезапно рассмеялась. 'Но все это интересует вас в самой последней степени, не так ли?'

Элисон улыбнулась. 'Раз так, действительно, существует тема гораздо более близкая моему сердцу. Скажите, дорогая, когда ваше дитя должно появиться на свет?'

Взгляд Анны поспешно метнулся вниз, а потом снова вернулся к лицу Элисон. 'Я была уверена, что еще ничего не заметно!'

'Заметно по вашему лицу, милая', - засмеялась Элисон и привлекла девушку к себе в объятия, поздравляя с новостью. 'Первые подозрения появились, когда вы отказались поехать вчера на охоту. Далее я увидела, как смотрит на вас супруг, когда вы его не видите, - он следит за вами, будто за созданием из венецианского хрусталя, слишком тонким и способным разбиться от малейшего прикосновения! Мужчины всегда так ведут себя перед появлением на свет первого ребенка. Жаль, долго подобное не длится, поэтому извлеките из положения как можно больше выгоды, Анна! Больно вам сообщать, но к третьему или четвертому отпрыску он может начать возмущаться, что вам требуется целых девять месяцев на обходящееся его лучшей самке алаунта в каких-то два!'

Анна снова начала смеяться, так яростно покачивая головой, что спускающаяся с ее головного убора вуаль закручивалась вокруг нее легчайшим лавандовым облаком.

'Не Ричард!' Она обняла Элисон в ответ и заявила: 'Я хотела бы сказать вам еще до отъезда. Не могу ждать минуты, когда раздуюсь как спелая дыня, желаю, чтобы узнал целый свет!' Перестав смеяться, Анна тихо поделилась: 'Не могу и начать поверять вам, сколько это для меня значит, - что я оказалась способна зачать так быстро. Я крайне беспокоилась, Элисон, - за все годы ее брака матушка родила только Изабеллу и меня...а сколько она перенесла выкидышей, лишь из оставшихся в моей памяти. Сестра тоже не кажется благословенной плодородием утробы, - один мертворожденный ребенок больше, чем за три года брака. Я боялась...Но не сейчас. Ох, Элисон, не сейчас!' Она закружилась вокруг своей оси, взметая бархатные юбки и хохоча. Женщина снова вспомнила, как Анна была молода, всего шестнадцать лет.

'Думаю', - произнесла Элисон, - 'сейчас у вас поистине есть все, чего вы хотели. А также - что мне нет больше смысла о вас тревожиться, дитя мое. Вы вернулись домой'.

'Да', - согласилась Анна. 'Вернулась'. Она внезапно улыбнулась. 'Иногда, Элисон, я спрашиваю себя, как мне могло так повезти? А потом вспоминаю...Вся моя удача заключается в Ричарде'..

Глава третья

Аббатство Бьюли, июнь 1473 года

Нэн Невилл, графиня Уорвик, сидела на одной из скамеек крытых галерей аббатства Святой Марии в Бьюли Реджис, что в Саутгемптоншире. На лужайке внутреннего сада собирались вороны, отливающей в синеву черноты, хрипящие и напористые. Птицы, знаменующие дурное. Птицы, кружащие над Лондонским Тауэром, сколько стоит он на человеческой памяти. Как символично, подумала Нэн, что они оказались привлечены также и в это белокаменное аббатство, превратившееся в ее клетку. Жалость к себе особенно обострилась в данный полдень, слезы с легкостью наполняли глаза.

Она позволила им безудержно бежать по щекам, кто мог бы здесь появиться? Нэн находилась одна. Нэн всегда была одна. Похоже, ей суждено остаться одной до скончания бессмысленных дней, отведенных на остаток жизни, остаться вынужденной нахлебницей Цистерцианского монашеского белого братства Бьюли.

Воронье каркало, бранясь между собой. Нэн наблюдала за птичьей ссорой, однако, ничего не видела, она ступала по знакомой мысленной тропе, шаг за таким же причиняющим страдание шагом, вспоминая о событиях прошлых двух лет и вновь вызывая к жизни собственные сожаления.

В начале дело обстояло совсем не так. В первое лето, проведенное в приюте, женщина совсем не платила должной дани размышлениям, она находилась в оцепенелом и слишком оглушенном состоянии, чтобы делать что-то большее, нежели оплакивать убитого супруга и собственное положение. К действительности Нэн резко возвратило исчезновение из замка Гербер ее дочери Анны.

Любовь графини к пылкому и честолюбивому мужу одновременно отличалась избыточностью и исключительностью. Не то, чтобы она умышленно пренебрегала дочерьми, просто на их долю оставалось недостаточно чувств. Но Нэн по-своему заботилась об Анне и Изабелле. Как бы то ни было, они являлись ее детьми. Она подарила им жизнь, простила то, что родились на свет не мальчиками, гордилась их прелестью, надеялась на устройство для девочек блестящих союзов. Сейчас дочери были всем, что у нее осталось.

Страх, вызванный случившимся с Анной, исходил из глубины души, и поэтому она испытала такое облегчение, услышав известие, что девушка уже в безопасности. Благодарность за счастливый финал, не долго думая, уступила место восторгу. Нэн казалось не меньше, чем чудом, заключение Анной брака с Ричардом. Дочь должна была выйти замуж за темноволосого кузена, до безумия ею любимого с раннего детства, а она получала человека, готового выступать от ее имени, приобретала зятя в лице вельможи, достаточно могущественного, дабы оказывать отпор Джорджу.

Нэн была твердо уверена, что проблемы окончились, и, когда Анна написала, что Эдвард отказался позволить ей выйти из приюта, почувствовала внутреннее опустошение. Графиней владела такая самонадеянность, что она не подготовилась к вероятности того, что Эдвард может сказать - 'нет', что он может предпочесть умиротворение Джорджа за ее счет.

Анна выразила убежденность, - король смягчится, и пообещала, - Ричард продолжит убеждать брата от имени тещи. Это лишь вопрос времени, заверяла она матушку.

Но заверения для Нэн не значили ничего. Слова, бессмысленные и легко испаряющиеся из памяти. Как и она осталась забытой и покинутой.

Прежде чем графиня смогла лучше подумать о случившемся, она написала Анне бессвязное и оскорбительное письмо. Если Дикон не может убедить Неда, то только потому, что не старается на самом деле. Правда в том, что ему выгоднее, дабы родственница пребывала заключенной в приюте, как и Джорджу. Возможно, также как и Анне. И, разумеется, Изабель. Дочерям Нэн безразлично, жива она или же умерла. Перо летало, покрывая страницу за покрытой слезами страницей, обвиняя Анну в равнодушии, Ричарда - в еще большей его степени, выплескивая все накопившиеся печали и обиды прошедшего года.

Нэн пожалела о написанном в тот же день, в который отправила послание на север, в Миддлхэм, пожалела сразу же, но было уже слишком поздно. В течение месяца она не получала никаких известий. Когда ответ пришел, то исходил он не от Анны, а от Ричарда.

Графиня остановилась испуганным взглядом на знаке зятя, боясь сломать печать.Милостивый Боже, конечно, Анна не показывала ему письмо!

Но с первых слов стало ясно, - показывала. Ответ был сжатым, любезным, тем не менее, далеким от дружелюбности. Ричард отметал предъявленные обвинения настолько сухо, что Нэн поняла, он разгневан и оскорблен.Ричард настаивал, он представил брату достойное всяческого доверия ходатайство, добавляя, что продолжит отстаивать интересы Нэн. Но графине было виднее. Какая бы возможность завоевать его поддержку не маячила на ее горизонте, она безвозвратно потеряна, навсегда утрачена в минуту, когда Анна посчитала необходимым показать корреспонденцию матери супругу. Нэн никогда не простит дочь за это, никогда. Она набросала краткую упрекающую записку Анне, упомянув лишь о случившемся и постаравшись потопить отчаяние в возмущении совершенным дочерью предательстве.

После этого инцидента Нэн больше не получала писем из Миддлхэма. Отдаление от Анны оставило графиню в полном одиночестве, ведь Изабелла так и не ответила ни на одно из отправленных ей писем. Старшая дочь была потеряна для матери, а сейчас то же самое, казалось, произошло и с Анной.

Какое-то время спустя, в марте, Нэн получила послание от старой подруги, Элисон, леди Скроуп из замка Болтон. Оно отличалось словоохотливостью и беззаботностью, раздуваясь от новостей о пасынке автора, Генри, и о ее супруге, Джоне, сейчас служащего Ричарду на переговорах с шотландцами. Семья Скроуп хранила два секрета, упоминание о которых заставило герцогиню остановиться на документе внимательнее.

Первый касался деверя Нэн, архиепископа Йоркского, внезапно арестованного Эдвардом одиннадцать месяцев тому назад по обвинению в изменнической переписке с держащимся стороны Ланкастеров своим зятем, графом Оксфордом. Джордж не мог похвастаться крепким здоровьем, рассказывала Элисон, поэтому Ричард согласился вступиться за него перед королем. В том же абзаце она мельком объявляла о беременности Анны.

Той ночью Нэн не сомкнула глаз. Элисон - болтушка, но болтушка, достойная абсолютного доверия. Если она утверждает, что Ричард пытается добиться освобождения Джорджа Невилла, значит, так оно и есть. Графиня знала, ее деверь не имеет в глазах зятя никакой практической выгоды. Тем не менее, Ричард с готовностью вызвался ходатайствовать за него, пусть и страдающего на одре болезни. Только из-за того, что Джордж приходился Анне дядей. Он также пылко сделал бы то же самое для нее, не отврати его Нэн своим непростительно скоропалительным и отчаянным письмом!

Анна ждала ребенка. Носила ее первого внука. Дитя, которое ей, возможно, никогда не удастся увидеть. Она даже не узнает о родах.

Нэн являлась самой несклонной к самокопанию из всех известных ей женщин, но в данную минуту ей мало что оставалось в море времени, одиночества и сожалений, кроме размышлений. Кропотливо и неохотно возвращалась она мыслями к взаимоотношениям с дочерьми, начиная сознавать, что если они оставили ее сейчас, то, скорее всего, потому, что ранее графиня сама часто их оставляла.

Она вспомнила Амбуаз, как равнодушно восприняла страхи Анны, как нетерпелива оказалась во время затянувшейся депрессии Изабеллы после утраты ее ребенка. Вспыхнув от стыда, графиня поняла, что позволила дочерям узнать об отцовской гибели от Маргариты Анжуйской.

Она попыталась написать об этом Анне, но слова просто не приходили. Нэн всегда принимала любовь младшей дочери, как должное, и просить ее о прощении казалось тем же самым, что идти против естественного хода событий. Какие бы ошибки она не совершила, графиня все еще оставалась матерью Анны. Дочери не имеют права судить ее. Однако, чувство собственной правоты не делало горе хоть чуть-чуть легче.

Напротив, в монастыре, из трапезной, находившейся в здании из серого камня, выходили братья. Нэн смотрела, как они начали выстраиваться перед чашами, установленными для мытья рук после еды. Она поднялась и уже начала оборачиваться, когда услышала окликающий ее голос: 'Моя госпожа!' Графиня оглянулась и увидела одного из облаченных в белые рясы монаха, спешившего к ней по тянувшейся с западной стороны тропинке монастыря.

Приемный зал главного здания у ворот, как обычно, был переполнен просителями милостыни, но при виде йоркистских солдат, без дела слонявшихся у входа, Нэн онемела, почувствовав тревожное леденящее покалывание, пробегающее вдоль ее позвоночника. С какой целью они тут оказались? Существовала ли связь между их присутствием и приглашением к себе господина аббата?

Графиня не успокоилась, когда проводник повел ее во внутренний двор к угловой лестнице, позволявшей подняться к расположенной выше часовне. Что такого потребовалось сообщить Нэн господину аббату, если он счел необходимым попросить о разговоре с глазу на глаз? Сейчас он выступил вперед, приветствуя гостью, но взгляд женщины устремился за спину священника, к скрытому в послеполуденной тени человеку, высокому и элегантно одетому, с потемневшим от солнца лицом и скрытными светло-голубыми глазами.

'Госпожа, позвольте мне представить-'

'Джеймс Тирелл', - закончила за него герцогиня, и Тирелл склонился к ее руке.

'Сейчас сэр Джеймс Тирелл, госпожа', - вежливо поправил он ее. 'Его Милостью королем мне была оказана честь оказаться посвященным в рыцари после битвы при Тьюксбери'.

'Примите мои поздравления', - механически ответила Нэн. Она знала Тирелла. Мелкопоместный дворянин из Саффолка, человек с незапятнанным реестром свидетельств преданности дому Йорков. Что за миссию доверил ему сегодня Нед?

'По всей вероятности Вам придется покинуть нас, госпожа'.

Она обернулась к аббату. 'Покинуть?'

Он улыбаясь, кивнул. 'Сэр Джеймс прибыл сопроводить вас в-'

'Нет!'

Оба мужчины испуганно на нее воззрились. Аббат неуверенно обратился к ней: 'Госпожа?'

Возглас вырвался у Нэн непроизвольно, она изумилась себе, также, как изумила своих собеседников.Разве не этого графиня жаждала превыше всего?Почему не была она взволнована и восхищена? Почему испытывала такую тяжесть? Графиня совершила тяжелый вдох. Потому что она не доверяла Неду. С какой стати ей ему верить? Если Эдвард оказался способен удерживать Нэн здесь, почему бы ему не оказаться также способным отдать родственницу на милость Джорджа?

'Скажите мне, господин аббат', - спросила она, тяжело дыша, 'он же не может заставить меня, в случае моего решения не ехать? Я не окажусь увезена отсюда против собственной воли?'

'Конечно же, нет! Тот, кто нарушит покой приюта подвергнет опасности свою душу'. Аббат нахмурился и обратил укоризненный взгляд на Тирелла.

'Сэр Джеймс, вы дали мне понять, что графиня Уорвик хочет уехать?'

'Я и сам так думал', - торопливо произнес Тирелл. Он изучал Нэн с явным замешательством. 'Госпожа, признаюсь, я не понимаю вас. Как не поймет Его Милость. Вероятно, если бы вы прочитали его письмо...'

Письмо? Привычка писать ей письма не свойственна Неду.

'Вы прибыли от Его Величества?' - дрогнула она, после чего лицо Тирелла прояснилось.

'Нет, госпожа...от герцога Глостера'. Понимающая улыбка начала изгибать губы Тирелла, он откровенно усмехнулся, когда Нэн выхватила послание из его ладони.

Она сломала печать внезапно задрожавшими пальцами и направилась к окну, - читать. Когда, в конце концов, графиня повернулась к аббату и Тиреллу, ее лицо было мокрым от слез.

'Король дал мне разрешение покинуть приют!' Нэн остановилась, улыбнулась и всерьез расплакалась. 'Я...Я еду домой!'

Во время пути на север сэр Джеймс Тирелл охотно уступил просьбе Нэн остановиться в аббатстве Бишем, где были погребены граф Уорвик и Джон Невилл. Поэтому они достигли Венслидейла лишь ко второй неделе июня.

Анна находилась в светлом зале, она сидела перед рамой с вышиванием. Девушка выглядела еще краше, чем Нэн могла вспомнить, в изумрудно-зеленом, любимом и больше всего ей подходящем оттенке, с хорошим цветом лица, с волосами, удерживаемыми усыпанной жемчугом сочетающейся с нарядом лентой, и льющимися по спине блестящими прекрасно расчесанными волнами. Но она не демонстрировала ни единого признака беременности, совершенно ни одного.

Потрясенный вопрос уже был готов сорваться с губ Нэн, но оказался быстро задушен в зародыше. Если Анна потеряла ребенка, то не хотела бы, чтобы первые их слова относились к такой болезненной утрате. Вместо этого графиня улыбнулась дочери и протянула ей руки. Когда девушка очутилась в материнских объятиях, не проявляя заметного колебания, Нэн испытала огромное облегчение.

'Анна, малыш, который был с тобой раньше...ты сказала, его зовут Джонни? Он сын Дикона?'

'Кто, взглянув на него, посмеет это отрицать?' - улыбнулась Анна. 'Должна прибавить, что он появился на свет задолго до нашего брака! Ричард разместил его в Шериф Хаттоне, а после нашей свадьбы, так как мы проводили там очень много времени - в Понтефракте. При отъезде Ричарда в прошлом месяце в Ноттингем, - увидеться с Недом по поводу твоего освобождения и ради переговоров с графом Нортумберлендом, - я получила возможность сделать то, что должна была совершить на много месяцев раньше. Мне удалось тайно перевезти Джонни из Понтефракта две недели тому назад'.

'Дикон не знает?'

Анна покачала головой и снова рассмеялась. 'Нет еще...и я поистине не могу дождаться лицезрения его лица, когда Дикон узнает! Из Ноттингема он должен был отправиться в Йорк, но я надеюсь на возвращение в любой из дней на этой неделе. В пятницу - мой день рождения, и перед отъездом Дикон обещал не пропустить его. Не представляю, что он планирует мне подарить, но Джонни станет моим подарком ему, слишком долго откладываемым подарком. Для Ричарда это будет иметь большое значение, - увидеть здесь своего сына. И для Джонни тоже, - он обожает отца. Но... но я просто не могу себя заставить сделать это, матушка. Стыдно признаться, я ревновала к маленькому ребенку, но было именно так. Он не являлся моим, и я не могла принять его, в качестве собственного, как бы хорошо не понимала, что должна'.

'А сейчас думаешь, сможешь?' - с подозрением отозвалась Нэн, на что Анна улыбнулась, потянув мать за руку.

'Сейчас я знаю, что смогу'. Она поднялась, продолжая держать Нэн за руку. 'Если ты пойдешь со мной в детскую, я покажу, - почему'.

Пока она не увидела спящего младенца, Нэн не подозревала, какая страсть к внукам ею владела. Наклоняясь, чтобы коснуться губами пушистых каштановых волос, она ощутила внезапный укол ревности. Какое счастье улыбнулось Анне - оказаться способной подарить Дикону сына. Как бы она любила подобного ему малыша, ласкала бы и баловала, не совершая ни одной из ошибок, допущенных с Изабеллой и Анной.

'Мне не удалось ничего сделать в эти дни, проводя часы, вот так качая его колыбель. Мне необходимо наблюдать, как он спит, зевает, опять спит - я ловлю себя на том, что смотрю даже на воздух, попадающий и покидающий его ротик, словно малютка может забыть, как дышать, не случись меня с ним, дабы проследить за этим!'

'Сколько ему, Анна?'

'В минувший четверг исполнилось шесть недель. Я не ожидала, что попаду на родильное ложе раньше конца мая, еще даже не начинала вести уединенный образ жизни. Но он не пожелал ждать, появившись на свет в канун дня Святого Георгия настолько крошечным, что повитухи испытывали по его поводу основательный страх, пусть и старались мне этого не показывать'.

Они переговаривались шепотом, чтобы не тревожить ребенка, дремлющего в колыбели из дуба, когда-то раньше служившей и Анне, и Изабелле. Анна погладила детскую щечку мягкой подушечкой пальца, со вздохом произнеся: 'Я не хотела брать ему кормилицу, надеясь самостоятельно его выкармливать, каким бы немодным это не считалось. Но я не обладаю нужным количеством молока. Он более одарен шевелюрой, чем большинство детей его возраста, как думаешь, мама? Смотрится копией отца, может статься, только чуть темнее. Знаешь...странно, но я чувствую себя...впервые в жизни...некоторым образом сопереживающей Маргарите Анжуйской! Вспоминаю обуревавшее ее отчаяние при поездке в Уэльс, кошмарную гонку, чтобы переправиться через рек Северн, настолько исступленно она стремилась добиться для сына безопасности...думаю, сейчас я могу лучше понять ее. Эдуард являлся ее сыном, ее плотью и кровью. Когда я сегодня смотрю на собственного ребенка, когда я думаю, что бы я совершила ради его защиты, ради сохранения его от вреда и опасности -'

Ее размышления были прерваны приглушенными звуками, исходящими от графини. Анна подняла взгляд и увидела, что лицо Нэн будто заморозилось, руки - судорожно сомкнулись на кольце колыбели.

'Ты говоришь о заботе матери по отношению к ее ребенку. Но на самом деле ты призналась, что я не проявила подобной заботы по отношению к тебе и твоей сестре, что даже Маргарита Анжуйская показала себя лучшей матерью, чем я!'

'Нет, Мама, я честно этого не говорила', - медленно, но не слишком уверенно произнесла Анна. 'По крайней мере, не думаю, что мне хотелось утверждать подобное...'

Они посмотрели друг на друга через качающуюся колыбель. 'Я любила твоего отца, в нем заключалась вся моя жизнь. Когда мне сообщили о его гибели, это было словно...словно все превратилось в золу и прах. Внутри я чувствовала себя мертвой, не имея способности думать ни о чем другом, кроме как о постигшей меня потере. Можешь ли ты понять это, Анна?'

Анна взглянула на своего спящего малютку, какое-то время ничего не говоря. 'Нет', - ответила она, в конце концов. 'Нет, мама, не могу. Желала бы суметь ответить иначе, но я не понимаю'.

'Ясно. Ты решила вынести мне приговор, пристыдить за минутную слабость. Так не честно, Анна. Мне следовало приехать к тебе и Изабелле в аббатство Серн, признаю. Но я не могу изменить то, что уже сделала, и если говорить об остальном, о браке с Ланкастером... Разумеется, ты не ожидала, что я стану противоречить в этом вопросе твоему отцу?'

'Нет, мама, я не ожидала, дабы ты пошла против воли батюшки...в чем бы то ни было. Но подумала ли ты, каково пришлось мне? Мне исполнилось тогда четырнадцать лет, мама, четырнадцать! Я чувствовала себя настолько жалкой, что не заботилась, жива я или умерла. Продемонстрируй ты мне хотя бы раз свое понимание, наверное, я легче бы перенесла выпавший жребий. Но ты этого не сделала, правда? Помнишь, свой ответ, когда я пришла к тебе за утешением? Ты сказала, - пока я не забеременею, не имеет значения, нравится ли мне ложиться с Ланкастером или нет!'

При этих словах Анны Нэн побледнела. По ее щекам поползли лихорадочные пятна. 'Я так сказала?' Она обвела языком сохнущие губы и тихо произнесла: 'Честно, я не помню. Если я сказала такое, то могу лишь заверить тебя, что не имела подобного в виду. Анна, тогда для всех нас наступили ужасные дни. Я так боялась за твоего отца, так стремилась воссоединиться с ним в Англии... Но...разве нам стоит говорить сейчас о прошлом? Такие беседы ни к чему не приведут, лишь причинят боль. Сегодня ты счастлива, Анна. У тебя есть дом, выбранный тобой муж, новорожденный сын. Возможно...возможно, все было к лучшему, как ни посмотри...'

'Все к лучшему...Господи!' Линия рта Анны отвердела, исказившись от редкого приступа гнева. 'Меня до сих пор преследуют кошмары о том времени, да, даже сейчас. На то существует причина. Знаешь ли ты, мама, сколько времени понадобилось мне, чтобы оказаться способной отвечать Ричарду с такой самоотдачей, с какой должна отвечать жена? Почти три месяца, а ведь Ричард настолько нежный и любящий муж, насколько вообще может быть мужчина. Да, сейчас я счастлива, но я заплатила за свое счастье огромную цену, больше, чем долг, который есть у меня перед тобой и батюшкой, и после этого ты изрекаешь, что все было к лучшему...'

Ярость в ее голосе, в итоге, проникла под полог, охраняющий сон сына Анны. Открыв глаза, он начал плакать. Девушка тут же склонилась над ним и взяла ребенка на руки. Какое-то время в комнате звучало лишь его ослабевающее и стихающее возмущение.

Нэн сглотнула, но и не попыталась скрыть закапавшие быстро и беспрепятственно слезы. 'Я наделала ошибок. Знаю. Но неужели их невозможно простить, Анна?'

Анна качала малютку. При словах матери она подняла голову, и Нэн увидела, что дочь тоже вот-вот расплачется.

'Нет, мама...Конечно, нет'. Задумчивым потемневшим взглядом Анна смотрела, как Нэн ищет носовой платок. Она вспомнила, что в свои сорок лет матушка сохранила определенную хрупкую красоту. Сейчас она заметила размер подати, взятой прошедшими двумя годами. Вдовство и жизнь в приюте обесцветили и покрыли сединой волосы Нэн, талия отяжелела, прелесть белокурости поблекла и обернулась невыразительностью и неуверенностью среднего возраста.

Анна взглянула на дрожащие в колебании руки, на мягкие растерянные губы и направилась от колыбели к матери.

'Сюда, мама', - сказала она. 'Неужели ты не хочешь подержать твоего внука?'

Нэн стояла у входа, ведущего в большой зал, созерцая сверху хаос, начавшийся во внутреннем дворе, где Ричард пытался успокоить своего беспокойного скакуна, очутившегося среди дюжины или около того лающих собак. Она ощутила поднимающийся в горле ком, поддаваясь безжалостной тяге к воспоминаниям. Так всегда случалось, когда домой, в Миддлхэм, возвращался граф Уорвик. Тот же беспорядок, то же воодушевление, и она прежде очень часто поступала, как сейчас поступает Анна, настолько торопливо спускаясь по крутым ступенькам башни, что казалась в неотвратимой опасности запутаться в собственных юбках.

Ричард сдержал коня у основания лестницы, стоило только Анне спуститься, он выскользнул из седла и попал в ожидающие его объятия жены. Нэн смотрела, воскрешая в памяти дюжину подобных сцен, свидетелями которых являлись эти сцены во времена, когда над главной башней развевалась Заостренная Палица Уорвика. Они причиняли боль, но не столь сильную, как она раньше предполагала.

Анна собрала с подоконника несколько подушек и, перенеся их через спальню, разложила на полу у бадьи в ванной. Банная вода приятно наполняла воздух вокруг облаком пара из запахов пижмы и розы. Девушка развела повешенные занавеси и устроилась на подушках, чтобы иметь возможность побеседовать с Ричардом, пока он моется.

Взбалтывая легкие зыбь и воронки праздным пальцем, она продолжала прижиматься щекой к обитой ободом бадье, дожидаясь, пока Ричард распустит приближенных дворян. Анна точно знала, что он это сделает, ибо у них еще не было времени побыть наедине, и она понимала, супруг не менее ее стремился к уединению.

Стоило двери затвориться, как Ричард перегнулся и поцеловал жену так, как она хотела все минувшее утро.

'Господи, Анна, как же я по тебе соскучился!'

'Я тоже по тебе соскучилась', - ответила Анна, а затем загадочно улыбнулась. Приподнявшись с подушек на колени, она устроилась рядом с лоханью, потягиваясь в поисках мыла.

'Могу ли я помочь тебе?' - вызвалась девушка, и Ричард усмехнулся.

'Не припомню, чтобы ты когда-нибудь спрашивала разрешения!'

На этот раз Анна его поцеловала. 'Спасибо, любимый, за то, что ты сказал маме...что Миддлхэм - ее дом. Боюсь, я не была также великодушна'.

'Вы поссорились?'

Она кивнула. 'Сожалею, но поссорились. Ричард, я убеждала себя, что смогу не ворчать на нее, но это не настолько реально, как бы мне хотелось. Маме оказалось достаточно лишь упомянуть о...о том, что предпочтительнее было бы забыть, и я вспыхнула, подобно щепке. Ничего не могу поделать, до сих пор чувствую, она подвела меня именно тогда, когда я больше всего в ней нуждалась'.

'Тебе нет надобности испытывать вину, Анна, она так и поступила'.

Намылив ему спину, девушка перешла к коже на груди и плечах. 'Я думала, что сумею убедить Изабеллу навестить нас после рождения ее ребенка. Вероятно, она окажется более склонной к примирению с мамой, как только подарит жизнь долгожданному малышу'.

Перехватив ее руку, Ричард удерживал ее у сердца. 'Милая, тебе лучше взглянуть правде в глаза, только настоящее чудо заставит Джорджа позволить Белле приехать в Миддлхэм'.

Лицо Анны потемнело. 'Да, ты прав. Я просто не сообразила...' Она так крепко сжала мыло, что оно выскользнуло из ее пальцев, утонув в недоступной зрению глубине бадьи. 'Конца нет горестям, устроенным Джорджем. Мама бы уже много месяцев назад покинула Бьюли, если бы не он и его проклятая жажда чужих владений'.

'Давай не говорить о Джордже. Стоит зайти речи о нем, как я ловлю себя на доводах в пользу убийства!' Ричард отвел локоны Анны от шеи, начав исследовать ее губами, пока девушка не задрожала от удовольствия, и Джордж был забыт.

'Ты уверена, любимая, что хочешь оставить Джонни здесь, с нами? Не хочу быть несправедлив к тебе...'

Анна кивнула и, когда Ричард снова ее поцеловал, вернула его поцелуй настолько порывисто, что лишь потом поняла, - ее волосы погрузились в воду лохани.

'Любимый, посмотри на меня! Я вымокла!'

Она уныло взглянула на мокрые потеки и на пятна воды, темнеющие вдоль корсажа платья, однако, не возразила, когда Ричард снова привлек ее к себе. Сейчас они оба смеялись, но при повторной потере мыла охота за ним приняла столь интересный ракурс, что развлечение вскоре уступило место настойчивости.

В первые недели их брака Анна стеснялась во время занятий любовью. Она до сих пор считала, что легче проявлять страсть в мягкой близости, окутанной темнотой, в тихом и окруженном занавесями уединении супружеского ложа. Сейчас стояла середина дня, комната ярко освещалась летним солнцем, и в большом зале уже стояли раздвижные столы с извлеченными из буфетов натертыми блюдами и подносами. Но Ричард отсутствовал целый месяц, что являлось их первым расставанием после свадьбы, а последние стадии беременности по необходимости ограничивали близость.

'Повтори, как сильно ты по мне скучал', - промурлыкала Анна и рассмеялась, когда он ответил: 'Лучше я тебе покажу'.

Ричард снова поцеловал ее шею, и Анна запрокинула голову назад, позволяя его губам свободнее двигаться и скользнув руками вверх по груди мужа, наслаждаясь прикосновением к теплой влажной коже, ароматом пижмы, внезапной хрипотой голоса, когда он произнес ее имя.

'Почему бы тебе', - тихо предложила Анна, 'не поторопиться и начать мыться?'

Он играл с влажными волосами, упавшими на ее грудь, стягивая мокрый шелк еще дальше, чтобы охватить ласками таким образом открывающийся изгиб.

'У меня есть мысль получше. Не желаешь ли ко мне присоединиться?'

Ричард увидел, как глаза Анны расширяются. Она вспыхнула, приобретя одновременно неуверенный и заинтригованный вид. Он рассмеялся, почувствовав прилив чувств от ее смущения и от производимых действий, и потянулся к спине Анны, развязать шнуровку на платье.

'А здесь', - произнес Ричард, 'позволь мне тебе помочь'.

'Мне казалось', - ответила Анна, 'ты обычно не просишь позволения!'

Глава четвертая

Лондон, ноябрь 1474 года

Уже несколько часов над рекой поднимался ветер, и, вскоре после полудня, небо стало темнеть. Ливень барабанил по оконным рамам резкими взрывами стакатто, совершенно непохожими на убаюкивающий ритм падающего дождя. Ледяная крупа, несомненно, как Адамов грех, подумал Уилл Гастингс и улыбнулся. Мало тихих радостей доставляли такое наслаждение, как возлежание в постели в томной дымке догорающего заката после занятий любовью, прислушиваясь к бесплодной ярости ветра и дождя, ударяющихся о камень и деревянные балки под черепицей.

'Уилл! Взгляни, любимый!'

В воздух над кадкой для мытья поднялся один пузырь из прозрачной мыльной пены, затем другой и еще один. Сквозь наполовину прикрытые глаза он наблюдал, как они подлетают к потолку, отражая свет настенных факелов, будто каждый превращался в крошечное свечное пламя, заточенное внутри воздушного шара.

'Ты такое дитя, милая. Это приспособление для выдувания пузырей - игрушка, предназначаемая мной для сыновей. Я едва ли думал о тебе, приобретая его на Смитфилдской ярмарке!'

'Хорошо, Уилл, в прошлом августе мы еще не были знакомы, едва ли ты мог приобрести еще одно такое также и мне', - разумно уточнила девушка, и он усмехнулся. Она разделяла обыкновенное для женщин пристрастие к драгоценностям и дорогим ароматам, но была первой возлюбленной, способной получать удовольствие от пустяков.

Девушка выглядела завораживающе растрепанной: волосы медового оттенка не поддавались заколкам из слоновой кости, выбиваясь влажными вьющимися прядями на затылок, спускаясь пологими отчаянными жгутами на глаза, щекоча нос. Уилл нетерпеливо наблюдал за ее движениями, это была самая непосредственная из всех известных ему женщин, контраст отсутствия у нее тщеславия с неоспоримостью физической привлекательности еще больше удивлял его.

Не то, чтобы она поражала красотой, о соперничестве с девкой Вудвилл не могло быть и речи. Его подруга не надеялась и на сравнение с Елизаветой, Уилл честно признавал это. Но, несмотря на объективные данные, что-то притягивающее мужчин в ней находилось. Смех. Впадины. Пробуждающий тягу к поцелуям рот. Упругая грудь, сияющая сейчас мягкостью и влагой.

Глядя на покачивание и медленное растирание ею стройной ноги, перекинутой через кромку кадушки, он улыбнулся, зная об умышленном вызове, но, тем не менее, ощущая жажду снова пробудиться. Может статься, в том и заключалась истинная тайна манкости девушки, настоящая причина, почему Уилл неожиданно обнаружил себя одурманенным в возрасте сорока трех лет этой девочкой-женщиной двадцати-двух лет, округлой маленькой женушкой лондонского купца, сумевшей заставить его почувствовать, что двадцать разделяющих их лет ничего не значат, сумевшей вынудить его дважды за час привлекать ее в свои жаркие объятия с пылкостью, долгие годы ему неизвестной и почти позабытой настойчивостью.

'Где твоя жена?' - уже спрашивала она. В другой женщине Уилл принял бы такое за преступное намерение, у нее, он был уверен, вопрос значил не больше простого любопытства.

'В Эшби -де-ла-Зух, в Лестере'. Не в силах сопротивляться страсти к уточнению, он прибавил: 'Как и этот дом, Эшби дарован мне Его Милостью Королем'.

Ее глаза глубокого серо-голубого оттенка обрамлялись длинными ресницами и были так широко расставлены, что сообщали владелице совершенно не соответствующий действительности невинный вид. При упоминании о короле они расширились, Уилл знал, что так и произойдет, наслаждаясь потворствованием подруге личными сообщениями, относящимися к двору Йорков и к королю из этой династии, являвшемуся его другом.

'Уилл...король уже возвратился из своего путешествия по Мидлендсу?' - несколько робко спросила она, ибо еще не привыкла вести праздные разговоры о монархе, как будто тот относился к числу знакомых ей лично людей.

Уилл кивнул. 'Он вернулся после шестнадцатого числа. Поездка оказалась довольно полезной, король собрал значительную сумму также и путем благожелательностей, а не только должных к уплате займов'.

Она смотрела на него с недоумением: 'Что такое благожелательности?'

Гастингс рассмеялся. 'Вежливое определение для грабежа с большой дороги! Вот как это работает. Король вызывает к себе одних из самых богатейших граждан, приветствует названных господ с льстящей им теплотой, ослепляет монаршим обаянием, совершая затем собеседникам признания, как хорошо бы они поступили, сделав добровольный взнос в государственную казну... нужно ли говорить, достаточно заметный взнос. Не удивительно, милая, что большинство предпочитает выворачивать кошельки, а не отвергать своего суверена!'

'Как умно! Но, если у него существует такая нужда в деньгах, значит, слухи верны? Что Его Величество собирается воевать с Францией?'

'Да, я полагаю, он собирается. Не только соломинки поднимаются сейчас ветром. В июле Его Величество подписал с Бургундией договор, заявляющий, - английская армия готова высадиться во Франции в течение ближайшего года. В прошлом месяце Эдвард обручил свою третью дочь, маленькую Сесилию, со старшим сыном шотландского короля, поэтому ему нет необходимости опасаться проблем с шотландцами, пока происходят бои во Франции. Оценивая интенсивность, с которой король собирает деньги, могу предположить, мы двинемся на Париж, прежде чем минует несколько месяцев'.

'Ты хочешь отправиться на войну, Уилл?'

'Не особо', - беззаботно сдался мужчина и вытянул руку. 'Иди сюда', - позвал он, и девушка рассмеялась, поднимаясь из воды холеной и покрытой стекающими каплями. Когда дверь спальни распахнулась, она тянулась за полотенцем. Уилл с ругательством сел в постели, а его подруга снова поспешно шлепнулась в кадку, стоило в комнате запнувшись показаться эконому Гастингса.

'Мой господин, здесь король! Они уже сейчас находятся внизу, в большом зале и-' Он обернулся на пороге, и застигнутые врасплох обитатели комнаты услышали выдох: 'Ваше Величество!' В спальню за управляющим вошел Эдвард.

'В постели среди бела дня, Уилл? Что тебя тревожит?' Если вопрос адресовался Гастингсу, то глаза устремлялись в другую сторону, выхватив девушку в банной лохани, не упуская ни детали блестящей влажной кожи, полуоткрытого алого рта и взъерошенных пшеничных волос.

'Снимаю вопрос', - заявил он и расхохотался.

Уилл резко махнул рукой управляющему. 'Возвращайтесь в большой зал. Проследите за удобным размещением сопровождающих Его Королевскую Милость'.

Гастингс обернул вокруг себя простыню, перекинув ногу через край постели, но Эдвард сделал ему знак оставаться на месте.

'Не беспокойся...только не из-за меня!' Король прошел в спальню и, стоило затвориться двери за экономом, произнес: 'Мы плыли вверх по течению - из Тауэра в Вестминстер, когда поднялся ветер. Я посчитал наилучшим высадиться на пристани Святого Павла, откуда недалеко твой дом, на тот момент казалось, способный предложить самое гостеприимное укрытие. Увы', - закончил он и тихо рассмеялся. 'Вижу, меня также рады видеть, как и появление французской оспы!'

Эдвард оглянулся на девушку, взирающую на него, будто сомневаясь в ясности своих собственных чувств. При приближении короля к бадье, она закрыла рукой грудь, но, Уилл отметил для себя, не совершила даже попытки натянуть на кадку натянутые занавеси.

'Мой сеньор, вы...' Она провела языком по губам. 'Вы застали меня в неудобной ситуации...'

'Надеюсь, что так', - ответил король и усмехнулся. 'Вы не хотите подняться и поприветствовать своего монарха?'

Девушка вспыхнула, в первый раз Уилл увидел, как она смутилась, а затем улыбнулась, показав ямочки на щеках: 'Я была бы рада это сделать, Ваша Милость, но едва ли могу просить, чтобы вы подали мне полотенце!'

'Почему бы нет?' Эдвард потянулся, но не за указанным ею полотенцем, а за банным халатом, висящим на кромке кадушки. 'Это делает Уилл?' - протянул он, и красавица расхохоталась.

Гастингс разрывался между развлечением и вызываемым другом никогда ранее не испытанным чувством, некоторым образом поразительно родственным ревности.

'Все книги об этикете, прочитанные мной в детстве, согласны - вершина невоспитанности - обольщать возлюбленную мужчины в его собственной кадушке', - сухо заметил он, и Эдвард рассмеялся.

'Подозреваю, меня только что вежливо попросили убраться! Также подозреваю, что скорее увижу обледеневший ад, чем услышу от тебя имя твоей русалки, Уилл!'

'Госпожа Шор', - сказал Уилл с преувеличенной демонстрацией притворного нежелания, которое, в действительности было совершенно настоящим.

'Элизабет Джейн', - быстро вызвалась она, улыбаясь Эдварду, словно ее ослепило солнце.

Робость девушки, заметил Уилл, рассеялась также моментально, как поднимающийся над водой в бадье пар. Она наклонилась вперед и, оставив сложенные руки на ободке кадушки, произнесла с непринужденностью давней знакомой: 'Мой батюшка - Джон Ламберт из гильдии торговцев шелком - называет меня Элиза, но остальные обращаются как к Джейн, потому как, сколько себя помню, сама предпочитаю это имя'.

'Как и я', - согласился Эдвард, улыбнувшись ей. 'В моей жизни уже слишком много Елизавет, помимо тех, что могу вспомнить, но нет еще ни одной Джейн!'

Стоило ему покинуть спальню, Джейн выкарабкалась из бадьи и, презрев полотенца, метнулась в постель к Уиллу.

'Уилл, не могу поверить в это! Что он находился здесь, на расстоянии меньшим, чем длина руки! Что нашел меня достаточно хорошенькой, дабы взглянуть! Он же подумал так, правда? Уилл!'

В его объятиях она была влажной и пылкой, мягкой и скользкой, целующей в губы, спускающейся прикосновениями по телу до тех пор, пока он не решил ответить на ее жажду, даже говоря себе, что вспыхнувшие воодушевление и страсть адресованы не ему, а Неду.

После того, как оба получили удовлетворение и лежали, обернувшись простынями, в объятиях друг друга, он слушал в тишине размышления Джейн об Эдварде.

'...в первый раз, когда я его увидела...Уилл, это произошло тринадцать лет тому назад...в феврале, за месяц до одержанной им победы при Таутоне. Мне было восемь лет, а он еще не стал королем. Отец взял меня на церковный двор Собора Святого Павла, чего я никогда не забуду. Он гарцевал на белом скакуне, облаченный в доспехи, способные тебя ослепить своей яркостью, самый прекрасный из когда-либо виденных мною людей и из тех, кого я надеялась встретить, похожий на одного из архангелов...'

Уилл насмешливо присвистнул. 'Неда по-разному называли в жизни, но архангелом - впервые!'

Девушка сделала вид, что надулась. 'Смейся, если хочешь, но именно таким он мне в тот день показался...'

'Звучит так, словно ты еще находишься под впечатлением подобного ложного видения!'

'Почему, Уилл?' Она поднялась на локте, чтобы лучше разглядеть выражение его лица, на ее личике отразилось изумление. 'Звучит так, словно внутри тебя бушует ревность!'

'Не будь смешной!' - огрызнулся Гастингс и, после минутного перерыва, она снова устроилась в его объятиях.

'Глупое я создание, да?' - немного озадаченно согласилась Джейн. 'Кроме того, кто может ревновать к королю?'

'А кто может не ревновать?' - сжато парировал Гастингс.

Через какое-то время она заснула. Уилл все еще лежал, прислушиваясь к затихающим отзвукам зимнего дождя, ибо буря двинулась на восток, и небо над городом стало проясняться. Ревность к Неду была так неожиданна и незнакома, что он не представлял, как с ней поступить. Нед являлся для него большим, нежели его король. Гастингс всецело любил его наравне со своими родными братьями. Когда Уилл думал о женщинах, которых они годами делили, о возлюбленных, которыми обменивались, о завоеваниях одного или другого...Почему, тогда, с Джейн Шор дело обстояло иначе? Почему он должен беспокоиться, затащит Нед ее в постель или нет? Уилл не совсем понимал, почему это его волнует, только знал, что это так.

К моменту получения приглашения от Эдварда Джейн почти перестала надеяться. В течение десяти дней девушка грезила о короле, представляла, какой он любовник, убеждая себя, что он способен найти ее без чрезмерной сложности, разве она не позаботилась уведомить монарха о членстве отца в гильдии торговцев шелком? Но дни проходили, и Джейн, в конце концов, решила - она ввела сама себя в заблуждение. Как можно было подумать о взлете так высоко, вообразить, дабы король пригласил в свою постель дочь купца?

При виде цветов Йорков сердце Джейн начало колотиться так сильно, что она едва смогла услышать доставленное ей сообщение. Не сказать, чтобы оно имело значение, девушка отправилась бы куда угодно, не задавая вопросы и не растерявшись, позволив этому незнакомцу сопроводить ее хоть до края земли, возникни в Эдварда подобное желание. У Джейн достало времени лишь на помещение в маленький кошелек маленького флакончика духов и прикрепление его к своему поясу, затем она нашла перо и чернила, чтобы нацарапать супругу торопливое извинение за отсутствие, благодаря Господа и отца за то, что оказалась обучена читать и писать.

Когда лодку поставили на якорь у Королевской пристани, в храмах уже отслужили Повечерие. Эдвард ждал ее в своей спальне. Джейн бросила мимолетный взгляд на накрытый для двоих стол с графинами, наполненными вином и отполированными серебряными блюдами, после чего склонилась перед королем в глубоком реверансе. Она в высшей степени бегло продемонстрировала знание придворного этикета, надеясь на точную передачу движений, девушка прикоснулась губами к коронационному кольцу, а затем порывисто прижалась губами к ладони Эдварда.

Он поднял гостью, не снимая рук с ее плеч.

'Рад, что вы смогли прибыть после такого скромного приглашения. Вы голодны?'

Джейн никогда не относилась к числу предрасположенных к притворству особ и не видела причин начинать сейчас. Ей не хотелось сидеть напротив него за столом, вести бессвязную беседу, задавать любезные вопросы и казаться заинтересованной в его ответах, все это время стремясь только ощутить вкус губ Эдварда, королевские ладони на своем теле, монарший вес на себе поверх того, что являлось самой широкой из виденных ею перин.

Девушка медленно покачала головой, понимая по его улыбке, что ее прямота забавляет Эдварда.

'Я тоже', - сказал он, и властно сделал знак, отпуская служащих им помощников.

Эдвард оказался значительно выше, когда он приблизил свои губы к ее рту, Джейн пришлось вытянуться на цыпочках и прильнуть к нему, дабы не потерять равновесие. Король разрешил проблему с разницей в росте, взяв девушку на руки и перенеся на постель, где они возлегли вместе и обрели друг в друге источник надолго растянувшегося наслаждения, большего, чем то, которое монарх мог себя вообразить.

Джейн начала бросать косые взгляды на прикроватную свечу, размеченную для определения проходящих часов. Нет, она не стремилась уходить, никогда еще ей ничего не хотелось меньше. Девушка привыкла представлять себя занимающейся любовью с одним или с другим мужчиной, так же щедро посвящая этому сердце, как отдавала свое тело. В общем говоря, ее чувства отличались природной мощью и краткой продолжительностью. Тем не менее, ничто не подготовило Джейн к нынешнему повороту, к тому, что она испытывала сейчас, лежа рядом с Эдвардом, пока внизу пылал камин, покусывая холодную курицу, передвигая туда и обратно наполненный вином кубок и часто смеясь.

Она не удивилась тому, что король подарил ей такое удовлетворение. Однако, изумление шло от того, насколько был он чуток после вспышки их страсти. Джейн скоро обнаружила, - Эдвард много внимания уделял прикосновениям, заигрываниям с локонами, поддержке ладонями ее груди, потиранию ступнями мускулов ее икр. Он задавал ей неожиданные вопросы - о детстве и пристрастиях, о семье, спрашивая так, словно искренне интересовался ответами. Король громко расхохотался, когда Джейн безыскусно призналась, что все эти прошедшие десять дней молилась Святой Деве Марии, дабы он ее не забыл. Если бы Дева Мария, в самом деле, снизошла до столь сомнительного призыва, заметил Эдвард, она предоставила бы милость, чаще всего оказываемую своднями, управляющими домами терпимости в Саутворке. Это была самая богохульная шутка, из всех, когда-либо слышанных Джейн, отчего девушка забилась в потрясенном хихиканье, не прекратившимся, пока он снова ее не поцеловал.

Нет, совершенно точно, уходить Джейн не хотелось, она отдала бы практически все из того, чем владела, лишь бы иметь право лежать с ним вот так - до рассвета, обнявшись, засыпать, заниматься любовью и опять засыпать. Несмотря на это, девушка понимала, чего от нее ждут, понимала, что смелость поставит под угрозу любое будущее, какое могло бы быть с ним, растянется ли оно на неделю, на месяц, или на другой срок, в течение которого продлится его страсть к ней. Джейн с неохотой села и начала искать на полу свою разбросанную одежду.

Эдвард нагнулся и перехватил ее руку: 'Куда ты?'

'Домой, Ваша Милость. Уже поздно и...'

Он смутился, но ненадолго. 'Я хочу, чтобы ты осталась на ночь', - произнес он, некоторым образом удивив себя сделанным предложением. Обычно Эдвард так не поступал, чаще предпочитая, чтобы партнерша уходила, как только он ею насладится.

Она посмотрела на него так, будто Эдвард сейчас предложил ей разом солнце и луну. Король начал хохотать, притягивая девушку обратно и снова укладывая рядом с собой. 'Я и забыл...Ты же замужем, верно? Он сильно разозлится, если ты уйдешь на всю ночь?'

Последний человек, о котором она сейчас могла бы подумать, был ее муж, Джейн с трудом вспомнила бы его имя, спроси ее о нем кто-нибудь. Девушка счастливо помотала головой и опять улеглась в объятиях своего короля.

'Что ты ему скажешь, милая?'

Джейн подумала, после чего начала хихикать. 'Разумеется, правду, мой сеньор. Что я провела ночь на службе моему королю!'

'Я думаю', - произнес он, лениво ей улыбаясь, 'в определенных обстоятельствах, ты можешь называть меня Недом!'

Уилл стоял в спальне Эдварда, наблюдая как того одевают личные оруженосцы. Слуги убирали следы позднего ужина, приготовленного на двоих, а горничные еще не заправили до сих пор перевернутую и теплую постель. Взгляд Гастингса выхватил блеск золота, он потянулся к подушке, извлекая из-под нее дамский медальон. Это было замечательное произведение искусства, и Уилл заплатил за него лондонскому золотых дел мастеру довольно значительную сумму еще месяц назад, желая вручить его Джейн на день ангела.

'Мне забрать его, чтобы передать ей при следующей встрече, Нед?' - спросил он, испытывая некоторую гордость от естественности в своих устах прозвучавшего вопроса, не выдававшего больше, чем любопытство, ожидаемое Эдвардом к демонстрации.

'Не стоит беспокоиться, Уилл'. Находившийся в приподнятом настроении Эдвард бросил на Гастингса улыбающийся взгляд через плечо. 'Сегодня вечером она вернется, и я прослежу за его возвращением владелице'.

'Второй раз за две ночи', - тихо отметил Уилл. 'Она так тебе понравилась?'

Эдвард рассмеялся. 'Странный вопрос в твоих устах, Уилл! Она - лучшая из всех, с кем я был в течение долгого времени, и тебе должно быть это чертовски хорошо известно! Говоря по правде, мне стоит затаить на тебя обиду, - так долго скрывать ее лишь для себя, как сделал ты...едва ли подобный поступок может считаться дружеским!'

Гастингс молча слушал, как Эдвард принялся подшучивать над сыном Джона Говарда, Томасом, уже третий год служащего личным королевским оруженосцем. Он не мог говорить перед Томасом и остальными людьми, толпящимися в комнате. Но мог спросить у Неда немного позже. Мог поведать ему правду, сказать, что эта женщина отличалась от других, что он не хотел ее ни с кем делить.

Оруженосцы надевали на рубашку Эдварда бархатный камзол великолепного малинового оттенка, тщательно вышитый золотой нитью и нащупывали пуговицы, чтобы пристегнуть к нему лосины. Уилл дважды открывал рот, но дважды придерживал язык. Только Глостер находился к Неду ближе, чем он. Нед даровал ему земли, должности, титул барона. Но Гастингс никогда не просил у него того, что король прежде не был готов охотно ему предложить. Что значило для Неда, если говорить честно, пожаловать другу владения, конфискованные у мятежных ланкастерцев? Но Джейн...Джейн родилась со знанием, к изучению которого большинство женщин никогда не приступало, Джейн могла разжечь кровь в жилах мужчины, и Нед еще не утолил возбужденную ею жажду. Захочет ли он отступиться от девушки просто потому, что Уилл его попросит?

Когда-то Гастингс мог попросить у Неда подобной услуги и быть уверенным, что тот окажет ее. Сейчас...сейчас он не ощущал подобной уверенности. Предательства, изгнание, пропитанные кровью поля Барнета и Тьюксбери произвели в Неде значительные изменения. С момента предъявления требований на престол он стал менее терпеливым к чужим слабостям, менее великодушным и более склонным приказывать там, где раньше мог предложить или намекнуть. Нед в девятнадцать лет никогда бы не сделал того, что Нед в двадцать девять, велев отправить Гарри Ланкастера за предел земных забот и взаимоотношений. Двадцатидвухлетний Нед рассмеялся бы признанию Уилла, пожал плечами и начал бы искать удовольствий в другом месте. Но тридцатидвухлетний? Уилл не знал. Он не сомневался в заботе Неда. Но не знал, - пожелает ли Эдвард отступиться от Джейн Шор, пока не утолит распаленный ею голод.

Подозрения выводили из равновесия, - способен ли Нед предпочесть быстротечное желание тринадцатилетней дружбе. С подозрениями жить было вполне можно. С уверенностью - нет. Если Нед не сделает этого для него, лучше даже не знать.

Уилл уронил медальон на постель. Страсть Неда горела ярко, но не долго, он довольно скоро уставал от женщин. Почему с Джейн все должно пойти иначе?

Обычно Эдвард предпочитал оставлять двор на Рождество в Вестминстере. Но в нынешнем году его основной заботой являлось собрать капитал для предстоящей войны с Францией, - канун Рождества застал короля в Ковентри, и, вскоре после этого, монарх рискнул двинуться достаточно далеко - на север, в Линкольн, - в поисках щедрых взносов и займов. Возвращение в Лондон состоялось лишь во второй половине января. На вторую ночь после прибытия Эдвард послал за Джейн Шор, что в последующие недели стало часто повторяться.

Впервые Уилл подметил изменения в Джейн весной, когда столицу объяла военная лихорадка. С охваченного оттепелью и цветением апреля она начала находить извинения для отмены встреч. От вопросов девушка отмахивалась с несвойственной ей уклончивостью, а во время разделения постели Уилл также обнаруживал перемену в ее физической восприимчивости. Джейн больше не проявляла пыл, занимаясь с ним любовью, и казалась скорее снисходительной, нежели страстной, временами даже равнодушной. Гастингс не был обременен глупым тщеславием и прекрасно улавливал оттенки и делал из них выводы, он быстро пришел к неприятному решению, - она действовала, отвечая его нуждам, а не получая для себя удовольствия, и успела устать от возлюбленного так, как ранее Уилл надеялся, от нее мог устать Эдвард.

Было поздно. Уже какое-то время они лежали в тишине. Обычно Гастингса сильно не беспокоило то, что он не сразу воодушевлялся, подобное с ним случалось не часто, и Уилл знал, не существует на земле человека, не страдавшего бы от такой оплошности в тот или иной раз. Обычно. Сейчас же он мысленно проклинал собственное тело за появляющуюся полноту, за замедленность рефлексов, за то, что ему уже не двадцать пять лет. Это был второй случай в течение двух недель, когда у Гастингса возникала такая проблема с Джейн, и он вопрошал Господа, почему конфуз происходит именно с Джейн, а не с какой-либо другой женщиной.

'Уилл?'

При звуке ее голоса, он повернулся к ней и поспешно произнес: 'Прости, милая. Боюсь, я устал сильнее, чем мне представлялось...'

'Уилл, не глупи. Ты же знаешь, что я не возражаю'.

В этом-то и заключалась проблема. Гастингс знал - Джейн не возражает. 'Темнеет. Будет лучше, если я позову слугу, чтобы он в целости и сохранности проводил тебя до дома'.

'Не надо, я могу остаться на ночь. Говорю тебе, - теперь, когда я стала королевской любовницей, муж предоставляет мне свободу в такой степени, о которой я могу только мечтать. Нужно лишь сказать ему, что я была в Вестминстере, и он никогда не подумает задавать вопросы дальше'.

'Возблагодарим Всевышнего за существование покладистых мужей', - прошептал Уилл в ухо Джейн, и она рассмеялась. Обычно, упоминая о супруге, девушка выдавала голосом смесь любви и глубоко скрытого пренебрежения.

'Он всегда был таким, ставя условием мою разумную скромность. Ты знаешь, он намного меня старше...'

Фраза вызвала у Уилла приступ боли. Уильям Шор лишь на четыре или пять лет опережал его.

'...и конечно с первого года нашего брака он находился в состоянии неспособности что-либо сделать', - беззаботно продолжала Джейн, не замечая легкой одеревенелости, сковавшей лежащее рядом с ней тело. 'Уилл...мне необходимо поговорить с тобой, любимый, но я не знаю, как начать. Никогда не попадала в подобную западню ранее и боюсь, ты поднимешь меня на смех'.

Она внезапно села, обхватив поднятые колени руками. 'Уилл, я всегда так тебя любила. Тебе это известно, не правда ли?'

'Но ты вообразила себя влюбленной в Неда', - очень спокойно продолжил Гастингс, в ответ на что, девушка посмотрела на него пораженным и благодарным взглядом и пылко кивнула.

'Полагаю, это было не сложно понять, да? Я люблю его, Уилл, люблю...Никогда не чувствовала подобное прежде ни к одному мужчине. Думаю о нем днем и ночью, когда я не с ним, ощущаю внутри пустоту. Мне больно. Честно. Каждый раз, когда вижу его, все происходит, словно в ту первую ночь, и меня снова поражает изумление от ситуации. Изумление от того, что данный человек английский король, король Англии и мой возлюбленный...мой!' Джейн улыбнулась и поделилась: 'До сих пор тяжело думать о нем, как о Неде, даже наедине с собой, я размышляю о нем чаще, как о короле!'

'А что с ним, Джейн? Конечно, ты не можешь считать, что Нед тебя любит?'

'Не знаю', - тихо ответила она. 'Предполагаю, он...он заботится обо мне. Мне так кажется, Уилл. Он был очень ко мне добр...'

Гастингс испытал благодарность за предвидение подобного поворота, за волну гордости, мгновенно захлестнувшую боль. 'Поэтому сегодня ты жаждешь сыграть новую роль, - верной наложницы', - холодно подытожил он, отметив дрожание ее нижней губы, будто у несправедливо отшлепанного ребенка.

'Я знала, что ты будешь надо мной смеяться...Но, Уилл, это то, чего я хочу. Пожалуйста, не ревнуй. Ты - самый дорогой для меня друг, и я больно слышать от тебя ранящие слова. Понимаю, ты должен считать, что я глупая и помешавшаяся, но не в моих силах как-либо этому помочь, Уилл. Я так сильно его люблю. Ему стоит лишь коснуться меня и-'

Гастингс не хотел этого слышать и поспешно перебил ее. 'Я не смеюсь над тобой, Джейн. Мое поведение объясняется только тем, что я не хочу видеть, как ты страдаешь. А страдать ты будешь. Прими это от меня, человека, знающего его лучше остальных. Нед из тех, кто получает больше удовольствия от охоты, нежели от убийства. Не существует женщины, которая сумела когда-нибудь удержать интерес Неда надолго, не смиришься с таким положением дел - ожидай болезненного падения'.

'Остается лишь подумать', - ответила, некоторым образом защищаясь, Джейн. 'Говоришь, не существует женщины, сумевшей бы долго его удерживать. Тогда, как насчет королевы? Она подарила ему двух сыновей и троих дочерей...четверых, если учесть несчастную маленькую девочку, умершую в позапрошлом декабре. Ясно, он до сих пор получает наслаждение в ее постели, и их браку исполнилось уже десять лет!'

Уилл понял, что ему нечего сказать, дабы переубедить подругу. Ей придется пройти с Недом тяжелый урок, - обычно с женщинами происходит именно так.

'Тем не менее, довольно мило с твоей стороны, тревожиться обо мне, Уилл'. Она перегнулась и коснулась его руки. 'Уилл...мы все еще останемся друзьями, хорошо? Не представляю, к кому бы я обратилась, не будь у меня тебя. Никогда не получалось поговорить с кем-либо по душам, даже с Недом, так, как я привыкла разговаривать с тобой'.

'Глупый вопрос, Джейн', - отреагировал Гастингс после короткой паузы, и, в то время, когда натренированное ухо смогло бы уловить отголоски напряжения, девушка не услышала в его голосе ничего, кроме намека на сонливость. 'Разумеется, мы останемся друзьями'.

Она потянулась за одеялами и затем удобно прижалась к нему, пытаясь согреться его теплом. 'Тебе не следует беспокоиться из-за меня, Уилл', - заверила его сонно Джейн. 'Честное слово, любимый. Это стоит риска. Нед...Он - король', - сделала простой вывод девушка, словно он все объяснял.

'Да', - ответил Уилл. 'Я знаю'.

Глава пятая

Миддлхэм, май 1475 года

В этом году наступление весны не доставило Анне удовольствия. Она означала начало французской кампании Эдварда. Девушка с затаенным ужасом считала дни, молча проклиная своего деверя и беспомощно наблюдая, как песком и уксусом чистят прекрасные белоснежные латы, созданные для Ричарда накануне битвы при Тьюксбери, следя за приготовлениями к войне, несмотря ни на что, не имеющей в ее глазах смысла и наполняющей душу страхом.

На нынешний момент оставалось только два дня перед тем, как Ричард поведет людей, находящихся под его руководством на юг, - объединяться с королевской армией, собирающейся у Бэрхэм Даунс. Всю неделю в Миддлхэм, внимая призывам Ричарда браться за оружие, съезжались мужчины. Он принял на себя обязательство перед Эдвардом привести сто двадцать вооруженных пехотинцев и тысячу лучников, тем не менее, йоркширцы так восторженно стекались под его цвета, что молодой герцог предполагал увидеть на целых три сотни солдат больше, нежели упоминалось в данном брату обещании. Ричард был удовлетворен, уже три года он прилагал усилия, дабы завоевать благожелательность и уважение далеко не так легко поддающегося силе впечатления народа, и сегодня воспринимал стечение северян под свои знамена, как доказательство медленного, но верного преодоления местных пристрастий и клятв верности, на протяжении поколений принадлежащих династиям Ланкастеров и Перси. Но в глазах Анны все это значило исключительно то, что собравшиеся люди, вне зависимости от звания или крови, разделяли необъяснимое рвение рискнуть жизнью и частями тела в чужих землях.

Наступили первые спокойные минуты суматошного дня. На другой стороне светлой залы Ричард тихим, но оживленным тоном беседовал с Робом Перси, Френсисом Ловеллом и Диком Ратклиффом. Не удивительно, что темой их разговора была война.

Какое-то время Анна наблюдала, но затем отвернулась. Супруге Роба, Нелл, приходилось ожидать вместе с ней, в Миддлхэме, пока их мужья будут сражаться во Франции, но девушка находилась на ранних сроках беременности, демонстрирующей намного более тяжелое течение, чем предыдущая, отчего она рано ушла спать. В этот вечер Анну ждала одна Вероника.

Подруга вышивала, но у Анны на коленях лежала хозяйственная счетная книга, каждый вечер вынимаемая под надзором управляющих и предоставляемая госпоже для проверки. Она посмотрела на нацарапанные таблицы и лениво перелистала страницы, остановившись на случайной записи, датированной прошлым месяцем.

В среду, 19 апреля - на хозяйство герцога и герцогини:

Зерна - 46 бушелей

Вина - 12 галлонов

Эля - предварительно рассчитано

На кухню:

1,5 головы быка

2 барана

500 яиц

Молока на неделю - 9 галлонов

На конюшню:

Сено для лошадей из запасов

Овса - 1 бушель, 4 кварты

Зерна для собак на 10 дней - 3 кварты

Она снова взглянула на дату - спустя три дня после второго дня рождения ее сына. Один из последних обычных отчетов. Вскоре после него Миддлхэм был заполнен человеческой волной, не схлынувшей до сих пор, - людьми, стремящимися сражаться за Ричарда, - соседями, горожанами Йорка, посыльными Эдварда. Лишь доклад на текущую среду занимал целых полторы страницы.

Отложив в сторону приходно-расходную книгу, Анна встала и пересекла светлый зал, чтобы сесть рядом с Ричардом на сундук. Он довольно надолго прервался, дабы улыбнуться ей, но, почти тут же, обернулся к мужчинам, согласно кивнув Робу.

'Твоя догадка близка к истине, Роб, но, я надеюсь, у нас будет не меньше одиннадцати тысяч лучников и целых пятнадцать сотен вооруженных людей, - самая крупная английская армия, которая когда-либо высаживалась на французской земле'.

'Дикон, поведай Робу и Дику то, что рассказал мне о французском короле, - помнишь, из письма Его Королевской Милости тебе', - вмешался Френсис, на что Ричард усмехнулся.

'Брат слышал от наших агентов на континенте, что, когда Людовику доложили о наиболее сильной вероятности английского вторжения летом, он побелел, словно молоко, и громко воскликнул 'Святая Мария! Даже после пожертвования Тебе четырнадцати сотен крон, Ты ни на йоту мне не помогаешь!''

Все присутствующие рассмеялись. Анна потянулась к руке Ричарда, сплетая свои пальцы с его.

Пока разговор рядом с ней вращался вокруг войны, Вероника поняла, что действовала иголкой напористо, словно оружием, ибо довольно скоро воткнула ее в собственную плоть. Поднеся большой палец ко рту, она прижалась к ране губами, недовольная собственной неуклюжестью, но еще больше взволнованная услышанным.

Вероника не понимала мужчин, совершенно не понимала. Как могут они так говорить, как могут казаться столь обнадеженными? Девушка раздраженно переводила взгляд с лица на лицо. Что особенного заключается в военных действиях, если они вызывают у людей подобное роковое восхищение?

Она так резко дернула иголку, что нить порвалась пополам. На ее взгляд, на свете существовало мало причин, стоящих того, дабы отдавать за них жизнь, Вероника уверенно не включала в их число славу и добычу. Война ей не нравилась, совсем не нравилась. Не только оттого, что мишенью являлась родная для девушки Франция. Вероника была предана людям, а не географическим наименованиям. Она не испытывала привязанности к Англии, но сильно любила находящихся в этой комнате, любила свою жизнь в Миддлхэме. Ей совершенно не хотелось увидеть их истекающими кровью или напрасно погибающими из-за пустой мести.

Нетерпеливо отложив в сторону вышивание, Вероника бросила взгляд назад, по направлению к мужчинам, и вздрогнула, встретившись глазами с Френсисом. Она быстро отвернулась, злясь на себя по причине внезапно прилившей к лицу крови. Почему надо выдавать себя всякий раз, как этот юноша смотрит на нее с подобным выражением? Дура! Глупая маленькая дура!

Из всех мужчин, к кому ее могло потянуть, почему, во имя Богородицы, им должен был оказаться Френсис? Дура, - горько повторила Вероника. Не существовало ничего, чего бы Анна не сделала ради нее. Если бы Вероника пожелала сочетаться узами брака, Ричард с огромным удовольствием устроил ей достойную свадьбу с рыцарем, занимающим хорошее положение и служащим в славном чине, и союз с бароном не стал бы непостижимым, учитывая близость девушки к семейству Глостеров и щедрое приданое, которое бы они ей обеспечили. Но нет, Вероника влюбилась в Френсиса, умного, добросердечного...и женатого.

Когда это началось? Когда он успел стать для нее больше, чем просто другом? Вероника не могла вспомнить точную дату, все происходило так постепенно и естественно. К моменту, когда она осознала опасность, было уже слишком поздно. Сейчас девушка чувствовала себя несчастной при отъездах Френсиса из Миддлхэма и не менее несчастной при его возвращении. Она поняла, что ненавидит едва знакомую женщину - Анну Ловелл, имеющую на него права и абсолютно мужа не любящую. Хуже всего, что Вероника знала, - Френсис в курсе ее чувств. И как ему было их не заметить, подумала девушка, вздохнув, перемена в ней оказалась слишком различимой, лишь слепой не сумел бы ее проглядеть. Косноязычная, нервная...С таким же успехом она могла выгравировать на лбу послание для всеобщего ознакомления. Измена....ибо измена считалась в глазах и общества, и Вероники - смертельным грехом, однако, она еженощно думала о Френсисе, тем самым совершая вышеупомянутое преступление.

Вероника подобрала нужную щетку и начала массажировать волосы Анны привычной сотней взмахов. Когда их взгляды встретились в зеркале, девушка порывисто наклонилась вперед и поцеловала младшую подругу в щеку. Физически Анна казалась полностью выздоровевшей после пришедшегося на Рождество выкидыша, но душевно рана еще нуждалась в исцелении, что яснее всего проявлялось ночами, подобными нынешней, вне зависимости была ли юная герцогиня переутомлена или встревожена, что уже несколько недель с ней происходило.

Ее подруга часто повторяла себе, - случившееся было Божьей волей, так его и следовало воспринимать, хотя и не считала справедливым потерю Анной малютки. Она так мечтала о полной крохами детской. Но появление на свет маленького Неда прошло крайне тяжело, а за ним друг за другом последовали два выкидыша.

'Вам следует помнить, дорогая Анна, ваша сестра не могла зачать в течение нескольких лет после мертворожденного первенца. Но зато потом она подарила жизнь дочери, а сейчас Господь благословил ее здоровым сыном. Имейте это в виду, милая, и попытайтесь не отчаиваться'.

Анна кивнула. 'Знаю'. Она взяла гребень из слоновой кости и отсутствующе крутила его пальцами. 'Но я не об этом думала, Вероника...только не сегодня вечером'. Девушка обернулась на пуфике. 'Я размышляла о Ричарде...о том, что осталось лишь два дня до того, как он умчится на юг. Два дня', - повторила она тоном немного громче шепота.

'Ваш Ричард - закаленный боевой командир, дорогая, с самой юности. Вам никогда не следует об этом забывать'.

Анна почти незаметно кивнула. 'Помню. Но, Вероника, он же неудержим. Он притягивает слишком много опасностей, даже Нед заметил. Если он-'

Она резко остановилась на середине фразы, так как в комнату вошел Ричард. Присоединившись к ним перед зеркалом, он склонился, дабы поцеловать жену и забрать у Вероники щетку.

Желая удостовериться, что Анна больше в ней этим вечером нуждаться не станет, Вероника немного задержалась, выложив ночную рубашку подруги, зубной порошок, купальный халат и мыло. После она подождала, убеждаясь, стоит ли оставаться и помогать Анне раздеваться. Анна так долго не выказывала признаков движения, представляясь вполне довольной пребыванием перед зеркалом и наблюдением за тем, как Ричард медленно и бережно проводит щеткой по ее волосам, что Вероника скрыла улыбку, думая об интенсивном расчесывании, устроенном ею лично достающим до бедер локонам подруги. Но когда Анна коснулась свободной руки Ричарда, прижав ее к своей щеке, Вероника моментально удалилась, не желая присутствовать при личных разговорах. Заперев дверь, она оставила их вдвоем.

Ей было слишком неспокойно, чтобы идти отдыхать. Пройдя по охватывающему внутренний двор закрытому переходу и снова направившись в главную башню, Вероника вошла в большой зал, уже погрузившийся в темноту, освещенный только приглушенным сиянием ее фонаря. Она могла различить исключительно сонные очертания слуг, растянувшихся на разложенных вдоль стен соломенных тюфяках. Из полуоткрытой двери светлого зала мерцал манящий свет, Вероника инстинктивно двинулась к нему, пожалев о своем порыве лишь минутой спустя, лицом к лицу столкнувшись с Френсисом.

Девушка сразу отступила, услышав, как он громко окликает ее по имени, когда она уже почти бегом возвращалась в большой зал. По извивающейся лестнице Вероника спешила в южный угол главной башни, откуда можно было спуститься к кухне и погребам или подняться на крепостную стену. Она так скоро взлетала по ступенькам, что к моменту выхода на замковую стену задыхалась.

Было бы сейчас военное положение, на карауле стояли бы дозорные. Однако, сейчас Вероника оказалась в одиночестве. Вглядываясь вниз, во тьму внутреннего двора, она не видела ни света, ни признаков жизни, факелы горели только в здании у ворот. На такой высоте ветер чувствовался сильнее, он растягивал ее пучок и вытаскивал пряди, тут же взмывающие вокруг лица. Девушка не возражала, напротив, она приветствовала прохладу на все еще пылающей коже.

Порыв ветра хлестнул скрутившимся локоном по губам, и Вероника нетерпеливо вынула держащие прическу гребни, позволяя волосам свободно лечь на плечи и отводя их от лица. Волнует ли Анну Ловелл, что Френсис может не вернуться? Будет ли она о нем плакать? Или она станет-

'Вероника'.

Девушка обернулась.

Из наполняющей лестницу тени вышел и направился к ней Френсис. Нагнувшись, он нашел фонарь и поставил его в разделяющий их проем. Веронике хотелось отпрянуть от озарившего ее света, скользнуть за спину юноши и вернуться по ступенькам к уединенной безопасности. Но она не пошевельнулась.

Некоторое время никто из них не произносил ни слова. Оба смотрели через перила за погрузившееся внизу во тьму селение. С рассветом оно снова предстанет неброским пространством ослепительной зелени, но сейчас являлось темным молчащим морем, плещущимся у внешних крепостных стен замка.

'Никогда прежде не видел тебя с распущенными волосами'. Френсис протянул руку и накрутил на пальцы несколько прядей. Когда он поднял ладонь от плеча Вероники к ее лицу, девушка начала дрожать.

'Френсис, не надо', - очень тихо произнесла Вероника, ибо, даже охваченная сейчас волнением, помнила, как ясно и четко разносились голоса тихими сельскими ночами.

Он тоже говорил почти шепотом. 'Вероника, ты должна знать, как я к тебе отношусь. Это всякий раз отражается на моем лице при взгляде на тебя'

'Господи, Френсис, не произноси этих слов...пожалуйста'. Но она снова не сделала ни единой попытки уйти, наоборот, едва дыша, очень тихо стояла. Неужели действительно будет таким грехом отправить его на войну, пообещав любовь? Что, если Френсис погибнет, не узнав о ее чувствах? Как сможет она жить дальше с подобным сожалением? Вероятно, Всевышний поймет и не станет судить грешницу слишком сурово.

Вероника закрыла глаза и тут же ощутила прикосновение губ Френсиса к своим ресницам. Его поцелуи были легкими, летящими по ее коже, подобно нежным крыльям бабочки. Когда он, наконец, приблизился к губам девушки, она больше уже не думала о грехе, покаянии или об Анне Ловелл.

'Я люблю тебя', прошептала она. 'Прости меня, Боже, но я тебя люблю...'

Глава шестая

Сен-Христ-сюр-Сомм. Бургундия, август 1475 года

В откидную стену шатра Эдварда ударился, ворвавшись внутрь, внезапный порыв ветра. Свечи погасли, документы в беспорядке разлетелись, находившиеся у короля люди начали браниться, стараясь удержать полотно и заслониться им от дождя, оказавшегося врагом намного безжалостнее французов и превратившему английский лагерь в грязное болото, а английский характер - в олицетворение дикости.

Даже когда получилось захлопнуть части шатра, наверху раздался удар грома, возникшего, казалось, изнутри, настолько близко прогремел разрыв. Эдвард поморщился и выругался. Его близкий круг наблюдая монарха озабоченным и зная его характер, пытался стать как можно неприметнее.

День принес англичанам катастрофу, ибо граф Сен-Поль сдал неприятелю город Сен-Кантен. Стоило армии Эдуарда Четвертого открыто приблизиться к крепостным воротам, как она была вынуждена под пламенем пушечного огня в смятении отхлынуть.

Измена Сен-Поля являлась для Эдварда последней соломинкой. Его восхищение французской кампанией прежде не достигало такого пика. Тем не менее, военная лихорадка неистовствовала в стране исключительно, пока любовь народа к королю не ослабела. Население жаловалось на обременительные налоги, продажных чиновников и растущие цены. На дорогах было опасно из-за разбойников, своим могуществом злоупотребляли некоторые лорды и духовные лица. Новизной перечисленные жалобы не отличались, в правление Ланкастеров они звучали намного злее. Но Эдвард сумел возродить ожидания, в действительности удовлетворению не поддающиеся и отнимающие последние иллюзии, отчего множество мужчин и женщин перестали придавать значение, какой король ими правил, и решили, что ежедневно терзающие их проблемы останутся прежними, вне зависимости от царствующего монарха.

Сознавая эти подводные течения возмущения, подпадая под увеличивающееся давление Палаты Общин, раздражаясь от ее учащающихся воззваний к военным действиям и равно частых провалов в реагировании на них, Эдвард рассматривал войну с Францией, как средство разрядить разноголосицу и прочно объединить общественное мнение к собственной выгоде. Более того, у него существовала юридически обоснованная претензия, направленная против французского короля, Эдвард не забыл всего сделанного Людовиком, чтобы помочь Уорвику за счет монаршего собрата. И пусть он никогда искренне не надеялся восторжествовать в своих правах на французский трон, но зато верил в удачный исход кампании, способной принести ему герцогства Нормандии и Гиени. эти подводные течения возмущения, подпадая под увеличивающееся давление Палаты Общин, раздражаясь от ее учащающихся воззваний к военным действиям и равно частых провалов в реагировании на них, Эдвард рассматривал войну с Францией, как средство разрядить разноголосицу и прочно объединить общественное мнение к собственной выгоде. Более того, у него существовала юридически обоснованная претензия, направленная против французского короля, Эдвард не забыл всего сделанного Людовиком, чтобы помочь Уорвику за счет монаршего собрата. И пусть он никогда искренне не надеялся восторжествовать в своих правах на французский трон, но зато верил в удачный исход кампании, способной принести ему герцогства Нормандии и Гиени.

Но с самого начала все пошло в разрез с первоначальными планами. Хотя Эдвард добрался до Кале 4 июля, его деверь, Карл, присоединился к нему не раньше 14 числа, и, когда он прибыл, то бургундская армия своего монарха не сопровождала. Настаивая, тем не менее, на намерении сдержать слово, Карл предложил, - пусть английская армия двинется на Шампань, тогда как его собственные войска пройдут через Лотарингию, и потом обе рати сольются воедино у Реймса, где Эдварда коронуют на французский трон.

Эдвард согласился, но большая часть разочарований его еще ожидала. Герцог Бретани подарил надежду на свою военную поддержку, но далее ничего не предвиделось. Различия между Эдвардом и Карлом казались углубляющимися с каждым днем. И тот, и другой король были своевольны, привыкли повелевать, но никак не совершать взаимные уступки. Развивающиеся разногласия не стали легче от отказа Карла англичанам проходить через его собственные города.

Потом наступил злосчастный пятничный разгром перед стенами Сен-Кантена. Когда граф Сен-Поль отправил к Карлу известие о готовности открыть англичанам городские ворота, Эдвард сначала засомневался. Имя графа уже давно подразумевало предательство и двойные способы действий, но Карл был убежден, - в этот раз Сен-Поль поступает честно, а его шурин охотно позволил также убедить и себя.

Тем временем Сен-Поль в течение одиннадцати часов претерпел перемену убеждений, открыв огонь по людям, которых поклялся обнять, как союзников, и, вскоре после этого, Карл выехал в английский лагерь в Сен-Христ-сюр-Сомм, дабы мимоходом уведомить Эдварда, что собирается на следующий день отбыть в Валансьенн, - соединиться со своими войсками. Вечерние часы английский король провел, размышляя над случившемся в прошедшие несколько недель, и незадолго до полуночи принял решение.

'Французский пленный, захваченный в Нуайоне...Приведите его ко мне. Сейчас'.

Несколько минут спустя в шатер втолкнули напуганного юнца, упавшего перед Эдвардом на колени. Не смея что-либо произнести, он молча ждал, когда английский король огласит его приговор.

'Нет нужды выглядеть таким ослабевшим, парень', - тихо объявил монарх. 'Я собираюсь тебя отпустить'.

Французский король расположился лагерем в Компьени, меньше, чем в сорока милях к югу. Зная это, Эдвард был способен рассчитать, сколько времени займет у освобожденного пленника путь до Компьени, и сколько ему потребуется неприятельскому посланнику, чтобы возвратиться через заградительные ряды. В возможности Людовика дать его благородному поступку правильное объяснение и соответственно ответить Эдвард никогда не сомневался. Он понимал, - французский король войны не хотел. Людовик принадлежал к типу кукловодов, более предпочитающих дергать за ниточки, оставаясь за кулисами, нежели быть вынужденными выходить на середину сцены с мечом в руке. Паук с радостью выплатил бы французское золото, намереваясь расшатать династию Йорков изнутри, но с той же целью проливать французскую кровь он желанием не горел. Поэтому, когда два дня спустя его обед оказался прерван прибытием глашатая от Людовика, Эдвард совсем не был удивлен.

Приведенный к Эдварду герольд сразу же перешел к делу. Он объявил, что французский король стремится обсудить возникшие разногласия со своим английским кузеном. Соблаговолит ли английский монарх выдать посольству Людовика Одиннадцатого документы для безопасного проезда?

'Я думаю', - холодно ответил Эдвард, 'что это возможно уладить'.

Переговоры заняли только два дня, один из них был потрачен на выдвижение Эдвардом условий установления мира, другой - на принятие всех их Людовиком. Он согласился выплатить английскому королю семьдесят пять тысяч крон в течение следующих пятнадцати дней и пятьдесят тысяч крон в продолжение наступающего года. Было объявлено семилетнее перемирие, скрепленное помолвкой пятилетнего наследника французского трона и девятилетней дочери Эдварда, Бесс.

Эдвард остался крайне доволен соглашением, способным в один прекрасный день сделать его любимую дочь королевой Франции, и, оглядывая собравшихся в шатре товарищей, нашел очевидным также и их удовлетворение. Почему нет? В рвении приобрести мир Людовик за ценой не постоял, распространив свои щедроты на облеченных доверием или дружбой английского монарха лиц.

Взгляд короля лениво переходил с лица на лицо, отбирая считающихся достаточно влиятельными для необходимости их умиротворения. Полученный Джоном Говардом годовой платеж составлял двенадцать сотен крон, выданных из французской монаршей казны. Томас Ротерхэм, канцлер Эдварда, собрал тысячу крон. Суммы скромнее достались Джону Мортону, Ответственному за государственные ведомости, Томасу Грею, пасынку Эдварда, и Томасу Селинжеру, женившемуся на его сестре Анне, как только ей удалось развестись с Эксетером. Великодушие Людовика распространилось также на лорда Стенли. Но самое масштабное вознаграждение из всех ожидало Уилла Гастингса, - оно составило две тысячи крон, выплачиваемых ему ежегодно до скончания дней.

Эдвард ухмыльнулся, ибо Уилл был единственным, кто отказался поставить автограф на денежной расписке, сказав: 'Если на то окажется ваше желание, можете всунуть деньги мне в рукав, но никакой квитанции, свидетельствующей о спонсировании меня правительством Франции, в ее казне никогда найдено не будет'. Однако, рьяно стремящийся завоевать благорасположенность канцлера и ближайшего друга Эдварда Людовик принял во внимание условия Уилла и преподнес ему еще и серебряное блюдо, также стоимостью в тысячу марок.

Сейчас все они находились здесь, в шатре Эдварда, отмечая мир, подаривший им такую неожиданную выгоду столь малой ценой. Все эти люди относились к его ближайшему окружению. Все. За исключением одного.

Последняя мысль докучала, и Эдвард попытался на ней не задерживаться, хотя приложенное усилие успеха не имело. Мысль принесла грызущее недовольство, не могла уйти на задний план сама по себе, требуя внешнего воздействия. Король сморщился, неохотно поднявшись на ноги.

Из темноты, преграждая дорогу в шатер брата, возникли солдаты, отшатнувшиеся сразу же, как только свет факелов озарил лицо Эдварда. Внутри он встретил полдюжины или около того дворян, узнав среди них Джона Скроупа из замка Болтон и Френсиса Ловелла из Минстер Ловелла. Его неожиданное и произошедшее без объявления появление заставило их в некотором смятении встать, после чего Эдвард быстро освободил палатку, сжато произнеся: 'Я бы хотел поговорить с моим братом Глостером наедине'.

Ричард лежал на кровати, он один не пошевелился при входе Эдварда внутрь. Молодой человек и сейчас не совершил ни единого движения, отчего брови его брата приподнялись от такого проявления одновременно невежливости по отношению к гостю и неуважения по отношению к монарху. Король решил, как бы то ни было, не заострять на поведении Ричарда внимания, устроившись на тяжелом дубовом сундуке.

'Не похоже на тебя, Дикон. Ты никогда не носился с обидой или плохим настроением, если таковые случались. Я бы ожидал подобного поведения от Джорджа, но совсем не от тебя'.

Ричард ничего не ответил, но стиснутые челюсти и умышленно отведенный взгляд разбудили в Эдварде тихо разгорающуюся ярость. Он это предусмотрел, но позволил себе нетерпеливо повторить: 'Ну? Тебе нечего мне сказать?'

'То, что я хотел бы тебе сказать, ты не захочешь услышать'.

Эдвард внезапно резко выругался. 'Почему тебе необходимо так упорствовать в данном вопросе? Ты настолько не дурак, насколько только человек может быть. Конечно, ты должен понимать, почему я выбрал именно такой путь. Его продиктовал здравый смысл, поступить иначе было бы безумием'.

Ричард продолжал молчать, и это вынудило Эдварда сделать то, что он поклялся не совершать, снова защищаясь от причины своего решения.

'Господи, Дикон, взгляни на факты в их истинном свете, а не то, какими тебе хотелось бы их видеть. Что я еще мог сделать? Давай начнем с погоды, дождь льет почти каждый день уже вторую неделю, и дела пойдут лишь хуже, стоит только установиться холодам. Думаешь, я мечтаю увязнуть в зимней кампании, способной затянуться на месяцы? Не с такими, как у меня, союзниками, я бы рискнул, уверяю тебя! Что нам дала Бретань, кроме отговорок и увиливаний? Что до Карла...он непредсказуем и опасен, словно незакрепленная пушка на корабле, и доверять его честному слову все равно, что плевать против ветра. Скорее всего, он-'

'Доверять? Мы заключили наш личный мир, даже не предупредив его заранее о подобном своем намерении! Господи, Нед, какими бы недостатками Карл ни обладал, мы обязаны ему большим! И если не ему, тогда английскому народу. Ради этой войны с Францией ты выжал из страны всю кровь, а сейчас мы пытаемся вернуться домой, напившись французским вином и наевшись французской еды, напичканные французскими взятками? Англия взывала к новому Азенкуру, а не к предательству!'

'Я говорю о нынешних обстоятельствах, а ты отбрасываешь меня к общим местам чести и рыцарства! Я ожидал от тебя большего, Дикон!'

'А я от тебя!'

Эдвард резко вскочил на ноги. 'Кажется', - холодно произнес он, 'что нам нечего больше сказать друг другу'. Король, тем не менее, помедлил некоторое время, прежде чем отойти от постели, словно наполовину ожидая смягчения Ричарда. У ведущего из шатра полотнища он снова задержался, грубо поинтересовавшись: 'Что бы ты хотел, чтобы я сделал? Ты же не станешь отрицать истинности моих слов. Почему, ради Господа, мне надо идти на поле боя - завоевывать то, что я могу так спокойно получить и так? Наверное, ты способен ответить на этот вопрос!'

Ричард сел, возражая с не меньшим пылом: 'Мне бы больше хотелось услышать от тебя, почему ты столь мало беспокоишься, что цена, заплаченная тобою за приобретенный мир, не меньше, чем цена наших чести и доблести! Считаешь, при французском дворе над нами не смеются? Или что Людовик не отречется от условий договора, когда тот ему больше не понадобится? И с чего бы ему опасаться английского возмездия? Сейчас он хорошо знает, как дешево мы продались, не за кровь, а за обещания, выплаты и серебряное блюдо!'

'Тут нечего с тобой обсуждать, сейчас я понимаю. Не тогда, когда ты цепляешься за прекрасную веру, что живем мы не в Англии, а в Камелоте', - неприязненно подытожил Эдвард и отдернул полотнище, служащее дверью в шатер, окунаясь в иссекаемую ливнем темноту.

25 августа французский король въехал в крепость города Амьена. На следующий день прибыла армия англичан, и, пока шли приготовления к встрече двух государей, намеченной на будущий вторник, Людовик раскрыл ей ворота. В английский лагерь отправилось более сотни телег с вином, к огромной радости солдат, вскоре обнаруживших, что амьенские трактиры получили приказ обслуживать гостей, чего бы те не возжелали, и ничем их не обременяя.

Пока англичане пили и праздновали за счет короля Франции, в Пикиньи, что в девяти милях от Амьена, был воздвигнут деревянный мост. 29 августа Эдварду и Людовику следовало встретиться на нем и тут же принести на Святом и Истинном Кресте клятву поддерживать перемирие и обязательства, закрепленные Миром в Пикиньи.

'Нед, это правда, что на мосту поставили деревянную решетку, и тебе с французским королем придется беседовать сквозь нее?'

Рассмеявшись, Эдвард кивнул. 'Я понимаю, все обстоит именно так, Уилл. Каких-то пятьдесят лет назад отец Людовика встретился на мосту с герцогом Бургундии, чтобы примириться и решить их разногласия. Действительно, разногласия разрешились, - только разрешились они тем, что герцога Бургундии на этом мосту закололи насмерть! Полагаю, Людовик хочет убедиться, дабы ни у него, ни у меня не возникло искушения окончить наши проблемы подобным путем!'

'Что с Маргаритой Анжуйской, Нед? Людовик готов заплатить за нее выкуп?'

'Да. Если он выложит пятьдесят тысяч крон, она вернется во Францию, где наш царственный друг проследит, чтобы дама предоставила ему все наследственные права, которыми она обладает в отношении Анжу. Не вижу причин, не отпустить ее, пусть уж лучше в моих сундуках лежит пятьдесят тысяч крон, чем она занимает замок Уолингфорд. Видит Бог, Маргарита не опасна. Она уже несколько лет болеет и уже никогда не оправится от гибели сына -'.

Закончить фразу Эдварду было не суждено, он поднял взгляд на вошедшего в шатер Ричарда. Тот не терял времени на различного рода приветствия, прошел мимо собравшихся и спросил у брата: 'Ты в курсе, что творится в Амьене?'

Король не обратил внимания ни на тон, ни на резкость вопроса. 'В курсе чего конкретно мне следует находиться?' - холодно поинтересовался он.

'Того, что все питейные дома, трактиры и заведения терпимости в городе запружены нашими людьми! В Амьене расквартировано целых три четверти английского войска, они ссорятся, устраивают бесчинства и падают на улицах мертвецки пьяными!'

Ричард от гнева совсем себя не контролировал, объясняясь бессвязно. Тем не менее, он даже не взглянул в сторону Уилла, Энтони Вудвилла или Томаса Грея, смотря исключительно на Эдварда и горько прибавляя: 'Большинство из них так напились, что не способны вырвать лезвие из лемеха, если от этого будут зависеть их жизни. Почему ты считаешь их находящимися в безопасности? Ты действительно так доверяешь французам? Если так, то, Бога ради, почему?'

Эдвард начал деревенеть с первых же слов Ричарда. Сейчас он резко спросил: 'Дикон, ты уверен?'

'Крайне уверен'.

Эдвард отпихнул от себя тарелку с такой силой, что она полетела по столу, перевернувшись на пол шатра. Он не обратил на это внимание, казалось, даже не заметив случившегося. Встав на ноги, король двинулся вокруг стола, по направлению к Ричарду.

'Уилл, отправь Людовику сообщение. Передай ему, я желаю, дабы Амьен закрыл ворота для моего войска. Дикон, ты идешь со мной. Прежде всего, нам следует удостовериться, чтобы больше никто не попал в город. Как ты посмотришь, если мы поставим наших людей у крепостных ворот? Далее, мне угодно приказать вывести оттуда своих солдат, как только они достаточно протрезвеют, чтобы идти...'

Лицо Томаса Грея всегда являлось точным отражением его души, выдавая каждый приступ гнева или прилив радости. Он ревновал к Ричарду, причем так давно, как только мог вспомнить. Сейчас это лицо ясно отразило чувства своего владельца, наблюдающего, как отчим и Ричард покидают шатер. Томас выпил последний глоток оставшегося в бокале вина и, обернувшись к дяде, кислым шепотом произнес: 'Мне следовало знать, что Глостер относится к числу немного завидующих нашим солдатам, но могу признаться вам, дядя, это правое дело смахивает на недозревший виноград и отчасти обречено. Ничто не порадует герцога больше, нежели крах вышеозначенного перемирия и злорадство по поводу собственной правоты и неправоты остатка нашей компании!'

Молодой человек совершил просчет, ибо поторопился дать волю языку на один-два мига раньше нужного ему. Ричард уже успел выйти в августовский ливень, но Эдвард задержался - накинуть плащ. Предназначавшаяся исключительно Энтони тирада достигла также и его ушей.

Король повернулся посмотреть на пасынка, увидев, как Томас покраснел, осознав состав аудитории, услышавшей его слова.

'Ты прав', - резко оборвал Эдвард юношу, - 'помня, что я не получаю удовольствия от терпения дураков. Я их совсем не терплю'.

Томас сглотнул, промолчав. Но секунды спустя он метнулся взглянуть на Уилла Гастингса. Энтони поступил также. Уилл улыбался. Неторопливо поднимаясь, он взял плащ и, все еще улыбаясь, вышел из шатра.

Это произошло незадолго до вечерней службы в понедельник. На следующее утро Эдвард должен был встретиться на мосту в Пикиньи с французским королем. Его личному Совету было предписано собраться в монаршем шатре в течение часа для окончательного получения инструкций. Дворяне, сидевшие по обе стороны стола от Эдварда, тем не менее, включали в свое число, как советников, так и приближенных властителя. Только что внутрь вошли королевские братья, родственники - Вудвиллы и Уилл Гастингс. Вскоре к ним присоединились остальные - Саффолк, Нортумберленд, Стенли, Мортон, канцлер Эдварда. Какое-то время общий настрой отличался расслабленностью, а беседа - праздностью.

'Я слышал, как говорили, что французский король не будет в этот день заключать никакой сделки, ибо верит в неудачу любого решения, вынесенного двадцать восьмого числа каждого месяца, к тому же на эту дату выпадает Годовщина Памяти Невинных Младенцах'.

Дополнение Уилла вызвала вспышку интереса Джорджа, поднявшего взгляд и усмехнувшегося. 'В Англии тоже достаточно много людей придерживаются подобного убеждения. Но, как бы то ни было, Нед, ты назначил собственную коронацию именно на данную дату! Искушал судьбу, не так ли?'

'Сказать тебе честно, Джордж, так или иначе, я мало об этом задумывался'. Эдвард взял яблоко из стоящей перед ним вазы, бросив его застигнутому врасплох Ричарду, лишь в последний момент успевшему поймать угощение.

'Сколько людей ты можешь завтра взять с собой, Нед?'

'Восемьсот вооруженных солдат и двенадцать человек личной охраны на мосту, Уилл. Думаю, я возьму тебя, Дикона, Джорджа, Джека, Нортумберленда-'

При упоминании своего имени у Ричарда резко забилось сердце. Он внезапно прервал Эдварда: 'Тебе лучше выбрать вместо меня кого-нибудь другого. Мост в Пикиньи - последнее место, где я намеревался бы завтра находиться'.

Повисла неожиданная тишина.

'В самом деле?' - тихо спросил Эдвард и откинулся на кресле, чтобы рассмотреть младшего брата тяжелым оценивающим взглядом. Некоторую долю ярости, однако, он сохранил внутри себя. Каким же дураком он был, почему не предвидел приближение очевидного? Если бы Эдвард хотя бы на минуту над этим задумался, он мог бы встретиться с Диконом наедине, увериться, что Дикон понял, что от него ожидается. Мог бы он? Четыре года тому назад Эдвард так и поступил, заставив Дикона стать невольным соучастником убийства. Но восемнадцать лет - возраст более послушный, чем двадцать два года, и Дикон сейчас принял все дело с французом слишком близко к сердцу. Нет, похоже, принудить Дикона участвовать в завтрашней церемонии можно только, прибегнув к средству, не меньшему, чем прямое приказание. Но простит ли Дикон когда-нибудь такое приказание? Поставить его перед необходимостью подобным образом, стоит ли цены, которую Эдварду придется за это платить?

Эдвард взглянул в сторону остальных и ясно увидел схожее выражение на лицах Джорджа и Томаса Грея - выжидающее и нетерпеливое. Его губы скривились, - они напоминали кошек у мышиной норы! Подумав, король легко улыбнулся Ричарду, произнеся, словно они обсуждали не более, чем вопрос личного предпочтения: 'Как хочешь, Дикон'. Что-то успокоившееся в демонстрирующем облегчение взгляде, мимолетно, тем не менее, безошибочно проскользнуло по лицу Ричарда

Филипп де Коммин поступил на службу к герцогу Бургундии семнадцатилетним юношей и моментально приобрел благосклонность Карла. К 1467 году являясь герцогским канцлером и советником, имеющим самый сильный кредит доверия, Филипп, по характеру был также чужд Карлу, как лед - огню. Мозг де Коммина отличался предрасположенностью к тонкостям и стратагемам, тогда как его деятельному господину впиталась в кости страсть к войне. Три года тому назад Филипп покинул Бургундию ради французского двора, к тому времени он уже целый год тайно находился на жаловании у Людовика. Подобный поступок сделал бывшего канцлера смертельным врагом Карла, чья неприязнь не проходила без последствий, но де Коммин не испытывал сожалений. Во французском короле он обнаружил человека, также предпочитающего занятия государственными делами мечу, в равной мере, как Карл не понимал, осознающего схожесть дипломатии с шахматами, требующими в игре легкой руки и расчетливого взгляда. Филипп совсем не испытывал сожалений.

Сейчас де Коммин находился с королем наедине. Время было позднее, и по Людовику хорошо прочитывалось напряжение последних недель. В колеблющемся свете его лицо имело сероватый оттенок, полные подвижные губы странно сжимались, над глубоко посаженными глазами тяжело нависали одутловатые веки. Как обычно, одежда монарха поражала граничащей с неряшливостью небрежностью, Филипп бы никогда не поверил в существование столь безразличного к своему внешнему виду и знакам могущества принца. Даже сегодня Людовик носил привычную одежду - гладкое серое платье, широкополый головной убор и заляпанные грязью охотничьи ботинки.

В комнате не было слуг. Филипп лично направился к буфету, чуть не споткнувшись о маленького темного спаниеля, слишком хорошо замаскированного сгущающимися сумерками. Он мельком окинул взглядом оскорбленное животное, но в жизни бы не подумал отбросить его с пути, ибо страсть короля к своим собакам обладала природой одержимости, отчего монаршей живности присвоили статус неприкосновенности. Возвратившись с бокалом вина, де Коммин искушающее спросил: 'Ваша Милость не желает выпить?'

Веки поднялись, обнаружив, что как бы не утомилось тело, рассудок Людовика до сих пор дышал жизнью. Глаза, взглянувшие на Филиппа, были ясными и излучающими мысль.

'Прошло чудесно, не так ли?' - прошептал Людовик, и де Коммин кивнул.

Король указал на мягкую скамеечку, и Филипп сел рядом с господином. Он вытянул ноги, цепляя шершавую серую пряжу, - де Коммин пользовался сомнительной честью - для общественных мероприятий одеваться, как Людовик, подобным образом надеясь сместить кинжал убийцы, - и приготовился разбирать происшествия прошедшего дня.

'Во время ужина, тем не менее, мне довелось пережить неприятную минуту', - признался, скривившись, Людовик. 'Это случилось, когда лорд Говард пообещал убедить своего короля принять мое предложение посетить Париж. Убереги Пресвятая Мария!'

Филипп усмехнулся. Он воспринимал как источник постоянного развлечения и некоторого изумления, что человек, столь хитроумный и склонный к интригам, как Людовик, может себе позволить подобные неразумные промахи. О короле ходила поговорка, якобы, его язык, - словно двуострый меч, и де Коммин склонялся к соглашению с ней. Разумеется, таким являлся случай в Пикиньи. Встреча с Эдвардом оказалась такой сердечной, что Людовик дружески пошутил, - собрату следует посетить Париж. Француженки непревзойденно прелестны, улыбнулся король, и, в доказательство своих добрых намерений, он охотно предложит английскому монарху исповедника, в наказание за плотские грехи налагающего довольно щадящие виды искупления. К огромному огорчению Людовика, интерес Эдварда к шутке начал приобретать опасную степень, так что он стал опасаться, как бы приглашение, совершенное не всерьез, не оказалось искренне принято.

Людовик покачал головой, произнося: 'Этот Эдвард очень привлекательный король и чрезвычайно нравится хорошеньким женщинам, поэтому он может найти себе среди парижанок настолько соблазнительную возлюбленную, что станет рваться вернуться к ней, а мне больше по душе держать его в родных ему местах, с английской стороны пролива!'

Он пригубил глоток вина, с сожалением заметив: 'Жаль, я не могу разорвать его союз с Бретанью. Но Бургундия...о, с Бургундией дело обстоит иначе. Нам не нужно опасаться второго альянса объединенных против Франции Англии и Бургундии. Святая Дева снова приняла нашу сторону против врагов, посеяв среди них смятение'.

'Божья правда, Ваша Милость. Чего бы я только не отдал, лишь бы присутствовать там, когда Карл столкнулся с Эдвардом у Сен-Христ-сюр-Сомм!' История об ожесточенной встрече повторялась так часто, что Филипп был способен пересказать ее наизусть, но он знал, - его король получает все новое удовольствие от каждого истолкования, поэтому решил потворствовать Людовику, говоря: 'Как я понимаю, Карл и не побеспокоился спуститься с коня, остановившись перед шатром Эдварда и потребовав, дабы тот вышел к нему, выкрикивая в его адрес оскорбления, и все время бранясь по-английски, чтобы убедиться в понимании своих речей солдатами Эдварда. Действительно, зрелище, достойное порадовать взгляд французов, мой сеньор. Карл заикался от ярости, покраснев, как редис, и проклиная английского короля на диалекте, достаточно низком, чтобы заставить вспыхнуть девку, называя его Иудой, исчадием ада и трусом. Эдвард кричал в ответ, отбивая оскорбление оскорблением, и это все перед половиной английской армии...большая часть которой, подозреваю, считала Карла вправе устроить подобную сцену'.

Темные глаза Людовика вспыхнули. 'Господь, в самом деле, милостив', - согласился он, и Филипп улыбнулся, глядя на него с непритворным восхищением. Людовик - бледный монах, - сутулый и безобразный, и Людовик, от второго лица по возрасту не сильно отстающий, - Венценосный Паук, победитель.

Король косо окинул взглядом Филиппа, произнося с еле заметным упреком: 'Вы несколько ввели меня в заблуждение, де Коммин, в рассказе об английском короле. Я нашел его точно таким же умным, как вы предупреждали, человеком, ясно видящим, чего он хочет, берущим желаемое и мало заботящимся об опасностях. Но я также думаю, что он крайне ценит собственный покой и сильно зависит от получаемых удовольствий. А этого, друг мой, вы мне не поведали'.

'Мой сеньор, когда я познакомился с Эдвардом четыре года тому назад в Эйре, полагаю, он придавал удовольствиям меньшее значение'. Людовик поразмыслил над аргументом и кивнул. 'Есть люди', - задумчиво поделился монарх, - 'процветающие в невзгодах, способных подкосить менее крепкие души. Однако, те же самые люди могут обнаружить разрушительность для себя благополучия, всегда превращающегося для них в тяжелое испытание. Вполне вероятно, что наш друг Йорк относится к их числу. Самым искренним образом надеюсь на это, так как, я не лгу вам, Филипп, признаваясь в страхе перед Эдвардом, в страхе, растянувшимся на большее количество лет, чем я могу удержать в памяти. Он слишком хорошо знает войну и никогда не бывал разбит на поле брани -'

'До настоящего момента, Ваша Милость', - встрял Филипп, на что Людовик беззвучно рассмеялся.

'Но больше я его не опасаюсь, друг мой. Сейчас я понимаю, насколько могущественного союзника приобрел - время. Если он не в состоянии переварить тяжелую кампанию в тридцать три года, насколько меньше противник будет к ней готов в тридцать восемь лет или даже в сорок!

Но вот другой, младший брат...Он, Филипп, к Франции настроен максимально враждебно, и нам следует всегда об этом помнить'.

Филипп кивнул. Здесь заключалось единственное поражение его короля. Им совершенно не улыбнулась удача в примирении с герцогом Глостером. Тем не менее, попытки пойти на значительные уступки для этого предпринимались.

Людовик отметил кандидатуру герцога Глостера, как мятежную и не стоящую беспокойства. Эдвард, заявил он, мало симпатизирует Кларенсу и еще меньше ему доверяет. Но Глостер...С Глостером все было иначе. Французский король признался Эдварду, что ничто не способно сильнее его порадовать, чем прибытие этим вечером молодого герцога на ужин в Амьен.

Глостер приехал, но скоро стало слишком очевидно, - его прибытие было единственной уступкой, которой французским хозяевам удалось от него добиться. Людовик приложил все силы, дабы очаровать гостя, а его обаяние могло принимать невероятные формы, стоило ему лишь поразмыслить над планом действий. Памятуя об этом, Филипп сочувственно покачал головой. Сейчас его монарх окунал ведро в сухое пространство. Глостер оказался тут по причине королевского приказания, и его любезность объяснялась требованиями вежливости, но далее Ричард не заходил. Он отмахнулся от лести Людовика, ответив на его дружеские изъявления самой неуловимой обходительностью, а когда тот настоял, чтобы герцог согласился принять несколько превосходно выдрессированных скакунов, в качестве доказательства французской благожелательности, то все, что король получил в ответ на свою щедрость, - было ледяным: 'Если Ваша Милость просит, я вас благодарю'. Нет, Людовик прав, - Глостер - опасный человек, абсолютно не дружественный Франции. Им лучше иметь это в виду.

'Еще вина, мой сеньор?' - спросил де Коммин, и Людовик кивнув, начав смеяться.

'Я подумал', - объяснил он, - 'что изгнал англичан из Франции с меньшими усилиями, чем мой отец, ибо батюшка был вынужден прибегнуть к силе оружия, а мне пришлось использовать средство не более смертоносное, чем пироги с олениной и хорошее вино!'

Глава седьмая

Миддлхэм, июль 1476 года

Анна писала Веронике. Прошло почти два месяца с тех пор, как Вероника покинула Миддлхэм, уехав в Лондон, и ее подруга все больше ждала возвращения девушки. Перед самой собой она признавала, - ей совсем не нравился этот отъезд в столицу. Слишком хорошо Анна знала, - Вероника отбыла в Лондон, руководствуясь лишь одним мотивом, - находиться рядом с Френсисом.

Анна не одобряла связь Вероники с Френсисом. Она тревожилась, что подруга грехом измены подвергает свою душу опасности и боялась, как бы та не заплатила за него обременительной карой беременностью. Не будучи способна принять их отношения, Анна избрала путь неведения. Сейчас она старалась не упоминать о подозреваемом, о том, что Френсис снял в Лондоне дом для Вероники. Вместо этого, девушка написала о тревожном слухе, недавно достигнувшем ее ушей, говорящем о вспышке в столице оспы, и выражала озабоченность, как здоровьем Вероники, так и угрожающей ей опасностью из-за продолжающегося пребывания в Лондоне.

'Ричард в прошлый понедельник отправился в Понтефракт. Там должны эксгумировать тела его отца и брата Эдмунда, после чего он в составе погребальной процессии проводит их на юг, в Фотерингей. По прибытии останки положат покоиться в храме Благословенной Девы и Всех Святых.

Уверена, тебя, в конце концов, не удивит то, что я не поехала сопровождать Ричарда. Сейчас, когда я снова ношу ребенка, надеюсь, не искушать судьбу в отношении малютки.

В Фотерингее не будет присутствовать и моя сестра, Изабелла, у нее та же причина, что и у меня. Хотелось бы больше порадоваться, узнав об ее очередной беременности, но Изабелле совсем нехорошо, Вероника. Она уже несколько месяцев страдает от продолжительного кашля и периодических приступов лихорадки.

Теперь перехожу к новостям, слишком печальным, чтобы ими делиться. Я получила известие, что мой дядя, архиепископ Йоркский отошел 8 июня к Господу. С тобой, дорогая, я могу беседовать свободно и без опасения порицания признаться, что питала к нему мало любви. Но он являлся моим кровным родственником, и я благодарна Ричарду за способность обеспечить его освобождение из тюрьмы. Казначей дома дяди написал мне, что он сильно раскаивался и отошел с миром, как и подобает благочестивому христианину. Благословенный Господь, хорошо бы так оно и произошло'.

Перо Анны дрогнуло, неуверенно прочертив по странице узоры. Дважды смерть в этом году затрагивала ее семью своим вниманием, ибо в прошлом январе внезапно умерла сестра Ричарда, Анна, герцогиня Эксетерская. Но сейчас она думала не о золовке, которой не знала, и не о дяде, которого не любила. Анна размышляла об уходе в минувшем декабре Нелл Перси, юной жены Роба. В течение двух дней Нелл сильно мучилась в родах, прежде чем подарить жизнь мертвой дочке. За этим последовала ужасная молочная лихорадка, унесшая и саму Нелл, не успела неделя завершиться.

Девушка решительно изгнала Нелл из мыслей, прошептав: 'Пусть Господь отпустит ее грехи'. Снова занеся перо над бумагой, она написала:

'Мне очень приятно иметь возможность сообщить тебе, что Ричард успешно заступился перед королем за город Йорк. Нет необходимости напоминать, как рассвирепел Нед во время восстания, вспыхнувшего здесь, в Йоркшире, нынешней весной. Оно носило довольно серьезный характер, ибо Ричарду и графу Нортумберленду поступил приказ отправиться в Йорк с армией, насчитывающей пять тысяч человек. Я не была удивлена, когда Нед потом угрожал лишить город его жалованной грамоты, он никогда особо не жаловал Йорк. Мэр и старейшины молили Ричарда замолвить за их родину слово, и ему удалось убедить Неда не выполнять страшное обещание.

Дальнейших возмущений не последовало, я их больше и не ожидаю. Насколько сильно народ ненавидит заключенный с французами договор, настолько же у него нет выбора, кроме как принять его условия. Признаюсь тебе, Вероника, что для меня имеет первостепенное значение, так это то, что им следует вернуться домой целыми и невредимыми. Но я также и испытываю гордость по причине бурного приветствия Ричарда за его отказ заключать с Францией мирный трактат. С такой любовью к северным болотам, как у него, для него чрезвычайно важно, что наши йоркширцы безоговорочно приняли его как своего сеньора и сейчас смотрят на Ричарда также, как раньше взирали на графа Нортумберленда.

После того, как ты уехала в Лондон, к нам на несколько недель прибыла маленькая дочка Ричарда, Кэтрин, может статься, ее пребывание растянется на целое лето. Сейчас, когда она вышла замуж, матушка Кэтрин кажется охотнее доверяющей нам девочку на более продолжительные временные периоды. Как ты и предполагала, Ричард с огромным удовольствием ее принимает. Я тоже не возражаю. Это очень живое прелестное дитя, хоть и немного избалованное. Тем не менее, я покаюсь, что мое сердце нынче легче теплеет при виде Кэтрин, ведь ее мать подарила свою любовь, когда-то всецело отданную Ричарду, другому мужчине!'

Анна помедлила, прежде чем отважиться написать правду.

'Вероника, не задерживайся в Лондоне надолго. Мне не так легко на душе от мыслей об ожидающемся ребенке, как хотелось бы. Две недели назад у меня было кровотечение и, пока оно не прекратилось, я не могла забыть, что уже потеряла двоих детей'.

Утром прошел дождь, и воздух насытился давящей августовской влажностью, превратившей землю в липкую грязь, которой не мог избежать ни один ребенок. Выдернув Люси, одну из дочерей Джона Невилла, из особенно влекущей лужи, миссис Бурх сразу не заметила, что собрались сделать

другие ее подопечные, обернувшись как раз тогда, когда Джонни и Кэтрин подняли своего младшего брата Неда на спину огромного седеющего волкодава. Миссис Бурх испытала раздражение, но не встревожилась, - Гаретт уже давно доказал, - его терпение с маленькими детьми доходит до уровня святости.

Именно в эту минуту собаки с конюшни начали лаять, а люди на стенах кричать.

'Папа приехал!' Ослабив хватку на ошейнике Гаретта, Джонни стремглав устремился к воротам.

К настоящему моменту и Гаретт учуял хозяина среди скачущих по городку всадников. Крупный пес рьяно бросился вперед, оставив Неда растянувшимся в грязи. Мальчик открыл рот, но его желание увидеть отца было настолько необоримым, что он отложил возмущение до более подходящего времени, без жалоб поднявшись сам и кинувшись вслед за Джонни.

При виде своих детей Ричард резко придержал коня. Когда он вылетел из седла, вся троица уже подняла шум, привлекая к себе внимание. Кэтрин и Джонни привычно обнимали и слюнявили, Нед же приник к волнистому воротнику, уткнувшись лицом Ричарду в шею и стараясь вцепиться ему в волосы.

Ричард не совершил ни единой попытки освободиться, извернулся от захвата и поднялся на ноги с бережно устроенным в объятиях ребенком. Какая-то доля настойчивости Неда казалась отступившей. Шелковистые каштановые волосы беспорядочно упали мальчику на лоб, одно пятно грязи украшало его щеку, второе - нос. Он неотрывно смотрел на Ричарда кроткими, округлившимися и смущенными глазами.

'Мама болеет', - важно сообщил Нед.

Ставни в спальне Ричарда были плотно закрыты, не пропуская ни света, ни приветственных возгласов. Он сделал знак, и позади, возвращая помещение к жизни, вспыхнул факел. Когда молодой человек подошел к постели, Анна даже не пошевелилась. Длинные распущенные волосы безвольно падали на обнажившееся плечо не расчесанными и потускневшими до безжизненно тусклого орехового оттенка. Ее лицо демонстрировало измученность и обескровленность, сливаясь белизной с простынями, на которых она лежала. Глаза оставались закрытыми, но воспаленные веки обвели синие тени. Одна рука сжимала смятый носовой платок, другая впивалась в стиснутую маленьким кулачком простыню. Анна казалась потерявшейся в ширине их кровати, съежившейся и притихшей под весом шелковых летних покрывал.

Ричард осторожно присел на край постели. Как только он это сделал, Анна раскрыла ресницы.

'Любимая, мне жаль', - тихо сказал он. Ричард наклонился, чтобы прикоснуться губами к ее лбу, но отодвинулся, когда Анна отвернулась.

'Анна, ты сердишься на меня? За то, что меня не было рядом? Любимая, я приехал, как только получил сообщение Нэн...'

Она быстро и яростно замотала головой. Лицо Анны вжалось в подушку, и голос звучал настолько приглушенно и неразборчиво, что Ричарду пришлось напрячь слух, чтобы уловить ее слова.

'Простить? Что простить, Анна? Я не понимаю'.

'Прости меня...' То, как ее плечи наклонились вперед, свидетельствовало, - Анна плачет. 'Я подвела тебя'.

'Анна, ты ошибаешься!'

'Долг жены - дарить мужу детей. Ты вправе ожидать этого от меня. Но я не могу, Ричард...Я не могу...'

Ричард открыл рот, собираясь убедить ее, - будут другие дети, напомнить, - Анне всего лишь двадцать, а ему нет еще и двадцати четырех, множество женщин сталкиваются с выкидышами, только потом вынашивая здоровых младенцев. Вместо этого он услышал свой голос: 'Анна, есть нечто, что тебе следует знать. Когда весной ты сообщила мне, что снова ждешь ребенка, я почувствовал, радости от новости в душе возникло мало'.

Анна перевернулась и взглянула на него широко распахнутыми неуверенными глазами. 'Почему, Ричард? Ты же хочешь, чтобы у нас было больше детей. Я знаю, - хочешь!'

'Да, дети важны для меня. Но есть что-то, чем я дорожу сильнее. Это твоя жизнь, Анна. Я мог думать исключительно о Нелл Перси, ни о чем, кроме Нелл и того, насколько тяжелое время ты пережила в момент появления на свет Неда'.

Анна впервые по-настоящему рассмотрела Ричарда, заметив следы занявшего несколько дней тяжелого путешествия. Он так поспешно примчался из Фотерингея, что даже не тратил время на бритье, лицо загрубело от появившейся щетины, на затвердевших мускулах вокруг рта запечатлелось изнеможение, на углубившихся там впадинах запеклась грязь, вокруг глаз образовались бледные круги.

Девушка приподнялась на локтях и, когда Ричард обнял ее за талию и нежно привлек к себе, она прильнула к молодому человеку не менее пылко, чем это ранее сделал их маленький сын. Ричард почувствовал на лице жены горячие слезы и вытер их пальцами.

'Мне жаль', - прошептала она, и в ответ Ричард поцеловал мокрые ресницы и опухшие веки Анны.

'Тише', сказал он. 'Тише'.

Глава восьмая

Йорк, январь 1477 года

Обычно Анна и Ричард посещали Йорк на Рождество, на Пасху и на весенний праздник Тела Христова. В этом году они миновали Миклгейтскую заставу намного позже, чем 2 января наступили сумерки. Невзирая на час, лорд-мэр Рэнгвиш и городские старейшины собрались на снегопаде, дабы поприветствовать почтивших их своим вниманием гостей. Оттуда чету Глостеров сопровождали вниз по Миклгейт Стрит, по мосту над рекой Уз - на Конинг Стрит, пока кортеж не достиг здания, принадлежащего братству августинцев, где Ричард любил останавливаться во время пребывания в Йорке. Там их уже ждали, темноту озаряли факелы и хранящие огонь металлические чаши, в воротах находился Отец приор, чтобы лично отвести Анну и Ричарда внутрь.

На следующий день, вскоре после полудня, Анна велела вывести к ней из конюшни свою серую кобылу. Под ее руководством вьючных лошадей нагрузили шерстяными одеялами, мешками с зерном и другими благами, предназначенными к распределению среди шестнадцати городских больниц. Она решила лично отправиться в ближайшую - Святого Леонарда, в которой ежедневно собирались бедные - в надежде на хлеб и похлебку. Накормить голодных было одним из Семи Милосердных Поступков, ожидающихся от нее, как от христианки и как от госпожи Миддлхэма, но Анна, в четырнадцать лет узнавшая, что утрата надежды является самой жестокой из всех утрат, получала удовольствие от более активного участия в раздаче милостыни. Она провела приятный час в больничном сиротском приюте, где малышей порадовала банками с медом и с яблочным маслом, а монахов - дарами из хлеба, яиц и засоленной рыбы.

Ко времени возвращения в здание братства легкий пушистый снег слоем покрыл плащ и юбки Анны. Она не удивилась, узнав, - Ричард все еще находится на встрече с лордом-мэром, ведь Томас Рэнгвиш приходился ему другом, и длительность его визита была ожидаема. Однако Анна испытала разочарование, обнаружив, что Ричард до сих пор не освободился, ибо за день до этого они поспорили и, до настоящего момента, не нашли минутки остаться наедине, - развеять внезапно возникшее между ними напряжение.

Анна ненавидела ссориться с Ричардом. Их редкие стычки обычно завершались ее уступками, отчасти, потому что она впитала с молоком матери аксиому о покорности жены мужу, и отчасти, потому что обладала более спокойным характером, чем у супруга. Вчерашняя перепалка показательно касалась незначительного вопроса, стоит ли Джонни в процессе путешествия в Йорк позволить ехать на его собственном пони, либо ему следует передвигаться во влекущихся лошадьми носилках, как и Неду. Хотя Джонни просил разрешения перемещаться на пони, Анна посчитала его слишком юным, и дело окончилось тем, что разговор случайно услышал Ричард и дал мальчику добро на прежде воспрещенное супругой.

Последующая дискуссия была краткой и проводилась вполголоса, сдерживаемая необходимостью скрытия от ушей находящихся в пределах слышимости приближенных. Упрек Анны поразил Ричарда. Он решительно заявил, что она чересчур печется о мальчиках, обращаясь с Недом так, словно от малейшего дыхания их сын покроется синяками. Анна отрицала обвинение с непривычной резкостью, тем более не имеющей почвы, что она знала, - в укоре содержится зерно истины, и на сей горькой ноте четы двинулась в Йорк. Джонни скакал на пони, пока не закачался в седле от усталости, про себя благодаря Анну, когда мачеха, в конце концов, велела ему присоединиться к Неду в тянущихся конями носилках. И она, и Ричард отправились спать, будто чрезмерно воспитанные, но чужие люди, и наутро Анна уже терзалась смутным раскаянием.

Но казалось, - беседу с Ричардом придется подождать, и Анна дала знак факелоносцу сопроводить ее в церковь. Там, в часовне Святой мученицы девы Екатерины, она зажгла свечу за выздоровление сестры, - прошло почти три месяца со времени рождения Изабеллой второго сына, однако, согласно всем отчетам, леди Кларенс до настоящего момента находилась в совершенной власти у болезни.

Когда Анна вышла из храма, сумерки успели облечь земли братства, окрестности погрузились в тишину и морозец, окутываемые водоворотами мягко падающего снега. До возвращения в отведенные ей комнаты, девушка собралась проведать сына.

Нед и Джонни лежали в кровати, подремывая под толстыми одеялами на лисьем меху. С первого взгляда Анне подумалось, что оба брата спят. Но более пристальное рассмотрение вызвало некоторые сомнения. Нед растянулся на животе, обеими руками обхватив подушку, словно та была санками. Ресницы же Джонни подозрительно подрагивали, и, когда Анна склонилась над постелью, она заметила, как одеяла двигаются и странно пульсируют. Девушка наклонилась ближе и увидела торчащие из под простыней черный нос с серебристыми усиками. Глаза Джонни раскрылись, виновато скользнув сначала на щенка, а потом на лицо Анны. Когда она улыбнулась, в выражении мальчика отразилось облегчение, он улыбнулся в ответ и перестал пытаться запихнуть пса под одеяла, позволив тому выбраться на воздух.

Когда весной 1459 года в жизни Анны появился Ричард, ему на тот момент исполнилось шесть лет. Джонни будет шесть меньше, чем через три месяца, его сходство с отцом в этом возрасте открыло мальчику путь к сердцу девушки. Он являлся стеснительным ребенком с тихим голосом, но, в отличие от Ричарда, выражение лица ребенка редко служило ключом к его мыслям.

О чем, в точности, размышлял Джонни? Анна часто задавалась данным вопросом. Скучал ли он по матери, с которой виделся так редко? Мальчик демонстрировал все признаки глубокой привязанности к Неду, но знал ли Джонни, что, он, тем не менее, от него отличается? Будущее открывало перед ним широкие горизонты. Да, малыш - ребенок незаконнорожденный, но, несмотря ни на что, он из королевской семьи. Однако, в пожаловании ее деверем графства сыну Ричарда уточнялось, - титул переходил к Неду, а не к Джонни. Он был еще слишком маленьким, дабы придавать подобным делам значение, но так будет не всегда.

Анна порывисто наклонилась и запечатлела на кончике носа Джонни поцелуй. Сначала он выглядел удивленным, но потом обрадовался. В отличие от сверстников мальчик никогда не притворялся равнодушным или не терпящим поцелуев и объятий. Джонни рос в любви, неизменно отвечая на начинания Анны с такой пылкостью, что она заподозрила, не понимает ли малыш лучше проблему с пятном на своем рождении, чем это обычно считается окружающими.

Входящую в свою спальню Анну ожидали Вероника и новенькая из числа фрейлин. Джойс Уошбурн была миловидной девушкой с напоминающими изумруды глазами, широкими страстными губами и с противоречащей им россыпью запрещаемых модой веснушек. Она обладала заразительным легким смехом, озорным пристрастием к проказам, и, уже через несколько месяцев после появления в штате, Анна сильно к ней привязалась.

Пока Джойс вынимала шпильки, снимая с Анны головной убор, та обратила внимание на лежащую среди ее склянок с духами и маслами для ванны переплетенную в кожу книгу.

'Что это, Джойс?'

'Ваш господин супруг оставил ее вам, госпожа. Он попросил передать, что отметил отрывки, с которыми вам будет наиболее интересно познакомиться'.

Заинтригованная Анна взяла книгу, заметив без просвещения с чужой стороны, что она содержит 'Кентерберийские рассказы', и открыла ее на отмеченном месте. Мгновение спустя девушка расхохоталась. Ричард заложил для нее 'Рассказ священника', представляющий собой бесповоротный отчет о покорной и послушной жене, настолько терпеливой и пассивной, что вне зависимости от бессердечности испытаний, коим супруг подвергал ее любовь, она ни разу не дерзнула излить обиду, выдержав потерю детей, развод, и кротко снося все с чудесными словами любви и преданности, не имеющими возможность сравниться даже с отношением к хозяину собаки.

Настроение Анны улучшилось, ибо не существовала признака надежнее, - Ричард не таил злости, напротив, он шутил над ней, упоминая о святости простодушия Гризельды, как женщины, живущей исключительно в тоскливых мужских мечтах.

Когда Ричард вошел в комнату, Анна зачитывала вслух некоторые из менее ярких отрывков расчесывающей ей волосы Джойс.

'Любимый, ты как раз вовремя. Я собиралась прочесть Джойс, что господин Уолтер попросил у бедняжки Гризельды, прежде чем взял ее в жены'.

Взметнувшийся к нему за ответом взгляд Анны встретился в зеркальном отражении с его взглядом. Девушка затаила дыхание и обернулась, чтобы посмотреть Ричарду в лицо, лежащие на коленях у Анны шпильки в мгновение ока посыпались на пол. Также незаметно выскользнула из руки книга.

'Ричард, что не так? В чем дело?'

Довольно странно, Анна никогда не задумывалась о войне, ни о войне с шотландцами, ни о войне с французами. Ее страхи касались личной, а не политической сферы жизни. Она также не заподозрила, чтобы что-то могло произойти с Эдвардом. Тем не менее, Анна решила, дело касается находящейся в возрасте герцогини Йоркской и хрипло повторила: 'В чем дело, Ричард? Пожалуйста, скажи мне...'

Он пересек разделяющее их пространство, обнял жену, и Анна поняла. Несчастье коснулось ее. Мысли разбежались, слишком быстро, чтобы образовать последовательность, порывисто перечисляя близких людей. Сын в целости и невредимости спал под бдительным надзором миссис Бурх. Матушка ужинала в обществе Элисон и Джона Скроупа в их йоркском усадебном доме на расстоянии пролета камня - на Эйд Конинг Стрит. Вероника пошла за колодой игральных карт всего несколько минут назад.

'Белла, правильно?' - прошептала Анна.

Сын Изабеллы появился на свет в Тьюксбери 6 октября. 12 ноября она медленными и легкими переездами вернулась в замок Уорвик, где умерла за три дня до наступления Рождества. В течение десяти дней рожденный Изабеллой младенец последовал за ней. 4 января ее тело возвратили в Тьюксбери, дабы положить на всеобщее обозрение в ближайшие тридцать пять дней. Изабелле было двадцать пять лет, она оставила трехлетнюю дочь и еще не достигшего двух лет сына.

Однако смерть, потрясшая Европу, случилась 5 января, в снегопад, перед осажденным городом Нанси. Именно там армия Бургундского герцога Карла понесла сокрушительное поражение от войск швейцарцев и герцога Рене Лотарингского. Бургундцы численно уступали противнику почти в четыре раза, последовала безжалостная резня. Спустя два дня обнаружили вмерзшее в лед пруда святого Жана догола раздетое мародерами и отчасти обгрызенное волками тело самого Карла.

Политические последствия гибели оказались масштабны. Его двадцатилетняя дочь Мария стала герцогиней Бургундской, самым значительным брачным уловом на европейской карте, и, с точки зрения встревоженных англичан, агнцем, которого поведут к французскому мяснику. Несмотря на перемирие в Пикиньи, Эдвард беспокоился не меньше своих подданных. Как бы мало он не скорбел о Карле, последнее, что король Англии хотел бы увидеть, было то, как над Брюгге и Дижоном взмывают, вырастая, лилии Франции. Чтобы разобраться с этими пугающими событиями к середине февраля спешно созвали Большой Совет.

Пробило почти полночь, когда Ричард и Анна въехали через ворота в пределы бенедиктинского аббатства Святой Девы Марии в Тьюксбери. Весть о том, что следует их ожидать, уже отправили аббату Стрейншему, в жилище которого супруги должны были обрести пищу, вино и теплые постели. Измученное тело Анны страдало за троих, но, вопреки этому, она остановилась при виде округлой норманнской арки над сторожкой священника.

С тех пор как она в последний раз проезжала через эти ворота, прошло шесть лет без трех месяцев, но могло быть и вчера, столь яркими оказались обступившие Анну воспоминания. Какое-то время она сражалась с необъяснимым порывом отправиться куда угодно еще, расположившись на ночь в трактире 'Черный Боров', который они миновали в городском предместье. Девушка не хотела оставаться в аббатстве и вспоминать прошлое пребывание, когда она укрывалась в его стенах.

'Анна?' Ричард остановил коня рядом. Правильно истолковав ее нежелание, он спросил: 'Хочешь поехать куда-нибудь еще?'

Девушка покачала головой. 'Нет. Но... я прежде всего отправилась бы в храм'.

К огромному облегчению Анны Ричард уступил ее просьбе без лишних слов, казалось, понимая отклонение женой его предложения поехать с ней. Она проследила, как остатки свиты скрылись во въездных воротах, а затем повернула свою кобылу назад к главному собору аббатства Святой Девы Марии.

Спешившись перед северным портиком, Анна вручила поводья поверенному мужа, получившему указания сопровождать ее, и велела ему ждать здесь. Внутри все было покрыто мраком, жутковато тихо, и она ощутила внезапный детский порыв позвать находящегося за дверью человека сюда. Охранять от своих призраков? Подняв себя на смех, Анна взметнула светильник и решительно направилась вниз в пустой и окутанный тенями неф. От двери в направлении завесы за распятием, отделявшей неф от клироса, брезжил свет, и она инстинктивно двинулась туда.

Как Анна и ожидала, сестру она обнаружила именно там. Гроб Изабеллы был задрапирован в тяжелые бархатные складки, над ним возвышался деревянный остов держащей решетку фигуры. Балдахин над остовом испещрялся гербами Бошамов и Невиллов, саркофаг окружало полсотни взмывающих вверх белых свечей, чье янтарное пламя венчало вершину полога. С рассвета до заката облаченные в черные монахи-бенедиктинцы обязывались коленопреклоненно находиться у гроба, тихо вознося к небу молитвы погребальной службы, всенощные и мессы за упокой души Изабеллы Невилл. В настоящий момент храм пустовал, в нем отдавался только звук шагов приближающейся к деревянной фигуре Анны. Не пройдет и двух часов как сонная монашеская процессия потянется к клиросу для заутрени. До этого времени Анна могла побыть с останками сестры наедине.

Джордж не стал заказывать для Изабеллы каменного надгробия, чему Анна была рада. Она не хотела смотреть на безжизненные мраморные черты некогда любимого лица. Глаза горели от слез, и, встав на колени у озаряемого светом свечей саркофага, девушка начала молиться, прося для сестры мирного упокоения.

Услышав звуки мужской поступи, она решила, это ее слуга, зашедший погреться, или, вероятно, монах, посланный проследить, чтобы зажженные свечи не представили угрозы пожара. Анна не подняла головы, пока шаги не раздались ближе, лишь тогда, нахмурившись и бросив через плечо недовольный взгляд, недоумевающий, - кто пришел вторгнуться в ее прощание с Изабеллой.

Человек стоял в междверном проеме каменного экрана, разделяющего клирос от остального пространства, отражаясь покачивающимся силуэтом в распростертой за гробом темной пустоте. Стоя на коленях в кругу света, Анна вдруг испытала причиняющее беспокойство чувство, прозвучавшее в несвойственной ей резкости задающего вопрос голоса: 'Кто вы, дабы находиться здесь в подобный час? Возможно, вам неизвестно, что давно пробило полночь?'

Когда он направился в ее сторону, Анна подняла светильник и задохнулась от совершенного разоблачения. Логика на миг испарилась, а здравый смысл позабылся, она была во власти ужаса, знакомого физического страха, не имеющего под собой причины. Анна похолодела, глядя на зятя, с жуткой уверенностью понимая, все связи между телом и разумом разрублены, и она не в состоянии встать с этих заледеневших плит или закричать сквозь сведенное судорогой горло.

Джордж смотрел сквозь нее, он тоже, Анна ясно видела, не слишком устойчиво держался на ногах.

'Белла?' Это прозвучало немногим громче шепота, соединив пугающие чувства, одновременно являющиеся и трепетом страха, и надеждой.

Анна была ошеломлена, ее сходство с сестрой отмечалось с большой натяжкой. Он напился до потери рассудка, подумала девушка, взмолившись затем Господу, чтобы этим все и завершилось! Но, также внезапно, как и появилось, смятение покинуло Анну. Ей не следовало бояться Джорджа. Она уже не беспомощная пятнадцатилетняя девчонка, попавшая в его лапы, а супруга Ричарда, и, посмей Кларенс ее пальцем коснуться, Анна поднимет крик на все благословенное Богом аббатство.

'Не Белла, Джордж. Анна', произнесла она и, к своей печали, заметила, голос звучит не так непоколебимо, как ощущается внутри решимость.

'Анна', - повторил он, словно это имя для него ничего не значило. Но затем Джордж стал спускаться, протягивая к ней руку. Девушка брезгливо взирала на происходящее, чувствуя такое же отвращение по отношению к прикосновению к Джорджу, как если бы ей нужно было прикоснуться к змее. Но Анна не хотела, чтобы он знал, - она до сих пор боится оставаться с ним с глазу на глаз, поэтому пришла к мысли не предоставлять ему такого удовлетворения и неохотно вложила свою руку в его, позволяя Джорджу помочь ей встать на ноги.

Некоторая часть смятения стала угрожать возвращением, ибо он сжал ладонью ее руку, когда Анна попыталась освободиться от его хватки. Даже вдребезги пьяный, Джордж был намного сильнее, от осознания чего дыхание болезненно участилось.

'Не уходи', - попросил он. 'Побудь немного...пока не придут монахи'. Джордж заглянул Анне в лицо и серьезно объяснил: 'Понимаешь, я не хочу оставлять ее одну. Но мне тут так одиноко...так одиноко...'

Анна оказалась совершенно не готова к сочувствию, пронзающему ее сейчас насквозь. Она не любила Джорджа и яростно напоминала себе, что он последний из людей, кто заслуживает сочувствия или сострадания.

'Я думала, что замыкаю список людей, кого бы ты хотел видеть рядом'.

'Почему?' - невнятно спросил Джордж, и Анна поняла, зять не осознает, кто она такая. Знакомый голос, рука, за которую можно держаться в темноте, - все, в чем он нуждался или о чем хотел знать.

Джордж отпустил ее ладонь, облокотившись о деревянную фигуру. Это было совсем не то же самое, что опереться о человека, - дерево зловеще заскрипело. Под озадаченным взглядом Анны он обвил столб рукой, медленно спустив его на пол к гробу. Голова накренилась назад, и волосы Джорджа опасно приблизились к ближайшему из горящих свечных фитилей, вырвав у Анны непроизвольный вскрик.

'Господи, Джордж, взгляни, что ты делаешь?'

'Она так мучилась...' - бормотал он, смотря на Анну невидящими голубыми глазами. 'Она не могла вздохнуть, а когда кашляла...когда она кашляла, то исторгала кровь'. Джордж вздрогнул, тоскливо повторив: 'Так много крови...'

Анна издала пораженный звук, прижимая ко рту кулак. Пламя свечей начало растекаться, поплыв перед ней в тумане слез. Она попятилась, добравшись до каменного экрана у клироса, когда Джордж наклонился вперед и, обхватив голову руками, начал рыдать.

Девушка неуверенно остановилась. Она не могла заставить себя вернуться и попытаться как-то его утешить. Но Анна не могла и вынести испускаемые Джорджем стоны, задыхающееся сдавленные рыдания, потрясающие его тело целиком. Она стояла в нерешительности, утирая собственные слезы тыльной стороной ладони, когда услышала свое имя и развернулась, кинувшись в объятия Ричарда.

Объяснение Ричарду, что с ней действительно все в порядке, и слезы вызваны потерей Изабеллы, отняло у девушки несколько минут. Лишь тогда его взгляд упал за спину Анны - на осевший силуэт перед гробом Изабеллы. Она увидела на его лице большую долю собственных нерешительности и нежелания признавать боль Джорджа, но, тем не менее, вместе с ними и неспособность от нее отвернуться. Ричард тихо выругался и, вручив Анне свой светильник, прошел через клирос по направлению к брату.

Анна видела, как он склонился над Джорджем, говоря с ним так тихо, что девушка не могла его услышать. Рыдания Кларенса будто бы начали спадать, обращенное к Ричарду лицо покраснело, приобрело одутловатый вид и было заплаканным.

'Дикон?' Голос хрипел и звучал неуверенно, словно Джордж больше не смел доверять своим ощущениям.

'Ты не можешь оставаться тут всю ночь, Джордж. Разреши мне тебе помочь, и мы вместе вернемся в дом аббата'.

Анна несколько удивилась, когда Джордж покорно сделал, как ему велели, приняв руку Ричарда в качестве поддержки и неустойчиво поднимаясь на ноги. Но стоило ей облегченно выдохнуть, как лицо Кларенса изменилось на глазах, он прищурился и сосредоточился на Ричарде с внезапно утратившей хмель напряженностью.

'Что ты здесь делаешь?'- спросил Джордж. 'Нед послал тебя шпионить за мной? Послал, куда он денется? Мне следовало бы понять!'

'Ради Бога, Джордж! Ты прекрасно знаешь, что нет!'

'Полагаю, тебе хочется, чтобы я уверовал в твою заботу?' Джордж резко высвободился, покачнувшись назад к статуе.

'Ну, не такой же я дурак, Братишка! Дикон, ты мне не друг, и я это ясно сознаю. Думаешь, мне можно до такой степени когда-нибудь нализаться, чтобы забыть данный факт?'

'Думай, как хочешь', - коротко ответил Ричард и отвернулся. Он не оглянулся, но Анна немного помедлила, прежде чем последовать за ним от клироса. Расстегнув цепочку, держащую крест, она шагнула вперед, расправила ткань после Джорджа и аккуратно возложила распятие на обрамляющий гроб сестры бархат.

'Учитывая содержание того, что я должен рассказать, тебе лучше присесть, Дикон. Кажется, наша слабоумная сестричка считает, что нашла идеальное решение для проблемы, которую стала представлять Бургундия. Ее падчерица Мария срочно нуждается в супруге, а так как Братец Джордж сейчас очень кстати остался без жены...мне есть необходимость дальше объяснять?'

'Она планирует поженить Джорджа и Марию? Боже!' Сначала Ричард не поверил в услышанное, но потом ужаснулся.

'Она с ума сошла?'

Эдвард процедил на редкость богохульное изречение, с омерзением добавив: 'Там, где дело касается Джорджа, здравый смысл совершенно ее покидает. Можешь вообразить Джорджа герцогом Бургундии? Защити нас, Пресвятая Мария!'

'Мэг не упоминала этого при Джордже, правда?' Но надежда была отчаянной, Ричард понял, как только спросил.

'А как ты думаешь? И мне не надо описывать тебе его реакцию. Кто-то уже клятвенно обещал ему помазание и коронование!'

'Нед, ты не можешь допустить, чтобы этот брак состоялся. Джордж...Джордж слишком неуравновешенный. Лишь Господь знает, на что он способен, если когда-нибудь дорвется до такого уровня власти'.

'Подозреваю, мы оба знаем, на что он способен, Дикон. Ты просто щепетильничаешь, не говоря прямо, что он совершенно точно должен пойти на еще один захват английской короны, на этот раз с поддерживающей его бургундской армией. Хорошо, не стоит тревожиться, Братишечка. Я тогда лишь увижу Джорджа герцогом Бургундии, когда Безгрешная Церковь рассмотрит меня как достойный образец для избрания в святые!'

'Ты сказал ему, что запрещаешь этот брак?'

'Еще нет'. Уголок рта Эдварда на мгновение дернулся в язвительной усмешке. 'Не желаешь присутствовать, когда я объявлю о запрете?'

'Думаю, - нет!' - поспешно отказался Ричард. 'В действительности, я бы и потом предпочел об этом не слышать!' Он взял кубок у скромно стоящего рядом слуги и спросил: 'Нед, скажи, есть вероятность, что Мария может согласиться на свадьбу? Так как, обладая ее словом, Джордж ни в грош не оценит твой запрет. Для него не в новинку жениться без твоего разрешения'.

'Хорошо заметил, Дикон. Наверное, мне надо упечь Джорджа в Тауэр, чтобы удержать в Англии! Но мои агенты сообщают, это Мег, а не Мария, упорствует на браке. Мария представляется определенно равнодушной к такой мысли. Но я сегодня же собираюсь отправить к ней письмо, четко обозначив, что проект свадьбы с Джорджем даже не рассматривается. Девчонка не дура, понимает, насколько нуждается во мне, дабы помешать Людовику проглотить ее с потрохами'. Эдвард опять сделал знак виночерпию, прежде чем мимоходом добавить: 'Предполагаю, я также предложу жениха вместо Братца Джорджа. Брата Лисбет, Энтони' .

Ричард подавился, затянувшись вином, которое уже хотел проглотить. Задыхаясь и кашляя, он пытался отдышаться, пока слуги беспокойно сновали вокруг его кресла, а Эдвард заботливо стучал брата по спине. К моменту, когда Ричард пришел в себя, он был слишком потрясен, чтобы поступить иначе, чем прямо выпалить терзающие разум мысли: 'Энтони Вудвилл! Господи, Нед, ты же не серьезно!'

Таким образом, молодой человек разорвал негласный договор, заключенный между ними почти двенадцать лет назад, - его пренебрежение к родственнику Елизаветы осознается и даже молчаливо одобряется Эдвардом, при условии сокрытия подобного отношения для остального общества. Король не продемонстрировал обиды, несмотря на сказанное, всем видом выказывая более чего-либо иного ленивое удовольствие и веселье.

'Не будь столь простодушен, Дикон. Ты же не думаешь, что я сплю и вижу, как Мария выходит за Энтони или думаешь?'

'Тогда почему?'

'Довольно просто. Лисбет хотелось бы сделать братца правящим монархом. Называя имя Энтони, я ее в высшей степени осчастливлю и одновременно не приму на себя никакой угрозы, совершая такой шаг. Тебе же сложно представить, чтобы Мария когда-нибудь согласилась на его предложение? Представительница гордого, словно Люцифер, Бургундского дома?' Он рассмеялся и покачал головой. 'Тем не менее, Лисбет было очень приятно, когда я выдвинул идею лично ходатайствовать за Энтони. Ведь не часто мне удается удовлетворить ее так легко, Братишечка!'

Ричард испытал облегчение, но не совсем не окончательное. 'Но разве ты не понимаешь, Нед? Джордж с ума сходит от твоего запрета жениться ему на Марии. Ты же знаешь, он убедит себя в ее согласии и в исходящем исключительно от тебя подрыве его честолюбивых устремлений. Отвести его кандидатуру и тут же заменить Вудвиллом...то же самое, что посыпать солью раны Джорджа, гарантированно еще сильнее озлобить'.

Эдвард пожал плечами. 'Ну и что?' - спросил он равнодушно.

Глава девятая

Кейфорд, Сомерсет, апрель 1477 года

Анкаретт Твинихо двигала раму с вышиванием к окну, чтобы можно было сесть с работой на солнце. Войдя в этот момент в светлую залу, ее зять сразу кинулся на помощь, приговаривая: 'А тут, матушка, позвольте мне помочь вам'.

Анкаретт с благодарностью уступила ему раму, удобно устроившись с корзинкой для шитья на коленях.

'Вот вы где', - сказал Том и улыбнулся ей. Он хотел выйти посетить конюшни, совсем недавно приобретенный им скакун показал себя истинным исчадием ада, и выяснилось, что конюхи не способны смирить его дикий нрав. Но солнце уже клонилось к закату, и Том решил немного подождать, побеседовав с тещей.

'Вы мало вспоминаете об этих последних месяцах, проведенных с герцогиней Кларенс. Несчастная дама...Вы любили ее, матушка?'

'Нет', - честно ответила Анкаретт. 'Но я испытывала к ней сильное сочувствие. В жизни она получила больше горестей, чем счастья, да и смерть ее легкой не назовешь'.

'Как и ее брак, держу пари', - добавил Том и ухмыльнулся.

Анкаретт почувствовала инстинктивную тяжесть, мгновенно оглядевшись, стараясь убедиться, что на расстоянии возможной слышимости не околачивается никто из слуг. Том это заметил и насмешливо на нее посмотрел.

'Вы так боитесь Кларенса?' - в изумлении спросил он, видя, как губы Анкаретт в уголках поджимаются, как всегда происходило, когда она сталкивалась с темой, которую не желала обсуждать.

'Все, кто находится у Кларенса на службе, боятся его', - тихо ответила она.

Том сделал вид, что не понимает гложущего тещу нежелания объясняться. 'Почему? Если у них поинтересоваться, самые могущественные вельможи быстро найдут, к чему придраться в делах младшего. Так есть. Что в Кларенсе внушает подобный ужас?'

Под таким воздействием Анкаретт понизила еще больше голос, коротко и неохотно раскрыв загадку: 'С Кларенсом ты никогда не знаешь, в какой ситуации пребываешь. Его настроения переходят от озарения солнцем к мраку в течение секунд, причем никому не известно, - по какой причине. Были те, кто...кто шептался, что он с рождения околдован'.

Устрашившись своим собственным словам, Анкаретт поспешно перекрестилась и, как только Том открыл рот, чтобы продолжить расспросы, дала ему знак, - больше разоблачений не последует, демонстративно направив все внимание на содержимое корзинки с шитьем.

Том вздохнул, пожелав, чтобы матушка супруги не испытывала такого предубеждения перед сплетнями. Он с тоской подумал о мрачных рассказах, ведущихся о Кларенсе, об имевших место за закрытыми дверями семейных сценах, свидетелем которых Анкаретт была в качестве штатной фрейлины. Том ясно понимал, она никогда не поделится подобными воспоминаниями.

'Ну, я пойду в конюшни', - начал он, когда в дверном проеме светлой залы появилась одна из молоденьких горничных. Девушка выглядела крайне растерянной для речи, но написанный на ее лице ужас по красноречивости превосходил все тревожные слова, что она могла произнести.

'Господи, девочка, в чем дело? Что-то с твоей госпожой? Говори же, черт тебя подери, говори!'

'Нет, Том, ты лишь больше ее пугаешь. Скажи нам, Марджери...'

Пальцы Тома намертво впились в предплечье девушки, вызвав развязавшую ей язык боль.

'Вооруженные люди! Там, внизу, они -'

'Том! Том!' Это был голос жены Тома, но настолько пронзительный, что его почти нельзя было узнать. Том в два прыжка оказался у двери, и вот Эдит уже в комнате, в его объятиях, и она бессвязно всхлипывает.

Возможности успокоить срыв супруги у него не возникло. За ней по лестнице поднялись солдаты, вломившиеся в светлую залу и бесцеремонно оттолкнувшие от двери напуганную горничную. Тому следовало бы испытывать ярость от того, что они вот так захватили его дом, но он также чувствовал страх, и это прозвучало в голосе при вопросе: 'В чем дело? Что вы здесь делаете?'

Анкаретт больше была потрясена, чем испугана. Зачем арестовывать ее зятя? Это, наверняка, ошибка, чудовищная ошибка. Она выступила вперед, собираясь положить сдерживающую ладонь на плечо Тома, но тут ее взгляд остановился на эмблеме, находящейся на рукаве у каждого солдата.

'Вас послал герцог Кларенс!' - задохнулась Анкаретт, и в ее голосе раздался такой ужас, что все глаза, как один, обратились к ней. Она так побледнела, что Том бросился поддержать тещу. Солдат вмешался, завязалась драка, и Том с окровавленными губами отлетел назад. Анкаретт услышала крик дочери, попыталась приблизиться к ней, но не сумела сделать ни единого движения, только смотрела, как в светлый зал входит человек.

Роджер Страгг. Анкаретт произнесла слова, но имя застряло у нее в горле, рот слишком пересох, чтобы она смогла хоть что-то сказать. Роджер Страгг, служащий Кларенсу без оглядки на совесть или сомнения, заботящийся исключительно о золоте, что Джордж столь щедро раздает исполнителям своих приказов.

Сейчас он стоял с ней лицом к лицу, говоря: 'Госпожа Твинихо', и кривя губы в насмешливой улыбке, словно хранитель тайны, стремление к разгадке которой заставляет всех гореть в лихорадке. 'Надеюсь, вы меня помните?'

Том одновременно сплюнул на пол кровь и возмущенный отказ на удерживающих его солдат. 'Я задержан? Если так, требую огласить, в чем меня обвиняют!'

Страгг за секунды смерил его взглядом, отмахнувшись, как от мелкой мошки. 'Мы здесь не ради вас, Делалинд', - холодно прозвучал ответ. 'Нам нужна госпожа Твинихо'.

Он сделал знак, и Анкаретт схватили за локти чьи-то руки, подталкивая ее к двери. Женщина была чересчур огорошена для сопротивления и не могла понять, что с ней происходит или почему. Она услышала возглас Эдит: 'Мама!', ругательство Тома и затем очутилась в коридоре, откуда ее торопливо повели по лестнице вниз. Только когда они вышли в вечернее зарево, Анкаретт удалось собраться с лежащими в оцепенении мыслями. Ей подвели коня, она отчаянно уперлась, удерживаясь переплетенными руками.

'Но почему? В чем меня подозревают?'

Страгг щелкнул пальцами, и солдаты отстранились, так что Анкаретт осталась в одиночестве. Со стороны дома до нее доносился непрерывный стук, и она поняла, - его подручные заперли Тома и Эдит в светлой зале. Подозрительно улыбаясь, Страгг смотрел на Анкаретт, женщина вдруг подумала, - он же наслаждается ситуацией, смакуя то, что должен ей сейчас объявить.

'Вы обвиняетесь в убийстве Изабеллы Невилл, покойной герцогини Кларенс. Герцогу будет приятно, если вы сразу вернетесь в замок Уорвик, где подвергнетесь суду за совершенное преступление. Вам предстоит...'

Дальше Анкаретт ничего не слышала. Она потеряла сознание, беззвучно рухнув на землю к ногам Страгга.

'Принесите немного воды', - спокойно приказал он, глядя, как двое из его людей вновь входят в двери усадебного дома. Склонившись после этого над бесчувственной дамой, он взял ее ладони в свои и снял с пальцев украшенные драгоценными камнями перстни, оставленные Анкаретт покойным супругом.

Вестминстерский дворец наполняли мрак и тишина. Тем не менее, Эдвард еще не готов был отойти ко сну, в его спальне все еще горели светильники. Когда один из его слуг пришел с известием о прибытии Джейн Шор, просящей разрешения с ним увидеться, король занимался диктовкой некоторых писем личного характера.

Эдвард удивился, но почувствовал скорее интерес, чем раздражение. Прийти к нему без предварительного приглашения, - совсем не походило на обычное поведение Джейн, даже после более двух лет близких взаимоотношений она ни разу не позволяла себе самоуверенности.

'Впустите ее', - велел Эдвард, отпуская писца и остальных слуг.

Джейн была закутана в длинный голубой плащ. Двигаясь к ней навстречу, король спрашивал себя, неужели это темнота придает лицу девушки такую бледность. Прежде чем он смог ее обнять, Джейн склонилась в глубоком реверансе. Когда Эдвард сумел поднять подругу на ноги, она бросилась перед ним на колени, хрипло говоря: 'Дражайший мой господин, простите мне такое появление, но я должна была с вами встретиться. Это срочно, сердце мое, и не может ждать'.

Девушка являла собой невыразимо прелестное зрелище. Она стояла на коленях, подняв к Эдварду свое лицо, мягкие покрасневшие губы подчеркивались тройственностью ямочек на щеках, капюшон плаща покрывали распущенные светлые волосы. Эдвард не остался безучастен к ее мольбе, он испытывал сильнейшую симпатию к этой женщине. Опустившись рядом, он взял Джейн за руки и притянул к себе.

'Ты прощена', - сказал он, ища своими губами ее рот. Джейн поцеловала его в ответ со своим привычным пылом, но когда руки Эдварда заскользили с талии девушки на грудь, она торопливо произнесла: 'Любимый, подождите...пожалуйста. Я привела с собой кое-кого, того, кто самым отчаянным образом нуждается во встрече с вами'. Джейн заметила, как Эдвард нахмурился, и в беззвучной мольбе приложила пальцы к его губам.

'Пожалуйста', - прошептала она. 'Уже много дней подряд он пытался добиться аудиенции, но все безрезультатно. А ему необходимо увидеться с вами, мой господин. Есть нечто, что вам следует услышать, Нед. Пожалуйста?'

Не дыша, Джейн ожидала его ответа и испытала значительное облегчение, когда Эдвард рассмеялся.

'Адское пламя и проклятие, женщина, но ты пользуешься питаемой мною любовью к тебе', - печально ответил король. 'Я уделю твоему просителю пять минут и не секундой больше'.

'Благодарю вас, любимый, благодарю вас!' Она снова страстно его поцеловала, - шею и подбородок, куда только могла дотянуться, а потом понеслась к двери. Секундой позже Джейн ввела испуганно выглядящего паренька лет семнадцати или около того. Побуждаемый девушкой юноша робко выступил вперед и опустился перед Эдвардом на колени.

'Мой сеньор, это Роджер Твинихо из Кейфорда, что в Сомерсете. Он расскажет вам чудовищную историю. Давай, Роджер, поведай Его Королевской Милости то же, что и мне'.

Однако, паренек казался неспособным говорить и словно бы испытывал терпение Эдварда. Джейн поспешно вмешалась: 'Его бабушка, Анкаретт Твинихо, являлась одной из дам герцогини Кларенс. После ее смерти она вернулась к своей семье и больше не поддерживала связи с вашим братом. В прошлую субботу он послал около восьмидесяти вооруженных людей в Кейфорд, взяв там Анкаретт под арест, обвинив в убийстве герцогини Кларенс путем отравления'.

'Что!'

Мальчишка обрел голос и энергично кивнул. 'Это правда, Ваша Милость. Они отказали моим тете и дяде в позволении сопровождать бабушку и силой отвезли ее назад в замок Уорвик'.

Эдвард вернул себя выдержку. 'Продолжай', - сказал он жестким тоном.

'Наутро после прибытия в Уорвик бабушку поставили перед устроившим незначительное заседание мировым судом и обвинили в убийстве. Милорд Кларенс заявил, что 10 октября она дала леди Изабелле напиток из смешанного с ядом эля, вызвавший болезнь и дальнейшую смерть последней в воскресенье, накануне Рождества. Тогда же некий Джон Тьюсби из Уорвика был обвинен в отравлении младенца-сына Кларенса, умершего 1 января'.

Юноша говорил без эмоций, он перечислял события, словно цитируя по памяти, пристально глядя в лицо Эдварду.

'Бабушка самым решительным образом отрицала обвинения, но это ей никак не помогло. Судья объявил ее виновной, и над ней свершили смертный приговор. Сразу отвели к виселице рядом с городком и там вздернули. Джона Тьюсби повесили рядом'.

Смотря Эдварду в глаза, он закончил говорить. Вместе с ним смотрела и Джейн.

'И она была невиновна', - тихо сказал король. Это не являлось вопросом, Роджер Твинихо выдохнул со звучным свистом, его плечи опустились, будто вдруг с них сняли тяжелый груз.

'Разумеется, мой сеньор', - спокойно сказал юноша. 'Леди Изабелла умерла от чахотки, обессиленная крайне тяжелыми родами. Моя бабушка никогда не причинила ей вреда, она никому никогда не сделала ничего плохого'.

'Весь процесс от начала суда до исполнения приговора длился не более трех часов', - перебила его Джейн, чье лицо пылало от возмущения. 'Несколько членов судебной комиссии потом подошли к госпоже Твинихо и попросили у нее прощения, добавив, что знают о ее невиновности, но из-за страха перед Кларенсом не могут поступить иначе, только признать правомерность обвинения!'

Повисла тишина. Казалось, Эдвард забыл об обоих посетителях. Страх Роджера начал понемногу возвращаться. Он знал, что Кларенс приходится этому человеку кровным родственником, что принц слишком часто вершит собственное правосудие. Но затем Эдвард поднялся на ноги, произнося: 'Ты храбрый парень, Роджер Твинихо. Мне следует это запомнить. Возвращайся в Кейфорд, ты сделал для своей бабушки здесь все, что мог'.

Роджер хотел спросить у Эдварда, что он намеревается делать. Применит ли тот к Кларенсу правосудие, в каком было отказано его бабушке? Или это все же останется еще одним преступлением, за которое Кларенса так и не привлекут к ответу? Но молодой человек не осмелился оказывать давление и дальше. Он был свободен. В хаосе противоречащих друг другу чувств, он неуклюже повиновался и сразу покинул комнату.

Джейн не двинулась, продолжая смотреть на своего возлюбленного. 'Нед?' - дерзнула она в конце концов. 'Мой господин, я ошиблась, приведя его к вам?'

Эдвард повернулся, чтобы посмотреть на нее, и Джейн затаила дыхание, увидев сжавший его губы и наполнивший глаза беспощадно сдерживаемый гнев. Хвала Господу, что он ни разу так не глядел на меня, - подумала девушка и поежилась.

'Нет', - категорично ответил Эдвард. 'Нет, ты не ошиблась'.

Герцогиня Йоркская с детства была 'жаворонком'. Она любила тишину ожидания и мягкую бледную дымку, занимающуюся в восточном крае неба в краткие минуты колебания меж тьмой и рассветом.

Тем не менее, этим утром Сесиль мало думала о прерывистом свете на небе. Поднявшись в шесть часов, герцогиня прослушала в своих покоях малую мессу, завершив которую преломлением хлеба и глотком вина, посетила Божественную службу и две малых мессы в замковой часовне вместе с домочадцами. Обычно она предпочитала проводить время до обеда в созерцании и в чтении религиозных книг, и сторонилась сейчас роскоши бархата и яркого шелка в пользу более мрачных оттенков серого и коричневого, воздерживаясь, таким образом, от привычных радостей собственной юности. Всегда глубоко набожная, герцогиня с возрастом поняла, - самое сильное удовольствие ей доставляет отказ от искушений, столь много значивших для нее раньше и столь мало теперь. Но в этот вторник позднего мая она не склонилась ни к размышлению, ни к чтению, вместо них удалившись в личный светлый зал, чтобы начертать письмо своей дочери Маргарет, вдовствующей герцогине Бургундии.

Начальные фразы дались довольно легко. Волнения в Бургундии казались незаметно утихнувшими. Представлялось, что они распространились в знак одобрения выбора Марией в мужья и соправители Максимилиана, сына главы Священной Римской Империи. Обращаясь к этим вопросам, Сесиль выражалась так свободно и быстро, что ее писец с трудом успевал фиксировать текст на бумаге.

Но когда она начала говорить о сыне, в голосе и манере диктовать произошли резкие изменения. В несвойственном ей обычае герцогиня гремела словами, колебалась, отступала и, в итоге, сама взялась за перо. Отпустив писца, она устроилась в окрашенном лиловым свете восточного окна и заставила себя поведать Маргарет о Джордже.

То, что я собираюсь рассказать тебе, Маргарет, способно причинить боль, как ничто из написанного мною ранее, тем не менее, тебе следует об этом знать, дабы подготовиться к грядущим событиям. Тебе известно, как сильно задел Джорджа отказ твоего брата Эдварда позволить его брак с твоей падчерицей, Марией. Поведение Джорджа отличалось невоздержанностью даже в лучшие времена, но, когда до него дошли вести, что Эдвард предложил Марии в качестве будущего супруга Энтони Вудвилла...это оказалось то же самое, что вонзить клинок в гноящуюся рану.

Джордж принялся вести себя отталкивающе, насколько лишь возможно. На устроенном в Виндзоре приеме в честь рождения у Эдварда сына он настоял, дабы, прежде разносчик кубков наливал ему вино, последнее выдержали бы в роге единорога. Всем известно, рог единорога считается защитой от яда, поэтому подобное оскорбление сложно было истолковать ошибочно. Эдвард пришел в ярость. Не знаю, что между ними случилось, но Джордж после этого удалился от двора, запершись в замке Уорвик.

Именно тогда он совершил настолько опечаливающее и поразительное преступление, что никто не сумеет его оправдать. Я, конечно, имею в виду убийство Анкаретт Твинихо, дворянки, находившейся в штате жены Джорджа, Изабеллы. Не могу сказать тебе, верил ли он в истинность своих обвинений, только Господу это ведомо. Но восприятие Джорджем окружающей действительности пугающе надломилось. Хладнокровно ли он пожертвовал невинной женщиной? Убедил ли себя в отравлении Изабеллы?

Мало о чем еще я думала в прошедшем месяце, но к правде нахожусь не ближе, чем раньше. Вероятно, Джордж и сам не знает истины. Он - мой сын, плоть от плоти моей, но, несмотря на это, является для меня чужим человеком. Я не могу перестать заботиться о нем, пока память и душу сжигают мысли о ребенке, которым Джордж когда-то был. Но и простить его я тоже не могу.

Ее перо запнулось. После нескольких секунд раздумий Сесиль быстро нацарапала последние три фразы.

Я никогда не видела Эдварда таким свирепым. Даже если Анкаретт Твинихо и являлась виновной, действия Джорджа преступили закон, став оскорблением, как для короля, так и для Господа Всемогущего.

Вскоре после того, как дело Твинихо вышло на свет, был арестован человек по имени Джон Стейси, оксфордский чиновник и астроном, обвиненный в колдовстве. Под пыткой Стейси совершил признание и вовлек в процесс некоего Томаса Бардетта, занимающего в Уорвикшире определенное положение и являющегося членом личного штата Джорджа. Для суда над обоими назначили комиссию по уголовным делам, инкриминировавшую им использование черной магии с целью убийства короля. 19 мая вынесли смертный приговор. На следующий день осужденных отвели к Тибурну, где повесили. Перед смертью Бардетт заявил о своей невиновности.

Сесиль быстро и критически скользнула взглядом по только что написанному. Она прекрасно сознавала вероятность подозрения, что описанное являлось намеренно разыгранным политическим процессом, долженствующим послужить для Джорджа предупреждением, в смысле которого сложно было ошибиться. Герцогиня не сомневалась, - Бардетт вовлечен Джорджем в определенную двойную сделку, но не верила в его причастность к колдовству. Сесиль было нехорошо от мысли, что человек может погибнуть из-за не совершаемого им преступления, пусть другие его деяния такого приговора и заслуживали.

Герцогиня подняла руки к лицу и прижала подушечки пальцев к испытывающим боль глазам. Милостивая Дева Мария, как же она устала. И какая ирония заключена в том, что сыновья должны причинять ей большее горе, будучи взрослыми, нежели, чем когда они являлись детьми.

Последняя мысль была очень близка, на ее вкус, к жалости по отношению к себе. Сесиль быстро моргнула и приподняла подбородок. Потом она снова взялась за перо, написав далее.

На следующий день после казни Бардетта Эдвард уехал из Лондона в Виндзор, отбыв не раньше, чем Джордж ворвался на заседание Личного Совета в Вестминстере. С собой он привел францисканского проповедника, доктора Джона Годдарда, того самого, кто некогда провозгласил у Креста Святого Павла право на трон Гарри Ланкастера. Джордж уверил собравшихся в невиновности Бардетта и заставил Личный Совет выслушать Годдарда, зачитавшего вслух заявление, сделанное Бардеттом у подножия виселицы. В нем последний клялся в своей непричастности к совершенному преступлению, по обвинению в коем он умирал.

Мне нет необходимости объяснять тебе, Маргарет, насколько серьезны могут оказаться последствия действий Джорджа. Это не то поведение, на которое Эдвард сможет закрыть глаза. Джордж убил невинную женщину, после чего осмелился предстать, минуя разрешение брата, на заседании Личного Королевского Совета, утверждая несправедливость гибели Бардетта и называя ее политической расправой, предназначенной запугать его и принудить к молчанию. Своими поступками он бросил вызов монаршему правосудию, чего Эдвард допустить не мог. Объективно оценивая твоего брата, Эдвард продемонстрировал по отношению к Джорджу в прошедшие годы поразительное терпение. Но он уже не так выдержан, как раньше, а Джордж не вынес из совершенных ошибок никакого урока. Не представляю, что Эдвард собирается делать после возвращения из Виндзора, но, думаю, похоже, на этот раз прощения своих прегрешений Джорджу не дождаться.

Глава десятая

Йорк, июнь 1477 года

Эта весна не была счастливой для Анны. Она глубоко скорбела по сестре, но смерть Изабеллы не являлась большой неожиданностью. Анна знала о ее 'смертельной болезни', последовавшей за рождением сына. Но девушка, тем не менее, совсем не была подготовлена к смерти своей тетки Изабеллы, вдовы Джона Невилла.

Изабелла повторно вышла замуж, что обрадовало Анну, спустя почти два года после гибели Джона при Барнете. Она являлась ее любимой тетушкой, и Анне было приятно, что та казалась погруженной в создание для себя новой жизни. Вскоре Изабелла подарила новому мужу сына, через год за которым последовала дочь. Сразу после праздника Крещения Господня в 1477 году она родила еще одну дочь, но роды оказались сложными и принесли заражение.

Не успел смягчиться удар от потери Изабеллы, как Миддлхэм узнал о крайнем проявлении мести Джорджа. Родной отец Анны в свое время не слишком постеснялся пойти на не менее вызывающие убийства, чем недавняя расправа с Анкаретт Твинихо, даже без видимости суда, ей пожалованного, он отправил на плаху лорда Герберта, вместе с отцом и братом Елизаветы Вудвилл. Но Уорвик никогда бы не опустился до мести женщине. Именно это так поразило Анну и стало непростительным поступком в глазах Ричарда.

А потом пришли новости о суде и казни Томаса Бардетта и Джона Стейси. Сама Анна считала, что обвинение в колдовстве, выдвинутое против Бардетта, - фальшивка. Сомнений в справедливости заслуженной им кары у нее не возникало. По мнению девушки, всякий мало-мальски тесно связанный с Джорджем достоин приговора - попасть на виселицу, но сам эпизод бросал на Миддлхэм определенную тень, и она начала страшиться прибытия из Лондона посыльных, ибо в те дни происходящие события казались неизбежно носящими дурной характер.

Поэтому, больше всего Анна предвкушала планирующееся на июнь посещение Йорка. Ее любимым празднеством был День Тела Христова. Анне исполнилось всего шесть лет, когда ее впервые взяли в Йорк - полюбоваться знаменитыми городскими постановками мистерий, разыгрывающихся на улице на широких деревянных подмостках, водруженных на колеса и перемещающихся по населенному пункту, дабы представать перед восторженными толпами в назначенных для того местах. Она до сих пор также глубоко, как в детстве, любила эти пьесы, и лишь роды и война мешали ей с Ричардом посетить праздник Тела Христова в последовавшие после их брака годы.

Этот год должен был стать особенно запоминающимся. На следующий после праздника день Анне и Ричарду следовало взять на себя обязанности членов гильдии Тела Христова, престижного религиозного братства. В ближайшую среду планировалось празднование рубежного для Анны двадцать первого дня рождения. Венцом их пребывания в Йорке предполагалось явиться бракосочетанию Роба Перси и Джойс Уошборн, назначенному на день Святого Василия. Так как Анна все прошедшие полгода провела, активно содействуя этому ухаживанию, ей было приятно, что затраченные усилия принесли подобный результат, и к середине мая она уже начала считать дни на форзаце своего Часослова.

В Йорк они прибыли за несколько дней до праздника Тела Христова, удобно устроившись в монастыре отца Бьюика. Постепенно шли приготовления к предстоящей свадьбе, как и Анна во время своего первого просмотра, дети были также буквально заворожены постановками гильдии, даже еще слишком маленький для долгого пребывания в неподвижности четырехлетний Нед. Но на ужине ей случилось расслышать сделанное недавно прибывшим из Лондона Френсисом Ловеллом замечание, и все внезапно помрачнело.

'Что ты сказал, Френсис? Ты упомянул моего дядю Джонни. Я хотела бы услышать это еще раз'.

Вспомнив о манерах, Анна сжато добавила: 'Пожалуйста'.

Френсис смутился. 'Конечно, вам известно, что с первого своего дня старший сын короля получил титул принца Уэльского, герцога Корнуольского и графа Честерского. Его второй сын, тезка Дикона, был произведен в сан герцога Йоркского. Вот...сейчас кажется, что король собирается конфисковать у отпрыска Джона Невилла титул герцога Бедфордского и вручить его своему третьему сыну, родившемуся в прошлом марте'.

Анна не сумела подавить глубокий вдох. Нед всегда утверждал любовь к ее дяде. Разве Ричард не рассказывал, как Эдвард плакал, узнав о гибели Джонни? Как он мог сейчас так поступить по отношению к его ребенку?

Повисла неловкая тишина, после чего разговор продолжился с довольно искусственным оживлением. Анна тихо села, пододвинув к себе на тарелке еду. Одним из ее самых сильных секретов являлся тот, что она испытывала мало любви к своему деверю, королю. С первого же дня брака Эдвард демонстрировал невестке исключительно доброту. Анна охотно бы на этом остановилась. Она смирилась бы и благодаря тому, что Нед был чрезвычайно щедр и благороден с Ричардом. Но Анна не доверяла ему и возмущалась гипнотическим влиянием, которое Эдвард казался способным распространить на Ричарда. Годами она наблюдала за действием его очарования через обволакивание ленивым смехом, наблюдала настороженным и осуждающим взглядом. С неподдающейся логике инстинктивной уверенностью Анна чувствовала, - в чрезмерной любви к Неду таится опасность. Воспоминания били тревогу, отмечаемую угрозой пролитой на поле Барнета крови. Прежде Неда любил ее отец. Его любил дядя Джонни, пока для него не наступил день гибели. Сегодня при мысли о Джонни и о юном кузене, утратившем сан, дабы услужить новорожденному сыну Неда, годы подавляемого порицания, наконец, потребовали выплеска.

'Как он может так поступать, Ричард?' - спросила Анна, стоило им остаться в спальне наедине. 'Со дня смерти матери мальчика не прошло и полугода, а он уже должен потерять и титул? Как Нед может так унижать память Джонни?'

'Мы имеем дело со слухами, Анна, не зная, правдивы они или нет. Пока мы...'

'Они достаточно правдивы! Ты прекрасно знаешь!'

'Нет, не знаю', - сжато ответил Ричард, и Анну вдруг подхватила волна горького и гневного возмущения, тем более мощного, что оно долго подавлялось.

'Хотя бы раз', - язвительно заявила она, - 'хотя бы раз я увидела, как ты перестал защищать Неда, неважно в связи с каким из его действий. Хотя бы раз я услышала, как ты признаешь, - нет прощения тому, что он собирается сотворить!'

Ричард вспыхнул, его глаза потемнели до приобретения грифельного оттенка, но Анна слишком разозлилась сама, чтобы тревожиться, не рассвирепеет ли в ответ и ее муж. 'Но ты же так не поступишь? Даже сейчас! Не знаю, почему это должно меня удивлять...Просто больше мне не повторяй, как сильно Нед любил Джонни! Данный поступок самый низкий из тех, что я могу себе представить, и нет средства, дабы оправдать его в моих глазах!'

Стоило спору войти в колею, как вскоре почва поплыла из-под ног. Ричард не был способен отстоять правомерность шага брата, не сославшись на измену Джонни, не напомнив Анне, что тот погиб во время мятежа против короля, как союзник Ланкастера. Подобного Ричард не мог себе позволить. Вместо этого он выбрал искать выход в неразумности, со своей точки зрения, позиции, занятой женой.

'Ты так пылко уверовала в худшие качества Неда? Френсис повторил некоторые из лондонских слухов, а ты ведешь себя так, будто он предъявил тебе истину, выбитую на каменных табличках! Поделись, ты столь же моментально заподозришь и во мне чудовищнейшие стороны?'

'Ричард, это несправедливо, что ты хорошо понимаешь! Правда в твоем упрямом закрывании глаз на все, где замешан Нед. Ты всегда так себя вел и будешь вести в дальнейшем!'

Тон голосов повышался, звуки разносились за пределы их спальни. Скрываемые обиды вышли на свет, используя как повод несправедливые обвинения. Они слишком хорошо знали друг друга, подбирая именно те слова, что исторгли и отравили бы как можно более крови. Это была самая безобразная из ссор за все время брака, окончившаяся уходом Ричарда.

Он отсутствовал несколько часов. Чрезмерная гордость помешала Анне отправиться на поиски, не зная, находится ли еще Ричард в стенах монастыря или нет. В конце концов, она позвала своих дам и приготовилась ко сну. Когда Ричард вернулся, Анна уже лежала очень тихо и притворялась заснувшей.

На следующее утро они поднялись в напряженной тишине, чтобы принять участие в шествии гильдии Тела Христова. Над их головами солнце окрасило небо в ослепительно яркую лазурь. Городские улицы были увешаны богато вытканными коврами и засыпаны душистыми цветами, в свою очередь шествие возвещало о себе пылающими факелами, поднимающимися вверх крестами и развевающимися алыми знаменами. Путь заполняли ликующие и приветствующие зрители, растекающиеся от ворот монастыря Святой Троицы до поднимающейся выше улицы Миклгейтской Заставы, обходящие зал гильдии и направляющиеся к Стоунгейтским воротам, дабы через Минстергейтскую заставу войти в величественный собор Святого Петра. Там в здании капитула была произнесена проповедь, после чего процессия направилась к месту своего окончательного назначения - принести Святые Дары ожидающим их священникам в больнице Святого Леонарда. После этого Лоуренс Бут, человек, ставший преемником дяди Анны на посту архиепископа Йоркского, устроил от лица городского правления в большом зале епископского дворца роскошный пир.

Анна ждала этого события в течение нескольких недель, считая его день, обещающим ей всю полноту счастья. Но он, напротив, оказался одним из самых несчастных, что девушке удавалось припомнить.

Тишину вдруг нарушило позвякивание колокольчиков. Таким образом, братьев призывали к заутрене. Значит, уже пробило два часа, как было известно Анне. На протяжение более, чем двух часов она в неподвижности и возмущении лежала рядом с Ричардом, завидуя его сну, который не могла разделить.

Ее гнев давным-давно угас, превратившись в муку. Как и весь прошедший день, она продолжала переживать их ссору, вспоминая причиняющие боль вещи, выплеснутые ими друг на друга. Ричард бросил обвинение в том, что Анна никогда не простит Неду запрет их помолвки, а ему - соблюдение воли брата в отличие от Джорджа. Анну это расстроило особенно. Разве нашлась бы здесь хоть капля правды? Прошлой ночью она ответила бы - нет, этим вечером Анна совсем не была уверена. Она чувствовала, Ричард обманывал ее ожидания, ощущение крепло, даже после проведенных вместе лет и против всех возможных логических доводов. Могло ли оказаться, что именно поэтому Анна нуждалась в том, чтобы услышать, как Ричард осуждает своего брата? Дабы убедиться, - его прежняя верность больше не принадлежит Неду, будучи теперь отдана Анне? Ответа она не знала, но подобная мысль не доставляла ей удобства.

В действительности, чем больше Анна размышляла о событиях предшествующей ночи, тем хуже ей становилось. Она была права в направленном на Неда гневе, эта правота никуда не исчезла. Но ошибкой стало изливать гнев на Ричарда. Анне никогда не приходило в голову привлекать мужа к ответу в связи с вещами, что мог сказать или сделать Джордж. Почему тогда ему следует нести ответственность за поступки Неда? Значит, Ричард не может бесстрастно судить Неда, не может удержаться от дани старой преданности.

Ну и что из этого следует? Анна давно решила, Ричард не самый лучший судья человеческих сердец, он неизменно позволяет чувствам окрашивать свои оценки. Однако, вне всяких сомнений, неотъемлемой частью любви к мужчине является принятие его таким, каков он есть.

Рядом с ней заворочался Ричард. Казалось, он не может удобно устроиться, перевернувшись на спину, и несколькими минутами позднее, снова улегшись на животе. Следовательно, и он не засыпал. Открытие заставило Анну некоторым образом почувствовать себя лучше. Ее раздражала мысль, что Ричард мог так легко ускользнуть в сон, пока она лежала бодрствующая и несчастная. Наклонившись, Анна слегка накрыла ладонью часть его спины. Девушка почувствовала, как мышцы Ричарда напряглись при ее прикосновении, но больше он никак себя не проявил.

'Ричард? Ричард, прости меня. Я перешла грань в приведении доводов и поняла это лишь сейчас'.

'Серьезно?' Его голос звучал уклончиво, но он повернулся на бок, лицом к ней.

'Да', - прошептала Анна. 'Ты был прав, нам неизвестно, заключалась ли хоть крупица правды в истории Френсиса, забыв про что, я восприняла ее как евангельскую истину. Я проявила несправедливость по отношению к Неду, но еще сильнее я ее выказала по отношению к тебе'.

'Нет, не выказала', - ответил Ричард, после чего Анна почувствовала на лице его руку. Когда пальцы мужа задержались на ее щеке, стирая влагу слез, она закрыла глаза.

'Неужели я заставил тебя плакать?' - тихо спросил Ричард, и Анна кивнула, свернувшись в его объятиях.

'Анна...Анна, послушай. Я хочу поговорить с тобой о Неде. Есть нечто, что тебе следует понять. Когда он впервые надел корону, то не желал пролития крови. Эдвард делал все, от него зависящее, дабы примирить ланкастерских лордов, таких как Сомерсет и Генри Перси, со своим правлением. Он также не отказывал в своем доверии ни Сомерсету, ни семье Стенли, ни твоему отцу. Ты не станешь отрицать, что он даровал им возможность сомневаться...и больше, нежели один раз'.

'Нет, я не стану отрицать', - тихо отозвалась она.

'Анна, он правил легкой рукой в течение десяти лет. Не утверждаю, что он мучился, принимая, при необходимости, суровые меры, но это случалось лишь тогда, когда его к ним принуждали. Эдвард предложил дружбу противникам, простил предателей. Каким оказался результат? Он потерял свой трон, приблизившись к тому, Боже Правый, чтобы утратить совершенно все. Это его слова, Анна, не мои, он сказал мне их во время спора о судьбе Гарри Ланкастера. Он сказал, что собирается учиться на своих прошлых ошибках, делать все, что должен, дабы увериться, - больше никогда не наступит повторения Олни или Донкастера'.

Анна была поражена. Впервые Ричард признал, пусть и косвенно то, что знали все, - Гарри Ланкастер погиб из-за приказа его брата. Лучше поразмыслив, она хотела сначала заговорить.

'Если Эдвард больше не так великодушен, как раньше, если он менее охотно прощает, менее охотно доверяет...ты, на самом деле, можешь винить его? При Донкастере он выучил тяжелый урок, - нельзя полагаться ни на кого, кроме себя'.

Сказанное Ричардом имело в глазах Анны важное значение, став объяснением конкретных различий между первыми годами правления Эдварда и временем после Барнета и Тьюксбери. Что играло для нее самую важную роль, так это не причины растущей деспотии в царствовании деверя, а готовность Ричарда обсудить их с женой.

Девушка склонилась и нежно поцеловала его в губы. Даже после более, чем пяти лет брака, некоторые из ее комплексов проявлялись с замечательной стойкостью и продолжительностью. Анна до сих пор робела сама побуждать Ричарда заняться любовью и открыто признать, что хочет его. Тем не менее, она придумала определенное число изощренных указаний на свои настроение и потребности, изобретя код, который ее муж довольно легко считывал.

Сев в кровати, Анна капризно потянула за длинную косу, свисающую через плечо, спускаясь на грудь.

'Веронике бы это совсем не пришлось по душе, она тугая, что причиняет боль в висках. Наверное, лучше ее распустить...вероятно, снова потом переплетя'.

Говоря, Анна наблюдала за Ричардом, ожидая увидеть, не прошел ли ее намек незамеченным. Он отдавал предпочтение тому, чтобы волосы девушки были распущены, почти всегда прося оставлять их не убранными в прическу, когда они хотели заняться любовью.

'Нет', - ответил молодой человек. 'Не переплетай их'.

Тьма слишком сгустилась, и Анна не могла видеть лица Ричарда, но она и не испытывала в этом необходимости, - в его голосе появились новые оттенки, зазвучал низкий ласкающий шепот, который никто, кроме нее никогда не слышал.

'Мне, действительно, временами кажется', - заметила Анна, - 'что ты способен соблазнить даже самих ангелов, когда говоришь вот так'.

'Рад служить вам', - ответил Ричард, и она знала, что он сейчас улыбается. Внезапно ставшими нетерпеливыми пальцами она распустила волосы, встряхнув ими по плечам и игриво проводя прядью по его груди и шее, пока юноша не потянулся и не привлек ее к себе в объятия.

Рассвет почти наступил. Сквозь задернутые над кроватью завесы Анна могла видеть отступающие тени, знакомые предметы начали вновь приобретать очертания. Подавляя зевоту, она вытянулась.

'Господи, Ричард, нам надо вставать...'

Он продолжать лежать с закрытыми глазами, тяжело вздохнув, когда Анна снова толкнула его локтем.

'Ричард? Я могу тебя спросить...о Неде?'

Молодой человек пробормотал что-то, похожее на согласие, и, коснувшись губами его волос, Анна задала вопрос: 'Ричард...по твоему мнению, как Нед собирается поступить с Джорджем?'

Он уже совершенно проснулся и смотрел на нее потемневшим взглядом. 'Иногда мне кажется', - мрачно ответил Ричард, - 'что Нед хочет собрать долги, оплата которых Джорджем уже давно просрочена'.

Третье воскресенье после Троицына дня в нынешнем году пришлось на двадцать второе июня. В этом месяце также чтилась память Изабеллы Невилл, ибо исполнялось полгода с тех пор, как она в бреду почила в замке Уорвик, и следовало с пышностью и необходимыми обрядами воздать ей должное, как того требовал обычай. Но для Джорджа данный день имел и еще одно значение. Именно тогда его вызвал к себе царствующий брат.

Джордж ждал поступившего приказа уже двенадцать дней, как только Эдвард вернулся из Виндзора. Кларенс знал, король, скорее всего, не пребывал в неведении относительно его речи перед лицом Личного Совета. Также он понимал, Эдвард расценил суд над Анкаретт Твинихо как лицемерие, а ее смерть - как убийство.

Нет, Джордж сознавал неизбежность столкновения. Только дни продолжали протекать в мире, а его тревога возрастала. Чего Нед ждал? Вызов вызвал чувства, чем-то сходные с облегчением, поэтому Кларенс приготовился отправиться вечером этого воскресенья в Вестминстер, дабы встретиться с яростью Неда и покончить с проблемой.

Он надеялся на личную встречу, но, когда его ввели в Расписную палату, оказался разочарован и смущен. При виде ожидающего собрания глаза Джорджа сузились. Палату заполняли люди, большинство из которых с радостью бы променяли свои вечные души на возможность увидеть его снедаемым адским пламенем. Значит, Нед выбрал такую тактику. Прилюдное унижение. Джордж демонстративно выдвинул челюсть, да будет так. Он вошел в зал.

Ральф Джосселин, лорд-мэр Лондона и городские старейшины выглядели не менее несчастно из-за необходимости быть здесь, демонстрируя замешательство чужаков, помимо воли втянутых в семейную распрю. Тем не менее, остальные лица рассказывали совершенно другую повесть, позволяя прочесть хранящиеся в памяти несчастья и долго лелеемые обиды.

Первым знакомым для Джорджа лицом стал Уилл Гастингс. Только что вернувшийся из Кале, он выглядел отдохнувшим и спокойным, когда их взгляды встретились, Уилл поприветствовал брата короля с чрезмерно изысканной любезностью, которая, сама по себе, являлась изощренным оскорблением. Джордж проигнорировал его, приблизившись к возвышению. Там он узрел женщину, ненавидимую им больше всех прочих, свою прекрасную невестку. Елизавета была облачена в желтое, ее волосы лежали свободно на плечах, словно она присутствовала здесь по случаю государственной важности. Внешний вид королевы привлекал даже больше взглядов, чем корона на голове женщины, сияющая в лучах солнца белым золотом. Уже не в первый раз Джордж подумал, что глаза Елизаветы обладают выражением голодной кошки. За ее спиной стояли два взрослых сына от первого брака. Томас Грей выглядел человеком, неожиданно получившим долгожданный дар, его брат также, словно попал во власть странного возбуждения. Оба выжидающе улыбались.

'Мой господин Кларенс'. Лицо Эдварда сохраняло бесстрастие, голос был равнодушен. Джордж не видел причин этим успокаиваться, предпочитая открытые проявления гнева.

Джордж прикоснулся губами к вытянутой руке Эдварда, в ожидании, когда тот позволит ему подняться.

'Можете ли вы объяснить ваше необычное поведение перед моим Личным Советом 22 мая?'

Джордж скользнул языком по пересохшим губам и заявил так уверенно, как только мог: 'Томас Бардетт был моим другом. Я поверил ему, когда он уверил меня в своей невиновности. Я почувствовал, что должен остаться ему верен...'

'Верен?' - отозвался Эдвард с точно выверенной долей насмешки, способной вызвать волну быстро подавленного смеха.

'Давайте попытаемся, Брат мой, сохранить этот разговор в рамках достоверности, если вам не сложно'.

На этот раз хохот был более различим. Джордж вспыхнул и попытался заговорить. Эдвард прервал его властным жестом.

'В действительности, мне не очень важно, почему вы поступили так, как поступили. Причина этого скорее несущественна'.

'Ваша Милость -'

'Ни одна из связей не является нерушимой, Брат мой, даже кровная связь. Не буду вспоминать о ваших прошлых оскорблениях, о прощенных актах предательства, об изменах, что встречали извинение. Но два месяца тому назад вы посмели совершить насмешку над законами государства, подорвать систему правосудия в угоду вашим личным мстительным мотивам. Давление на присяжных заседателей - преступление, мой господин, и оно карается, даже если преступник - человек высокого рождения'.

В зале повисла неестественная тишина. Шум в ушах Джорджа был следствием пульсации его собственной крови.

'Анкаретт Твинихо погибла, потому что вы решили взять Королевский Суд в свои руки. Затем вы присовокупили к совершенному вами оскорблению набрасывание тени на справедливость приговора Томасу Бардетту и Джону Стейси. Поступив, таким образом, вы поставили под сомнение чистоту монаршего правосудия, подарив двусмысленной репутацией государственные суды и представив дело, словно вы готовы принять на себя полномочия суверена, которые передаются исключительно вместе с короной'.

Эдвард на время замолчал. Обвинение прозвучало в полной тишине. На миг взгляд короля остановился на возмущенном лице Джорджа, затем, решившись, заговорил взвешенно - холодным тоном человека, обладающего абсолютной властью: 'Настал час, мой господин Кларенс, дабы вы узнали, что тоже являетесь подотчетным законам и обязательствам этой земли. Данный шаг не относится к числу, совершаемых мною легко. Мне не забыть, что текущая в моих венах кровь течет, также, и в ваших. Но иной возможности вы не оставили. С этой минуты считайте себя пребывающим под арестом'.

Джордж задохнулся. В течение головокружительной секунды он сомневался как в своих чувствах, так и в рассудке. Нед не мог...он бы не посмел!

'Ты же не серьезно!' - выпалил Кларенс, наблюдая, как брат поднимает руку. Жест был неторопливым, почти обыденным, но, тем не менее, в дверях сразу возникли вооруженные солдаты. Их капитан выступил вперед.

'Мой сеньор?'

'Сопроводите Его Милость Кларенса в Тауэр. Обращайтесь с ним с должным уважением и, как только доберетесь, разместите там, как подобает его званию государственного заключенного'.

Джордж побелел как мел. Он судорожно сглотнул, изумленно воззрившись на брата.

Занятно, что на помощь ему непреднамеренно пришла именно Елизавета. Она рассмеялась, оказавшись в зале единственной способной на такой поступок. При звуке ее смеха Джордж застыл, укрепляясь валом ненависти, затмившим в его рассудке остальную палату. Со всей дерзостью, что мог собрать, Кларенс совершил перед братом глубокий насмешливый поклон, обернувшись затем к капитану гвардейцев и щелкнув пальцами в приказе, отданным совсем не им.

Вопреки себе самому позабавленный наглостью Джорджа, Эдвард позволил им удалиться, незаметно дав знак своим людям проследовать за процессией. В приеме, оказанном Джорджу в преддверии задержания, не заключалось ничего случайного, вплоть до мельчайшей детали он был тщательно продуман. Но, чем больше Эдвард думал о желании публично унизить брата, тем больше шевелилось незаметное ощущение облегчения от лицезрения, как тот способен спасти чувство собственного достоинства. Признавая двойственность своих чувств, король также осознал причину этого: как бы мало он не любил Джорджа, но его действия до сих пор отбрасывали тень на его старшего брата. Братские узы, с ироничным смирением подумал Эдвард, являются приговором на всю жизнь.

Дерзость Джорджа являла себя во всей красе исключительно до входа в Тауэр. Но как только он оказался один в маленькой камере башни Бойя, смелость его подвела. Молодой человек бросился на кровать, и внезапно на его лбу проступил пот, тонкой холодной и липкой струйкой спустился на спину и пропитал рубашку широкими мокрыми пятнами. После показавшегося бесконечным отрезка времени паника начала идти некоторым образом на спад. Джордж напомнил себе, что с ним обращались чрезвычайно почтительно, что лорд Дадли, коннетабль Тауэра, уверил его в удовлетворении всех возникших бы в будущем потребностей. Он даже предусмотрел на этот случай, чтобы к приему пищи прислали бутыль любимой Кларенсом мальвазии.

Джорджа новость ободрила, убедив, - пребывание в Тауэре обещает стать более терпимым, чем казалось в начале. Он вспомнил, что, когда здесь томился в заключении Генри Перси, граф Нортумберленд, ему позволили взять с собой четырех слуг для решения его нужд, включая и повара. Джордж мог почерпнуть в этом некоторое успокоение... пока не вспомнил также, что Нортумберленда в Тауре Эдвард держал целых пять лет.

Глава одиннадцатая

Замок Виндзор, сентябрь 1477 года

12 августа всегда воспринималось Елизаветой как горько-сладкая годовщина. В этот день родилась ее дочь Мэри, которой сейчас уже исполнилось десять лет. Но он был связан и с другими, более зловещими воспоминаниями, - ведь именно 12 августа ее отца и брата вывели умирать к стенам Ковентри - по приказу графа Уорвика и его юного союзника, герцога Кларенса.

Елизавета винила Джорджа в убийстве родственников в той же мере, что и Уорвика. Она должна была заплатить ему долг крови и мрачно намеревалась полюбоваться на расплату. Но с той августовской расправы прошло уже восемь лет, а день расплаты Кларенса представлялся не ближе, чем когда-либо.

Когда ее муж, в конце концов, потерял терпение и бросил Джорджа в Тауэр, Елизавета ликовала. Но длилось ее торжество не долго. Королеве скоро стало очевидно, что Эдвард не собирался наказывать Джорджа так, как он того заслуживал. Ранним утром на поляне Тауэра казни не ожидалось. Какое-то время Кларенса подержат в заключении, а потом отпустят на свободу. Он не извлечет никакого урока из полученного опыта, Елизавета точно знала, - даже не подумает. Напротив, станет еще озлобленнее, мстительнее и опаснее.

В опасности, представляемой Джорджем, Елизавета ни на йоту не сомневалась. В интригах он был неуклюж и давно уже демонстрировал неосторожный талант отталкивать людей, друзей не имел, окружал себя лишь лакеями и противниками, казался странно слеп к последствиям предпринимаемых им шагов, но, тем не менее, являлся живой угрозой. Эдвард рассмеялся над ней, когда Елизавета попыталась объяснить ему положение, но смех ее не удовлетворил. Джордж ненавидел невестку со всей страстностью своей известной неустойчивостью природы. Ненавидел и ни на секунду никогда не забывал, что в действительности, по праву крови, стоит к английскому трону очень близко. Ее сыну еще не исполнилось и семи лет. Случись что с Недом...

Это был не тот страх, который Елизавета лелеяла продолжительное время. Как-никак, Нед находился еще в возрасте тридцати пяти лет, к тому же, он всю жизнь отличался великолепным здоровьем. С точки зрения молодой женщины, представить его жизненную силу и энергию потухшими приравнивалось к опыту воображения, как угаснет солнечный диск. Но случиться подобное могло. Падение с лошади, новая война с Францией... Это вполне реально, поэтому длительность осознания опасности служила дополнительным мотивом для ускорения желания отомстить.

Сейчас Елизавета обнаружила, каким неожиданно способным союзником является ее двадцатитрехлетний сын Томас. У него открылся семейный вкус к ненависти. Как и склонность к плетению интриг. Юноше удалось, почти без препятствий, внедрить одного из своих людей в число солдат, выбранных для охраны Джорджа в башне Бойя. Этому человеку не получилось стать доверенным лицом Кларенса, слишком большой куш, чтобы на него надеяться. Но зато получилось успокоить Томаса, по какой причине Елизавета получала максимально полную информацию о перечне ежедневных действий и эмоциональных всплесков Джорджа.

По мнению Елизаветы, заключение деверя было построено крайне свободно. Ему разрешили, если возникнет желание, принимать посетителей, отправлять письма, соотноситься с личным хозяйственным штатом. Нужды Джорджа обеспечивали собственные слуги, также как и окружившую герцога роскошь - его богатство, - из замка Гербер принесли пуховую кровать, серебряные блюда и изысканные вина. Елизавета списывала происходящее на оскорбительную снисходительность своего супруга, но он язвительно отмел ее жалобы, поинтересовавшись, не предполагает ли она, дабы король бросил родного брата в одну из наполненных крысами душных дыр, сохраняющихся для тех, кому меньше повезло с семьей, чем Джорджу.

Тем не менее, Елизавета могла почерпнуть некоторые причины для радости в появляющихся рассказах о растущем сумасбродстве в поведении Джорджа. На протяжение первого месяца или чуть дольше ему удавалось сохранять свою дерзость и действовать, словно пребывание в Тауэре в его глазах всего лишь допустимое неудобство, не более. Но это происходило лишь в начале. Подобное хладнокровие не продлилось дольше наступления жары середины лета. Читать Джордж не любил, к поддерживанию сосредоточенности, подпитываемому упражнениями с шахматами, способности не имел, от игры в кости скоро стал уставать. Остались застолья и попойки. Впервые в его взрослой жизни в руках тяжело повисли часы. Чем больше протекало времени, тем более явным представлялось Джорджу, что брат собирается бесконечно держать его в тюрьме.

К середине августа появились несомненные признаки расстройства у Кларенса нервов. Он чаще одинаково срывал недовольство, как на слугах, так и на охранниках. Пил больше, чем следовало, плохо спал. Именно тогда Джордж проглотил свою гордость и написал матери в Беркхэмпстед, умоляя заступиться за него перед Эдвардом. К сентябрю отчаяние вынудило обратиться также и к Ричарду.

Елизавета торжествовала, - ей хотелось, чтобы Джордж стал жалким и испуганным. Если на небесах есть Бог, то Кларенс уже никогда не дождется ни одной мирной минуты. Но, когда Томас вернулся в Виндзор из Лондона с последними отчетами об обострившемся душевном состоянии ее деверя, торжество прежние высоты покинуло.

Сейчас, на исходе третьего месяца заключения, Джордж казался безусловно сдавшимся в плен отчаянию. Он много пил. В некоторые дни даже не беспокоился о том, чтобы одеться, лежа в пропитанном винными парами помрачении сознания, из которого выбирался только ради отправки за очередной партией мальвазии. Слишком малое количество движений и огромное - вина - добавили ему нежелательные фунты, отчего впервые за всю жизнь у Кларенса возникли проблемы с весом. По докладам следящих за ним агентов, его лицо приобрело одутловатость и нездоровую бледность, а настроение крайне опасную раздражительность. Неспособный засыпать по ночам, Джордж делал все от себя зависящее, дабы напиться до забытья, а когда это не удавалось, искал компании слуг, иногда, даже стражников, терзая их бессвязными монологами, полными жалости к себе и яда.

Именно это доводило Елизавету до такой степени ярости, - содержание отчетов о пьяной болтовне деверя. Его язык всегда жалил, но никогда прежде она не могла получить доказательства крамольной природы излияний Джорджа. Настал момент, когда страх и несчастья сняли действие всех сдерживающих механизмов, и Кларенс озвучил обвинение против себя собственным голосом.

Ночь была жаркой, комната благоухала ароматом привезенного из Святой Земли ладана. Эдвард находился в великолепном настроении, и Елизавета приложила все силы, чтобы разделить его смех, запретив себе раздражаться на поддразнивания супруга. Наблюдая за ним в зеркало, она чувствовала полнейшее удовлетворение, - вечер продолжался в точности по созданному ей плану.

Как только ее дамы удалились, и они остались одни, Елизавета направилась к постели. Развязав кушак халата, она позволила одежде медленно соскользнуть с плеч и упасть на пол к своим ногам. Некая доля надменности таилась в твердости Елизаветы, в ее абсолютной уверенности в способности выстоять под огнем самого жестокого и мелочного изучения. Грудь до сих пор сохранила юношескую упругость, ноги - стройность и округлость, струящиеся по спине волосы - серебристую белокурость дней свадьбы. Она сверху вниз улыбнулась Эдварду, спокойная от сознания того, что выглядит значительно моложе своих сорока лет, что те, кто мог бы видеть ее сейчас, вряд ли поверят в рождение Елизаветой уже десяти детей. В талии не появилось заметного прибавления, только немного растягивающихся следов, указывающих на прошлые беременности.

Елизавета прекрасно знала, - люди шепчутся о применении ею для сохранения юности и красоты, за пределами отпущенного большинству женщин срока, черной магии. Слухи приносили определенную высокомерную радость. Конечно же, черная магия! Но она была обязана благодарить за внешний вид совершенно не колдовство, а собственные железную решимость и неустанную дисциплинированность. Елизавета критически рассматривала каждый кусочек пищи, маленькими глотками потягивала вино, жадно осушаемое остальными, проводила часы, втирая в кожу ароматизированные сливки и осветляя волосы лимонным соком. Если ей и удалось приостановить время, то лишь с помощью отказа потакать себе...чего нельзя было сказать о Неде.

Елизавета окинула Эдварда взглядом. Он вытянулся на постели, подпираемый несколькими наполненными перьями подушками, простыня небрежно прикрывала бедра. Когда Эдвард был одет, это не сильно бросалось в глаза, но сейчас никак не поддавалось маскировке - ее муж прибавил в весе. Ему еще повезло, подумала Елизавета, с тем, что он сам по себе крупный и способен перенести полноту лучше, нежели большинство. Тем не менее, она могла заметить начало возникновения двойного подбородка и чрезмерность собирающейся в складки плоти, размывающей линию талии, пока Нед лежал, как сейчас, развалившись. На лице также сохранился отпечаток избытка попоек и нехватки сна, глаза постоянно окружались синяками и чересчур часто наливались кровью.

Он до сих пор оставался привлекательным мужчиной, но на нем сказывалось плохое отношение к собственному телу. Во время созерцания мужа Елизавету посетило непрошенное видение будущего, она представила, что может обнаружить в его лице и раздобревшем теле предвестие грядущего. За каких-то десять лет, внезапно мелькнуло в ее мозгу, вся эта яркая красота исчезнет, сгорит, словно никогда и не было.

Твердой уверенности, что она чувствует в свете подобной перспективы, Елизавета не имела. В глубине души, ее скорее радовал собственный, более моложавый, по сравнению с Недом, внешний облик. Слишком много людей критично обсуждали пятилетнюю разницу в их возрасте, так и не получившую для нее определенного болезненного отзвука. Но она также вспомнила, как, впервые увидев Эдварда в отцовском имении в Графтоне, почти буквально задохнулась. Какое расточительство, подумала Елизавета и вздохнула. Какое ненужное проклятое расточительство.

Он растянулся, маня Елизавету в постель. 'Иди сюда, любимая. Давай посмотрим, не можем ли мы поселить в твоем чреве еще одного младенца'.

Она улыбнулась, но без особого восторга. Младшему ребенку недавно исполнилось лишь полгода, - за тринадцать лет брака Елизавета подарила супругу трех сыновей и четырех выживших дочерей. По ее мнению, этого было вполне достаточно для любой женщины. Пока лоно Елизаветы снова не зачинало, она надеялась, что происходит это по Божьей воле.

'Нед? Ты успел тщательнее обдумать сообщенную о Джордже месье Ле Ру информацию?'

'О чем?' - прошептал Эдвард в ее грудь, и Елизавета закусила губу, как можно сильнее подавляя раздражение.

Иногда она совершенно его не понимала. Оливье Ле Ру являлся посланником французского короля, приехавшим в Англию нынешним летом, ради переговоров о продлении семилетнего перемирия между двумя странами. Также Ле Ру нес ответственность за личные сообщения Людовика Эдварду, содержавшие утверждения старания Джорджа жениться на Марии Бургундской ради одной-единственной цели - использования бургундской армии в предъявлении прав на английскую корону.

'Как ты можешь смеяться над этим, Нед? Честно, я совсем тебя не понимаю'.

'Да услышит Господь мою хвалу ему, мало существует явлений опаснее понимания собственной женой!' Он улыбнулся, перекрывая протесты Елизаветы ртом.

'Прежде всего, любимая, Ле Ру не сообщил мне ничего такого, что ранее было бы покрыто тайной. Разумеется, Джордж стал бы претендовать на английскую корону, стань он герцогом Бургундским! Далее, подумай об источнике новости. Почему, как тебе кажется, Людовик решил покопаться в избитых слухах и придворных сплетнях, позиционируя их очевидным доказательством?'

'Чтобы продемонстрировать свою добрую волю?' - решилась Елизавета, на что Эдвард бесцеремонно расхохотался.

'Да, мой великий большой друг, король Франции! Позволь мне рассказать тебе о Людовике, Лисбет. Смею утверждать, тебе доводилось слышать о необычном египетском животном, называемом крокодилом? Итак, крокодил, как говорят, проливает над останками жертвы, только что им съеденной, обильные слезы. Если у нас когда-нибудь появится в королевском зверинце в Тауэре крокодил, скорее всего, я нареку его Людовиком!'

Елизавету это не развеселило. 'Нед, даже слепая свинья способна случайно отыскать желудь! Тебе не стоит сбрасывать со счетов предупреждение Ле Ру просто из-за того, что оно исходит от Людовика'.

'Лисбет, ты все еще не понимаешь. Почему Людовику хочется, чтобы я поверил в глубочайшую вовлеченность Джорджа в бургундские интриги? Он пытается опорочить не Джорджа, а мою сестру Мег. Людовику нужна в Бургундии свобода действий, поэтому он считает, что может получить ее от меня, убедив в замешанности Мег в планы Джорджа по захвату моего престола'.

'Да, но...' Елизавета остановилась, затаив раздраженный вздох. Эдвард больше не слушал жену, скользя рукой вниз по ее бедру.

Она совершила еще одну последнюю попытку. 'Нед, ты ошибаешься, не воспринимая Джорджа всерьез. Если бы только я могла заставить тебя понять это! Ты думаешь, что пребывание в Тауэре принесет какую-то пользу? Уверяю,- нет. Он только больше тебя возненавидит'.

'Я этого и ожидаю', - вежливо ответил Эдвард, в это же время раздвигая ее бедра и касаясь пальцами треугольника завивающихся между ногами мягких золотых волос.

Елизавета являлась реалисткой, сейчас она это доказала, признав свое дело проигранным. Не пришло сегодня время подталкивать мужа против Джорджа. Ей лучше будет подождать. Вероятно, как только его телесные нужды окажутся удовлетворены, вероятно, потом...Она приподнялась на локте и, наклонившись, подарила Эдварда долгим поцелуем в губы.

Эдвард подавил зевок, встряхнувшись, дабы озвучить сонный отказ. 'Любимая, мы, конечно, можем обсудить это завтра? Ничего страшного, Джордж, в конце концов, никуда не денется!'

'Смейся, если хочешь, Нед, но я повторяю, - этот человек - опасен! Ты не представляешь, что он говорил, какой яд разбрызгивал. Большую часть времени Джордж пьян и проводит дни, оскорбляя слуг и проклиная тебя. Он...'

Эдвард опять зевнул. 'В данный час ночи мне не сильно интересно, что он обо мне говорит. Почему бы тебе не рассказать мне об этом утром?...'

'Тебе, может быть, неинтересно, но мне кажется, что твоя госпожа-матушка сильно заинтересуется!'

Эдвард понял, что сон этой ночью продлится недолго. 'И как конкретно', - поинтересовался он в усталом смирении, - 'касается его яд моей матушки?'

Когда ей, наконец-то, удалось привлечь его внимание, Елизавета не казалась спешащей удовлетворить раздразненное любопытство. 'Джордж бормотал, как ты мог ожидать, об убитой им женщине, утверждая, что она отравила Изабеллу по требованию Вудвиллов. По его словам, затем ты казнил Бардетта, заставляя его замолчать. И, конечно, Джордж обвиняет тебя в крушении своих надежд жениться на Марии Бургундской, данной темой он действительно словно одержим!'

Эдвард уже раскрыл рот, чтобы спросить Елизавету, почему она так хорошо осведомлена о пьяных бреднях Джорджа, когда последовало продолжение: 'и стоит ему достаточно наклюкаться, он напоминает слушателям, что ты не законный король, ибо всем известно, - ты не являешься единокровным сыном герцога Йоркского, будучи зачатым английским лучником, с которым твоя матушка развлекалась в Руане!'

Эдвард нахмурился. 'Значит, он копается в этом старом поклепе?' - медленно произнес король. Он пришел в ярость, но больше из-за матушки, чем из-за себя. Мало кто, Эдвард был уверен, поверит когда-нибудь в данную конкретную часть ланкастерской скандальной демагогии. Божья правда в том, подумал он, что если существовала хотя бы одна верная жена после появления на свет Иисуса Христа, то ею была его матушка! Она являлась слишком гордой, дабы обращать внимание на слухи в питейных домах и забегаловках, но если ей придется узнать, что источником их оказался ее собственный сын...Нет, он этого не хотел. Джордж подарил Сесиль горя довольно, дабы того хватило на целых три жизни. Ему следует-

'Что ты только что сказала, Лизбет?' - внезапно резко спросил Эдвард. 'Повтори'.

'Я сказала, что он даже осмелился возводить клевету на твоих родных детей. Утверждает, якобы ни один из наших сыновей не должен наследовать твой трон, ибо они, так же как и ты, рождены вне брака. Если это не государственная измена, Нед, позволь спросить тебя...что тогда, во имя Господне?'

В течение одного неосторожного мига Эдвард похолодел, потрясение заставило кровь хлынуть по венам, а пульс - участиться. Как только здравому смыслу удалось возобладать, дыхание замедлилось. Он понял, чему служили пьяная болтовня Джорджа и ядовитый бред его расстроенного ума, не более того.

'Думаю, братец Джордж просто запутался в собственном языке' - тихо ответил Эдвард. 'Он утверждает, что...ты околдовала меня, чтобы устроить брак?'

Елизавета кивнула. 'Чем еще это может являться? Поистине, он даже больше лишен смысла, чем обычно. Не упоминая о словах, что наш брак юридически не состоятелен, а дети - незаконнорожденные, остальное представляется стремящимся к традиционной для него бессвязной тарабарщине, что слышишь от глубоко увязнувшего в выпивке человека. Что-то о погребенной в Норвиче правде, за исключением ее ложности, и странного упоминания твоего бывшего канцлера - Роберта Стиллингтона, но что все это значит...Нед! Нед, ты делаешь мне больно!'

Эдвард смотрел сквозь нее, но потом ослабил хватку, разжав впившиеся в кисть пальцы. Елизавета обиженно потерла запястье, но, взглянув в лицо мужу, не стала озвучивать просившуюся жалобу.

'Нед, в чем дело? Что не так?'

Эдвард не услышал ее, на секунду полностью обо всем позабыв. Его голова шла кругом. Господи! После всех этих лет! Он пребывал в твердой уверенности, что никто никогда ничего не узнает о Нелл! В абсолютно непоколебимой уверенности!

'Нед? Нед, ты пугаешь меня! Что такое?'

Он помотал головой, но усвоенная в течение жизни выдержка уже начала действовать, Эдвард снова вернул самоконтроль, достаточный, по крайней мере, чтобы с чудесной степенью спокойствия ответить: 'Ничего, Лизбет. Я лишь вспылил от того, что Джордж осмелился произнести о наших сыновьях столь отъявленный бред'.

Елизавета не поверила мужу, он это понял. Но не предоставил ей возможности возразить, отвернувшись и близко притянув к себе подушку, словно желая заснуть. Эдвард мог слышать рядом во тьме дыхание Елизаветы, неровное и неестественно громкое. Один из его псов вычесывал блох, ритмично щелкая когтями по камину. Скрипели ставни. Где-то, за окном волновалась птица, ее припев подхватила другая. Сердце Эдварда продолжало биться странными приступами и вздрагиваниями, так, как всегда колотилось накануне сражения. Нелл. Господи. Он много лет о ней не думал. А сейчас Джордж выяснил правду, узнал про нее. Но как ему удалось? Стиллингтон бы не рассказал, никогда бы не осмелился. Тогда кто? Господи, после всего этого минувшего моря времени!

Эдвард закрыл глаза, и перед ним сразу возникли очертания женского лица. Печальное прекрасное создание, восхитительное и далекое. Прекрасная Мадонна, как он однажды ее назвал, а она испытала потрясение, упрекнув его за богохульство. Но эпитет так ей подходил...крайне точно. Являлось ли это причиной того, что ему потребовалось заполучить Нелл...ее внешняя недоступность и непостижимость? Эдвард больше не знал ответа, если хоть когда-нибудь им владел. Это произошло слишком давно, давно позабытая страсть к уже мертвой женщине. Тайна, забранная ею с собой в могилу. Или же она? Именно Джордж должен был как-то наткнуться на правду...Как многое он узнал?

Показалось, что часы остановились, пока к Эдварду не пришло ощущение навечно воцарившейся ночи. Затем, без малейшего предупреждения, тьма рассеялась, и комнату залил солнечный свет, окутав постель ярким заревом. Король поморщился, отвернувшись от сияния, он так и не заснул.

С каждым следующим днем тревога Елизаветы возрастала. С ее супругом что-то обстояло не так. Она никогда прежде не видела Эдварда таким напряженным и озабоченным. Так как мольбы молодой женщины о разговоре не получали ответа, ее тревожные подозрения только умножались. Что его мучило? Почему Эдвард так резко настоял на возвращении в Лондон, хотя они собирались погостить в Виндзоре до наступления Михайлова дня? И почему он велел произвести в заточении Джорджа столь кардинальные изменения?

Как только они вернулись в Вестминстер, Эдвард распустил личных слуг Кларенса, заменив прежних стражей на людей, выбранных им лично, неразговорчивых ветеранов битв при Барнете и Тьюксбери.

Границы мира Джорджа внезапно съежились до пределов башни Бойя. По приказу Эдварда ему запретили принимать посетителей, внимательно проверяли совершаемые контакты и больше не допускали в Тауэр ввоза бочонков с мальвазией, доставляемых из погребов замка Гербер.

Елизавета призывала к этим мерам уже несколько месяцев, но, наблюдая их принимаемыми так резко, испытывала мало удовлетворения.

Она поймала себя на участившимся воспоминании о необычной реакции Эдварда на рассказ о пьяной болтовне Джорджа. При этом каждый раз ее шестое чувство тревожно кричало, указывая на еще не осознаваемую опасность.

Потом Эдвард неожиданно вызвал в Лондон Роберта Стиллингтона, епископа Бата и Уэльса. Елизавета никогда не могла взять в толк, почему Эдвард назначил Стиллингтона своим канцлером. Обладающий мягкими манерами, скромный человек, разменявший уже пятый десяток, он не мог похвастать ни интеллектом, ни честолюбием, обязательными для столь могущественного положения, и Елизавета не была одинока в изумлении, отчего Эдвард решил почтить Стиллингтона так щедро. Епископ использовал дарованную власть крайне ненавязчиво, а когда здоровье начало его подводить, показался почти испытавшим облегчение, сложив канцлерские полномочия и удалившись в родной Йоркшир. Елизавета не встречалась с ним в течение более, чем двух лет, и почувствовала потрясение при виде изможденного постаревшего мужчины, вводимого в личные покои Эдварда. Неужели он так болен? Но потом Стиллингтон бросил взгляд через плечо, и ее дыхание замерло. Увиденное Елизаветой на его лице представляло собой откровенный ужас, являя вид услышавшего приговор заключенного, готовящегося подняться по ступенькам к воздвигнутой для него виселице.

Елизавета внезапно остановилась. У дверей спальни Эдварда стояла Джейн Шор. Слоняющиеся рядом мужчины резко замолчали, кто-то - в замешательстве, большинство - в глубине души заинтересовавшись этой неловкой встречей королевских жены и возлюбленной. Рассеивание напряжения взяла на себя Джейн.

'Госпожа', - произнесла она и склонилась в глубоком покорном реверансе.

Елизавета равнодушно кивнула, дав Джейн знак подняться. Из двух женщин она ощущала себя попавшей в самую неловкую ситуацию. В силу непреодолимых обстоятельств Елизавета уже давно была вынуждена смиряться с несомненными изменами Эдварда. Кроме того, она считала Джейн менее неприятной, нежели большинство партнерш мужа. Джейн никогда не хвасталась милостью Эдварда и, что являлось равно важным в глазах Елизаветы, она казалась совершенно неосведомленной о преимуществах власти. Девушка использовала свое влияние также опрометчиво, как и тратила деньги. Она всегда была готова выслушивать тяжелые истории, давать деньги в долг, который вряд ли дождется возвращения, а когда ходатайствовала перед королем об исправлении нанесенных обид, то выступала от лица жертв, слабых. Ее бесхитростная щедрость принесла Джейн любовь лондонцев, однако Елизавета продолжала считать соперницу глупенькой простушкой.

Сейчас Джейн отпрянула от двери, хотя Эдвард вызвал именно ее, а Елизавета явилась непрошенной, тихо говоря: 'Я оставлю вас, госпожа'.

Войдя в спальню, Елизавета захлопнула за собой дверь. Эдвард находился один. На звук закрывшейся женой створки король, вопросительно нахмурившись, поднял взгляд, и она услышала демонстративный тон своего голоса: 'Ваша девка не придет. Я ее отослала'. Пожалела Елизавета сразу же. Слова приобрели собственное звучание, будучи порождены больше напряжением, чем ревностью.

Подготовившись к вспышке его гнева, она удивилась, когда Эдвард просто пожал плечами.

'Я правильно понимаю, что ты хотела увидеться со мной, Лизбет?'

Елизавета могла бы раздраженно воспринять его равнодушие, но оно лишь послужило подпиткой грызущим ее страхам. Она быстро метнулась к мужу, кинулась на колени и обхватила его руки своими ладонями.

'Нед, почему ты послал за господином Стиллингтоном? И какое отношение ко всему этому имеет Джордж? Я никогда раньше не видела, чтобы твои нервы были так натянуты и чувствительны. Тебе следует объяснить мне, что случилось. Я имею право знать!'

Эдвард оглядел жену с застывшим на лице очень странным выражением, которое ей не могло просто пригрезиться. 'Да', - ответил он, в конце концов. 'Да, я думаю, это право у тебя есть'.

Король дернул головой по направлению к столу. 'Плесни мне из графина. Себе тоже плесни. Тебе необходимо выпить', - объяснил он сухо.

Под слоем знакомой насмешливости Елизавета чувствовала что-то еще, чуждое и неожиданное. Ему сложно признаться мне в этом, внезапно пришло ей в голову, и мысль еще сильнее напугала женщину. Поднявшись, она быстро вернулась к Эдварду с наполненным вином бокалом, напряженно наблюдая потом, как он пьет.

'Не смотри так предвкушающе, любовь моя. Уверяю, эта тайна относится к разряду тех, которые ты не хотела бы знать'.

'Просто расскажи мне', - натянуто попросила Елизавета, и Эдвард кивнул.

'Смею ли напомнить мою неохоту жениться на тебе?'

Елизавета застыла в изумлении. 'Еще как', - ответила она ледяным тоном. 'Никто и никогда не позволит мне позабыть, что мое происхождение намного скромнее твоего. Это правда, благодарю тебя за напоминание, - мой отец всего лишь простой рыцарь, но тобой ни разу не замечалось, что матушка вышла из среды бургундской знати! Не понимаю, почему ты заговорил об этом сейчас...'

Эдвард прервал жену нетерпеливым жестом. 'Мое нежелание не имело никакого отношения к твоей семье. Оно объяснялось тем...' Елизавета видела, как муж набрал воздух в легкие. 'Тем, что я не был свободен, дабы вступать в брак'.

'Что?'

'Я не был свободен, дабы вступать в брак', - очень ровно повторил он. 'За два года до того, как мы обменялись матримониальными обетами в усадьбе Графтон, я попросил о верности другую женщину'.

Елизавета остановила на Эдварде взгляд. 'Ты с ума сошел, если говоришь такое', - задохнулась она. 'Ты не должен произносить подобного, даже в шутку. Если бы это оказалось правдой...то означало бы, что Церкви нельзя было признавать наш брак. Что все прошедшие тринадцать лет мы провели во грехе. Что наши дети... что наши дети станут незаконнорожденными'. Елизавета резко остановилась, у нее возникли проблемы с дыханием.

'Я не шучу, Лизбет', ответил Эдвард, внезапно уставшим голосом.

'Нет'. Она покачала головой, отходя, пока не почувствовала упирающийся в спину край стоящего позади нее стола. 'Нет, я не верю тебе'.

Он ничего не сказал, и Елизавета повторила уже тверже: 'Я не верю в это. Не верю!'

Эдвард начал пить, пока бокал не опустел, после тихо объяснив: 'Я говорю тебе правду. Ты прекрасно понимаешь'.

Под столом стояла скамеечка для ног. Елизавета придвинула ее к себе и присела. 'Кто?' Она облизала губы и снова спросила: 'Кем она была?'

'Элеонора Батлер. Дочь Шрусбери'.

'Господи!' Елизавета закрыла глаза. Дочь графа Шрусбери. Благословенный Боже.

Эдвард что-то говорил об Элеоноре Батлер, называя ее Нелл. Елизавета разобрала слова 'вдова' и 'женский монастырь', пытаясь сосредоточиться на его рассказе, найти в нем хоть какое-то здравое зерно.

'Батлер не является фамилией Шрусбери', - тупо заметила женщина. 'Значит, она вышла замуж?' Елизавета тут же удивилась, зачем спросила, и имело ли это малейшее значение?

Эдвард кивнул. 'В тринадцать лет она вышла замуж за сына лорда Стенли. Когда мы впервые встретились, Нелл уже на протяжении почти двух лет являлась вдовой'.

Елизавета втянула воздух. Не жена торговца, как Джейн Шор. Не светлая первая любовь, соблазненная и забытая. Дочь Шрусбери и невестка лорда Стенли. Милостивый, милостивый Боже.

На расстоянии вытянутой руки стоял кубок из венецианского стекла. Казалось, - язык распух и заполнил собой рот. Это жуткое ощущение напугало Елизавету. Она попыталась сглотнуть, потерпела неудачу и задумчиво взглянула на бокал. Поднять его не хватило смелости, ведь Елизавета понимала, что не сможет поднести кубок к губам, не расплескав. Она еще крепче вцепилась в стол и снова закрыла глаза. Сейчас ей станет дурно. Елизавета хорошо это чувствовала.

'Лизбет?' Эдвард стоял рядом, наклонившись над ней с встревоженным выражением лица. Стоило ему положить руку ей на плечо, как голова Елизаветы поднялась, тело судорожно дернулось и застыло.

'Не прикасайся ко мне', - предупредила она.

Никакого вопроса не прозвучало, но Елизавета его подразумевала. Эдвард отступил на шаг, смотря во внезапно сузившиеся глаза, горящие от ненависти лихорадочным блеском. Но также он видел, и как она побелела, как на ее висках и верхней губе выступили капли пота.

'Возьми это', - резко сказал Эдвард. 'Выглядишь так, будто сейчас потеряешь сознание'.

Эдвард взял кубок и протянул Елизавете. Но она выбила его из ладони мужа, отправив бокал вертеться волчком на полу между ними. От удара стекло треснуло, пропитав ковер янтарной пеной. Один из псов Эдварда выбежал вперед, - разобраться в случившемся. Он обнюхал растекающуюся жидкость и осторожно лизнул ее языком, затем снова повторил совершенный опыт. Елизавета подняла взгляд на Эдварда, потом - опустила его на разбитые осколки стекла. Как бы ей хотелось, подумала женщина, бросить их ему в лицо. Но от невозможности подобного поступка оставалось только резко пнуть собаку. Пес испуганно завыл, отпрянув в изумленной поспешности, а Елизавету наполнила дикая неконтролируемая и необъяснимая ярость от лицезрения, как он подошел к ее мужу за утешением.

'Почему?' - с горечью спросила она. 'Бога ради, почему? В конце концов, ты мог поделиться этим со мной. Ты сейчас у меня в таком долгу!'

'Почему, как ты думаешь?' Эдвард отвернулся и оборонительно пожал плечами. 'Я захотел ее, но девушка оказалась добродетельной. Иным путем получить желаемое не получилось'. Потянувшись за графином, он налил себе вторую порцию, произнося: 'Проклятие, Лизбет, мне было всего двадцать лет, я привык получать то, на что положил глаз, любыми путями. Я просто не подумал...'

'И ты считаешь, это тебя оправдывает?' Елизавета являла собой воплощенный скепсис. 'Потому что ты ее захотел, это дало тебе право? Так со мной поступить? Так поступить с твоими собственными детьми? Да как ты мог?'

'Довольно поздно для упреков', - холодно ответил Эдвард. 'Дело сделано, и что бы мы не сказали, его не поправишь'.

Елизавета поднялась на ноги. Стой он ближе, она бы его ударила. Но, так как расстояние было значительным, в ее силах оставалось лишь воспользоваться речью. Медленно и обдуманно женщина начала адресовать мужу все грязные эпитеты, что ей когда-либо посчастливилось услышать, с использованием брани, во владение которой никогда бы не поверила. Эдвард не перебивал, позволяя закончить монолог.

Когда поток ее оскорблений, наконец, иссяк, Эдвард сказал: 'Не стоит играть роль опечаленной супруги, Лизбет. Она тебе не идет. Нам обоим известно, что я дал тебе то, чего ты больше всего добивалась, - корону, носить которую так приятно. Даже если бы я рассказал о Нелл, ты все равно вышла бы за меня замуж. Не сомневаюсь, ради приобретения статуса английской королевы, ты охотно переспала бы и с прокаженным'.

У левого глаза Елизаветы запульсировала ослепляющая боль. Она не осмеливалась дольше оставаться с ним в этой комнате, не в силах предвидеть, что может натворить. Добравшись до двери, Елизавета на мгновение оперлась на нее, произнеся затем: 'Я никогда тебя не прощу. Никогда. Бога беру в свидетели, не прощу'.

'Да, Лизбет, не простишь', - тихо подтвердил Эдвард.

Елизавета уже готова была распахнуть дверь, но ее рука примерзла к задвижке, сжавшись в бессильном кулаке. Помоги ей Христос, но Эдвард прав. Какой выбор перед ней стоял? Она осела вдоль двери, чувствуя охвативший лицо жар, а затем ее желудок серьезно отяжелел, и Елизавета споткнулась на пороге гардеробной, упав на колени и начав изрыгать переполнявшую ее желчь.

Несколько секунд она сознавала только страдания, терзавшие тело. Потом Елизавета почувствовала под локтями его руки, поднимающие ее на ноги. Она пыталась извернуться, но, не имея сил, позволила Эдварду отнести себя на кровать. Женщина закрыла глаза, делая усилие избавиться от вида его лица, избавиться от открытия, которое не могла принять. Открытия, что их совместная жизнь являлась ложью, обманом, от самого начала. Елизавета слышала, как Эдвард передвигается по комнате, раз он приблизился к постели и обтер ее лицо влажной тканью. Она начала отворачиваться, но почему-то попытка не представилась стоящей усилий. Обнаружилось, что Елизавета даже не способна опять разозлиться. Она ощущала отупение, равнодушие и сильнейшую усталость.

Когда она открыла глаза, то увидела, как Эдвард подносит к кровати кресло. Заметив дрожание ее ресниц, он наклонился и спросил: 'Как ты думаешь, сейчас мы можем поговорить? Без использования обвинений или оскорблений?'

'Дай мне что-нибудь выпить', - ответила Елизавета и поняла, что муж предвосхитил просьбу, протягивая ей кубок. Она приняла его и начала пить крупными глотками. Спустя какое-то время Елизавета задала вопрос: 'Где она? Почему молчала?'

'Она мертва. Вскоре после того, как я открыл известие о нашем браке на чтениях Личного Совета, она постриглась в норвичском монастыре. Умерла же четырьмя годами позже, и была похоронена в церкви кармелиток'.

'Тем не менее, она молчала? Она должна была очень сильно тебя любить', - со злостью высказалась Елизавета, уловив, как искривился угол губ Эдварда.

'Да', - неохотно согласился он. 'Любила'. Они взглянули друг на друга, и Елизавета одержала маленькую победу в том, что Эдвард первым отвел взгляд.

'Кто еще знает? Глостер? Гастингс? Кто, Нед?' Она впервые назвала его по имени с момента, как Эдвард рассказал ей о Нелл Батлер. Елизавета хотела бы этого не делать, хотела бы не называть мужа так, словно они вернулись к нормальным взаимоотношениям, словно он мог получить прощение.

'Только Стилингтон. Больше никому ничего не известно. Да, Уилл, матушка и еще несколько человек в курсе моих связанных с Нелл затруднений, но они никогда не узнают о них правды. Дикону же тогда было десять или около того. Нет, тебе не стоит-'

'Господи!' Елизавета ровно села, ее глаза вдруг расширились от ужаса, рожденного поразившим ее пониманием. 'Стиллингтон! И монастырь, по твоим словам, в Норвиче! То, о чем бормотал Джордж! Норвич! Он знает! Нед, Джордж знает!'

'Не уверен', - мрачно отозвался Эдвард. 'Но боюсь, что так'.

Самообладание Елизаветы сошло на нет, по лицу начали струиться испуганные слезы, стекая на его сдерживающие ее руки. 'Разве ты не понимаешь, о чем я говорю, Нед? Когда ты умрешь, корона перейдет к Джорджу! К Джорджу...не к нашему сыну. И ему это сейчас известно, Джорджу известно!'

'Нет!' Он схватил ее за плечи и затряс. 'Нет, Лизбет, нет. Я не позволю такому произойти. Клянусь тебе, не позволю'.

Неподдельность искренности в его голосе заставила пойти на спад панику Елизаветы. Эдвард имел в виду именно то, о чем говорил. Появилось нечто, за что она могла уцепиться, спасительная ниточка, пусть и обтрепавшаяся. Женщина смогла более спокойно уточнить: 'Как он узнал? Ему рассказал Стиллингтон?'

'Нет'. Эдвард откинулся на спинку кресла, запустив руку в волосы и надавливая пальцами на виски.

'Я сказал, что Нелл сохранила мою тайну, это не совсем верно. Она хранила ее, пока оставалась жива, но, находясь при смерти, должна была совершить последнюю исповедь. Священник, разумеется, обязан хранить тайну и не может раскрывать поведанное ему. Только, видимо, по его мнению, этот грех представлялся крайне тяжелым. Прошлой зимой святого отца поразила смертельная болезнь, и монах решил, что не следует забирать такую тайну с собой в могилу. Поэтому...он написал Джорджу, человеку, которого рассматривал как законного наследника'.

'Господи, нет...' - выдохнула Елизавета, и Эдвард, встряхнув головой, быстро ответил: ' Нет, он не раскрыл историю Нелл во всей ее полноте. Уже за это нам стоит быть благодарными. Но он достаточно сказал, чтобы разжечь в Джордже любопытство, заявив, что тот может спросить у епископа Стиллингтона о Нелл Батлер и обо мне. Конечно, Джордж не терял времени, так и поступив. Он отправился к Стиллингтону со своими подозрениями и несколькими очень неудобными вопросами'.

'Ты же утверждаешь, что Стиллингтон ему не рассказал!'

'Не думаю, чтобы он так сделал. Святой отец утверждает, что он молчал, и я склонен ему поверить. Но он также говорит, что оказался захвачен врасплох, и мог лишь отрицать слышанное когда-либо о Нелл Батлер. Неумелая ложь, которую Джордж мог бы достаточно легко опровергнуть, - отношения Стиллингтона с семьей Нелл насчитывают почти тридцать лет'. При этих словах Эдвард сморщился, а затем добавил: 'Со всеми его недостатками, Джордж совсем не глуп. Он вполне способен сделать естественное умозаключение, что Стиллингтон был неискренен в вопросе о знакомстве с Нелл Батлер, а значит, имел на это вескую причину. Он также способен, наткнувшись на истину или ее большой фрагмент, стать опасным'.

'Ты подразумеваешь, что Джордж может прийти к выводу о заключении между тобой и Нелл Батлер тайного брака?' - спросила Елизавета.

Эдвард пожал плечами, устало ответив: 'О чем еще ему думать?'

На миг Елизавета забыла, как сильно нуждается в нем. 'Да', - язвительно подтвердила она. 'Могу понять образ его мыслей. Твои прошлые достижения естественно наводят на подобные предположения, разве не так?'

От данных слов Эдвард резко вскинул голову, его глаза были голубыми и загадочными, напоминающими небо летом, отчего Елизавета настроилась на колкий сарказм и насмешку, которыми он владел в совершенстве. Но вместо этого король усмехнулся.

'Да', - уступил он. 'Думаю, что наводят'.

Елизавета покачнулась, отпрянув от Эдварда, словно он ее ударил. 'Будь ты проклят', - беспомощно произнесла она и, отвернувшись, спрятала голову в подушке. 'Будь ты проклят, Нед, будь ты проклят!'

Он не обиделся, и Елизавета смутно поняла - почему. Эдвард победил. Она заявила, что никогда его не простит, но, в действительности, между ними ничего не изменится. Они продолжат жить, как раньше. Ей придется делить с ним ложе, вынашивать его детей, и, самое худшее заключается в том, что подобное будет происходить не по причине отсутствия у нее другого выбора. Худшее в том, подумала Елизавета, что она хотела, дабы так происходило.

Именно это понимание заставило ее ресницы распахнуться на него, сказать с неожиданным ядом в голосе: 'Нелл Батлер должна была оказаться самой непроходимой дурой во всем христианском мире! На ее месте я бы никогда не промолчала, никогда!'

Елизавета надеялась причинить Эдварду боль, но увидела, что ее старание пошло прахом. 'Ни секунды в этом не сомневаюсь, любимая',- холодно ответил он.

Елизавета снова попыталась выпрямиться, начав подниматься. Пока она это делала, ее взгляд упал на собственную свадебную ленту, расшитую сверкающими золотом и изумрудами, сочетающимися по цвету с оттенком глаз владелицы. Елизавета воззрилась на нее, сжав в ладони, будто она была талисманом. Потом женщина подняла голову и заявила кажущимся от этого угрожающим жестко контролируемым голосом: 'Что до меня, я являюсь твоей законной супругой и королевой, и моему сыну по праву рождения принадлежит корона. Так как он и твой сын, Нед, то именно тебе следует защищать данное право. Хотелось бы услышать от тебя, как ты намереваешься действовать?'

Он оттолкнул кресло назад, резко вскочив на ноги. 'Не понимаю, как у Джорджа может оказаться нечто большее, нежели подозрения?' - ответил Эдвард, наталкивая на мысль о тщательности выбираемых им слов.

'Нед, я не глупа, поэтому не надо обращаться со мной, как с идиоткой! Я знаю твоего брата, знаю образ его мыслей. Ему не нужны доказательства. С Джорджа довольно и простого подозрения'.

Он отошел от кровати, направившись к камину. Елизавета последовала за ним, схватив за руку, чтобы ему пришлось посмотреть ей в глаза.

'Ты не можешь оставить его в живых, Нед. Сам знаешь - не можешь. Не существует иного пути заставить Джорджа замолчать. Раньше или позже он начнет вещать, отыскав желающих его послушать. Еще остались верные Ланкастерам люди, те, кто глядит на Тюдоров, как на последних носителей ланкастерской крови. Считаешь, они не воспользуются Джорджем? Подумай, Нед, подумай! Что будет с Бесс? Как ей стать королевой Франции, если когда-нибудь выяснится, что она рождена вне брака? А наши сыновья... Что с ними будет?'

Елизавета замолчала, ее глаза напряженно исследовали лицо Эдварда. Потом рука женщины соскользнула с мужней, и она отступила назад. 'Но ты уже это знаешь', - медленно заключила она. 'Конечно, знаешь'.

Эдвард все еще молчал. Внезапно на его щеке дернулся мускул, что, как помнила Елизавета, являлось признаком крайнего напряжения.

'Ты не ответил мне, Нед. Что будет с нашими сыновьями? Чуть раньше этим вечером ты поклялся, что не позволишь Джорджу причинить им вред, что не позволишь ему предъявить требования на корону. Ты должен ответить мне, Нед, ответить, если действительно собираешься сделать это'.

'Да', - произнес Эдвард. 'Да, собираюсь'.

Глава двенадцатая

Вестминстер, октябрь 1477 года

В комнатах Эдварда от выжигающего глаза дыма плыл туман, а от смеха мерещился скрип. В неясном свете пылающих на стенах факелов сновали разносящие еду и напитки слуги. Большую часть дня моросил промозглый осенний дождь, но внутри помещения стоял гнетущий и спертый жар. Несколькими минутами ранее к Монаршей набережной привязали лодку Ричарда, и, изнемогая от затхлого воздуха, он уже чувствовал головокружение и нехватку свежести. Помимо значительного шума, его ощущения вмиг оказались осаждены множеством перебивающих друг друга запахов: горящих тисовых бревен, разлитого эля, собак, разогретых человеческих тел и мускусного аромата пудровых духов.

В течение нескольких секунд никем не замечаемый Ричард неподвижно стоял на пороге, окидывая взглядом разворачивающуюся перед ним картину. Он не увидел брата сразу, но большинство из присутствующих были ему знакомы. По крайней мере, мужчины, женщины являлись чужими, но всех их объединяла крайняя юность и некоторая вызывающая привлекательность. Они казались развлекающимися, каждый на свой лад. Звук густых голосов слишком сильно разносился, создавая шум, в котором ничего не удавалось разобрать. Одна из пар кружилась в танце, по всей видимости, позабыв и не принимая во внимание давнее прекращение исполнения музыки менестрелями Эдварда. Другие наблюдали, как несколько человек с ложки поят элем маленького медвежонка, кто-то выставил перед детенышем мелкую чашу с медовухой, а когда тот начал шататься и кружиться, то вызвал общий смех. Но в центре внимания находилась игра в кости, развернувшаяся на полу, посредине комнаты. Среди насмешливых высказываний и поощрительных аплодисментов одна из играющих женщин приподняла верхнюю юбку платья, медленно снимая с колена шелковую бахрому подвязки. Ее туфли, кушак и кольца уже лежали сброшенными в кругу, на глазах Ричарда она присоединила к их нагромождению конфискованную подвязку, добившись тем самым от зрителей хмельных поощрительных хлопков.

У ног Ричарда в кругу просачивающейся в материал пола луже лежала пустая бутыль из-под вина, чтобы закрыть за собой дверь, он отшвырнул ее ногой в сторону. В этот момент его взгляд выхватил вихрь блестящих светлых волос и, оглянувшись, молодой человек узрел Томаса Грея.

Тот не обращал ни малейшего внимания на игру в кости, всецело сконцентрировавшись на девушке, облаченной в яркое облегающее шелковое платье. Уголки рта Ричарда опустились, словно он только что попробовал нечто омерзительное. Как, во имя Господне, могут сыновья Елизаветы так охотно, даже горячо участвовать в кутежах Неда? Неужели их совершенно не смущает, что Эдвард столь открыто изменяет их матери? Это находилось за пределами понимания Ричарда, и он поймал себя на мысли о правоте Уорвика хотя бы в том, что Вудвиллы отравляют двор брата не менее уверенно, чем высыпанная соль - колодец или ручей.

Томас придвинул своего товарища к стене, вытянутой рукой преградив девушке дорогу, и сейчас потянулся, дабы демонстративно фамильярно разделить с ней вино из кубка. Не желая показывать, что заметил его присутствие, Ричард уже отворачивался, когда услышал, как Томас произнес громко разносящимся голосом: 'Это шутка не из числа приходящихся мне по нутру! Я хочу от вас извинений и прямо сейчас!'

Оглянувшись назад, Ричард увидел, что к Томасу с девушкой присоединился Гарри Стаффорд, герцог Бэкингем. Именно он, по всей вероятности, вызвал взрыв Томаса, хотя являл собой воплощенную невинность, непричастную к какому-либо из подобных намерений, произнося что-то слишком тихо, чтобы Ричард мог расслышать, и добродушно пожимая плечами. Вудвилл не казался успокоенным. Он шагнул к Бэкингему, на что последний, до сих пор улыбаясь, встряхнул головой. В это время Томас внезапно на него замахнулся. Молодой человек хотел нанести Бэкингему удар кулаком в живот, но в этот миг кто-то его отшвырнул, и рука Вудвилла встретилась только с воздухом. Потерявший равновесие Томас споткнулся и мог упасть, но быстро выпрямился и снова замахнулся.

Цели удар не достиг. Бэкингем благоразумно отступил от линии боя, и, тогда же, Ричард двинулся, схватил Томаса за руку и крутанул. Ему совсем не доставило труда припереть Томаса к стене, юноша был слишком изумлен для оказания сопротивления.

'В каком вертепе вы считаете себя находящимся? Это королевские покои, а не один из питейных домов Саутворка!'

Томас воззрился на него, не в силах поверить, что кто-то осмелился поднять на королевского родственника руку, как происходило сейчас. Но потрясение уже уступило место оскорбленности. На волне первого, самого мощного, побуждения он нащупал рукоятку своего кинжала.

Все преимущества принадлежали Ричарду, молодой человек был полностью спокоен и держал свой темперамент в узде. Пользуясь большей силой, чем в действительности требовалось, он перехватил руку Томаса, склонившись над ним так, что вес его тела препятствовал противнику в совершении даже легкого движения.

'Я бы даже желал, дабы вы вытащили из ножен этот кинжал', - презрительно сказал Ричард. 'Но вы не настолько пьяны, о чем мы оба знаем. Сейчас же возьмите себя в руки, прежде чем мы начнем привлекать чужое внимание!'

Томас моргнул, в его голове понемногу прояснялось. Впервые сосредоточив взгляд на Ричарде, он вдруг осознал, кто встал между ним и Бэкингемом. С узнаванием пришел и ужас, вызванный мыслью, что он чуть было не сотворил. Святой Боже, драка с Бэкингемом и так могла довольно дорого обойтись, но это! Если Нед когда-нибудь услышит...Данной догадки оказалось достаточно, дабы моментально отрезвить Томаса, он выглядел собирающимся быстро увериться, как в правоте Ричарда, так и в отсутствии посторонних наблюдателей.

Стоило ему почувствовать ослабление мышц Томаса, Ричард, отступив, отпустил его. Молодой человек выпрямился, уже начал удаляться, но потом очень тихо спросил: 'Предполагаю...предполагаю, вы захотите рассказать брату о...о всем этом?'

Наравне со светлой кожей матери Томас унаследовал от нее и характер, поэтому какие бы незначительные чувства его не посещали, они сразу же обжигали лицо юноши яркой краской. Сейчас он сильно покраснел, вплотную приблизившись к просьбе об одолжении ненавидимого им человека.

Ричард и не думал поступать таким образом, но причин снимать с плеч Томаса груз он также не видел. 'Если вы просите меня не делать этого, то я не в силах что-то обещать'. С оттенком ехидства юноша прибавил: 'Я бы решил, что вас больше встревожило то, что способен сказать Бэкингем. Ведь он тот, кого вы оскорбили сильнее'.

Тревога Томаса достигла почти смехотворного уровня. Оставив его разбираться с ней в меру имеющихся у Вудвилла возможностей, Ричард удалился.

Остановив слугу, он спросил его об Эдварде, но столкнулся лишь с извиняющимся неведением о местонахождении брата. Собираясь развернуться и покинуть покои, Ричард ощутил легкое прикосновение к своей руке.

Серо-голубые глаза, в точности такого же, как и у него оттенка, с игривым, но не до конца напускным удивлением смотрели на Ричарда.

'Всю жизнь мечтала оказаться свидетельницей чуда. Только не думала, что так скоро увижу подобное сегодняшнему падение Томаса Грея! Кем бы вы могли быть...Мерлином?'

Ричард узнал в собеседнице девушку, которую Томас так сильно пытался очаровать. Из-за этого он почувствовал по отношению к ней инстинктивное предубеждение, поймав себя на ее осуждении по причине характера предпочитаемого общества. Сейчас она также не производила на него благоприятного впечатления. Поднятое к Ричарду лицо можно было назвать хорошеньким, но губы выделялись жирным ярко-алым неизвестным в природе цветом, брови подверглись выщипыванию в форме модных тонких дуг, а от волос, платья и открытой ложбинки на груди исходил навязчивый аромат духов, окутывающий их обоих облаком лаванды. Молодой человек счел благоухание слишком сильным и приторно сладким, отчего, не удерживай она его за руку, непременно бы ушел.

'Хочу принести вам мою благодарность, господин'. Пока девушка говорила, ее голубые глаза исследовали Ричарда, неприкрыто и неторопливо вынося ему оценку, поочередно захватывая перстни с драгоценными камнями, мягкие кожаные испанские сапоги, подбитый мехом плащ. Машинально исправляя свой способ обращения, она улыбнулась, произнеся: 'Было крайне любезно с вашей стороны так вмешаться, мой господин. Я искренне боялась, что мы окажемся замешанными в драку - здесь, в самих королевских покоях. Не схвати вы Тома за руку...и потом, когда я видела, как он потянулся за кинжалом, спаси нас Дева Мария!'

'Вам не следовало волноваться. Томас Грей не из тех, кто вытащит кинжал, если существует возможность пролития также и его собственной крови'.

Девушка издала пораженный смешок. 'Господи, а вы любитель прямого разговора, не так ли? Да, я знаю, Тома не слишком любят при дворе, но он не такой уж и плохой, в действительности, он не злой. Нынешняя ссора с Бэкингемом... Его крайне искусно вынудили ее начать'.

Ричард продолжал стоять на позиции скептика. 'По-моему, было совершенно не так'.

Девушка победоносно кивнула, словно он только что доказал ее точку зрения. 'В точку! Мой господин Бэкингем обладает на это особым чутьем - как выцеживать из человека по капле крови, не переставая в процессе улыбаться! Именно таким образом он поступил с Томом, посоветовав ему поостеречься, ведь браконьерство в королевском лесу карается повешением'.

'С какой стати данный совет заставил Грея корчить из себя подобного дурака?'

'Ясно, что вы не часто бываете при дворе. Бэкингем куснул Тома на мой счет...Я - Джейн Шор'.

Она представилась так, словно это что-то могло Ричарду сказать. Имя казалось смутно знакомым, но секундная взаимосвязь явлений от него ускользнула. Поняв его недоумение, девушка подарила Ричарду сожалеющую улыбку и терпеливо объяснила с определенной долей простодушной гордости: 'Я подруга короля. Понимаете сейчас, почему Том так вскипел?'

Ричард сразу вспомнил, где слышал ее имя. Вернувшись в прошлом году из Лондона, Вероника привезла удивительный слух, утверждающий, что Эдвард добился от Папы Римского пожалования одной из своих подруг развода. Основой послужила мужская слабость супруга дамы. Значит, речь шла о Джейн Шор. Именно эту женщину вожделел Томас Грей. Любимую подругу Неда. Господи!

'Думаю тогда, мой вопрос следует задать вам', - произнес он с иронией, не заключающей в себе ни дружелюбности, ни лести. 'Он здесь?'

Девушка кивнула, указав головой в направлении закрытой двери спальни. 'Там. Ему плохо - слабость. Слишком много мадейры выпил'.

Зная о давно известной устойчивости брата перед крепкими напитками, Ричард нахмурился, осматриваясь в наполненных людях покоях. Тут он впервые заметил Уилла Гастингса, развалившегося на одном из глубоких подоконников. Но, даже узнав Уилла, Ричард понял, что не стоит искать повода к нему приблизиться. Гастингс от души напился и держал на коленях девушку, выглядящую лет на шестнадцать, в крайнем случае, на семнадцать. Ричард посмотрел на то, как Уилл ласкает партнершу, на кружащегося в странном ритме налакавшегося медвежонка, и внезапно решил, что не станет ждать Неда, потому что не желает разговаривать с ним здесь и сейчас.

'Вам не слишком по душе наблюдаемая картина, правда?'

Ричард вздрогнул, почти позабыв о стоящей рядом с ним Джейн Шор. 'Нет', - ответил он односложно. 'Нет, мне она не по душе'.

Джейн привыкла являться центром мужского внимания, заставлять сильный пол смотреть на себя с вожделением, но тут ей постепенно становилось ясно, данный конкретный мужчина взирает на нее иначе. Тем не менее, испытываемая сейчас обида относилась не к собственной персоне, а сопровождала негодование от его дерзости осуждать Эдварда, пусть и не напрямую, поэтому с внезапным пылом девушка заявила: 'Вам нет необходимости делить с королем его развлечения, но, по моему мнению, достаточно самонадеянно вершить над ними суд!'

Ричард окинул ее взглядом, резко затем рассмеявшись, ибо его поразила нелепость создавшегося положения, в котором спор о нравственности следовало вести с любовницей брата. Молодого человека позабавило, как девушка защищает Неда, но он также нашел это немного трогательным, а потому в глазах юного герцога Джейн отчасти поднялась. В первый раз ему пришло в голову, что понимание причины ее притягательности для Неда вполне возможно. Они с Елизаветой настолько отличались друг от друга, насколько вообще могут отличаться две женщины.

'Вы думаете, королю не нужно пытаться расслабиться, пытаться выкинуть из головы свои проблемы, пусть хоть на несколько часов? Учитывая напряжение прошедших недель, когда его собственному брату грозит обвинение в государственной измене, сейчас ему это необходимо больше, чем когда-либо'.

Потрясение от столь обыденного обсуждения положения Джорджа окатило заинтересованность Ричарда волной холода. 'И об этом вам также известно'.

Девушка смотрела на него в некотором удивлении. 'Почему нет? О данной ситуации при дворе уже несколько недель знают все!'

Да, с горечью подумал Ричард. Все знают. Один он остался в неизвестности. Ему одному Нед не удосужился рассказать.

Эдвард резко отворил дверь. В его голове пульсировала тупая боль, не обратить внимания на которую представлялось невозможным. Полоскание полости рта миррой и медом уже доказало свою никчемность в борьбе с наполняющим его леденящим язык кислым привкусом.

Рядом тут же оказался Томас - с взъерошенными волосами и возбужденный. Равнодушно заметив смятение пасынка, Эдвард потянулся за своим кубком, но после того, как подавился глотком, сразу отпихнул его назад. Как может человек добровольно предпочитать мальвазию? Хотя она являлась самым любимым напитком Джорджа! Как на него похоже, даже вино любит пагубного действия! Но почему Эдвард должен сейчас о нем думать? Почему Джордж вторгается этим вечером в каждую его мысль? Он резко обернулся к Томасу, раздраженно поинтересовавшись: 'С какой стати все эти люди топчутся здесь как огромное стадо баранов? И где Джейн?'

Томас пожал плечами. 'Сие мне неизвестно. В последний раз я ее видел в углу - наедине с вашим братом'.

'С Диконом?' Эдвард крайне заметно изумился. 'Здесь, этим вечером? Ты уверен?'

'Абсолютно уверен'. Слишком задетый, чтобы следить за языком, Томас опрометчиво бросил: 'Что до того, там ли они до сих пор, ответить вам не могу'.

'Джейн и Дикон?' - холодно улыбнулся Эдвард. 'Однажды я уже объяснял тебе, Том, что без радости терплю дураков. Окажись я на твоем месте, задумался бы над этим'.

Он не стал ждать ответа Томаса, выхватив взглядом голубое пятно платья Джейн и двинувшись в его направлении. Девушка увидела короля раньше Ричарда. Пока она улыбалась, приветствуя его любящим взглядом, Эдвард протянул: 'Замечательно, значит, вы для себя выбрали гарантированно уединенный уголок? Надеюсь, я не помешал?'

У Джейн опустились уголки рта. Матерь Божья, он действительно напился сегодня вечером! 'Мой дражайший господин',- пробормотала она, - 'конечно вы...вы не думаете...'

Этим вечером Ричард находился в не подходящем для игр духе. 'Оставь, Нед', - произнес он нетерпеливо. 'Разве не понимаешь, как пугаешь ее?'

Джейн продолжала стоять с раскрытым ртом, когда она повернулась, чтобы взглянуть на Ричарда, сережки девушки отчаянно зазвенели. Ей ни разу не приходилось слышать, чтобы кто-нибудь так бесцеремонно разговаривал с Эдвардом, даже Уилл вел себя иначе. Вдруг она поняла, кем являлся Ричард, кем ему следовало оказаться, и от смущения ощутила окатившую тело волну жара.

Обняв рукой ее талию, Эдвард не переставал улыбаться. 'Ты действительно решила, что я говорил всерьез, любимая? Да, Дикон, вот это неожиданность. Не думал обнаружить тебя в Лондоне еще почти две недели'.

'Нед, нам необходимо побеседовать'.

'Надеюсь на это, мы же не виделись более полугода! Джейн, вытащить данного парня из Йоркшира то же самое, что выдергивать зубы! Никогда не постигну, что его так обворожило на северных вересковых болотах, но-'

'Сейчас, Нед. Это не терпит отлагательств'.

Джейн больше не слушала. Как могла она позволить одурачить себя подобным образом? 'Вы мало знакомы с придворной жизнью', - заявила девушка незнакомцу, назвав его, вдобавок, самонадеянным! Господи! Но спустя почти минуту ее чувство юмора снова вернулось, и Джейн с трудом подавила смешок. А ведь, в конце концов, это забавно, и, похоже, что Нед сочтет ситуацию довольно веселой. Безразличие Ричарда не задело тщеславие девушки, ведь всем было известно, как тот 'трясся' над своей женой. Мысли настолько поглотили внимание Джейн, что Эдварду пришлось дважды окликнуть ее, прежде чем она осознала его к ней обращение.

'Ну? Ты идешь или нет?'

Чрезвычайная привычка к потаканию капризам Эдварда никогда не позволяла Джейн задать ему вопрос, поэтому она поторопилась последовать за возлюбленным в его спальню. Тем не менее, оказавшись там, девушка внезапно пожалела о своем моментальном подчинении. Ричард совершенно не хотел ее присутствия здесь. Он взирал на Джейн со столь сильной неприязнью, что она вспыхнула, даже решив извиниться за собственное присутствие, оправдывая настойчивость короля.

Чувствующим себя вполне свободно казался один Эдвард. 'Иди сюда, любимая', - указал он, похлопывая по кровати. 'Хорошо, что ты вернулся, Дикон, но почему твое расхаживание по комнате напоминает вышедшую на охоту кошку? Сядь и расскажи мне о проделанном путешествии. Могу я предположить, что ты привез с собой Анну? Где вы устроились? В замке Байнард?'

'Нет. В Кросби плейс'.

Казалось, что Эдвард не заметил отрывистости ответа. 'Да, я забыл. Ты же знаешь Кросби-плейс, Джейн? Помнишь...этот огромный усадебный дом на Бишопсгейт- стрит. Мой брат снял его в прошлом году у вдовы Кросби, и, исходя из услышанного мною об этом, живет там в большей роскоши, чем та, что я могу себе позволить!'

'В действительности, прекрасный дом', - вежливо согласилась Джейн, бросив затем на Эдварда умоляющий взгляд. 'Любимый, я чувствую, что не должна здесь находиться. Ясно видно, Его Милость Глостер намеревается обсудить некоторые вопросы исключительно наедине с тобой...'

'Она права, Нед, у меня есть подобное намерение'.

Прежде чем Эдвард смог ответить, Джейн поднялась на ноги, а Ричард направился открыть для нее дверь. На краткий миг короля посетило искушение окликнуть ее, но он почти сразу отверг данную мысль, Джейн, в лучшем случае, только бы отложила неизбежное.

Ричард аккуратно притворил дверь. 'Как я понимаю, ты собираешься судить Джорджа по обвинению в государственной измене', - ровно, почти обыденно уточнил молодой человек.

Совершенно не такого начала ожидал Эдвард. 'Да', - ответил он осторожно. 'Собираюсь'.

'Ясно...И думаю это как-то ускользнуло из твоей головы? Или ты не счел положение достаточно важным, чтобы дать мне о нем знать?'

'Прекрати язвить, Дикон'. Эдвард сел на кровати, обороняясь, словно в оправдание: 'Я хотел сообщить тебе, как только ты вернешься в Лондон'. Он начал подкладывать под спину подушки. 'Как ты узнал?'

'По пути на юг мы остановились в Беркхамстеде'.

Ответ заставил Эдварда замолчать, но отразиться внутреннему замешательству на лице он не позволил. 'Сожалею, что это принесло матушке горе', - бесстрастно произнес король, 'но выбора у меня не было'.

'Послушай, Нед, я не оправдываю Джорджа за совершенные им проступки. Я последний человек в числе тех, кто способен бы был это сделать. Но обвинение в государственной измене...не понимаю. Почему именно сейчас? Ты простил Джорджу его прошлые предательства, простил то, что простить почти невозможно. Обвинить его сейчас в измене...Это то же самое, что использовать арбалет в сбивании на землю воробья. Для меня подобное положение просто не имеет смысла. Разумеется, его предательство в истории с Уорвиком обладало гораздо более опасными последствиями, нежели отдающие винными парами планы, состряпанные буквально на днях!'

'Объясни это Анкаретт Твинихо', - огрызнулся Эдвард, и Ричард задохнулся.

'Это не справедливо', - воспротивился Ричард. 'Тебе известно, что я считаю смерть этой женщины не менее, чем убийством. Но также тебе известно, что Джордж не способен отвечать за все, им сотворенное. Нед, нам же обоим это уже какое-то время понятно'.

'И что ты предлагаешь? Чтобы я сидел, сложа руки, пока он издевается над законами нашего государства? Чтобы я позволил ему развлекаться, совершая убийства? Ответь мне, что конкретно ты от меня требуешь, Дикон? Не обращать внимания на преступления Джорджа и предоставить судить его Господу Богу?'

Ричард отшатнулся, ему не часто доводилось видеть Эдварда таким раздраженным. 'Конечно же, это не то, что я от тебя хочу', - медленно ответил молодой человек. 'Разве я хоть как-то возражал, когда ты в прошлом июне отправил Джорджа в Тауэр? Данный шаг был оправдан и вынужден. Но я не могу сказать того же об обвинении в государственной измене. Не сейчас'. Ричард помедлил и сказал: 'Неужели ты не подумал о нашей матушке и о Мег? У нас с тобой есть сто разных причин не доверять Джорджу, и я честно тебе признаюсь, как бы сильно я его раньше не любил, это чувство полностью ушло, умерло шесть лет тому назад. Но с матушкой ситуация иная. Она-'

'Я не желаю далее обсуждать эту тему', - резко прервал Ричарда Эдвард. 'Я выслушал тебя, причем, во время, когда всем остальным посоветовал отправляться к черту. Мы ни к чему не пришли. Ты заявляешь, что обвинение в государственной измене не оправдано и не нужно? Что до меня, оно более, чем оправдано, это был единственный шаг, который я мог предпринять. Почему еще, по твоему мнению, я так поступил? Или ты считаешь, я так развлекаюсь нынешней зимой? Гоню скуку, обвиняя собственного брата в государственной измене?'

Пораженный Ричард покачал головой. 'Бога ради, Нед, что с тобой этим вечером не так? Я пришел сюда не ссориться с тобой. Я лишь пытаюсь понять твои мотивы, посмотреть на положение твоими глазами. Неужели настолько сложно ответить мне, когда я прошу тебя объяснить причины?'

'Я думаю, что мои причины должны говорить сами за себя. Не ожидай, что я буду рассказывать тебе о совершенных Джорджем прегрешениях, они известны тебе, так же, как и мне. Если хочешь сейчас остаться и поговорить о других предметах, добро пожаловать, обрадуешь меня сильнее, чем можешь подумать. Но если ты настроен обсуждать Джорджа, должен напомнить, полночь почти наступила, а тебя в Кросби Плейс ждет любящая жена'.

Между братьями воцарилась напряженная тишина. 'Ты прав', - в конце концов, произнес Ричард. 'Уже поздно'. Он остановился у двери.

'Тебе не по душе придется услышать это, Нед, но матушка крайне удручена происшедшим. Мне кажется, она значительно успокоится, если я смогу написать ей, что ты собираешься только разбудить в Джордже каплю здравого смысла. Дашь ли ты мне позволение уверить ее в данном убеждении? Разрешишь ли ей сказать Джорджу, что топор палача ему не грозит?'

Ричард задал вопрос больше в риторической форме, чем серьезно, ему никогда бы не пришло в голову, что Эдвард способен потребовать смертной казни. Но сейчас он увидел, как лицо брата отвердело, как тот, так и не ответив, отвернулся.

'Господи', - еле слышно вырвалось у Ричарда, внезапно осознавшего правду. 'Ему действительно грозит плаха? Ты намерен вынести Джорджу смертный приговор?'

При этих словах Эдвард поднял голову. 'Формулировка приговора зависит', - холодно сказал он, 'посчитают ли Джорджа виновным или нет'.

Глава тринадцатая

Лондон, январь 1478 года

'Это все письма, мой господин?'

Ричард поднял взгляд именно в тот момент, когда его секретарь пытался скрыть отчаянное зевание. Было намного позднее, чем казалось молодому герцогу. С той минуты, как колокола звонили к вечерне, минуло уже несколько часов.

'Еще лишь одно, Джон. Хочу, чтобы ты изъял письмо от лорда-мэра Йорка и городских старейшин, где они просят меня вмешаться и поговорить с моим братом, королем, относительно тех незаконных рыбных садков на реке Эр. Напиши им, что я обсудил этот вопрос с Его Величеством и, по прибытии в Миддлхэм, лично рассмотрю план размежевания рек Уз, Эр и Уорф, а также прослежу, чтобы все неутвержденные по закону рыбные садки были сняты'. Джон опять зевнул, и Ричард проникся к нему сочувствием.

'Совсем скоро наступит следующий день. Просто зафиксируй смысл моих слов, а полный ответ можешь написать завтра'.

Джон Кендалл служил Ричарду уже несколько лет, довольно долгих, дабы свободно проворчать в эту секунду, встретившись с герцогом взглядами. 'Вам тоже не мешало бы приготовиться ко сну, слишком уж вы мало отдыхали за прошедшие недели'. Поймав озаривший лицо Ричарда заинтересованный блеск, он усмехнулся, весело сдаваясь: 'Да знаю я. Бурчу, словно впавшая в детство старая нянька! Но стоило вашей госпоже супруге уехать, стало необходимо, чтобы кто-нибудь приглядел, заботитесь ли вы о себе! Надеюсь, она скоро вернется!'

'Как и я!'

С тех пор, как Анна отбыла в Миддлхэм, минуло пять недель. Ричард не хотел ее отъезда, он даже всерьез задумывался, не запретить ли его. Но молодой человек понимал важность для жены пребывания рядом с сыном, Неду еще не исполнилось и пяти лет, он был слишком мал, чтобы проводить Рождество без обоих родителей. Нет, Ричард не мог винить Анну за такой шаг, как бы сильно по ней не скучал. Как не мог он корить ее за большее, чем должно волнение по поводу случающихся с ребенком случаев жара и приобретения синяков. Анна накручивала себя: любовь, которую ей следовало посвятить целому питомнику, оставалась невостребованной, не имея иного выхода, кроме Неда. Не то чтобы, поправил себя Ричард, она не пыталась проводить точно такую же политику с Джонни, у них были чудесные взаимоотношения. Но Нед принадлежал матери полностью. Нед, одновременно являвшийся и ее первенцем, и ее последним ребенком.

Словно кошка с одним-единственным котенком, подумал Ричард, и видит Бог, как это не похоже на стервозную милую невестку Анны! Ее старшему мальчику исполнилось только семь лет, но уже с трех он владеет собственным расположенном в Ладлоу двором.

Тревожила ли Елизавету необходимость отпускать своего сынишку в таком нежном возрасте? Ричард больше не оправдывал доставшуюся брату королеву ни в одном из ее деяний, поэтому считал, что нет. Разумеется, она поступила так во имя политических интересов, возлагая надежды на укрепление преданности Валлийской Марки с помощью физического присутствия там принца Уэльского. Герцог согласился, это может оказаться оправдано, но он продолжал рассматривать подобную стратегию как крайне плохо продуманную, ведь она значила, что ребенок будет воспитан исключительно дядей, Энтони Вудвиллом, и лишь изредка получит возможность увидеть родителей. Эта система представлялась неудобной не одному Ричарду, в действительности, мало кто удовольствовался зрелищем внушения будущему королю верности семейству Вудвиллов и впитывания им их духовных ценностей.

В области конюшни залаяли собаки, и Ричард поднял голову, привычно стараясь различить принадлежащие Гаретту низкие раскаты. Он почти сразу спохватился, недоумевая над устойчивостью привычки, ведь прошло уже несколько лет, как молодой герцог смог забрать большого пса из Миддлхэма. Разменяв сейчас тринадцатый год, Гаретт в эти дни мало чем занимался, кроме дремы под ласкающими лучами солнца да упрямого следования по пятам за маленькими сыновьями Ричарда.

Когда собаки прекратили свой лай, Ричард подошел к эркеру окна. Увидев, что несколько лошадей были введены во внутренний двор, а не оставлены в конюшне за часовней, он удивился. Стекло запотело, мутно отражая происходящее, и молодой человек протер его кулаком, вовремя очистив для наблюдения, как слуги собрались вокруг укутанной в подбитый серебристым лисим мехом плащ женщины. Пока она спускалась, капюшон с ее головы упал, и в отблеске факельного пламени Ричард узнал свою жену.

Анне уже не было холодно. В спальне жарко растопили камин, на постель доверху накрыли одеялами. Тем не менее, она еще и очень устала. Путешествие из Миддлхэма на юг отняла целую неделю, заполненную пронизывающими ветрами и низкими температурами, сегодня Анна находилась на ногах с самой зари, сразу покрыв подарившие ей синяки тридцать восемь миль. Занимаясь любовью с Ричардом, она сумела на время позабыть об усталости, но сейчас та опять к ней возвращалась.

Прикоснувшись к шее и плечам мужа, Анна обнаружила, что под ее рукой его мышцы натянулись и отвердели.

'Любимый, как ты напряжен! Перевернись, и разотру тебе спину, может статься, это поможет заснуть'.

Ричард сделал, как она просила и Анна, презрев собственное изнеможение, начала изо всех сил снимать его усталость.

'Ричард, до меня дошло, что Джорджа привлекли к суду', - тихо произнесла девушка. 'Не хочешь рассказать мне об этом?'

Молодой человек поморщился, так как ее пальцы затронули особенно чувствительную точку в центре его спины. 'Анна, то, что ты слышала - ложь. Состоялся не суд. Состоялось вынесение приговора, в процессе которого единственными свидетелями оказались обвинители, ни единого доказательства не предъявили, а сам вердикт стал озвучанием предварительно вынесенного решения'.

'Расскажи', - с мягкой настойчивостью повторила Анна, но Ричард не нуждался в уговорах.

'Парламент созвали в тот же день, когда заключили брак между вторым сыном Неда и маленькой наследницей герцога Норфолка. По обвинению в государственной измене Джорджу вынесли Билль о лишении гражданских и имущественных прав'. Ричард помолчал, а потом неохотно добавил: 'Нед лично предложил его'.

Анна была поражена, - являлось почти неслыханным, чтобы король лично требовал утвердить Билль о лишении гражданских и имущественных прав.

'Какие обвинения ему предъявили?'

'Пеструю мозаику нарушений, ни одно из которых само по себе не оправдывает смертного приговора в отношении человека, занимающего равное с Джорджем социальное положение. Нед обвинил его в распространении историй о несправедливом предании казни Томаса Бардетта. В насаждении старой сплетни о незаконнорожденности Неда и, следовательно, о неправомочности занимания им английского трона. В тайном хранении документа дней правления Гарри Ланкастера, объявляющего Джорджа наследником престола в случае бездетности твоего брака с сыном Гарри'.

'Но, Ричард, этой бумаге уже слишком много времени! Гарри и Эдуард умерли почти семь лет тому назад, и, если и осталась какая-то часть Ланкастерской крови, то она в разведенном состоянии течет в жилах единоутробного брата Гарри из Уэльса, Джаспера Тюдора. Какое значение у этого может быть сейчас?'

'Может', - мрачно ответил Ричард, - 'ведь придать это значение решил Нед'.

'Не понимаю, в самом деле, не понимаю. Не то, чтобы я хотела оправдать сотворенное Джорджем. Но его прошлые предательства носили более серьезный характер, тем не менее, Нед склонялся к их прощению. Почему сейчас, Ричард?'

'Хотел бы я знать. Поверить не могу, что Нед способен осудить собственного брата на смерть только потому, что потерял в его отношении терпение! Однако он приложил уйму сил к осуждению Джорджа за измены, нарушенные обещания и вероломство, повторяя, что снова и снова прощал ему преступления, в ответ вызывая у того насмешку над проявленным милосердием. Даже сейчас, сказал Нед, он охотно простил бы Джорджа, продемонстрируй брат только истинные угрызения совести и душевное раскаяние'. Анна почувствовала, как Ричард напрягся, он сразу категорично добавил: 'И в этом Нед солгал. Он и не собирался прощать Джорджа. Не в этот раз'.

'Должно быть, лицезрение происходящего причиняло боль'. Наклонившись, Анна прикоснулась к затылку Ричарда губами.

'Может статься, я ошиблась, настояв, чтобы ты рассказал о случившемся...'

'Нет', - ответил он. 'Я хочу с тобой поделиться'.

'Что с Джорджем? Что он сказал?'

'Он все яростно отрицал. Но, в конце концов, так отчаялся, что потребовал Божьего суда с помощью поединка. Нед только...взглянул на него'.

'О!' Это был непроизвольный отклик, больше относящийся к чувствам Анны по отношению к затравливаемому животному, которое все же угодило в капкан, хотя она и наслаждалась неотделимым от процесса охоты возбуждением, девушка всегда предпочитала, по возможности, избегать совершения убийства.

По видимости, мысли Ричарда приняли аналогичное направление, так как он очень тихо спросил: 'Я когда-нибудь рассказывал тебе о лисенке, которого поймал шестилетним мальчиком? Это случилось в Ладлоу, летом, накануне разорения города Ланкастером. Один из городских мальчишек помог мне его заманить. Малыш был наполовину измучен голодом, болен, но, увидев нас, потерял от страха голову. Он продолжал пытаться зарыться в нору, стараясь ускользнуть туда, где никого бы не находилось, постоянно беспомощно кусая наши руки, веревку, даже окружающий его воздух...'

'Ричард, не надо! Никогда не думала, что стану сочувствовать Джорджу, но...что с Недом? Он до сих пор отказывается обсуждать это с тобой?'

'Никому из нас еще не удалось ничего добиться. Матушка с декабря пребывает в Лондоне, а Мег...едва ли проходит день, чтобы из Бургундии не прибыло еще одно ее письмо. Даже моя сестра Элиза, годами с Джорджем не общающаяся... Даже Элиза умоляла Неда не делать этого'. Ричард перевернулся на спину, и Анна увидела, как он был взволнован на самом деле.

'Нам с Элизой легче, мы не сильно верим Джорджу на слово. Но Мег продолжает видеть в нем младшего брата, с которым рассталась, выйдя замуж, а матушка...' Он покачал головой, но потом подавляемая в последние недели ярость прорвалась.

'Анна, Господи, я просто не могу понять происходящее, ничего из него! В действительности Нед не хочет так поступать, жизнь свою ставлю на кон. Продемонстрировать всему миру этим шагом позор Джорджа, принести матушке и Мег подобное горе...и все время знать, что Джордж не способен стать иным, чем есть! В этом совершенно отсутствует смысл. Но ничего из произносимого нами не кажется для Неда имеющим значение. Сейчас ясно видно, он обращает внимание только на один голос - принадлежащий ей!'

Анна благоразумно промолчала. Она не сомневалась, - именно Елизавета настаивала, чтобы Нед осудил Джорджа на смерть, как сделал бы это любой из Вудвиллов. Но девушка считала почти невероятным, чтобы ее деверя можно было заставить сделать то, что ему делать совершенно не хотелось. Данное умозаключение, однако, не относилось к разряду тех, которыми она собиралась делиться с мужем. Если Ричард нуждался в поддержке, Анна не желала оказаться той, кто ее у него отнимет. Она решилась и вместо того, чтобы поделиться своими мыслями, произнесла: 'Любимый, давай не будем больше говорить о Джордже. Не этим вечером'.

Эдвард был в Расписной Палате. Его, как обычно, окружала толпа, в центре внимания которой он находился. Тем не менее, король казался безучастным к людям вокруг, оставшимся наедине с собственными мыслями. Мыслями, абсолютно не доставляющими ему удовольствия, держал бы пари Уилл.

Король тут же посмотрел в направлении друга, но брошенный за спину Уилла взгляд исходил из невидящих и налитых кровью глаз. Таким вымотанным мне его никогда замечать не приходилось, подумал с тяжестью на сердце Гастингс. По меньшей мере, можно сказать, что сегодня он выглядит старше собственных тридцати пяти лет. Что, во имя всех святых, он собирается делать? Минула целая неделя с момента вынесения Кларенсу смертного приговора. Но Эдвард ничего не предпринимает. Стоит и пьет. Почему? Если он не горит желание отнимать у Джорджа жизнь, зачем обвиняет в государственной измене?

В этой истории присутствовало множество не доступных пониманию Уилла вопросов. Их словно тьма окутывала, даже Билль о лишении гражданских и имущественных прав проливал на суть дела крайне мало света. Не упоминая уже об Анкаретт Твинихо. За какие прегрешения, в таком случае, Кларенс шел на гибель? Уилл понятия не имел. Мотивы Неда находились за пределами его разумения. Ведь как раз он, невзирая на общую уверенность в обратном, сделал все, чтобы Джордж рассеянно угодил в расставленную Вудвиллами сеть. Уилл яснее видел ситуацию, ведь он хорошо знал Неда. Но Гастингсу это не нравилось, совершенно.

Он не имел возражений против принуждения Кларенса молчать, думая, что так стоило поступить еще лет семь тому назад. Но Уиллу скорей одобрил бы, если бы Нед бросил брата в Тауэр и забыл о его существовании. Принимая во внимание неуравновешенность Джорджа, поиски повода не заняли бы много времени. Кларенс в любую секунду принимался бормотать и скандалить, словно один из обитателей Бедлама. Гастингс даже предпочел бы, чтобы Нед тихо и осторожно позаботился отправить Кларенса на встречу с Отцом нашим Небесным. Как и в случае с Гарри Ланкастером, вполне по силам объяснить потом смерть Джорджа следствием лихорадки или, может быть, падения.

Но таким, как сейчас, образом Нед сделал самое худшее из возможного - и в этом и в ином мире. Поставив Кларенса перед трибуналом по причинам, на которые только намекалось, он привлек к нему дичайший сорт общественного внимания. Не один слух не оказался слишком нелепым, чтобы его немедленно отринуть, в трактирах и питейных заведениях сплетни встречали готовую их выслушать публику. Возник даже небольшой всплеск сочувствия к Джорджу, ограниченный, по большей части, теми, кто лично с ним не общался. Уилл не сомневался, - жители Уорвика вознесут Господу с помощью поста благодарность за казнь Кларенса, но будут и другие - знавшие его лишь в юности и готовые пожалеть, ведь Джордж отличался щедростью в раздаче милостыни и обращавшей на себя внимание привлекательностью.

Больше всего Уилл осуждал грозящую Кларенсу казнь, потому что она обязательно укрепит в будущем позиции Вудвиллов. Заставить народ поверить в способность Елизаветы и ее семьи нанести окончательный удар родному брату короля являлось почти столь же опасным, как и обладать этой способностью в действительности. Люди запомнят, кто сразил Джорджа, и память их будет неотделима от сопровождающего ее страха.

Как возбудила их кровь Кларенса! При столкновении с доносящейся до слуха торжественной речью Томаса Грея лицо Уилла осталось бесстрастным, обычная маска искушенного царедворца, каким несть числа. 'Под приговором смертной казни...законно представший перед судом и найденный виновным...что еще было нужно?'

Скрывая искривившую губы презрительную усмешку, Уилл сделал глоток. Елизавете следовало бы не торопиться, она же достаточно умна, чтобы обуздать длинный язык сына. Томас все-таки простоват, разве он до сих пор не знает, Нед не из тех, на кого можно безнаказанно давить?

'Томас Грей не владеет толикой и того разума, который Бог пожаловал овце'.

Голос отличался прекрасной интонированностью, приятно прозвучал и показался Уиллу удивительно знакомым. Удивительно, ибо он не ожидал от Гарри Стаффорда, герцога Бекингема такого рода замечания.

Бекингем представлял для Уилла нелегкую загадку. В возрасте двенадцати лет его женили на сестре Елизаветы Вудвилл, Екатерине, что не помешало происхождению молодого человека остаться безупречно ланкастерским. И его отец, и дед погибли, сражаясь с Йорками в битвах при Нортгемптоне и Сен-Олбансе, а мать вышла из семейства Бофор, приходясь родной сестрой казненному после Тьюксбери герцогу Сомерсету. Тем не менее, у Бекингема присутствовали и связи с Йорками, - его бабушка являлась старшей сестрой Сесиль Невилл. По крови герцог ближе всех стоял к английскому трону, наравне с йоркскими кузенами ведя родословную от одного из сыновей Эдварда Третьего. Как кузен и свояк короля, титулованный, богатый и любезный, Бекингем уже давно должен был занять принадлежащее ему по праву место в сформированном Эдвардом правительстве. То, что этого так и не произошло, представляло для Уилла еще одну нерешенную головоломку.

Герцог не являлся членом Совета Эдварда, ни разу не отправлялся королем нести дипломатическую службу за рубежом и не имел соответствующего ему по праву рождения и положению поста. Еще более необъяснимо в глазах Уилла было то, что Бекингема даже не назначили в комиссию мирового суда за пределами его родного Стаффордшира. Гастингс подумал, что такая ситуация не относится к политике отстранения от дел потомка старой аристократии и как-то раз мягко обратился со своим затруднением к Эдварду. Обычно крайне практичный в использовании талантов политических противников, тот несколько удивил друга, признавшись, что не сильно любит младшего родственника Бекингема, а прижатый настойчивым вопросом о причине, смог ответить только еще туманнее, сославшись на крайне сильное напоминание ему Бекингемом Джорджа.

Пока Эдвард не обратил на это его внимание, Уилл не видел между ними сходства, но сейчас спрашивал себя, как мог его пропустить. Стремясь показать свою личность с лучшей стороны, Джордж был способен на некоторое хрупкое обаяние, Бекингем также отличался переменчивостью, склонностью к крайностям, как в выражениях, так и в настроении, податливостью восторгам от всего сердца и усталости от них с непревзойденной никем скоростью. Гастингс тяготел к отнесению этих качеств отчасти к юности Бекингема, ему насчитывалось всего двадцать три года. Но, в отличие от Джорджа, если герцог и обладал темной стороной души, то никому не позволял ее заметить. Может статься, пренебрежение Эдварда его и возмущало, но Бекингем один знал о глодавшем себя негодовании. Он был обаятельно добродушен, щедр в своем благосостоянии, и пусть временами его настроение заставляло шутить несколько резко, подобные промахи приписывались скорее толстокожести юноши, чем злобе. Герцог также отличался от Джорджа и тем, что всегда казался больше заинтересован в погоне за удовольствиями, а не в политических хитросплетениях.Именно поэтому он и удивил Уилла резкой характеристикой, высказанной в адрес Томаса Грея.

Но потом Гастингс вспомнил, - Грей и Бекингем уже несколько лет находятся в разногласиях. В действительности герцога недолюбливала королева. Ходили слухи, - он показал себя супругом, совершенно недовольным доставшейся ему происходящей из семьи Вудвиллов женой, довольно неосторожно дав ей понять, что чувствует унижение в своей обязанности, будучи урожденным Стаффордом, являться связанным брачными узами с дочерью простого рыцаря.

Ничто не могло основательнее этого обеспечить Бекингему неприязнь Елизаветы, и Уилл подозревал порождение ее враждебности данной ситуацией, так же как и внешним сходством герцога с Джорджем, что оттеснило юношу с пространства внешних властных кругов. Хотя Эдвард не относился к позволяющим собой манипулировать в важных вопросах людям, Гастингс знал за ним привычку уступать прихотям супруги, когда король чувствовал, что это обойдется ему сравнительно дешево.

'Что думаете об этом, Гарри?' - прошептал Уилл. Необходимость в уточнении вопроса отсутствовала, в этом феврале при дворе пользовалась популярностью лишь одна тема.

'Затягивающее вглубь болото, по доброй воле никто не рискнет в него шагнуть, если только не является уверенной в надежности дна кошкой! Мы оба понимаем, королева никогда не простит того, кто окажется достаточно безрассуден для открытой поддержки дела Кларенса. Но я могу указать вам даже большего глупца, это тот, кто требует у короля предания Кларенса смертной казни...как наш друг Томас в той группе'.

Уилла объяснение позабавило, но также и немного впечатлило. Слова Бекингема не были лишены смысла. 'Почему так?'

'Потому что мне кажется, может настать день, когда мой кузен, король, каковыми бы не являлись сейчас его мотивы, сильно раскается в убийстве родного брата, совершенным по собственному приказу. Когда такой день придет, он посмотрит вокруг - в поисках тех, с кем разделить свою вину'. На губах Бекингема мелькнула мимолетная усмешка. 'Монархи всегда так поступают, вы же знаете. И в этот день я не желаю очутиться в стане сегодня настаивающих на казни Кларенса, а назавтра после его смерти облачающихся в желтые одеяния'.

'А вы циничны, не так ли?'

'Реалистичен, но и цинизм мне не чужд...'

'Да?'

'Просто считаю, если ходатайствовать за помилование Кларенса, приобретаешь врага в лице королевы, а если ухитриться голосовать за его казнь - врага в лице не менее опасного человека'.

'Герцога Глостера?'

'Да... герцога Глостера'. И Бекингем кивнул в сторону дверного проема, в который незаметно вошел Ричард, остановившийся, услышав в полной тишине, как Томас Грей отстаивает необходимость казни его брата.

В этот момент раздраженный отсутствием ответа Эдварда Томас громко заявил: 'Неужели Ваша Милость позабыли, как Кларенс искал предсказателей, чтобы узнать о продолжительности вашего правления? Как он шумел, что после вашей смерти на трон Англии взойдет король с именем, начинающимся с буквы Г? Г - как в имени Георг - Джордж!'

'Г - как в имени Георг? Почему не как Г - в титуле герцога Глостера?'

Ричарда уже нельзя было не заметить. Разговоры смолкли. Кто-то из присутствующих начал придвигаться ближе, ожидая и уже ощущая запах крови, кто-то - более щепетильный, стал аккуратно отодвигаться.

Внезапно Томас увидел, что остался в одиночестве. Ошарашенный умышленным привлечением Ричардом внимания к такому неприятному совпадению, он медлил, осторожно наблюдая за собеседником.

'Значит, Г как в титуле герцога Глостера?' - не смягчаясь, повторил Ричард. 'Или даже Г как...в фамилии Грей?'

Томас побелел, сразу обернувшись, чтобы увериться, - отчим не прислушивается к произносимой ереси.

Губы Эдварда искривились. Он разразился хохотом, таким образом, позволяя присоединяться к себе и остальным. Люди начали перешептываться, самым явным способом усугубляя затруднение Томаса Грея.

Когда к нему направился Ричард, Эдвард сделал знак приближенным отойти. 'Хороший выпад', - усмехнулся король. 'Но противник едва ли был тебе ровней!'

Ричард пожал плечами. 'Нед, я хочу, чтобы ты позволил мне навестить Джорджа. Ты не можешь продолжать отказывать. Не сейчас, когда над его головой висит смертный приговор'.

Усмешка Эдварда потухла. 'Милостью Божьей, почему ты стремишься подвергнуть себя такому испытанию?' - медленно задал он вопрос. 'Разумеется, тебе ясно, теплого приема ждать не стоит? Дикон, Джордж тебя не любит, помнишь?' Король покачал головой. 'Нет, эта встреча ни к чему не приведет. Думаю, лучше тебе на ней не настаивать'.

'Ты не можешь так поступить!' Ричард не верил свои ушам, больше не заботясь, что разговоры вокруг них понемногу стихли. 'Ты отказываешь Джорджу даже в этой малости? Прослезись Господь, ты и тогда так сделаешь? Позволишь ему умереть, уверовав, что никто из близких не попытался с ним попрощаться?' Молодой человек восстановил дыхание, произнеся с уменьшившимся напором: 'Ты можешь оказаться абсолютно прав, предположу, встреча, действительно принесет сильнейшую боль. Но если я рискну о ней попросить, ты не вправе мне отказать'.

'Ошибаешься, Дикон', - резко ответил Эдвард. 'Я вправе дать отказ и хочу этим правом воспользоваться. Подобное свидание не отвечает ни твоим интересам, ни интересам Джорджа. Ходатайство отклонено'. Закончив отповедь, он отвернулся, оставив Ричарда в звенящей тишине смотреть себе вслед.

Глава четырнадцатая

Вестминстер, февраль 1478 года

Доктор Хоббис уже лег в постель, когда к нему пришли - звать к королю. Несколько изумившись требованию, так как он по пальцам одной руки мог пересчитать случаи, когда Эдвард нуждался в снотворном, доктор торопливо смешал напиток из вина, мака и высушенного корня переступня, забрав созданное зелье с собой в королевскую опочивальню. Атмосфера там насквозь сочилась подавленностью. Разворачивая одеяла и двигаясь по возможности незаметно, слуги следили за огнем в камине. Доктор Хоббис разделял их тревогу, он тоже слышал о состоявшейся чуть ранее этим вечером размолвке короля и его брата, герцога Глостера.

Дворяне Эдварда успели снять с него камзол и расстегивали рубашку, когда в дверном проеме появился швейцар. Миг или чуть дольше он неуверенно переминался с ноги на ногу, приблизившись затем к доктору Хоббису и прошептав ему на ухо несколько слов. Тот пораженно на него взглянул и нерешительно прочистил горло.

'Мой сеньор...' Он закашлялся и начал снова. 'Мой сеньор, как можно настоятельнее встречи с вами просит ваша-'

Эдвард резко повернул голову. 'Я никого в данный час не приму'.

'Но Ваша Милость, это-'

'Вы не услышали? Мне безразлично, кто это! Никого...совершенно никого!'

Доктор Хоббис разволновался, лихорадочно желая очутиться где-нибудь в другом месте. Тем не менее, он не мог умолчать о полученных сведениях. 'Но, мой сеньор, это ваша госпожа матушка!'

Установилась внезапная тишина, прервавшаяся быстро смолкнувшим криком боли, - один из комнатных слуг, зажигавший свечи, секундой дольше продержал руку у огня. Его товарищи обменялись незаметными взглядами, благоразумно сохраняя абсолютное затишье. Даже дворянин, стоявший перед Эдвардом на коленях, застыл, рука, тянувшаяся расстегнуть пуговицы на королевских чулках, обмякла, повиснув вдоль бока.

'Убирайтесь. Все'. Это было сказано низким голосом, без выражения и интонации, но никому из присутствующих не следовало повторять дважды. Оставив свои занятия, они удалились.

'У меня не возникло выбора, матушка. Как часто я должен вам это повторять? Каких действий вы от меня ожидали? Наблюдения сквозь пальцы за предательством Джорджа, за невинной кровью на его руках? Вы действительно хотели бы от меня презрения к правосудию, только потому что он - мой брат?'

'Прегрешения Джорджа не останутся без воздания, он за многое ответит в грядущий День Страшного Суда. Эдвард, я думаю о вас также сильно, как и о Джордже, умоляя тщательнее поразмыслить над вашими действиями. Вы не забыли, что Господь Наш Иисус Христос ответил, когда Петр спросил у него: 'Господи, как долго следует мне прощать преступления брата моего против меня? Семь раз?' Господь ответил: 'Я не остановлюсь, посоветовав прощать тебе брата на семи случаях, но предложу семьдесят раз по семь''.

Губы Эдварда сжались, он с трудом сдержал богохульство. 'Это ничего не принесет, матушка', холодно ответил король, - 'нам обоим известна данная истина'.

Внезапно он поймал себя на том, что смотрит в глаза цвета серого льда, способные сорвать призрачные побрякушки зрелости и вернуть основы и чувствительные островки забытых дней юности.

'Вы отпускаете меня, Ваша Милость?' - поинтересовалась Сесиль с холодностью, равной его сдержанности, и ее сын был вынужден сдать позиции.

'Разумеется, нет, матушка. Вам прекрасно известно, что я никогда не позволю, чтобы вы услышали из моих уст приказа'.

К тому, что его матушка сделала дальше, Эдвард не имел готовности. Герцогиня была одета в лишенное украшений совершенно простое платье чернильно-синего цвета, столь темным, что казалось почти черным, по мысли ее сына, неуютно смыкавшимся с оттенком траурного облачения, сохранившая тонкость талия обрамлялась узким поясом из переплетенного шелка, с которого свисали четки, кольцо для ключей и миниатюрный кожаный кошель. Именно на него Сесиль сейчас обратила внимание Эдварда, вытянув оттуда свернутый квадрат пожелтевшей бумаги.

'В недели, последовавшие за гибелью ваших отца и брата у замка Сандл, меня поддерживала только вера, - в Господа Всемогущего и в вас, Эдвард. Вы подарили мне возможность гордиться вами... Как вы сохранили голову на плечах, как сплотили вокруг себя людей с уверенностью опытного полководца, как выкупили из плена юного рыцаря, друга Эдмунда, Роба Апсала. Но, прежде всего, как вы позаботились написать послания со словами утешения вашим маленьким братьям и сестре...и мне. Это - то самое письмо, что вы мне тогда отправили'.

Сесиль протянула ему документ, и Эдвард, отступив на шаг, отпрянул.

'В течение семнадцати лет я заботливо хранила его, Эдвард. Сейчас же хочу, чтобы вы прочли это письмо. Прочли, как объясняли существование семейных уз, неподвластных даже смерти. Как писали о своей любви ко мне, к вашим братьям и сестрам. Как приносили торжественную клятву, что не позволите никакому злу коснуться нас, как обещали, что всегда будете рядом, отражая его. Ну же, возьмите бумагу... '

Эдвард поймал себя на взгляде не на протянутое ему письмо, но на держащую его руку. Он мог рассмотреть тонко переплетенные голубые вены, обнаружить вздутия на костяшках пальцев, неуловимую дрожь, поколебавшую некогда невидимую, но стальную волю. Перед ним была не рука, принадлежащая его матери, а прозрачная хрупкая длань постаревшей незнакомки. Король не потянулся в ответ за посланием, он отказался его брать, и, в конце концов, Сесиль положила бумагу на стол.

'Вам не следует делать этого, Эдвард. Не следует проливать кровь родного брата. Ради спасения вашей души - не следует'.

Он до боли стиснул челюсть, продолжая молчать, и герцогиня обратилась к нему с мольбой, которой Эдвард опасался больше всего.

'Ради меня', - произнесла она. 'Если не ради Джорджа, сделайте это ради меня'.

Сесиль быстро к нему приблизилась, и, в течения полных смятения секунд, Эдвард испугался, что матушка встанет перед ним на колени. Однако, герцогиня относилась к числу женщин, добровольно склоняющихся только перед Всевышним, она просто протянула руку, положив ладонь на запястье сына.

'Я когда-нибудь обращалась к вам с просьбой? Обращалась, Эдвард?'

'Нет', - сжато и неохотно ответил он.

'Сейчас я обращаюсь к вам с просьбой - сохранить жизнь моему сыну'.

Сесиль стояла довольно близко к нему, чтобы Эдвард мог видеть ее глаза. Способные прожечь от костей до самой души, сейчас они были наполнены слезами. Потрясение от картины сказывалось почти физически, король не помнил, неужели матушка когда-нибудь плакала?

'Если для вас недостаточно того, что Джордж приходится вам братом, пощадите его жизнь ради меня, Эдвард... Ради меня'.

'Матушка...' Он обнаружил хрипоту и дрожь в своем голосе. 'Матушка, я...Я не могу...'

Сесиль прикрыла глаза, на миг ее пальцы сомкнулись на кисти сына, сжали запястье. Потом она отпустила руку Эдварда и отступила.

Он мог хорошо слышать ее дыхание, участившееся так, словно герцогиня бежала. Его собственное также было затруднено. На глазах у короля повисшие на ресницах Сесиль слезы внезапно закапали, начав стекать по ее лицу и тихо скатываясь на воротник платья. Герцогиня моргнула, но не сделала и попытки стереть их.

Ее пальцы метнулись к поясу, инстинктивно стараясь отыскать утешение в перебирании бусин на четках, когда сын шагнул к ней навстречу, герцогиня тут же подняла голову.

'Я хотела бы встретиться с ним, Эдвард'.

Это не было просьбой или вопросом, король знал - он слышит ультиматум. Он яростно покачал головой, не в силах довериться голосу.

Прошло время. Сесиль молча смотрела на сына, на ее лице застыло выражение ошеломленного недоверия, мучительного для него обвинения, которое, Эдвард знал точно, будет преследовать его всю оставшуюся жизнь.

Когда герцогиня заговорила, в голосе не осталось и намека на слезы. Он не обещал ни понимания, ни прощения, и ни на кварту не отменял категорического отказа в дальнейшей материнской любви.

'Может, Бог вас и простит за это', - медленно и очень отчетливо произнесла Сесиль, 'но я - никогда'.

Во сне Роба Апсалла струился поток мадейры и коричного вина, прекрасная девушка со смехом бросалась в него с берега, чтобы сделать из его глубин глоток. Но на далеких границах сна уже начал зловеще звучать гром.По мере усиления громкости он начал подергиваться, пока глаза, в конце концов, не распахнулись, а неустойчивые ощущения не соотнесли гром с приглушенным устойчивым стуком. Роб сонно выругался, - это был его тридцать девятый день рождения, отпразднованный с приятными излишествами в еде и напитках, отчего голова страдала тупой болью и все еще плыла от алкоголя. Рядом заворочалась жена, тут же снова успокоившаяся. По мощности звучания удары уступали колокольному перезвону, - монахи соседнего доминиканского братства созывались служить утреннюю мессу. Стук раздался с удвоенной силой, словно кто-то беспрестанно бил молотом, прося разрешения войти. Но кого могло принести в два часа воскресного утра? Роб сел и напряг слух.

'Роб?' - зевнула Эмми. 'Что за стук?'

Роб выпрыгнул из кровати и отпер ставни. Он воззрился в стену проливного дождя и тьмы, потом охнул.

'Святый Боже! Внизу солдаты!'

Апсал натягивал сапоги, когда услышал топающие по лестнице шаги. Мигом позже в спальню влетел управляющий. Как и Роб, он был не менее всклокочен и возбужден.

'Сэр Роберт, внизу королевские солдаты!'

Роб понятия не имел, чего ждал, но явно не этого. Апсал резко сел, позабыв о втором сапоге. 'Короля? Зачем ему посылать ко мне домой солдат посреди ночи?'

'Они говорят, вам следует пойти с ними, сэр Роберт. Король отправил их вернуть вас в Вестминстер'. Управляющий до сих пор задыхался, - он бежал сюда, перепрыгивая через ступеньку, хотя возраст его давно нельзя было назвать юным. 'Я спросил у них, неужели вы....неужели вас арестуют. Солдаты ответили, что им сие неведомо, они только получили приказ доставить вас к королю'.

'Роб! Господи Небесный, Роб, что...' Эмми выскочила из постели, инстинктивно схватив простыню, чтобы скрыть свою наготу. 'Зачем королю вызывать тебя в такой час? Роб, что ты натворил, что скрываешь от меня?'

'Ничего! Ничего, Эмми, клянусь тебе'. Роб замотал головой, отчаянно стараясь прояснить мысли и проклиная себя за все опорожненные ночью бутылки с вином и за отказ потрясенного мозга осознавать все происходящее.

'Понятия не имею, чего от меня хочет король'. Сердце Роба начало с болью колотиться о ребра. 'Видит Бог, понятия не имею'.

Глаза Роба достаточно привыкли к темноте комнаты, чтобы различить смутные очертания фигуры человека, сидящего за круглым трехногим столом. Обычно Апсал не страдал от робости, но не настолько, чтобы сейчас считать события ночи относительно обыденными. Он осторожно нащупал дорогу к Эдварду. Когда Роб уже приготовился встать на колени, король подтолкнул к нему стул и нетерпеливо произнес: 'Думаешь, я могу просто так в этот час послать к черту придворный протокол? Сядь'.

Роб поступил, как ему велели. Эдвард стоял спиной к камину, скрывая лицо в тени. Апсал подождал, но потом неуверенно спросил: 'Мой сеньор, я не понимаю. Почему я здесь? Меня...меня взяли под стражу?'

У локтя Эдварда находилась бутыль с вином. Взяв ее, он ответил: 'Нет, тебя не брали под стражу. Вот, выпей'. Бутыль помчалась по столу, и Роб схватил ее как раз тогда, когда она почти собиралась упасть к нему на колени.

Следуя логическому развитию действия, страху следовало уменьшиться, но такого не случилось. В комнате все пропиталось напряжением, мрачным и не подвластным осознанию, но неясно подающим сигналы о своей опасности.

'Я хотел с тобой поговорить', - объяснил Эдвард, и сейчас Роб различил в словах легкий намек на неразборчивость. 'Давай, выпей'.

'Я нахожусь на королевской службе', - начал Роб, но Эдвард прервал его уличным ругательством.

'Вот дерьмо', - сказал он, потягиваясь, чтобы забрать бутылку. 'Разве я не велел тебе забыть про этикет? Расслабься, парень. Я не деспот, кровь невинных младенцев не пью, насилием над девчонками не развлекаюсь. С какой стати ты сидишь тут с лицом, цвета испортившегося сыра, и глазами, как у овцы, связанной для бойни?'

Роб мог бы растолковать, сложно вести себя непринужденно, оказавшись вытащенным из постели посреди ночи людьми, охотно говорящими только, что пришли по приказу короля. Борясь с нарастающим чувством нереальности, он удовольствовался скромным признанием: 'Правда в том, что этой ночью я перебрал, и сейчас голова готова расколоться'.

Апсал тут же увидел, что его откровенность явилась лучшим из всех возможных ответов. Эдвард резко расхохотался, что больше напоминало кашель.

'Вот', - произнес король, 'ты нуждаешься в этом больше меня!' Он снова пустил бутылку по столу. Пока Роб медлил, не представляя, можно ли дерзнуть разделить с монархом выпивку, Эдвард наклонился к нему и неожиданно попросил: 'Хочу, чтобы ты рассказал мне про Эдмунда'.

Открыв рот, Роб уставился на него: 'Про Эдмунда?'

'Брата моего Эдмунда помнишь?' - огрызнулся Эдвард в поражающем движении настроения, лишившим Роба дара речи. 'Того, который погиб на Уэйкфилдском мосту?' С ядовитой язвительностью он добавил: 'Думаю, вспомнишь, если постараешься'.

В один миг вернувшись в юность, Роб почти тонул, скользя по Мурфилдскому полю, лед трескался без предисловий, расходясь под ногами, пока молодой человек карабкался, подползая к берегу. Он и сейчас чувствовал все это.

'Я бы хотел, чтобы ты рассказал мне', - повторил Эдвард, 'как он погиб'.

Роб сглотнул, начиная спрашивать себя, насколько собеседник успел залиться горячительным. 'Мой сеньор, я...я в предельно болезненных подробностях рассказал вам это семнадцать лет назад'.

'Я не забыл'. Голос Эдварда звучал ровно, и, на взгляд Роба, давая возможность ожидать нечто худшее. 'Но не против услышать все снова'.

Роб решил, что разгадка должна оказаться большим, нежели перебор алкоголя. Намного большим. 'То, что вы от меня требуете - крайне сложно', - медленно ответил он, инстинктивно ощущая такой выход единственно верным. 'Даже после всех этих лет, я не нахожу разговор о произошедшем на Уэйкфилдском мосту легким...'

Эдвард заерзал на стуле, и отблески от камина впервые осветили его лицо, внезапно поместив короля в центр вспышки от искр. Увиденного хватило, чтобы во рту у Роба пересохло. Он понял, монарх напился, заливая страдание, и некоторая часть его страхов и обиды сменилась сочувствием. Апсал, конечно, все еще был должен действовать с огромной осмотрительностью. Каждый, кто мучился также глубоко, мог оказаться непредсказуемым в настроении, способным сорваться при незначительнейшем поводе. А Эдвард...Эдвард являлся его королем, этого нельзя отмести со счетов, как нельзя и мечтать о полете. Но Эдвард был прав, заявляя, что не имеет качеств тирана. Он никогда не получал удовольствия от злоупотребления властью. И также любил Эдмунда.

В легком замешательстве Роб скосил взгляд на стол, не желая смотреть в чужую распахнутую душу.

Он не очень хорошо знал Эдварда, но понимал, тот не относился к людям, обычно подпускающим других к отражающемуся на его лице этой ночью.

'Я выпью'. Сейчас Роб без колебаний забрал у короля бутылку, не отпустив ее, пока глаза не стало жечь и не поплыло в голове. Только тогда поставив бутылку, он начал подбирать слова, сумбурно рассказывая об Эдмунде.

Эдвард низко сгорбился на своем стуле, подняв руку, чтобы заслонить глаза от сереющего света, старающегося просочиться в каждое окно. Встав потянуться, Роб с усталым изумлением обнаружил, - небо на востоке покрылось светлыми прожилками.

Оглянувшись на Эдварда, он взглянул на лежащую под столом опустошенную бутылку из-под вина.

'Мы прикончили последнюю из них, Ваша Милость. Позвать слугу с непочатой флягой?'

Эдвард сморщился. 'Господи, нет!' - отозвался он с отвращением, заставившем Роба усмехнуться.

'Хотя есть то, что ты мог бы для меня сделать, Роб. Видишь сундук? Достань мне лежащую в нем шкатулку'.

Шкатулка нашлась без труда, но вид ее привел Роба в состояние некоторой неподвижности. Это была железный ларец, предназначенный для хранения ценностей, собрания серебряных и золотых монет.

Проблема заключалась не в том, что Роб не чувствовал себя вправе получить возмещение за все случившееся в самую необычную ночь на его памяти, он решительным образом хотел компенсации. Однако Апсал сопротивлялся настолько кричащему вознаграждению. Помимо прочего, Роб являлся рыцарем, человеком, занимающим в обществе определенное положение, а не вышедшим из низших слоев дворовым, чтобы его отпускали, подарив пригоршню монет.

Но Эдвард потянулся в шкатулку не за ожидаемым кошелем с золотыми и полуреалами. Вместо этого он достал искусно созданный кулон с рубином. Под пораженным взглядом Роба медленно вращающийся по траектории мерцающего круга камень казался постоянно оборачивающимся навстречу свету.

'Мне бы хотелось, чтобы твоя жена приняла этот скромный дар вместе с моими извинениями за нарушение ее сна и временное похищение супруга'.

'Она всегда будет беречь его, Ваша Милость!' Роб осторожно спрятал кулон в платье. Ему следовало сразу сообразить, поистине - сразу...Какие бы ошибки не числились за Эдвардом, он не был дураком, являясь на редкость проницательным в вопросе сохранения ценности достоинства другого человека.

Эдвард поднял кулак, подавляя зевоту, он выглядел изможденным, страдающим от похмелья, внешне преодолевшим границу своих тридцати пяти лет. Роб до сих пор не понимал, какого черта короля понесло искать сомнительное утешение в его обществе. Тем не менее, воспоминания о давно погибшем юноше оказались возымевшим действие мостом, перекинутым от монарха к подданному. Действительно, в Робе настолько возобладало чувство близости в измученности, что он сейчас ощущал себя вправе задать искренний вопрос: 'Ваша Милость...я хоть как-то помог?'

Эдвард поднял на него взгляд, устало улыбнулся, но не ответил.

На полу, почти у ног Роба, лежал сложенный лист бумаги. Наклонившись, рыцарь обнаружил, - это было письмо, прочитанное множество раз и от времени утратившее цвет.

'Кажется, оно выпало, мой сеньор. Думаю, - это послание личного характера. Возьмете?'

Эдвард покачал головой. 'Нет', - ответил он. 'Брось его в огонь'.

Глава пятнадцатая

Лондон, февраль 1478 года

'Ричард? Не хочу торопить тебя, любимый, но вокруг твоей пешки образуются ловушки!'

Ричард вздрогнул, взглянув на шахматную доску, словно никогда не видел ее раньше, а Анна вздохнула. Не правда, что все дороги ведут в Рим. В последние дни все дороги вели к Тауэру.

'Совсем не интересно выигрывать за счет чужого просчета', - проворчала она, разрываясь между нетерпением и пониманием. 'Почему бы нам не отвлечься? Если хочешь, я тебе почитаю. Таким образом', - Анна улыбнулась, стараясь смягчить укол, - 'ты спокойно подумаешь, а я сделаю вид, что пользуюсь твоим вниманием!'

Взяв только на днях приобретенную Ричардом книгу - 'Роман о Тристане из Лионне', Анна продолжила чтение с того места, на котором остановилась в прошлый раз, а ее муж удобно устроился, положив голову к ней на колени. Она успела прочесть только половину страницы, когда в дверь светлого зала постучал один из слуг.

'Мой господин, мне известно, что для просителей уже час поздний, но пришел дворянин с просьбой о приеме. Своего имени он не назвал, но вручил мне это...' Слуга протянул запечатанный документ.

Прежде чем Ричард смог ответить, он поторопился дать неутешительное для себя объяснение, пусть герцог о нем и не просил. 'Ваша Милость, я понимаю, случай - крайне необычный, но у меня было чувство, что не следует выгонять этого человека. Его манеры производят впечатление привычки распоряжаться, не сомневаюсь ни секунды, посетитель занимает в обществе определенное положение, лорда...'

Любопытство одержало над Ричардом победу. Он потянулся за письмом, после чего слуга удалился, с видом чрезвычайного собой довольства.

Ричард проводил его взглядом. Затем он надломил печать, сухо произнося: 'Подозреваю, в действительности, Алан имел в виду, что безымянный незнакомец придал доставке сообщения некую материальную ценность'. Но, пробежав глазами несколько строк, начертанных на едва разбираемом французском языке, молодой человек изменился в лице. Посмотрев на Анну, он сообщил: 'Мне стоит с ним встретиться, моя красавица'.

'Ричард, в чем дело?' - нахмурилась Анна. Интуиция подсказала ей, что пришедший к ночи таинственный проситель принес, по всей видимости, совершенно не добрые вести.

Ее муж покачал головой. 'Анна, я в такой же неизвестности, как и ты. Но Алан оказался прав, сделав вывод, что говорит с лордом. С герцогом, в действительности...Это мой кузен Бекингем'.

Из-за того, что одежда превосходно на нем сидела, а имеющиеся в его распоряжении средства извиняли вкус, Гарри Стаффорд владел гардеробом, которому мог позавидовать сам Эдвард. Поэтому сейчас при виде герцога и Анна и Ричард удивились. Усеянный драгоценностями бархат исчез, испарился переливающийся на солнце шелк, вместо них юноша был закутан в плащ с капюшоном, совершенно не поддающегося описанию оттенка, на цветовой шкале занимающего место где-то между черным и коричневым. И еще герцог пришел один, что поражало, так как он не относился к людям, гуляющим по городу без значительных церемоний и внушительной свиты.

Закончив с обменом приветствиями, Бекингем не стал терять времени, сразу перейдя к делу. 'Очень любезно с вашей стороны, кузен, согласиться увидеться со мной в такой час. Полагаю, вы серьезно заинтригованы причиной моего визита...не называя себя, как случилось!'

Стянув перчатки, он погрел руки у камина, после чего одарил Анну сияющей улыбкой. 'Но я так и не объяснил, что не стану утомлять такую прекрасную даму скучным разговором о делах! Милая кузина Анна, вам не стоит беспокоиться, надолго задерживать вашего супруга я не собираюсь, даю слово!'

Анна замерла. Разумеется, она знала о существовании мужчин, которые думали о приглашении в политические обсуждения женщин не больше, чем о вовлечении в них собак. Но, по сравнению с множеством других дам, она могла похвастаться удачей, - Ричард никогда не обращался с женой так, словно та была не способна на серьезные размышления. Девушка поймала себя на внезапном сочувствии к вышедшей за Бекингема барышне Вудвилл, а также - на необходимости поблагодарить свою замечательную свекровь. Подобную же благодарность следовать испытывать Елизавете Вудвилл, даже Изабелла должна была ее ощущать, - ни один из сыновей Сесиль Невилл не мог и на миг подумать о женщинах, как о простых безмозглых племенных кобылах, годных лишь к вынашиванию жеребят.

Герцогиня Глостер отличалась слишком хорошим воспитанием, чтобы обидеть в своем доме гостя. Но она не собиралась оказаться выставленной за дверь собственной светлой залы, словно являлась расшалившимся ребенком. Анна взглянула на Ричарда и заметила, - он позабавлен как снисходительностью Бекингема, так и негодованием жены. Однако молодой человек полностью искупил вину в глазах супруги, мгновение спустя многозначительно произнеся: 'Гарри, у меня нет секретов от Анны'.

Брови Бекингема резко взлетели вверх. Но, если он и был раздражен, то оставил свои чувства надежно скрытыми, с видимым облегчением уступив: 'Признаюсь, кузен, я вам завидую! Приобрести подругу столь же преданную, сколь и прекрасную...'. Гарри светски склонился перед Анной, но сразу забыл о ней, обратившись к Ричарду.

'Господь видит, я не отношусь к тем, кто часто сдерживает язык, напротив, мне пеняют, что болтаю даже во сне! Только вот сейчас мне удивительно сложно начать рассказ. Видите ли, я сегодня нарушаю много лет тому назад данное себе же торжественное обещание... Никогда не вмешиваться в вопросы, не касающиеся меня лично'.

'Ваши слова означают, что вопрос, о котором вы хотите сообщить... Полагаю, он касается меня?'

'Очень сильно. Как вам хорошо известно, в последние полторы недели ваш брат Кларенс живет в тени топора. Думаю, вам также должно быть известно, что завтра топору предписано упасть'.

Этому заявлению не следовало оказаться неожиданным, но, тем не менее, оно застало врасплох. Чем дольше Эдвард откладывал, тем раньше Ричард понял, - именно такое развитие событий только и стоит предвидеть. Он довольно резко спросил: 'Как вы узнали?'

Бекингем пожал плечами. 'У меня есть друзья в очень разных местах. Но важно не это. Вам нужно знать другое. Утром Уилл Элингтон, выступающий от Палаты Общин, думает обратиться к королю с прошением - предать Кларенса смертной казни'. Гарри замолчал.

'Если вас удивляет, почему он внезапно загорелся мыслью поторопить Кларенса на встречу со Всевышним, в ответе не будет ничего неожиданного. Кажется, с помощью золота возможно добиться многого. Поистине, это довольно продуманная схема, одобрение которой королевой уже свершилось'. Бекингем желчно усмехнулся. 'Кларенс дней десять балансирует на краю могилы. Подозреваю, что ходатайство Элингтона станет последним толчком. Оно предоставит Его Величеству нужное ему, по всей вероятности, извинение, сделав казнь Кларенса ответом на общественный запрос. Да...действительно, крайне продуманно'.

Какое-то мгновение глядя на Бекингема, Ричард поднялся на ноги. Он был знаком с этим юношей большую часть своей жизни, но совершенно не знал его, никогда не соприкасаясь, до этой ночи, кроме как по случаю самых поверхностных и незначительных событий.

'Благодарю вас', произнес он, 'что сообщили мне об этом, Гарри. Ваш поступок - поступок друга, я никогда о нем не забуду'.

Взгляд Бекингема уперся в Ричарда с неожиданной острой напряженностью, его испещренная золотыми искрами радужная оболочка по непроницаемости соперничала с кошачьей. 'Удачи', ответил молодой человек. 'Боюсь, вам она понадобится'.

Последние десять дней Елизавета считала одними из худших в своей жизни. Наблюдая, как Эдвард медлит, отыскивая оправдание за оправданием откладыванию казни Джорджа, она начала задавать себе вопросы о его решимости, опасаясь, что муж окажется не способен довести начатое дело до конца. Елизавета всегда не любила герцогиню Йоркскую и испытывала неприязнь к Ричарду. Сейчас она ненавидела их обоих - за неотступное давление на Эдварда, за возможность, которой они могли воспользоваться. Елизавета снова и снова повторяла - ее страхи беспочвенны, у Неда не осталось выбора, - Джордж должен умереть. Но она также знала, - Нед мучительно размышляет над альтернативным выходом, над способом заставить Джорджа замолчать, не совершая убийства, и это пугало ее больше всего. Нед являлся самым умным из встречавшихся Елизавете в жизни людей, если искомый им способ существует, он просто обязан его найти.

Но сейчас на руках у Елизаветы находился необходимый рычаг влияния. На Неда подействует прилюдное требование Элингтоном казни Джорджа, в этом она была твердо уверена. Тревогу вызывали оставшиеся до наступления утра часы и страх появления у Неда колебаний - в самый последний миг накануне воззвания. Препятствуя такому развитию событий, Елизавета решила быть с ним рядом, придя в спальню мужа без приглашения. Отношения между ними до сих пор отличались натянутостью, основываясь лишь на сексе, но, вместо этого, она привела с собой их младшего сына, чрезвычайно добродушного ребенка, которому еще не исполнилось и года. Мальчику, конечно, уже давно следовало спать, но он только научился ходить, и данный навык служил превосходным предлогом для демонстрации Неду доблести малыша, а также напоминания ему, - кто теряет больше.

Эдвард поприветствовал кроху с обычной радостью, обнимая и подбрасывая мальчика вверх, пока ребенок не начал от восторга громко смеяться. Но, стоило королю опуститься на колени, чтобы полюбоваться на ковыляние сына навстречу себе, он посмотрел на Елизавету.

'Ты', - ровно заметил Эдвард, - 'по хрупкости и тонкости составишь конкуренцию сорвавшейся с крепления телеге'.

Елизавета наклонилась, чтобы поддержать сына. 'Не имею ни малейшего представления, о чем ты'.

'Черта с два, не имеешь'. Тем не менее, он не перестал улыбаться, и, несколькими мгновениями позже, Елизавета, пусть и кисло, но тоже улыбнулась.

'Хрупкость и тонкость', - согласилась она, - 'роскошь, которую я больше не могу себе позволить'.

Королева начала некоторым образом расслабляться, переплетенные в ее желудке узлы долее не вызывали подходящих к горлу судорог нервного предчувствия. В секунду, когда она подняла взгляд, на пороге уже стоял Ричард.

Сначала Елизавета почувствовала гнев, - как он осмелился явиться без предупреждения, почему никто не подумал его остановить, словно право на подобное вторжение у Ричарда разумелось само собой. Опасение тут же вернулось, появилась неожиданная уверенность, - на этот раз Нед обратит внимание на его заступничество и согласится простить Кларенса.

Эдвард отпустил ребенка и медленно выпрямился.

'Я хочу поговорить с тобой, Нед'. Ричард только сейчас, с жесткостью, которой она от него не ожидала, заметил присутствие Елизаветы, - до настоящего момента их отношения всегда отличались ледяной учтивостью.

'Наедине', - прибавил молодой человек, наконец посмотрев на супругу брата долгим и оценивающим взглядом, по оскорбительности превосходящим все, что он мог бы произнести.

Елизавета восстановила дыхание и поймала себя на борьбе с истерическим приступом смеха. Вот оно как! Избавляясь от Кларенса, женщина лишь заменила неприязнь одного брата на враждебность другого. Ее сердце забилось с причиняющей неудобство частотой. Кларенс...Кларенс обладал огромным состоянием, но у Глостера есть нечто более опасное, - могущество, которым тот обязан лично себе. Он правил севером страны...в точности, как Уорвик. Уорвик, который почти довел их всех до краха.

Королева чувствовала рядом сына, - мальчик тянул мать за юбку. Нет, в данный момент ее мысли на этом не останавливались. Также, как и на покойном Уорвике, или на Глостере, способным оказаться противником, во много раз превосходящим грозностью Кларенса. В отличие от брата, он не являлся глупцом и пользовался доверием Неда. Но нет... не сейчас! Кларенс знал, а Глостер нет, и это превращает Кларенса в большую угрозу. В ту, с которой следует разобраться немедленно. Больше ничего не имеет значения. Господи, заставь Неда понять это, не позволяй ему выслушать...

Эдвард вдруг уловил аромат розмарина, даже не глядя, осознав, - Елизавета подошла и встала рядом с ним.

'Нет, Дикон', - тихо ответил король. 'Думаю, не стоит. Мы все обсудили'.

Охватившая Елизавету благодарность была столь велика, что на секунду она потеряла дар речи, сумев только одарить мужа лучащейся от облегчения улыбкой. Для Ричарда ее улыбка высветила скопившиеся в течение всей жизни обиды. Он посмотрел на нее, не замечая завоевавшей сердце брата красоты и не видя в Елизавете ни единого обязательного в королеве достоинства. Не окажись Нед околдован этой женщиной, горько подумал молодой герцог, Джонни Невиллу не пришлось бы погибнуть. Как и Уорвику. Анну никогда бы не продали Ланкастеру. А Джордж бы никогда не угодил в Тауэр.

'Примите мои поздравления, госпожа. Не каждый супруг жертвует собственной кровью, потакая причудам жены. Вам следует гордиться собой'.

Глаза Елизаветы заблестели, по скулам разлилась краска. Но Эдвард ее опередил.

'Осторожнее, Дикон. Я никому не позволю так грубо разговаривать с моей женой, даже тебе. Лисбет никак не связана с виной Джорджа. Совершенная им измена - дело лишь его рук'.

'Хорошо, давай побеседуем о...об измене Джорджа. Нед, ты опоздал на семь лет. Этот долг давно не действителен. Тебе следовало потребовать его взыскания тогда, но не сейчас. Джордж - глупец, творец проблем на ровном месте и, вероятно, пропойца, но он не предатель. По всем правилам, место ему - под надежным присмотром в Бедламе, но совсем не в Тауэре - под стражей. Тебе известно это так же хорошо, как и мне. Поэтому, не лги мне, Нед. Хватит утверждать совершенную им измену. Если Джордж должен умереть, я имею право знать причину. Ты обязан мне ее сообщить'.

'Я тебе ничего не должен. Джордж предстал пред судом и найден виновным в совершении государственной измены. Кара за нее - смертная казнь. Это все, что я имею сказать на данную тему, - и сейчас, и когда-либо еще'.

Елизавета не являлась простодушной. Она понимала, - ей следует молчать. Но соблазн мести был слишком велик.

'Есть нечто, что мне бы хотелось заметить, Нед. Интересно послушать, как твой брат объяснит, почему он считает государственную измену таким не стоящим внимания оскорблением! Представить не могу, чтобы его замечательное невмешательство в предательства Кларенса ставило под сомнение личную преданность герцога Глостера!'

'Меня удивило, что вы обходили этот вопрос', - парировал Ричард. Вновь обернувшись к Эдварду он поинтересовался:

'Чего еще ей хочется, Нед? Чтобы ты для ее забавы поднял голову Джорджа на Воротах Подъемного Моста? Как я понимаю, зрелище головы нашего брата Эдмунда на вершине Миклгейтской Заставы весьма порадовало Маргариту Анжуйскую!'

Эдвард совершенно побелел. 'Довольно, Ричард!' - рявкнул он, впервые в жизни называя брата его полным данным от рождения именем. 'Тебе лучше придержать язык... ради твоего же блага'.

Но Ричарда уже было не остановить. 'А если не придержу?'

'Тогда ты об этом пожалеешь, обещаю. Больше, чем можешь вообразить'.

'О чем ты? Наверное, о заключении в Тауэре?'

'Да, - если потребуется!'

В комнате внезапно все затихло. Установилось полное и неестественное молчание, до боли раздражавшее нервы троих взрослых и, в конце концов, подействовавшее даже на малыша. Он начал хныкать, спрятав личико в юбке Елизаветы. Королева наклонилась, машинально погладив сына по голове, но, в то же время, не спуская глаз с Эдварда. Сильно побледнев, тот резко сел на ближайший стул.

'Кровь Христова', - недоверчиво произнес он, - 'что мы друг другу наговорили?'

Ричард покачал головой, но ничего не ответил. Молодой человек был также глубоко потрясен, и это отражалось в его облике.

'Дикон, послушай меня. Разве ты не понимаешь тщетность твоих усилий? Не видишь, как это опасно? Мы доводим друг друга до бешенства, говоря то, что не имеем в виду, но что можем никогда не забыть. Дикон, Джордж не стоит таких жертв. Он просто их не стоит'.

Чувства Ричарда находились в смятении. Ему исполнилось двадцать пять лет, еще с восьми все известное мальчику о безопасности связывалось с данным ребенку братом, его чувство собственного достоинства неразрывно переплелось с, казалось, навеки неразрывными узами, связывавшими Ричарда с Эдвардом. Почва поплыла из-под ног внезапно, оставив молодого человека лицом к лицу с полуправдой и тревогой, оказавшимися на месте глубоко укорененной уверенности. Чтобы свыкнуться с произошедшим в этой комнате нынешним вечером, требовалось время, исходя из чего, он произнес звучащим низко и натянуто голосом: 'Полагаю, мне лучше удалиться'.

Эдвард быстро поднял голову. После почти незаметного молчания он кивнул. Однако, как только Ричард дошел до двери, король больше не мог сдерживаться, сказав с неожиданной страстностью: 'Дикон, ты - дурак. Помоги тебе Господь, парень, но ты - дурак. Джордж не заслуживает твоей преданности'.

При этих словах Ричард обернулся. Он долго смотрел на Эдварда непроницаемыми глазами. 'Ты так находишь?' - тихо спросил молодой человек.

Глава шестнадцатая

Лондонский Тауэр, февраль 1478 года

На стене над его кроватью нетвердой рукой были прочерчены углем десять крупных крестов. Джордж тщательно их пересчитал, - по одному на каждый из прожитых им после вынесения смертного приговора дней. Он сделал из их начертания некое подобие церемонии, нанося эти знаки ровной линией, не прибавляя нового до наступления заката. Поэтому то, что сейчас совершал Джордж, пребывало в поразительном противоречии с приобретенной им недавно привычкой. Он больше часа неподвижно лежал на кровати, взирая на запачканную грязным пальцем стену. Вдруг Джордж сел, а потом и спрыгнул с постели. Палочка, используемая в качестве наносителя крестов, лежала на полу около жаровни с горячими углями. Схватив ее, он бросил свое орудие в еле тлеющий центр и встал на колени на ложе, чтобы нанести вызывающе кривой крест, равный по размеру остальным.

На миг лицо Джорджа отразило удовлетворение, но, когда он внимательнее рассмотрел свое творение, его начало терзать суеверие. Стояла полночь. Надо ли ему так искушать Провидение? Кларенс занес кулак, чтобы стереть крест, но на полпути застыл. Разве избавиться от него сейчас не будет зловещим шагом? Возможно ли основательнее привлечь беду, чем так поступив? В любом случае мысли Джорджа тревожно заметались, и, наконец, он разрешил сомнения также, как и все, его в последние дни волновавшее, - потянувшись за бутылкой с вином.

Каким-то образом эти десять дней оказались легче предшествующих им четырех месяцев, ведь с вынесением ему смертного приговора наступило облегчение заключения. Джордж снова получил доступ к винному погребу в замке Гербер. Когда бы не возникло у него желание, герцогу всегда предоставляли напитки, так часто, как он мог только мечтать, и, если бы тот обладал способностью никогда не напиваться до беспамятства, то никогда не оставался бы трезвым как стеклышко.

Вернув бутылку на устилающий пол тростник, Кларенс закрыл глаза. Ночь и день имели для него сейчас мало значения, и Джордж засыпал, когда бы дремота его не посещала. То, что помещение было освещено факелами, совершенно узника не смущало, гораздо сильнее беспокоила темнота. Он требовал свеч еще настойчивее, нежели вина, наполняя камеру камышом и факельным пламенем, подсвечниками и лампадами с фитилями, хотя углы и продолжали сохранять тени, скрывая страхи, отогнать которые не удавалось и мальвазии.

После недолгого сна Джордж пробудился, чья-то ладонь мягко, но настойчиво трясла его за плечо. Открыв глаза, он удивленно замигал при виде наклонившейся над кроватью великолепной фигуры, - видения, облаченного в пурпурную рясу и струящуюся шелковую мантию. Так как разум Кларенса все еще пребывал одурманенным винными парами, он сначала засомневался, - стоит ли принимать очевидность своих ощущений всерьез, - слишком часто возвращаясь к действительности, Джордж обнаруживал тюремную келью кишащей призраками. Пока он вглядывался в напряженное измученное лицо под усыпанной драгоценными камнями митрой, в голове произошел проблеск понимания. Это не сон. Перед ним действительно стоит склонившийся над ложем епископ. Более того, Джордж был с ним знаком.

'Стиллингтон?' Сначала неуверенно, но потом с нарастающим возбуждением. 'Будь я проклят, если это вы! Боже Милостивый, как же приятно вас увидеть...хоть кого-то увидеть!' Джордж поднялся на ноги с некоторым затруднением, но его улыбка не переставала ослеплять собеседника. 'Как вы прошли мимо прислужников Неда? Представить не можете, как я хотелось с кем-нибудь поговорить-'

'Ваша Милость'. Стиллингтон поспешно перебил его, не в силах вынести такой дружелюбной встречи. 'Вы...вы не понимаете'. Он сглотнул, оглянулся по сторонам в поисках места, где мог бы присесть и, в конце концов, опустился рядом с Джорджем на край кровати.

'Я нахожусь здесь по приказу короля', - тихо произнес священник. 'Он послал меня к вам, мой господин... дабы вы могли услышать мессу и исповедоваться, с тем, чтобы не явиться пред лицом Господним не покаявшись'. Во время объяснения Стиллингтон сосредоточенно изучал свои колени, стараясь не смотреть, как Джордж воспримет смысл его слов. Однажды в юности епископу пришлось отпускать грехи осужденному на смерть, воспоминание об этом преследовало его годами. Но данный случай казался несоизмеримо хуже.

Когда Стиллингтон не смог дольше избегать встречи взглядов, он попытался посмотреть на собеседника искоса. Месяцы вынужденной трезвости сорвали с Джорджа избыток плоти, появившейся в течение пропитавшегося вином лета. Упавшие наискось на лоб волосы отсвечивали как переплетенные золотые нити, в упор взирающие на Стиллингтона глаза были ярко зелено-голубого оттенка и таили ошеломленное непонимание детского взгляда. Епископ, не питавший по поводу Кларенса никаких иллюзий, тем не менее, чуть не плакал и, не являясь ни привлекательным, ни молодым, лишь удивлялся, почему удар неуловимо становится глубже, поражая одаренных юностью и красотой. Его сожаление отличалось такой остротой, что выбило святого отца из колеи, окрасив настрой Стиллингтона суеверной тревогой. Наверное, так, напомнил он себе, должен был выглядеть Люцифер накануне своего низвержения.

Тем временем Джорджу, до сих пор растянувшемуся на ложе и рассматривающему епископа снизу вверх, пришлось пошевелиться. Отстегнув от пояса четки из черного дерева и коралла, Стиллингтон протянул их молодому человеку.

'С позволения короля я отправился утром к вашей госпоже матушке. Она чрезвычайно горячо хотела, чтобы вы получили это. Когда-то они принадлежали вашему батюшке, посещавшему гробницу Святого Иакова в Компостелле'.

Джордж не шевельнулся, чтобы забрать четки. Стиллингтон помедлил, но потом понял, - исправление ошибки находится целиком в его власти.

'Она просила за вас, мой господин. Как и ваш брат, герцог Глостер, и ваши сестры, леди Саффолк и королева Бургундии. Вам не следует думать, будто они не беспокоятся о вашем положении. Это король приказал не пускать их к вам'. Его слова прозвучали втуне, Стиллингтон даже не был уверен, что Джордж слышал их.

Епископ яростно хотел вспомнить обычные в случаях успокоения фразы, выражения, к которым священник прибегал, облегчая измученные души, разрешая земную тоску и обращая мысли к Грядущему. Но все приобретенное в жизни знание сейчас оказывало мало помощи, Стиллингтон безнадежно запутался в чувстве собственной виновности.

Джордж ожил настолько внезапно, что Стиллингтон отпрянул. Нетвердо поднимаясь, молодой человек опустился у кровати на колени, и епископ ощутил, как к горлу подходит ком от того, что ему так постыдно не удалось удовлетворить необходимость в духовном утешении, которое способен обеспечить любой смертный. Но затем он увидел, - Джордж и не собирался молиться, герцог оказался на коленях лишь стараясь вернуть бутыль с вином.

Под осуждающим взглядом пораженного священника Джордж опрокинул флягу и начал пить, пока не захлебнулся. Он сплюнул, расплескав алкоголь и на постель, и на себя, а потом снова вернулся к бутылке. Прежде всего возмутившись, как может человек предстать пред Творцом во хмелю, минуту спустя Стиллингтон милостивее отнесся к происходящему на его глазах. Неужели он действительно хочет лишить Джорджа оцепенелого благословения, даруемого мальвазией? Нет, епископ решил, что ему этого не хочется.

Тогда Стиллингтон вспомнил, что у него осталось еще средство предоставить осужденному утешение.

'Я могу облегчить ваши мысли, мой господин, в отношении детей', - произнес он, озаряясь внутренним светом. 'Даже принимая во внимание коснувшееся вас бесчестье, Его Величество не собирается лишать ваших наследников положенного им имущества. Он дал мне обещание, что о них хорошо позаботятся, и что он все равно передаст графство Уорвик вашему сыну'.

Джордж опустил бутыль, вглядываясь в лицо вестника, после чего ошарашил Стиллингтона, разразившись дикими раскатами не поддающегося контролю судорожного хохота. 'Бедный набожный идиот', - задохнулся он. 'Ты надеялся этим меня успокоить? Думаешь, это все уладит?'

Сочувствие святого отца обдало ледяной волной, внезапно примешав к нему горечь. 'Я только уверил вас, что ваши сын и дочь не испытают страданий от отцовских прегрешений', - натянуто ответил епископ. 'Для большинства людей, мой господин, подобная гарантия имеет огромное значение'.

Джордж осушил бутылку, отбросив ее от себя с неожиданно яростной мощью. Она разбилась о дальнюю стену с такой силой, что при ударе раскрошилась, разлетевшись стеклянным дождем по всем уголкам камеры. У Стиллингтона перехватило дыхание, когда мимо его щеки пронесся щербатый осколок, он судорожно сжал в руке четки Сесиль Невилл.

'Почему я должен вам верить? Как мне знать, что Нед не пытается просто меня припугнуть? У него уже есть мои титулы и земли...Зачем ему еще и моя жизнь?'

'Мой господин...Мой господин, не обманывайтесь пустой надеждой. Не стоит на нее опираться, надежды нет с того ужасного проклятого момента, как вы опрометчиво позволили себе произнести имя Нелл Батлер-' Стиллингтон резко осекся, оставшись с полуоткрытым ртом.

'Матерь Божья, вы не знали!'

Джордж выглядел изумленным. Качая головой, он опустился на кровать. 'Значит то, что написал тот священник...было правдой? И поэтому Нед хочет... О, Господи!' Молодой человек ощутил на губах соленый привкус, понимая, - это результат выступления холодного пота. Затем его глаза сузились, и Стиллингтон шарахнулся от охватившего герцога гнева.

'Это вы донесли Неду, рассказав ему о заданных мною вопросах! Это вы меня предали!'

'Нет, мой господин, я не виновен! Мне следовало отправиться к королю сразу же, как вы нашли меня, но я этого не сделал. Страх заставил меня молчать. Если бы вы поступили так же!'

'Тогда...тогда как?'

'Мой господин, вы сами подвели себя', - немного успокаиваясь, ответил святой отец. 'Когда Его Величество в первый раз взял вас под арест прошлым летом, вы напились до умопомрачения, а в подобном состоянии вы разглагольствуете... крайне неразумно. В конечном счете, ваши пьяные речи достигли ушей Ее Величества'.

Джордж снова рухнул на постель. 'Все эти месяцы', - прошептал он, - 'я не понимал...и поэтому не верил ни секунды, что Нед сможет...'

Стиллингтон отвел взгляд. У него оставалось еще одно неприятное задание, которое следовало выполнить, прежде чем он сможет выслушать исповедь молодого человека, задание, больше всего остального его пугающее.

'Мой господин...Его Величество велел мне...предложить вам выбор...'

Собеседник ничего не ответил, глядя на пожилого священника остекленевшими и невидящими глазами.

'Вы...понимаете?' Стиллингтон запнулся, ненавидя Эдварда за то, что тот взвалил на него такую ношу, ненавидя покойную Нелл Батлер, и, сильнее прочих, ненавидя себя за слабость и тайну, которой никогда не желал бы знать.

'Я всегда слышал, что самой легкой смертью является утопление', - тихо произнес Джордж.

Келью наполнила тишина. Спустя несколько бесконечных мгновений епископ потянулся и взял обреченного за руку. Она горела и была липкой от вина. Пальцы обмякли и не сопротивлялись, когда старик вложил ему в ладонь четки, осторожно сомкнув их вокруг последнего дара.

Елизавета неподвижно застыла на пороге, слушая, как Эдуард раздавал распоряжения относительно похорон брата.

'...и тело его следует переправить в Тьюксбери, где и похоронить с должными почестями. Дайте знать аббату Джону. И оповестите мою матушку, брата Глостера и сестру, герцогиню Саффолк, чтобы они могли присутствовать на похоронах, если им сие будет угодно'.

Какое-то время, после того, как присутствующие покинули палату, она не шелохнулась, оставаясь на своем месте, пока Эдвард не поднял взгляд и не увидел ее.

'Что же я могу сделать для тебя, дорогая моя? Позволь угадать...Ты пришла станцевать на могиле Джорджа?'

Елизавета была слишком потрясена, чтобы разозлиться, услышав в этих словах погребальный перезвон по их браку. Она спотыкаясь направилась к мужу и упала на колени рядом с его стулом.

'Не говори так, Нед, не надо так со мной! Ты не можешь винить меня за смерть Кларенса. Ты не можешь быть таким несправедливым, ты же знаешь, что не можешь!'

Он выглядел настолько измотанным, что Елизавете еще не приходилось видеть мужа в подобном состоянии. Веки тяжело нависли над глазами, под которыми появились мешки, мускулы губ пугающе напряглись. Но, по мере того, как Эдвард слушал, она наблюдала их легкое ослабление.

'Нет...Нет, я не могу. Ты права, прости меня, Лисбет. Я не виню тебя, действительно, не виню'. Угол его рта дернулся вверх, пытаясь показаться улыбкой. 'Господи, хотелось бы мне иметь такую возможность! Но я хорошо знаю, одна из ироний судьбы состоит в том, что я убедительно вру всем, кроме самого себя'.

Елизавета встала, переместившись на ручку стула и начав легкими движениями пальцев снимать напряжение с шеи и плеч Эдварда. Прикрыв глаза, он откинулся на спинку.

'Джордж передал мне сообщение через Стиллингтона. Попросил поделиться пожеланием о встрече в аду!' Король расхохотался совершенно не вызывающим ответной улыбки смехом. 'Полагаю, у него было на это право!'

'Не нахожу здесь ничего смешного', - осуждающе произнесла Елизавета.

Эдвард заерзал на стуле, озадаченно сказав: 'Странно. Мои отторжение и сожаления относятся к матушке, к Мег, к Дикону. Но не к Джорджу. Тем не менее, он приснился мне прошлой ночью. Можешь поверить в такое, Лисбет? И еще, проклятие на мою голову, но во сне ему было не больше десяти... если даже...'

Елизавета так спешила, что не могла позволить себе тратить время на дальнейшее потакание. На кону стояло нечто важнее облегчения совести Неда.

'Что со Стиллингтоном?'

'Нет!' Внезапность, с какой Эдвард вскочил на ноги, чуть не опрокинула ее на пол.

'Нед, ему известно!'

'Я сказал - нет! Я не стану убивать этого старика!'

Они впились друг в друга глазами, всецело сосредоточившись на волевой схватке, тем более яростной, что их противоборство зиждилось на близости. Первой взгляд отвела Елизавета, она решила сменить тактику, искренне спросив: 'Нед, ты же не считаешь, что я желаю решить это подобным путем? Но у нас нет выбора. Что если, когда ты умрешь, он выступит с рассказом об известной ему тайне? Мы не должны упускать прекрасную возможность'.

'Святый Боже, женщина, ему почти шестьдесят, да и здоровье не блещет!' Эдвард с отвращением покачал головой. 'Когда я оставлю этот свет, он уже много лет будет мертв и напрочь забыт. Ты позволяешь страхам затмить простейший здравый смысл'.

'Я ему не доверяю',- упрямо повторила Елизавета, сразу увидев, как губы мужа опять сжались.

'Ну а я доверяю', - оборвал ее Эдвард. 'Он пятнадцать лет держал язык за зубами, скажешь - нет? Зачем ему сейчас меня предавать? Нет, Лисбет. Я не отправлю на смерть человека, подарившего мне одну лишь верность. Как и не забуду о его сане, даже если ты уже сбросила его со счетов'.

'В конце концов, разве ты не хочешь убедиться, что он осознает, сколько может потерять? Сделай это хотя бы ради меня, Нед...ради меня и ради твоих сыновей. Ради Бога, пожалуйста!'

Нахмурившись, он мрачно кивнул. 'Хорошо. Сделаю, что смогу...нагоню на него страха Божьего. Но не более того, Лисбет. Я отправил на тот свет Джорджа, потому что у меня не было другого выбора, но я не хочу пролить на свои руки еще и кровь Стиллингтона. Не тогда, когда в этом нет особой нужды. И я не позволю причинить ему зло'. Он окинул ее пробирающим до костей холодным взглядом, добавив с безошибочно считываемым ударением: 'Уверен, ты запомнишь это...дорогая женушка'.

25 февраля Джорджа упокоили рядом с его супругой под сводом, находящимся позади главного алтаря аббатства Святой Девы Марии в Тьюксбери. Его имения забрали, конфисковав богатства в пользу короны. Эдвард пренебрег Биллем о лишении гражданских и имущественных прав, возведя маленького сына умершего в достоинство графа Уорвика, графство Солсбери король предпочел отдать малышу Ричарда. Некоторая часть земель Джорджа перешла к Энтони Вудвиллу, остальные доходы - к Томасу Грею, но основное ядро состояния брата Эдвард сохранил в собственных руках. Опекунство над осиротевшими племянниками было также доверено Томасу Грею.

Несколько недель спустя после смерти Джорджа Роберту Стиллингтону, епископу Бата и Уэльса, предъявили обвинение в неосторожных словах, 'наносящих ущерб государству' и препроводили его в Тауэр. После трехмесячного удержания там святого отца, в июне состоялось решение об освобождении, предваряющемся принесением новой клятвы верности династии Йорков и йоркистскому королю, которому старец обязался служить уже давно.

Глава семнадцатая

Миддлхэм, август 1478 года

Анна обнаружила мужа и сына во внешнем замковом саду, глядящими на недавно выкопанную могилу. Зловещее возвращение для Ричарда, подумала молодая женщина. Он уехал на целых две недели, - совет ходатайствовал, чтобы герцог следил за ходом спора между двумя городками в Уэст Райдинге, и вернулся только прошлым вечером. Анна надеялась, что новость удастся отложить, но Ричард сразу почувствовал нехватку Гаретта, немедленно пожелав узнать, куда запропастился его огромный пес. В произошедшем не было ничего удивительного, Гаретту исполнилось уже четырнадцать лет. Но прощаться с любимым питомцем всегда тяжело.

Подойдя ближе, Анна увидела, как Нед, одновременно с гордостью и растерянностью, указывает на небольшую плиту.

'Мастер Николас сделал ее для меня, папа. Я хотел деревянный крест, но Катрин сказала, он не годится, ведь Гаретт был всего лишь псом...' Кроткие карие глаза с тревогой ждали ответа Ричарда.

'Думаю, твоя сестра оказалась права, Нед. Но я вот что тебе посоветую...Почему бы не спросить матушку, можешь ли ты посадить тут что-нибудь около могилы?' Ричард улыбнулся сыну. 'Как насчет кизила (на англ. собачьего леса - Е. Г.)? Что подойдет больше него?'

Заметив мать, Нед устремился к ней с мольбой: 'Мама, можно посадить на могиле Гаретта кизил? Пожалуйста, мама?'

'Не нахожу причины, почему этого нельзя сделать'. Анна махнула рукой, и к ней подошла служанка, поставившая затем находившуюся у нее в руках вместительную плетеную корзину на землю перед Недом.

'Мне известно, как сильно ты тоскуешь по Гаретту, милый. Он принадлежал тебе, также, как и твоему отцу. Но я принесла вам кое-что, способное немного облегчить боль от утраты'. Наклонившись, она подняла крышку корзины, продемонстрировав ерзающих внутри двух щенков волкодава.

Нед восторженно взвизгнул, начав тянуться к черному малышу, но потом неохотно вспомнил о манерах, которые постоянно прививала ему миссис Бурх.

'Папа? Можно мне взять этого?'

Ричард опустился рядом с ним на колени, протянув руку, чтобы погладить второго - сейчас вылизывающегося. 'Какого пожелаешь, Нед'.

Увидев выходящего из конюшни брата, мальчик закричал, пылко махая: 'Джонни, взгляни! Взгляни на моего щенка!'

Джонни не нуждался в поторапливании. 'Щенки!' - выдохнул он с тоской, поразившей Анну запоздалыми угрызениями совести. Господи смилуйся над ней, почему она не подумала о Джонни?

Ричард тоже увидел задумчивость на лице сына. Подняв второго - пятнистого кроху, он протянул его ребенку. 'Возьмешь своего, Джонни?'

'Моего?' Паренек уже успел заключить щенка в объятия, прежде чем усомнился: 'Правда?'

'Разумеется. Почему тогда, по-твоему, их здесь двое?'

Вопрос был таким логичным, что Джонни не стал над ним задумываться. Но Анне удалось отметить безошибочно распознаваемое удивление в глазах Неда. Когда он открыл рот, молодая женщина приготовилась моментально вмешаться. Несколько секунд ребенок озадаченно взирал на щенков, но потом поставил своего на землю.

'Давай покажем им котов на конюшне', - предложил он, и мальчишки сразу понеслись по замковому двору вперемешку со своими братьями меньшими.

Анна знала, - Ричард чувствовал себя неуютно от прилюдно проявляемых выражений любви, но сейчас обвила его руками за шею, звучно поцеловав. 'Любимый, я поступила в высшей степени необдуманно! Как можно было оказаться такой растяпой... Но ты видел, как Нед прикусил язык? Я так им горжусь, - он не понял, но почувствовал достаточно, чтобы-' Она резко замолчала, потому что Нед бегом к ним вернулся.

'Папа, посмотри! Всадники!'

Посетитель относился к числу тех, кто всегда мог рассчитывать на теплый прием в Миддлхэме, - им был Томас Рэнгвиш. Обменявшись приветствиями и велев накормить гостя в большом зале, Ричард перенес внимание на привезенные Рэнгвишем послания.

'Чего они хотят от тебя, Ричард?'

'Это из Совета Йорка. Монастырь Святой Троицы испытывает тяжелые финансовые затруднения и просит моего содействия в мерах по облегчению своей бедности'. Второе послание, чья важность удостоверялась печатью лорда-мэра.

Анна наблюдала за бегающими наперегонки по двору замка мальчиками и щенками. Переведя взгляд на мужа, она быстро шагнула к нему.

'В чем дело? Ты странно выглядишь! Ричард?'

Он поднял от письма глаза. 'Кажется', - медленно ответил герцог, - 'мой брат собирается навестить Йорк'.

Окруженный духовенством и городскими чиновниками Эдвард стоял на ступенях западного входа в собор Святого Петра, ожидая прибытия в пределы принадлежащей храму территории брата. Он мог следить за приближением Ричарда к Каменным Вратам по возрастающему звуку приветствий, указывающему, - герцог уже повернул к Вратам Святого Петра и направляется к Высоким Храмовым Вратам.

'Не представлял, что мой брат Глостер пользуется в Йорке такой любовью', - задумчиво отметил король. Лорд-Мэр, напрягшись, чтобы услышать, восторженно закивал.

'Действительно, Ваша Милость! У нас в Йорке мы считаем Его Милость Глостера своим уникальным добрым господином и верным другом, всегда готовым поднять голос в защиту нашего города'.

Эдвард слегка обернулся, включив в поле зрения Елизавету. Ее глазу сузились, окружившись сетью морщинок, словно спасаясь, таким образом, от яркого сентябрьского солнца. Только он знал супругу лучше и понимал, - подобная реакция вызвана криками: 'Глостер! Глостер!' Мерным ревом одобрения, который Эдвард часто слышал в свой адрес на улицах Лондона. А вот в Йорке - ни разу. Севернее реки Трент - никогда.

Король внезапно рассмеялся, чем притянул несколько заинтересовавшихся взглядов. Гнев Господень, это же забавно. В самом деле, забавно. Шесть лет назад он отправил Дикона в Йоркшир - завоевать сердца местного населения. Дикон с задачей справился. Господи, как он справился! Почему тогда Эдварду не легче? Почему он не радуется?

Уголки губ Елизаветы сникли, по выразительности бросая вызов любой угрозе, что, наверняка, роем вьются в ее голове. Эдвард поймал себя на воспоминании об обвинении, предъявленном ему во время горькой ссоры ранним летом. Темой столкновения был Дикон и предвидимая ею опасность от данной ему на севере от Трента власти. 'Насколько мне известно, Нед...в Йоркшире почитают никак не Белую Розу Йорков, а Белого Вепря Глостера. Если ты мне скажешь, что тебя это не останавливает, то я отвечу, - ты упорствуешь в опасной слепоте! Забыл кузена Уорвика? Того, кого на севере также обожали?'

Эдвард втянул в легкие воздух. Что с ним не так? Неужели гибель Джорджа так сильно ободрала нервы? Черт подери Лисбет с ее ядом! Он вдыхал его ежеминутно, поглощая незаметно и беспрепятственно.

Сейчас король смотрел, как Ричард подъезжает к собору ближе и, как только брат спешился, чтобы преклонить колени перед возвышающимся на ступенях храма Святого Петра Эдвардом, спустился - поднять его на ноги.

Сын Ричарда, Нед, восхитился возможности, в конце концов, встретиться со своими кузенами-принцами, проживающими далеко на юге, а когда он обнаружил, что один из них равен ему по возрасту, то восторгу мальчика не было предела.

Джонни тихо стоял позади, глядя, как Нед болтает с только что обретенным другом, и чувствовал предельную заброшенность. Он очень хотел присоединиться к Неду и кузену, которого звали Диконом, как их батюшку, но вдруг оробел, не зная, будет ли уместен в этом семейном собрании.

'Ты тоже мой кузен?' Рядом с Джонни без предупреждения объявилась девочка, вынудив его отпрыгнуть. На вид она казалась года на два старше мальчика, девяти лет или около того, и рассматривала собеседника, наклонив голову, с интересом, совсем не создающим впечатления недружелюбия.

'Не уверен', - ответил Джонни, уступая и поразившись себе, ибо он сразу выпалил то, что прежде никогда не произносил вслух. 'Я брат Неда, но незаконнорожденный'.

Если Джонни ощущал смущение, то девочка осталась совершенно невозмутима. 'Меня зовут Сесилией', - представилась она, - 'и ты глупишь. Незаконнорожденность не делает тебя меньше моим кузеном. У меня есть две рожденные вне брака сестры, такой же брат, и они остаются моим родственниками. Видишь девчонку с красновато-золотистыми волосами?... Это Грейс, она живет с нами с тех пор, как осталась без мамы и-' В этот момент Сесилия подняла взгляд и поняла, что

Джонни не единственный слушатель, - позади стоял ее отец.

'Папа, я просто рассказывала кузену о Грейс', - объяснила она, и Эдвард одарил дочку полной озадаченной любви улыбкой. Его Сесилия всегда находит птенцов с подбитыми крыльями... Помоги ей Господь, если малышка с возрастом не очерствеет. Однако, Господу стоит вознести за детей хвалу. Им удалось сделать терпимой встречу, настолько неловкую, насколько он и предвидеть не мог. В конечном счете, Лисбет оказалась благоразумной, скромно водворившись в доминиканском монастыре, с молитвой о благополучной беременности. Только прошло это не легко. Совсем не легко.

Он оглядел зал, увидев, как Ричард льстит Мэри и Бесс, уделяя им внимание, обычно предназначаемое взрослым и лишь в довольно редких случаях - девочкам-подросткам одиннадцати и двенадцати лет соответственно. Губы Эдварда скривились в тусклой улыбке. Он в высшей степени сомневался, чтобы Дикона сейчас прельщала беседа с его юными племянницами. Нет, ему тоже тяжело в свете предстоящего им разговора. Только братья больше не могут бесконечно прикрываться детьми, поэтому, встретившись взглядом с одной из нянюшек, Эдвард дал ей ожидаемый знак. На выведение молодого поколения из комнаты потребовалось несколько минут. Сразу после этого король направился к невестке.

'Анна, я надеюсь, ты не воспримешь подобное дурно, но мне хотелось бы переговорить с Диконом с глазу на глаз'.

'Разумеется'. Анна уже поднималась, в предчувствии такой просьбы, но тут Ричард их всех, включая и себя, удивил, заявив: 'Нед, я желаю, чтобы она осталась'.

Эдвард нахмурился. 'Думаешь, это будет уместно, Дикон?' - поинтересовался он подчеркнуто ровно.

Ричард пожал плечами, с вызовом ответив: 'Почему нет?' Возникла внезапная напряженная тишина. Анна застыла на месте, ее взгляд переходил с одного мужчины на другого и обратно. Эдвард нетерпеливо постучал пальцами по столу. Значит, вот как обернется... Внутри зашевелились внезапная злость и негодование от того, что Дикон собирается так осложнить положение, и он поднял руку в отпускающем жесте, не допускающем пререканий, лишь повиновение.

Анна густо покраснела и сразу опустилась в глубоком реверансе. Ричард тоже мгновенно поднялся. Но прежде чем он успел что-либо произнести, Эдвард в три прыжка пересек пространство зала, остановив Анну на пороге и втянув назад в комнату.

'Сказанное мною было неуместным и совсем не тем, что я намеревался сделать. Конечно, ты можешь остаться'. Не замечая ее зажатости, он усадил Анну на ближайший стул.

'Мы начали не самым удачным образом, правда?' С мгновенной печальной улыбкой Эдвард искренне добавил, заметив удивление, мелькнувшее на лице Ричарда: 'Полагаю, мои нервы истончились сильнее, чем казалось раньше'.

'Что тебя изумляет, Дикон? Мое волнение из-за нашей встречи? Или что я должен признаться в нем?'

'Все вместе', - кратко ответил Ричард, впервые подняв взгляд на Эдварда.

'Давай перестанем играть. Конечно же, тебе известно, почему я здесь?'

'Как я понимаю, в Лондоне эпидемия чумы'.

'Уважительная причина, чтобы покинуть столицу, но не чтобы среди всех городов королевства выбрать Йорк. Я не был на севере уже девять лет, тебе это известно. Причина моего нынешнего визита - ты...и только ты'.

Ричард отвернулся. Он начал поворачивать кольцо, бессознательно прикладывая к действию силу, заставляющую украшение больно натирать кожу.

Спокойное положение слишком стесняло Эдварда. Поднявшись, он беспокойно направился к окну. Занятая ими комната находилась на верхнем этаже дворца архиепископа Йорка, - двор внизу все еще наполняла толпа горожан, так мало пришедшаяся королю по душе. Эдвард резко отшатнулся от окна и посмотрел на Ричарда.

'Можешь гордиться достигнутым здесь, Дикон. Действительно, потрясающий результат. Они никогда в этих северных землях не жаловали династию Йорков чрезмерной любовью. Тем не менее, тебе удалось заручиться даже большим, нежели их доверие. Если учесть увиденное мною сегодня, - у тебя великолепно получилось завоевать их сердца'. Эдвард помедлил и тихо добавил: 'Глядя, как эти люди превозносят тебя до небес, я вдруг поймал себя на желании, чтобы твой успех не был таким уж неординарным'.

Оба услышали, как Анна громко вздохнула, что являлось подавленным знаком зарождающегося страха. Ричард изумился, но внимательное изучение выражения лица Эдварда дало ему ответ. С нотками чего-то, напоминающее удовлетворение, герцог произнес: 'Ясно. Значит, подводные рифы так глубоки?'

Он оказался прав, и могила Джорджа доказывала, над ней еще не опустился покой, что Эдвард и признал, пусть только косвенно. 'Сообразительный парень', - тихо заметил король. 'Мы, как всегда, прекрасно понимаем друг друга, не так ли?'

Прямо напротив Ричарда стоял пустой стул. Заняв его, Эдвард спросил: 'Что ты хочешь, чтобы я сказал, Дикон? Что я сожалею о смерти Джорджа? Да, я сожалею. Что я сожалею о горе, причиненном тем, кого я глубоко люблю? Даже больше, чем ты можешь когда-нибудь представить. Что я поступил бы иначе, имей такую возможность? Нет. Нет, я бы иначе не поступил'.

'Подожди, Дикон, выслушай меня. Во время нашего прошлого разговора мы оба наговорили вещей, о которых лучше забыть. Но то, что я хочу сказать тебе сейчас, - то же самое, что я сказал семь месяцев назад. Знаю, для тебя совершенная Джорджем государственная измена не должна караться казнью. Но для меня она являлась настолько опасной, что не заслуживала другого приговора. В его страстном желании стать королем заключалось непосильное для него предательство, влекущее за собой слишком значительные прегрешения. Мне пришлось казнить Джорджа ради мира в государстве'.

Ричард измученно покачал головой. 'Нед, в твоих словах - много правды. Я никогда этого не отрицал. Но я просто не понимаю, зачем потребовалось его казнить? До сих пор не понимаю'.

'Я не прошу разделить со мной мои мотивы, Дикон. Я прошу только поверить им... Поверить мне, когда я клянусь тебе, что чувствовал, - у меня нет выбора, кроме как совершить то, что я сделал'.

Последнее было произнесено с настолько явной искренностью, что произвело впечатление даже на Анну.

'Господи, Дикон, ты знаешь меня всю свою жизнь, ты стал моей правой рукой, как только тебе исполнилось шестнадцать. Можешь ты сказать мне, глядя в глаза, что я когда-либо совершил убийство без веской на то причины?'

'Нет', - согласился Ричард. 'Я не могу этого сказать'.

'Ты действительно думаешь, что я мог осудить собственного брата на смерть, не будучи убежден в отсутствии другого решения?'

На этот вопрос Ричард не смог отыскать ответа. Глаза Эдварда впились в его глаза, и молодой герцог понял, что не сумеет отвести взгляд.

'Дикон, ты помнишь ночь в Брюгге...ночь в 'Золотом Руне'? Мы тогда многим поделились друг с другом - важным и не очень. Но кое-что мне особенно запомнилось. Я сказал тебе, что решился довериться тебе больше, чем кому-либо другому...Помнишь?'

Абрис рта Ричарда смягчился. 'Помню'.

'Для меня это важно до сих пор. Я хочу узнать, - а для тебя? Для тебя это также все еще имеет значение?'

'Что ты имеешь в виду, Нед?'

'Как глубоко ты мне доверяешь?'

Ричард был захвачен врасплох. 'Разве тебе нужно спрашивать? Я вверил тебе все, вплоть до собственной жизни'. Немного смутившись от своей распаленности, он раздраженно добавил: 'Разумеется, тебе это известно. Почему тогда-'

'Дикон, ты снова не понимаешь. Мы с тобой согласны относительно совершенных Джорджем преступлений, но расходимся лишь в достигнутых о них выводах. На кону находится вынесенное мною решение. Могу повторять с настоящего момента до Второго Пришествия, я уверен, - его следовало казнить, но что с этого? Все это сводится к тому, во что ты веришь в руководимых мною мотивах и причинах принятого решения...все сводится к доверию'.

Анна подобрала свои юбки, незаметно поднимаясь. Несколько секунд она стояла, позволив взгляду задержаться на девере. Он вел такую искусную защиту неподдающегося оправданию, какой ей еще в жизни не приходилось слышать. Анна думала, как хорошо Эдвард знает Ричарда, как точно рассчитывает, - за какую сердечную струну потянуть. Но в ее осознании не скрывалось обиды столько, сколько могло бы там находиться. В прошедшие семь месяцев Анна пришла к пониманию важности исцеления возникшей между братьями бреши. Ради Ричарда. В конечном счете, сейчас она осознала, эта необходимость взаимна, равно для Неда, как и для Ричарда. Наклонившись, Анна поцеловала мужа в щеку, а потом удивила и себя, и Эдварда, также поцеловав и его.

'Велю, чтобы вам не мешали', - сказала она. 'Уверена, вам нужно многое сказать друг другу'. И тихо прикрыв за собой дверь, Анна оставила их наедине.

Глава восемнадцатая

Гринвич, июль 1480 года

Впервые за двенадцать лет Маргарет, вдовствующая герцогиня Бургундии, вернулась домой - в Англию. Эдвард отправил один из изысканнейших кораблей своего флота за сестрой в Кале, чтобы, как только та прибудет в Грейвсенд, королевское судно могло бы доставить ее вверх по реке в Гринвичский дворец.

Даже спустя два года, минувшие после смерти Джорджа в Тауэре, Маргарет продолжала горевать о брате. Но ей никогда не приходило в голову разорвать путы, связывающие их с Эдвардом. Для Маргарет узы крови являлись самыми прочными из всех на земле существующих. Она любила Джорджа, - упрямой любовью матери к нервному мальчишке, которым он когда-то был, а потом - к беспокойному и неуживчивому мужчине, кем впоследствии стал. Только Эдвард также приходился Маргарет братом, и ее любовь к нему отличалась терпением, ни на гран не меньшим. Кроме того, яростная верность семье герцогини Бургундии пронизывалась врожденным прагматизмом. Любимый брат был еще и королем Англии, человеком, кто один обладал способностью защитить ее страну от роли добычи честолюбивых помыслов французского владыки.

Маргарет не обманывалась, - отношения с Эдвардом не могут оставаться прежними. Ни одна привязанность не выйдет из подобного пережитому ими испытания огнем без шрамов, между братом и сестрой навсегда пролегла сеть рубцов недостаточно хорошо залеченной раны. Поэтому, она сразу приготовилась к возникновению определенного напряжения и к изгнанию тени с бирюзовыми глазами и непостоянной ослепительной улыбкой.

Но к чему герцогиня совершенно не приготовилась, так это к ужасающему изменению во внешности Эдварда. Его крупное тело обрюзгло, загрубело, а красота лица - расплылась. Глаза, сохранив ту же памятную сверкающую голубизну, свидетельствовали о трезвом проницательном уме, не тронутом излишествами плоти, но они налились кровью, попав в окружение глубоких морщин в уголках, что говорило об огромном числе бессонных ночей, сравнимых лишь с немыслимым множеством хмельных рассветов. Маргарет была глубоко потрясена, не в силах поверить, что каких-то пять лет могут так замарать великолепие, прежде ею оцениваемое неуязвимым даже перед натиском времени.

Общественный прием, оказанный Маргарет в Гринвиче, по пышности равнялся устраиваемым при бургундском дворе роскошным празднествам, но, в конце концов, настало время остаться наедине со своей семьей. Как только чужие удалились, герцогиню пылко сжала в объятиях сестра Элиза, с течением двенадцати лет и с появлением на свет почти стольких же детей, располневшая и превратившаяся в почтенную мать семейства. Маргарет обняла ее в ответ, перейдя затем в руки Ричарда. Уж он-то выглядел не изменившимся по сравнению с тем, каким герцогиня видела его в последний раз, пять лет тому назад - в Бургундии. Маргарет благодарно расцеловала брата за то, что он остался единственной неизменной ниточкой, связывающей ее с прошлым, сразу услышав Эдварда, вопрошающего: 'Меня не поприветствуешь, Мег?'

Она медленно обернулась, - посмотреть на него. Благословенная Богородица, ему же всего тридцать восемь! Да, но выглядит на все сорок пять. Ох, Нед...Бога ради, почему? Ты бросаешься большим, чем твоя молодость, ты также пренебрегаешь своим здоровьем. Разве не понимаешь?

'Я лишь приберегла лучшее напоследок', - неуклюже пошутила Маргарет. И сразу очутилась в его объятиях, оказавшись сжата до потери дыхания и неровно засмеявшись, моргая, чтобы избавиться от навернувшихся на глаза слез.

'За эти двенадцать лет так многое изменилось... Анна, как думаешь, перемены расстраивают? Помоги Бог, но меня - да! Я бы заморозила во времени всех, кого люблю, сохранив их как-нибудь от разрушений текущих лет...' Услышав свои слова, Маргарет неловко хихикнула, прибавив: 'ну как цветы, зажимаемые страницами книги!'

Анна улыбнулась и наклонилась вперед. 'У меня такое чувство, Мег, что ты размышляешь над чем-то, что хотела бы со мной обсудить, но продолжаешь стесняться. Я права?'

Маргарет просияла от облегчения. 'Да, Анна, ты права, я сожалею, что Нед счел подобающим забрать герцогство Бедфорд у сына Джонни Невилла. Действительно, сожалею. Слышала, что ты и Дикон потом взяли мальчика и его сестер к себе. Это так?'

Анна кивнула. 'Да. Ричард возместил Неду тысячу фунтов за опекунство над ними'.

'Хорошо, что я хотела узнать, так это...Анна, почему вы не сделали столько же для сына Джорджа? Конечно, мне известно, - ты питаешь сильную горечь в отношении моего брата. Но я спрашиваю себя...спрашиваю, заключается ли причина в твоих чувствах. Если ты не можешь заставить себя принять сына Джорджа...'

Анна категорически покачала головой. 'Нет, дело заключается совершенно в другом. Ты же говоришь о ребенке и, помимо прочего, о сыне моей сестры. Я бы также охотно забрала и его самого, и сестру мальчика-', - она щелкнула пальцами, - 'дай лишь Нед нам на это разрешение. Но, вместо данного решения, он выбрал передать опекунство над ребенком Томасу Грею'.

'Томасу Грею! Святая Мария, о чем только Нед думал? Я не хотела намекать, что Грей станет плохо обращаться с ним, но...но он должен был находиться последним в списке кандидатов в опекуны. Учитывая ненависть, питаемую им в отношении Джорджа, о какой теплоте к его сыну покойного может идти речь?'

'О чертовски малой'. В комнату неслышно вошел Ричард. 'Касательно мыслей Неда, Мег, можешь оставаться уверена, - план исходил не от него. Между прочим, земли, что мальчик унаследует от Беллы, весьма значительны, а алчность моей ненаглядной невестки абсолютно неудовлетворима'.

Эти слова были произнесены с такой долей яда, что брови Маргарет взлетели вверх. Хотя она невзлюбила Елизавету почти с первой же встречи и злорадно торжествовала, заметив, как несравненная привлекательность родственницы, в конце концов, начала подавать признаки капитуляции перед наступающим на ту возрастом, ее собственная враждебность бледнела до уровня мелкой неприязни рядом с ожесточенностью в голосе Ричарда.

'Нед изменился, правда?' - спросила Маргарет и вздохнула. 'Признаю, меня не в меньшей степени потрясло зрелище того, что натворили жалкие пять лет. Но произошедшие же изменения глубже внешних перемен. Всю свою жизнь Нед являлся олицетворением великодушия, самым щедрым из известных мне людей. А сейчас...'

'Помнишь, Мег, как два года тому назад Нед женил своего второго сына на маленькой наследнице герцога Норфолка?' Когда Маргарет кивнула, Ричард сказал: 'Она очень болезненный ребенок, часто плохо себя чувствует, и не похоже, что доживет до вступления в брачный возраст. Если девочка умрет первой, герцогство Норфолк должно вернуться к ее семье и достаться ближайшему родственнику мужского пола. Замечательно, Нед провел через парламент меру, обеспечивающую, в случае ее смерти, наделение титулом и землями его сына, обходя, таким образом, законных наследников'.

Маргарет нахмурилась. 'Это подвергает насмешке законы о наследовании', - произнесла она, на что Ричард кивнул.

'Хуже того. Один из надутых таким образом людей - лорд Беркли, а другой, другой - Джек Говард. Говард', - медленно повторил Ричард. 'Друг, верный настолько, насколько Нед мог когда-либо надеяться приобрести'.

Он присел на подлокотник стула Анны, и та выпрямилась, оставив руку лежать на своем месте, слегка касаясь бедра мужа в безмолвном успокаивающем жесте. Анна слишком хорошо понимала, как неприятно было Ричарду признавать ухудшение в характере брата, изменение, которое он мог приписать исключительно зловещему воздействию семьи Вудвиллов.

'Хотя мало удивительного, что Нед так скор на захват и так медлителен в доверии. Этот его двор...' Он с отвращением покачал головой. 'Его двор не лучше выгребной ямы, все, чего коснется - заражается и надолго попадает в ловушку!'

Маргарет с ним шепотом согласилась, но потом дипломатично сменила тему. 'Скажи мне, Дикон, правда ли, что матушка собирается постричься в монастырь?'

'Мне она так объяснила'.

'Учитывая ее набожность, я не должна бы удивиться, но, тем не менее, я удивлена. Ничего не остается по-прежнему, от того только больнее. Из разговора с Недом я сделала вывод, - между ними до сих пор царит отчуждение'.

Ричард слегка улыбнулся. 'Прав ли я, заключая, - ты хочешь исцелить эту рану?'

'В самом деле, хочу! Нед собирается устроить праздник в мою честь, может ли представиться лучшая возможность? Мне следует попросить его пригласить матушку и, в конечном итоге, подарить им случай для разговора'.

'Думаешь, она придет?'

Маргарет улыбнулась. 'Ты забыл? Я вернулась домой после двенадцати лет, проведенных в чужих краях. Она обязательно придет'.

При виде Сесиль Маргарет забыла, что является зрелой женщиной тридцати четырех лет, со всех ног бросившись в материнские объятия.

'Матушка, как я рада, что вы пришли!'

Сесиль слегка прикоснулась губами к обеим щекам дочери, но потом замерла, - Маргарет была не одна. Разумеется, она предполагала увидеть Эдварда, но не надеялась на столь скорую встречу, остановившись в крайнем молчании, пока он вставал со скамьи-ларя и шел к ней навстречу. Когда проникший сквозь оконную раму свет скользнул по лицу сына, старшая герцогиня поразилась, выпалив правду.

'Эдвард, выглядите чудовищно! Вы были больны?'

Его рот искривился. 'Вам не надо верить всем этим россказням, что идут о моем прожигании времени в разгулах, матушка', - беспечно сказал он.

Сесиль окинула сына долгим ровным взглядом, разбудившим в нем внезапное беспокойство, и впервые за много лет Эдвард покраснел.

'По меньшей мере, кажется, что вы до сих пор читаете Священное Писание', - произнесла она без улыбки, после чего повисла тишина, прерванная, в конце концов, Маргарет.

'Присядьте с нами на скамью, матушка', - попросила герцогиня, вежливо подталкивая Сесиль вперед - в зал.

Устроившись, они быстро обнаружили, что мало развеяли этим создавшееся напряжение. Какое-то время все молчали. Подвинувшись так, чтобы Сесиль не могла видеть, Маргарет нетерпеливо просигналила Эдварду, побуждая его начать, но брат сделал вид, якобы не заметил ее знака, вместо этого, потянувшись за кубком с вином.

Совершенный им глоток оказался настолько глубок, что заставил Сесиль нахмуриться, и, прежде чем она сумела остановиться, герцогиня Йоркская язвительно попросила: 'Эдвард, ради всего святого, не торопитесь так! Нет способа эффективнее создать проблемы с желудком!'

Скрывая усмешку, король поспешно поднял кубок. 'Знаю', - сокрушенно признался он, поставив бокал, и наклонился к матери.

'Не уверен, известно ли вам, матушка, но Лисбет снова носит ребенка, чье появление ожидается к дню Святого Мартина'.

Он помедлил в надежде на ответ, но не получил его. 'Лисбет исполнилось сорок три года, и мне казалось невероятным, что она опять способна зачать. Матушка...Для меня многое будет значить, если вы согласитесь стать крестной этому ребенку...Крестной моему последнему дитя, как вы согласились стать крестной моему первенцу, - Бесс'.

Ресницы Сесиль метнулись вниз, успешно скрыв ее мысли. Но поднятая с колен к груди рука застыла в воздухе, тогда как другая вдруг сжала складки юбки. Эдвард дотянулся до нее, накрыв своей ладонью.

'Неужели нам необходимо прожить наши жизни чужими, матушка? Неужели вы до могилы собираетесь отказываться от любви, что я к вам испытываю, отрицать, что я - ваша плоть и кровь? Неужели вы хотите, чтобы было так?'

Встав резко на ноги, герцогиня Йоркская двинулась к окну, остановившись, глядя на манящее пространство посеребренной солнцем водной глади. Эдвард и Маргарет обменялись взглядами, она решительно кивнула, и король, встал, направившись к матери.

'Джордж снова и снова вводил вас в заблуждение и разочаровывал', - мягко произнес Эдвард, - 'а вы снова и снова прощали его. Должен ли я поверить, что в вашем сердце совсем нет прощения для меня?'

Он стоял достаточно близко к герцогине, чтобы увидеть легкую дрожь, прошедшую по ее телу. Несмотря на это, когда Сесиль заговорила, голос у нее был удивительно тверд.

'Не судите и не судимы будете. Сложнейшая задача из возложенных на нас Всевышним состоит в освобождении наших умов и душ от гнева, в том, дабы мы не взращивали обиды и не лелеяли недовольство. Не знаю, способна ли я выполнить ее, Эдвард. Я пыталась очистить свое сердце от горечи, но не могу забыть, что Джордж умер из-за вашего приказа. Я не могу этого забыть'.

Во время речи она отвернулась от окна, впервые глядя Эдварду прямо в лицо.

'Но я постараюсь простить', - тихо закончила Сесиль. 'Я должна так поступить. Я потеряла четырех сыновей в детстве и двух - во взрослом возрасте. Не думаю, что сумею вынести утрату еще одного'.

Глава девятнадцатая

Миддлхэм, май 1482 года

Ставни в светлом зале были распахнуты, не застекленные нижние половинки настежь открыты в ароматную тишину загородной ночи. Однако, Анна и Вероника не обращали внимания на теплую весеннюю ночь, склонившись над усеянным исписанными страницами столом.

Вечером произошла относительно безобидная катастрофа. Из загона удрала большая свинья, потянув за собой в набег по травяным палисадникам своих поросят. К минуте их обнаружения и водворения на место драгоценные запасы пряностей и лечебных растений Миддлхэма оказались начисто уничтожены. В Йорк следовало немедленно отправить посыльного, и две молодые женщины старались составить список трав первой необходимости, которые он должен был оттуда привезти.

Загибая пальцы, Вероника начала перечислять названия. 'Шалфей для лечения лихорадки, белена - для ослабления боли, конская мята для врачевания легочных недомоганий, буквица - снимать желудочные спазмы. А еще - лавр, майоран, горчица и мандрагора. Что еще, Анна?'

'Думаю, на этом остановимся', - Анна устало отодвинула свой стул, окинув светлый зал взглядом. На подоконнике дочь Ричарда, Катрин, показывала двоим дочкам Джона Невилла набор шахмат из яшмы и хрусталя, подаренный ей отцом на двенадцатый день рождения. На ковре, почти под ногами у Анны, растянулись Нед и Джонни, склонив головы над небрежно развернутой картой пограничной области. Даже приложив на то все усилия, Анна совершенно не смогла прервать их ведущийся вполголоса разговор.

'Нет, Нед, Дамфрис находится на северо-западе от Карлайла!'

'Ты уверен, Джонни?' Нед наметил неуверенную дорожку измазанным чернилами пальцем, тогда как Робин, младший сын Роба Перси, нагнулся над ними с вопросом: 'Нед, а почему твой отец сжег Дамфрис?'

'Это было ответ...ответ...' Нед сдался, обратив к матери взгляд с просьбой о помощи.

'Ответным набегом', - спокойно произнесла Анна. 'В наказание за пограничные нападения шотландцев, за разграбление женского монастыря в Арматвейте и сожжение урожая'. Данное ею подробное перечисление преступлений было совершено с неохотой, молодая женщина ненавидела саму мысль о грядущей войне с Шотландией.

На протяжение всего предыдущего года на политическом небосклоне маячил призрак военного столкновения. Это время во многих отношениях являлось самым несчастным для брака Анны. Эдвард назначил Ричарда главным наместником на севере страны, и его дополнительные обязанности вскоре превзошли количество оставшихся королевскому брату в сутках свободных часов.

Ричард был вынужден покидать Миддлхэм на много недель подряд. Зимой он находился в Карлайле, наблюдая за укреплением городских стен. Весной - в Лондоне, советуясь с Эдвардом. Лето застало его в Дареме, набирающим на службу солдат и отражающим шотландские вылазки на границе. В октябре Ричард выехал на юг - встретить Эдварда в Ноттингеме, вскоре после чего, начал напористую, но безуспешную осаду замка Берик. Сейчас на дворе стоял май, и десять дней тому назад он повел силы на юго-запад Шотландии, захватив и отдав на сожжение речной порт Дамфрис. Это стало, Анна знала, приветственным салютом летней кампании Эдварда, которая обещала превратиться в не меньшее, чем в полномасштабную войну.

Мальчики продолжали обсуждать Дамфрис с воодушевлением, до боли терзающим переутомленные нервы Анны. Слишком много любимых она потеряла на поле боя, чтобы спокойно слушать, как ее девятилетний сын пылко подсчитывает, сколько лет осталось до момента, пока и он тоже сумеет преподнести шотландцам урок. Анна вдруг решила, - час давно перевалил за положенное для укладывания в кровать время, и в недвусмысленной форме объявила это Неду.

Джонни послушно встал, но Нед уже давно обнаружил свою власть в убеждении, когда дело касалось его матушки, поэтому ласково обнял ее, уговаривая сначала рассказать сказку на ночь, всего одну, после которой он прямиком отправится в постель, ну честно-честно.

Как всегда, Анна поняла, что смягчается. 'Всего одну', - начала она, но тут в светлый зал ворвался охваченный таким энергичным порывом Джон Кендалл, что все взгляды вмиг к нему притянулись.

'Госпожа, только что прибыл посланник...от нашего господина герцога'. Кендалл широко улыбнулся. 'Он в каком-то часе пути от Миддлхэма!'

Когда мужчины вместе с Ричардом были накормлены, а большой зал превратился в казармы, почти наступила полночь. Только тогда Анна смогла убедить Ричарда зайти в светлый зал, поставив перед ним тарелку с холодной олениной, хлебом и сыром. Детям уже несколько часов как следовало лежать в кроватях, но у нее не хватило сил настоять на этом, помня, насколько редко малыши виделись с Ричардом в последние месяцы.

Они смотрели на него расширившимися изумленными глазами. Глубоко въевшийся загар и трехдневная щетина придавали облику герцога дикость, внезапно делая его незнакомым, странным чужаком, ведущим людей в битвы и поджигающим факелом города. Сначала робко, а затем с увеличивающейся уверенностью, малышня принялась забрасывать Ричарда страстными вопросами. Шотландцы сражались? Бежало ли население Дамфрис? Просыпался ли он у костра под открытым небом? И, в конце концов, Нед спросил то, что Анна больше всего жаждала узнать, но страшилась услышать.

'Как надолго ты сможешь остаться, папа?'

Ричард просто забавлялся с находящейся на тарелке едой. Он был слишком утомлен, чтобы есть, слишком утомлен даже, чтобы отвечать, хотя постарался совершить игривое усилие справиться с любопытством своих детей. Прежде чем ответить сыну, герцог бросил взгляд на Анну.

'Только на два дня, Нед. Послезавтра мне надо ехать в Фотерингей - на встречу с твоим дядей, королем, и с герцогом Олбани'.

Анна отвернулась, закусив губу. Герцог Олбани являлся честолюбивым и беспринципным младшим братом шотландского короля. Мужчины и раньше друг друга не любили, и лондонские острословы быстро окрестили Олбани Кларенсом в килте. Взятый Джеймсом три года назад под стражу, герцог сумел осуществить впечатляющее бегство и спастись во Франции. Прошлой весной Эдвард задумался, - ведь Олбани представлял собой готовое оружие, способное повлиять на Джеймса, - после чего выманил недовольного шотландца в Англию, намереваясь свергнуть короля и посадить на его трон брата. 'Папа...Если герцог Олбани захочет предать своего брата, короля Шотландии, как ты сможешь быть уверен, что потом он не захочет предать тебя?'

Ричард окинул Джонни взглядом, полным удивленного одобрения. 'Мы не можем быть уверены. Печально, но факт, нам следует принимать наших союзников такими, какие они есть, а у них слишком часто оказываются глиняные ноги'.

Голос Ричарда был насквозь пропитан усталостью. Отвергнув возражения мальчишек, Анна отправила их спать и двинулась к буфету, чтобы налить мужу кружку пива.

'Ричард...Я знаю, Нед хочет лично возглавить армию. Но в последнее время его здоровье совсем не отличается крепостью, и я не могу перестать думать, что бремя командования, при необходимости, ляжет на твои плечи. Считаешь, я ошибаюсь, любимый?'

Он не ответил, и, обернувшись, Анна увидела, что Ричард отпихнул тарелку в сторону и наклонился над столом. Уложив голову на руки, он заснул за доли секунды, на которую закрылись его глаза.

Прошло какое-то количество времени, и предчувствие Анны осуществилось. Дни, когда Эдвард мог находиться в седле от рассвета до заката, восстанавливая силы считанными часами отдыха и вставая готовым к тяжелому переезду следующего дня, безвозвратно миновали. Слишком давно лишившееся надзора тело, в итоге, взбунтовалось против применявшихся к нему излишеств, и Эдвард был вынужден в Фотерингее признать, что просто не в состоянии терзать себя нагрузками военной кампании. Свершилось то, чего Анна боялась. Руководство возложили на Ричарда. Эдвард вернулся в Лондон, и в середине июля герцог Глостер пересек границу с Шотландией во главе войска, насчитывающего двадцать тысяч человек.

С тех пор как Маргарита Анжуйская отдала пограничную крепость Берик шотландцам, оплачивая затребованную за их помощь против йоркистов цену, минуло более двадцати одного года. В насчитывающий два десятилетия перерыв Эдвард совершал хаотические попытки вернуть являющийся самым стратегически важным из смежных укрепленных пунктов замок. К концу июля Ричард захватил город и приступил к серьезной осаде твердыни.

Джеймс спешно стянул войска и двинулся на юг. Отвергаемый подданными и дважды осужденный за пренебрежительное отношение к полномочиям собственным парламентом король, обнаружил сейчас, что вынужден в равной степени с осаждающим Берик английским герцогом опасаться еще и местных баронов. Добравшись не дальше Лаудера, находящегося в двадцати четырех милях от Эдинбурга, монарх оказался захвачен врасплох взбунтовавшимися вельможами.

Среди обид, причиненных им Джеймсом, присутствовала одна, особенно непростительная для аристократа той эпохи. Он окружил себя простолюдинами, предпочитая общество архитекторов и мастеровых надменным и высокорожденным графам Ангусу и Ленноксу. В Лаудере эта недовольная знать поставила короля перед ультиматумом: прогнать каменщиков и музыкантов от двора и доказать сговорчивость, смирившись с управлением страной по их совету.

Как бы не был Джеймс демократичен в избрании друзей, при этом он оставался убежденным приверженцем Божественного происхождения королевского права. Властитель с негодованием отверг требования дворян. В ответ те без проволочек взяли дело в свои руки, схватив шестерых из любимцев Джеймса и повесив их на мосту Лаудера. Самого монарха под охраной доставили обратно в столицу и заточили в замке Эдинбурга.

Успех нанесенного удара показался удивительным даже заговорщикам. Они удалились в город Хаддингтон, чтобы посоветоваться, какие шаги предпринимать далее, оставив, таким образом, свободный путь для английского наступления на Эдинбург.

Получив известия об ошеломляющих событиях на мосту Лаудера, Ричард покинул четыре тысячи человек под руководством лорда Стенли, поручив им продолжать осаду Берика. Затем английская армия двинулась на север, сжигая города и деревушки, чем вызывала шотландцев на открытое сражение. Но местные аристократы посчитали благоразумным запереться в Хаддингтоне, а население было слишком лишено сил пленением короля, чтобы перейти к успешному сопротивлению. 31 июля состоялся победоносный въезд Ричарда в Эдинбург. Двумя днями позже шотландские аристократы запросили условия заключения мира, на чем боевые действия и завершились.

Потребовалось не больше одной встречи с восставшими шотландскими лордами, чтобы Ричард пришел к выводу, - план Эдварда по низложению Джеймса и его замене на более гибкого Олбани обречен на крах. Как бы плохо шотландцы не относились к своему королю, его брат непоправимо запятнал себя сотрудничеством с ненавистными англичанами, саксонцами. Даже если оказалось бы возможным заткнуть персоной Олбани глотки враждебному населению, Ричард понял, - немыслимо удержать герцога на таком неустойчивом престоле. Олбани и сам, не долго думая, склонился к подобному заключению и, с несвойственным ему здравым смыслом, выказал готовность восстановить свои владения вместе с возможностью сыграть значительную роль в управлении, создаваемом на текущий момент шотландскими графами.

Получившийся результат удовлетворил Ричарда не до конца. Но к тому времени он добился шотландского ручательства в выплате Эдварду денег, отданных в качестве приданого его дочери, а местное население, по всей видимости, еще не скоро было готово забыть окутанные дымом небеса над Берикширом. Вдобавок, перед ним стояла дополнительная задача, поэтому герцогу пришлось смириться. К 11 августа Ричард снова прибыл в Берик, где приступил к отвоевыванию замка, считавшегося на протяжении двадцати лет самой надежной преградой английским набегам.

Для Эдварда оказалось совсем не легко принять, что у него не осталось сил для ведения собственной армии в бой. Большую часть жизни король с легкостью делал то, чему другие лишь с натяжкой старались соответствовать, - он основательно трудился, играл до появления седьмого пота, поэтому бескрайняя кипучая энергия, которой Эдварда благословили свыше, воспринималась как данность. Но стоило ему подойти к закату третьего десятка, как монарх обнаружил свою волю, подорванной физическими недугами, до последнего момента избегавшими столь плотного знакомства. Появление учащенного дыхания теперь требовало удивительно мало усилий. Постоянно напористый и полный сил игрок в теннис, он больше и больше сталкивался с одышкой и потом после сета и, в конце концов, был вынужден отказаться от спорта в пользу менее напряженных развлечений. Равно завершилась дневная охота на оленя, и, впервые в жизни, Эдвард не смог питаться чем-угодно, все, что приходилось ему по вкусу оказывалось слишком сильно приправлено, эти периодические приступы несварения начали даже вызывать тревогу доктора Хоббиса.

Но он продолжал обманывать себя относительно способности командовать вторжением в Шотландию. Только в Фотерингее Эдвард встал с правдой лицом к лицу - отныне ему придется положиться на Ричарда в свершении того, что самостоятельно сделать уже не удастся.

Хорошо, так тому и быть. Дикон по праву считался чертовски хорошим полководцем, у него присутствовали все возможности, чтобы принудить шотландцев к соглашению. Как только кампания завершится, Эдвард сумеет подумать над сбрасыванием определенной доли веса и возвращением в прежнюю форму. Старого Хоббиса это должно порадовать. И, конечно, данный шаг не станет слишком сложным в осуществлении. Господи, ему же всего лет сорок.

Чтобы оставаться на связи с Ричардом, Эдвард прибегнул к помощи использовавшейся на континенте системы посыльных, установив смены всадников, способных покрыть 335 миль между Бериком и Лондоном. Данная связь настолько успешно справилась с задачей, что, когда замок Берик 24 августа пал перед герцогом Глостером, новость уже на следующий день достигла короля.

Для обрадованного взятием Эдинбурга Эдварда возвращение Берика значило гораздо больше предшествующего триумфа. С наступлением сумерек празднование английской победы отметили зажженными фейерверками, и во всех тостах, произносимых в питейных домах Лондона, Вестминстера и Саутварка, зазвучало имя Ричарда. Это свершение требовалось королю свыше мыслимых границ, ведь на тот момент его иностранная политика пребывала в хаосе.

В минувшем марте, умерла, неосторожно упав с лошади, Мария, юная герцогиня Бургундии. Наследником она оставила маленького сына, которому еще не сравнялось и четырех лет. Ее супруг, чужеземный принц, не был избалован любовью бургундцев, и вдвойне опечаленная сестра Эдварда, Маргарет оказалась в срочном порядке вызвана к нему на подмогу, но к тому часу английская армия уже втянулась в войну с шотландцами. Эдвард мало что мог сделать, кроме как посоветовать Максимилиану и Маргарет искать перемирия с Людовиком и надеяться на его скорую смерть, французский король уже перенес два удара, и его жизненная хватка слабела.

Поэтому шотландский успех Ричарда пришелся в самое удачное для того время. Эдвард ликовал, расточая младшему брату хвалу в течение обеда, во вторую половину дня и весь оставшийся вечер. Появившись сейчас в его личных покоях, Елизавета обнаружила, что приподнятое настроение супруга до сих пор не спало. Он собирался написать поздравительное письмо Папе Римскому, когда это намерение прервали дочери, продолжающие составлять отцу компанию. Сесилия повисла на спинке стула, а Бесс пристроилась на скамейке для ног с ним рядом.

Елизавета не обрадовалась, обнаружив их здесь, как не радовалась она усвоенной ими беспардонной манере предъявлять права на Эдварда в любое время, не смущаясь правилами вежливости или придворным протоколом. Они уже не являлись маленькими девочками, превратившись в молодых женщин тринадцати и шестнадцати лет, и матери казалось, что поведение дочерей должно быть соответствующим. В отстаивании своей позиции Елизавета получала от Эдварда мало поддержки, отчего считала мужа безобразно девочкам потакающим. После смерти Марии положение лишь усугубилось.

Разумеется, Мария не стала первым потерянным ими ребенком. Одна дочка умерла еще в младенчестве - в своей колыбели, а их третий сын пал жертвой чумы спустя всего несколько дней после своего второго дня рождения. Но тогда было душераздирающе слишком привычно отпускать ребенка на встречу с Господом, прежде чем он сможет научиться ходить, родители горевали, но не находили здесь ничего удивительного. Однако, с Марией дело обстояло иначе. Она перешагнула границы детства, обернувшись прекрасной юной девушкой, трех месяцев не дожившей до своего пятнадцатого дня рождения, и ее внезапная смерть оглушила семью.

При виде как в данную минуту дочери расточают любовь Эдварду, Елизавета ощутила легкий укол ревности. В ошеломительном переживании смерти Марии старшие дети обратились за утешением к отцу. К Эдварду, а не к ней. Так происходило постоянно. Они были послушными, почитали мать и выполняли ее волю. Но не появлялось и сомнения, кого они любят и предпочитают. Кого они обожают.

'Помню, как мне рассказывали, какие ужасы творили ланкастерские солдаты, когда отправились на юг после битвы у замка Сандал, как они грабили церкви и подвергали насилию отвергающих их женщин, заставляя неимоверно мучиться невиновных. Тем не менее, дядя Дикон запретил своим людям грабить Эдинбург и причинять вред горожанам. Думаю, это было в высшей степени христианским поступком, папочка, ну, в самом деле'.

Эдвард улыбнулся старшей дочери. 'Благодарю за комплимент, любимая'.

'Папуля, ведь это Дикон пощадил Эдинбург', - напомнила Бесс, и он расхохотался.

'О, а кто, по-твоему, обучил его тому, что дядя Дикон знает о войне? У него был первосортный учитель, куколка...я! Нет, Бесс, я собственными глазами видел разрушение, учиненное Маргаритой Анжуйской. Народ никогда не простит ее за крайности ланкастерских солдат, завоевавших для Йорков больше сердец, чем мог бы когда-нибудь я'. Он покачал головой, добавив: 'Нет, на войне ты делаешь то, что делать должен, но не сверх этого. Будешь слишком жесток, - толкнешь людей на сопротивление тебе до смерти, - что им останется терять?'

Сесилия внимательно слушала. Сейчас она наклонилась вперед и тихо прошептала Эдварду на ухо.

'Папочка, я тоже рада, что дядя Дикон пощадил Эдинбург. Но за что были сожжены деревни между Бериком и Эдинбургом? Что сейчас с людьми, жившими в этих поселках? Знаю, - ты сказал, что их не предали мечу, предоставив время убежать перед своими войсками. Только где они станут жить в предстоящую им зиму, если дома у них сгорели, а урожай уничтожен? Разве множество из них не погибнет от голода или стужи?'

Бесс была раздражена - ей хотелось думать о шотландской экспедиции, как о славной победе, а Сесилия в данный момент марала этот блеск причиняющими боль разговорами о голодающих женщинах и детях.

'Сесилия, пожалуйста, конечно, не будут! Они просто отправятся, куда им заблагорассудится, и построят себе новые дома'.

'Так и случится, папочка?' Сесилия, единственная из его детей, обладала серо-голубыми глазами его братьев Эдмунда и Ричарда, полными абсолютным доверием и готовыми поверить всему, что бы отец не сказал.

'Разумеется, некоторые отыщут родственников, готовых предоставить им укрытие. Но я не стану лгать тебе, любимая. Будут и другие, кто заболеет и умрет'. Эдвард переменил положение, чтобы лучше видеть ее лицо и с неожиданной серьезностью произнес: 'Невинные всегда будут страдать в военное время, Сесилия. Таков порядок вещей. Твое сочувствие оказывает тебе честь, но скажи мне вот что. Предпочла бы ты, чтобы бездомными и голодными оказались английские женщины и дети?'

'Нет, папочка', - почтительно ответила девушка.

'А сейчас, если вы обе сумеете несколько минут помолчать, я разрешу вам послушать, что напишу Его Святейшеству, Папе Римскому. Достаточно справедливо?' Дав знак ожидающему писцу, он начал диктовать:

'Благодарение Господу, Подателю всех благодеяний, за поддержку, полученную от нашего возлюбленнейшего брата, чей успех доказан тем, что лишь его сил хватило для воздаяния кары целому шотландскому королевству. В этом году мы назначили нашего дражайшего брата Ричарда, герцога Глостера, руководить армией, которую сами собирались вести в прошлом году...'

Елизавета не осмелилась задерживаться, зная свою неспособность укротить язык в случае продолжения. Слышать, как Ричарду до небес возносят хвалу, являлось для нее равным посыпанию солью уже гноящейся раны, и молодая женщина не видела смысла подвергать себя подобной экзекуции. Она тихо отступила, и от нее не ускользнуло, что близкие даже не заметили ее ухода.

В то же воскресенье, в которое Эдвард услышал о сдаче замка Берик Ричарду, в скромном замке Дампьер, в родном Анжу, свой последний вздох совершила Маргарита. Ее смерть последовала спустя одиннадцать лет после битвы при Тьюксбери, в глазах самой умершей ровно настолько же опоздав, но данное событие удостоилось малого количества упоминаний, будь то в Англии, или же во Франции. Узнав о смерти Маргариты, Людовик сразу написал, потребовав, дабы все ее собаки были отправлены к нему. Он подчеркнул, что является наследником этой дамы, а псы представляют собой все, желанное ему в оставшемся имуществе.

Глава двадцатая

Вестминстер, декабрь 1482 года

Лодку Ричарда только успели привязать к набережной, известной под именем 'Королевской лестницы'. Он продолжал стоять на причале, когда привычный шум проходящего мимо движения по реке разорвал пронзительный возглас - 'Дикон!' Поразившись, герцог резко дернул головой, так как, пусть ему и сложно было вообразить какую-либо из знакомых дам, выкрикивающей предназначенное лишь для семейного использования имя в подобном публичном месте, совершивший это голос значительно походил на принадлежащий Бесс, старшей дочери его брата. Ричард почти сразу отмел мелькнувшую мысль из-за ее неправдоподобия в своей крайности. Даже Бесс, какой бы свободолюбивой она не являлась, едва ли провинится в таком откровенном нарушении этикета.

Один из сопровождающих указывал: 'Ваша Милость...Наверху - у речных ворот!'

Подняв взгляд, герцог вымолвил: 'Боже Милосердный', ибо это, на самом деле, была его племянница, неосторожно опирающаяся на перила речных ворот и машущая ему рукой. Внешний вид Бесс вряд ли вызывал меньше нареканий, чем ее поразительное поведение. Капюшон плаща беззаботно сполз на плечи, открывая отсутствие головного убора, блестящие светлые волосы вырвались из-под шпилек, разметавшись порывами дующего с реки ветра.

Заметив, что привлекла внимание дяди, она наклонилась еще дальше. 'Подождите там! Я сейчас спущусь!'

Сейчас девушка приковывала взгляды уже всех находящихся на причале. Большинство оценивающе улыбались ей, не только по причине редкой привлекательности Бесс, но и потому, что лондонцы давно ее любили. Ричард тоже улыбался, против собственной воли, заинтригованный. Однако, происходящее совсем не являлось забавным. Он подумал о необходимости серьезного разговора с девушкой. Даже Нед, совершенно точно не придерживающийся строгого протокола, даже его брат неправильно бы истолковал поступок Бесс, вцепившейся в речные перила, выглядящей как сорванец и кричащей, словно жена рыбака. Что до надменной Елизаветы...хвала Господу, если ту не хватит апоплексический удар при одной мысли о подобном повороте! Ричард усмехнулся и двинулся к племяннице, уже добравшейся до основания лестничного пролета.

Мгновением позже он мчался ей навстречу, забыв обо всем, кроме выражения ужаса на девичьем лице. Обвив его шею, Бесс приникла к Ричарду, словно маленький испуганный ребенок, и из глухого урагана произносимых слов герцог мог ясно различить только 'Папочка' и 'Благодарение Богу, вы приехали!'

'Бесс...Бесс, ты бормочешь бессмыслицу. Сделай глубокий вдох и объясни, что стряслось'.

Она послушно поступила, как он велел, отстранившись и начав немного спокойнее объяснять: 'Знаю, я сглупила. Но я была так напугана...И при вашем виде вспомнила все снова...'

'Чем была напугана, Бесс? Я все еще не представляю, о чем ты говоришь. Что-то с Недом?'

Девушка кивнула и, кажется, впервые обратила внимание на чрезвычайно заинтригованных зрителей. Она сглотнула и потянула Ричарда за руку. 'Пойдемте', - поторопила Бесс. 'Расскажу по пути'.

'Нед заболел? Как серьезно?'

'Сейчас с ним все в порядке, Дикон', - торопливо перебила Бесс. 'Действительно. Доктор Хоббис клянется в этом. В противном случае, я бы тут же сказала. Тем большую я совершила ошибку, что сразу не подумала. Но когда я увидела причаливание вашей лодки, все остальное вылетело из головы. Мне так стыдно!'

'Бесс, ты до сих пор не объяснила мне ужасно простой вещи! Не понимаю. С Недом все было хорошо, когда я виделся с ним прошлым вечером!'

'С ним все было хорошо также и утром, пока не пришел Джек'.

'Джек Говард? Имеешь в виду, что он вернулся из Франции?'

'Он вернулся к полночи, явившись затем к папе в Палату принцев. Некоторое время они беседовали, стоя поодаль, вдруг папа стал кричать, называя Людовика низкопробнейшими именами... 'Адово семя' и 'чертово отродье' являлись самыми благозвучными! Это было чудовищно, Дикон! Я никогда не видела папу настолько взбешенным. Он...он немного напугал меня', - призналась девушка. 'Думаю, он всех в палате напугал. Папа обычно такой...такой сильно сдержанный'. Бесс снова сглотнула, продолжив: 'Он еще чуть-чуть продолжал в том же духе, кляня Францию и Людовика, и лишь один Джек понимал, о чем ведется речь, а потом папа отправил за вами в Кросби Плейс. Его посланец отыскал вас?'

'Я все утро находился в Тауэре. Продолжай, Бесс. Что потом?'

'Папа тяжело дышал, как все выведенные из себя люди. Но внезапно показалось, что он не может набрать воздух в легкие. Он схватился за Джека, в поисках поддержки, его лицо покраснело, словно охваченное жаром. Папа велел позвать врача, но его голос звучал так странно, всем стало не по себе...' Девушка снова задрожала, и Ричард успокаивающе подхватил ее за локоть.

'Я так испугалась, Дикон. Так сильно испугалась. Впрочем, мы все. Люди просто совсем головы потеряли. Доктор Хоббис появился, вбежав, вместе с ним также был доктор Элбон. Они помогли папе добраться до Белой Палаты, оставшись там с ним, на затянувшееся до бесконечности время. Единственный человек, кого они впустили, оказалась мама. Правда, несколько минут спустя доктор Хоббис вышел, объявив, что с папой все в порядке, у него просто кровь перегрелась. Я хотела своими глазами убедиться, что с папой все хорошо, и доктор Хоббис позволил бы, но мама сказала - нет. Поэтому я спустилась к речным воротам, дабы вас дождаться...'

С первого взгляда казалось, словно в королевских покоях собралась половина двора. Когда Ричард и Бесс достигли дверей спальни Эдварда, оттуда как раз выходила Елизавета. Она резко остановилась при виде герцога, но потом протянула ему руку для поцелуя. Ричард приложился к ней губами, но с настолько очевидной неохотой, что свидетелям пришлось прятать улыбки.

'Он сейчас отдыхает', - ледяным тоном оповестила Елизавета. 'Думаю, лучше вам его не беспокоить'.

'Его Величество посылал за мной, госпожа', - не менее холодным тоном ответил Ричард и двинулся за ней в спальню. Бесс воспользовалась возможностью и быстро проскользнула рядом с дядей.

Эдвард поражал бледностью, каковой ранее Ричард никогда за ним не замечал, цвет лица вызывал подозрения серым отливом, что совершенно не успокаивало близких, а глаза было окружены красноватым ободком. Несмотря на это, король сидел на кровати и застегивал рубашку, и, если судить по тону, принятым им в споре с доктором Хоббисом, что бы ни терзало его минутами раньше, оно являлось мимолетным эпизодом.

'Разумеется, я уважаю ваше врачебное суждение. Но дай вам волю, вы меня к кровати веревками привяжете, и я - Дикон! Я почти отчаялся тебя дождаться. Между прочим, как ты добирался, сделал крюк через Валлийскую Марку?'

'Что произошло, Нед? Бесс сказала мне-'

'Ничего не произошло. Кратковременное недомогание, не более'. Заметив, что Ричард собирается давить на него дальше, Эдвард нетерпеливо произнес: 'Дикон, отложим это. Есть более важные проблемы, которые нуждаются в обсуждении. Джек Говард вернулся из Франции и привез новость, что Бургундия пришла с ней к соглашению. Максимилиан и Людовик в прошлый понедельник подписали договор в Аррасе, являющий собой фактическую продажу государства этому сыну гулящей девки, взгромоздившемуся на французский трон'.

'Нед, как бы не жаль мне было слышать подобное, удивлений известие у меня не вызывает. Стоило Марии умереть, Бургундия увязла в хаосе. К тому и шло. Максимилиана приперли к стенке'.

'Не растрачивай сочувствие на Максимилиана', - прервал его Эдвард так кисло, что Ричард поразился. 'Я часто подозревал, что у него кишка тонка. Но чтобы настолько - даже наполовину не предполагал. Знаешь, что сотворило это бесхребетное чудо, Дикон? Он согласился выдать свою малолетнюю дочку за сына Людовика и дать ей в приданое не меньше, чем две богатейших бургундских области!'

Челюсть у Ричарда дрогнула. Как бы мало он не поставил бы прежде на французского короля, но такого не ожидал, не думал, что Людовик отважится так откровенно насмехаться над своим английским союзником. Господи, ярость Неда вовсе не удивительна! Более семи лет Бесс считалась при французском дворе госпожой дофиной, являясь нареченной невестой младшего сына Людовика. И сейчас - такое! Даже не удар в спину, а презрительный плевок в лицо.

Тем временем Эдвард отводил душу по адресу французского монарха, извлекая на свет словарный запас, масштабности которого искренне позавидовал бы любой содержатель публичного дома в районе Саутварка. Что-то из произносимого по анатомическим причинам было невозможно, но большая часть представлялась вполне достоверной и осуществимой, а уж все вместе - насквозь пропитано ядом. Когда, в конце концов, король полностью опустошил воображение, не упоминая о темпераменте, он утомленно опустился на кровать с заметной долей горечи добавив: 'Джек сообщил, что при французском дворе смеются, называя Аррасский договор последней шуткой Людовика, заявляя - он-де одной рукой обводит вокруг пальца смерть, а другой - английского короля'. Эдвард выплюнул ругательство, богохульнее недавно высказанных в сердцах сравнений, и вдруг спокойно посмотрел на Ричарда.

'Что ты сказал мне в Сен-Христ-сюр-Сомм, Дикон... что мы продались не за проливаемую кровь, а за обещания, выплаты и серебряное блюдо. Удивлен моей памяти? Не стоит. Также я помню, о чем ты меня тогда дальше предупредил. Ты поделился мнением, что Людовик нарушит наш договор, как только это ему потребуется'.

Ричард ощутил изумление, а затем нахлынувшую на него волну восхищения, какое его брат в последние годы вызывал редко. Неду не следовало произносить этого вслух. Ни один человек из ста не произнес бы. Герцог подумал, поступил бы так, окажись он на месте Неда, и уже приготовился поделиться своими сомнениями, но заметил уголком глаза движение и обернулся посмотреть на забытую племянницу.

'Эй, барышня, не надо! Бесс, это политический, а не личный вопрос, и к тебе не имеет ни малейшего отношения'.

Эдвард тихо выругался, сев так резко, что судорога от причинившего неудобство движения перекосила его лицо. 'Дикон прав, любимая'.

Бесс кивнула, но, когда Эдвард раскрыл ей объятия, в секунду в них кинулась, зарылась в плечо и всхлипнула. 'Но, папочка...разве ты не понимаешь? Король Франции...Он опозорил меня, опозорил перед целым светом. Я должна была сочетаться узами брака с его сыном, все это знали...'

'Тихо, любимая, тихо. Это не так. Он опозорил Англию, а не тебя, Бесс'. Подняв ее подбородок, Эдвард поцеловал намокшие ресницы и пригладил волосы. 'Не один зрячий мужчина никогда тебя не отвергнет, любимая, уверяю, - такова Божья правда!'

Бесс вытерла слезы рукавом. 'Папочка, ты же заставишь Людовика заплатить за оскорбление, правда? Ты же не позволишь ему, посмеявшись над договором, отменить мой брак?'

'Тебе не надо волноваться, Бесс'. В голосе Эдварда внезапно зазвучали мрачные нотки. 'Людовик мне задолжал, и, клянусь тебе, этот долг я ему не забуду'.

Ричард удивленно поднял голову. Нед никогда не был склонен к угрозам, и еще меньше - к пустым обещаниям своим детям. Но как мог он надеяться успешно осуществить то, в чем только что поручился Бесс? Если состояние здоровья Эдварда вынудило его отойти от военных действий против Шотландии, как брат способен был лишь подумать о кампании на континенте? Герцог встревожено смотрел на Эдварда, но такт до настоящего времени ни разу показывался в ряду сильных сторон Ричарда, поэтому он не мог найти формулировки для своего вопроса, которая не вызвала бы глубокой обиды.

'Пусть Господь поможет твоему дяде, Бесс, если ему еще когда-нибудь взбредет в голову скрывать происходящее в его голове! Не знаю больше никого, чьи мысли поддавались бы чтению столь же легко. Рассказать, о чем он сейчас думает? Ричард спрашивает себя, где во всем христианском мире я могу надеяться отыскать достаточно выносливую боевую лошадку, чтобы та сумела протащить на себе подобный груз?'

Это являлось настолько очевидно нелепым преувеличением, что Эдвард тут же получил ответ, на который и рассчитывал,- и Ричард и Бесс пораженно разразились смехом.

Для человека прежде признанного даже противниками 'привлекательнейшим принцем в мире', Эдвард был удивительно свободен от тщеславия. Действительно, он с юности без зазрения совести пользовался достоинствами своей внешности, производя необходимое ему впечатление и добиваясь милостей от восхищенных женщин и подданных. Но с тех пор утекло много воды, и король понял, взгляды большинства ослепленных его великолепием дам не простираются далее короны на голове предмета восторга, а в последние годы он начал утверждаться в мысли, что монарх, основывающий авторитет на уважении и страхе, лучше монарха, основывающего власть на народной любви.

К блекнущей ранее притягивающей взгляды красе лица Эдвард был полностью равнодушен. К ослаблению тела, служившего ему так хорошо долгие и беспечные годы, - наоборот. Однако только Хоббису он позволил себе признаться в прерывистости дыхания, в боли внутри грудной клетки и в незначительных желудочных коликах. Намерений обсуждать эти виды недомоганий с Ричардом или с Бесс у него не возникало, вследствие чего король постарался увести беседу от скалистых вод здоровья в более безобидные заводи.

В это Рождество Эдвард ввел при дворе новый стиль, - камзолы с очень широкими свисающими рукавами, великолепно скрывающими его растущую полноту. Но сейчас с наполовину распахнутой рубашкой подобная маскировка была невозможна. Король не сделал и малейшей попытки в данном направлении, произнеся со слабой улыбкой: 'Нет необходимости для беспокойства, Дикон. Ничего из подозреваемых тобой самодовольных идей мне и в голову не стучалось. Какие бы ошибки не числились за мной, я вовсе не глупец и прекрасно знаю, что не справлюсь с руководством идущей на Францию армии'. Он помолчал и тихо добавил: 'Но если не справлюсь я,...справишься ты'.

Ричард затаил дыхание. Герцог давно знал, - Эдвард доверяет ему. О нужде в нем брата Ричард также был осведомлен. Но представлял ли он до настоящего момента, как глубоко пустила корни вера в него Неда? В голосе Эдварда отсутствовало сомнение, там звучала лишь безграничная убежденность, вера, основанная на пролитой при Барнете и Тьюксбери крови и закаленная в течение долгих лет до крепости неподдающихся разрыву звеньев одной цепи. Только что Эдвард оказал ему великое доверие. Но Ричард отнюдь не закрывал глаза на требуемый от него королем результат.

'Я оправдаю надежды...я полагаю', - криво улыбнувшись, ответил герцог, и Эдвард расхохотался.

'Мне рассказывали, что в Амьене Людовик дал тебе определение опасного для Франции человека. Едва ли мы можем позволить ему сойти в могилу, думая, как он в тебе ошибся, согласен?' Эдвард улыбался, но беспечность его улыбки никого не обманывало. Король был крайне серьезен, провозглашая сейчас, почти что объявление войны.

Глава двадцать первая

Вестминстер, апрель 1483 года

Когда лодка Томаса Грея приблизилась к Вестминстеру, сумерки уже сгустились. Он совсем не радовался, будучи так срочно вызванным из Шена. Подобно большинству людей, наслаждающихся свободной от болезней жизнью, Эдвард являлся очень терпеливым пациентом, вынужденным признаваться в испытываемых недомоганиях равно докторам и невинным свидетелям оных. Вскоре после своего возвращения из Виндзора король подхватил простуду во время растянувшейся на день поездки на рыбалку, и в последовавший за праздником Пасхи понедельник был вынужден лечь в кровать. Даже легчайшее монаршее нездоровье окутывало Вестминстер облаком угрюмости, поэтому Томас быстро заскучал. Он не единожды ощущал желание поежиться под кнутом капризной язвительности Эдварда, и, недолго думая, решил удалиться сразу, как отчим сумеет поправиться и подняться на ноги. Но и четырех дней не минуло, как по направлению верхнего течения реки прибыло послание от матушки, содержащее непонятное требование немедленно возвратиться в Вестминстер.

Томас не отличался особенной чувствительностью к особенностям окружающего мира, тем не менее, почти моментально ощутил, что что-то заметно ухудшилось. Мрачно притихнув, Вестминстер замкнулся, а немногие встречаемые по пути его обитатели блуждали, подобно сомнамбулам. Ко времени достижения палат королевы неосознанная тревога уже грозила вспыхнуть действительным пониманием происходящего. Но Томас так и не успел приготовиться к обнаруженному в материнских комнатах.

Дамы Елизаветы ходили с покрасневшими глазами, сопя в скомканные носовые платки. При виде молодого человека хорошенькая блондинка, от случая к случаю составлявшая ему общество по ночам, разразилась слезами. Он неловко хлопал ее по плечу, стараясь отыскать в рыданиях девушки хоть какой-то смысл, когда дверь раскрылась, и матушка неожиданно закричала на него, словно бессвязно бранящийся безумный, желая узнать, почему сын не у нее, а флиртует с одной из ее фрейлин, хотя знает, что Елизавета ждет его на протяжении многих часов.

Томас разинул рот, ошеломленный материнской вспышкой ярости настолько, что даже не подумал прибегнуть к защите. Схватив его за руку, Елизавета втащила молодого человека в спальню и тут же принялась заново Томаса распекать.

'Где, во имя Господа Всемогущего, ты находился? Я послала за тобой еще прошлой ночью!'

'Ваш посланник добрался до Шена к полуночи. Я уже спал', - воспротивился Томас. Даже в двадцать девять лет он продолжал благоговеть перед прекрасной женщиной, подарившей ему жизнь, поэтому торопливо обратился к успокаивающим оправданиям: 'Я прибыл так скоро, как только смог. Что стряслось, Матушка?' Слишком потрясенный для любезных уловок юноша выпалил: 'Вы выглядите крайне бледно? Что не так?'

'Дело в Неде'. Елизавета сглотнула, проводя языком по губам. 'Он...он умирает'.

Выражение лица Томаса не поменялось. Он продолжал выжидательно смотреть на мать, собранно и озадаченно. 'Что?'

Елизавета не ответила, и ее сын начал резко неубедительно смеяться. 'Быть не может! У него обычная простуда, не более того. Простуда!' Но, даже изрекая эти слова, молодой человек уже оседал, принимая начинающий проникать в его разум удар.

'Доктора сначала тоже так думали', - вяло заметила Елизавета. 'Но потом у него появилась боль во время дыхания и резко подскочила температура. Нед два дня горит в лихорадке, и ничего не в силах было ему помочь. Вчера он начал кашлять перемежаемой кровью слизью, из чего Хоббис заключил, что надежды не осталось, и Нед умирает... '

'Ошибаются ваши доктора, они должны ошибаться! Он не может умереть. Не может!'

Елизавета говорила совершенно то же самое, впервые столкнувшись с отчаявшимися докторами, замыкаясь в оглушенном недоверии, смешиваемом с безумным, не поддающемся разумным доводам приступом паники. В конце концов, и она не смогла отрицать очевидность своих предчувствий, того, что причиняющее Эдварду мучительную боль дыхание и рубящий кашель пускают корни приближающейся смерти. Пусть Елизавета и разделяла с сыном упрямый отказ взглянуть в лицо правде, у нее не осталось сочувствия для сострадания и пощады ему. Слишком сильная нужда ее обуревала.

'Говорю тебе, он умирает', - закричала она, - 'и говорит, что ничто не способно выторговать для него и одну драгоценную секунду жизни! Умирает! Слышишь меня, Том? Умирает, оставляя наследником мальчишку, которому и тринадцати еще не исполнилось!'

Елизавета тревожно близко подошла к состоянию истерики. В ее голосе зазвучали неожиданно резкие нотки, в стекленеющих зеленых глазах зрачки сократились до мерцающих пугающих точек. Прильнув к Томасу, она болезненно царапала его ногтями, вынудив, в итоге, молодого человека оторвать свои руки от материнских. Крайне встревожившись, он бормотал слова утешения, умиротворяюще произнеся: 'Я знаю только, что Эдвард еще очень молод, матушка, но он способный парень, его с самого рождения воспитывали будущим королем. И он позволит нам давать ему советы, если вы, Энтони и я...'

Елизавета покачнулась. 'Ты в этом уверен? Тогда есть нечто, что тебе стоит послушать. Вечером Нед вызвал своих душеприказчиков, сделав дополнения к последней воле. Мне сказать тебе, что он прибавил, Том? Нед все оставил брату! Прости ему Господь, но он назначил Глостера Охранителем королевства!'

Пока Томас явно ужасался материнским откровениям, он не видел в них той безжалостной катастрофы, которую Елизавета несомненно боялась. Молодой человек и помыслить не мог, чтобы семья уступила бразды правления герцогу Глостеру. Не станут Вудвиллы этого делать. С его точки зрения вопрос решался просто. Если что и пугало, то дело заключалось в неуравновешенном состоянии материнской нервной системы. Томас никогда не видел ее в таком виде. Привычный мир начал шататься, вероятность смерти отчима поразила юношу в самое сердце, поколебав самое надежное и прочное, что было в жизни, чуть менее пробирало до костей наблюдение обезумевшей от непонятного ему до конца страха Елизаветы.

'Матушка, знаю, вы переволновались, поэтому не продумали ситуацию в деталях. Глостер мог получить полномочия регентства, зато у нас есть нечто значительно весомее...доверие юного короля. К кому, по-вашему, обратится Эдвард? К вам, его матери, и к Энтони, дяде, занимавшему пост воспитателя и опекуна принца в течение последних десяти лет! Вы сомневаетесь в моих словах? Для Эдварда Глостер чужой, и, будьте уверены, Энтони не давал ему поводов, чтобы полюбить герцога. Разве вы не понимаете? Победа в наших руках!'

Дыхание Елизаветы замедлилось, превратившись в короткие сдавленные рыдания. 'Ты не понимаешь! Господи милостивый, если бы ты только знал!'

'Знал что? Чего я не понимаю? Ответьте, матушка!'

Она отпрянула, качая головой. 'Том, я не могу', - прошептала Елизавета. 'Помоги мне Господь, но я не могу'.

Дышать стало практически невыносимо. Каждый раз, втягивая воздух в легкие, Эдвард ощущал, будто в его грудь погружается лезвие ножа. К телу прилипла влажная простыня, и он совершил слабую попытку выбраться из ее липких складок, лишь тут же натолкнувшись на крепко сомкнувшиеся вокруг него руки. Лихорадка беспрепятственно трепала королевскую плоть уже третий день, сопротивляясь шалфею и вербене, обтираниям губкой и молитвам, заставляя тело почти буквально сгорать.

Над кроватью склонился доктор Хоббис. Бедный старый Хоббис. Воистину он казался похожим на воплощение жертвы гнева Господня. Словно каким-то образом вина за происходящее лежала на нем.

'Ваша Милость, прошу, даже не пытайтесь заговорить. Поберегите силы'.

Чего ради? Но шутке этой никогда не появится на Свет Божий. Эдвард слишком устал, чтобы говорить, ему стоило чудовищных усилий воли лишь держать открытыми глаза, не позволяя себе соскользнуть во тьму сонной измученности, обещавшей прекращение мук.

'Мне совершенно не следовало разрешать вам так поступать. Я же знал, как плохо это на вас скажется'.

Эдвард тоже об этом знал. Но у него не было выбора, поэтому король и настоял на собрании у ложа болезни влиятельных лордов. Двух сыновей Лисбет. Ее братьев - Эдварда и Лайнелла. Своего канцлера Ротерхэма. Уилла...доброго и преданного парня Уилла. Умного ланкастерца Джона Мортона. Тома Стенли, менявшего шкуру так часто, что вряд ли ему можно вообще доверять. Других членов Совета, пребывающих на настоящий момент в Лондоне. Но большинство оказались вне возможности явиться. Энтони находился в Ладлоу с его юным сыном Эдвардом. Джек Говард - в своем имении в Эссексе. Бекингем - в Брекноке, в южном Уэльсе. Нортумберленд - на границе с Шотландией. Дикон - в Миддлхэме, более чем в двухстах милях на север, хотя сейчас он был нужен более, чем когда-либо.

Эдвард сделал то, что мог, вызвав их всех, дабы вынудить повторно присягнуть на верность сыну - Эдварду младшему. Для него это являлось совсем не легко. Каждый вздох казался драгоценным, приходящим путем немалой борьбы, но данное качество лишь придавало больший вес его словам: присутствующие ясно видели их цену. Им следовало примириться в прежних различиях, взывал король. Следовало примириться ради Англии, ради его сына. Между судорогами кашля, столь жестокими, что каждая представлялась последней, Эдвард обращался к лордам с просьбой о предании обид забвению. Сухие глаза сейчас оставались только у Тома Стенли и Джона Мортона, тогда как Уилл Гастингс и Томас Грей, не стесняясь, зарыдали, сжав кулаки, в ответ на убеждения короля похоронить прошлое и поддержать его брата Ричарда в управлении государством до момента достижения принцем совершеннолетия.

Но было ли это достаточным? Эдвард сомневался. Господи, как же они друг друга презирали. Уилл в грош не ставил Тома Стенли. Нортумберленд ревновал к Дикону из-за завоевания верности севера страны по отношению к территории владений семьи Перси. Джек Говард не мог подчиниться Мортону. И все вместе они ненавидели Лисбет и ее клан Вудвиллов. Он никогда не обращал на это внимания прежде, никогда не принимал их обиды близко к сердцу, зная, что достаточно силен для сохранения меж ними мира. Ситуация даже немного развлекала Эдварда, сознающего, - соперничество лишь делает окружающих более зависимыми от него. Но сейчас...что сейчас произойдет? Будет ли Дикон достаточно силен, дабы удержать их вместе? У него не останется выбора. Ведь если он не сумеет...

'Ваша Милость, вам надо отдохнуть. Вы стараетесь не заснуть, а этого делать не следует'.

Взгляд Эдварда скользнул за спину Хоббиса, в направлении близко придвинутого к кровати стола. Его поверхность загромождали лекарственные растения, распятие из чеканного золота и инкрустированный рубинами кубок. Король смотрел на него, и сообразительный Хоббис тут же поднес чашу к губам Эдварда.

'Королева...' Эдвард откинулся на подушку. 'Отправьте за ней'.

В конце концов, хоть Лисбет не рыдала. Хвала за это Господу. Сложно было вынести и поток слез Джейн. Он хотел так много сказать. Так много. Если бы только Эдвард имел уверенность, что Лисбет способна понять. Женщина не может стать регентшей. Страна ее никогда не примет. Лисбет придется уступить власть, придется уйти. В последнюю сотню лет корона дважды попадала в руки ребенка, в итоге, каждый сталкивался с катастрофическими последствиями. С его сыном не должно этого произойти, с Эдвардом - не должно. Но осознает ли Лисбет действительность угрозы? Осознает ли, до чего могут дойти люди, в целях приобретения влияния на мальчика-короля? Дикон один способен сберечь Эдварда от превращения в политическую пешку, используемую сначала одной, а потом другой партией в борьбе за власть. Поняла ли это Лисбет? Между ней и Диконом никогда не было и тени любви, но сейчас их отношения не имеют ни малейшего значения. Она нуждается в нем, но осознает ли - насколько? Позволь ей понять, Милостивый Боже, позволь ей понять.

Ладони Лисбет в его руках заставляли Эдварда дрожать от холода. Или же это он был охвачен огнем? Похоже, тело охватила настоящая горячка. Становилось сложнее удержать мысли от раздирающего их хаоса. Каменной тяжестью наливались веки. Ему не следует сдаваться болезни, еще рано. Столько нужно ей сказать. Стиллингтон...Необходимо успокоить Лисбет в отношении Стиллингтона, убедить, что старик удержит язык за зубами. Заставить поверить этому, заставить... Если бы тут находился Эдвард. Не стоило так долго оставлять мальчика в Ладлоу. Лучше приказать чаще привозить его ко двору, дать сыну лучше узнать Дикона. Слишком долго он был под опекой Энтони...Сейчас окажется тяжелее расположить Эдварда к доверию Дикону и Уиллу, которых он совсем не знает...Чересчур поздно. Как же поздно. Так многое нуждалось в кардинально ином подходе.

Бедная Лисбет. Когда-то такая прекрасная. Такая несравненная. Девятнадцать лет. И дети, внушающие гордость дети. Он что-то хотел сказать, что-то -. Ей не всегда легко давалась совместная жизнь. Уорвик. Рождение Эдварда в убежище. Нет, совместная жизнь не всегда устилалась лепестками роз. И вот случай с Нелл. О чем она думала? Если бы Лисбет подняла голову...

'Я любил тебя...' Чуть громче шепота, но Эдвард увидел, - она услышала. Подняла голову, распахнула ресницы. Глаза расширились, пристально глядя на него без слез и всякого иного, кроме чудовищного страха, выражения.

Эдвард ужаснулся. 'Господи, Лисбет! Не...не глупи! Ты не должна...'

Но тут его горло начало сжиматься, грудь тяжелеть, а тело сотрясаться от приступа кашля, заставляющего беспомощно искать глотка воздуха, и извергающего зловеще отмечаемую кровью мокроту. Елизавета в ступоре наблюдала, как к постели спешил доктор Хоббис, а потом попятилась, закрывая ладонями лицо, будто стирая то, что, не в силах видеть.

Небо над головой Томаса Грея заволокло тучами, звезды утонули в затягивающей темноте. Какое-то время он постоял на ступенях собора Святого Стефана, невидяще вглядываясь в опустевший мрак садов. Царила такая тишина, что молодой человек мог ясно слышать плеск воды о подпорную стену набережной. До него донеслись отзвуки церковных колоколов. К утрене созывались монахи большого аббатства Святого Петра. Томас почти сразу поправился. Звучал похоронный колокол, должный напомнить всем, находящимся в пределах области слышимости, помолиться о душе умирающего монарха.

Томас поежился. Для раннего апреля было холодно, но ему не удавалось заставить себя вернуться во дворец. Еще меньше хотелось в одиночестве возвращаться в великолепный особняк на Стрэнде.

Томасу исполнилось всего семь лет, когда, сражаясь на стороне Ланкастеров при Сен-Олбансе, погиб его отец. Тремя годами позже матушка мальчика вышла замуж за короля Йорка, и знакомый Томасу мир изменился. В глазах впечатлительного подростка Эдвард воистину являлся Солнцем в Зените, и в последовавшие затем бурные времена Томас довольствовался тем, что грелся в лучах отражаемого отчимом блеска. Любил ли он Эдварда? Этот вопрос молодой человек никогда не думал себе задать, не в силах ответить на него и сейчас. Тем не менее, самые счастливые моменты жизни приходились на минуты, когда ему получалось привлечь внимание Эдварда или заслужить его одобрение. В настоящий миг король умирал, и Томас оказался выброшен в море тьмы, дурных предчувствий и неизвестности.

Повинуясь порыву, он поднялся по ступеням и вошел в церковь. Высоко вдоль покрытых фресками стен пылали факелы, отбрасывающие блики на переливающиеся цвета сияющих великолепием витражей. По чистой случайности, первое, что выхватил взгляд Томаса, было ярким изображением Распятия Господа Иисуса на Голгофе, чудовищно достоверно дающим представление о смертных муках. Эта картина не способствовала успокоению уже измученного воображения, и Томас отвернулся. До него тут же донесся тихий сдавленный звук, сильно напоминающий мяуканье голодного котенка. Повторяя пройденный путь, Томас направился в неф, где увидел сгорбившуюся на полу перед Главным престолом женскую фигуру.

Опустившись рядом с ней на колени, Томас издал пораженный возглас: 'Господи! Джейн!'

Она подняла руку, заслоняя лицо от света. Глаза заплыли почти до состояния щелочек, чрезмерно измазанных углем, лицо покрылось размытой слезами грязью. Джейн окинула Томаса недоуменным взглядом, ничего в котором не говорило об узнавании, тем не менее, даже не сделала попытки возразить, когда он поднял ее на ноги.

'Пойдем, Джейн. Пойдем, милая. Я отвезу тебя домой'.

У нее не было плаща. Томас не понял этого, пока не начал опускать ее в ожидающие руки гребцов. Сорвав свой, он закутал в него Джейн и устроил девушку рядом с собой в лодке. Гребцы оттолкнулись от причала.

Пока лодка медленно шла вниз по течению, она продолжала плакать, словно ребенок, икая и пряча лицо в ямке плеча Томаса. Он гладил ее по голове, шепча бессмысленные фразы, способные хоть как-то успокоить и одновременно терзая разум в поисках последующих действий. Снятый для Джейн Эдвардом дом находился на углу Грейсчёрч и Ломбард стрит, в некотором отдалении от воды, а она вполне очевидно не была в состоянии сделать и шага.

В то время, когда Томас ломал голову над проблемой, тьму пронзили заволакивающие берег огни окон внушительного здания. Прибрежный особняк Колдхарбор (Прохладная гавань - Е. Г.) раньше принадлежал покойной сестре Эдварда, герцогине Эксетерской. Пользуясь позволением Эдварда, ее супруг, Томас Сент-Леджер, продолжал им владеть. В данный момент в Лондоне он отсутствовал, но Грей младший опорожнил с ним на пару столько винных бутылок, что колебаться смысла не имело.

'Причальте к Колдхарбору', - велел Томас гребцам.

Если слуги Сент-Леджера и возмутились, что их посреди ночи подняли из кроватей, то подобное возмущение благоразумно скрылось после того, как они узнали неожиданных гостей и незамедлительно предоставили в распоряжение королевского пасынка, маркиза Дорсета, конюшню своего господина. Вскоре Томас поднял Джейн из седла и отнес на верхний этаж ее собственного дома.

Некоторое время Томас стоял, глядя на Джейн, и, вопреки себе самому, единственное, что мог увидеть, - картины, как она вместе с Недом лежат на этой кровати обнаженными. Девушка больше не рыдала, скорее, казалась целиком и полностью забывшей обо всем вокруг, отрывисто бормоча и хватаясь безвольными пальцами за покрывала. Томас вдруг забеспокоился, не сразила ли Джейн горячка, лишь Богу известно, как долго она лежала там - на промерзлых плитах. Прикоснувшись губами к ее лбу, молодой человек успокоился, найдя его холодным. Но губы Джейн были теплыми, отдавая солью от слез.

Ему никогда не приходилось испытывать или причинять кому-либо подобное горе. Хотя, пришло в голову, она могла просто сильно напиться. Даже когда Томас нашел влажную ткань и начал стирать размазанный вокруг ее глаз макияж, девушка и не подумала пошевелиться. Сидя рядом с ней на кровати, он снял с Джейн туфли и скатал прикрепленные к коленям чулки. Ступни оказались крохотными и ледяными, чтобы согреть, Томас проворно растер их ладонями, после чего наклонился снова попробовать вкус ее губ.

Платье Джейн было создано по последней моде, спускаясь с плеч и углубляясь в глубокий V -образный вырез. Сказав себе, что ей станет так лучше, Томас начал развязывать шнуровку на корсаже.

Процесс не доставлял никакого удовольствия. При случае Томас ложился с женщинами, перебравшими алкоголь до состояния абсолютного отсутствия восприятия происходящего, инцидент с Джейн относился именно к этой категории. Она не помогала, но и не сдерживала молодого человека, равнодушно лежа обмякнув, сжатыми ресницами останавливая слезы, уже пропитавшие ее волосы и достигшие мокрой теперь подушки. Томас мгновенно достиг высшей точки наслаждения, сразу скатившись с Джейн и устроившись на спине, ощущая не поддающийся определению, но произведенный над ним обман. Он вожделел эту женщину на протяжении долгих лет, безостановочно представляя ее на ложе Неда. Почему сейчас, когда страсть удовлетворена, от нее так мало радости?

Джейн начала дрожать, Томас мог увидеть появившиеся на ее руках крошечные гусиные пупырышки и вздымающиеся округлости груди. Он потянулся за сброшенным покрывалом, накинув его на них. Девушка подвинулась ближе, инстинктивно ища тепла тела Томаса, и, в конце концов, погрузилась в исцеляющий усталость сон. Большим, что удалось сделать молодому человеку, оказалось достижение прерывистой дремоты, - он еще бодрствовал, когда над городом, проникая сквозь серость неба волшебным ореолом апрельского рассвета, начала разливаться золотистая дымка.

Предвестие столь прекрасного дня неожиданно оскорбило Томаса, уж лучше бы утро было тусклым, сырым и мрачным. Рядом заворочалась Джейн. От сна ее глаза припухли, да и множество слез здесь оказало свое воздействие. Они увеличились и поражали сейчас посеребренностью радужки.

'Том? Том, что?...'

Прежде чем она смогла произнести еще что-то, Томас прижал ее к ложу, остановив губы девушки настойчивостью собственных. Казалось, Джейн пыталась оттолкнуть его, но Томас не обратил на это никакого внимания, позволив рукам привычно и ласкающе двигаться по ее телу, исследуя грудь, живот и бедра. Вскоре сопротивление прекратилось, а когда она обвила руки вокруг его шеи, стараясь сделать объятия еще крепче, юноша разразился взволнованным радостным смехом. Но победа оказалась совершенно не такой, какой он ее себе представлял, ибо в миг наивысшего блаженства звуком, выдохнутым Томасу на ухо, было имя Неда.

'Моя госпожа, сейчас меня тревожит ваше здоровье. Не хотите ли вы немного отдохнуть? Король находится в такой горячке, что даже не узнает о вашем присутствии'.

Бесс упрямо покачала головой. 'Вы не можете знать этого наверняка, Альбон. Пусть вы и правы, мне безразлично'.

Она была благодарна доктору Хоббису, когда тот позвал своего коллегу. Доктор наконец-то понял, подумала Бесс, зная, как сильно ей требовалось тут оставаться.

Но, по всей вероятности, доктор Альбон был прав. Казалось, что папочка ее не узнает, казалось, что он абсолютно никого не узнает. Магистр Ганторп, настоятель королевской часовни, уверил Бесс в душевном покое Эдварда. Еще находясь в сознании, он исповедовался, раскаявшись в совершенных грехах и утвердительно ответив на семь заданных ему священниками вопросов, после чего на монарший язык положили тело и кровь Господа Нашего. Как только королю отпустили грехи, он обратился мыслями исключительно к Богу, дабы, напомнил магистр Ганторп Бесс, отправиться к Создателю со спокойным сердцем и освобожденной от земных зол душой.

Бесс очень хотелось бы в это верить. Но тогда почему лихорадочный шепот папы так тревожен? И еще услаждающие менестрелей истории о неверных женах, выдающих себя лихорадочным бормотанием... Они просто-напросто не соответствуют истине. Девушка слишком мало могла разобрать из произносимого отцом, - случайное имя, но не более того. В чем ошибиться было невозможно, так это в беспокойном течении его мыслей. В конце концов, для Бесс эти мысли не звучали как принадлежащие человеку, свободному от смертных забот и отношений.

В бреду Эдвард часто вспоминал ее дядю Джорджа. Бесс спрашивала себя, не его ли дух так преследует отца, не о казни ли брата тот сожалеет? Один раз он испугал дочь, резко дернувшись вверх и с неожиданной ясностью выкрикнув: 'Дик'. Она уже решила, что папа зовет дядю или, быть может, ее маленького брата, но, когда он произнес: 'Уорвик', Бесс поняла, мучающий батюшку призрак - его кузен, погибший двенадцать лет назад в битве при Барнет Хит. Ее обескураживала необходимость слышать, как Эдвард сражается со своим прошлым, с давно умершими и неизвестными дочери людьми, поэтому, стоило ему взглянуть на нее и, не узнав, назвать 'Нелл', девушка сорвалась в безостановочное рыдание.

С наступление рассвета Эдвард начал успокаиваться. Бесс показалось, что она слышит, как отец произносит: 'Эдмунд', и дочь укрепилась в надежде, может, так оно и было, может, Эдвард вернулся в юношеские дни - в Ладлоу. Наклонившись над кроватью, она положила ему на лоб свежий компресс. Странно, отец ни разу не позвал маму.

Бесс испытывала к матери двойственные чувства. Она в высшей степени благоговела перед Елизаветой, искренне желая ее радовать и отчаявшись хоть когда-нибудь сравниться с ней в поразительной серебристо-белокурой красе. Тем не менее, по достижении среднего подросткового возраста Бесс обнаружила, что стала смотреть на матушку с возросшим критицизмом во взгляде. Она не страдала слепотой, прекрасно сознавая отцовские излишества. Но если...если папа был бы по-настоящему счастлив с мамой, он бы тогда не чувствовал необходимости в других женщинах. Значит, мама должна была его разочаровать.

Чего девушка никогда не сможет простить матери, - ее отсутствия здесь, у кровати Эдварда. Как мама могла не захотеть быть тут с ним? Как она могла оказаться такой холодной и бесчувственной?

Бесс излила душу сестре и удивилась, обнаружив, что Сесилия менее склонна к осуждению 'Это не значит, что ей все равно, Бесс. Я думаю...Я думаю, маму страшит лицезрение папы в таком состоянии, таким беспомощным. Он всегда был настолько сильным, настолько собранным и руководящим, и сейчас...'

Бесс не была в этом убеждена, но решила подарить матери привилегию колебания...если та обладала к нему способностью. Несмотря на всего лишь четырнадцать лет, Сесилия успела доказать особенную чувствительность к невысказанным нуждам других, поэтому Бесс уважала и принимала во внимание интуитивные соображения младшей сестры.

Ей хотелось, чтобы Сесилия в эту минуту находилась рядом. Но несколькими часами ранее не глубокое и учащенное дыхание Эдварда начало перемежаться хорошо различимыми звуками, исходящими из его горла. Обе девушки понимали без разъяснений, - так оповещает о приближении смерть. Для младшей они стали последней каплей, и она выбежала из комнаты, оставив за собой шлейф прорывающихся рыданий.

Довольно странно, но Бесс эти звуки не напугали. Она даже смогла отыскать в них извращенное успокоение, ибо больше не имела необходимости встревожено следить за быстрыми вздыманиями и падениями отцовской грудной клетки. Звуки заверили ее,- он все еще дышит, значит, все еще живет. Как бы Бесс не думала, что смирилась со смертным приговором, вынесенным доктором Хоббисом и доктором Альбоном, она продолжала питать слабую надежду.

Девушка поднялась со своего места и приблизилась к кровати. В уголке рта Эдварда блестел след от слюны, который она вытерла бережным прикосновением пальцев. Других изменений в дыхании не наблюдалось. Оно было глубоким с удивительно долгими перерывами. Бесс услышала, как стоявший рядом доктор Хоббис тихо сказал: 'Вам лучше подготовиться, моя госпожа. Надолго это не затянется'.

Она знала, фразу продиктовала исключительно заботливость, но оказалась вынуждена вступить в противоборство с порывом плюнуть в него, закричать, что доктор ошибается, что у нее нет желания его слушать. Бесс снова коснулась пальцами отцовского лица, и, когда она это сделала, глаза Эдварда раскрылись. Они сверкали вызванной лихорадкой ослепительной голубизной, но уже глубоко запали. Тем не менее, взгляд был осмыслен, впервые за последние часы обращаясь к дочери с полным осознанием.

'Бесс...'

'Да, папочка, да! Я здесь'.

'Жаль...так жаль...'

'Чего жаль, папочка? Тебе не о чем жалеть, совершенно не о чем'. Бесс могла видеть, разговор заставляет отца напрягаться, и знала, что ей следует убедить его успокоиться, но не имела для этого сил, последние минуты связного общения являлись слишком драгоценными, чтобы решиться их потерять.

'Милая Бесс.. такая любящая'. Эдвард сделал неопределенное движение, она поняла, - отец ищет ее руку, и мгновенно переплела свои пальцы с его.

'Не волнуйся, папочка. Пожалуйста, не волнуйся'.

'Ты знаешь...что представляют собой смертные...смертные грехи?'

Она наклонилась ближе, не вполне уверенная, что услышала его верно. 'Нет, папочка. Что за смертные грехи?'

Уголок рта Эдварда искривился, совершив подобие, Бесс понимала это, последней улыбки, что ей посчастливилось увидеть на лице отца.

'Смертные грехи', - прошептал он, - 'это те, которые уже готовы предстать на свет'.

Слова остались для Бесс непонятными. 'Отдохни, папочка. У нас все наладится, поверь мне. Отдохни'.

Книга четвертая   'Ричард, Милостью Божьей...'

Глава первая

Миддлхэм, апрель 1483 года

Ричард стоял справа от Анны. Мимоходом она игриво сжала его локоть, но супруг был так поглощен только что сказанным Джоном Скроупом, что не обратил на это никакого внимания. Беседа не относилась к числу успокаивающих молодую герцогиню, Ричард и лорд Скроуп обсуждали последние интриги недовольного брата Джеймса (Якова - Е. Г.) Шотландского, герцога Олбани.

Как бы мало Анна не хотела признаваться, она ясно понимала неизбежность следующей войны с Шотландией. Джеймсу удалось вновь обрести свободу, но он являлся слабым, а потому опасным, королем. Она знала, - ни Нед, ни Ричард даже в мелочах не доверяли Джеймсу, будучи убеждены, что рано или поздно он возобновит набеги через английскую границу. Кроме того, резко упало уважение к Англии за рубежом. Нед отчаянно нуждался в победе, чей блеск затмил бы позор Аррасского договора, а, как всем известно, не существовало успеха основательнее одержанного на поле боя.

Однако Анна решительно настроилась не позволять ничему бросить тень на столь особый вечер. Сейчас она об этом уже не думала, - ни о Шотландии, ни о войне, ни об умирающем пауке-интригане на французском престоле. Ее муж вернулся в Миддлхэм, вокруг находились друзья, и в воздухе почти слышалась поступь весны, давая все основания для радости.

Окинув взглядом большой зал, она с удовлетворением увидела, что гости кажутся счастливыми. Ужин удался на славу, растянувшись почти на три часа и сменившись в данную минуту устраиваемым менестрелями Ричарда представлением. Как бы это задело графа Нортумберленда, подумала Анна, узнай он, как мало его тут не хватает!

Нортумберленд вежливо прислал свои извинения, отпрашиваясь из-за незначительной боли в нижней части спины. Озвучиваемая причина заставила Ричарда сострить, - у графа страдает не спина, а нос. Вспомнив об этом, Анна усмехнулась. В правоте мужа сомнений не возникало. Несмотря на все предпринимаемые Ричардом усилия никак не задевать репутацию и полномочия Нортумберленда, у него так и не получилось преодолеть возведенную последним вокруг себя стену. Даже десять лет спустя отношения между ними отличались ледяной любезностью. Нортумберленд был сдержанным и опасливым человеком, к которому не так просто оказывалось приблизиться, и ни его ланкастерское наследие, ни то, что династия Перси когда-то обладала в Йоркшире верховной властью, не привели к развитию искренней теплоты между ним и Ричардом.

Но в этот вторник, накануне середины апреля Нортумберленд являлся единственным заметным северянином, отсутствовавшим в Миддлхэме. Большой зал был полон родными лицами. Джон и Элисон Скроуп, Дик и Агнесс Ратклифф, Роб и Джойс Перси. Меткалфы из Наппа Холл. Лорд Грейсток. Все члены клана Фитц-Хью.

С последней мыслью Анна не удержалась и метнула косой взгляд в направлении Вероники. Она почти сразу себя выбранила. Френсис и Вероника были слишком благоразумны, чтобы демонстрировать и незначительное свидетельство близости перед лицом родных его супруги. Подобное подозрение несправедливо по отношению к обоим.

Анна Ловелл решила остаться в Минстер Ловелл, чему молодая герцогиня несказанно радовалась из-за Вероники. Она все еще переживала за подругу, мечтая, чтобы та полюбила человека, имеющего возможность сочетаться с ней узами брака. Анна Ловелл отличалась поистине детской зависимостью, и герцогиня всерьез сомневалась, заставит ли Френсис себя когда-нибудь развестись с женой. Но сомнений в его любви к Веронике больше не появлялось. Мало незаконных связей способны почти на восьмилетнюю длительность, если с двух сторон отсутствуют глубокие и искренние преданность и забота.

Сообщив менестрелям, что танцы скоро возобновятся, Анна двинулась к Френсису, Робу и Джойс Перси. Роб на днях вернулся из Кале и угощал друзей последними слухами о болеющем французском короле.

'Роб, правда, что Людовик почивает в окружении невероятного количества свечей, водворяющих в его покоях яркий полдень даже в полночь?'

'Так мне говорили. С прошлого сентября он полностью уединился в своем дворце в Плесси-де-Парк-Ле-Тур'. Вполне предсказуемо, Роб изувечил французское название почти до неузнаваемости. Оставшись невозмутимым, он первый поднял на смех собственное косноязычие, пустившись затем в восторженное перечисление текущих сплетен из Кале.

'Говорят, он запретил слугам упоминать в своем присутствии о смерти! Его страх действительно велик. С тех пор, как Людовика сразил почти неизлечимый недуг, он потратил многие сотни тысяч ливров на одни только пожертвования, потребовал у Папы Римского частицу Святых Мощей и холст с алтаря, на котором Святой Петр проводил мессу, отправил корабли до самих островов Зеленого Мыса в поисках лекарств...'

Анна больше не слушала, следя за введенным в зал человеком. Она видела в своей жизни достаточно посланцев, чтобы суметь распознать одного из них с первого взгляда. Тем не менее, для нарочного очень необычным являлось предстать перед подобным Ричарду лордом в столь перепачканным от поездки и беспорядочном виде. Щетина и угрюмость от тяжелого путешествия вошедшего говорили сами за себя, его сообщение поистине должно было оказаться срочным. В голове мелькнула постоянно сопровождающая мысли тревога, угрожая в осознанной форме вылезти на свет. Но тут герцогиня увидела, что на прибывшем нет королевских цветов, и морщинки меж бровей разгладились. Спешные новости от Неда неминуемо означали плохое - еще одну шотландскую или французскую экспедицию. Но в известиях от Уильяма Гастинга такой опасности не предвиделось, поэтому Анна обернулась к Робу и с интересом спросила: 'Роб, как кажется, французы очень беспокоятся из-за приближающейся кончины своего короля? Ведь его сыну только тринадцать лет'.

Роб кивнул и, не в силах удержаться от ссылки на Экклезиаста, торжественно провозгласил: ''Горе тебе, земля, если твой правитель еще дитя!' Можете быть уверены, местные жители только о том и думают. Посмотрите, что началось здесь у нас, в Англии, когда Гарри Ланкастер ребенком взошел на трон...Неразбериха, кровопролития и заговоры. Чего я искренне желаю, так это того, чтобы после смерти Людовика во Франции престол занял его мальчик-наследник!'

'Анна'. Френсис легонько коснулся руки герцогини. 'Я не уверен, но, опасаюсь, что-то не в порядке'.

Явившаяся взору Анны сцена поражала неестественной неподвижностью. Посыльный Гастингса продолжал стоять перед Ричардом на коленях, держа в протянутой руке запечатанный документ. Однако герцог, вместо принятия письма, смотрел на него с загадочным отсутствием всякого выражения. В лице адресата ничего не внушало тревоги, но присутствующие уже начинали поглядывать на Ричарда, быть может, привлеченные крайней неподвижностью занимаемой им позы.

'Боже милостивый!' Анна никогда потом не могла вспомнить, что тогда произнесла. Всунув свой кубок с вином Джойс, она начала продвигаться к мужу. Выражение лица Ричарда было ей знакомо. С таким же ошеломляющим равнодушием слушала Уильяма Стенли Маргарита Анжуйская, когда тот сообщал, что сын королевы погиб.

Прежде чем она успела сделать нескольких шагов, лед хрустнул. Ричард развернулся и внезапно покинул зал, грубо задев плечом пораженного менестреля, довольно неудачно загородившего выход. Беседа неожиданно повисла, но потом вновь оживилась вовсю. Посланник Гастингса мгновенно поднялся и протянул до сих пор запечатанное письмо Анне.

Герцогиню охватило физически ощущаемое отвращение, словно отказывающийся ребенок, она заложила руки за спину. Анна совершенно не желала узнавать содержание документа, не смела к нему притронуться, чувствуя, - его секрет навсегда изменит ее жизнь, как и существование любимых герцогиней людей.

'Госпожа? Госпожа? Я прибыл от лорда Гастингса'. Голос посланца был хриплым, наполненным усталостью, но его взгляд говорил о выбивающем из колеи сочувствии.

'Глубоко сожалею, что должен оказаться тем, кто сообщит вам. Король мертв'.

Деления на свече обозначали количество прошедших часов, сейчас она догорела до отметки часа ночи. Ричард ушел три часа назад. Три часа. Где он? Пусть вернется. Богородица, пусть с ним все будет хорошо.

Не осознавая, Анна снова начала ходить по комнате. Зная Ричарда так же хорошо, как она, следует понять, следует догадаться, что он делает. Просто не получилось ясно все обдумать. Сначала Анна отправилась в их спальню, потом - в часовню. Спустя какое-то время ей пришло в голову искать на конюшне, но было поздно. Растерянный конюх подтвердил, - Ричард поднял его ото сна, потребовав оседлать коня. С минуты отъезда герцога минула добрая четверть часа, виновато пояснил он, прибавив с неуверенной заботой: 'Моя госпожа, какие-то проблемы? Герцог гнал коня через городок, будто за ним гнались псы из самого ада!'

После этого Анна направилась проторенным путем к окну выходящего на север светлого зала, приникнув к нему, вплоть до настоящего мига. Городок окутала темнота, а высоко над ним царил абсолютный мрак. Человек мог легко потеряться, конь - споткнуться и захромать.

Ей не следует так себя мучить. Ричард знает долины Уэнсли и Кавера лучше любого жителя Йоркшира. Правда, он ускакал на Белом Суррее, горячем боевом коне, которого Нед подарил ему в прошлом июне в замке Фотерингей. На скакуне, взращенном для битвы, настолько же нервном, насколько и прекрасном. Что если он понесет и сбросит седока? Или если споткнется в низине в яму? Кто об этом узнает? Объятый скорбью человек может опрометчиво недооценить опасность, а на болотах подобные ошибки способны сыграть пагубную роль.

Вероятно, Анне следовало бы выслать за мужем людей? Но он никогда не простит ей такого шага. Герцогине придется еще подождать. Конечно же, Ричард скоро вернется. Он не захватил с собой плащ, а зимняя погода в Йоркшире задержалась. Ночью с Пенинских гор спускалась леденящая стужа.

Локи, алан, преподнесенный Анной Ричарду, чтобы заполнить образовавшуюся после утраты Гаретта пустоту, потерся о ее юбки, словно огромная серебристо-серая кошка. Его раскосые глаза смотрели на герцогиню так печально, что Анна поймала себя на смаргивании слез. Нельзя сдаваться, ни за что нельзя. Ей нужно собраться с силами, нужно приготовиться утешить Ричарда, когда тот возвратится. Господи, что она может ему сказать? Он так сильно любил Неда.

Это надо прекращать. Ричард являлся способным о себе позаботиться мужчиной, данная аксиома должна основательно отложиться в памяти. Мимолетный взгляд в сторону свечи сказал, что на часах около половины второго ночи. Матерь Божья, да где же он?

Если бы только Анне не пришлось прочесть письмо Гастингса! Если бы только она могла стереть его из мыслей. Но молодая женщина казалась себе не в силах ничего сделать. Анна снова и снова поднимала его, перечитывая слова, уже и так горящие в ее мозгу. Поражающее лаконичностью письмо, всего два кратких абзаца. Она никогда глубоко не задумывалась о душевных качествах Уилла, но хорошо знала его безупречные манеры. Что за срочность подгоняла перо, когда он писал свое послание?

Первый абзац говорил лишь, что Эдвард мертв, что он отошел 9 апреля в Вестминстере. В прошлый понедельник...Анна и Ричард в тот день отправились на соколиную охоту, не возвращаясь в Миддлхэм до наступления темноты. Была прекрасная погода, все искрилось от смеха и яркого солнца. Когда еще, внезапно спросила она себя, удастся опять встретить такой же чудесный день?

Ей нельзя так думать. Ей нельзя паниковать. Но почему письмо Гастингса полнится намеками на невысказанную опасность? Анну преследовал возбуждающий подобные предчувствия текст второго абзаца. 'Король оставил все под вашу защиту - имущество, наследника, государство. Возьмите под охрану личность нашего монарха, Эдварда Пятого, и приезжайте в Лондон. Ради Господа Милосердного, не медлите и будьте осторожны'. Нет, такое письмо совсем не успокаивает.

'Анна?' В дверях светлого зала стояла Вероника. 'Анна, из сторожки пришло сообщение. Он только что въехал в замок'.

Хотя он стоял прямо напротив камина, Ричард до сих пор дрожал от холода. Когда Анна вручила мужу до краев наполненный горячим вином с пряностями кубок, его пальцы оставались настолько окоченевшими и сведенными судорогой, что тот выскользнул из рук, разбрызгивая напиток в огонь. Герцог словно не заметил случившегося, даже когда языки пламени, шипя и фыркая, взметнулись ввысь.

'Вот, милый', - быстро сказала Анна, протягивая свой кубок. Она с тревогой наблюдала, как Ричард поднес его к губам, сопротивляясь порыву накрыть руку мужа своей. Моля Бога, чтобы Ричард не простудился, герцогиня очень хотела прикоснуться губами к его лбу, убеждаясь, что лихорадка не успела пустить свои лапы. Но больше всего Анна стремилась обнять супруга, прижать к себе и утешить, как поступила бы она с их сыном.

Тем не менее, Анна не могла так сделать. Ричард стоял от нее не дальше, чем в двух футах, однако будто находился вне области доступа. Дорогой мой, не надо. Не отгораживайся так от меня. Позволь помочь. Слова почти витали на губах, но не обретали звука.

'Где письмо Гастингса?' - внезапно спросил Ричард, и Анна выругала себя, что не спрятала его, что не имеет возможности соврать о потере послания. Она не желала, чтобы муж увидел это письмо, только не сейчас ночью. Если бы дать ему лишь одну ночь оплакать брата, одну ночь, свободную от коварных сомнений, поднимаемых Гастингсом. Но письмо лежало на столе светлого зала, на виду, и Ричард уже к нему тянулся.

Анна увидела, как по мере чтения лицо Ричарда ожесточилось, как, ознакомившись с содержанием, он смял письмо в кулаке. Впервые за это время муж прямо посмотрел ей в лицо. Глаза герцога потемнели и запали.

'Мне пришлось узнать об этом от Уилла Гастингса', - хрипло произнес он, сдерживая в голосе одновременно горечь утраты и дикую ярость. 'Этой девке не хватило даже благопристойности, чтобы самой сообщить о смерти брата!'

Глава вторая

Миддлхэм, апрель 1483 года

Анна проснулась ровно накануне рассвета, проведя ночь в тревожных снах. Наступил день, который она с ужасом ожидала, день отъезда Ричарда в Йорк, а затем - в Лондон. Герцогиня лежала очень тихо, плотно сжав веки. Дважды за одиннадцать лет их брака она видела, как муж отбывает на войну, но никогда не волновалась за него так, как сейчас, когда он приготовился выехать на юг, чтобы предъявить права на опеку над юным королем.

Молодая женщина с жалостью подумала о мальчике. Ребенок еще слишком зелен для переброшенных на него обязанностей. Если бы только он был лучше знаком с Ричардом и не находился под столь сильным влиянием Энтони Вудвилла. Если бы только Анна могла поверить, что все будет хорошо, и Елизавета не попытается обойти последнюю волю Неда. Помимо прочего, она хотела бы не так досконально знать историю семьи мужа, стремясь забыть о жребии Томаса Вудстока и его сына - Хамфри. Как и Ричард, Томас приходился дядей маленькому королю, но, при достижении племянником совершеннолетия, тот приказал задержать и казнить Томаса. Судьба Хамфри оказалась не намного счастливее, его назначили опекуном юного Гарри Ланкастера, но выяснилось, что он не достаточно силен для удерживания этого поста. Как и отца, Хамфри схватили и казнили, не прошло и 24 часов. Никакое увещевание не сумело бы подарить Анне спокойствие. Что разбудило в ней такой суеверный страх, так это то, что оба мужчины носили титул, принадлежащий сейчас Ричарду, - герцога Глостера.

Глубже зарывшись в призрачную безопасность перьевого одеяла и стараясь не толкнуть Ричарда, Анна неудобно подвинулась. Пусть поспит еще немного. Это был довольно скромный отдых, который он мог получить за последние четыре дня. Скромный отдых и полное отсутствие времени для горя.

После присутствия на заупокойной службе по Эдварду в замковой часовне Ричард снова выехал на Белом Суррее на болота. Возвратившись бледным и потрясенным несколькими часами позже, он уселся и написал Энтони Вудвиллу в Ладлоу, выражая соболезнования юному племяннику и надежду на возможность встречи где-нибудь в пути, чтобы вместе вступить в Лондон. Затем Ричард набросал натянутое сочувственное послание Елизавете и тщательно выверенное обращение к Совету, где обещал быть таким же верным по отношению к сыну Эдварда, каким являлся для его отца. Тем не менее, герцог ясно дал понять, что, в соответствии с обычаем и собственной волей покойного короля, собирается принять полномочия опекунства над племянником. По окончании Ричард попросил Анну прочесть письма, и она заверила мужа в правильном выборе тона, который обязательно вызовет благосклонное отношение Совета. Никто из супругов не упомянул беспокоящую обоих загадку, - если Совет намеревался оставаться верным воле Неда, почему герцог до сих пор не получил от него документа об официальном признании?

Три дня спустя этот вопрос все же пришлось поставить. Известий от Елизаветы так и не поступало, как и от Королевского Личного Совета. Но в субботу, в середине дня, по подъемному мосту во внутренний замковый двор промчался второй посланец Уилла Гастингса. Если раньше он только намекал на смутные опасности, то сейчас уже отчетливо называл имена. Королева и ее семья хотят избавиться от опеки. Они сумели уломать Томаса Ротерхэма, канцлера Неда. Стенли заметно колеблется. Гастингсу нет необходимости рассказывать Ричарду, что случится, если заговорщики беспрепятственно возьмут власть над незрелым королем. Герцогу надо спешить в Лондон так быстро, как он только может, и лучшее из того, что он сейчас должен сделать - взять с собой внушительное сопровождение.

Анна начала дрожать и, потянув на себя одеяла, бросила взгляд в сторону Ричарда, стараясь не потревожить его своими действиями. Кровать была пуста, - она осталась одна. Не прошло и нескольких секунд, - герцогиня завязывала пояс халата и наклонялась, разыскивая у подножия ложа туфли.

Небо над главной башней окрасилось в бледный жемчужно-серый оттенок, замковые башенки погрузились в рассветный туман, должный вскоре сгореть с первыми лучами поднимающегося солнца. Несколько заспанных слуг уже находились на ногах, перемещаясь по залам и удивленно моргая при виде распущенных волос и мягкого голубого халата Анны. Она обнаружила часовню опустевшей, но все еще благоухающей от зажженных в память Эдварда свечей. В большом зале герцогиня встретила испуганную горничную, и девушка в ответ на настойчивое расспрашивание госпожи указала в сторону угловой лестницы.

С зубчатых стен открывался чудесный вид, демонстрирующий простор раскинутой у подножия долины и далекое серебристое свечение реки Кавер. В мае холмы покроются вереском, в октябре - золотом папоротника. Даже зимой в Венслидейле царит поразительное великолепие, но именно сейчас, может статься, здесь стоит прекраснейшее время года, когда нежно зеленое море разливаются так далеко, как только способен достать взгляд.

На минуту Анна остановилась на пороге - восстановить дыхание и незамеченной посмотреть на Ричарда. Суровость траурного одеяния совсем ему не шла. Оказавшееся посреди мрачной серости камзола из камвольной материи и иссиня черной гривы волос, его лицо выглядело потерянным, измученным и абсолютно лишившимся цвета. Он еще не заметил Анну, взирая на долину, словно пытаясь запечатлеть ее в памяти, удержать в голове, как по склонам наперегонки мчатся тени с солнечными зайчиками, наполняя луга светом.

'Ричард'.

Он тут же обернулся. 'Анна? Анна, что-то случилось?'

Герцогиня покачала головой и оказалась в объятиях мужа. 'Ничего, любимый, ничего. Меня...меня просто испугало то, что я могу проснуться и узнать, что ты уехал'.

'Разумеется, ты не подумала, что я уеду, не попрощавшись с тобой?'

'Я подумала, ты можешь решить, что будет добрым жестом пощадить меня, что...'

'Это не будет добрым жестом, любимая', - произнес Ричард, и Анна почувствовала прикосновение его губ к своим волосам. 'Я не мог заснуть и поднялся сюда - посмотреть на рассвет'.

'Ты все еще намерен действовать вопреки совету Уилла? Любимый, пересмотри свои взгляды. Возьми с собой достаточно людей, чтобы обеспечить безопасность, дать...'

Ричард покачал головой. 'Анна, я не могу. Взять на юг армию то же, что бросить факел в стог сена. Представить нельзя поступка более вызывающего и более способного вызвать подозрения в мой адрес. Мы все находимся на краю обрыва. Кажется, что мальчик-король неизбежно послужит громоотводом, который притянет на себя катастрофу. Признаюсь тебе, Анна, одна мысль о регентстве Вудвиллов заставляет меня холодеть до костей! Мы вполне способны столкнуться из-за ребенка с гражданской войной, что сделает вражду между отцом и Маргаритой Анжуйской похожей на пустяшную ссору'.

'Но разве это не весомая причина прислушаться к Уиллу и взять с собой внушительную силу?'

'Анна, я совсем не стремлюсь к мученическому венцу и не помышляю идти безоружным в пещеру ко льву. Если бы существовала надежда таким образом утихомирить столицу и облегчить людские сердца, я привел бы с собой почти весь Йоркшир. Однако этого не будет, и армия не обеспечит ни моей безопасности, ни равновесия в государстве. Я не должен рисковать, ставки слишком высоки'.

'Ричард...' слова сами по себе сорвались с ее губ, и останавливать их оказалось поздно. 'Ричард, что сейчас случится? Чего нам ждать?'

Оторвав голову от его груди, Анна увидела на лице мужа борьбу между желанием успокоить и отторжением лжи. 'Не знаю', - ответил он, в конце концов. 'Анна, я хотел бы сказать тебе другое, но не могу. Просто не знаю'.

Прежде чем покинуть Йорк Ричард проследил, дабы о душе его брата в Соборе Святого Петра отслужили заупокойную мессу. Также он проконтролировал публичную присягу в верности племяннику со стороны северных аристократов и торговых воротил, все это время стараясь поверить в смерть Неда и приход в свой мир опасности, горя, страха и ожесточенного возмущения, слившихся в его голове, словно они неразрывны и неотличимы друг от друга.

Еще находясь в Йорке, Ричард получил письмо поддержки с неожиданной стороны, - от своего кузена Гарри Стаффорда, герцога Бекингема. Тот предлагал, как присоединиться к Глостеру в поездке на юг, так и предоставить в его распоряжение тысячу человек. Недолго думая, Ричард отправил благодарный ответ. Он действительно был бы рад обществу кузена. К нему только что прибыл посланник от Энтони Вудвилла, объяснил герцог Бекингему в ответ на первое предложение о встрече. Энтони предложил свидание в городке Нортгемптон, что оказалось бы приемлемым для Бекингема, дабы он также там к ним присоединился. Тем не менее, Ричард с сожалением отклонял другое предложение кузена. Он собирался ограничить свое сопровождение несколькими сотнями спутников и просил герцога поступить подобным же образом.

Впервые более, чем за неделю, Ричард осмелился позволить себе надеяться на обнаружение безопасного пути сквозь внезапно возникшую вокруг него трясину. Предложение поддержки Бекингема обнадеживало. Но еще сильнее воодушевляло сердечное сотрудничество Энтони Вудвилла. Это странно оттеняло продолжающееся молчание Елизаветы. Неужели признаки смирения семейства Вудвиллов с действительностью его опеки только соломинка, подхваченная ветром?

Проведя в Йорке два дня, Ричард в сопровождении северных рыцарей и мелкопоместных дворян начал неторопливо продвигаться на юг. С ним ехали лорд Скроуп, Грейсток, Фитц-Хью и несколько друзей детства. Остановливаясь в Понтефракте и Ноттингеме, они достигли Нортгемптона во вторник вечером 29 апреля, чтобы сразу узнать, - юный монарх миновал город буквально несколько часов назад. Вскоре после этого Энтони Вудвилл с немногочисленной свитой повернул обратно. Его сиятельный племянник помчался к городку Стони Стратфорд, объяснил он, опасаясь, что в Нортгемптоне не найдется достаточно жилья для размещения людей из сопровождения принца и Ричарда.

Герцог стоял у окна, наблюдая, как слуги Энтони Вудвилла вдоль рыночной площади освещают дорогу своему господину по направлению к ожидающему его постоялому двору. Он смотрел, пока свет фонаря не угас в темноте, но потом обернулся к стоящим рядом людям.

'Ну и?' - сухо поинтересовался Ричард. 'Что думаете об этом спектакле?'

Лица окружения служили точными зеркальными отражениями собственного скептического отношения Ричарда. Джону Скроупу осталось облечь его в слова, с солдатской резкостью заявив: 'Они нас полными идиотами считают? Гнев Господень, созывать парламент здесь, в Нортгемптоне? Да тут полно постоялых дворов со свободными комнатами для размещения и наших людей и королевской свиты. Нет, этот пес охотиться не станет. И ничего из этого не получится'.

'Я подумал', - согласился Ричард, - 'что Стони Стратфорд на четырнадцать миль ближе к Лондону'.

'Считаешь, Дикон, они собираются выслать парня вперед, не дожидаясь тебя?'

'Не знаю, Френсис. Но это объясняет, почему не произошло остановки здесь, в Нортгемптоне, - шаг тонкий, словно паутина. Но я удивлен, правда, удивлен'.

Ричард вернулся назад к окну. Внизу царили тишина, мрак и обманчивое спокойствие. Невольно вспомнился городок Олни, лежащий менее, чем в десяти милях на восток. Тот самый Олни, в которым Нед был вынужден сдаться кузену Невиллу. Воспоминание относилось к числу тех, что вряд ли когда-нибудь поблекнут, - Ричард до сих пор видел себя шестнадцатилетним юношей, одиноко стоящим на залитой солнцем улице и изумляющимся, как все, что могло казаться обыденным, в мгновение ока завершилось. Сегодня вечером он чувствовал нечто очень близкое к тогдашним впечатлениям.

За спиной Ричард услышал, как Джон Скроуп сердито сказал: 'Надеюсь на Господа, что вы не ошиблись, Дикон, сохранив нашу численность столь скромной'.

Был ли Скроуп прав? Не заблуждался ли он, внимая голосу осторожности? Если так, то помоги им всем Бог, не та это ошибка, которую человек должен совершать дважды.

Если бы только Ричарду оказалось известно происходящее в Лондоне! Если бы только он знал, кому мог доверять...Разумеется, Уиллу Гастингсу. Ричард уже не так сильно, как раньше любил Уилла. Слишком часто приходилось наблюдать его в стельку пьяным и задумываться, что он тоже внес свой весомый вклад в доведении Неда до столь ранней кончины, такой, которой никогда бы иначе не случилось. Нет, Уилл не на славу служил Неду, как бы сильно его не любил. Однако, Гастингс продолжал оставаться человеком, достойным доверия, в этом Ричард ни на секунду не сомневался.

Джека Говарда также можно занести в число достойных доверия лиц. Он никогда, пока продолжает дышать, не позволит управлению государством попасть в руки Вудвиллов. Саффолк, муж сестры Ричарда, Элизы? Не так уверен. Саффолк Вудвиллов не любит, но он человек простой и легко просчитываемый, который не станет рисковать своей шеей ради кого-то или чего-то. Хвала Господу, старший сын Элизы, Джек, граф Линкольн, скроен из более тонкой материи. Джек хороший парень, и на него вполне надежно положиться в открытом противостоянии с семейкой королевы. Тем не менее, ему еще только двадцать, что означает отсутствие голоса в Совете.

Остальные? Том Стенли и его служащий себе братец? Чертовски не похоже. Как их однажды припечатал Нед?.. 'Никогда не ошибешься, подозревая Стенли!' Эссекс смертельно болен. Бекингем уже продемонстрировал, кому отдал свою верность, ожидая тут же, в Нортгемптоне, меньше чем в часе пути от Ричарда. Нортумберленд? Сложный вопрос. Нортумберленд отпросился от поездки на восток, объяснив, что по его расчетам, разумнее остаться на границе, убедиться, как бы шотландцы не попытались воспользоваться английскими волнениями. Здравый смысл предложения отрицать не приходится. Однако...однако, Ричард не забыл, как Нортумберленд заперся в личных владениях весной 1471 года, не обозначая позиции, пока не уверился - он находится на стороне победителя.

И потом были еще Вудвиллы. Два сына Елизаветы от Грея и четверо ее братьев. Это говорит о решающем голосе в Совете духовенства. Ричард не сомневался в архиепископе Кентерберийском или в Джоне Расселе, епископе Линкольна. Они славные люди, которые станут действовать только в интересах его племянника. Канцлер Неда, Ротерхэм? Благонамеренный, но слабый и легко подверженный влиянию человек. Эдвард Стори, епископ Чичистера - сложно ответить, но совсем не успокаивает воспоминание о прежнем пребывании святого отца на должности исповедника Елизаветы. Остается Джон Мортон, епископ Эли. Джон Мортон, однажды надеявшийся стать канцлером при Маргарите Анжуйской. Слишком умен, чтобы действовать в двух направлениях.

'Дикон?' На пороге стоял Роб Перси. 'Только что приехал герцог Бекингем'.

Бекингема окружили - запеченная куропатка в охлажденной подливке из трав, свиная отбивная и щучья икра, яблочные оладьи и миндальные пряники. Он махнул слуге рукой, чтобы тот начинал класть еду на поднос, заметив Ричарду: 'Мы вполне свободны откровенно говорить в присутствии Гилберта, он немой с рождения. Надеюсь, вы не против беседы во время моей трапезы. Я с рассвета в пути и чудовищно проголодался!'

У локтя Бекингема стоял кубок с приправленным специями гипокрасом (сладким вином со специями - Е. Г.). Он сделал глубокий глоток и произнес: 'Поведайте мне, кузен, как много вам известно о происходящем в Лондоне?'

'Чертовски мало', согласился Ричард. 'Надеюсь, у вас есть возможность рассказать мне, Гарри'.

'Да, у меня есть такая возможность. Но вряд ли вам придется по вкусу хотя бы одно из моих известий'. Бекингем вытер губы салфеткой, оглянувшись на напряженные ожидающие лица.

'Ваш брат был похоронен в Виндзоре в прошлое воскресенье со всеми положенными столь великому монарху церемониями. Госпожа королева не сочла должным подождать, оставшись в Вестминстере. Полагаю, вы можете догадаться почему, и, говоря по правде, она упустила мало из имеющегося в запасе драгоценного времени. Первое, что они предприняли - убедили Совет в необходимости снаряжения флота. Ради разбирательства с французскими пиратами, как объяснили Вудвиллы! Кого решили поставить во главе флота? Уверен, вы не удивитесь, что речь повели о брате королевы, Эдварде Вудвилле.

Томас Грей также не остался без дела. С марта он исполнял обязанности заместителя констебля Тауэра, и сейчас этот пост хорошо ему послужил. Грей завладел казной вашего брата, наполовину разделив ее с Эдвардом Вудвиллом, и распределив остаток между собой и королевой'.

На лице Ричарда не проявилось никакого выражения. 'Продолжайте', - сжато попросил он.

'Далее они в присутствии Ее Величества встретились с Советом, словно в глазах мира она уже является регентшей, объявив, что считают целесообразным сопровождение юного Эдварда из Ладлоу в Лондон внушительным вооруженным отрядом'.

У Ричарда перехватило дыхание. 'Насколько внушительным, Гарри?'

'Не таким, как они бы желали, за что вам следует поблагодарить Уилла Гастингса. Он пригрозил удалиться в крепость Кале, если свиту мальчика не ограничат двумя сотнями. Совет с ним в этом согласился, мне кажется, из-за потрясения от высказанной угрозы. Кроме того, мысль об идущей на Лондон армии Вудвиллей подтолкнула даже самых бесхребетных к демонстрации характера. Ее Величество сдалась под общим давлением, одобрив сопровождение из двухсот человек'. Бекингем помолчал.

'Не знаю, хочется ли мне спрашивать', - добавил он, криво усмехаясь, 'сколько людей вы с собой ведете, кузен?'

Ричард промолчал. Вместо него ответил Джон Скроуп. 'Пятьсот человек, если удастся насчитать'.

Бекингем скорчил мину. 'Даже с приведенными мною тремя сотнями, не поручусь, что рад подобному неравенству!'

Накрывшую стол тишину, в конце концов, разорвал Френсис. 'Вы исключительно хорошо осведомлены, мой господин Бекингем'.

'Иного состояния я не могу себе позволить'. Обернув к Ричарду орехового оттенка глаза, Бекингем тихо произнес: 'Как и вы, кузен. Я вам не все сказал. Гастингс сделал содержание вашего письма доступным для народа. На население оно произвело громадное впечатление, поэтому в Лондоне повсеместно было получено согласие на возглавление вами правительства. Тем не менее, королева и ее родственники сейчас контролируют абсолютное большинство членов Совета. Они возражают, что правление следует осуществлять через все регентское собрание, не доверяясь рукам одного человека'. Герцог поставил кубок с внезапным глухим стуком.

'Сожалею, что должен сообщить вам о триумфе королевы, кузен. Совет проголосовал за пренебрежение и обычаем, и последними желаниями вашего брата. Также было получено одобрение требования Ее Величества о незамедлительном короновании мальчика. Церемония назначена на это воскресенье, и если вы к этому сроку не доберетесь до Лондона...ну, значит, тем лучше. Конечно, допуская, что вы вообще до него доберетесь!'

Отодвинувшись от стола, Ричард резко встал. Идиот! Глупый, глупый идиот! Ему следовало знать, следовало ожидать. В этой женщине нет ни чести, ни толики порядочности или искренности. Чем она будет дорожить, если разорвет страну на клочки? Если она победит, если приберет правительство к своим рукам до достижения сыном совершеннолетия, то лишь Господу под силу спасти Англию. По сравнению с ней Маргарита Анжуйская кажется поистине святой.

Потрясение быстро уступило место ярости. Мозг вдруг совершенно очистился и охладел. Если Елизавета этого хотела, так тому и быть. Джордж слепо блуждал в сплетенной Вудвиллами паутине, ухитрившись даже вручить ей нож, который королева всадила ему в спину. Сейчас королеве предстоит решать задачу посложнее. Это Ричард может невестке обещать.

'Дикон?' Голос принадлежал Френсису. 'Дикон, как ты намерен поступить?' 'Думаю',- мрачно ответил Ричард, - 'настало время прислушаться к совету Уилла Гастингса... Обеспечить безопасность племянника и поехать в Лондон'.

У Энтони Вудвилла не получалось заснуть. К 4 часам утра он прекратил бесполезную борьбу, сев в кровати, чтобы почитать. Но мысли никак не концентрировались на тексте.

Черт бы побрал за все Елизавету! Что на нее нашло, отчего сестра решилась устроить это противостояние? В нем не было необходимости. Почему она не была способна понять?

Энтони сразу увидел, - они не в силах позволить себе тиранить дворянство. Их семью слишком ненавидели, чтобы Вудвиллы осмелились посягнуть на единоличное правление, прежде следовало заручиться поддержкой союзников. Когда Эдвард достигнет совершеннолетия, ситуация изменится. Но до этого, Лисбет нужно было повременить со сведением старых счетов, сколь бы отторжения данная необходимость у нее не вызывала.

Он не закрывал глаза на будущие ловушки. Только, по мнению Энтони, самая большая для семьи опасность состояла в союзе двух могущественнейших лиц Англии: Глостера и Гастингса. Самосохранение подсказывало договориться - не с одним, так с другим. Энтони выбрал бы Глостера, чьи претензии основывались как на праве крови, так и на последних желаниях Неда.

Поэтому ему представлялось благоразумным согласиться с предложением Ричарда и с готовностью принять приглашение на свидание в Нортгемптоне. Энтони не строил в отношении герцога воздушных замков. Тот ненавидел Вудвиллов и винил Лисбет за гибель Кларенса. Глостер сделает все от него зависящее, дабы вывести их из состава правительства. Однако Энтони не думал, что Ричард пойдет дальше. Он обладал твердым представлением о добре и зле и не относился к числу людей, которые ради мести ставят на кон все. В любом случае, его влияние будет кратковременным. Эдвард еще юн, но уже со своей точкой зрения на происходящее. Скорее всего, с мальчиком Глостер не сладит. Как в подобных обстоятельствах говорили картезианцы: 'Отправьте к нам ребенка, пока ему не исполнилось семь лет, и он навечно останется нашим'. Ладно, он опекал Эдварда с десяти лет. Но Глостер все равно увидит этот колодец сухим.

Правда, только вчера его племянник Дик Грей выехал из Лондона со срочными приказами от Лисбет. Не при каких обстоятельствах Энтони не дозволялось разрешать Глостеру к ним присоединиться. Он должен был тут же доставить Эдварда в Лондон. От этого зависело все остальное. Энтони уже растратил драгоценное время, настояв на праздновании в Ладлоу дня Святого Джорджа, вместо того, чтобы сразу отправиться в Лондон. Брату не следует снова подводить Ее Величество.

Вспомнив, Энтони в смущенной тревоге покачал головой. Как может женщина одновременно оказаться настолько практичной и настолько отчаянной? Лисбет никак нельзя было посчитать глупой, но почему тогда она так стремилась к катастрофе?

Какому безумному совету она следует? У Энтони не осталось иного выбора, кроме как поддерживать сестру в ее истеричных интригах, но он чувствовал уверенность, что сумел бы немного вразумить Елизавету, если бы находился с ней рядом во время смерти Неда. По сути, Лисбет не оказалось, к кому обратиться. Энтони любил своих братьев - Эдварда и Ричарда, но ни один из них не был чрезмерно одарен разумом. Оба бесстрашные люди, но в случае ливня из вина - выскочат, стараясь поймать его недавно вошедшими в моду итальянскими вилками. Его младший брат, Лайнел, только что возведенный в сан епископа Солсбери, отличался достаточной сообразительностью, но имел опасную склонность к эгоистичной интриге и никогда бы не посоветовал держать себя в руках. Что до племянников - Дик Грей не больше решится противоречить матушке и брату, чем принять церковный обет, а Том...Том всегда страдал от искривленного представления о мире, замечая лишь то, что хотел заметить.

Неудивительно, что с такими доверенными лицами Лисбет запуталась в подобных опаснейших сговорах. Осознает ли она последствия в полной мере? Чем ее напугал Глостер? Энтони хотел бы поверить, что все идет по намеченному ранее плану, что Елизавета не переоценила собственных ресурсов, что-

'Мой господин?' Какое-то время по комнате перемещались слуги, раскладывая его платье. Цирюльник уже стоял наготове с бритвой и нагретыми полотенцами. Один из людей распахнул ставни, именно он позвал Энтони.

'Мой господин, кажется, что-то пошло не так. Думаю, вам лучше подойти и взглянуть'.

Закутавшись в простыню, Энтони присоединился к слуге у окна. В рассеянном свете необычно туманного утра к рыночной площади шли люди - вооруженные и несущие на одежде Узел Стаффорда, герцога Бекингема, и Белого Вепря Глостера. Пока они занимали позицию напротив трактира, Энтони смотрел вниз в изумленном переваривании.

Когда Ричард достиг Стони Стратфорда, наступил рассвет. По причине раннего времени по улице сновали солдаты, нагружавшие норовистых вьючных животных, перекидываясь проклятиями и жалобами. Ясно - он успел, кавалькада племянника как раз собиралась выезжать.

Подобное подтверждение его подозрений мало успокоило Ричарда. Он не мог думать ни о чем ином, как о позволенной им себе тонкой грани ошибки, о ставке всего на неожиданность и личную оценку Дика Грея. Допусти герцог просчет...

'Придержи людей здесь, Гарри', - велел он и пришпорил коня вперед, вниз по Уотлинг Стрит. Ричарда сразу узнавали, - люди спешили разойтись по сторонам, освобождая ему проезд сквозь свои ряды. Их пораженные и изучающие прожигающие взгляды ощущались на спине, когда герцог придерживал узду, останавливаясь напротив занятого племянником постоялого двора.

Эдвард находился перед великолепным сливочного окраса скакуном, уже готовясь подняться в седло. Ричард заметил на его лице удивление, сразу уступившее место неуверенности. Тем не менее, мальчик довольно свободно выступил навстречу, пока герцог спешивался и преклонял перед ним колено.

'Вероятно, Ваша Милость не думали меня увидеть. Разве вы не приказали, дабы я встретил вас здесь нынешним утром?'

Эдвард покачал головой, принимая одновременно смущенный и настороженный вид. 'Мне сообщили лишь, что нам следует отправиться в Лондон с первыми лучами солнца. Мой дядя Энтони с вами?' Он поднял руку, указывая в направлении ожидающих Ричарда сопровождающих. 'Я не вижу...'

'Нет, он отсутствует'. Ричард понизил голос, произнеся только для Эдварда: 'Мне надо с тобой поговорить, Эдвард. Мы можем зайти внутрь?'

В эту минуту на пороге возник Дик Грей, и Ричард имел удовольствие наблюдать, как его лицо полностью утрачивает цвет, приобретая болезненно белый, словно недавно снятое молоко, цвет.

В комнате находились всего пятеро: Эдвард, Ричард, Бекингем, Дик Грей и камергер принца, Томас Вон. Герцог охотнее побеседовал бы с племянником с глазу на глаз, но Дик Грей настоял на своем присутствии, а Ричард не горел желанием устраивать перед мальчиком препирательство.

'Дядя, я...Я не понимаю. Почему тебя не сопровождает дядя Энтони?'

'Эдвард, то, что мне нужно тебе сообщить, принесет боль. Я искренне хотел бы, чтобы случилось иначе, но этого не будет. Известие относится к твоему отцу. Он умер раньше назначенного ему срока, парень. Ему не следовало уходить таким молодым, напротив, он должен был прожить намного дольше...' Ричард остановился, сглотнув. Две недели - не тот отрезок времени, чтобы удалось смириться со смертью Неда, для этого, возможно, не хватит и всей оставшейся жизни.

'Он был обманут, Эдвард, обманут людьми, заботящимися только о том, что они получат от его благоволения и полностью игнорирующими свое участие в выкапывании им себе могилы. Эти же господа относительно собственных владений хотят сыграть с тобой ту же шутку, что уже совершили с твоим отцом и моим братом. Они уже стараются отбросить последние повеления Неда, отказывая мне в опеке, которую он-'

'В опеке?' Эдвард резко обернул голову и взглянул на сводного брата. 'Батюшка назначил дядю Глостера моим опекуном? Дик, это правда?'

'Нет! Это...понимаешь, Эдвард, мы...твоя матушка...чувствует, что будет лучше, если...'

'Ясно...' Выдержка Эдварда для мальчика его лет являлась замечательной, как сын короля, он, прежде всего, усвоил уроки самоконтроля. Но произошедшее имело слишком большое значение и случилось чересчур быстро. Губы паренька начали подрагивать, отчего ему пришлось, оборачиваясь назад к Ричарду, прикусить нижнюю.

'Дядя, я не знал. Но...но ты без сомнения ошибаешься в отношении моего дядя Энтони. Не могу отвечать за остальных, однако, уверен, он никогда не поступит бесчестно...'

Не желая того, Эдвард задел болезненную струну. Для Ричарда время вдруг превратилось в бесконечный текучий поток, сомкнув прошлое с настоящим на давно минувшем октябрьском вечере в Миддлхэме. Он посмотрел на племянника и услышал, как сам произносит те же слова в защиту Неда перед Уорвиком. На какой-то момент герцог обнаружил столь мощное отождествление себя с мальчиком, что сочувствие перекрыло ему горло, сделав речь невозможной. Вместо него ответил Бекингем, резко заявив: 'Они держали свои делишки сокрытыми от глаз Вашей Милости'.

'Не слушай их, Эдвард', внезапно перебил его Дик Грей. 'Ты же мне доверяешь? Доверяешь дяде Энтони?'

Взгляд Эдварда метнулся к Грею, а потом опять к Ричарду. С оттенком колеблющейся защиты юноша произнес: 'Дяде Энтони я доверяю. Почему он не может стать тем, кто направляет мои шаги, он и моя матушка?..'

'Потому что', огрызнулся Бекингем, 'не женское дело управлять государством. Этим следует заниматься мужчинам. Что до семьи Вудвиллов-'

'Гарри', прервал его быстро и предупреждающе Ричард. 'Эдвард, твой отец считал лучшим, дабы я был единственным, кто дает тебе советы. Ты же, конечно, хочешь выполнить его желание'.

Эдвард замолчал. 'Да', - согласился он, что звучало более любезно, чем утвердительно.

'Хорошо, все, чего мы искали здесь сегодня, - удостовериться, что воля твоего батюшки будет соблюдена. Ради этого пришлось удержать твоего дядю в Нортгемтоне, хотя ему и не причинили никакого вреда. Сам убедишься, когда мы сегодняшним утром туда вернемся. Сейчас, вероятно, тебе больше придется по душе переждать в своей комнате, пока мы станем готовиться к отъезду?...'

Вопрос был задан крайне любезно, но, в действительности, нес в себе силу приказа, а Эдвард являлся достаточно взрослым для адекватного его восприятия и понимания - выбора совершенно не предлагается. Юноша кивнул, решительно удаляясь, что привнесло в его поступок неожиданное и потому особенно трогающее душу достоинство.

Ричард подошел к окну, убедившись в нахождении внизу на дворе своих людей. Они до сих пор значительно превышали числом свиту молодого короля, однако та представлялась мало склонной оказывать сопротивление, надеясь на повеления, которых так и не последовало. Обернувшись к Дику Грею и Томасу Вону, герцог отрывисто обронил: 'С нынешнего момента вы оба под арестом'.

Две тысячи уэльсцев, пребывавших под командованием Энтони Вудвилла, получили распоряжение о роспуске и возвращении домой. Сбитые с толку и лишенные руководства они так и поступили.

Ричард тут же почувствовал, насколько проголодался. Завтрак он пропустил, да и прошлым вечером ничем не перекусывал. Сейчас вновь появилась возможность подумать о повседневном распорядке дня, в том числе, о еде, и герцог отправил слугу спуститься на кухню постоялого двора. Горящие желанием угодить, стряпухи мигом поставили перед ним блюдо с рисовыми оладьями и тарталетки с мягким сыром. После нескольких укусов Ричард отодвинул тарелку. Его аппетит внезапно улетучился, он поймал себя на неоднократном воспоминании о пораженном выражении лица Эдварда, когда тот удалялся из комнаты. Как произошло, что сын Неда так чужд ему? И несомненная привязанность мальчика к Энтони Вудвиллу... Иисусе Христе, как же им с этим разбираться?

'Примите мои поздравления, кузен. Теперь понятно, почему вы заслужили себе такое имя на поле брани'.

Вошедший в комнату Бекингем встал, усмехаясь. 'Хорошо спланировано, великолепно исполнено и полностью победоносно!'

'Еще и удачливо', добавил Ричард с короткой ухмылкой. 'Я сильно обязан вам, Гарри. Однажды вы уже занимались моими проблемами. Сейчас вмешательство могло чертовски опасно сказаться на самой вашей жизни. Я этого не забуду, уверяю вас'.

Бекингем пожал плечами. 'Не буду отрицать, что хочу получить голос в возглавляемом вами правительстве, и почему нет? По одному закону крови я имею на это право. Только дело в большем. Я слишком хорошо знаю семью Вудвиллов, ядовитых змей нашего Эдемского сада. Небо и землю бы перевернул, чтобы увидеть, как их низвергнут в прах, откуда те пришли, а вы достаточно волевой и сильный для данного шага человек. Поэтому видите, кузен, вопрос здесь не в выборе противоборствующей стороны. Хотя свой выбор я совершил почти лет шестнадцать назад'.

Ричарду понадобилось мгновение на воспоминание. Шестнадцать лет тому назад Бекингему пришлось жениться на младшей сестре Елизаветы, Катерине.

'Вам нужно будет распустить сопровождающих мальчика', - продолжал Бекингем, на что Ричард кивнул.

'Знаю', - согласился он с неохотой. 'Его следует оградить от Вудвиллов, а свита Эдварда сплошь прикормленные Энтони наймиты. Тем не менее, не похоже, чтобы парень понимал, Гарри. Как такое возможно?'

Бекингем опять пожал плечами, спросив: 'Вы готовы ехать?'

'Нет, еще нет'. Ричард поднялся на ноги. 'Сначала хочу побеседовать с Эдвардом, посмотреть, способен ли немного облегчить его душу'.

'Воля ваша. Но не ищите в мальчике черты брата. Избавьте меня от этого, кузен'. Бекингем вдруг серьезно добавил: 'Он Вудвилл целиком'.

Ричард нахмурился и отвернулся, не ответив.

Некоторое время герцог сомневался, стоя перед дверью принадлежащей племяннику спальни. Что он может сказать мальчику? Следует предупредить Гарри в будущем держать язык на привязи и не говорить перед Эдвардом о Елизавете в пренебрежительной манере, - не существует худшего способа завоевать, таким образом, доверие паренька. И вероятно ли его вообще завоевать? Должны быть пути достучаться до ребенка. Он ровесник Джонни. Поговорить с ним, как с сыном...Ричард слегка постучал в дверь, после чего открыл ее.

Благодаря серебристым волосам матери и ярко-голубым глазам отца, Эдвард являлся поразительно симпатичным подростком. Однако сейчас, как заметил Ричард, эти глаза приобрели красноватую кайму. Он плакал? Едва ли стоит стыдить его за подобное. Господи Иисусе на Небесах, о чем Нед думал? Почему из всех людей в мире он выбрал в воспитатели Эдварду Энтони Вудвилла?

'Эдвард, я хотел бы с тобой побеседовать'. Ричард подождал, наблюдая, как мальчик неохотно сделал шаг вперед и неловко присел рядом на скамью.

'Ты думаешь, я не представляю, что ты чувствуешь, но это не так. Представляю, и лучше, чем большинство других. Мне было столько же, сколько и тебе сейчас, когда Нед рассорился с нашим кузеном Уорвиком. Я любил их обоих, Эдвард, усвоив горький урок непримиримости преданности разным людям'.

Эдвард ничего не ответил. Он внимательно рассматривал свои колени, и все, что открывалось взгляду Ричарда, оказывалось копной его блестящих волос.

'Я пытаюсь объяснить, что понимаю, как смущает тебя происходящее. Ты любищь своего дядю Энтони и совсем меня не знаешь. Но как только мы прибудем в Лондон...' И что тогда изменится для мальчика? Их противоречие не имело никакого отношения к географии. Он просто подставной дядя.

'Эдвард...' Что тут сказать? Что любил Неда? Что между ними должна быть связь, хотя Ричард чувствовал, - ее нет и в помине. Эдвард поднял голову и посмотрел на него взглядом Неда. Нет, не Неда. Настороженным и ничего не объясняющим взглядом.

'Если ты готов, мы можем вернуться в Нортгемптон', сказал Ричард и машинально занес руку над плечами мальчика, как сделал бы со своими сыновьями. Он впервые касался Эдварда и получил реакцию, неожиданную для обоих. Тот одеревенел, резко отпрянув, словно его укусила оса. Отстранение было неумышленным и потому более красноречивым.

Эдвард мгновенно взял себя в руки, приобретя даже немного смущенный вид.

'Я не хотел показаться грубым', - объяснил он очень вежливо. 'Ты застал меня врасплох, дядя, вот и все'.

Ричард был ошеломлен, - в том, как Эдвард шарахнулся, он прочел более, чем недоверие. Здесь присутствовал также и страх. Еще до того, как получилось остановить себя и лучше подумать, он тихо выпалил: 'Господи Иисусе, что же они тебе обо мне наговорили?'

Глава третья

Вестминстер, май 1483 года

'Бесс, Бесс, просыпайся!'

Бесс открыла глаза, увидела, что все окутано тьмой, и зарыла лицо в подушку. 'Уйди...'

'Бесс!' Сесилия не отставала, и Бесс перевернулась на бок, моргнув в сторону сестры.

'Сесилия? Еще же не рассвело?'

'Почти четыре. Просыпайся, Бесс. Это срочно. Ко мне пришла Грейс и...'

Бесс до сих пор не проснулась. 'Кто?' - зевнула она.

'Бесс, пожалуйста, послушай меня! Что-то не так. В комнатах мамы всю ночь горел свет, входили и выходили какие-то люди, посланцы сновали в разные стороны...'

'Хорошо, а мама что сказала? Ты ходила к ней...или нет?'

Сесилия опустила голову. 'Я не посмела', - ответила она, запинаясь. 'Ты же знаешь, какой была мама в эти прошедшие три недели, Бесс...'

Бесс знала. Совершенно к настоящему моменту проснувшись, она села. ' Передай мне халат, Сесилия. Где сейчас Грейс?'

'Я отправила ее посмотреть, что получится выяснить. Представляешь рассказ Грейс, Бесс? В окружающей убежище стене пробили дыру! Она поделилась, как наблюдала за таскающими по двору сундуки и мебель людьми, а когда проем оказался слишком маленьким, те просто создали еще одно отверстие! Не смотри на меня так, Бесс! Это правда! Подойди к окну и сама полюбуйся!'

Бесс, застыв, устроилась у окна, глядя вниз на сцену из забытых детских кошмаров. Факелы вонзались во тьму, освещая мрак внешнего двора и показывая, как люди сражаются с ларями и ящиками, наполненными чем-то кажущимся огромными перьевыми матрасами, и шатаясь под тяжестью серебряных блюд и внушительных дубовых комодов.

Сесилия была слишком юна, чтобы сохранить воспоминания о шести месяцах, проведенных в убежище, это время милосердно затерялось в ее памяти. Бесс так не посчастливилось, ведь она все помнила. Когда девушка смотрела сейчас на происходящий внизу крайний хаос, те дни снова вернулись к ней, ощущаемый страх был уже знаком, являясь точной копией прежнего, пережитого потрясенным четырехлетним ребенком, неожиданно выброшенным в чужой и угрожающий мир.

Лестница должна была освещаться свечами. Но она лежала во мраке, отчего Бесс и Сесилии ощупью пришлось искать путь наверх, руководствуясь лишь слабым отблеском фонаря в руках младшей девушки.

'Бесс, французы могли начать бросать в Лондон снаряды? Сейчас, когда папы нет, они способны решить, что могут...' Сесилия охнула, ибо натолкнулась на что-то теплое и живое. Она так сильно и резко отшатнулась, что наступила сестре на ногу. Бесс издала раздраженное восклицание, которое никогда не прозвучало бы в приличном обществе, и забрала фонарь.

'Сесилия? Сесилия, это я!'

'Грейс? Благодарение Богу, ты меня чудовищно напугала! Расскажи нам, что ты выяснила?'

'Не много. Но я встретила мастера Брента, раздатчика милостыни вашей госпожи матушки, и он сказал, как слышал, - ваш брат, Томас Грей, пытался поднять войска!'

Сесилия обернулась к сестре. 'Бесс, зачем Тому...Бесс? Бесс, подожди!'

К тому времени, как Бесс добралась до покоев матери, она стала задыхаться, а ее сердце начало биться в настолько быстром и неправильном ритме, что, почувствовав вдруг головокружение, девушка была вынуждена остановиться и опереться на дверной косяк. Как раз в этот миг полуоткрытая дверь растворилась, и через нее вышел отцовский канцлер, Томас Роттерхэм.

Бесс схватила его за рукав. 'Господин архиепископ, что случилось? Пожалуйста, расскажите мне!'

Его лицо было бледным, представляясь девушке точной тенью носимого цистерцианскими и картузианскими белыми монахами обесцвеченного снежного цвета. Человек и так пожилой, он показался Бесс постаревшим на много лет с тех пор, как она в последний раз его видела. Если Роттерхэм и удивился, встретив ее здесь в такой час, то не продемонстрировал и следа изумления, сказав дрожащим хриплым голосом: 'Вам не надо бояться, моя госпожа. Я отдал Большую Печать в руки королевы'.

Бесс моргнула. Большую Печать? У мамы нет на нее прав, совсем нет. О чем он говорит?

'Нет, вам не надо бояться. Как я уже заверил вашу госпожу матушку, если с юным Эдвардом случится что-то плохое, мы коронуем после него вашего младшего брата'.

Бесс в ужасе взглянула на канцлера и, отпрянув, зашла в комнаты матери. Там она застыла, словно вростя в пол и не в силах поверить своим глазам. Люди разбирали огромную перьевую постель и снимали со стен гобелены. Посреди спальни стояли открытые сундуки, стол и стулья доверху были завалены материнскими платьями вперемешку с бархатными и затканными золотом тканями. Из хранилища в гардеробной вытаскивали горностаевые и лисьи меха, уворачиваясь и огрызаясь на истеричного маленького спаниэля, кусающего незнакомцев за лодыжки и лающего, как безумный.

Никто не удостоил Бесс ни малейшим вниманием. Словно моряк, прокладывающий путь вопреки встречному течению, обогнув сундуки и перевернутый стул, она направилась к матери. Елизавета стояла к дочери спиной, зато та могла видеть лица сводного брата Томаса и дяди Лайнела, епископа Солсберийского. Оба выглядели оглушенными. Томас говорил голосом, настолько не схожим с привычными ему модуляциями, что Бесс никогда не согласилась бы, что это речь ее брата. 'Матушка, это бесполезно, я потратил почти пять часов и сейчас заверяю вас, - никто за нас сражаться не станет. Стенли прямо сказал, что ничего не может поделать и был бы сумасшедшим, если бы выступил сейчас на нашей стороне. Мортон внезапно посоветовал проявить благоразумие. Сент-Леджер сильно оправдывался, но тоже считает опасности слишком высокими. Даже Эдвард Грей, брат моего отца...даже он не будет...'

'Мама?' Бесс не могла дольше ждать. 'Мама, о чем толкует Том? Что происходит, мама?'

Елизавета повернулась, и Бесс пережила еще одно потрясение из тех, которых пришлось слишком много на эту ночь. Она никогда не видела мать такой, какой она предстала перед ней в данную минуту. Лишенное косметики и блестящее от пота лицо Елизаветы покрылось ярким румянцем. Золотисто-серебряные волосы, которыми девушка часто восхищалась лежали в крайнем беспорядке, спадая на глаза и обрамляя щеки неопрятными клоками. Все вместе сверкало и лоснилось, будто высушенная на солнце солома. Бесс впервые столкнулась с проявлением матерью ее возраста, демонстрацией каждого из прожитых сорока шести лет. Почему-то это напугало больше всего остального из случившегося.

'Бесс?' Словно впервые заметив, Елизавета переключилась на дочь. 'Слава Богу, что ты здесь! Времени совсем нет. Тебе надо разбудить брата и сестер и велеть нянькам их одеть, взяв также с собой одежду. Давай, Бесс, поспеши!'

'Но...'

'Бесс, не прекословь мне! Делай, как говорю!'

Бесс никогда раньше не ослушивалась прямых приказов, матушка всегда требовала немедленного подчинения. Но сейчас девушка стояла на своем, плача: 'Именем Господа, мама! Объясните, что происходит!'

Томас тяжело рухнул на один из наполовину заполненных ларей. При этом он завел взгляд, сфокусировавшись на Бесс лишенными выражения зелеными глазами человека, переживающего основательное потрясение. Однажды ей пришлось увидеть жертву слишком мощной пушечной стрельбы, Томас смотрелся абсолютно также.

'Бесс, дело в Глостере', произнес брат, тряся головой, будто пытаясь прояснить смешавшиеся там мысли. 'Все провалилось, все...'

Он неопределенно махнул рукой. 'Глостер задержал Энтони и Дика, взяв Эдварда под охрану...'

'Глостер?' Бесс обернулась и недоверчиво воззрилась на мать. 'Вы хотите искать убежища, спасаясь от моего дяди Дикона?' Нанесенный удар сделал голос громче, внезапно придав ему резкости. 'Мама, он же папин брат!'

Елизавета отвернулась, склонившись перед открытым ларцом. Достав оттуда маленькую шкатулку, она подняла ее крышку, ослепив присутствующих блеском инкрустированного изумрудами золота.

'Как и Кларенс', - огрызнулась королева. 'А теперь прекрати тут торчать и иди делать, что я велела. Мы не знаем, сколько времени у нас в запасе'.

В комнату ненавязчиво вошла Сесилия. Бесс заметила на лице сестры то же ошеломленное недоверие, которое, наверняка, имела сама. Матушка с ума сошла? Как еще объяснить эту необдуманную и бессмысленную панику?

'Мама...Мама, пожалуйста, выслушайте меня. Это безумие. Знаю, вы не любите Дикона, но нам незачем его бояться, поверьте. Неужели вы забыли, как папа доверял ему? Как они были близки?'

Елизавета захлопнула крышку ларя, окатив дочь взглядом, наполненным такой яростью, что Бесс невольно отпрянула.

'Папа ему доверял', - злобно передразнила королева. 'Вам же больше ничего не нужно? Ваш драгоценный совершенный папа, который не мог ошибаться...Благословенная Мария, если бы вы только знали!'

'Мама, не надо!' Бесс сжала руки, чтобы усмирить их дрожь. 'Не говорите так о папе'.

В этот момент она настолько разозлилась на Елизавету, что злость заслонила собой все остальное, даже внушаемый матерью трепет.

'Я не знаю, что произошло в Нортгемптоне, но твердо уверена, что нет причин искать убежища. Дикон никогда не причинил бы нам вреда, никогда. Если сказанное Томом правда, и он задержал Дика и вашего брата Энтони, то...' Бесс глубоко вздохнула, и на языке очутилось обвинение, которое до настоящей минуты она не осмеливалась озвучить.

'То потому, что вы не оставили ему выбора, потому что действовали с целью нарушить последнюю волю папы! Он хотел, чтобы регентом стал Дикон, мама, и вы об этом знали. У вас не было никакого права идти против его завещания. И не надо пытаться убедить меня в обратном. Мне известно, чего вы с Томом добились от совета, и известно, чего хотел папа. Я там присутствовала, помните? Я оставалась с ним до последней секунды...даже когда вас не было!'

Первые же слова дочери заставили Елизавету подняться и слушать, стоя в огне неподвижной и невероятной ярости. Сейчас же она преодолела разделяющее их пространство и залепила Бесс пощечину.

Девушка этого не ожидала, и маленьким ребенком она никогда не сталкивалась с физическим воздействием. Бесс охнула, споткнувшись отступив назад, и упав на один из открытых сундуков. Она поспешно схватилась за стол, но тут подвернулась лодыжка, и последовало тяжелое падение, сопровождаемое пронзающей спину и проникающей в легкие болью, что лишило принцессу способности дышать.

Сесилия издала задушенный возглас, в водовороте спутавшихся юбок опустившись на колени рядом с сестрой. Томас также склонился над ней, протягивая руку.

Бесс не увидела этого, не заметив обнявшую ее руку Сесилии. Она закусила внутренний угол рта, ощущая на языке вкус крови. С пылающим лицом девушка взглянула на мать, и испытала крохотную долю удовлетворения, когда Елизавета отвернулась первой.

Она находилась одна в Иерусалимской палате жилища аббата. Эта комната связывалась для нее со множеством воспоминаний, - здесь появился на свет ее сын Эдвард. В тех комнатах - она обрела убежище вместе с двумя сыновьями-подростками и тремя маленькими девочками. Сейчас Елизавета вернулась. С подросшим сыном, которому нет и десяти, и пятью дочерьми, из которых старшей семнадцать, а младшей - два года.

Двенадцать лет и семь месяцев. Того же числа. 1 октября 1470 года и 1 мая 1483 года соответственно. В моем конце мое начало. Кто это сказал? Строки из Писания? Почему она не помнит?

Двенадцать лет и так много смертей. Ее матушка. Трое из детей, - двое в колыбели и ушедшая в четырнадцать лет Мария. Нед. Уорвик. Его брат Монтегю. Кларенс. Но не Стиллингтон. Господи тебя прости, Нед, но не Стиллингтон.

Что сейчас? Иисусе, Агнец Божий, что сейчас? Двенадцать лет назад она была еще молода. Ей исполнилось всего тридцать три года, и Елизавета знала...она никогда не сомневалась...что Нед вернется. Елизавета знала, что он ее не подведет.

Она обнаружила, что стоит у окна, как долго королева здесь оставалась, ответить не получалось. Я одна, подумала Елизавета. Я совершенно одна, и нет никого, кто избавил бы меня от врагов. Никого. Она наклонилась, закрыла лицо руками и горько и безнадежно заплакала.

В следующее воскресенье в Хорнси собрались лорд-мэр Лондона, городские старшины и пятьсот самых процветающих горожан, чтобы встретить в столице юного короля. Эдвард был облачен в голубой бархат, с правой от него стороны ехал его дядя Ричард, герцог Глостер, а с левой - его дядя Гарри Стаффорд, герцог Бекингем, оба облаченные в мрачный черный цвет траура. Народ обернулся к ним для приветствий, готовый полюбить сына так же, как любил отца. С внушительными церемониями юношу устроили во дворце епископа Лондона. Бекингем отбыл в свою усадьбу на Саффолк Лейн, Ричард - в Кросби Плейс.

'Согласен, Дикон, это чертовски неловко', - довольно кисло усмехнулся Уилл Гастингс. 'Видеть королевскую мать с ее детьми, ютящимися в убежище на расстоянии броска булыжника от дворца...да, это откровенно затруднительно. Но нам не удалось ее вразумить выйти навстречу с юным Йорком и его сестрами. Ты же знаешь, обладай она разумом в голове, осталась бы на своем месте и набралась дерзости. Что с ней стряслось? Как женщина и мать короля, Елизавета почти неприкосновенна для последствий своих измен, какую бы цену Томас Грей не заломил. Спрятавшись в убежище, она лишь признала вину, доказав всем, - испытания ярким светом ее совесть не выдержит'.

Ричард слушал Уилла только вполуха. 'Я действительно считаю', - отрывисто произнес он, 'что сделал шаг вперед в отношении Эдварда. В конечном итоге, он больше не смотрит на меня, будто подозревает, что я скрываю в сапогах раздвоенные копыта'.

Уилл при этом ухмыльнулся. Ричард его не поддержал. Перед ним на поверхности стола находилась склянка с песком, герцог поднял и перевернул ее.

'Точно также', - заметил он горько, 'какого бы успеха я не добился, он с корнем уничтожается. Уилл, ты видел лицо мальчика, когда нам пришлось ему сказать? Можешь представить, как все выглядит с его точки зрения? Удалившись в убежище, эта волчица убедила Эдварда в каждом из подозрений, что его приучили ко мне питать. Как я могу хотя- бы надеяться когда-нибудь завоевать доверие племянника, если его мать объявляет миру, дескать, мне нельзя доверить жизни вдовы и отпрысков моего брата?'

Френсис одарил его сочувственным взглядом. 'Это потребует времени, Дикон, но удастся может', - сказал он с намного большей убежденностью, нежели та, которую испытывал.

Уилл тоже был полон сочувствием, но не до такой степени, чтобы позволить мрачному настрою Ричарда охладить собственный душевный подъем. На настоящий момент он праздновал уже четыре дня, - с той самой минуты, как Лондона достигло известие о действиях герцога в Нортгемптоне. Для Гастингса будущее выглядело полным заманчивых обещаний. Вудвиллов надломили, словно ветки ураганом. Эдвард находился в безопасности на попечении. Пока мальчик не достигнет совершеннолетия, править станут Уилл и Глостер. При Эдварде Гастингс послужит таким же канцлером, каким он служил Неду, что он считал хорошей возможностью по-настоящему завоевать доверие юного короля.

Это являлось вполне разумным. Предприняв настолько радикальный и решительный шаг для отсечения Эдварда от Вудвиллов, Глостер оказал стране значительную услугу, пусть и дорого за нее заплатив. Уилл не думал, что Эдвард может простить за это герцога. Юноша всегда будет смотреть на Ричарда, как на человека, разлучившего его с другим - любимым - дядей. Гастингс сожалел о подобном положении вещей, тем не менее, оно принесло ему очевидную выгоду. Истинная правда - Уилл тоже не был Вудвиллам другом, но он и не присутствовал в Нортгемптоне. В глазах же Эдварда данный факт сыграет определенную роль.

'У нее сверхъестественная способность отравлять источники', - посочувствовал он. 'Мужайтесь, Дикон. Раньше или позже Елизавета придет в себя. Сложившееся положение не может быть удобным для Ее Величества, а наша госпожа Лизбет всегда была ценящей комфорт особой! Черт их подери за почти полное разграбление дворца, сами видите, забрали гобелены, утварь, не упоминая всего, что могли унести, включая казну Неда. Эдвард Вудвилл отплыл с большей ее частью в прошлый вторник, остаток Томас Грей и королева захватили с собой в убежище'.

Ричард внезапно встал, бесцельно двинувшись к окну и вернувшись обратно. Как всегда в минуты волнения или злости, он не мог оставаться спокойным, начиная раздражать Уилла своими хождением и непрекращающейся тревогой. Кроме того, Гастингса в его имении на набережной Святого Павла сейчас уже ждала Джейн. Она напросилась на ужин, Уилл не представлял, что у нее на уме, но очень хотел бы выяснить. Гастингс поднялся, попрощавшись с Ричардом, Френсисом Ловеллом и с герцогом Бекингемом. Только у двери он вспомнил.

'Дикон, у меня чуть не выскользнуло из головы. Ко мне тут на днях заявился Ротерхэм. Старикан потел и шаркал, так как собрался отчитываться за оплошность с Большой Печатью!' Уилл усмехнулся при всплывшей в глазах картине и покачал головой. 'Он сделал ударение на скором возвращении в чувство и повторном скором визите в Вестминстер, чтобы потребовать Большую Печать у Елизаветы, что надеялся обернуть в свою пользу. Я уверил его, - мы оставили прошлое прошлому и'

'Даже не обсуждается'. Это был первый раз, когда Бекингем вмешался в разговор, длящийся уже более часа, настолько хладнокровно, что брови Уилла взлетели вверх.

'Перестань, Гарри', - воспротивился примиряюще Гастингс. 'Согласен, что старик поставил себя в достаточно глупое положение, но ведь никакого вреда он не нанес. Помимо прочего, мне думается, хорошей стратегией станет, если мы сейчас сохраним узду свободной. Не надо раскачивать лодку, в которой еще предстоит плыть. У нас довольно времени, дабы избавиться от Роттерхэма позже, а до того- '

Бекингем больше не горбился на скамье. Выпрямившись, он покачал головой, прервав Уилла на середине фразы.

'Роттерхэм или союзник Вудвиллов, или одураченный ими простак. Как бы то ни было, он несет ответственность, ни секунды нас не касающуюся'.

Дружелюбие Уилла на глазах покрылось льдом. 'Как новичок в правящем Совете, Гарри, полагаю, ты отчасти незрел в излагаемых суждениях. Мне представляется, будет ошибкой сейчас сместить Роттерхэма. Со всем уважением, мой опыт в подобных вопросах значительно обширнее твоего'.

Господи, подумал Френсис, неужели это начнется так скоро? Он был согласен с Бекингемом, Роттерхэму следовало уйти. Но почему Бекингему надо действовать словно лорду, вершащему правосудие над своими крестьянами? Гастингс не тот человек, кому можно приказывать, он в течение двадцати двух лет исполнял обязанности канцлера Англии, находясь в самом центре правительства йоркистского короля. Почему Дикон не возьмет дело в свои руки, вмешавшись раньше, чем положение станет по-настоящему неприятным?

Бросив взгляд в сторону Ричарда, он понял почему, заметив, что тот даже не слушает. На лице герцога лежала тень отстраненности и отсутствия восприятия внешнего мира, где бы Дикон не находился, решил Френсис, он был далеко от Кросби Плейс и этого безобразного мелочного противоборства. Да, но если Дикон не вмешается, вряд ли потом ему станет лучше.

'Если мне позволят', - поспешно поднял голос Френсис, - 'думаю, я мог бы предложить приемлемое решение. Каждый из вас отстаивает убедительную позицию, почему бы не поступить, основываясь на обеих точках зрения? Заберите у Роттерхэма пост канцлера, как советует мой господин Бекингем, но дайте ему сохранить место в Совете, как ратуете вы, мой господин Гастингс'.

Никто из спорящих не выглядел сильно впечатленным посредничеством Ловелла. К счастью, Ричард запоздало заметил возникшее напряжение. 'У меня не было достаточно времени на обдумывание данного вопроса, но я склоняюсь к передаче должности канцлера Джону Расселлу, епископу Линкольна. Как ты на это смотришь, Уилл?'

Рассел являлся образцовым выбором, примиряющим обе стороны, и Уилл не отличался мелочностью, чтобы отрицать это только ради облегчения своей затронутой гордости.

'Достойный человек', - согласился Гастингс. 'Думаю, он будет приемлем в Совете больше остальных. Уверенно считаю его таковым'.

Казалось, температура в комнате вернулась к обычным показателям. Уилл еще некоторое время участвовал в незначительных обсуждениях, после чего неторопливо оставил зал. Однако Френсис успел поймать, как взгляд его темных глаз снова обратился на Бекингема. У него на лице написано, подумал Ловелл, изумление человека, который путешествовал по знакомому маршруту и натолкнулся на препятствие там, где меньше всего ожидал таковое повстречать.

Нам только предстоит, тяжело признал Френсис, хлебнуть с этими двумя проблем. Гастингс не из тех, где охотно уступит свое место под солнцем. Сквозь всю речь о легкой руке на узде сквозила его твердая надежда, что одна из рук будет принадлежать ему. Относительно Бекингема - за ним стоит присмотреть, вероятно, первый вкус власти ударил герцогу в голову.

После того как Бекингем вызвал сопровождение и умчался вниз по Бишопсгейт Стрит, заставив дребезжать оконные рамы и выбивая из мостовой булыжники, Френсис опять присоединился к Ричарду в светлом зале. Он намеревался предостеречь друга касательно замеченной минуту назад ревности, но при виде лица последнего сдался. Дикону и так забот сейчас доставало. Не было нужды отягощать его еще одной. Ловелл взял на себя обязанности виночерпия, до краев наполнив Ричарду кубок сладким белым вином из Италии.

'Знаешь, Дикон, это довольно печально. Эдвард даже не знает, как следует, собственных брата и сестер. Как часто он с ними виделся? Девочек он вообще едва ли помнит. Я понимаю, что парень провел какое-то время в Ладлоу с младшим братом, но не столько, чтобы они стали по-настоящему близки. Как истинные братья, как ты с Эдвардом-'

Он резко замолк, так как увидел то, что Ричард предпочел бы скрыть, - внезапно навернувшиеся на глаза герцога слезы.

Френсис тактично сосредоточился на добавлении себе вина. Уже второй раз за день он заставал друга на милости у воспоминаний. Утром по пути в Лондон они проезжали Барнет, и Ричард решил показать племяннику поле битвы. Сложно сказать, получилось ли у него высечь в душе мальчика неподдельную искру интереса. Эдвард был до оскорбительности вежлив, схватившись за любезность, как за щит, единственное доступное ему оружие. В случае Ричарда, память о сражении двадцатилетней давности только растравила полученную три недели назад рану. Он до сих пор не мог говорить о брате, не испытывая боли, что Френсис и доказал по недосмотру.

С точки зрения Ловелла, оцепенение лишало всех сил. Оно начинало затапливать и казаться реальным. Боже, смилуйся над ним, следующие недели будут худшими и тяжелейшими из того, через что придется пройти. И обнаружить сейчас, что королева отказывается покидать убежище! Гастингс назвал это неловким. Нет, происходящее намного хуже. Это смертельное оскорбление ранило Дикона в самую чувствительную для него точку - в его любовь к покойному королю.

Ричард вернулся к окну. 'Как же я ненавижу Вестминстер', - неожиданно почти с яростью произнес он. 'Признаюсь тебе, Френсис, даже воздух здесь кажется мне непригодным для дыхания. Все осталось так, как мне запомнилось. Люди заботятся лишь о собственном продвижении, подлизываясь к тем, кто в силах принести их больше выгоды, низкопоклонники и подхалимы, если не хуже. Никогда не знаешь, где ты находишься при дворе. Даже мой брат, даже он не сумел защититься от засасывания в эту грязную трясину. Если такое могло случиться с подобным ему сильным человеком, что, по-твоему, произойдет с мальчиком, как Эдвард?'

'Знаешь, Френсис, чем поделился со мной Джек Говард? Джейн Шор стала любовницей Томаса Грея'. Ричард медленно покачал головой. 'Можешь поверить? Джек заявил, - постель Неда не успела остыть, когда она уже переместилась в опочивальню Грея. А Нед так заботился об этой женщине, по-настоящему заботился'.

Направившись к буфету, он потянулся за графином с вином, наполнив кубок и осушив его, прежде чем снова обернуться к Френсису. Гнев сошел с лица, оставив Ричарда очень усталым и до крайности потерянным.

'Помнишь, после полудня я решил поговорить с Эдвардом наедине, как только мы устроили его во дворце епископа? Хочешь узнать, что сказал мне мальчик, Френсис? Спросил, почему, если он король, то не в силах просто отдать приказ об освобождении своего дяди...'

Голос Ричарда потух. Они с Френсисом смотрели друг на друга, каждый не произнося ни слова, пока все еще горящие свечи на столе между ними не начали постепенно оплывать горячим воском на серебряные подсвечники.

Глава четвертая

Лондон, май 1483 года

Решение против обвинения Энтони Вудвилла, Дика Грея и Томаса Вона в государственной измене Ричард был вынужден принять с неохотой. Он чувствовал, что обнаружение в обозах Дика Грея четырех телег, полных доспехами, более чем подтвердит обвинительный приговор. Находка несомненно доказала бы намерение Вудвиллов при необходимости прибегнуть к вооруженной силе, сохранив, таким образом, свое влияние на правительство. Лично герцог совершенно не склонялся к снисходительности. Будь на то его воля, Ричард бы проследил, дабы Вудвиллы сполна заплатили за совершенное ими предательство. Тем не менее, политические соображения судили иначе. Отношения с племянником отличались слишком заметной неопределенностью, чтобы можно было позволить себе личное возмездие.

Поэтому Ричард никак не подготовился, когда на полуденной встрече Совета в стенах Тауэра Джон Мортон, епископ Или, вдруг задал ему вопрос о продолжающемся заточении родственника Елизаветы. Так как он не особо симпатизировал Мортону, ответ герцога последовал в более резкой форме, нежели тот дал бы его при иных обстоятельствах. Ричард прямо напомнил епископу о не подлежащем обсуждению доказательстве заговора Вудвиллов, в чем немедленно получил поддержку от Бекингема и Джона Говарда. Однако Мортон стойко продолжал, желая выяснить, уверен ли герцог, что эти люди, в самом деле, виновны в государственной измене.

'Да',- огрызнулся Ричард, - 'у меня нет в этом ни малейшего сомнения', и лишь тогда осознал, как искусно был расставлен капкан. Тогда, смиренно провозгласил Мортон, Совету следует принять меры, ведь измена - самое серьезное из всех преступлений, поэтому должна караться соответствующе.

Последовавшее голосование создало патовую ситуацию. Мортон и бывший канцлер Роттерхэм сражались против обвинения Вудвиллов в государственной измене. Они обосновывали свою позицию тем, что, так как до прибытия в Лондон Ричард не был официально утвержден в должности Регента, любое действие Вудвиллов в отношении заговора не подпадало под определение предательства интересов королевства. С незначительным перевесом Мортону все же удалось одержать победу, но Совет встал на сторону Ричарда, соглашаясь с продлением срока заключения обвиняемых на неопределенный период времени.

Герцог мог бы получить от этого некоторое удовлетворение, но не такое, как хотелось бы. Отказ Совета вынести приговор только подчеркнул уже ему известное - председательство над объединенным правлением соперничающих групп с неустойчиво определяемой преданностью. Позволив вовлечь себя в настаивании на обвинении в измене и не добившись победы, Ричард не только продемонстрировал собственную уязвимость и высветил внутренние разногласия Совета, он из-за незначительного повода добился личного противостояния с юным племянником. Как бы то ни было, горько подумал герцог, стоит гордиться выполненной сегодня работой, которая обязательно воздастся ему сторицей, всплыв на поверхность в предстоящие смутные времена.

Коронация Эдварда была назначена на вторник, 24 июня, и, в соответствии с традицией, молодого монарха разместили в королевской резиденции - в Тауэре. Чтобы добраться туда и нанести племяннику визит вежливости, требовался непродолжительный переход от Палаты собрания Совета в Белой башне. После вынесения Советом решения минуло менее часа, тем не менее, Ричард сразу увидел, - Эдварду уже обо всем сообщили. Слишком обиженный, чтобы скрывать свои чувства, вместо приветствия мальчик выпалил: 'Вы мне лгали! Вы сказали, что не хотите причинять дяде вред, а сами пытались обвинить его в государственной измене!'

Какого доброго самаритянина, устало изумился Ричард, стоит поблагодарить за это? Скорее всего, Мортона. Он надеялся на больший запас времени, на возможность лично объясниться с Эдвардом, не будучи в настроении выслушивать вскормленные Вудвиллами подозрения. Однако герцог попытался спокойно напомнить юноше об обнаружении телег с доспехами и оружием и о действиях, предпринятых его родственниками с целью лишить Ричарда регентства, об их захвате королевской казны.

Скоро стало ясно, что произносимые слова летят на ветер. Эдвард угрюмо замолчал, и доводы дяди наталкивались лишь на глухоту королевских ушей. Могло ли оказаться иначе? Можно ли было ожидать понимания и прощения от двенадцатилетнего подростка?

Стояла непривычная для середины мая жара, от которой в комнате нечем было дышать. Солнце проникало сквозь окна вместе с плотным дымом, в воздухе, медленно оседая на одежду, танцевали пылинки. В висок Ричарда начинала стучаться тупая упорная боль.

'Знаю, есть многое, что тебе понять тяжело. Все, в чем я способен заверить тебя, Эдвард, - мое старание действовать исключительно в твоих интересах. Хотелось бы надеяться, со временем ты это осознаешь, даже если сейчас не получается'.

'Какое отношение к моим интересам имеет разлука с дядей Энтони?' Дыхание Эдварда резко участилось, а тон голоса неожиданно подпрыгнул. 'Это совсем не из-за меня, это из-за вашей к нему ненависти, из-за вашей ни на минуту не прекращавшейся ненависти! Он рассказал мне, рассказал, как долго вы копили злобу против нашей семьи!'

Нашей семьи. Вудвиллов. Черт тебя возьми, Нед, но что бы ты об этом подумал? Покачав головой, Ричард медленно ответил: 'Эдвард, все не так. Не стану отрицать, что мало симпатизирую родне твоей госпожи матушки, не буду тебе лгать. Но они сами вынудили меня действовать в Нортгемптоне. Подобному не следовало происходить. Я не хочу использовать регентство для сведения старых счетов. Твой отец знал, что я никогда на это не пойду, именно здесь причина назначения регентом меня, а не твоего дяди Энтони'.

'Вы утверждаете, что отец доверял вам, но все, что мне известно, - дядя, напротив, относился к вам настороженно! Как и моя матушка! Зачем еще ей скрываться в убежище, до сих пор отказываясь выходить, если она не имеет причины вас опасаться?'

Это стало ударом в гноящуюся рану. Губы Ричарда отвердели, и он резко произнес: 'Опасение не имеет ничего общего с ее чувствами! Они объясняются злым умыслом, чистым и простым!'

Впервые увидев дядю в гневе, Эдвард отпрянул. Ричард сумел взять себя в руки, дорого бы заплатив за возможность взять свои слова обратно, но было, разумеется, уже слишком поздно.

В Вестминстере Ричард провел несколько изнурительных часов, потраченных на рассылку предписаний собирающемуся парламенту. К тому времени, когда его лодка устремилась вниз по течению, уже наступил глубокий вечер. Окрасив линию горизонта пламенеющим золотом, на небе закатилось солнце, однако воздух от жары продолжал тлеть. Отблески заката отражались на воде, обжигая Ричарду кожу и заставляя испарину стекать по его волосам. Вокруг распространялся густой и прогорклый запах реки. На берегу можно было заметить человека, вопреки местным правилам, с брызгами спускающего в Темзу отбросы. Горожане Йорка не менее незнакомца пренебрегали соображениями здоровья, также используя воду в качестве удобного средства сбрасывания отходов. Тем не менее, сейчас это забылось. Ричард угрюмо разглядывал поплывшие за лодкой ошметки, казавшиеся ему характерными для всего, что он обнаружил в Вестминстере отвратительного и неприятного.

До Кросби Плейс удалось добраться в успевшей уже прилипнуть к лопаткам намокшей рубашке и с пульсирующей болью в голове. Предстоял ужин с Джоном Говардом, и Ричард обладал временем только на мытье и смену одежды, поэтому он совершенно не обрадовался, застав ожидающего его возвращения Уилла Гастингса.

Несколько минут он бессвязно распространялся о мелочах, наслаждаясь беседой и мало говоря по существу. Но как только прислуживающие Ричарду люди покинули зал, и мужчины остались наедине, поведение Уилла резко изменилось. Поставив кубок с вином, Гастингс отрезал: 'Вы удивили меня утром, правда, удивили. Один из лучших полководцев, которых мне посчастливилось видеть, вы, однако, запамятовали самое простое правило сражения...Любой ценой прикрывать свои фланги'.

Ричард не нуждался в подобном объяснении, как и не испытывал удовольствия принимать его от Уилла, голосовавшего утром против предъявления обвинения в измене вместе с Мортоном. 'В любом случае, пусть это будет данным вами уроком', - холодно ответил герцог, увидев еле заметный румянец замешательства, разлившийся по лицу и шее Гастингса.

'Дикон, послушайте, говоря между нами, я искренне с вами согласен относительно Вудвиллов. По многим из них плачет веревка. Только не ждите, что я признаюсь в этом на заседании Совета. Наш мальчик-король искренне привязан к своему дяде Вудвиллу, и я не собираюсь закрывать на данную привязанность глаза. Если подобное поведение делает из меня сейчас лицемера...' Он пожал плечами. 'Хорошо, пусть так'.

Искренность Гастингса обезоруживала, высекая из Ричарда воспоминания о брате. Он видел, что сейчас действует тот же сорт расчетливого здравого смысла, что прививал ему Нед, поэтому доля зарождающегося возмущения начала идти на убыль. Едва ли стоило укорять Уилла за сообразительность, достаточную для ускользания из расставленной Мортоном западни.

'Даже если вы и лицемерили, то честны в своем поведении', - произнес герцог со слабой улыбкой. Гастингс улыбнулся в ответ, и Ричард поймал себя на том, что уже рассказывает об ужасной встрече с племянником в полдень. Уилл молча выслушал, покачав головой, как только рассказ был завершен.

'Знаете, что Нед однажды сказал о вас, Дикон? Он заметил, что вы считаете терпение одним из семи смертных грехов! Согласитесь, это правда. Эдвард - блестящий юноша, и со временем обязательно освоится. Но сделает он это не завтра или на следующей неделе, или в следующем месяце. Вудвилл общался с ним почти десять лет, мы - каких-то две недели. Вам нужно постараться помнить данный факт

Тем не менее, проблема, меня беспокоящая, связана не с Эдвардом. Она заключена в Гарри Стаффорде, герцоге Бекингеме'.

Ричард выпрямился, расплескав на запястье вино. 'Господи, Уилл, неужели опять?'

'Да, опять', - мрачно ответил Гастингс. 'Правда, что вы хотите назначить Бекингема верховным судьей и канцлером Северного и Южного Уэльса?'

'Да, хочу'.

'Это ошибка, Дикон. Бекингем не тот человек, которому следует вверять подобные полномочия. Ручаюсь вам'.

'Мне нужно большее, Уилл. Гарри не дал причин сомневаться в нем, каждым шагом располагая к доверию. Если бы не он, я с успехом бы попал в ловушку Вудвиллов. Я перед ним в огромном долгу'.

'Думаю, Нед говорил то же самое об Уорике!'

'Чего вы от меня ждете, Уилл? По одному лишь праву крови Бекингем может претендовать на место в Совете. Он с самого начала поддерживал меня, даже когда никто не знал сохраню ли я не только регентство, но и жизнь. С его стороны я видел одну чистосердечную помощь. Как вы представляете, я отплачу ему сейчас? Отказом в голосе, которого ему не хватает в моем правительстве? На каком основании? Потому что он вам не нравится? Господи, Уилл!'

'Нед тоже не жаловал Бекингема', - резко парировал Уилл. 'Вы ни разу не задумывались - почему?'

'Уж не намекаете ли вы, что Нед никогда не ошибался в своих суждениях? Человек, женившийся на Елизавете Вудвилл и отдавший родного сына на воспитание ее брату?'

'Да, Нед совершил много ошибок, наверное, даже больше, чем ему следовало. Но Бекингем к ним не относится. Он - ваша ошибка'. Гастингс откинул волосы и встал на ноги.

'Верность - восхитительное качество, Дикон. Пока она не ослепляет вас до степени игнорирования изъянов, видных всем остальным. Я видел, как вы заблуждались в отношении Уорвика и вашего брата Кларенса, видел, как вы усвоили болезненный урок, - они не те люди, которыми вы их считали. При всей опасности вас ранить - вы не лучший знаток человеческих душ, Дикон. Слишком часто для этого защищаете не заслуживающих ваших участия и преданности господ'.

Ричард также встал.

'Если верность искажает точность суждения, что и говорить о ревности? В действительности мы говорим именно о ней, Бекингем заслужил мое доверие, и вам это не понравилось. Я ожидал от вас лучшего, Уилл. Вы же знаете людей, с которыми мы вынуждены иметь дело - Мортон, Роттерхэм, Стенли - все они корыстолюбцы. Тем не менее, вы хотите, чтобы я отверг человека, несомненно доказавшего свою верность, и почему? Лишь с целью заполучить больший кусок пирога!'

Уилл окаменел от ярости. 'Не стану далее отнимать у вас время', - глухо процедил он, пересекая комнату и дотягиваясь до дверной щеколды. Ричард молча на него смотрел. Гнев не совсем затмил герцогу здравый смысл, было понятно, что нельзя позволять Гастингсу уйти таким образом. Но Ричард не мог заставить себя совершить первый шаг. Он устал и чувствовал обиду, отчего легче казалось не говорить ничего, находя успокоение в личной правоте и лежащей только на Уилле обязанности извиняться.

Спальню омывали лучи июньского солнца. Дорожка из одежды вела прямо по ковру к кровати Ричарда и Анны, - тропу устилали черный шелк его траурного камзола, ее темное платье и обрамленная кружевом верхняя юбка. Повернув голову на подушке, Анна сквозь ресницы изучала Ричарда. Она до сих пор не могла оправиться от изумления эмоциональностью их приветствия. Какую бы пылкость муж не проявлял наедине, при посторонних он был скорее сдержан. Ричард не привык демонстрировать чувства более, чем держась за руки или даря скромный поцелуй. Поэтому Анна не могла предвидеть страстного объятия на внешних ступенях большого зала на виду у половины жителей Кросби Плейс. Вдруг абсолютно не заботясь о направленных на них веселых одобрительных взглядах, Ричард увлек жену прямо в спальню. Анна даже не успела разобрать вещи, - сундуки так и остались внизу, в большом зале.

Также Ричард удивил Анну стремительностью своей страсти. Ее губы раскрылись, и их уголки поползли вверх, - в теле снова пробуждалась томная теплота, одновременно и ленивая и эротичная. Она не была уверена, что хочет от Ричарда повторения подобного натиска раз за разом, слишком многое для Анны значила нежность. Но произошедшее сегодня несомненно взволновало. Анна мягко улыбнулась. Действительно, волнение она испытала нешуточное.

'Что тебя развеселило, любимая?'

Анна придвинулась ближе, устроившись так, чтобы их тела соприкасались животами, бедрами и плечами. 'Размышляла о подаренном мне тобой удовольствии и силе моей к тебе любви', - прошептала она, заметив его улыбку.

С момента их последней встречи Ричард похудел. Анна увидела провалы на его скулах и натянувшуюся на челюсти кожу. Еще больше говорили впадины вокруг глаз. Она бережно прочертила их пальцем, думая, почему люди называют это явление 'морщинками смеха', если суть его была совершенно противоположной.

Ричард внимательно слушал, как Анна успокаивала его относительно сыновей, делилась новостями из Миддлхэма, передавала сообщения от городского Совета Йорка и лорда мэра. Однако в течение последних шести недель он редко по своей воле выполнял прошлые обязанности, и герцогиня сомневалась, не желая пытать супруга, хотя и тревожилась, в стремлении выяснить, что произошло.

'Я поступила, как ты просил, Ричард, и остановилась по пути на юг в Беркхампстеде. Твоя матушка передала тебе письмо, оно лежит в одном из моих сундуков'.

'Ты попросила ее пересмотреть отказ прибыть в Лондон?'

Анна кивнула. 'Да, любимый. Она ответила, что надеется на твое понимание ее неспособности это сделать. Сесиль не покидала Беркхампстед с тех пор, как принесла обет, чему исполнилось вот уже почти три года. Даже похорон Неда не посетила'. Анна помолчала. 'Не думаю, что следует и дальше давить, Ричард. Нам всем надо отыскать свой собственный путь, а обретенный Сесиль - единственно для нее верный. Я твердо в этом убеждена, ибо никогда не видела ее столь спокойной духом и находящейся в мире со своей душой'.

'Завидую ей', - отрывисто произнес Ричард, добавив: 'Я написал тебе, что послал за детьми Джорджа? Грей держал их отдельно друг от друга в девонских усадьбах, около пяти лет ни разу не позволив встретиться. Девочка прибудет к концу недели, а мальчик здесь со вчерашнего дня'.

'Эдвард Плантагенет, граф Уорвик', - тихо и отчасти грустно произнесла Анна, после чего сочувственно продолжила. 'Помоги нам Господь, как только сюда приедет еще и Нед. Как мы разберемся со всеми этими Эдвардами, представления не имею! Расскажи мне о мальчике Джорджа. На кого он похож?'

'Точная копия Джорджа в восемь лет. Хотя по темпераменту они различаются словно день и ночь. Джордж родился, чтобы бедокурить. А сын крайне тихий, робкий и пугливый больше, чем это нормально для мальчика его лет. Может объяснение заключается в том, что ребенок пока не чувствует себя со мной легко. Мне, по-видимому', - с неожиданной горечью признался Ричард, - 'не сильно везет в эти дни ни с одним из племянников'.

'Поделись со мной, Ричард. Поведай обо всем...пожалуйста. Тебе необходимо разделить свое бремя, любимый, правда, необходимо'.

Она права, подумал Ричард, ему это надо. 'Я никогда раньше так себя не чувствовал, Анна...таким отчаявшимся, полностью во власти событий, мне не подвластных'. Он взбил подушку под головой и повернулся к жене.

'Кажется, что каждый день не приносит ничего, кроме еще большего количества проблем. Первая из них - вопрос с деньгами. Хотя почти все корабли флота, за исключением двух, покинули Эдварда Вудвилла, он сохранил командование на том из них, который вез львиную долю казны Неда, и в целости привел его в Бретань. А здесь Совет, неспособный ни на что согласиться. Единственные люди, на кого я там могу рассчитывать, - Бекингем и Джек Говард. Появление короля-ребенка разбудило в придворных худшие качества, - они видят в нем марионетку, осталось лишь за ниточки взяться, причем, страшнее остальных оказались некоторые из наших почтенных епископов!'

'Ричард, как насчет Уилла Гастингса? Неужели ты не можешь положиться на Уилла?'

Уголки губ герцога опустились. 'Мы с Уиллом по-разному смотрим в эти дни на многие вещи. Он очень возмущен Бекингемом, и я согласен, - Гарри никак не облегчает положение. Бывают минуты, когда напряжение между ними настолько плотное, что его можно резать и раскладывать на подносы'.

'Ты пытался поговорить с Уиллом, Ричард?'

'Что я могу ему сказать, Анна? Я не в состоянии признаться в согласии с его подозрениями относительно Бекингема, а это все, что ему хочется услышать. Не знаю, полагаю, я не изучил Гастингса так хорошо, как думал раньше'.

Анна нахмурилась. 'Но ты ему до сих пор доверяешь, не так ли?' Она облегченно вздохнула, когда Ричард, не колеблясь, ответил: 'Да, я ему доверяю. Уилл может упрямиться относительно Бекингема и глупить с госпожой Шор, но он не Мортон и не Стенли. Я начинаю сомневаться в верности его суждений, но преданность Гастингса - вне всяких сомнений'.

'Уилл и Джейн Шор? Но Френсис написал Веронике, что та стала любовницей Томаса Грея!'

'Стала. Но сейчас, когда он продолжает отсиживаться в убежище, Джейн начала делить ложе с Уиллом, по крайней мере, так доносят слухи'.

Анна приподнялась на локте, читая на лице Ричарда отражение собственного отторжения. Для Неда Джейн Шор являлась кем-то дороже обладательницы теплого красивого тела, ни один мужчина не продержит любовницу почти девять лет, если не заботится о ней. Анна вздохнула. Наверное, она придирается, но совершенно не хочется думать, что любимая Недом женщина переходит по рукам его ближайших друзей, словно кубок с вином или столовый нож.

'Что с королевой, Ричард? Она все еще в убежище?'

'Да'. Кратко.

'Но это продолжается уже больше месяца! Чего она надеется добиться таким...таким фарсом?'

'Многого. С каждым проведенным в убежище днем она приносит мне затруднения, возбуждая в Совете разногласия и делая менее и менее похожим, что когда-нибудь я смогу завоевать доверие Эдварда'.

Анна села ровно. 'Ох, как же я ненавижу эту женщину!'

'Никогда не прощу ей этого, Анна. Никогда. Но как бы сильно не нуждался в оставлении Елизаветой пристанища, будь я проклят, если прежде не отплачу той же монетой. Видишь ли, условия королевы полны требованиями о прощении всех ее родственников и о местах в Совете для Энтони Вудвилла и Томаса Грея. Нет на земле обстоятельств, в которых бы я на подобное согласился'.

'Ну, она же не в состоянии бесконечно растягивать время своего пребывания в убежище. Как только поймет, что ее планы не реальны, Елизавета его покинет. Что меня беспокоит сильнее, - так это соперничество между Гастингсом и Бекингемом. Как собираешься поступить с ним, Ричард?'

'Не знаю', - сдался герцог. 'Не сомневаюсь, Нед нашел бы путь оставить довольными обоих. Он обладал сверхъестественной одаренностью в этом, жонглируя спорящими, словно множеством яблок. Однако, у меня ее нет. Терпения не хватает'.

'Ты слишком прямолинеен для подобных игр', - произнесла Анна с настолько защищающей его теплотой, что Ричард улыбнулся. 'Если бы Нед смог с корнем вырвать данные противостояния и интриги, как только они объявились на поверхности, ты бы не столкнулся с этими проблемами. Никогда не забывай, Ричард, поле засажено давно, и Недом, а не тобой'.

Анна удивилась переполненным горечью не меньше ее речи словам Ричарда: 'Действительно он предоставил мне возможность сбора чудесного урожая'.

Она помедлила и наклонилась, откидывая с его лба прядь волос. 'Звучит, будто ты сильно зол на Неда, любимый'.

Ричард повернул к ней удивленное лицо. 'Да', - ответил он медленно. 'Да, думаю, я зол'.

В воздухе повисло молчание. Анна удовольствовалась ожиданием, и, спустя какое-то время, Ричард задумчиво произнес: 'Внутри меня таилось так много злости все эти прошедшие шесть недель, Анна. Больше всего выводили из себя те, о ком ты сразу подумала - Елизавета Вудвилл и Томас Грей. Но еще и Уилл, ведь он делал излишне усложняющие положение вещи. Я и сам себя раздражал - можно же было успешнее справляться с проблемами. Временами накатывала злоба на Эдварда, из-за того, что я знал, - помочь мне он не в силах. Бесил Мортон - наш чрезмерно близкий мирской суете священник. Тем не менее, пусть я и не понимал до настоящей минуты, сильнее всего кипел гнев на Неда.

Я на него злился. За то, что взял в жены крайне не способную носить корону женщину. За вверение Эдварда опеке Энтони Вудвилла, за попустительство в воспитании мальчика как Вудвилла. За наблюдение сквозь пальцы на отравляющие двор склоки. Но больше остального ...за смерть, которой никогда не следовало случаться. Человек, в девятнадцать выигравший битву при Таутоне и в двадцать девять - при Тьюксбери, не должен был умереть как он - в сорок...Нет, я не могу ему этого простить'.

Как не могу простить его и я. Не могу простить за оставленное тебе наследство, Ричард, за завещание нам будущего в страхе. Вслух этих слов Анна не произнесла. Она была совершенно уверена, - Ричард тоже смотрел на грядущие дни с дурными предчувствиями. В один из них Эдвард действительно способен попросить довольно дорого отплатить ему за сегодняшние обиды Вудвиллов. Но делиться подобным страхом нельзя. Его покроет тишина, - не признанным и не выпущенным на свет.

Глава пятая

Лондон, июнь 1483 года

Родителей своих Эдвард не помнил. Его матушка умерла за два месяца до наступления второго дня рождения сына, и не важно, как сильно он пытался воссоздать перед глазами ее лицо, всегда оставались недостающие детали. Проделать такое по отношению к отцу он никогда даже не старался. Батюшка не являлся приемлемой темой для бесед, безопаснее оказывалось совсем о нем не задумываться. Эдвард долгое время не понимал причины. Но однажды чрезмерно склонная к сплетням нянюшка посчитала нужным развеять его неведение, рассказав, что отец был обвинен в государственной измене, заключен в Тауэр и там, по королевскому приказу, казнен. Эдвард хорошо усвоил информацию. Батюшка погиб смертью изменника - в немилости, которая непонятным образом отразилась на сыне. Больше он никогда об отце не заговаривал и вопросов не задавал.

Эдвард знал, что является питомцем никогда не виденного им Томаса Грея. Поэтому он очень смутился, когда получил неожиданное приглашение посетить Лондон от дяди, которого знал не более, чем вышеозначенного Грея.

Как мальчик мог догадаться, теперь его ожидал переход под опеку дядюшки. Эдвард еще не уверился в правильности своей версии, но считал, что такое решение придется ему по душе. Дядя обладал приятным низким голосом, который нравился пареньку, как и манера родственника наклонять голову в сторону, когда он слушал, не говоря о смехе, выражаемом исключительно глазами. Сильнее остального Эдварда подкупала привычка дяди не задавать вопросы, не имеющие у собеседника ответов, словно тот и представить не мог, как мало может сказать его племянник.

Эдвард уже давно усвоил - не стоит надеяться на многое. Но он поймал себя на стремлении к возможности остаться здесь - в Кросби Плейс. Особенно сейчас, когда тут очутилась она - худенькая темноглазая женщина, сообщившая, что приходится сестрой его матушке, для него же- тетушкой Анной. Она приехала вчера, поднявшись прошлой ночью в спальню, чтобы подоткнуть ему одеяло. Никто до нее этого раньше не делал, а аромат духов держался в комнате еще долго, после того, как тетушка ушла.

Сейчас его снова окружило знакомое цветочное благоухание. Оно колыхалось у порога ее спальни, разделяемой Анной с его дядей. Эдвард чувствовал, - ему не следует здесь находиться, но парфюмерные нотки манили в комнату, подзывая так же сильно, как и пес. Его звали Локи. Пес дяди прибыл вчера с далекого севера вместе с тетушкой. Он показался Эдварду здоровым серым волком, но Анна объяснила, что эта порода алана. Все ранее известные ребенку животные держались на конюшне, не допускаясь в покои, поэтому он никогда не видел, как собака свободно бегает по дому.

Локи лежал, вытянувшись у кровати. Он поднял морду, взглянув на Эдварда немигающими темными зрачками, косящими в уголках глаз, как у кошки. Эдвард приблизился ближе, надеясь на неопределенный поощрительный знак, тем не менее, надменный хвост не двигался, продолжая ровно располагаться на ковре. Мальчика накрыло мощное разочарование, - мало чего в своей жизни он желал также, как подружиться с этим огромным псом. Эдвард попытался вспомнить, что рассказывала ему о Локи тетушка, - тот принадлежал одному человеку. Аланы часто ведут себя подобным образом, объяснила она, и мальчик послушно кивнул, сказав, что понял. Но он не стал обижаться всерьез, когда Локи продемонстрировал такое равнодушие к его заходам.

Задумчиво бродя вокруг Локи, Эдвард наткнулся на стол с тетушкиными щетками для волос. Взгляд приковал к себе голубой стеклянный флакон. Мальчик вытащил пробку, растер жидкость по ладони и вдохнул ее аромат, к его удовольствию, духи звучали в точности как розы. Он был так поглощен совершенным открытием, что не услышал приближающихся шагов, пока те не раздались у двери. Испугавшись, Эдвард обернулся на звук. Флакон выскользнул из пальцев, стукнулся о поверхность стола и упал на пол.

Потянувшись, Локи поднялся и направился к Анне, таким образом, вежливо ее приветствуя. Воскликнув от досады, она обошла пса и наклонилась, чтобы собрать разбросанные по ковру осколки стекла.

'Как это могло произойти...?' Только тогда Анна заметила мальчика. Он сгорбился, облокотившись о стену и притянув к груди колени. Выражение страха на его лице поразило молодую женщину.

'Эдвард? Эдвард, все хорошо'. Она протянула руку. 'Выходи. Я не буду ругать тебя за неудачу. Такое с каждым может случиться'.

Успокоив ребенка, Анна обняла его за плечи и отвела к подоконнику. Побледневшее лицо Эдварда вновь обрело румянец. Она одобряюще улыбнулась племяннику и коснулась его залитых солнечным светом волос. Родственники мужа были красивыми людьми, но ей пришло в голову, что мальчик Джорджа и Беллы являлся, вероятно, самым красивым ребенком из всех, кого Анне когда-либо приходилось видеть. Но, Святая Богородица, что с ним сотворили? Неужели такой урон нанесло отсутствие любви?

'Твоя сестра Мег завтра приедет сюда, Эдвард. Ты ее хоть чуть-чуть помнишь?'

Эдвард покачал головой. 'Я многого не помню о...о том, что было раньше', - ответил он сконфуженно.

'Да, милый, предполагаю, что не помнишь'.

Мальчик сидел рядом с Анной, как деревянный, плечи ссутулились, руки плотно сомкнулись на коленях. Ей хотелось притянуть ребенка к себе и прижать его голову к груди.

'Знаешь, что мы сделаем завтра, Эдвард? Ты и я навестим Маргарет Говард, супругу лорда Говарда. Сегодня она сообщила мне, что одна из их гончих в прошлом месяце ощенилась, и мы можем выбрать из помета малютку. Тебе бы этого хотелось?'

'Да, сударыня', - вежливо отреагировал мальчик.

Анна удивилась и расстроилась из-за недостатка радости, она заметила, как взгляд Эдварда следил за Локи.

'Тебе не хочется щенка, Эдвард?' - поинтересовалась Анна и увидела, как его глаза округлились от изумления.

'Вы имеете в виду...он станет моим?'

Глаза Анны внезапно заволокла пелена. Ребенок ее сестры. Томас Грей должен сильно за это ответить. Как следовало бы и Неду, позволившему такому произойти. Прости его, Господи, но прегрешения короля в области бездействия продолжали пребывать. Кому еще, с горечью подумала Анна, можно предъявить счет за недостаток внимания к мальчику?

Она прикрыла дверь светлого зала, желая, чтобы остаток мира получилось оставить за порогом столь же успешно, сколь она оставила там домашние дела. Ричард сидел на скамье, притянув под себя одну ногу и косым итальянским шрифтом набрасывая заметки. Он казался полностью погруженным в свое занятие и не поднял взгляд, пока Анна не склонилась над ним.

'Ты посадил на щеку чернильное пятно', - произнесла она, протягивая мужу влажный носовой платок. 'Вот, разреши мне'. Ричард поднял лицо, и Анна начала его тереть, пока клякса не сошла, после чего запечатлела на носу супруга легкий поцелуй.

'Над чем трудишься, Ричард?'

'Над вопросами, которые надо поднять на собрании Совета в понедельник'. Он отложил бумаги в сторону, и Анна устроилась рядом. 'Прости, что не успел прийти к ужину. Ты виделась с Эдвардом, как хотела?'

Анна кивнула. 'Утром я была в Тауэре. Боюсь, все прошло не очень хорошо. Эдвард в таком опасном возрасте, который слишком поздний для детских утешений и довольно ранний для обсуждения объективной ситуации, как следовало бы со взрослым'. Она откинулась назад, так, что ее голова удобно легла в изгиб плеча Ричарда.

'Он спросил у меня, почему его матушка отказывается покидать убежище'. Анна вздохнула и ощутила легкое напряжение тела мужа.

'Обвиняет меня еще и в этом', - согласился Ричард. 'Что ты ему ответила?'

'Я сказала ему, что люди способны испытывать страх, даже когда для него нет причин, это чувство не имеет разумных оснований. Едва ли я могла объяснить мальчику помимо прочего, что мы уверены, - его матушка разыгрывает карту политического шантажа! Пришлось напомнить, что моя собственная матушка удалилась в убежище после битвы при Барнете, хотя у нее не было причин опасаться со стороны Неда ка- ' Завершить фразу не удалось. Ричард остановил Анну поцелуем.

'Анна, это действительно вдохновляет! Держу пари, подобная мысль раньше и в голову Эдварду не приходила. Как он отреагировал?'

'Ричард, я так желала возможности высказаться, что Эдвард был поражен взглядом на положение, сделанным в совершенно ином свете. Но пройти этим путем до конца не удалось, любимый, тебе придется просто смириться. Мальчик очень робкий, и налаживание с ним взаимопонимания потребует времени. Ты должен помнить, - что бы я ему не объясняла - это вдвойне подозрительно с его точки зрения. Я же не только твоя жена, я еще и дочь графа Уорвика, а меня не удивит, если ребенка приучили считать моего отца Антихристом'.

'Нет', - угрюмо ответил Ричард. 'Думаю, что данное сомнительное определение относится ко мне. Видишь, как хорошо его воспитали Вудвиллы'.

'Плоды воспитания могут также и не усваиваться, любимый, дай лишь время'. Оттого, что она сама не поверила своим словам, Анна потянулась, ища губами губы Ричарда.

Поцелуй оказался нежным и неторопливым, превратившись в приятное начало медленно пробуждающегося желания. Ричард пригубил глоток вина. Анна сделала вид, что пытается прикусить его нижнюю губу, встречая прикосновения языка и рта таким же страстным ответом. Когда она закрыла глаза, Ричард принялся целовать веки, ресницы, продвинувшись потом ниже - к шее.

Анна рассмеялась и пощекотала языком его ухо. В последние три дня они занимались любовью чаще, чем делали это обычно в течение недели. Сначала молодая женщина посчитала данный факт результатом их шестинедельной разлуки. Сейчас же она решила, что природа явления намного сложнее. В эти дни каждое пробуждение Ричарда несло на себе груз забот и выборов с сопутствующими им высокими уровнями риска и незначительными количествами удовлетворительных исходов. Анна подозревала, что именно здесь крылась причина внезапной неохоты супруга оставлять ее постель. В ласках и теплоте тела жены он искал краткой паузы, облегчения от проблем, у которых не было решения, от смутного настоящего и даже от еще более тревожного будущего.

Ричард скользнул рукой в корсаж ее платья, лаская и медленно сжимая грудь. Дыхание Анны участилось. Она чувствовала, как тело накрывает предшествующее желанию тепло. В ответ на нежность его пальцев стали напрягаться соски. Анна расстегнула пуговицы камзола Ричарда, проникнув к рубашке, а потом и к коже.

'У меня есть предложение', - прошептал Ричард. 'Давай поднимемся в спальню'

'В восемь часов вечера?' - поддразнила его Анна. 'И смутим этим домашних?'

'Хорошо, тогда, думаю, нам придется заняться любовью здесь. Представляешь нашим ложем эту скамью? Или предпочитаешь бросить на пол несколько подушек?'

Анна знала, таким образом, он возвращает ей долг, нуждаясь в уединении лишь немногим меньше, чем его супруга.

Она рассмеялась и, обвив руками его шею, скользнула на скамью, меняя положение, пока не ощутила на себе тяжесть тела Ричарда. Анна не чувствовала особой срочности, предвкушение делало плотские удовольствия лишь слаще. Ричард подобным терпением не отличался. Он снова накрыл ее губы своими и ласково произнес: 'Ну же, любимая. Поднимемся немного'.

Его рука оказалась у нее под юбками, начиная медленно и чувственно исследовать бедра. Объятия Анны стали крепче, притягивая Ричарда еще ближе.

'Да', - прошептала она хрипло. 'Да, любимый...'

Дальнейшие действия мужа Анну ошарашили. Он уже хотел снова ее поцеловать, но вместо этого с необъяснимой резкостью отпрянул, сев на скамью прямо. В недоумении открыв глаза, Анна увидела, что Ричард смотрит ей за спину в направлении двери, заметив потом стоящего на пороге герцога Бекингема.

Она ахнула и, краснея, в смущении быстро села, стараясь удостовериться, что платье находится в порядке.

Ричард расстроился не меньше Анны, разгневавшись не в пример сильнее. 'Вам всегда и без приглашений рады в Кросби Плейс, Гарри. Но оповещать о появлении необходимо. Надеюсь, в будущем вы запомните это'.

Бекингем и глазом не моргнул. 'Кузен, дело не может ждать. У нас новости, которые вы должны услышать сегодня вечером, новости такой срочности, что- ' Он вдруг торжествующе рассмеялся, герцога окружало напряженное ликование опьянения, однако, Ричард поклялся бы в его трезвости.

'Он прав, Дикон. Тебе следует это услышать'. Френсис сначала отстал, не желая нарушать уединение светлого зала Ричарда так же беспечно, как Бекингем. Но сейчас он выступил вперед, настойчиво повторив: 'Тебе следует знать'.

В комнату вошел третий мужчина. Он казался находящимся совершенно не своей тарелке, посвятив все внимание возне с дверной щеколдой, но, стоило ему окончательно развернуться, как Ричард изумился, узнав бывшего канцлера брата, Роберта Стиллингтона, епископа Бата и Уэлса.

'Ну, раз уж вы здесь', - неприветливо встретил его герцог, - 'какие новости не могут дождаться отведенного им часа?'

Бекингем оглянулся на Стиллингтона. 'Вперед, мой господин епископ. Расскажите кузену Глостеру то, что поведали нам'.

Ричарду довелось видеть мало людей, которые выглядели бы равно со Стиллингтоном смущенными. Канцлеру было чуть за шестьдесят, однако он смотрелся отягощенным по меньшей мере десятком лишних лет. Его руки продолжали перебирать прикрепленные к поясу четки, а водянистые голубые глаза направлялись куда угодно, но не на лицо герцога.

'Мой господин...' Епископ сглотнул и начал заново. 'Мой господин, я...я не храбрец. Последние недели я боролся с собой, стараясь решить, что должен сделать. Прежде я думал...хранить молчание. Но совесть бы мне этого не позволила. Права на престол вашего покойного брата являлись неоспоримыми, но в данный момент дело абсолютно иное. У меня не осталось выбора, кроме как заговорить, сообщив то, что знаю. Я пришел к господам Бекингему и Ловеллу, потому что видел в них людей, пользующихся вашим полным доверием. Полагаю, я мог бы прийти прямо к вам, но я...я боялся вы станете винить меня за молчание в течение всего этого времени...'

Ричард слушал с нарастающим нетерпением. Если Стиллигтон продолжит мямлить в том же духе, то похоже им придется задержаться здесь на всю ночь. Тем не менее, пожилой священник был в его доме гостем, и герцог лишь произнес: 'Преподобный отец, прошу прощения, но не могу уяснить себе смысл ваших речей. Что вы пытаетесь мне сказать?'

'Это касается вашего племянника, мой господин. Проблема в юном короле'. Стиллингтон помолчал, но затем слова стали вылетать из него на одном дыхании. 'Я назвал его королем, но данная церемония невозможна, мой господин. Мальчика нельзя короновать'.

Ричард резко метнул взгляд в направлении Бекингема. 'Мне это не нравится, Гарри. Совершенно не нравится'.

Бекингем невозмутимо покачал головой. 'Нет, кузен. Ситуация не такая, какой вам кажется. Выслушайте его до конца, это все, о чем я прошу'.

Язык у Стиллингтона развязался окончательно, он вдруг почти загорелся рассказать известную ему тайну.

'Я говорю не об измене, Ваша Милость. Я пытаюсь признаться в том, что обязан был поведать много лет тому назад. В глазах Церкви ваш племянник - незаконнорожденный. Брак вашего брата с госпожой Елизаветой Вудвилл роковым образом является недействительным. К моменту их обмена обетами, Его Величество уже не обладал свободой, необходимой для вступления в брак. Более, чем за два года до этих событий я осуществил помолвку короля с госпожой Нелл Батлер, вдовой сэра Томаса Батлера из Садли и младшей дочерью Джона Талбота, графа Шрусбери'.

Впервые напряжение Стиллингтона начало спадать. С некоторым оттенком облегчения он спокойно подытожил: 'Поэтому, вы понимаете, мой господин, что коронацию следует отменить. Мальчик не может стать королем'.

'Я вам не верю', - вырвавшиеся у Ричарда слова были инстинктивными, родившимися без зрелой мысли или осознанного желания. Как не были они правдивыми. Герцог поверил Стиллингтону, слишком старик боялся для лжи. На боковом столе находилось вино, и Ричард направился туда, сподвигнутый не столько жаждой, сколько необходимостью совершить какое-либо успокаивающее знакомое действие. Он еще не полностью переварил важность произведенного Стиллингтоном разоблачения и нуждался в каком-угодно якоре, чтобы выиграть время для примирения с реальностью.

Нед и Нелл Батлер. Тайная помолвка. Милостивый Боже. Но это многое объясняет - как отчаянный отказ Елизаветы согласиться на регентство, так и причину ее безжалостной ненависти к Джорджу, законному наследнику Неда...Его пальцы окаменели вокруг графина. Господи, нет! Развернувшись, Ричард схватил Стиллингтона за запястье.

'Скажите мне', - потребовал он, - 'именно по этой причине осудили на смерть моего брата?'

Стиллинтон отпрянул, безуспешно пытаясь освободиться от герцогской хватки. 'Ваша Милость, я здесь ни при чем! Ваш брат Кларенс сам выяснил правду и был настолько безумен, что позволил узнать о своей осведомленности Его Величеству. Но я не принимал в процессе никакого участия, клянусь, не принимал! У меня не оставалось выбора, кроме как повиноваться монаршей воле. Мой господин...вы причиняете мне боль!'

Ричард отпустил запястье Стиллингтона и отступил. Минуту все хранили молчание, но потом Бекингем восхищенно заявил: 'Признаюсь, я не сразу понял связь с вашим братом Кларенсом. Быстро соображаете, кузен!'

В ответ он получил сопровождающийся молчанием красноречивый взгляд Ричарда. Тем временем Анна поднялась со скамьи, где прежде от полученного потрясения оставалась в неподвижности. Сейчас она поспешно поднялась, двинувшись к Ричарду. Но когда Анна прикоснулась к его руке, он от нее отстранился.

Стиллингтон заговорил снова, продолжая настаивать на непричастности к какому-либо обвинению, приведшему к гибели Кларенса. Анна едва его слышала. Звучавший в ее ушах голос принадлежал Неду, произнося слова, адресованные им Ричарду тем сентябрьским вечером во дворце архиепископа Йорка. 'Ты действительно думаешь, что я мог осудить собственного брата на смерть, не будучи убежден в отсутствии другого решения?' Помнил ли их также и Ричард? Он направился к окну, но ей не требовалось видеть его лицо. Жесткая линия плеч выражала столько, сколько мало что иное могло поведать. Анна видела, как Ричард сжал кулак, ударив им в стену над собой. Она вздрогнула, и ее глаза наполнились слезами.

'Понимаю, кузен, для вас это потрясение, но не думаю, что вы до конца осознали, что оно означает. Как только доктор Стиллингтон сделал информацию общедоступной, у мальчика не осталось способа стать королем. Вам нужно руку протянуть, и корона ваша. Нам необходимо лишь оповестить о свершившимся Совет, дав им-'

Ричард обернулся. 'Нет!'

Бекингем впервые растерялся. 'Кузен, она ваша по праву. Все, что вам следует сделать, дабы получить ее...'

'Я ответил вам - нет, Гарри! Мне нужно время...время для размышлений'. Голос Ричарда дрожал, но сомнений в смысле его слов не возникало. 'Вы ничего никому не скажете о случившемся. Это понятно? Я хочу, чтобы вы поклялись в этом. Совсем ничего'.

'Мой господин Ловелл, вы знаете Его Милость Глостера так хорошо, как никто другой. Прошу вас, откройте мне правду. Есть хоть малейшая вероятность его отказа от короны?'

Это были первые произнесенные епископом Стиллингтоном слова с тех пор, как они покинули Кросби Плейс и вернулись в особняк Бекингема на Саффолк Лейн. Френсис колебался, но, хотя он и сочувствовал сложному положению Стиллингтона, готовности развеять тревоги собеседника ложью не ощущал.

'Не знаю', - сдался Ловелл. 'Представляю, вас мои слова утешат мало, но я действительно не знаю'.

'Он же законный наследник!'

Френсис устало пожал плечами. 'Да, но данная законность оставляет после себя плохое послевкусие. Каковы бы ни были грехи родителей, мальчик невинен. Дикон находится перед сложным выбором. Во всеуслышание объявить сына брата незаконнорожденным и потребовать у него корону, которую Эдвард считает своей по праву рождения?'

'Он должен ее потребовать. Должен! Если этого не случится, моя жизнь потеряет всякую ценность. Пока мне нужно лишь рот открыть, чтобы лишить юного короля наследства, моя жизнь подвергается опасности!'

Френсис всей душой хотел подарить Стиллингтону необходимую ему уверенность. 'Мой господин епископ, вы зря себя терзаете. Мы не знаем, будет ли он-'

'Чего мы не знаем?' В комнату без объявления вошел Бекингем. Не желая иметь свидетелей частного тайного разговора, звать слуг он не стал. Направившись к буфету, герцог начал наливать гостям вино, приговаривая: 'Ну и? Что я пропустил?'

'Мы обсуждали, примет ли Дикон корону или нет', - неохотно ответил Френсис, и Стиллингтон согласно кивнул. Оба мужчины были ошеломлены, когда внезапно Бекингем начал смеяться.

'Так вот что вас тревожит, преподобный отец? Можете расслабиться. Он ее примет '.

Френсиса крайне задела, самонадеянность утверждения Бекингема о знании потайных струн души Ричарда, поэтому он холодно произнес: 'Мне не понятно, откуда происходит такая уверенность, мой господин? Мы говорили не только о юридически утвержденных, но и о моральных правах, каковые также стоит принять во внимание. Пусть вина покойного короля не подлежит сомнению, но под вопросом остается роль Елизаветы Вудвилл, со всей искренностью вышедшей за него замуж. Я даже не упоминаю о детях, в конце концов, невинных в любом из совершенных проступков. Считаете, Дикона они не волнуют? Если так, мой господин, вы не знаете его настолько глубоко, насколько стремитесь верить'.

Бекингем заинтересовался. 'Браконьерствую в ваших владениях?'

'Что вы под этим подразумеваете?' - огрызнулся Френсис.

'Лишь то, что понимаю, - вы давний и близкий друг Ричарда. Не сомневаюсь, вы хорошо его изучили. Но в этом вопросе, бьюсь об огромный заклад, единственно верная точка зрения -моя'. Бекингем протянул Стиллингтону позолоченный кубок и остановился на миг, глядя на Френсиса с зависшим на губах немым смехом.

'Не надо быть таким ранимым, мой господин. Я не ревную к вашей дружбе с моим кузеном Глостером, нам нет нужды соперничать. Я просто утверждаю, какие бы сомнения его не терзали, корону он примет'.

'Вы заявляете это с такой уверенностью', нервно и почти печально вмешался Стиллингтон.

'С полным на то основанием. Если Ричард чувствует, что совесть не позволяет ему надеть на голову корону мальчика, у него остается в запасе еще один вариант. При жизни законным наследником династии Йорков являлся Джордж Кларенс. Тогда почему бы не короновать его сына? Поступив таким образом, мы решим поставленную незаконнорожденностью Эдварда проблему, и Ричарду не потребуется чувствовать, что он воспользовался правами племянника. Тем не менее, не припомню, дабы нынче вечером хоть словом упомянули о юном Кларенсе. Как думаете, почему?'

Стиллингтон покачал головой. 'Вы забыли, мой господин Бекингем, что герцог Кларенс был обвинен в совершении государственной измены? Билль о лишении гражданских и имущественных прав лишает его сына всяческих прав на наследование, о которых он мог вспомнить и предъявить в иных обстоятельствах'.

Казалось, на Бекингема это не произвело впечатления. 'Вы хотите сказать мне, что Билль о лишении гражданских и имущественных прав никогда не будет отменен? Если память меня не обманывает, благодаря парламенту Уорвика и покойный король, и Ричард подверглись лишению гражданских и имущественных прав! Нет, лишение прав не является ни препятствием, ни неразрешимой проблемой. С ним можно разобраться, но времени на это мы тратить не станем. Да и у нас нет в этом нужды. Зачем стараться узаконить скомпрометированные требования ребенка, когда мы имеем перед глазами взрослого человека с доказанными способностями и кровным правом на корону?'

Он увидел, что Стиллингтона удалось убедить. На лице святого отца в первый раз после оставления Кросби плейс заиграла улыбка. Френсис же выглядел так, словно продолжал сомневаться, но предпочитал оставить свои мысли при себе, ничего не говоря.

'Нет, мой господин епископ', - довольно подытожил Бекингем, 'вам не стоит опасаться. Чтобы отвергнуть корону надо быть или глупым, или святым. Уверяю вас, мой кузен Глостер ни от одного из данных качеств не страдает!'

Анна закрыла дверь светлого зала и после минутного размышления задвинула щеколду. Ричард оставался у окна. Наполовину ожидая нового отпора, она коснулась его руки.

'Ричард, присядь...пожалуйста. Я принесу немного вина и-'

'Я не хочу никакого вина'.

Она заколебалась, зная, что он хочет только остаться в одиночестве и, несмотря на это, не желая покидать его. Дотянувшись до руки, Анна заметила урон, нанесенный пальцам ударом о стену, - костяшки были поцарапаны и кровоточили.

'Ричард, твоя рука! Разреши мне очистить ее вином', - попросила она и слегка удивилась, когда муж не стал возражать. Он проследовал за ней к столу, в молчании наблюдая, как Анна смочила вином носовой платок.

'Ты можешь не говорить со мной об этом?'

Ричард поднял на Анну взгляд. 'Ловлю себя на мысли, знал ли я его когда-нибудь на самом деле', - признался он очень тихо.

Не представляя, что ответить, Анна погрузилась в перебинтовывание руки носовым платком.

'Дочь Шрусбери! Как он думал выкрутиться из положения? И Джордж...Как, Бога ради, могу я заикнуться об этом матери, Анна? Как мне признаться ей, что Нед двадцать лет жил во лжи, и что Джордж из-за его лжи погиб?'

В первый раз на своей памяти Анна обнаружила легкость в защите своего деверя, ибо она не только могла понять его побуждения, но также и разделить их.

'Обручение я понимаю не больше, чем до его объявления тайный брак в мае с Елизаветой Вудвилл. При всех его способностях, временами суждения твоего брата оказывались пугающе ошибочны. Но если оно состоялось, если Джордж это выяснил...могу объяснить, почему он чувствовал отсутствие выбора в совершении того, что натворил. Нед думал лишь о своих детях, ставя их благополучие выше остальных соображений'. Она сделала глубокий вдох и сказала: 'Тебе следует поступать так же, любимый. У тебя нет другой дороги, Ричард. Ты должен принять корону. Ради нашего сына, ты должен'.

Ричард напрягся, и на миг Анне показалось, что хочет отстраниться. 'Эдварда вверили моим заботам. Я присягнул, что буду ему верен и присмотрю за мальчиком. Думаешь, я могу такое забыть?'

Анна покачала головой. 'Нет', - ответила она грустно. 'Я знаю, что не можешь. Но успокой меня, Ричард. Через три года Эдварду исполнится шестнадцать. Что тогда? Что произойдет, когда он потребует расплаты за Нортгемптон?'

'Не обязательно, что случится именно так. За три года он может принять причины совершенных мною шагов'.

'Да, может. Но ты этого не ждешь, как и я. Вудвиллы его слишком хорошо воспитали. И даже, если Эдвард сумеет научиться прощать, Елизавета Вудвилл никогда так не поступит. Как и ее семья, члены которой рано или поздно окажутся на свободе. Они слишком ненавидят тебя, Ричард, и сейчас мы знаем - почему. Ты - законный наследник Йорков, подумай, смирятся ли они с этим?

Нет, Ричард, нам лучше посмотреть правде в лицо. Будущее не сулит нам ничего, кроме горя. Не похоже, чтобы ты прожил очень долго при правлении племянника, любимый. Случись с тобой беда, как полагаешь, что произойдет с нашим сыном? Со мной?'

'Анна, я не хочу этого слушать!'

'Разумеется, ты не считаешь, что мне по душе такое говорить. Но сказать надо. Если ты падешь, Ричард, Нед и я падем вместе с тобой. При удачном стечении обстоятельств я окажусь до конца дней заточенной в монастырь. При неудачном - буду вынуждена вступить в брак с выбранным Елизаветой Вудвилл супругом, который возжелает находящихся в моем владении земель-'

Ричард вырвал руку из ее ладоней. 'Думаешь, я не знаю этого? Думаешь, я могу хоть на минуту забыть сотворенное с женой Хамфри Глостера, как только его лишили прав опекунства? Обвиненной в колдовстве, заставленной каяться на лондонских улицах и обреченной на пожизненное заточение на острове Мэн! Думаешь, я не лежу ночью без сна, представляя тебя на ее месте? Господи, если бы ты только знала!'

В его голосе звучала вырвавшаяся из души неприкрытая ярость, яростью совершенно не являвшаяся. Анна испытывала ненависть к себе за то, что только что с ним сделала, используя в качестве оружия любовь мужа. Но выбора у нее не было не больше, чем оставил себе он. Для первого выпада пришлось привлечь Неда.

'Я люблю тебя, Ричард. Я не хочу жить без тебя. Но Нед? Что, по-твоему, может с ним случиться? Мне нужно это произнести? Я уже видела результат пятилетней опеки Томаса Грея над сыном моей сестры. Когда думаю о попавшем в их руки Неде, я-, Господи, Ричард, нам нельзя позволить, чтобы это произошло!'

Ричард резко сел, рухнув на ближайший стул так, словно его тело вдруг лишилось всякой силы. Анна хотела подойти к нему, но страх отстранения супруга заморозил ее на том месте, где она находилась. Сумеет ли он когда-нибудь простить ей сегодняшнее? Молодая женщина направилась, чтобы встать сзади, потянувшись к его плечу в пробной ласке. Ричард поднял руку, накрыв ладонь Анны своей, и только тогда по ее лицу заструились молчаливые слезы.

'Это несправедливо', - тихо произнес Ричард. 'Так чертовски несправедливо...'

'Знаю, любимый', - также тихо ответила Анна. 'Знаю'.

Лишь накануне рассвета она задала вопрос, ответа на который еще не дождалась. Никто из супругов не заснул. Несколько часов подряд Анна лежала, бодрствуя, рядом с Ричардом, и наблюдая, как он вглядывается в некое внутреннее пространство, недоступное ее зрению. В конце концов, герцогиня наклонилась, нежно прикоснувшись подушечками пальцев к лицу мужа.

'Ричард, можно я спрошу у тебя кое-что? Вечером мы обсуждали, что ты сделать должен, что ты сделать можешь и что тебе сделать нужно. Но мы ничего не сказали друг другу о том, что ты сделать хочешь. Ричард, ты хочешь стать королем?'

Сначала Анна подумала, что он не будет ей отвечать. Но по мере изучения его лица увидела, - Ричард обдумывает вопрос, стараясь дать на него ответ, настолько честный, насколько это являлось в его силах.

'Да', - произнес он в итоге. 'Да...хочу'.

Глава шестая

Лондон, июнь 1483 года

Это случилось через три дня, вечером во вторник. Ричард продолжал сопротивляться требованиям Бекингема, вызвать Стиллингтона перед глазами Совета, до сих пор отказываясь предать проблемное обручение огласке. Он настаивал на необходимости в большем количестве времени, в течение которого смог бы досконально обдумать положение, чем Бекингему и пришлось удовлетвориться.

Светлый зал только что покинул ювелир. Он создал для Ричарда хрупкий кулон, оправленный в золотую скань обработанный в форме сердца изумруд. Кулон был подарком Ричарда жене на ее приходившийся на завтра двадцать седьмой день рождения. Герцог поднес его к свету, а затем снова опустил в бархатный мешочек. В этот момент в дверь светлого зала осторожно постучали.

'Ваша Милость? За дверью в большом зале находится лорд Говард, он хочет встретиться с вами частным образом'.

Джон Говард не относился к числу людей, тратящих слова зря. Усевшись, он наклонился вперед и прямо заявил: 'Я могу честно вам сказать. Мне известно об обручении, о вашем брате и дочери Шрусбери'.

Ричард задохнулся: 'Как..?'

'Стиллингтон', - кратко объяснил Говард. 'Он явился ко мне этим утром. Старик жутко напуган, Дикон, и, кажется, голову потерял от ужаса, что может положить шею на эшафот. Предполагаю, он решил, что признавшись мне и Уиллу, уменьшит вероятность сокрытия своей тайны, а вместе с ней и себя'.

'Уиллу? Имеете в виду, он также отправился и к Гастингсу?'

Говард кивнул. 'Епископ признался, что ходил к Уиллу вчера после собрания Совета. Он намеревался навестить еще и доктора Рассела, но, я надеюсь, у меня получилось убедить его воздержаться от этого'.

'Тем больший я глупец', - медленно произнес Ричард, 'что не предвидел подобного развития событий. Мне следовало предусмотреть шаги, которые ему придется совершить'. Герцог поднял глаза и встретился с пристальным взглядом серых глаз Говарда. 'Скажите мне правду, Джек', - попросил он взволнованно. 'Что вы обо всем этом думаете?'

'Правду? Думаю, это благословенье Господне. Для вас, для Йорков и для страны'.

Напряжение Ричарда рассеялось стремительным облегчением. До настоящего момента он не подозревал, как сильно начал полагаться на суждения Джона Говарда. В конце концов, Бекингем с Френсисом были далеки от бескорыстия. Один руководствовался честолюбием, а другой - дружескими узами. Говард же обладал твердым разумом и справедливостью. Его одобрение разрешало множество запутанных сомнений и неуверенностей последних трех дней.

'Значит, вы полагаете, мне стоит взять ее?'

'Полагаю, вы совершите самую большую в жизни ошибку, если этого не сделаете'.

'Что относительно Уилла? Он что сказал?'

'Я мельком виделся с ним после полудня, но у нас не было для разговора много времени. Рассказ Стиллингтона поразил Уилла так же, как и меня, словно неизвестно откуда прилетевшая стрела. Он помнит увлечение вашего брата Нелл Батлер и утверждает, что тогда, в связи с ее положением в обществе и тем, что она приходилась дочерью графу, об этом сильно судачили'.

'Больше он ничего не сказал?'

'Сказал, что лучшим решением станет добиться мнения относительно тайного обручения у Церкви. Лично я бы этого не советовал, препоручив скорее делать выводы Совету и Парламенту. Помыслить не могу ни о чем более опасном, чем откладывание проблемы'.

Он поднялся и добавил: 'Ну вот, я сказал то, за чем приходил. Полагаю, что понимаю, почему вы так долго держитесь. Но слишком не тяните, Дикон'.

'Джек...Есть еще кое-что, о чем вам следует знать'.

Говард снова уселся. 'Сложности?'

Ричард кивнул. 'Нам обоим известно, в Совете присутствуют некоторые члены, до сих пор с назначением регентства не смирившиеся. Однажды они уже пытались лишить меня его, и нынешним утром мы получили доказательства подготовки новой попытки'.

Говард не удивился. 'Я почти ждал чего-то подобного. Без сомнений, зачинщиком является Мортон. Он не способен устоять перед возможностью плести интриги, как не способна лиса обойти стороной курятник. Ротерхэм тоже в деле, стоило снять с него канцлерские полномочия, старик выпал из жизни. И я не упоминаю о нашей королеве из семьи Вудвиллов с ее ни на что не годным сынком. Кого я упустил?'

'Стенли. Его супруга в последнее время зачастила в убежище с визитами, сейчас понятно, почему'.

'Как вы узнали?'

'Раскрыли обычный для заговора механизм. Один из приспешников Ротерхэма решил, что информация, которой он владеет, может принести ему значительный куш, и отправился с ней к Бекингему'.

'Вудвиллы, Мортон, Ротерхэм и Стенли'. Говард скорчил мину, с отвращением хмыкнув. 'Помоги Господь стране, если эта толпа когда-нибудь захватит нити правления. Как вы намереваетесь поступить?'

'Я написал в Йорк, объяснив его лорду-мэру и совету, что обнаружил обращенный против моей жизни заговор Вудвиллов и прося их прислать столько солдат, сколько они сумеют собрать. Завтра Дик Рэтклиф повезет письмо на север. Ему еще потребуется остановиться в Леконфилде, дабы попросить о помощи Нортумберленда'.

'Не похоже, чтобы он начал двигаться, прежде чем уверится в нахождении на выигрывающей стороне', - язвительно отметил Говард, 'а вот йоркширцы довольно охотно соберутся под вашим знаменем. Тем не менее, они доберутся до Лондона не ранее, чем через недели две. Что делать в это время?'

'Мне придется поместить Мортона, Стенли и Ротерхэма под наблюдение. Совершить большее сейчас не в моих силах, Джек. За исключением, придерживания правил крайней осторожности', - сухо добавил Ричард.

'Хотите, чтобы я рассказал Уиллу?'

Ричард заколебался. Уилл Гастингс и Джон Говард дружили дольше, чем он жил на свете. 'Нет, не хочу, Джек. Я много об этом размышлял и счел лучшим не впутывать Уилла в сложившуюся ситуацию. Вдобавок, нет причин его уведомлять, заговор метит не в Гастингса, поэтому он вне опасности'.

Говард нахмурился. 'Разумеется, у вас нет сомнений во Уилле?'

Ричард покачал головой. 'Я сомневаюсь не во Уилле, а в женщине, с которой он делит ложе. Нам нельзя сбрасывать со счетов, что он способен неосторожно о чем-то проговориться. Ведь проводя ночи с Уиллом, днем она пребывает в убежище вместе с Томасом Греем'.

'Я вас понимаю. Учитывая, как сильно он кажется одурачен госпожой Шор, мы не можем быть уверены, что он ей не проболтается. Ведет себя с ней, словно проклятый дурак, словно влюбленный деревеншина, а не мужчина дважды по два десятка лет с десятком в придачу. И только попробуй его образумить!'

Говард поднялся на ноги. 'Послушайте моего совета, Дикон. И помните, что заговор способен оказаться таким же летучим, как порох, нуждаясь для взрыва лишь в искре. Хорошенько берегите себя в ближайшие дни'.

'Не беспокойтесь', - ответил Ричард, и голос его мгновенно приобрел нотки угрюмости. 'Так и сделаю'.

В четверг после ужина герцог удалился со своим секретарем, Джоном Кендаллом в светлый зал. Но сосредоточить мысли на повседневных вопросах переписки было тяжело. Несколькими часами ранее у Ричарда состоялся тревожный разговор с Бекингемом, который он предпочел бы забыть. Кузен напирал на политическую действительность, к встрече с каковой герцог еще не приготовился. Прежде чем разоблачение Стиллингтона прозвучит перед Советом, брату Эдварда следовало каким-то образом обезопасить себя от происков постояльцев убежища. Опасность имела чересчур серьезный характер, чтобы Ричард мог ее презреть и стать пешкой бесчестных людей, стремящихся спровоцировать восстание.

Конечно, герцог понимал, что Бекингем прав. Шотландцы были способны беспрепятственно поддержать претензии его соперников на английский трон, Джеймс продолжал лелеять обиду за помощь, оказанную Туманным Альбионом его брату, герцогу Олбани. Что до французского короля, Ричард знал, ничто ему не придется по сердцу больше, нежели возможность мутить воды английской политики, по сравнению с которой скомпрометированные права ребенка будут играть для него роль незначительную. Людовик уже поддержал Уорвика и Ланкастеров, даже сейчас оказывая денежное вспомоществование уэльскому сводному брату Гарри Ланкастера, Джасперу Тюдору, и его племяннику, хотя исключительно до смерти настырные ланкастерцы всерьез сражались за идею, что притязания на трон Тюдоров заключают в себе нечто основательнее желаемой фантазии.

Но знание того, что устами Бекингема говорит холодный здравый смысл, не делало его слова для Ричарда более приятными. Уже пять дней он старался убедить себя, - решение еще не принято и необходимо утвердиться в окончательном мнении. В настоящий момент Бекингем вынудил кузена признать, - время истекло. До коронации Эдварда осталось всего одиннадцать дней. Как только будет раскрыт новый заговор Вудвиллов, нужно также предать общественной огласке тайну Стиллингтона. Ричард был вынужден согласиться, что герцог прав, и он себя обманывает.

Выбор давно свершился, состоявшись одновременно с появлением у епископа смелости заговорить. Он примет корону. Должен это сделать. Таков единственный путь защиты будущего любимых им людей. Корона принадлежала Ричарду по праву. Его поступок имел оправдание в глазах Церкви. Но почему тогда, все эти доводы так плохо убеждают разум?

Джон Кендалл вышел, чтобы ответить на вопросы слуги. Вернувшись, он произнес: 'Ваша Милость, получится ли у вас уделить несколько минут сэру Уильяму Кэтсби? Он утверждает, что вопрос безотлагательного характера'.

Уильям Кэтсби находился в расцвете своих тридцати с половиной лет и являлся мелкопоместным дворянином из Нортгемтоншира, с определенным успехом исполняющим функции юриста. До согласия принять регентство встречи Ричарда с Кэтсби ограничивались несколькими общественными мероприятиями в замке Болтон. Уильям приходился зятем Элисон Скроуп, женившись на ее дочери от первого брака. Герцог знал его не слишком хорошо, но недавно, по просьбе Уилла Гастингса, назначил на место в Совете. Ричард радовался возможности отблагодарить Уилла так легко, открыв в Кэтсби проницательный и взыскательный ум. Не трудно было понять, почему последний заслужил полное доверие Гастингса, и герцог раздумывал, не по наущению ли Уилла он сюда пришел.

'Благодарю вас, что решили встретиться со мной наедине, Ваша Милость', - прошептал Кэтсби, когда Кендалл тактично покинул комнату. 'Знаю, это было необычной просьбой, но то, что мне следует открыть должно остаться в тайне'. Кэтсби заметно нервничал, Ричард мог заметить блестевшие у него на лбу капельки пота, поочередно падавшие на верхнюю губу посетителя.

'Ваша Милость, мне не известен более легкий способ объявить мои новости. Существует направленный против вас заговор, который обойдется вам не только потерей регентства, но и жизни...Если вы не предпримете мер, дабы обеспечить свою безопасность'.

Ричард был поражен, но надеялся, что это не отразилось на его выражении лица. Как Кэтсби обнаружил заговор?

'Продолжайте', - осторожно произнес он.

'Они называют Опутывающим мир пауком французского короля, но данное прозвище лучше подходит епископу Мортону. Он и королева сплели довольно липкую паутину, мой господин, заманив в нее Его Высокопреосвященство архиепископа Ротерхэма и вельможу не менее высокого ранга, чем Томас Стенли. А сейчас...сейчас им даже удалось одержать верх над господином камергером, над моим господином Гастингсом'.

Ричард не сводил с него глаз. 'Господи, нет...'

'Это крайне тяжело для меня. Я предаю уважаемого мной человека, сделавшего мне много добра. Но участвовать в происходящем не желаю, Ваша Милость. Творящееся сегодня - государственная измена и я не буду-'

Ричард встал так резко, что его стул покачнулся, сомнительно накренившись. 'Будьте уверены в том, что говорите. Очень уверены. Уже три дня мы держим эту троицу под наблюдением, и ни один из них не виделся с Гастингсом за порогом зала Совета. Каким образом? Полагаю, вы мне объясните?'

'Значит, вы знали!' Кэтсби тоже поднялся. 'Посредником служила Джейн Шор, мой господин. В последние два дня она доставляла сообщения от моего господина Гастингса к королеве и Томасу Грею в убежище. Нет, Ваша Милость, ошибки тут быть не может. Господин Гастингс лично поведал мне, что они намерены предпринять и как совершить измену, просто и ясно. План состоит в приказе о вашем задержании и коронации Эдварда, как можно раньше, после чего следует созвать заседание Совета'. Он заколебался, но потом признался: 'В этом всем есть многое, мне не понятное, Ваша Милость. Знаю, вы с господином Гастингсом в последний месяц находились не в самых теплых взаимоотношениях. Также я знаю, как глубоко он обижен герцогом Бекингемом. Но и при таком раскладе не способен ухватить той основной причины, подстрекающей его на компромисс с королевой. Мой господин, вы хоть немного понимаете, что движет подобным поведением?'

'Да'. Голос Ричарда звучал очень тихо и ошеломленно. 'Да', - повторил он более внятно. 'Я очень хорошо понимаю...'

'Я доверял ему, Гарри. Отправь его Господь в ад, но я действительно доверял ему!'

'Я знаю, кузен, но это сейчас ничему не послужит. Что нам сейчас следует сделать, так решить, как быть дальше. И чем раньше, тем лучше. С замешанным в заговор Гастингсом чаша весов склоняется в их пользу. Мы не можем ждать, пока до Лондона доберутся ваши северные соратники. Если мы промедлим, скорее всего, они подоспеют как раз к похоронам'.

'Я не ожидал ничего лучше от Стенли или Ротерхэма. Но Уилл...слезы Господни!'

Дверь светлого зала вдруг распахнулась. Френсис выглядел взволнованным, пылая от какого-то только что испытанного сильного переживания.

'Дикон, ты уже слышал, что случилось? Из убежища бежал Томас Грей!'

Глава седьмая

Лондон, июнь 1483 года

June 1483

В конце концов, Уилл провалился в прерывистый сон. В состоянии покоя его лицо обнажало каждый из прожитых пятидесяти двух лет, выявленных напряжением последних трех дней.

Для Джейн они тоже оказались тяжелыми. Ее характер не обладал склонностью к заговорам, и молодая женщина ловила себя на поиске всего того, что могло пойти не правильно, не в силах стряхнуть дурное предчувствие. Джейн совсем не хотелось, чтобы так вышло, и она понимала, - Уиллу также. Паутину интриг сплели люди, подобные Мортону, Том стал лишь ее составной частью. Но не Уилл. Он старел у Джейн на глазах, плохо высыпаясь и еще меньше питаясь. Стараясь, как она знала, примирить потревоженную совесть с комплексом целесообразности и грядущего кровопролития.

Джейн наклонилась и прикоснулась губами к обильно испещренным серебром русым волосам. Странно, но она никогда ранее не замечала, как Уилл поседел. Осталось только молить Бога, чтобы не навредить ему. Гастингс нравился девушке так сильно, что Джейн не вынесла бы, если ей суждено было стать инструментом для причинения Уиллу боли. Какой он измученный, пусть и во сне. Почти такой же изнуренный и напряженный, как в понедельник вечером, когда поделился с ней откровениями епископа Стиллингтона, сообщив о намерении Глостера предъявить права на корону.

Ей не доводилось прежде видеть Уилла столь расстроенным, как в ту ночь. Он проклинал Неда языком, больше подошедшим бы береговым лодочникам, заявив, что он всех их привел к краху своими похотью и бесцеремонной надменностью. В обычных обстоятельствах Джейн крайне оскорбилась бы от подобных речей, но она обладала умом, подсказывающим, Уилл не отвечает за произнесенное, по меньшей мере, не сильнее напившегося до предела или горящего в лихорадке. Она сделала все, от себя зависящее, дабы его успокоить, сочувственно выслушав признания Гастингса в страхах перед будущим.

Как только Глостер станет королем, Уилл будет отодвинут в сторону. Для него не найдется места в правительстве Ричарда. За этим проследит стремящийся стать первым министром и не терпящий конкурентов Бекингем. Глостер к его мнению прислушается. Он думает, что Гастингс обманывал Неда, способствуя и даже подстрекая брата к хмельным кутежам и приведя короля, таким образом, к ранней кончине. В конце концов, что у Уилла общего с Глостером? С человеком, на двадцать два года моложе, отдающего предпочтение северным границам и обладающего строго очерченными нравственными правилами. Нед являлся единственной связывавшей их нитью, но сейчас Уилла с Ричардом не объединяет ничего существеннее воспоминаний.

На следующий день Джейн отправилась в убежище, к Тому. Именно тогда она убедилась в истинности рассказа епископа Стиллингтона. Взгляд на отпечатавшийся на лице Елизаветы Вудвилл ужас стал для молодой женщины самым красноречивым из возможных свидетельством в пользу действительности обручения. Как и истеричные протесты королевы. С каждым кипящим бешенством словом, произнесенным Елизаветой, уверенность Джейн в правомочности давно совершенной помолвки и в превращении сына Неда в жертву отцовского проступка только росла.

Она никогда не чувствовала по отношению к Елизавете сильной симпатии, но в данный момент легко могла ее ощутить, испытывая сочувствие к другой женщине, почти двадцать лет находившейся в сане королевы и сейчас оказавшейся с точки зрения Церкви не более, чем сожительницей. Сердце Джейн открылось навстречу юному Эдварду и остальным детям Неда, поэтому, услышав просьбу Тома о помощи, она ни на секунду не усомнилась.

Во-первых, она почти не раздумывала. Джейн могла убедить Уилла с удивительной легкостью. Действительно, его с Вудвиллами разделяли годы враждебности. Но если Гастингс сумеет сохранить трон для сына Неда, этот поступок перевесит все остальное прошлое. Что может быть лучше для ступеней к престолу, чем признательность юного монарха? Уилл станет опорой Эдварда, приняв в Совете первый голос, его будущее получит при сыне такое же надежное обеспечение, какое оно имело при отце. К тому же, Гастингс совершит значительный подвиг, воспрепятствовав нарушению справедливости. Эдвард был невиновен, так почему он должен страдать за чужой грех?

Только сегодня уверенность Джейн стали заволакивать сомнения. Раскрытие епископом Мортоном текущего заговора оказалось для нее ударом. Как мог Том скрыть это от сообщницы? К тому же он сделал несколько уничижительных замечаний в адрес Уилла, что определенно не пришлось Джейн по душе. Поддержка Уилла носила решающий для успеха их плана характер и было абсолютно неверным преуменьшать ее масштаб за его спиной, ничего хорошего будущему тем самым не предвещая.

Но больше всего Джейн беспокоила напряженность Гастингса. Она начала понимать, что он заботится о ней намного глубже, чем получает заботы в ответ. Не это ли придало ему большую восприимчивость к ее просьбам, нежели проявилась бы в других обстоятельствах? Джейн подобные мысли не нравились, они накладывали на девушку груз, который она не хотела принимать, - осознание впутывания Уилла в заговор лишь из-за любви к ней. Джейн напомнила себе, что им руководят собственное выживание на политической арене и опасение отстранения от дел вкупе с лишением канцлерских полномочий при восшествии на престол Глостера. Тем не менее, угрызения совести продолжали смущать душевное спокойствие. Как бы сильно Уилл не был недоволен, поступил бы он также, если бы не питал к ней чувства? Сейчас же Гастингс совершил опрометчивый шаг, бросив собственный жребий вместе с нелюбимыми им Вудвиллами, и его сумрачные темные глаза смотрели на Джейн с озадаченным потрясением, словно он не мог убедиться, как все вокруг происходит.

Она скинула прилипшую к телу и влажную от пота простыню. Господи, как же жарко! Что случится завтра на собрании Совета? Сумеет ли Уилл не выдать себя и взглянуть в лицо Глостеру, будто ничего плохого не произошло? Из заплетенной на ночь косы выбились пряди волос, навязчиво щекоча ей шею. Джейн нетерпеливо смахнула их и села на кровать. Как бы хотелось, чтобы на завтра не приходилась являющаяся дурным знаком дата - пятница, тринадцатое. Если бы она знала, что Том в безопасности и без препятствий выбрался из убежища. Если бы она могла увериться, что ее нынешние действия и есть то, что Нед хотел бы от нее дождаться.

Она была уверена в этом... в начале. Нед любил сына и хотел бы увидеть его коронованным. Но ...но согласился бы он, чтобы столько людей погибли за предоставление Эдварду возможности взойти на трон? Данная мысль останавливала Джейн. Раньше молодая женщина не до конца осознавала цену жизни. Остальные отдадут души за Глостера. Бекингем. Виконт Ловелл. Все те, кто ближе всего к нему находятся, кого посвятили в тайну рокового обручения. Такого бы Нед хотел? Он любил сына, но и брата тоже любил. Позволил бы Нед пожертвовать Глостером ради воцарения Эдварда?

Джейн вздохнула. Почему она не сумела позаботиться о Уилле, как он заботился о ней? Уилл доказал доброту и порядочность, дал ей понять, что на него можно положиться, что он всегда будет с ней рядом. Тогда почему Джейн возжелала Тома? Ненадежного и непредсказуемого в той же степени, что и привлекательного. Какая жалость, что ей не удалось найти мужчину, по верности сравнимого с Уиллом, а по страстности - с Томом! Хотя, нет, удалось. Почти девять лет тому назад.

Уилл пробормотал нечто невнятное, напоминающее ее имя. Джейн нахмурилась. Она не была с ним честна, заставив поверить, что любит больше, чем то оказывалось в реальности. С этим можно жить. Но что если Джейн причинила Гастингсу урон серьезнее? Что если их планы не сработают? Или - данный вопрос мгновенно вынудил ее подскочить - если принесут успех? Как только Уилл обезопасит свое политическое будущее, не почувствует ли он со временем, что цена удачи непомерно высока?

Ей надо это прекратить. Подобное поведение ни к чему хорошему не приведет. Все будет замечательно. Должно быть. Эдвард станет королем. Том и Уилл возьмут ради него в свои руки бразды правления, пока мальчик не достигнет совершеннолетия. А Джейн постепенно позабудет о брызгах крови на короне. Том поможет позабыть.

Незадолго до наступления 9 часов утра слуги начали готовить располагавшуюся на верхнем этаже Белой башни Тауэра Палату заседаний Совета. Их задача была легче, чем могла оказаться в иных обстоятельствах, - сегодня Совет собирался в урезанном составе.

Джон Мортон, епископ Или, сопровождаемый лордом Стенли, оказался первым, кто попал в поле видимости. Один за другим остальные приглашенные миновали речные ворота, ведущие во двор Тауэра, остановившись, лишь засвидетельствовать почтение играющему на площадке для стрельбищ, что на тауэрском лугу, Эдварду, после чего продолжили путь в Палату Совета - занимать свои места.

Атмосфера собрания родственной теплотой не отличалась. Ее омрачало смутно ощущаемое напряжение, больше всего напоминая предвосхищающее приближающийся смерч распространение статической наэлектризованности. Архиепископ Ротерхэм приблизил губы почти к самому уху лорда Стенли, и, по мере того как он растягивал жужжание, его собеседник рассматривал вид из окна все с большей тоской. Мортон перекинулся фразами с Бекингемом. Прочие хранили молчание. Уилл Гастингс выглядел больным и почти непричесанным, вокруг его глаз залегли одутловатые синяки, что говорило о недостатке сна. Забыв, по всей видимости, о соседях, он рассматривал лежащую перед ним бумагу, бесцельно намечая на ней круги покачивающимся пером. Джон Говард занял настолько далекое от Уилла место, насколько только мог отыскать, чтобы даже мимоходом не встретиться взглядами со старым другом. Не прошло и четырех часов, как он узнал о вовлечении Гастингса в заговор Вудвиллов и Мортона, поэтому потрясение еще не успело перевариться. Сидящий на ближайшем к Говарду стуле, нервно двигался, поглядывая на дверь, Френсис.

Пробило уже более десяти, когда в палату вошел Ричард. На мгновение он замер на пороге, словно не испытывая желания его переступать, но затем направился дальше и занял место во главе стола.

'Этим утром Ваша Милость выглядит крайне изнуренно. Предполагаю, ночь выдалась тяжелой?'

Брови Джона Мортона вопросительно изогнулись. Он спросил столь участливо, что посторонний сделал бы вывод, что священник интересуется здоровьем давнего и близкого друга. Ричард поймал себя на обнаружении совершенно отдельной от его сознания жизни собственных пальцев. В этот момент герцог ничего не хотел сильнее, чем возможности стереть лицемерную улыбку собеседника кулаком. Отвернувшись, он не ответил, окинув присутствующих за столом взглядом, который остановился на Уилле Гастингсе.

Если Мортон и оскорбился грубостью Ричарда, то на лице святого отца это никоим образом не отразилось. 'Превосходно, Ваша Милость, что сегодня идет первым пунктом повестки дня?'

Ричард не обратил на него внимания. Он сделал глубокий спокойный вдох и приступил к очень тихой и стремительной речи.

'Мой первый урок предательства был усвоен в возрасте семнадцати лет, когда я узнал, что кузен Уорвик взял в союзники женщину, оснований ненавидеть которую имел больше всех остальных. Мне казалось, отныне никакая степень двойной игры не сможет меня удивить, но я ошибался. Прошлой ночью я снова обнаружил, на что способны пойти люди во имя честолюбия. Даже те из них, кто провозглашает собственное преклонения перед идеалами чести...' Его рот вдруг искривился. 'Люди, скрывающие измену под покровом дружбы!'

Он мог услышать как, скрипя ножками по плитам пола, задвигались стулья. Перо Уилла застыло с самых первых слов Ричарда. Сейчас оно дрогнуло, от впившихся в него пальцев, ясно хрустнув пополам. 'Не уверен, что понимаю вас, мой господин'. Реплика принадлежала смеряющему Ричарда с достойным восхищения достоинством Мортону. Лишь мерцание спрятанных под набрякшими веками черных глаз способно было опровергнуть его ледяную выдержку. 'Что конкретно вы имеете в виду?'

'Что я имею в виду? Я ничего не имею в виду. Я прямо обвиняю, мой господин епископ, обвиняю вас и ваших соратников в заговоре против правительства, в попытке убить меня и всех, кто может вам воспротивиться'. Речь Ричарда стала еще стремительнее и отрывистее в желании высказать накопившееся: 'Короче говоря, мой господин епископ, я обвиняю вас в совершении государственной измены'.

Повисла мертвая тишина. У Ротерхэма странно сжались губы, словно он глотал воздух, подобно выброшеной на берег рыбе. Стенли приподнялся, будто в попытке тщательнее осмыслить услышанное. Лицо Уилла исказилось, точно от неожиданного приступа боли, оно подозрительно побагровело, покрывшись от прилившей к щекам крови румянцем.

'Могу заверить вас, мой господин Глостер, что-'

'Нет, доктор Мортон, не можете'. Ричард впился в край стола так крепко, что кольцо на пальце глубоко вонзилось в кожу, но он этого даже не почувствовал.

'В том, что вы можете сказать, нет ничего, из желаемого мной услышать. Вы, Томас Стенли и архиепископ Ротерхэм вошли в сговор с королевой и ее родственниками Вудвиллами с целью установления контроля над правительством, после чего вас следует обвинить в преступлении, намного страшнее государственной измены и преднамеренного убийства. Вы чуть не спровоцировали гражданскую войну, не остановившись перед вероятностью повторного погружения Англии в беспорядок и хаос времен правления Ланкастера. Увенчайся этот план успехом, вы обескровили бы страну алчностью и убийствами, от масштаба коих отпрянула бы сама Маргарита Анжуйская!

И о том...' Внезапно взгляд Ричарда возвратился к Уиллу. 'Вы знали о том, лорд Гастингс. Вы не могли питать иллюзий о выбранных для себя союзниках. Вы понимали, что они учинят, добравшись до руля правления. Тем не менее, вы с ними связались, с Вудвиллами и с этим священником-Иудой! Господи, Уилл, как вы могли?'

В конце стола возникло волнение. Накануне начала заседания Совета Стенли отстегнул свои ножны, повесив их на спинку стула. Поднявшись, он начал нащупывать их, стараясь вытащить меч. Реакция Джона Говарда оказалась быстрее. Он схватил Стенли за запястье, дернув его с такой силой, что противник потерял равновесие, неудобно зацепившись ногами за ножки стула, и тяжело упал на стол.

Прежде чем кто-либо успел двинуться и прежде чем Стенли смог встать, дверь распахнулась, и в зал хлынули вооруженные люди. Ближе остальных находящийся к двери Ротерхэм отпрянул со звуком, больше похожим на мычание. В потасовке на пол упал меч Стенли. Френсис отшвырнул его из поля досягаемости.

К Уиллу, наконец, вернулся дар речи. 'Это не правда', - хрипло произнес он. 'Дикон, я клянусь вам, что это не так!'

'И на чем же вы клянетесь, Уилл?' - с горечью поинтересовался Ричард. 'На любви, питаемой вами к моему брату? Умершему в сорок лет из-за вас и вам подобных, из-за вас с вашими попойками и придворными девками! Кого вы любили, если ваш разгульный образ жизни подорвал его здоровье, оборвав дыхание Эдварда, как фитиль свечи?'

'Это не правда! Я любил Неда так же сильно, как и вы, и не виновен в его смерти. Вся моя жизнь была ектенией верности ему и династии Йорков. Как вы можете сейчас обвинять меня в предательстве? Джек...' Уилл развернулся на стуле в направлении Джона Говарда. 'Джек, ради Бога, скажите ему, что я не причастен к интриге Вудвиллов!'

Говард отвел глаза. 'Не надо, Уилл', - попросил он угрюмо. 'Не стоит лгать. Вы недооценили Кэтсби. Он пошел к Дикону'.

Из легких Уилла громко вырвалась дыхание. Он осел на стуле, подняв на Ричарда опустошенный взгляд темных глаз.

'Вы вынудили меня к этому, Дикон. Я не хотел такого оборота, но вы не оставили мне выбора'.

'Понимаю...Вы предали тех, кто звал вас другом, войдя в преступный сговор с теми, кому должны были больше всех не доверять, пытаясь откреститься от участия в заговоре ложью еще сильнее, а сейчас объясняете свои действия моей виной?' - заметил Ричард с хлесткостью, заставившей Уилла лишь ярче покраснеть.

'Да, будь вы прокляты, да! Чего вы от меня ожидали? Что я останусь в стороне, пока вы позволяете Бекингему занять место, принадлежащее мне по праву? Человеку зеленому, как трава, и жадному до власти настолько, насколько таковым был один Уорвик! Я двадцать два года исполнял при Неде обязанности канцлера, и вы сегодня еще легко отделались!'

'Я доверял вам, Уилл. Был таким глупцом, что доверял вам! Даже зная, что вы вместе с Томасом Греем делите девку Неда, я ни разу не заподозрил, что вы способны лицемерить!'

На лбу Уилла запульсировала вена. 'А Нед доверял вам! Больше, чем кому бы то ни было! Испуская последний вздох, он отдал своего сына под вашу защиту. Как вы намереваетесь оправдать его доверие? Заклеймив отпрысков брата их незаконнорожденностью и отняв корону у мальчика, которого поклялись поддерживать!'

Ричард побелел. Он встал, опершись на стол, и один взгляд на его лицо сразу заставил капитана гвардейцев выступить вперед с рукой на рукояти меча.

'Ваша Милость? Что прикажете?'

'Этот человек только что признался в совершении государственной измены. Объясните ему, как обращаются с предателями'. На висках Ричарда блестел пот, грудь вздымалась, словно он остановился после долгой пробежки. 'Выведите его на луг и снесите голову с его плеч'.

Капитан моргнул. 'Вы имеете в виду...сейчас, Ваша Милость? Без...' Он хотел сказать 'суда', но успел подумать лучше и произнес: 'Что...что делать с плахой, мой господин? Мы не приготовились к казни...'

'Отыщите какую-нибудь!' - рявкнул Ричард. 'Мне безразлично как, но позаботьтесь об этом!'

Капитан не стал ждать, чтобы ему приказали во второй раз. Он дал знак, и к стулу Уилла направились вооруженные люди, грубо поставившие последнего на ноги. Гастингс не сопротивлялся, его губы шевелились, но не пропустили ни звука. Остальные обвиненные выглядели не менее ошеломленными. Недолго боровшийся с солдатами Стенли был вытащен из-за стола силой. Наблюдая за происходящим, Мортон поспешно поднялся. Он утратил большую часть своей изысканной уверенности, подумав, что тоже может в течение каких-то минут встретиться с топором, лик святого отца приобрел болезненно бескровный оттенок, который нельзя было назвать ни белым, ни серым. Ротерхэм начал тихо всхлипывать, издавая горловые звуки. Его пришлось схватить под руки и поставить, но и тогда он не сумел удержаться, заставив солдат подпирать своего подопечного.

Никто больше не пошевелился. Френсис выглядел оглушенным. Бекингем ярко вспыхнул, сверкая на солнце золотисто зелеными глазами. Джон Говард так сильно прикусил губу, что по его подбородку заструилась кровь.

Именно на Говарда, а не на Ричарда, взглянул сейчас Уилл. 'Джек?' - прошептал он, но заметил, что тот вздрогнул от звука. Прежде чем воспользоваться временем для окончательного осознания, что Говард не собирается его защищать, а Ричард - медлить, он уже оказался в дверях, чуть ли не вытолкнутым на лестничную клетку.

'Священника!' - отчаянно выкрикнул Гастингс. 'Святый Боже, вы же не откажете мне в священнике!'

Тем не менее, капитан не думал делать что-либо в данном направлении без особого распоряжения Ричарда. 'Ваша Милость? Можно позволить ему исповедоваться?'

Лишь когда тот отрывисто кивнул, капитан повернулся к сержанту и коротко приказал: 'Сходи в часовню и доставь к нам священника. Господина Гастингса препроводить на луг, где меня и дожидаться. Остальных трех отправить в Уэйкфилдскую башню и оставить там под стражей'.

Стоило двери за ними закрыться, Ричард отвернулся и, двигаясь подобно лунатику, направился к ближайшему окну. Он почти тут же отшатнулся, - вид предоставлял ему ясный обзор Тауэрского луга. Ранее утром там забавлялся на поле для стрельбищ Эдвард. В данный момент люди уже начали подготовку к исполнению срочного приказа, выкатывая на траву внушительную колоду. Из дверей часовни Святого Петра вышел священник. Летнее солнце ослепительно обливало серебристо-золоченую дарохранительницу, содержащую гостию (Тело Христово - просфора - Е. Г.), словно окутывая ее нимбом света. Ричард начал отступать.

Френсис хотел подняться, но это заставило Бекингема перегнуться через стол и схватить его за запястье. 'Оставьте его', - прошипел он.

'Черта с два я так поступлю!' - освободил руку Френсис. 'Еще есть время остановить происходящее. Пусть Гастингса казнят за измену, но не так. Господи, не так!'

'Значит лучше позволить ему перенести суд и осуждение, ходатайствуя к Ричарду о милосердии? Позволить супруге Гастингса на коленях молить Ричарда о снисхождении? Кровь Христова, Ловелл, задействуйте голову! Он слишком опасен, чтобы быть прощенным, неужели вы ничему не научились на примере Уорвика?'

На своем стуле ссутулился Джон Говард, его подбородок лег почти на грудь. Сейчас он поднял взгляд, облизнул с губ кровь и сплюнул ее на плиты пола. 'Бекингем прав', - с нажимом произнес Говард. 'Уилл сделал свой выбор, зная цену поражения. Если смерть должна наступить, будет милосердием, если она наступит быстро...'

Френсис смотрел на них обоих круглыми глазами. 'Глупцы, неужели вы не понимаете? Я тревожусь не о Гастингсе, а о Диконе! Только ради него-'

Он остановился на середине предложения. Капитан гвардейцев вернулся и встал в дверном проеме.

'Ваша Милость?' воин смущенно замешкался, но потом быстро выпалил, стараясь, как ни в чем не бывало, растягивать слова: 'Сделано, мой господин. Как вы и приказали. Что велите предпринять относительно тела? Хотите установить голову на воротах подвесного моста, дабы остальные усвоили, как поступают с изменниками?'

'Нет!' Ричард сделал глубокий вдох и произнес более спокойно: 'Брат хотел, чтобы Гастингса похоронили рядом с ним в Виндзоре. Проследите, дабы это исполнили'.

В конце стола находился украшенный стекловидным покрытием глиняный кувшин, неизвестно как оставшийся невредимым, после броска на столешницу Стенли. Ричард приблизился и налил из него в свой пустой бокал воду. Лишь тогда он заметил, как дрожит его рука.

Дневная жара не спадала до сгущения сумерек. Устроившись на коленях на подоконнике в спальне, Анна возносила хвалу за дуновение прохлады на лице. Впервые за несколько часов улица внизу успокоилась. Проскрипело несколько телег, немногочисленные хозяйки спешили вернуться в родные пенаты с рыночными покупками. Но остальные исчезли. Привлеченные любопытством к дому Господина Регента из-за знаменательного события днем толпы рассеялись.

Наступил полдень, когда за стены Тауэра начали разливаться первые слухи, распространяясь оттуда далее по лондонским улицам. Никто точно не знал, что случилось, но шли толки о завершившимся лужей крови на тауэрском лугу противостоянии в Совете. К тому времени, когда лорд-мэр Шаа был вызван в крепость, город уже кипел ярмарочной паникой. Она захватила и Анну, в тревоге ожидающую в Кросби Плейс новостей о безопасности Ричарда.

Посыльный с сообщением для Анны от Френсиса Ловелла прибыл тогда же, когда королевский герольд объявил у креста Святого Павла, что лорд Гастингс был вовлечен в заговор, с целью сместить правительство, и принял судьбу, предначертанную всем изменникам, - моментальную и позорную смерть. Наспех начертанное письмо Френсиса дало его корреспондентке немного больше информации, нежели неизбежные описания казни Уилла Гастингса. Дикон собирался в Вестминстер сразу после встречи с лордом-мэром, писал он, дабы перед полным собранием Совета представить доказательства интриги. Френсис не знал, сколько времени это займет, поэтому Анне лучше не ждать Дикона в ближайшие часы. Он надеялся, что молодая женщина поймет, почему у Дикона не нашлось минутки написать самому, но тревожиться ей не стоит, худшее уже позади.

Спустя часы Анны продолжала бороться с оглушающим ощущением неверия. Что сподвигло на это Ричарда? Что заставило его приказать казнить человека без суда? Неужели предательство Уилла настолько глубоко разорвало все узы? Или он опасался, что не будет способен так поступить, если промедлит?

У нее не находилось ответов, одни вопросы. Как мог их мир так измениться в течение всего двух кратких месяцев? Казалось, что все вокруг наступают и окружают, сговариваются лишить существование семьи даже намека на безопасность. После совершенного Стиллингтоном разоблачения минуло только семь дней. Семь дней! А сейчас погиб Уилл Гастингс, ближайший друг Неда. Погиб по приказу ее мужа, и как, во имя Божье, могло произойти подобное?

Когда Ричард вернулся домой к Анне, на небо, медленно покрывая последние следы света, припозднившиеся у горизонта, наползал мрак. Пока он проходил через дверной проем спальни, герцогиня вскочила на ноги и бросилась к супругу в объятия. Какое-то время они стояли молча, Анна слышала, как сердце Ричарда колотится об ее ухо, и чувствовала напряжение каждой мышцы его тела.

'Любимый...Любимый, я так испугалась!' 'Успокойся', - ответил Ричард, и его голос затих в ее волосах. 'Успокойся'. Он держал ее слишком крепко, чтобы это снимало напряжение или даже позволяло дышать, и, в конце концов, Анне пришлось прервать объятие. Отступив, она начала изучать его лицо тревожным потемневшим взглядом.

'Ричард...Ричард, что произошло сегодня утром?' 'Тебе известно, что произошло', - напряженно произнес он. 'Гастингс признался в совершении государственной измены и заплатил за нее. Больше сказать нечего'. 'Да, но-'

'Анна, я сказал, что не хочу это обсуждать! Ни сейчас, ни когда-либо потом! Понимаешь?'

Они и раньше спорили, крича друг на друга и обмениваясь теми приносящими боль обвинениями, которые неизбежны в любых отмеченных ежедневной близостью взаимоотношениях. Но никогда прежде в голосе Ричарда не звучало ноток, явственных сегодня. Он дрожал, как сначала подумала Анна, от гнева, но потом различила оттенки более глубокого и мощного происхождения.

'Хорошо, Ричард', - тихо согласилась она. 'Мы не будем говорить об этом снова'. Он ничего не ответил, и спустя мгновение жена протянула к нему руку. Их пальцы коснулись друг друга и переплелись. Ричард опять притянул Анну к себе, в безмолвное объятие, надолго затянувшееся в сумеречном мраке и не подразумевающее ни капли желания, в отличие от присутствовавшей тут немалой доли отчаяния.

Глава восьмая

Лондонская тюрьма Ладгейт, июнь 1483 года

Джейн плакала по Уиллу, пока ее глаза не сузились до степени щелочек, проглотив так много соленых слез, что, в итоге, ощутила тошноту, с усилиями извергшуюся в солому ее тюремной камеры. Тюремщики были молодыми мужчинами, поэтому скорее сочувствовали, нежели следили. Женщины ничего не понимают в политике, - решили они между собой, - поэтому без исключений глупеют, пытаясь вмешиваться в мужскую область деятельности. Тем не менее, жаль, что в сеть угодила такая хорошенькая пташка. Парни заглядывали к ней под предлогом доставки воды в большом глиняном кувшине, а, когда терзающая пленницу рвота не показала признаков отступления, один из них даже вызвался привести врача. Под бережным наблюдением своих стражников Джейн сумела проглотить чашку сдобренного беленой вина. Снотворное было приготовлено с большим старанием, поэтому вскоре она провалилась в глубокую медикаментозную дрему.

На следующее утро Джейн пробудилась с раскалывающейся от боли головой и требующим освобождения желудком. Винное послевкусие отдавало во рту желчью, обволакивающей язык, который испытывал достаточную степень раздражения, чтобы мечтать его выплюнуть. Все вокруг окружало зловонием рвоты, мочи и пота - характерным ароматом застенков. Ей не хотелось двигаться, только крепко закрыть глаза и лишить кошмар какого бы то ни было подобия реальности. Но это не являлось кошмаром. Джейн находилась в тюрьме Ладгейт по обвинению в совершении государственной измены. Том скрывался, а Уилл...Уилл бродил среди мертвецов. Она застонала и села.

Как только Джейн прополоскала рот и плеснула водой на лицо, она почувствовала себя оживленной настолько, чтобы обозреть окружающую обстановку. Как ей повезло, что слуги оказались так верны и преданны! Они прекрасно служили Джейн, пока она отдавала дань безумию не заботиться о соблюдении собственных интересов и обменивала монеты на предоставляемые удобства. Как результат, молодая женщина лежала на соломенном тюфяке, хотя могла иметь одно шерстяное одеяло. Она узнала стоявший в углу сундук и, встав рядом с ним на колени, обнаружила его набитым все тем, что женщины полагают необходимым - платьями, щеткой для волос и даже ручным зеркалом. Они также подумали обеспечить госпоже свечи, комнатный горшок, зеленую веточку ореха для чистки зубов и таз для умывания. Однако в помещении, кроме тюфяка и сундука, другой мебели не было, и, хотя, скорее всего, наступил полдень, тени продолжали колебаться, а единственным источником света являлось расположенное высоко над головой Джейн окно.

Резко встряхнувшись, она увидела, что платье запачкано следами рвоты, и торопливо дернула шнуровку, снимая его через голову. Застоявшийся тяжелый запах окутал Джейн, словно покрывало. В юбке было прохладнее, но не намного. Вынув остаток поддерживавших прическу шпилек, она начала яростно расчесывать волосы, прикладывая заметно больше сил, нежели обычно по утрам, но только с целью прекратить полу-ударами приступ потрясения, что проникал наружу всхлипами смеха. Как странно возымели над ней власть привычки, - Джейн ухаживала за волосами в то время, когда ей угрожала опасность расстаться с головой! Но, вспомнив об удивительном дружелюбии стражников, она решила, что имеет смысл предстать выглядящей настолько прилично, насколько это возможно. Снова подняв щетку, Джейн не прекратила своего занятия, пока волосы не легли на плечи мягкими волнами, блестящие, как солнечный свет, и мягкие, как шелк.

Откинувшись на тюфяк, Джейн закрыла глаза, заслонив рукой обступающий ее интерьер. Что с ней сейчас будет? Разумеется, Глостер не пошлет на плаху женщину. По телу прошла дрожь, а по ребрам заструился холодный и липкий пот. Заключенные, обвиненные в государственной измене, обычно размещались в Тауэре. Тогда, разве не нужно рассматривать пребывание в Ладгейте, как проблеск надежды? Но даже если Глостер не сумеет заставить себя покуситься на жизнь женщины, он в силах продержать Джейн в тюрьме, пока ее волосы не поседеют, а члены не скрутит от возраста. Как она может себя защитить? Приняв участие в заговоре, нацеленном на жизнь герцога, откуда черпать надежду на милосердие?

За дверью раздались шаги. До Джейн донеслось звяканье ключей, заставившее ее с колотящимся сердцем сесть на тюфяк. Когда дверь распахнулась, она поймала мимолетный взгляд одного из стражников. Тот махнул рукой и подмигнул, отступая, чтобы пропустить в камеру посетителя. Ему можно было дать тридцать с половиной лет. Одет со вкусом, но без сумасбродств, в темный бархат. Окружен облаком активного преуспевания, инстинктивно ассоциируемого у Джейн с юристами.

Поэтому она не удивилась, когда пришедший представился королевским ходатаем, Томасом Линомом. Он выглядел против воли зашедшим в трущобы, Джейн заметила, как сократились его ноздри при взгляде на изгаженную солому. Но она также заметила, как темные глаза гостя погрузились в V - образный вырез ее сорочки.

'Я бы пригласила вас сесть, господин Лином', - мягко произнесла Джейн, 'но вы видите, я крайне скверно приготовилась к приему гостей!'

Реакции на шутку не последовало. 'Государственная измена едва ли предмет для острот, госпожа Шор', - ответил он ледяным тоном, и Джейн поняла, что смехом такого человека не растормошить.

'Конечно, нет', - поспешно согласилась молодая женщина. 'Это только потому...потому что я очень напугана, господин Лином, и как бы ни была расстроена или испугана, стараюсь скрыть свое состояние за глупыми шутками'. Джейн протянула ступни в туфли, сделав лиф сорочки тем самым более обтягивающим, и поднялась.

'Господин Лином, что со мной будет? Как намеревается поступить Его Милость герцог Глостер?'

'Вы очень удачливая дама', - сухо ответил Лином. 'Удачливее, чем, несомненно, того заслуживаете. Господин Регент решил не предъявлять вам обвинения в государственной измене'.

'Благодарение Господу!' Джейн испытала такое огромное облегчение, что чуть покачнулась и была вынуждена для опоры схватиться за руку юриста.

'Принимая во внимание нынешние обстоятельства, вы выпутались слишком легко. Завтра вам придется совершить прилюдное покаяние перед крестом Святого Павла за прошлое достойное осуждения существование, после чего последует заключение на время поиска и следствия по делу вашего возлюбленного, Томаса Грея. Как только его отыщут, или придут к выводу, что он скрывается не в Лондоне, вас отпустят на свободу'.

Новость настолько превосходила то, на что осмеливалась надеяться Джейн, являясь, по существу, помилованием, что была воспринята не менее, чем чудо. 'Как он великодушен, как терпелив! Вы передадите ему это от меня, правда? Передадите, как я благодарна?'

'Очень сомневаюсь, что герцог Глостер нуждается в вашей благодарности', - огрызнулся Лином, изумляясь собственной грубости. Эта женщина его смущала. Она совершенно не походила на то, какой законник предполагал ее увидеть. Лином остро ощущал ее физическое присутствие, - влажный алый рот, тонкую белую шею, полный изгиб груди, удивительно округлой для такой миниатюрной дамы и словно проверяющей крепость шелка одежды. Он почти готов был отмахнуться рукой, - столь близко Джейн находилась, смотря на него огромными голубыми глазами не то доверчивого ребенка, не то полагающейся на собеседника женщины, но никак не пресыщенной блудницы. Эти глаза лгут, подумал Лином, защищаясь душевной невинностью, которая наверняка фальшива. Он отступил от нее и резко произнес: 'Как я уже сказал, госпожа Шор, вы на редкость удачливая дама. Большинство, замешанных в делах о государственной измене, редко имеют возможность жизни, чтобы сожалеть о сделанной ошибке, и, чаще всего, платят ту цену, какую господин Гастингс-'

'Не надо! Пожалуйста, не надо!' Джейн покачнулась назад, воздев руки, будто, предупреждая удар.

Лином почувствовал смущение. Это не являлось игрой, напротив, - представляло собой крик чистейшей боли.

'Это было моей виной, целиком моей виной! Если бы я не вмешалась, Уилл бы не погиб', - прорыдала она. 'Я думала, что действую из благих целей, клянусь вам! Он сделал это для меня, а сейчас я должна жить с такой ношей, с его кровью на руках...' Джейн немилосердно трясло, и слезы, не таясь, лились по ее лицу. 'Если бы я могла вернуть вчерашний день и поступить иначе...'

'Прощу прощения', - неуклюже промямлил Лином. 'Мне не следовало так говорить. Я не подумал...'

Он достал из кармана камзола носовой платок и протянул ей. А когда несчастная упала ему на грудь, плача в плечо, юрист поймал себя на том, что поглаживает ее по прекрасной голове, в него уткнувшейся, и умоляет не убиваться, совершенно не представляя, как этого достичь.

Джейн испытывала столь сильную благодарность за избавление от суда за государственную измену, что мало задумалась о возложенном на нее общественном покаянии. Подобное положение вещей продлилось до наступления следующего утра, когда она начала опасаться, с ужасом предвкушая лежащее впереди испытание. Ей приходилось наблюдать за вынужденными каяться в блуде женщинами и публично предававшимися позору за наживу на клиентах торговцами. Такие зрелища были довольно обычными на городских улицах. Если настрою толпы случалось оказаться угрожающим, бедный грешник мог попасть под обстрел гнилыми плодами или грязью, соединенный с непристойными насмешками. Что до нее, - стоило ожидать даже худшего оборота. Джейн не была рядовой распутницей, она делила ложе с королем. Картина ее прохода босиком по столичным улицам, облаченной в одну сорочку и высоко держащей свечу, станет подлинным пиршеством для досужей лондонской черни.

Тюрьма Ладгейт располагалась выше одноименных городских ворот. Стоило Джейн выйти на улицу, как она увидела уже собравшуюся большую толпу. Над головой высоко светило солнце, но на руках и на затылке появились мурашки. Молодая женщина ощутила на плечах руки, снимающие накидку. Она прикрыла веки, - уличный шум отдавался в ушах отдаленным ревом, больше всего напоминающим морской рокот.

'Не бойся так, милая. Красавица, подобная тебе, заставит их есть со своей ладони!'

Один из стражников пытался над ней пошутить. Понимая, что парень хочет проявить доброту, Джейн выжала слабую улыбку и протянула руки за свечой. Та оказалась неожиданно тяжелой, высокой восковой конусовидной башней. Она сделала глубокий вдох и снова закрыла глаза. Мария, Матерь Божья, пронеси меня через это. Помоги выдержать позор с честью.

Жалящие ступни булыжники были горячими и неровно положенными. Благодарение Господу, что идти ей недолго, - вверх по Бауэр Роу, а дальше в пределы храма Святого Павла, дабы там, у подножия креста апостола, прилюдно покаяться в полном грехов прошлом. Джейн напрягла спину и подняла подбородок. Том Лином оказался прав, неслыханная удача, что получилось отделаться так легко. И если она может как-то искупить смерть Уилла, претерпев издевки и оскорбления лондонской толпы, то пусть свистят, пусть целятся перезревшими яблоками в ноги, называют презренной и гулящей девкой. Все это малая цена за гибель достойного человека.

Джейн так переволновалась, что только несколько минут спустя осознала, что выстроившиеся по обе стороны Бауэр Роу зрители не глумятся. Она слышала доносящиеся со всех сторон грязные замечания, слова совершаемых пари по вопросу, с какой легкостью мужчина обхватит такую талию ладонями, эпитеты из разряда 'исключительно лакомый кусочек'. Но подобные высказывания звучали скорее восхищенно, чем презрительно, и, тревожно оглянувшись, Джейн увидела окружающее ее море улыбок.

Известия о смерти Уилла Гастингса лондонцы восприняли с флегматичным спокойствием. Они знали, что жизнь непостоянна и склонна разрушать честолюбивые замыслы многих могущественных лордов. Кто-то его оплакивал, кто-то считал, что бывший канцлер пожал то, что сам посеял. Но Джейн горожане давно любили. Народ помнил, как свободно она опустошала свой кошелек, помогая нуждающимся, как часто говорила от имени лишенных голоса и слабых. Идентичность уровня ее нравственных качеств с уровнем остального населения крайне мало волновала лондонцев, - настолько приятной, насколько и прекрасной женщине многое можно было простить. Получавшие порочное удовольствие от откровенных загулов покойного короля собутыльники совершенно не разделяли осуждения Ричарда по отношению к самой веселой возлюбленной бывшего монарха и его стремления прилюдно заклеймить ее блудницей. Своим поступком герцог только расшевелил сочувствие населения к несчастной.

Этого сочувствия Джейн не ожидала. Потрясенная и не верящая глазам она нерешительно остановилась. Благословенная Мария, они были с ней! Они находились на ее стороне! Глаза Джейн наполнили слезы. Она сморгнула их и робко улыбнулась толпе.

Глава девятая

Вестминстерское убежище, июнь 1483 года

Под воздействием напряжения шести недель в убежище отношения Бесс с матерью стремительно испортились. Но для девушки это не имело никакого значения. Она любила своего дядю и даже в худшем кошмаре не видела в нем угрозу для семьи. Нет, не попытайся мама пойти наперекор папиному завещанию, ничему из происходящего сейчас случаться бы не потребовалось. Как только мамин страх схлынет, конечно же, Елизавета все поймет, оставит жилище аббата Эстенея и займет принадлежащее ей при дворе по праву место королевской матушки.

Но так до сих пор не случилось. Вскоре Бесс поняла, что матушка не собирается покидать убежище, пока не выжмет из дяди Дикона и Совета столько уступок, сколько вообще возможно получить. Девушка оцепенела, ни к чему не стремясь сильнее, чем к дистанцированию от материнских лавирований. Но она не могла заставить себя самовольно покинуть убежище, бросив там брата и маленьких сестер. Те являлись еще крошками и смотрели на нее с выражением, подобным обращенному к матушке. Говоря правду, дело вращалось вокруг проблемы посерьезнее. Как может Бесс просто уйти и оставить их таким образом? Нет, у нее нет выбора, лишь ждать, когда матушка придет в чувство.

Погрузившись в заботу о трех младших сестрах, Бесс не сразу осознала значение посещений леди Стенли и поняла правду. Ее открыла Джейн Шор. Она предположила, что Бесс пользуется доверием королевы и посчитала добрым жестом успокоить ее и уверить, что не стоит бояться, что все обязательно образуется и что Уилл должен победить.

Бесс была поражена. Уилл Гастингс ненавидел матушку, зачем ему входить с ней в направленный против Дикона заговор? Девушка вызвала Елизавету на разговор и потребовала ответов на вопросы, которые мать предоставить отказалась. Бесс испытала полную ярости и горечи обиду, - почему в семнадцать лет с ней продолжают обращаться как с ребенком?

В чем конкретно заключается цель заговора? Как далеко мятежники намерены пойти? Именно эти вопросы Бесс задала матери, но без толку. Необходимость спрашивать отсутствовала, она уже знала ответ. Чтобы матушка со своими родственниками вернулась к власти, Дикон должен был погибнуть. Они не осмелятся оставить его в живых. И как ей поступить? Предать родную мать и сводного брата Тома? Как может Бесс это сделать? Но если девушка промолчит, и Дикон умрет, как она будет жить дальше?

На следующее утро Бесс поднялась с запавшими глазами и очень бледная, тем не менее, придя к хрупкому решению. Жизнь Дикона перевесила верность матушке. Следовало найти какой-нибудь способ предупредить его, даже если данный шаг принесет ей вечную ненависть матери.

Все утро Бесс мысленно сочиняла письма с предупреждениями, способные оповестить Дикона о грозящей ему опасности, не изобличая участие матушки, но затем в середине дня после обеда пришло известие о собрании Совета в Тауэре. Принцессе вдруг показалось, что мир и живущие в нем люди сошли с ума. Чтобы именно Дикон отправил Уилла без суда на плаху...даже не на плаху, а на запачканную кровью колоду! Она содрогнулась, обнаружив, что не может прогнать озноб. Еще два месяца назад был жив папа, а сейчас все кардинально изменилось и стало чужим, Бесс окружил пейзаж без единого различимого знакомого ориентира, кошмар, рассеять который не под силу дневному свету.

Что напугало сильнее всего, так это ответная реакция матушки на гибель Гастингса. Елизавета не заплакала, не разозлилась, лишь взглянула на дочь и произнесла подозрительно глухим голосом: 'Значит, свершилось'. И ни слова больше.

Бесс и Сесилия никогда не видели Елизавету в похожем состоянии, поэтому ощущали растерянность. Казалось, что ее накрыло потрясение, согласились друг с другом девушки, но почему смерть Гастингса повлияла на матушку так глубоко? Она ненавидела Гастингса и не может скорбеть о нем. Разумеется, заговор провалился, но у нее нет причин страшиться за себя. Какое бы Дикон не выбрал наказание для Мортона, Джейн Шор и остальных заговорщиков, Елизавета являлась матерью короля, обладающей полным правом на плетение интриг, кто лучше, чем она осведомлен об этой детали? Кроме того, Том до сих пор находится в безопасности, избегая преследующих его людей. Так почему матушка легла в постель, отказываясь от пищи и напитков? Почему она устремила взгляд в пространство, будто заколдованная или наблюдающая не существующих призраков?

Утром в понедельник группа из духовных лиц и знати снова навестила жилище аббата. Бесс встретила их в трапезной и внимательно выслушала жаркие уговоры архиепископа Кентерберийского выйти с братом и сестрами из убежища. Он серьезно заверил принцессу, что их госпоже матушке не стоит бояться. Лорд Регент охотно простит ее попытку совершить измену и не будет стараться отомстить женщине. Здесь вмешался Джон Говард, заметив, что, даже если девочки не послушаются, юному герцогу Йорку следует обязательно покинуть приют. Ребенок не имеет права претендовать на убежище, подчеркнул посланец, ведь он не способен на зло.

Бесс поняла, - на материнский отказ вполне вероятно не посчитают нужным обратить внимания. Поэтому ее задача - заставить Елизавету прислушаться к голосу разума. Девушка не испытывала сомнений, - Дикону необходимо присоединиться в Тауэре к Эдварду. Деятельный и живой ребенок, с обычной долей любознательности и озорства в поведении, он чувствовал себя в заключении крайне несчастным. Но за что ему такое? Почему мальчик должен расплачиваться за безумные идеи мамы?

Взяв с собой для моральной поддержки Сесилию, Бесс отправилась в материнскую спальню, мысленно выстраивая логическую цепочку доводов в пользу разрешения Дикону уехать к брату. К ее огромному удивлению, заготовленные слова не потребовались. Елизавета молча выслушала дочерей и затем почти равнодушно спросила: 'Он хочет поехать?'

Бесс кивнула. 'Да, мама, конечно, хочет'. Мы все этого жаждем. Слова повисли у нее на языке, девушка прикусила губу и стала ждать.

'Почему бы нет? Какая сейчас разница?'

Девушки обменялись тревожными взглядами. Действия матушки так необъяснимы! Сесилия кашлянула и смущенно рискнула: 'Не можем ли и мы уехать, мама? Через шесть дней состоится коронация Эдварда. Вы же не пожелаете ее пропустить?'

Она вздрогнула, ибо Елизавета начала хохотать, натужно и безрадостно, так же леденяще, как и необъяснимо. 'Коронация? Не состоится никакой коронации. По меньшей мере, для Эдварда...' Королева повернула голову на подушке в другую сторону и пробормотала: 'Да, разрешите Дикону уехать, раз он того желает. Возможно, это поможет Эдварду - находиться рядом с братом, когда он услышит...'

Бесс решила, что будет лучше не оказывать на матушку давления в вопросе оставления убежища. Благоразумнее дождаться, пока она снова не вернется в прежнее состояние. Принцесса торопливо удалилась, прежде чем Елизавета передумает, отослав Сесилию помогать Дикону собираться, тогда как сама возвратилась в трапезную - сообщить архиепископу Кентерберийскому и лорду Говарду, что ее маленький брат поедет с ними.

Сейчас Бесс остановилась, глядя через восточное окно трапезной, как Дикон выходит на двор аббата. Он подпрыгивал подобно резвому жеребенку, умудрившись запутать архиепископа Кентерберийского в прикрепленном к ошейнику своего пса длинном поводке,. Бесс усмехнулась, но ее улыбка погасла, когда взгляд окинул всю комнату. Из двери, ведущей на кухню, появилась четырехлетняя сестренка Екатерина. Девочка зажала в ладошке засахаренные апельсиновые корочки, что не мешало малютке стараться удержать крайне раздраженного серого котенка. Старшая сестра вздохнула, им всем следовало уйти с Диконом. Каким-либо образом необходимо заставить матушку понять это, необходимо- Бесс услышала, как ее окликнули и, обернувшись, заметила стоящего на пороге Джона Говарда.

'Есть здесь какое-нибудь место, где возможно поговорить с глазу на глаз?'

Бесс кивнула. 'Если хотите, пойдем в Иерусалимскую палату'.

Ее обрадовало, что Джон Говард задержался перемолвиться, она питала к нему огромную симпатию, Джон был другом отца, отличался грубоватой прямолинейностью в разговоре и очень походил на старшего дядюшку. Бесс относилась к нему именно так, в отличие от ее родных дядей. Она не испытывала привязанности ни к одному, из братьев матери, в глубине души даже немного стыдилась нелюбимых народов родственников Вудвиллей, предпочитая думать о себе, как о представительнице рода Плантагенетов. Среди братьев отца девушка никогда не любила дядю Джорджа и, хотя Дикон всегда являлся ее любимым членом семьи, она ни разу всерьез не считала его дядей. Слишком молод он был для этого, всего на тринадцать лет старше племянницы. Но Джон Говард всецело отвечал требованиям Бесс, пусть и напуская на себя не терпящую легкомыслия резковатую манеру, но, она чувствовала, втайне наслаждаясь обращением как к дяде Джеку.

Сейчас Джон не создавал очень благостного впечатления, глядя крайне встревоженно. 'Твой дядя попросил меня побеседовать с тобой', - буркнул он внезапно. 'Есть нечто, что ты обязана знать, девочка. Стиллингтон собирается выступить перед заседанием Совета после полудня, значит, в Вестминстере все будет известно к вечеру, а Дикон не хочет, чтобы ты услышала это таким образом, узнав перетолкованные отчеты, которые принесут лишь больше горя'.

'Мне не нравится, как это звучит', - обеспокоенно произнесла Бесс.

'Понравится еще меньше, когда я закончу', - угрюмо пообещал Говард, 'но тут ничем не помочь, Бесс. Тебе следует знать. Это относится к твоему батюшке. Все мы рождаемся, чтобы грешить, все имеем какие-то слабости. Слабостью твоего батюшки являлись женщины. Прости мне такую откровенность, но иначе я не умею. Он согрешил, женившись на твоей матери и причинив ей боль, только умножившуюся в отношении тебя, твоих братьев и сестер. Эдвард не был свободен, девочка. Более, чем за два года до церемонии его венчания с твоей матушкой в Графтон Мэноре, он обручился с другой девушкой. С леди Элеонорой Батлер, дочерью графа Шрусбери. Они произнесли свои обеты перед Стиллингтоном, и чтобы заставить его молчать, твой батюшка назначил старика канцлером. Он больше двадцати лет держал язык за зубами, зная о юридической неправомочности брака и о-'

К Бесс наконец вернулся голос. 'Господи на небесах, о чем вы говорите? Что батюшка обручился с этой...этой Элеонорой Батлер, а потом женился на матушке, прекрасно зная о статусе незаконнорожденных для детей от подобного союза? Вы хотите, чтобы я этому поверила? Поверила, что батюшка так со мной поступил, так с нами со всеми поступил?'

От ее прорезавшегося вскрика Говард вздрогнул и потянулся к девушке, но она отпрянула, покачав головой.

'Нет...я не верю этому! Папа бы никогда этого не сделал, никогда!'

'Бесс...'

'Нет!' Девушка продолжила отступать, но споткнулась, ничего в тумане слез не видя. 'Это неправда! Неправда!'

Сесилия перевязывала носовой платок, дергая его дрожащими пальцами и туго скручивая, почти до тонкости линии жизни.

'Бесс...Бесс, не могли ли мы ошибаться в отношении дяди Дикона? Не мог ли папа ошибиться, так ему доверяя? Не извлекает ли он выгоду от этой лжи, ведь тогда перед ним принадлежащий Эдварду трон?'

'Нет!' - яростно и почти отчаянно ответила Бесс. 'Не могу поверить такому о нем, Сесилия, не могу! Наверняка Стиллингтон как-то убедил Дикона в истинности своих слов. Поверить противному - что он заставил состряпать подобный навет, лживо присягнуть в нашей законнорожденности, чтобы стать королем...' Звук ее голоса прервался.

Сесилия не обладала уверенностью Бесс, она являлась страстной любительницей чтения, а мировая история сочилась рассказами о достойных людях, не сумевших устоять перед соблазном золотого блеска короны. Но ей хотелось верить, необходимо было верить в лучшее, также сильно, как и сестре. Если папа мог так ошибиться в дяде Диконе... Мысль пугала.

'Надо сообщить матушке', - хрипло сказала она. Бесс кивнула.

Елизавета поднялась, только чтобы попрощаться с сыном, после чего вновь легла. Она была облачена лишь в сорочку, светлые волосы лежали на спине не расчесанными и спутавшимися, демонстрируя безошибочно распознаваемые седые пряди. Дочерям, выросшим на примере безупречной красавицы, холодной, изысканной и совершенной, словно обработанная ювелиром слоновая кость, эта изможденная женщина средних лет казалась незнакомкой, слушающей их с равнодушным молчанием, даже почти не замечающей.

'Мама? Мама, вы понимаете о чем я говорю? Мама, они хотят лишить Эдварда короны!'

'Да, Бесс, я с первого раза тебя услышала'. Елизавета медленно села, приложила пальцы ко лбу и сморщилась. 'Сесилия, принеси мне тот стеклянный флакон. В нем находится розовое масло. Голова раскалывается'.

Ожидая истерических припадков, гневных всплесков и слез, Бесс и Сесилия не верили этому почти безразличному и пугающему бесстрастностью согласию. Сесилия послушно принесла флакон, примостилась рядом с матерью и начала втирать душистое вещество в виски Елизаветы. Бесс устроилась на другой стороне кровати. 'Мама, мне кажется, что я помню, как епископа Стиллингтона посадили под стражу вскоре после казни дяди Кларенса. Не похоже ли, что он затаил за это на папу обиду? Подобное толкование объяснило бы причину сочинения им такой истории, как и причину...'

Елизавета откинулась на подушки. 'Роберт Стиллингтон, епископ Бата и Уэллса. Я пыталась сказать Неду, все сделала, только на колени перед ним не падала. Прислушался он ко мне? Нет...Сказал, что не хочет иметь на руках кровь Стиллингтона. Еще сказал, что нам нечего его бояться'. Она нервно рассмеялась. 'Нечего бояться! Повтори мне это, Нед, объясни, как собирался сохранить корону для своего сына! Тебе придется тысячу лет гореть в аду, прежде чем ты сможешь искупить зло, причиненное мне и моим близким. Но для получения моего прощения окажется мало и тысячи лет...'

'Мама...мама, что вы говорите? По вашим словам, епископ Стиллингтон рассказывает правду?'

Елизавета закрыла глаза. 'Разумеется, он рассказывает правду', - ответила она устало. 'Почему, с твоей точки зрения, я была вне себя после смерти Неда, почему боролась как безумная, пытаясь лишить Глостера регентства? Я знала...знала, вопрос шел лишь о времени, пока Стиллингтон не выступит, пока он'

'Нет!'

Сесилия лишилась дара речи, но Бесс сильно встряхнула ее голову, сама всем телом дрожа.

'Нет', - выдохнула она. 'Я вам не верю! Папа бы никогда так не поступил! Я знаю, не поступил бы!'

Елизавета открыла глаза и сфокусировалась на старшей дочери с яростью, тем более ожесточенной, что она слишком долго подавлялась. 'Ты ничего не знаешь! Ты никогда не видела Неда таким, каким он был на самом деле, никогда! Замечательно, думаю, настало время сказать о нем правду, о вашем драгоценном любимом отце, который не мог поступить неправильно!'

'Правда в том, что он являлся человеком, заботящимся исключительно о своих собственных удовольствиях, большинство которых обреталось между женских ног! Мы прожили в браке девятнадцать лет, и он с первого же года нашего союза встречался с девками на стороне. Не потому что не получал желаемого в моей постели - получал. Ему никогда не было достаточно одной женщины. Нед наполнил двор распутницами, и это если не вспоминать о соблазненных женах друзей, кого он отдавал Гастингсу или моему Тому, когда уставал от них. Нелл Батлер просто была одной из многих, прославившейся только потому, что оказалась достаточно целомудренной, дабы отказать ему в постели, пока Нед не согласился на помолвку, а затем достаточно глупой, дабы позволить уговорить себя на молчание. Он лег с ней и пресытился, после чего женился на мне, слишком уверенной в собственных силах, чтобы Нед мог такую пропустить, он-то, который никогда никого не пропускал и никак из-за этого не страдал.

Когда Кларенс это выяснил, Нед обрек его на смерть, чтобы таким образом сохранить тайну, но заупрямился, когда речь зашла о молчании Стиллингтона, и это', - Елизавета широко обвела рукой границы спальни аббата, - 'результат упрямства вашего батюшки. Я жила с ним и родила ему десять детей, смиряясь с его изменами. Даже воспитывала его незаконных отпрысков от других женщин, когда он просил этого у меня и вот...вот - моя награда, вот наследство, им мне оставленное. Таков человек, представляемый вами Господом Всемогущим, совершенным отцом!

Чудесно, только я измучилась, поддерживая его и произнося ложь ради него. Ваш брат никогда не наденет корону, и все оттого, что его батюшка пролетел сквозь жизнь, словно чертов олень на гону! А ты, моя дочь, однажды надеявшаяся стать французской королевой, ты должна взглянуть ниже, привыкая слышать, как народ называет тебя незаконнорожденной, хотя раньше он считал тебя принцессой, и все это не моя вина! Когда захочешь вознести благодарность, обрати слова к наиболее заслуживающему ее человеку... к своему отцу, прокляни его Господь!'

'Мама, перестаньте!' начала рыдать Сесилия. 'Ради Бога, не говорите больше ничего! Пожалуйста!'

Елизавета тяжело дышала, крайне изнурив себя бешенством вспышки. Вдруг вся ее ярость ушла, она ощущала слабость, усталость и легкое подташнивание.

'Хорошо', - вяло ответила королева, - 'но теперь вам известна правда...'

Бесс пришлось подвинуться. Но от потрясения ее тело онемело, встретившийся с материнским взгляд невидяще сверкал. Елизавета почувствовала угрызения совести, поймав себя на желании прибегнуть к более щадящим выражениям, даже не произносить некоторые из них. Бесс всегда была любимицей Неда, кроме того, она выглядела больной, действительно производя впечатление плохого самочувствия. Мать потянулась к ней, но вернувшее Бесс к жизни прикосновение заставило девушку резко отпрянуть.

'Хотите, чтобы я возненавидела папу', - прошептала она. 'Возненавидела за разрушение наших жизней. Ладно, может быть, я его уже ненавижу...Не понимаю, что сейчас к нему чувствую. Не-' Ее голос надломился и окреп. 'Но одно я понимаю прекрасно. Какие бы чувства я к нему сейчас не испытывала, я ненавижу вас за то, что вы рассказали!'

Решение судьбы заговорщиков не отняло у Совета много времени. Джон Мортон и Томас Ротерхэм оказались более удачливы, чем того заслуживали. Оба они являлись епископами Святой Римской Католической Церкви, а большинство членов Совета, особенно их соратники по духовному званию, опасались проливать кровь пастырей. Так как Ричард это нежелание разделял, он не стал возражать против предложения вывести Мортона и Ротерхэма из-под удара топора.

Вскоре заседающие пришли к соглашению, что Ротерхэму придется задержаться в Тауэре. Случай Мортона представлял большие сложности, - он был намного опаснее слабого Ротерхэма. Удачный выход исходил со стороны Бекингема. Почему бы не отправить Мортона под стражей в его собственный замок в уэльском Брекноке? Он располагался в уединенной области, далеко от Лондона и дарил возможности образцового места заключения для слишком умного священника-ланкастерца. Совет в несвойственном ему единогласии предложение Бекингема принял, передав Мортона под дальнейшее попечительство герцога.

Настоящей проблемой стала судьба лорда Стенли. Когда все замешанные в заговор были задержаны и допрошены, выяснилось, что направленные против него доказательства носят более косвенный характер, чем представлялось прежде. Он находился в подозрительно близкой связи с Мортоном последние две недели, но, видимо, не успел впутаться в интригу с головой. А если и успел, то очевидные улики его участия не столь глубоко пустили корни. Не оставляла сомнений вовлеченность супруги Стенли, а вот сам он продолжал вызывать вопросы. Был ли лорд настолько хитер, что предпочел скрыться за спиной жены, используя ее в качестве посредницы, тогда как лично мог отречься от участия, появись в этом необходимость? Или же леди Стенли действовала по собственной инициативе? Все сходились во мнении об ее способности на подобный шаг, если не на еще более кардинальный поступок!

Маргарет Бофор являлась второй женой лорда Стенли. Их брак заставил взлететь как брови членов общества, так и их подозрения. Вызывающая споры новая леди Стенли была дамой, чья преданность, необратимо подпитываемая голосом крови, принадлежала свергнутой династии Ланкастеров. Она происходила из семьи Бофоров, находясь в двоюродном родстве с казненным после битвы при Тьюксбери герцогом Сомерсетом. Когда Маргарет исполнилось всего двенадцать лет, Гарри Ланкастер выдал ее замуж за своего уэльского сводного брата, Эдмунда Тюдора. На следующий год юная супруга подарила жизнь сыну, названному в честь монаршего дядюшки Генрихом. На данный момент ему уже перевалило за двадцать пять, и он много лет проживал под опекой герцога Бретани. После гибели на Кровавом лугу Тюксбери принца Эдуарда отпрыск Маргарет Бофор и Эдмунда Тюдора внезапно стал относительно значимой персоной, - в его жилах текла вся оставшаяся от Ланкастеров кровь. Поэтому не удивительно, почему король Франции засвидетельствовал серьезную заинтересованность в приглашении молодого человека в свою страну. Эдвард также доказал пылкость в завлечении в руки этого последнего побега ланкастерского дома, но герцог Бретани проявил не меньше сноровки в рассмотрении выгод обладания такой ценной политической пешкой. Таким образом, Тюдор оказался в изгнании при бретонском дворе, тогда как его матушка вышла замуж во второй раз, сочетавшись с сэром Генри Стаффордом, дядюшкой герцога Бекингема. В настоящий момент она соединилась узами брака со Стенли, и собравшиеся 16 июня в тауэрской палате заседаний Совета люди задавались вопросом, являлся ли тот ее добровольным сообщником или же нечаянной жертвой.

'Ваша Милость...' Епископ Расселл склонился к Ричарду через стол. 'Я действительно не знаю, насколько глубоким было участие лорда Стенли, находился ли он в сговоре с Мортоном или оказался повинен не более, чем в недостаточно верно вынесенном суждении, в неспособности сдержать в узде поступки своей супруги. И так как я не знаю, то думаю, нам следует опереться в его отношении на презумпцию невиновности. Реальность слишком неопределенна, дабы выносить здесь какое-либо иное толкование'.

Бекингем нахмурился, создавая впечатление, что он сейчас начнет спорить. Однако большинство других окружающих стол лиц отражали неуверенность Расселла. Если бы для Стенли нашлись оправдания, они ощутили бы значительное облегчение. Потрясение от внезапной казни Гастингса еще не сошло. Ричард мог это понять. Слишком мог хорош понять.

Он коротко кивнул. Ему совершенно не хотелось спорить на эту тему с Советом и требовать еще большего кровопролития. Стенли того не стоил. Почему бы не проявить к нему милосердие, лучшее, в чем ему отказано? Ричард поймал себя на изучении вида из окна. Внизу в лучах солнца и тенистых овалах лежал тихий тауэрский луг, и он несколько мгновений наблюдал, как, предшествуя грядущим сумеркам, свет намечает дорожку на траве. Вокруг щедрой рукой был насыпан песок, скрывающий кровь, тремя днями ранее алой рекой пролившуюся на почву. Ричард сглотнул и отвернулся.

'Хорошо, это относится к Ротерхэму, Стенли и Мортону', - живо вмешался зять Ричарда, герцог Саффолк. 'Все, что должно сделать затем, - ввести в силу Билль о лишении гражданских и имущественных прав в отношении Гастингса на собрании парламента-'

'Нет', - ответил Ричард так резко, что все головы повернулись в его сторону. 'Я не собираюсь лишать Гастингса прав'.

Саффолк был захвачен врасплох. 'Это будет самым великодушным для его семьи наказанием, но, одновременно, составит значительную денежную сумму. Гастингс обладал большим состоянием, и реквизиция его владений поспособствовала бы наполнению опустошенных набегом Вудвиллов на казну сундуков...'

'Я не собираюсь лишать Гастингса прав', - сжато повторил Ричард. 'Не хочу заставлять расплачиваться за его измену вдову и детей'. Прозвучавшая интонация на корню убила возможность дальнейших обсуждений. Воцарилось внезапное молчание, которое нарушил Бекингем.

'Осталось разобраться с еще одним вопросом, мои господа. Накануне мы проводили голосование, предъявлять или нет обвинение в государственной измене Энтони Вудвиллу и Грею. По настоянию епископа Мортона обвинение отклонили. Сейчас мы знаем, что у него был скрытый мотив, выражающийся в тайной поддержке королевы, рожденной в семье Вудвиллов. Поэтому, я бы предложил снова провести это голосование'.

Бекингем замолчал, ожидая увидеть, не подумает ли кто с ним спорить. Никто не решился. Ричард окинул взглядом сидящих за столом и заметил, что все глаза устремлены на него, в надежде, что ответ останется за ним. Он может проследить, чтобы Энтони Вудвилл и Дик Грей заплатили ценой своих жизней за предательство Елизаветы Вудвилл, или же даровать им помилование, которого верил - они не заслуживали.

'Мой господин Бекингем говорит от моего имени', - мрачно добавил Ричард. 'Лично я бы предъявил им обвинение'.

Последовавшее голосование стало подтверждением воли Ричарда. Энтони Вудвилл, Дик Грей и Томас Вон были обвинены за время меньшее, чем потребовалось бы для обхода стола, чтобы от каждого услышать его согласие на постановление или же отказ в нем.

Бекингем отодвинул свой стул, взглядом ища глаза Ричарда. Тот кивнул, и герцог улыбнулся.

'А сейчас, мои господа', - объявил он, - 'к Совету желает обратиться доктор Стиллингтон. Он намеревается совершить признание, какое вам было бы крайне интересно выслушать. Я обещаю'.

Глава десятая

Лондон, 1483 год

22 июня монах Ральф Шаа, брат нынешнего лондонского лорда-мэра, поднялся по ступеням к проповедническому возвышению у креста святого Павла и начал свою речь перед притихшей в ожидании толпой. Он избрал для выступления библейский текст: 'Незаконное семя не должно взойти' и, в сиянии летнего солнца, открыл столичному люду подробности тайной помолвки, сообщенные шестью днями ранее Совету епископом Стиллигтоном.

Они мало удивили прихожан, город несколько дней пылал слухами. Некоторые обрадовались. Другие, циничные и надеявшиеся обогатиться в беспорядке правления юнца, позубоскалили над злосчастным обручением, как над затеей, сказкой, сочиненной, чтобы узаконить присвоение Ричардом короны племянника. Большая часть лондонцев осторожно свершившееся одобрила. Герцог был взрослым претендентом, доказавшим свои способности, обладавшим славой благородного и справедливого человека, тогда как Эдвард представлял собой неопытного юнца, воспитанника и выдвиженца Энтони Вудвилла. Ему сочувствовали, но общей реакцией стало облегчение, - еще не потускнели воспоминания о смутных временах, пережитых Англией при последнем короле-мальчике.

Через три дня в Вестминстере состоялось объединенное заседание палаты лордов и палаты общин, единодушно одобрившее обращенное к Ричарду ходатайство принять корону. На следующий день делегация знати, духовенства и горожан собралась в замке Байнард. Как раз здесь двадцатью двумя годами ранее единообразное посольство предлагало взойти на престол брату Ричарда, сейчас это предложение адресовалось самому Ричарду. Он согласился, назначив начало своего правления на четверг, 26 июня.

Анна стояла посреди спальни и совершенно не была довольна обозреваемой картиной. Перед ней находились внушительная перьевая кровать, накрытая богато вышитыми одеялами, фламандский ковер, ярко затканный золотом и зеленью, и стены, увешанные дорогими гобеленами. Тем не менее, комнате не хватало залитых солнцем окон и высокого потолка ее спальни на Кросби Плейс. Замок Байнард был построен почти тремя столетиями ранее, предназначаясь для обороны, и не важно, насколько роскошная стояла в нем мебель, по удобству он никак не мог сравниться с их домом на Бишопгейт Стрит.

Тем не менее, комната хранила для Анны множество воспоминаний. Именно в этой постели они с Ричардом теплой апрельской ночью одиннадцать лет назад подтвердили свой брак. 'Одиннадцать лет', - прошептала молодая женщина и в изумлении покачала головой. Глаза неожиданно наполнили слезы.

'Анна?' Вероника смотрела на нее с не поддающимся сокрытию сочувствием. 'Анна, не хотите ли об этом поговорить?...' Она остановилась, увидев, что на столе лежит открытым маленький ларец, содержащий мягкие тканевые салфетки, используемые герцогиней во время ее ежемесячных недомоганий. Вероника все поняла и почувствовала резкую боль так близко, словно могла в равной степени разделить разочарование Анны. Та недавно призналась в двухнедельной задержке, и, хотя согласилась, что для надежды еще слишком рано, Вероника точно знала, - ожидание в ее душе присутствует.

'Мне жаль, дорогая', - бесхитростно сказала она.

'Нет, Вероника, не надо. Я благословлена единственным сыном. Время смириться, что на то была воля Божья, и перестать разбивать сердце о том, чего не может случиться'. Слова Анны звучали бодро, прозаично и не несли в себе упрека. Прикрыв крышку ларца, она поставила его на пол, с глаз долой.

'Но перестать надеяться я не могу', - повинилась Анна. 'Завести ребенка сейчас, Вероника, именно сейчас... Это бы действительно оказалось даром Господним, заветным знаком правоты Ричарда в принятии короны. Думаю, если бы у меня появился младенец, я бы тогда не так возражала...' Предложение не получило завершения, но Вероника закончила его за подругу.

'Против королевского сана? Анна. Анна, не смотрите так удивленно. После тринадцати лет неужели вы считаете, я не изучила ваших сердца и мыслей?'

'Ричард никогда не должен узнать!' - выпалила Анна и сразу об этом пожалела. Вероника была последней на свете, кто выдал бы ее тайну. 'Прости меня, я знаю, что ты никогда не обманешь моего доверия. Просто я не хочу, чтобы Ричард догадался о направлении моих дум, о том, что я не нахожу счастья в мыслях о короне. Что я тоскую по Миддлхэму и жизни, которую мы там вели...'

Отразившееся на лице Вероники сочувствие вызывало опасение в приглашении себя пожалеть. Анна сделала глубокий вдох и очень ровно произнесла: 'Но я не имею права жаловаться. Ты видишь, Вероника, я совершила все, чтобы убедить Ричарда в необходимости принять корону'.

'Какой выбор у вас был, Анна?' Вероника прошла к окну. Она знала, что Ричард официально передал Большую Печать канцлеру Расселлу, и произнесла: 'Заседание состоялось. Канцлер Расселл выступил вместе с епископом Стиллингтоном и остальными. А...' Она замешкалась, найдя странным говорить о Ричарде, как о 'короле', но больше не чувствуя удобным просто использовать его имя. Вероника остановилась на '...ваш муж', прибавив, скрывая смущение: 'Он уехал? Почти четыре часа, куда он отправился так близко к ужину?'

'В Тауэр', - нехотя ответила Анна. 'Встретиться с племянником'.

'Да'. Наступило продолжительное молчание. 'Думаете...это благоразумно?'

Анна подняла взгляд и медленно покачала головой. 'Нет, не думаю. Но Ричард чувствует, что сильно задолжал Эдварду'.

Вероника ничего не сказала, но мимолетное внимание к ее лицу предоставило бы информацию, занявшую целые тома книг. Минуту спустя Анна присоединилась к подруге у окна. Внизу во внутреннем дворе находился также герцог Бекингем, но она видела одного Ричарда.

'Брат Ричарда был королем, сотканным из противоречий, Вероника. Множество людей ненавидели его, он многократно подвергался клевете, обвиняясь противниками в несовершенных им прегрешениях. Но он имел счастье оставаться по-настоящему равнодушным к этим наветам. Видишь ли, он не заботился о том, что думают о нем другие, и данное свойство сберегло его от моря горестей. Он просто не заботился', - повторила Анна, словно сама себе не верила, изумляясь, как подобное можно понять.

'Но Ричард заботится', - заметила Вероника, и Анна кивнула.

'Да', - согласилась она. 'Ричард заботится'.

Вероника отвела взгляд от встревоженного лица Анны и вернулась к оживлению внизу, во внутреннем дворе. Ее помыслы занимали местные слухи. Как только опасность заговора Гастингса-Мортона осталась позади, Ричард отправил в Йорк извещение о необходимости отложить прибытие в столицу войск. Он желал удостовериться, что таким образом не возникнет вопрос запугивания, и никто не сможет обвинить его в требовании короны, подкрепленном присутствием в городе армии. Тем не менее, Вероника понимала, - на любом постоялом дворе или в питейном заведении она сумеет обнаружить хмельных постояльцев, уверенных, - Ричард с самого начала собирался захватить корону племянника.

В сплетнях и домыслах истину никогда не найти, подумала она и вздохнула. Лондон всегда являлся плодородной почвой для слухов, но Веронике не доводилось прежде наблюдать его настолько ими изобилующим, даже в дни низвержения Джорджа. На поверхность снова выплыла клевета, с чьей помощью династию Йорков пытались запятнать еще двадцать лет назад, - навет о незаконнорожденности Эдварда, появившегося на свет от интрижки герцогини Йоркской с лучником из Руана. Ричард пришел в ярость, но не больше брата преуспел в выслеживании источника очага этого пожарища, после чего порывисто настоял на переезде Анны из дома в Кросби Плейс в жилище матери - замок Байнард. Данный шаг, по мнению Вероники, лишь причинил подруге неудобства, продемонстрировав уязвимость герцога перед праздной пьяной болтовней.

'Я знаю, он не привык, чтобы люди интересовались причинами его действий, Анна, но боюсь, что с настоящего момента ему следует научиться ожидать этого. Такова неприятная сторона царствования'.

'Да', - мрачно ответила Анна. 'Я знаю'.

Возвратившись взглядом к внутреннему двору, Вероника увидела, что Ричард удалился, но Бекингем продолжал медлить. Он из породы людей, - заметила она про себя ворчливо, - притягивающих всеобщее внимание, словно некий редкий цветок, который долго находился в небрежении, а сейчас в свете человеческого интереса начал разрастаться. За подобными созданиями нужно заботливо ухаживать, хотя слишком часто они так жадно погружаются в почву, что оттесняют окружающие растения в глубокую тень. Тем не менее, Вероника должна была признать за Бекингемом чутье на способы притягивания к себе внимания. Разве не взял он слуг Уилла Гастингса в свой дом, не прошло и нескольких часов после смерти их господина? Такому драматичному яркому шагу мог бы позавидовать сам Делатель Королей. Как же он, наверное, страдал из-за долгого запрета покойного короля занимать принадлежащее ему место под солнцем, подумала Вероника и выпалила: 'Френсис считает, за всплеском нелепых сплетен о вашей госпоже свекрови, как о неверной супруге, может стоять Бекингем'.

Увидев, как Анна нахмурилась, Вероника поспешила прибавить: 'Мы не ставим под сомнение его верность. Френсис первым признает стойкость Бекингема в поддержке Ричарда. Но, вместе с тем, он является человеком, обладающим бешеной гордыней и всеми причинами для неприязни к его брату, покойному королю. Не думаю, чтобы герцог очень сожалел о замаранности имени Эдварда, в самом деле, не думаю'.

'Френсис не любит Бекингема', - с вызовом отметила Анна, но Вероника отказалась хвататься за наживку.

'Нет', - легко согласилась она, - 'не любит. А вы, Анна?'

Анна ответила не сразу. 'Я обязана ему жизнью моего мужа', - произнесла она, в конце концов, - 'обязана настолько, что никогда не сумею расплатиться. Но нет, Вероника. Нет, я не люблю его'.

Вероника была вынуждена спросить: 'Любит его Ричард?'

'Не знаю', - задумчиво ответила Анна. 'Сомневаюсь в этом, даже не думала задать ему подобный вопрос. Ричард всю жизнь верен достойным того людям, а Бекингем находился на его стороне, когда данная приверженность могла обойтись очень дорого'.

Вероника тут поспорить не могла. Она кивнула, наблюдая, как Бекингем совершает свой яркий отъезд, сопровождаемый столь многими сподвижниками, что внутренний двор показался объятым цветными всполохами узла Стаффордов.

'Хотела бы я', - произнесла вдруг Вероника, 'чтобы ваш муж не ходил сегодня в Тауэр. Боюсь, как бы он об этом не пожалел'.

Анна посмотрела на нее. 'Я тоже, Вероника'.

Джон Арджентайн являлся единственным из слуг, выбранных Энтони Вудвиллом, которому позволили остаться с Эдвардом. Он приветствовал Ричарда с почтением, но глаза его дружелюбием не светились, свидетельствуя об оскорбленности, что не предоставлялось возможным предъявить вслух.

'Ваш племянник наверху, в спальне, Ваша Милость. Желаете, чтобы я его к вам позвал?'

'Да, доктор, пожалуйста', - отрывисто произнес Ричард, реагируя себе вопреки, на чужую невысказанную враждебность.

Обнаружив, что остался в комнате один, Ричард уже начал присаживаться, но потом передумал. По столу задул сквозняк, разметав вместе с гусиными перьями листы бумаги и несколько открытых на середине книг. Это были тома, предназначенные совсем не для детей, как увидел герцог. По всей вероятности, Эдвард являлся для своего возраста очень начитанным. Но он - сын короля, значит, с рождения воспитывался ради дня, когда наденет корону.

Ричард резко направился к окну, распахнул ставни и воззрился на расположенные внизу сады коннетабля. Его нервы были настолько натянуты, что он слишком круто обернулся, когда за спиной хлопнула дверь.

Дикон родился почти на три месяца позже, чем сын Ричарда, Нед, но обгонял кузена, как в росте, так и в весе, обещая унаследовать отцовский гигантизм. Не менее симпатичный подросток, сейчас он выглядел основательно перепачканным, покрывшись до колен грязью, измазав лицо и набрав волосами солому.

'Боже Милосердный, Дикон! Что ты делал?'

При звуке голоса Ричарда мальчик вздрогнул, с испугом оглянувшись. Он дергал за длинный поводок, вталкивая в дверной проем сопротивляющегося спаниеля. Наконец, он позволил псу расслабиться, произнеся: 'Дядя!' Выдавая в интонации поражение, но ни на секунду не встревоженность, Дикон осторожно вытер руки о полы камзола и подошел вежливо поприветствовать Ричарда.

'Я был внизу - в Львиной Башне. Они кормили больших кошек. Огромными кусками вот такого сырого мяса...' Он широко развел руки. 'Мне разрешили бросить немного в клетку к тигру, но Робин-', - указывая на спаниеля, - 'Робин испугался, начав скулить, будто боялся, что окажется следующим пунктом в меню!'

Дикон облокотился на стол, принявшись перемещать нарисованных человечков и нагромождать их друг на друга, пока не соорудил кривобокую башню, не сводя все это время глаз с Ричарда. 'Вы здесь, чтобы увидеть Эдварда?'

'Да'.

'Могу поспорить, он не захочет встретиться с вами, дядя. Эдвард утверждает, что вы с самого начала планировали забрать его корону и убить нашего дядю Энтони'. Это было сказано крайне спокойно, но не выглядя обвинением, скорее просто констатацией веры брата. Голубые глаза с пронизывающим любопытством взирали на Ричарда, не выказывая ничего иного, кроме интереса к ответу.

'Да', - медленно ответил Ричард. 'Думаю, так он это и видел. Но данное убеждение - ложь, Дикон, и оно не может быть дальше от правды, чем сейчас. Ты веришь мне?' Он сразу понял, что не справедливо задавать такой вопрос ребенку, но также осознал его правомочность, предоставив Дикону необходимую ему возможность для начала разговора.

'Я не знаю, чему еще верю. Как только папа умер, все потеряло свой смысл. Папа назначил вас Лордом Регентом, значит, он не смог бы поверить, что вы отнимите у Эдварда корону. Понимаю, мама никогда вас не жаловала, но папа сказал мне, что вы - единственный человек в мире, кому он действительно доверяет. Бесс и Сесилия тоже вам доверяют. Бесс заявила, - для нас глупо было отправляться в убежище, ведь для этого не существовало необходимости'.

Мгновенно отвлекшись, он признался: 'Терпеть не мог жилище аббата. Там совсем нечем заняться, и Бриджит заболела, постоянно рыдая. Мама тоже плакала, но не разрешила бы нам выйти, пока Бесс и архиепископ на прошлой неделе не уговорили ее позволить мне присоединиться к Эдварду'.

Дикон бросил быстрый взгляд на Ричарда и увидел, что дядя слушает его с вниманием, которое мало кто из взрослых когда-либо ему уделял, после чего успокоившись, мальчик ощутил свободу добавить: 'Я так запутался во всем этом, дядя. И Эдвард мне тут не помощник. Он не хочет играть или стрелять по мишеням. Единственное, что ему требуется, - говорить о грядущей казни нашего дяди Энтони и о вашей претензии на корону. Конечно, она принадлежала Эдварду, поэтому он еще больше ранен этим, к тому же, брат любит нашего дядю Энтони, тогда как я... ну, я никогда хорошо его не понимал. Потом, мне известно, что папа всегда любил вас намного сильнее дяди Энтони, и я...я просто еще больше запутался'.

Ричард не мог придумать, что ответить. Он потянулся и стряхнул несколько соломинок из волос мальчишки.

'Подозреваю, что выгляжу не очень опрятно? Дядя... Я хочу спросить у тебя кое-что. Вчера к нам пришел архиепископ и сказал, что папа был помолвлен с другой леди перед тем, как жениться на маме. Эдвард ответил, - это не правда, но все остальные подтвердили, - так оно и было - и архиепископ, и лорд Говард и...ну, я и хочу данный вопрос выяснить. Если Эдвард не может быть королем, тогда, полагаю, я также не смогу быть герцогом Йоркским?'

'Нет', - неохотно ответил Ричард. 'Нет, парень, боюсь, что не сможешь'.

'Это то, что и сказал лорд Говард, но...происходящее кажется странным. У Эдварда титулов даже больше, чем у меня, - принц Уэльский, граф Честер, герцог Корнуолл, и я забыл, что еще, но сейчас он не обладает ни одним из них...Мне новое положение совсем не кажется справедливым, дядя. Может быть, он не возражал бы так против отказа от короны, если бы вы могли вернуть ему одно из прежних званий?'

В этот миг Ричард ничего не желал сильнее, нежели способность дать Дикону уверенность, о которой тот просил. Но герцог не мог заставить себя лгать мальчику. 'Я не в силах сделать это, Дикон. Но ты не будешь ни в чем нуждаться, обещаю'.

Дикон явно надеялся на большее. Он занялся дальнейшим складыванием человечков на столе, сопровождаемым постройкой вокруг башни новых укреплений. 'Эдвард говорит, вы хотите держать нас здесь в качестве заключенных. Я ответил ему, что не верю в такое, но...Что с нами дальше будет?'

Этот же вопрос Ричард часто задавал себе в последние две недели. Найдется ли им место при его дворе? Дикону, вероятно, да, но Эдварду? Нет, мальчик слишком обижен для такого развития событий. Слава Господу, он еще слишком юн, достаточно юн, чтобы иметь защиту от заговоров и интриг людей, использовавших бы его для личных целей. Возможно, со временем, Эдвард повзрослеет, и не захочет вступать ни в один из подобных кружков, он смирится с фактом роковой помолвки и лишением наследства. А если нет? Ричард невидяще взглянул на чертежную доску, размышляя о Генрихе Тюдоре и об Эдуарде Ланкастере. Жребий лицемера не относится к легким, он обещает жизнь, полную ложных надежд и больших опасностей. Ричард не желал для сына брата подобной судьбы.

Дикон тревожно заерзал. 'Дядя? Вы странно выглядите...Вы не ответите на мой вопрос?'

'Да, Дикон, конечно, я тебе отвечу', - быстро сказал Ричард, проклиная себя за демонстрацию ребенку своих опасений. 'Как только я сумею совершить необходимые приготовления, собираюсь отправить тебя с братом на север, в мой замок в Шериф Батоне. Думаю, вы будете счастливы там, Дикон. Север - прекрасное место для возмужания'.

Дикон подумал. Перспектива жизни в Йоркшире не внушала ему отвращения, и мальчик согласно кивнул. 'Когда? Я смогу взять с собой собаку? Что относительно сестер? Они тоже приедут?'

Ричард не успел ответить, так как в этот момент на пороге показался Эдвард. Позади него стоял, положив на плечо принцу поддерживающую его ладонь, доктор Арджентайн. Когда мальчик уперся, доктор мягко подтолкнул спутника в комнату.

Лицо Эдварда опухло, покрывшись пятнами неровного цвета, он производил впечатление лихорадочности, словно недавно поднятый ото сна человек. Принц заметно вздохнул и шагнул навстречу Ричарду.

'Что вам угодно?' Его голос звучал пронзительно и неровно, будто Эдвард сдерживал слезы, что дало Ричарду понять, - он только что совершил серьезную ошибку.

'Поговорить с тобой, Эдвард, сказать тебе...' Ричард замолчал. Никто и никогда не смотрел на него с такой ненавистью, какая читалась сейчас во взгляде племянника.

'Сказать мне что...дядя?' Эдвард как выплюнул обращение. 'Что мне надо вам доверять? Что вы сожалеете о краже принадлежащей мне короны? Или, быть может, вы хотите поговорить со мной о моем дяде Энтони? Да, я также об этом знаю, - вы осудили его на смертную казнь! Мне тоже следует ее опасаться? Или вы удовольствуетесь разрешением мне сохранить жизнь, так как корону уже забрали?'

Ричард совершенно побелел, но ничего не ответил, не сделав и попытки защититься. Нет ни одного довода, он это знал точно, которому бы Эдвард поверил.

'Убийца!' Линия губ Эдварда гневно искривилась неотделимой от горя яростью. 'Кровь моего дяди будет на ваших руках, и Господь вас за это проклянет! Господь проклянет вас-' Голос надломился в рыдание. Он развернулся и, вырвавшись из-под сдерживающей руки доктора Арджентайна, сбежал вниз по лестнице.

'Эдвард!' Возглас доктора Арджентайна прервался хлопком двери спального покоя. Он очень медленно повернулся к Ричарду.

'Вам следует простить мальчика, Ваша Милость. Он находился под действием громадного напряжения и не осознавал, что говорит'. Это было произнесено любезно и бесстрастно. Арджентайна выдавали лишь глаза, - осуждающие, обвиняющие, выносящие приговор. 'Хотите, я приведу его назад?'

Ричард сглотнул. 'Нет', - тихо ответил он. 'Оставьте его'.

Казалось, что комната отражает звук рыданий Эдварда, хотя в действительности тишину в ней нарушало только щелканье нарисованных человечков, которых Дикон продолжал выстраивать в неустойчиво созданные колонны. Он перевел взгляд с Ричарда на доктора и обратно.

'Я пытался объяснить вам, дядя', - вставил сдержанно мальчик, - 'что Эдвард не желает вас видеть'.

Глава одиннадцатая

Минстер Ловелл, июль 1483 года

Покинув одну из цокольных кладовых юго-западной башни, Френсис перевел дух, поражаясь красоте разверстого над головой красновато-золотистого неба. Его сияние передалось даже реке, отражающей пылающий блеск заходящего солнца. На время, наслаждаясь неповторимостью момента, он остановился у парапета набережной, но затем медленно начал пересекать внутренний двор. Этим вечером ужин ожидался позже обычного, но покрытые кипенно-белыми льняными скатертями раздвижные столы уже находились на своих местах. На них успели сервировать лучшие в имении ослепительно отполированные серебряные тарелки. Большой зал дочиста вымели и застелили свежим слоем ароматного камыша. Куда бы Френсис не направил взгляд, везде наблюдалась причина для удовлетворения. Улыбаясь, он пошел к двери за возвышением и, открыв ее, попал в находящуюся далее комнату.

Помещение под часовней являлось для Френсиса любимым, - просторная соразмерная комната освещалась тремя узорчатыми окнами, одно из которых было отмечено выписанной на стекле розой. Когда Ричард согласился воспользоваться гостеприимством друга, тот не испытал сложностей, решая, какой зал следует отвести для его пребывания.

Френсис надеялся застать Ричарда одного, - с минуты отъезда из Виндзора королевского кортежа десять дней назад у них было мало возможностей поговорить с глазу на глаз. Но он также знал, что монарх не может распоряжаться собственным временем, поэтому не удивился, обнаружив комнату, полной знакомыми лицами. На подоконнике, беседуя с Диком Ратклифом и Томасом Говардом, старшим отпрыском Джона Говарда, развалился Джек де Ла Поль, граф Линкольн, двадцатилетний сын сестры Ричарда, Элизы. Джон Скроуп и юный граф Хантигтон проводили время в приятном споре относительно намерений шотландцев, а Роб Перси развлекался, изумляя восьмилетнего ребенка Джорджа ловкостью рук, используя для этого скорлупу грецких орехов и высушенные бобы. Глаза Эдварда с каждым разом расширялись все сильнее, а Роб откровенно хохотал над удивлением парнишки. Облокотившись на самую дальнюю стену, в одиночестве стоял Томас Стенли, отделяясь от остальных чем-то большим, нежели физическое расстояние.

Посреди всей этой деятельности Ричард и Джон Кендалл разбирались с грудой высланных из Лондона писем. Одно из них Ричард держал в руке распечатанным, при виде Френсиса улыбнувшись и объяснив: 'От сына. Четвертое письмо, что я от него получаю в течение последних двух недель, и каждое вопрошает - когда мы прибудем в Йорк?'

'Держу пари, - единственным удовлетворительным для него ответом будет - завтра', - сострил Френсис, и Ричард рассмеялся. Он выглядел намного лучше, чем в прошедшие недели, более не походя на человека с до крайности натянутыми нервами, и его друг прекрасно знал причину. В таких городках, как Ридинг и Оксфорд, в деревеньках Котсуолда, обнаруживались сердечный прием и восторг его восхождением на трон, у лондонцев отчаянно отсутствовавшие. Так оно лучше, довольно подумал Френсис, Йоркшир обернется для Дикона не поддающимися исчислению толпами, что подарят ему в жизни не забываемое домашнее гостеприимство. Он улыбнулся своей мысли и уже хотел ее озвучить, как Джон Кендал выпрямился и на прерывающемся дыхании изрек: 'Мой господин, вы никогда не поверите, что нам тут сообщили! Послание от Тома Линома, вашего ходатая, ищущего позволения сочетаться узами брака с этой...с этой девкой Шор!'

Все разговоры сразу прекратились. Каждый присутствующий в комнате с недоверием воззрился на Кендалла.

'Дайте мне на это взглянуть!' - не веря своим ушам, потребовал Ричард. Просмотрев документ, он покачал головой в озадаченном недоумении. 'Будь я проклят, если это не так!'

'Совсем глаза залил!' - с отвращением отозвался Джон Скроуп. 'Королевский ходатай и подружка Томаса Грея... Глупый осел, неужели он не понимает, что сжигает под корень всю свою карьеру?'

Дик Ратклиф нахмурился. 'Я знаю Линома, и это на него совершенно не похоже. Он не из тех людей, которые способны потерять голову из-за женщины, особенно из-за такой непотребной, как Джейн Шор!'

'Можешь говорить об этой женщине, что пожелаешь, но она притягивает мужчин, словно мед мух. Хоть убей меня', - признался Ричард, - 'я не понимаю, - чем?'

Джек де Ла Поль тут же заерзал. 'Говорите от себя, дядя!' - жизнерадостно заявил он, получая в ответ всеобщие улыбки, к которым Томас Стенли не присоединился. С минуты коронации Ричарда он облачился в роль верного и благоразумного советника, охваченного пылом окрещенного еретика, и обращался сейчас к Ричарду с серьезностью, не подкрепленной лишь подобострастием.

'Мне следует составить для Вашей Милости список достойных должности Линома юристов?'

'Нет, не думаю, что это необходимо', - холодно ответил Ричард, надеясь, что его неприязнь к Стенли не слишком заметна.

Взяв ходатайство Линома, он начал его перечитывать, в то время, как Френсис подтолкнул Роба Перси локтем и прошептал: 'Пятьдесят марок против того моего нового серого мерина, что одобрит!'

'Заметано', - мгновенно отреагировал Роб, и молодые люди с насмешливой серьезностью ударили по рукам.

Ричард сложил прошение Линома и вернул его Джону Кендаллу. Он пытался представить более неподходящую чету, чем серьезный сдержанный Лином и легкомысленная безнравственная бабочка Джейн Шор. Ничего не вышло.

На защиту своего опрометчивого друга кинулся Ратклиф. 'Должно быть, он безумно любит ее, если так многим рискует ради избранницы'.

'Да', - согласился Ричард. 'Должно быть'.

'Что вы намереваетесь делать?'

'Боюсь, что не окажу ему доброй услуги, но ежели Лином столь сильно хочет заполучить ее...' Ричард замолчал. 'Полагаю, мне следует дать разрешение на их брак', - завершил он и рассмеялся над ясно написанным на лицах товарищей изумлением. Френсис расхохотался и снова толкнул Роба.

'Расплачивайся', - заявил Ловелл.

Так совпадает, что точно накануне бури воцаряется обманчиво спокойная пауза, краткий миг, в который ветры стихают, и небо кажется готовым проясниться. Позже, вспоминая пронизанное любовной тоской прошение Тома Линома и снисходительный ответ на него Ричарда, Френсис думал о наполненных смехом минутах, ставших этой паузой, слишком скоро уступившей место проблемам, характер коих никто тогда не мог предугадать.

Герцог Бекингем остался в Лондоне, было заранее согласовано, что он встретится с Ричардом в Глостере. Там им нужно было разделиться, - Бекингем поскакал бы в Уэльс, а Ричард - продолжил бы свой путь на север - в Тьюксбери. Прибытие Бекингема той ночью в Минстер Ловелл стало неожиданностью, создавшей сложности с размещением, так как известий впереди себя он не выслал. Невзирая на поздний час, герцог сразу потребовал аудиенции у Ричарда, и, стоило им остаться наедине, сообщил об исчезновении из Тауэра сыновей его брата.

'И, таким образом, двое слуг спали в нижней комнате, а один из смотрителей - наверху, в спальне с мальчиками. Других охранников не было, кроме того, разве в них испытывали необходимость? Тауэр сам по себе являлся безопасным местом'.

Бекингем говорил быстрее обычного, демонстрируя неохоту встречаться с Ричардом взглядом. Френсис привык к моментальным сменам настроения младшего соратника, но ему еще не доводилось видеть Бекингема столь открыто нервничающим. Тем не менее, он не удивился. Герцог лично подбирал людей, служивших Эдварду, поэтому часть ответственности легла на его плечи.

Вместе с Френсисом выслушать отчет Бекингема был оставлен Джек де Ла Поль. Он нетерпеливо перебил: 'К этому можем вернуться позже. Что рассказывают двое спавших внизу?'

'Утверждают, что им что-то подмешали в эль, оправдываясь, дескать, ранним вечером сели с бутылочкой и больше ничего до наступления следующего дня не помнят, так как проснулись на полу в собственной рвоте. Придя в себя, они поднялись и обнаружили, - мальчики и третий слуга исчезли. В панике наши гуляки кинулись к Брэкенбери, коменданту Тауэра, приказавшему незаметно обыскать каждый уголок крепости, но ничего не нашедшему и пришедшему ко мне, так как я сейчас исполняю обязанности вашего лорда-коменданта'.

'Не понимаю', - медленно произнес Ричард. 'Я могу представить, как их, не привлекая ненужного внимания, забирают из тауэрского сада. Но как вывели из самого Тауэра? По ночам он охраняется, ворота держат на замке. Здесь не видно логического объяснения и возможных механизмов осуществления случившегося'.

'Факт их исчезновения доказывает, что они есть'. Бекингем заерзал на своем стуле. 'Может статься, подкупили стражу и запаслись ожидающей на реке лодкой. Или дотерпели до рассвета, когда открываются ворота. Тревоги же несколько часов не было. Я лишь гадаю, как это сделали. Но сделали, и сейчас важно не столько как, сколько - почему и кто'. Он нагнулся к Ричарду. 'В голову приходят сразу две возможности'.

'Вудвиллы?' - спросил Френсис, и Бекингем кивнул.

'Томас Грей все еще на свободе, таким образом, под подозрение подпадают он и трое братьев Елизаветы Вудвилл. У кого, кроме них, есть причины серьезнее? К тому же, захватив половину королевской казны и перевезя ее в Бретань, они владеют крупными денежными суммами для поддержания этого плана'.

'Что по поводу второй версии?' - сжато поинтересовался Ричард.

'Кто-то, находящийся на финансировании короля Франции. Он более, чем охотно использовал против вашего брата Эдуарда Ланкастера. Смею заметить, Людовик с не меньшей охотой обратит против вас мальчиков'.

Часть первоначального потрясения Ричарда схлынула. 'Если мы хотим их отыскать, то нуждаемся в чем-то основательнее теории. Давайте начнем со слуг, утверждающих, что им что-то подмешали. Откуда нам известно, говорят ли они правду? Выдерживает ли их рассказ проверку?'

Бекингем пожал плечами. 'И я, и Брэкенбери подвергли этих слуг продолжительным расспросам, но противоречий в их речах не обнаружили'.

'Что с доктором...Арджентайном? Где в ту ночь находился он?'

'Отсутствовал. На прошлой неделе я дал ему расчет'.

Ричард был поражен. 'Я не подписывал подобного указа, Гарри'.

'Знаю, но я взял на себя ответственность выпустить его от вашего имени'. Голос Бекингема звучал отчасти оборонительно. 'Он не являлся вам другом, кузен, наоборот, отравлял против вас ум мальчиков'.

'Хорошо, может быть...А исчезнувший слуга? Только он подливал товарищам эль? Я думаю о большем. Что у него с прошлым, Гарри? Что вы можете сказать нам о нем?'

Бекингем выглядел неуютно. 'Да, действительно, я знаю очень мало', - согласился он. 'Я принял его по прошению моего управляющего, поэтому не счел нужным выяснять прошлое новичка-'

'Что вы имеете в виду, когда говорите о плохом знании? Господи, Гарри, ведь именно вы предложили заменить слуг Эдварда на тех, кому бы мы могли доверять!'

'Но у меня были все причины думать, что мы можем довериться этому человеку! Послушайте, кузен, я понимаю, вы приняли тяжелый удар, но не считаю справедливым сбрасывать всю вину на меня. Свою цену имеет каждый человек, и едва ли я ответственен, если кто-то высчитал цену того слуги. Так как подбором занимался мой управляющий, то все необходимые сведения о его прошлом, семье и остальном мы получим. Как только вернусь в Брекнок, сразу расспрошу управляющего и выжму из него нужные вам ответы'.

Ричард закусил губу. Этим вечером обвиняющие слова слишком легко слетали с языка и, прозвучав, уже не могли исчезнуть из памяти. Да, Гарри был небрежен, но и он сам не отстал. Ричарду следовало лично выбрать слуг для Эдварда и Дикона и, не откладывая в долгий ящик, отправить их на север, прежде чем ехать в путешествие по стране. Господи, почему он так не сделал?

'Вы должны исполнить это, Гарри', - коротко произнес Ричард и увидел, что Бекингем оскорбился из-за обращенного к нему категорического тона, но данная обида в последнюю очередь занимала его внимание. Где мальчики находились? В чьих руках?

'Кто еще знает?'

'Конечно же, Брэкенбери. И Джек Говард с канцлером Расселлом. Больше никто...настолько много'.

Ричард отодвинул стул и поднялся. После минутного размышления он направился к двери. Джон Кендалл уже удалился спать, но на вызов короля тут же ответил один из писцов.

'Присядьте, Уилл', - указал Ричард. 'Мне нужно отослать этим вечером письмо лорду канцлеру'.

Бекингем наполовину привстал с места. 'Кузен...'

Ричард принялся шагать по помещению. Пока писец терпеливо ждал, он мысленно формулировал и отбрасывал складывающиеся предложения, стараясь отыскать достаточно обтекаемые для помещения на бумагу слова, которые бы, тем не менее, оказались бы довольно ясными, чтобы Расселл понял их значение. 'В то время, как определенные лица недавно предприняли решительные действия...' Да, Расселл поймет.

Обернувшись к писцу, он начал быстро диктовать краткое загадочное послание к своему канцлеру, обсуждая 'решительные действия', намекая на членов Совета, начало расследования и назначение комиссии из еще не называемых лиц.

'Выдано под свидетельством нашей печати в имении Минстер Ловелл в двадцать девятый день июля', - завершил Ричард и внимательно выслушал, как озадаченный писец послушно перечитывает документ.

'Спасибо вам, Уилл. Годится'.

Бекингем слушал с возрастающим волнением. Стоило писцу удалиться, как он взорвался: 'Господи Всемогущий, кузен, вы не можете так поступить! Не можете позволить этому вырваться наружу!'

'У меня есть какой-то другой выбор?'

'Вы не продумали свои шаги с необходимой тщательностью. Если бы сделали это, то сразу бы поняли, - предать дело огласке, - худшее из того, что можно сейчас предпринять!'

'Что вы предлагаете мне сделать, Гарри? Ничего не сказать, притворившись, что все хорошо? Не думаете, что рано или поздно мальчиков хватятся? Что люди удивятся, почему больше не наблюдают их появление в окрестностях Тауэра? Как вы хотите, чтобы я оправдывался по поводу их исчезновения?'

'Послушайте меня, кузен. Мальчиков отдали под вашу опеку, что возложило на вас ответственность за их благополучие и безопасность. Разве вы не видите в подобном раскладе вероятности своего соучастия? Не понимаете, какой опасности себя подвергаете? И так уже слишком многие в Лондоне считают, что Стиллингтон солгал рассказом о помолвке, причем солгал по вашему настоянию'.

Увидев, как Ричард одеревенел, Бекингем быстро произнес: 'Мы говорим правду, кузен. Ставки слишком высоки для чего-либо незначительного. Подумайте о подозрительных выродках, убежденных в вашем присвоении короны племянника. Хотите поведать им, что ваши племянники внезапно и очень своевременно исчезли, испарившись из Тауэра при неподдающихся объяснению обстоятельствах? Вы действительно намерены рассказать им это?'

Потрясение, испытываемое Ричардом, было такой силы, что он мог лишь взирать на Бекингема, отринув все защитные механизмы. Ему в голову не приходило, какое дурное истолкование дадут люди пропаже его племянников.

Оглушенный не меньше сын его сестры возмутился. 'Это нелепо! Никто из знающих моего дядю никогда не поверит, что он способен причинить вред ребенку, в особенности, детям его брата!'

Бекингем окинул Джека полным плохо затаенным пренебрежением взглядом. 'Неужели нам следует тратить время на обсуждение очевидного? Мы говорим о людях, вашего дядю не знающих, о людях, которые поверят худшему даже о Господе нашем Иисусе Христе! О закоренелых ланкастерцах, о недовольных и о наймитах Генриха и Джаспера Тюдоров с французским королем во главе. Полагаете, что такой сброд будет терзаться муками совести, используя самую наглую ложь?'

Какое бы отторжение Френсис не испытывал перед поддержкой Бекингема, здесь он ничего не мог поделать. 'В его речах присутствует доля неприятной истины, Дикон. Я бы предпочел не лицезреть, как вы подвергаетесь столь порочным слухам, если есть шанс их избежать. Думаю, вероятно, просто вероятно, такой шанс у нас есть'.

Ричард сглотнул. Во рту появился горький привкус. Он не станет врать самому себе, слишком хорошо понимая, что никогда не будет способен вынести подобную клевету. Раз так, король с трудом воскресил в памяти невыносимость последних нескольких недель, когда знал, как о существовании тех, кто верит в использование им лжи ради отнятия у сына брата короны, так и о невозможности никак этому противостоять.

'Как, Френсис?'

'Предположим, мы ничего не скажем, но тем временем будем делать все, что в наших силах, чтобы установить местонахождение мальчиков. Произойдет одно из двух. Или мы обнаружим их, или они сами где-нибудь объявятся. Кроме того, если мальчишки окажутся в безопасности, но за пределами страны, не останется причин хранить их прибежище в тайне. Воплощенный проект создавали с мыслью воспользоваться братьями ради разжигания мятежа, поэтому критично огласить факт их выхода из-под вашей опеки. Надеюсь, мы отыщем мальчиков раньше, чем они попадут за границу государства, как ради них, так и ради нашего блага. Не хотелось бы увидеть принцев в качестве используемого в чужих руках орудия. Но даже если худшее случилось, и мы встретим их живущими при французском дворе, в конце концов, никто не сможет замарать ваше имя, Дикон, и обратить исчезновение мальчишек в нечто, не связанное с политическими причинами'.

'Ловелл прав' - лихорадочно вмешался Бекингем. 'Не желаете прислушаться ко мне, послушайте его! Вам не следует и слово обронить о произошедшем, только не теперь. Позже, - как уже заметил Ловелл, - это не будет иметь значения, но сейчас - приведет к катастрофическим последствиям!'

Ричард смотрел на Бекингема, не вполне понимая его настойчивость, но испытывая мощное воздействие пылкости его мольбы. Гарри редко выказывал столь сильные чувства, должно быть, он действительно находился во власти интенсивных эмоций. Правы ли они с Френсисом? Чего король добьется, возвестив белому свету об исчезновении Эдварда и Дикона сейчас? Не станет ли эта новость козырной картой в руках его противников, не посеет ли подозрения, которые окажется не так легко искоренить? Что он потеряет, немного повременив? Если повезет, мальчиков найдут прежде, чем кто-либо их хватится.

В комнате воцарилось напряженное молчание. Правильно считав причину держащейся Ричардом паузы, Френсис подошел к буфету и начал наливать всем выпить. Король принял кубок без слов, лишь почти незаметно кивнув головой, когда Бекингем уверил его, - Джон Говард уже начал расспросы, взяв на себя личную ответственность за расследование. Только тогда Ричард вспомнил о принадлежащем племяннику щенке спаниеля.

'У Дикона был пес, Гарри, крохотный спаниель. Что с ним? Никто не слышал его лай?'

'Пес...' Бекингем нахмурился. 'Что же сказал мне о собаке Брэкенбери?' Его лицо прояснилось. 'Вспомнил. Он умер за два дня до исчезновения принцев'.

'Умер?' - резко переспросил Ричард. 'Как?'

'Как бы вы думали...от яда. Брэкенбери сказал, что тогда посчитали, что пес схватил что-то испорченное, вероятно, разложенную для крыс отраву. Разумеется, сейчас мы понимаем случившееся лучше. Они не могли взять с собой собаку, но нельзя ожидать понимания этого от десятилетнего мальчика, как и охотного оставления им щенка. Поэтому...' Бекингем пожал плечами, произнеся с кривой усмешкой: 'Вам следует согласиться, они предприняли умный выпад, значительно снявший проблемы с хнычущим и не желающим уходить без пса мальчишкой. Нет, к несчастью для вас, кузен...для нас...кажется, противник подумал обо всем'.

'Не вижу причины сильно восхищаться отравлением щенка маленького мальчика', - резко заметил Джек, но перед напором реакции Бекингема отпрянул и он.

'Что вы под этим подразумеваете? Я ничего подобного не говорил, и вам это чертовски хорошо известно! Какие проблемы вы хотите взбудоражить?'

Джек не растерялся. 'Хорошо, что же вы тогда имели в виду? Мы обсуждаем похищение двух подростков, десяти и двенадцати лет, без сомнения, охотно отправившимися за своими похитителями, один из которых, по меньшей мере, являлся их собственным слугой. Подобная афера не требует слишком большого интеллекта, как вы, по всей видимости, думаете, лишь правильного выбора времени и достаточной удачи!'

'Мне плохо от таких людей, как вы', - настолько едко ответил Бекингем, что Джек начал подниматься со стула. 'Вы полагаете само собой разумеющимся, что имеете дело с глупцами, не так ли? На этот счет существует уэльская пословица, на которую вам бы следовало обратить внимание, - недооценивающий врага человек движется по пути к своим похоронам. Поступайте, как хотите, но я такой ошибки совершать не намерен. Мы имеем дело с первоклассными умниками и, если не сделаем все, что в наших силах, то переведем надежду отыскать мальчиков от слабой вероятности до совсем никакой!'

Джек открыл рот, готовясь ответить в том же духе, но в некотором изумлении слушавший этот неожиданно энергичный обмен мнениями Ричард нетерпеливо вмешался: 'Послушайте, последнее, что нам данным вечером нужно, - сражаться друг с другом. Оставьте это, - оба!'

Бекингем глубоко вздохнул. 'Простите, кузен. Боюсь, из-за произошедшего мои нервы натянуты до предела. Такая жалость, верно? Я имею в виду, что, когда все казалось складывающимся столь хорошо для вас...'

Ричард застыл с находящимся на полпути к губам кубком, окидывая Бекингема задумчивым оценивающим взглядом. Тот вспыхнул и поднялся, чтобы долить вина в и без того уже полный бокал.

Ричард заколебался. Было бы проще сказать: 'Послушайте, Гарри, я не виню вас. Вам следовало внимательнее подбирать слуг для Эдварда, но и я поступил также. Мне не нужны козлы отпущения'. Гарри явно требовалось это услышать. Тогда почему он не мог так сделать? Потому ли, что Гарри еще не выразил ни малейшего участия в судьбе Дикона и Эдварда? Потому ли, что его первой и единственной заботой казалось получение уверенности, как бы никто не посчитал его ответственным за предательство своих людей?

Внезапно ему потребовалось присутствие Анны, потребовалось отчаянно. Но она была в Виндзоре, и ее присоединение к супругу в замке Уорвик предполагалось не раньше наступления следующей недели. Анна желала поехать с ним, настаивала, что чувствует себя хорошо и не нуждается в двухнедельном отдыхе. Ричард знал лучше, понимая, как она, в самом деле, измучилась, и как тяжело сказались на ней эти прошедшие недели. Но сегодня вечером...сегодня вечером он бы почти все отдал, чтобы видеть ее здесь, никогда не испытывая большей потребности в обществе жены.

Большой зал лежал погруженным во тьму, но просачивающийся сквозь окна лунный свет обнаруживал покрытые одеялами расположившиеся вдоль стен тела. Предназначенное для сна пространство Минстер Ловелла растянулось до максимально возможных пределов. Обогнув храпящий силуэт у ног, Ричард распахнул дверь, выйдя во внутренний двор.

Небо было усеяно звездами, но в воздухе стояла обещавшая предутренний дождь сырость. Минуя конюшни, Ричард замедлил шаг. Возвратись он в Миддлхэм, приказал бы седлать коня и выехал бы на нем на болота. Каким бы мощным не было искушение, здравый смысл над ним возобладал. Ричард не знал окрестностей Минстер Ловелла, и выехать ночью в одиночестве, значило рискнуть вероятностью опасного падения, которое бы взрастило размышления и сплетни, плохо им воспринимаемые. Он собирался как-то привыкнуть к ним, став средоточием всеобщего внимания.

Сейчас Ричард приблизился к отделявшей имение от реки стене. Дверь манила к себе, и, отодвинув засов, он вышел на пристань. Воздух здесь был влажнее, с запада начинали сбиваться облака, окуная звезды в серое море. Ричард недолго постоял на краю пристани, после чего стал метать мелкую гальку в чернильную темноту внизу. Камешки ныряли в тишину, их прикосновение к воде не отмечали даже брызги.

Он так предался своим мыслям, что сразу не услышал шагов. Вздрогнув, Ричард обернулся как раз тогда, когда на пристань вышел Френсис.

'Поднимается ветер, похоже, собирается дождь', - заметил он, словно возобновляя прерванный разговор, будто для них двоих являлось совершенно нормальным бродить по землям имения за несколько часов до рассвета. Френсис не задал ни одного вопроса, и Ричард его за товарищеское молчание мысленно от души поблагодарил.

Наблюдая, как Ричард продолжил бросать в реку гальку, Френсис произнес с еле заметной усмешкой: 'Помните, как мы привыкли кидать камни через ров с водой в Миддлхэме? Полагаете, что до сих пор можете это повторить?'

Ричард попытался, но обнаружил, что у него не получается, голыш сразу исчез из поля зрения. 'Он не достаточно ровный', - пришлось отметить, и Френсис помимо воли согласился с ним. Ричард разжал кулак, позволив остатку камешков выскользнуть сквозь пальцы.

'Знаешь, на каких мыслях я себя поймал, Френсис? На мыслях о псе'. Он обернулся и посмотрел на друга. 'Видишь ли...Дикон любил его'.

Глава двенадцатая

Йорк, сентябрь 1483 года

Выйдя из южной двери собора святого Петра, Нед мигнул. Он никогда не видел так много людей, сколько сгрудились сейчас на церковном дворе, плечом к плечу окружив Лау-Минстер Гейтс и выплескиваясь на улицу. На мгновение мальчик отступил, и Анна сжала его ладонь, успокаивающе напомнив: 'Они здесь, чтобы почтить тебя, дорогой. Сегодня - твой день'.

Нед глубоко вздохнул и кивнул, позволив увлечь себя в человеческий водоворот. Происходящее было не столь ужасно, как он опасался, в конце концов, толпа его не поглотила. Чудесным образом пространство впереди освобождалось. Шум продолжал причинять боль барабанным перепонкам, но в нем больше не слышалось угрозы. Они приветствуют нас, подумал Эдвард. Папу и маму. И меня с ними.

Мама оказалась права, - день принадлежал ему. Нед наизусть помнил распорядок и дорогу, которой им следовало пройти - вниз по Стоунгейт и Блейк Стрит, а потом вверх по Лопп Лейн - назад ко дворцу архиепископа Йоркского. Там папа должен возвести его в сан принца Уэльского. Нед мысленно повторил свои действия в приближающейся церемонии. Он преклонит колени, а папа вручит ему золотые жезл и кольцо, после чего возложит на голову сыну венок. Также папа опояшет Неда ритуальным мечом, - забыть об этом нельзя. Он очень радовался, что именно отцу следует сделать его принцем Уэльским, - если что-то вылетит из головы и получится не так, папа исправит допущенную оплошность.

Нед никогда не видел Стоунгейт такой чистой, метельщики, наверняка, встали на рассвете, чтобы убрать с нее обломки, навоз, солому и грязь. Нед окинул улицу взглядом, восхищаясь яркостью висящих над головой вдоль дороги гобеленов и ковров. Ему еще не приходилось лицезреть Лондон, хотя очень хотелось, но в душе царила уверенность, - даже столица не сумеет сравниться с Йорком в гостеприимстве, оказываемом его родителям. Были устроены пышные театрализованные представления, три за один день их въезда, одно из которых представляло удивительного извергающего пламя зеленого дракона. Множество пиров, счет коим уже утерян. На обеде у лорда-мэра им подали суфле в виде замка Миддлхэм с приправленными шафраном ледяными стенами и укреплениями, голубым заиндевевшим рвом с водой и главной башней из миндального теста. Вчера в их честь состоялось особое представление в Крид Плей, утомившее мальчика, - там было больше разговоров, чем действия, но Нед гордился, что смог выдержать его без ерзанья и откровенного позевыванья.

'Нед, посмотри!'

Проследив за направлением материнского пальца, Нед увидел установленный на другой стороне от храма Святой Елены искрящийся пенящимся белым вином фонтан. Рядом с ним находились в ожидании четверо облаченных в белое юных девушек со свободно ниспадающими на плечи волосами, указывающими на невинность каждой из них. При приближении шествия они выпустили в небо десятка два или больше голубей.

Красавицы в белом предложили Ричарду позолоченный кубок, наполненный из фонтана, и зрители бурно захлопали в ладоши, когда, приняв его, он пригубил напиток. Дождавшись, пока Нед и Анна присоединятся к нему, Ричард протянул кубок Анне, с улыбкой наблюдая, как она его выпьет, после чего передал Неду. Почувствовав свою основательную взрослость, тот осторожно сглотнул и повторил отцовский жест, подняв кубок в знак приветствия народа Йорка. Его родители просияли, и Нед ощутил прилив гордости.

С продолжением движения процессии Нед снова на шаг отстал от матушки. Он желал бы, чтобы с ним мог идти Джонни. Мальчик был уверен, - ему тоже понравилось бы пить из позолоченного кубка. Но Джонни находился где-то позади, среди знати и князей Церкви. Как и его младший двоюродный брат Эдвард, сын дяди Джорджа. После того, как папа возведет Неда в достоинство принца Уэльского, он должен будет посвятить Джонни и Эдварда в рыцари. Нед был обрадован, иначе, парни чувствовали бы себя заброшенными.

Эти мысли заставили подумать о других двоюродных братьях, тех, о ком папа и мамой, по всей видимости, не хотели упоминать. Он никогда не видел Эдварда, но довольно хорошо помнил Дикона, еще со времен, когда дядя король привозил его с сестрами в Йорк. Вероятно, им больно оказалось обнаружить себя так внезапно в статусе незаконнорожденных. В конце концов, у Джонни в запасе было время для свыкания с подобным положением.

'Папа выглядит счастливым, правда, мам? Думаю, ему нравится, что люди, наверное, так сильно его любят'.

'Ты прав, Нед, твой папа сегодня счастлив. За что нам следует благодарить добрых жителей Йорка - за их благословенное излияние любви, которое, поистине...исцеляюще'.

Нед не понял, что его матушка имела в виду под последним определением, но подозревал, что она больше обращается к себе, чем к нему, мальчик видел, как ее взгляд следует за батюшкой, вероятно, не замечая никого, кроме него. Нед подумал над воспринятыми им словами Анны и, наконец, задал вопрос: 'Были ли также и лондонцы счастливы тому, что папа стал королем?'

Он уловил материнское смущение, после чего она медленно произнесла: 'Возможно, не так, как йоркцы, дорогой, но лондонцы не знакомы с твоим отцом столь же близко, сколь наши местные жители'.

Нед согласился с Анной. Удовлетворившись, он кивнул и снова перевел свое внимание на заполонившие обе стороны Лопп Лейн толпы.

'Матушка, вы видели, как наглухо заперты все лавки? Сегодня в Йорке никто не работает. Даже забегаловки и дома терпимости на Грейп Лейн на время шествия закрыты'.

'Нед! Откуда тебе подобное известно?'

'Видно, мама. Забегаловки, ювелирные дома, мясницкие, места, переплетные мастерские - все заперто. Знаю, мы не проходили по Грейп Лейн, но я слышал, как какие-то люди отчетливо обсуждали это в течение торжественной службы и пришли к выводу, что дома терпимости не открывали. Понятия не имею, что там продают', - признался он, - 'но из манеры разговора этих господ было явно, - кто-то очень любит в них совершать в них покупки, поэтому особая честь для нас - их закрытие на время процессии!'

Нед озадачился, хотя и обрадовался, когда его матушка начала смеяться. Мальчик не собирался шутить, но если она расхохоталась, то данное достижение уже может считаться недурным завершением последних дней. Ребенок находился в затруднении, - почему, мама и папа не стали счастливее от папиной коронации? Нед не понимал, но чувствовал за их улыбками напряжение, тревогу, которую даже приветствия Йорка были не способны смести. Сейчас он внимательно посмотрел на матушку и воодушевился, заметив, что уголки ее губ все еще подняты вверх. Наверное, волшебство этого дня, его дня сотворило это, заставило беспокойство смениться добротой. Нед решил, - надо постараться запомнить о необходимости рассказать папе о домах терпимости на Грейп Лейн. Может быть, они и его тоже рассмешат.

Глава тринадцатая

Линкольн, октябрь 1483 года

Солнце согревало холмы города Линкольна обманчивой теплотой, неосторожно искушая верой, что лето затянется еще подольше, что снега и ледяные ветра в этом году почтят своим прибытием чуть позже. Для населения, в чьих глазах наступление зимы означало ранние сумерки и засоленное мясо, замерзшую воду в умывальнике и ночи калачиком вокруг клубов дыма очага, такой поворот был совсем не дежурным благословением. Лето считалось временем празднеств, зима - терпения.

Размышления Френсиса касались не морозных рассветов и обрушивающихся на землю ледяных дождей. Как и многие другие в эту мягкую октябрьскую субботу, он не обращал внимания ни на что, кроме осеннего мимолетного великолепия. Добравшись вместе с Робом Перси до Парчмингейт Стрит, Френсис мог созерцать серебрящуюся голубизну протекающей внизу реки и позолоченную коричневатость долины на другом берегу. Он ненавязчиво держал руку на поводьях, позволяя скакуну двигаться в своем собственном ритме, пока мысли возвращались к начавшемуся двенадцать недель назад в долине реки Темзы и медленно поворачивающему на восток к Лондону королевскому путешествию.

Френсис решил, - они имеют полное право удовлетворенно, даже горделиво, оглянуться назад. Тьюксбери, Ковентри, Лестер, Ноттингем. В каждом городе их встречал один и тот же отклик, народ в огромных количествах высыпал на улицы, - увидеть нового монарха и выслушать, что Ричард скажет, после чего, в согласии с услышанным, расходился. Реакция иностранных правительств также являлась многообещающей. Ричард получил, вместе с нуждающимся в рассмотрении Трактатом о Дружбе между двумя государствами, дружелюбное послание от кастильской королевы Изабеллы. Джеймс Шотландский предпринял примирительные шаги, обещая восьмимесячное затишье военных действий. С угрюмой радостью Френсис посчитал лучшим из всего то, что восседавший на французском троне презренный паук, в конце концов, сгинул в вечном огне преисподней. Людовик отошел 30 августа, и регентское правительство постановило вручить скипетр его юному сыну, слишком хрупкому для вмешательства в английские дела.

Единственной тучей на европейском небе являлось нависшее над Бретанью облако, под которым обитал окруженный защитой герцога Бретонского уэльский племянник Гарри Ланкастера. На протяжении нескольких лет он дразнил юным Тюдором, как Эдварда, так и Людовика, стараясь обернуть к собственной выгоде их взаимный пыл по захвату ланкастерского претендента в свои руки. Сейчас герцог хотел сыграть в ту же игру с Ричардом, намекая, что передаст Тюдора во Францию, если Англия не согласится за свой счет обеспечить Бретань четырьмя сотнями лучников. Ответ Ричарда прозвучал одновременно содержательно и светски, вспоминая его, Френсис усмехнулся.

Это было бы чудесно, воодушевленно парировал король, если бы Бретань пораньше разобралась в характере нынешнего помазанного монарха Англии. Последует ли герцогство высказанной угрозе, действительно выдав Тюдора Франции? Френсис сомневался, - Генрих являлся слишком важной пешкой. Только если...только если бретонский герцог не владел еще сильнее закаленным в огне железом. Не потому ли он так внезапно предложил продажу Тюдора? Неужели именно там, в Бретани, выйдут на свет племянники Дикона?

Но если бы все оказалось так, конечно же, возникли бы сопутствующие слухи, вырвалась бы на свободу какая-нибудь новость. Френсис нахмурился, бессознательно сжав в ладони поводья. Полная тишина сбивала его с толку. Люди довольно умные, чтобы вывести мальчиков из Тауэра, должны были иметь достаточно рассудка, чтобы также безопасно перенести их за пределы страны. Так зачем хранить местопребывание детей в тайне? Это не имело объяснения.

Данная мысль омрачила получаемое от дня удовольствие. Дикон намного дольше собирался объявить об исчезновении мальчиков. Что если им не удастся отыскать подростков? Что тогда? Убеждая Дикона замалчивать исчезновение племянников, не нанесли ли они с Бекингемом ему непоправимый вред? Заявить сегодня, по истечении более, чем двух месяцев, о пропаже принцев...он яростно надеялся, что до подобного не дойдет. Как обстоят дела с самими мальчиками? Френсис чувствовал уверенность в хорошем с ними обращении, которого сильно требовали личные интересы их похитителей. Но какое будущее ждет мальчишек? Превращение, подобно Тюдору, в дорогостоящих заложников? Или взращивание в ненависти, определенное сыну Маргаритой?

'Френсис? Выглядишь, будто человек, касающийся гноящегося зуба. Что не так?'

Ловелл покачал головой. 'Ничего, Роб. Совсем ничего'. Увидев, что достигли места своего назначения, - лавки золотых дел мастера на Миклгейт Стрит, - они оба испытали облегчение.

Представляя их вниманию покупателей, ювелир разложил свои изделия на столе. Френсис сразу приметил обязательно приглянувшийся бы Веронике кулон из обрамляющей горный хрусталь расписанной слоновой кости на серебряной цепочке. Он отложил его в сторону, спрашивая себя, надо ли подождать и вручить ей подарок, когда подруга присоединится к нему в Лондоне, или отправить его сейчас с посыльным в Миддлхэм. Ловелл понимал, почему Дикон и Анна решили оставить сына в Йоркшире, зная, что они не желают подвергать Неда слухам о его пропавших двоюродных братьях, чье исчезновение не сможет долго скрываться. Он также понимал причину, по которой Анна вызвалась сопровождать сына в Миддлхэм, хотя и противился этому, ибо Вероника поддержку подруги считала делом чести.

Криво улыбаясь, Френсис снова поднял кулон. Разлука длилась каких-то шесть дней, а ему казалось, словно между ними протянулись месяцы! Даже если мальчиков не обнаружат, Анна собиралась вернуться к Дикону в Лондон ко дню Святого Мартина, а значит, и взять с собой Веронику. Невозможность прожить без конкретной женщины короткий месяц вызывала зарождающиеся размышления, не опоила ли она его любовным зельем! Отложив две овальных броши из оправленной в серебро бирюзы, Френсис приобрел их для сестер, параллельно наблюдая, как Роб выбирает для своей Джойс перстень с жемчугом.

'Это все, мой господин?'

Ловелл замялся. 'Я бы посмотрел на ваши кольца. Но не на те, что с камнем, моя супруга подобное не любит'.

Он сделал вид, что не замечает взгляд Роба, в котором сочувствие смеивалось с размышлениями. Почему не подать на развод с Анной, если испытывает столь сильные чувства к Веронике? Роб хотел задать этот вопрос, но никак не решался. Тем не менее, все не так просто, как, кажется, думает Перси. Даже допуская основания для расторжения брака, Френсис отнюдь не был уверен, что сможет это осуществить, даже в подобном случае все было не легко. Анна девятнадцать лет являлась его женой, он нес за нее ответственность, и совсем не она виновата, что Ловелл не смог ее полюбить. Анна делала все, когда-либо ему необходимое в связи с ведением хозяйства, приемом его друзей, дружбой с золовками, закрытием глаз на неверность. Она потерпела поражение лишь в одной из своих супружеских обязанностей, и Френсис не был уверен, ее ли это поражение или его.

Анна отчаянно мечтала выносить ребенка. Она побывала в большем, чем Френсис мог сосчитать, количестве паломничеств, пылко возносила молитвы о зачатии Святой Маргарите, вешала над супружеским ложем омелу, добавляла в вино горячительные порошки и мандрагору, но все оставалось тщетным. С тех пор, как в пятнадцать лет Анна разделила с Френсисом постель, ее утроба ни разу не отяжелела.

Вина Анны лишь немногим уступала ее горю, ведь каждый знал, - если брак оказывался бездетным, вся вина лежала целиком на жене. И тем не менее...Тем не менее, почему, вступив в новый совет, бесплодная вдова так часто дарила жизнь ватаге здоровых ребятишек от второго супруга? Как это объяснить? И как быть с Вероникой? На настоящий момент ее связи с Френсисом исполнилось уже восемь лет, и она также оставалась бездетной. Да, молодая женщина заботилась о приеме яшмовых камешков во время занятий любовью и грешила ради него, чтобы не забеременеть, подмешивая в свое вино корень папоротника. Но этими же предохранительными средствами пользовались и другие дамы, что не мешало им сразу зачинать детей.

Френсис делил ложе также и с иными подругами. Ему было двадцать девять лет, большинство мужчин его сословия к этому возрасту обладали парочкой внебрачных отпрысков. Но насколько он знал, ни одна из его партнерш ни разу после совместной ночи не понесла. Нет, Френсис совершенно не питал уверенности, что бездетность брака являлась виной Анны. А пока он сомневался, понимал свою неспособность расторгнуть союз, невозможность поступить так с Анной, которой так нравился статус леди Ловелл из Минстер Ловелл Холла, гордящейся его должностью английского лорда канцлера и положением королевского ближайшего друга и доверенного лица.

Собрав покупки, они попросили подвести своих лошадей и, не спеша, вернулись в располагающийся на холме дворец линкольнского архиепископа. Стоило Френсису с Робом ступить на территорию священнической резиденции, как возникло ощущение чего-то странного. По внутреннему двору, собираясь в группы, бесцельно слонялись люди. Все обычные виды деятельности казались приостановленными: конюшни стояли без присмотра, сады опустели, а дворцовые повара покинули помещения кухни, столпившись у ведущей в большой зал лестницы.

'Как думаешь, что здесь происходит?'

'Это может звучать преувеличенно, Френсис, но знаешь, что я сейчас вспомнил?' В голосе Роба чувствовалась тревога. 'Мне пришло на ум, как разворачивались события в Олни, когда мы услышали, что подкрепление не придет, а к городу уже подступило для пленения короля Эдварда предводительствуемое Невиллами войско'.

Смятение Роба было тем более заразительно, что Френсис видел, насколько остальные, в общей массе, демонстрировали равнодушие к окружающей обстановке.

'Пойдем, выясним, в чем дело'.

Протолкнувшись сквозь столпившихся у лестницы зевак, они пробили себе путь в большой зал. Первым, кого заметил Френсис, стал Джек де Ла Поль. Юноша находился в тени одной из внушительных разделяющих пространство мраморных колонн. Он производил впечатление сильного поражения, почти физической боли, отчего Ловелл торопливо к нему направился. Но в этот же миг на ведущей в палаты наверху лестнице появился Джон Скроуп. При виде Френсиса он огрызнулся: 'Господи Иисусе, парень, где ты бродил?'

'А что? Что ...'

'Еще не знаешь?' Взгляд Скроупа перешел с Френсиса на Роба. 'О, ясно, вы до сих пор в неведении'. Он сплюнул на плиты пола у своих ног. 'Мы столкнулись с мятежом', - отрывисто объяснил Джон, тут же увидев, как лица друзей передернулись от неожиданного удара. 'Сбор назначен на следующую субботу - в южных и западных от Лондона графствах, и, благодарение Богу, мы услышали об этом заранее, прежде чем стало слишком поздно. Дикон выехал без вооруженного сопровождения, на что они и надеялись, делая ставки на его неспособность созвать солдат без предварительного оповещения. Хвала Господу за это предупреждение. Оно дарит нам целую неделю, но, хотя времени достаточно...'

'Кто?' - поинтересовался Роб. 'Вудвиллы? Томас Грей? Тюдор?'

'Хотите верьте, хотите- нет, обе партии! После лицезрения согласия Уорвика с французской бабой и коалиции Гастингса с Вудвиллами и Мортоном, полагал, что уже не удивлюсь экстравагантным политическим союзам, но сейчас...'

'Это же бессмысленно! Если Вудвиллы собирались разжечь восстание, разумеется, они провоцировали к нему от имени юного Эдварда! Не имеет значения, насколько они ненавидят Дикона, зачем им стремиться сажать на трон Тюдора? Их семейка опровергла помолвку короля, как сфабрикованную, стараясь вызвать сочувствие к старшему принцу-'

Вернув себе дар речи, Френсис резко перебил друга. 'Вы не все нам рассказали, Джон. Роб прав, - у Вудвиллов нет причин объединяться с Тюдором. Почему они так поступили?'

Скроуп кивнул. 'Нет, я не все вам рассказал. Но остальное...остальное практически не укладывается в голове и не подается вере, что утверждаю я, - всю жизнь наблюдавший предательства и измену'. Он снова сплюнул на плитку.

'Я еще не назвал вам имя человека, стоящего за заговором и возглавляющего мятеж. Лорд-канцлер Дикона. Его друг и союзник. Гарри Стаффорд, герцог Бекингем'.

'Не может быть', - выдохнул Роб. 'Вы с ума сошли!'

Обычно довольно раздражительный, Скроуп не стал возражать. 'Нет, Роб, это вполне правдиво. Видимо, игры в Создателя королей ему оказалось недостаточно, особенно, когда он мог прицелиться еще выше'.

'Господи Распятый! Не могу поверить! У Бекингема было больше, чем у всех остальных причин для верности! Дикон назначил его лордом-канцлером, главным судьей Северного и Южного Уэльса, великим канцлером, пожаловал ему владения Бошамов, дал все, о чем он просил!'

'Да, но, кажется, что Бекингему не хватает еще одного...короны. Сгнои его Господь за такую сущность, лживое непотребное отродье изрытой оспой девки, но он приходится Дикону кузеном и может проследить свою родословную до Томаса Вудстока. Окажись наш герцог способен низвергнуть династию Йорков, следующим шагом станет юридически обоснованное требование короны, и-'

'То есть возникает предположение об использовании им Тюдора?'

'Нужно ли даже спрашивать? Конкретно сейчас он нуждается в ланкастерских связях Тюдора, в Мортоне и в леди Стенли, чтобы с помощью их семейных уз разбить Дикона. Но потом? Объясните мне. Вы представляете его уступающим свои права Генри Тюдору? Человеку, чье происхождение с обеих сторон запятнано косым жезлом (В нашем распоряжении есть несколько знаков, которые, однако, не всегда используются в геральдике только в качестве маркеров незаконнорожденных. Основной знак - косой жезл - 'baton sinister' - брусок, расположенный на подобие 'перевязи вправо - https://lektsii.org/4-28256.html.), внуку безвестного уэльского дворянина достаточно удачливого, чтобы попасть в постель овдовевшей королевы? Когда свиньи разгуливают по воде, проклятые Богом шотландцы правят Китаем! Он никогда- Господи, парень, тебе плохо? Ты позеленел, как прокисшее молоко!'

'Френсис? Френсис, ты выглядишь, как привидение! Вот, позволь мне...' Роб заботливой рукой поддержал предплечье товарища.

Едва ли осознавая совершаемые действия, Френсис оттолкнул как одного, так и второго. В его глазах все сложилось, сложилось с ужасающей и безжалостной ясностью. Ощущая дурноту, он осел, опираясь на ближайшую мраморную колонну. Сейчас Ловелл понял, понял абсолютно все. Именно Бекингем лично занимался выбором слуг Эдварда. Бекингем предложил отдать под свою опеку Мортона. Бекингем остался в Лондоне, найдя оправдания, чтобы не сопровождать Дикона в путешествии по стране. Бекингем хвалился 'первостепенным умом' после похищения мальчишек и убедил Дикона сохранять молчание об их исчезновении...и, прости его Господь, но Френсис поддержал его!

'Френсис, с тобой все в порядке? Лучше бы тебе присесть...'

'Не обращайте на меня внимания', - хрипло произнес он. 'Расскажите нам остальное, Джон'.

'Ну, большую часть этого вы знаете. Как я уже упоминал, день сбора назначен ровно через неделю, и ниточками данного сбора дергает Бекингем, с неоценимой помощью Мортона и его ланкастерских связей. Бекингем, Мортон, Томас Грей и их союзники предполагают поднять мятеж на юге, пока Тюдор высадится в Дорсете. Создается впечатление, что бретонский герцог решил сделать ставку на возможности Генриха, согласившись обеспечить его кораблями и людьми'.

Роб здесь развернуто выругался, назвав бретонского герцога жадным Иудой с вывернутыми кишками, а Тюдора и еще хлеще. 'Только я до сих пор не уразумею, как сюда включились Вудвиллы. Бессмыслица!'

'Тут ты не прав, Роб. В эгоистичном аспекте смысл есть. Видишь ли, Тюдор пообещал жениться на дочери Елизаветы, Бесс, и сделать ее своей королевой, если ему удастся победить Дикона'.

'И вы мне говорите, что Елизавета Вудвилл так простодушна, чтобы оказаться подкупленной подобным? Просто подумайте о невообразимом, о том, что Тюдор может понадеяться разбить Дикона на поле сражения, и подумайте также, что Бекингем тогда великодушно уступит ему дорогу. Генрих получит право жениться на Бесс, но прежде он должен будет заставить парламент опровергнуть законность злосчастной помолвки и объявить свою невесту девушкой, рожденной в браке. Стоит лишь этому состояться, как Эдвард тут же получит полномочия английского короля!'

Неуютно выглядящий Скроуп неохотно сказал: 'Тогда представляется, что именно они распространяют на юге слухи...'

'Какие слухи? Я вас не понимаю'.

Френсис пошевелился, с усилием объяснив: 'Слухи...слухи, что Эдвард с братом мертвы'.

Скроуп с мрачным выражением на лице кивнул. 'Вижу, вы уже готовы собрать все мерзкие детали вместе. Чертовски продуманная сплетня, действительно заставляющая Вудвиллов и их сторонников чернить Дикона обвинениями в преступлении, которое народ никогда не простит и-'

'Конечно же, никто этому никогда не поверит?' - больше недоверчиво, чем оскорблено воскликнул Роб. 'Дикон бы в жизни не причинил вред сыновьям брата! К тому же, он бы ничего от их гибели не выиграл, только мощно проиграв от смерти находящихся под его опекой мальчиков!'

'Нам это известно, Роб, как и любому здравомыслящему человеку. Но в стране слишком много невежественных и суеверных людей, охотно, - нет, даже рьяно уверенных в худших качествах тех, кто стоит выше, чем они. Полагаю, Дикону нужно заглушить появившиеся сплетни, проведя мальчишек для всеобщего обозрения по лондонским улицам, и чем раньше, тем лучше. В действительности, это вторая часть данного мной ему совета, первая состояла в игнорировании немедленного призыва взять оружие!'

Френсис почувствовал слабость. 'Где сейчас Дикон?'

'Наверху, в большом зале'. Скроуп махнул в направлении находящейся за ними лестницы. 'Боюсь, он тяжело это воспринял. И кто станет его винить? Парень в жизни испытал предательств больше положенной ему доли, Уорвик и Джонни Невилл, брат Кларенс, Уилл Гастингс. Но теперь...'

Не слушая далее, Френсис повернулся и заглянул на верхнюю площадку затемненной витой лестницы. Он прошел по ступенькам, как старик, совершая за раз по одному медленному шагу. Дверь в большой зал была отперта и лишена охраны. Прежде чем заставил себя зайти, Ловелл остановился перед ней.

Ричард находился у выходящих на южную сторону окон, созерцая лежащую внизу обитую свинцом кухонную крышу. За ней просматривались разбитые на юге сады и верхушки деревьев, благодаря солнечным отблескам превратившиеся в пятна малинового, алого и шафранного, до сих пор рисующиеся летней зеленью живые изгороди и травы. Несколько усердных слуг развели в камине огонь, который категорично противопоставлял комнату необычно теплому для сезона дню. Ричард был благодарен за созданное тепло, но, хотя и стоял менее, чем в трех футах от пламени, его озноб оно облегчало мало. Когда он поднес к лицу ладонь, пальцы, коснувшись, словно покрытой льдом кожи, ощутили холод. В другой руке король держал позабытый кубок с вином, поднеся его к губам и пригубив, Ричард почувствовал охвативший горло спазм. Перевернув кубок, он вылил содержимое в камин, наблюдая за вспыхнувшим и угасшим языком огня.

'Дикон?'

Ричард медленно обернулся и заметил стоящего на пороге Френсиса.

'Уже знаешь?' - спросил он и увидел кивок в ответ.

'Я...о, Господи, Дикон, сумеешь ли ты когда-нибудь меня простить? Я тебя уговорил сохранять молчание, ничего не говорить...'

Ричард взглянул на Френсиса, он увидел на лице друга страдание, но не был способен ему ответить. Внутри все омертвело, и ощущался инстинктивный страх, что когда омертвение пройдет, его место займут чувства, с которыми невозможно станет совладать.

'Понимаешь, что это значит, Френсис?' - хрипло спросил он. 'Живыми Тауэр они не покидали'.

Глава четырнадцатая

Вестминстерское убежище, октябрь 1483 года

Лето прошло для Бесс в тумане слез и недоуменной ярости. Человек, охарактеризованный мамой, как 'заботящийся исключительно о собственных удовольствиях, большая часть которых находилась между женских ног', человек, кто 'лег с Нелл Батлер, но потом утратил к ней интерес', женившийся на маме, зная, что уже не свободен. Как примирить его с отпечатавшимся в памяти образом отца? Отца, вне зависимости от степени своей занятости, всегда выкраивавшего для нее время. Дразнившего, принимавшего в противостоянии с мамой ее сторону, вытиравшего слезы, когда французский король отказался от помолвки Бесс со своим сыном, поцеловавшего и уверившего, что 'ни один зрячий мужчина никогда не отвергнет тебя, милая!' Он был таким, каким только мог представляться идеальный отец, веселым, нежным и заботливым, и дочь очень сильно его любила. Как могла она сейчас ненавидеть батюшку?

Не могла, и какое значение имеет тут им совершенное? Только Бесс призналась себе в этом, как часть ее боли начала исцеляться. Да, отец виновен в тяжком проступке, но он пошел на него задолго до рождения детей, что каким-то образом создавало отличия в ситуации. И батюшка страшно их любил, сделав все, что было в его силах, ради защиты отпрысков, укрытия от последствий старого прегрешения. Если сказанное мамой правда, то из-за них он даже отправил на смерть родного брата. Нет, она никогда не сможет возненавидеть папу.

Обнаружив, что не может обвинять отца, Бесс поняла, что не может также обвинять и дядю. Да, он обманул их с сестрами надежды, более всего обманув надежды Эдварда. Но девушка не способна была, в самом деле, ожидать от него, чтобы Дикон поставил детей брата выше родного сына. Появление сведений о той помолвке сделало необходимость принятия Ричардом короны неизбежной, - поступить иначе значило не только отречься от собственных прав, но и от прав своего маленького мальчика.

И, честно говоря, маму обвинять тоже не надо было. Она не подозревала о помолвке, пока не стало слишком поздно, но, с первых же минут ее обнародования, сделала все, что могла, чтобы защитить интересы детей. Если бы мама не пыталась отказать Дикону в регентстве! Если бы она не обращалась с ним, как с противником, таким поведением, утверждая его в этой роли!

В последующие годы, когда Бесс пыталась вспомнить проведенные в убежище летние месяцы, она сталкивалась лишь с наполненными странными пустотами повреждениями памяти. Каждый день проходил, словно у боящегося будущего и преследуемого прошлым лунатика, словно мелкие монеты расточающего настоящее. Если раньше Бесс стремилась покинуть границы убежища, то теперь желала скорее остаться тут, закрывшись от больше не имеющего для нее места мира. Встреч с людьми она избегала, в равной мере опасаясь, как их презрения, так и сочувствия. Бывали дни, когда, чтобы подняться с кровати и одеться, приходилось предпринимать усилия, ведь ей это ничего не давало.

Лишь присутствие трех маленьких сестер удерживало Бесс от безусловной капитуляции перед холодным, серым и все обволакивающим отчаянием. Анне исполнилось всего восемь, Екатерина и Бриджит были и того меньше, и все они, подобно Дикону, устали от налагаемых убежищем ограничений, требуя значительной доли времени и сил старшей девочки. Сначала обиженная, постепенно Бесс начала рассматривать любые их просьбы посланными свыше. Заботясь о младших, она медленно возвращалась к заботам и о себе, о своей потихоньку складывающейся заново разбитой жизни.

Бесс нашла способы проводить время, - читая, вышивая, играя с Сесилией в шахматы и шарады, с малявками - в Закрытого Капюшоном Слепца. Дикону она писала приветственные записки, иногда обращая их и к Эдварду. Послания вручались Джону Несфилду, который уверял, что для дальнейшей передачи мальчикам отдает корреспонденцию коменданту Тауэра, сэру Роберту Брэкенбери.

Джон Несфилд стал новой составной частью их жизни. В августе вокруг жилища аббата внезапно были поставлены стражники, во главе которых этот человек и находился. Бесс и Сесилия вскоре раскрыли его полную доступность для общения, именно от него узнав об отданном Советом приказе держать убежище под наблюдением. Девушки попытались разогнать скуку продолжительными размышлениями о причинах данных действий. Объяснялось ли происходящее подозрением их попытки ускользнуть, как уже поступил Том? Или же являлось предупредительной мерой, призванной помешать маме и дальше снисходить до интриг?

Подтверждение второй версии означало для противника ярчайшее поражение. Действительно, посетителям больше не дозволялось посещать аббатство так свободно, как они здесь показывались в течение тех июньских дней, когда между королевой и Уиллом Гастингсом служила посредницей Джейн Шор. Но, с помощью легкой смекалки, мама оказалась способна обойти свежие ограничения. Перейдя на постельный режим, она настолько убедительно притворилась больной, что вскоре добилась встречи с лично выбранным врачом. Нужным доктором стал некий Льюис, молодой уэльсец, тесно связанный с леди Стенли, и это не прошло мимо внимательного взгляда Бесс или Сесилии. Значит, мама ничего не поняла из краха заговора Мортона-Гастингса!

Как, кажется, и леди Стенли. Ей посчастливилось больше, чем она в последнее время заслуживала, оказавшись просто под опекой супруга. Маргарите Бофор даже позволили исполнить важную роль в коронации их дяди. Честь нести шлейф Анны во время шествия к аббатству поручили конкретно леди Стенли. Услышав это, вопреки собственному состоянию, Бесс развеселилась, не сумев придумать более тонкого и походящего наказания для матери Генри Тюдора, вынужденной наблюдать, как желанная ее сыну корона возлагается на голову другого человека. Сесилия и Бесс согласно рассмеялись, - папа бы поступил именно таким образом! Но, видимо, леди Стенли снова рискнула вступить на опасную глубину.

Что до вовлечения матушки в новый заговор, Бесс его почти приветствовала. В конце концов, мама создавала впечатление возвращения заинтересованности происходящим вокруг нее, отряхнувшись от внушающей ужас равнодушной апатии, так испугавшей как Бесс, так и Сесилию. Пусть другие женщины занимают себя личными садами, пяльцами для вышивания и домашними счетами, с мрачным удовлетворением думала девушка, с мамой ничего не сработает лучше лихо закрученной интриги! Она совершенно не беспокоилась по поводу созданного плана, ибо не могла понять, каким весом он обладает. Что бы ни изобрели мама и леди Стенли, чем они могли сейчас угрожать Дикону? Две одинокие женщины против мощи государства и помазанного короля?

На второй неделе октября по городу начали мелькать слухи о поднятом в Кенте мятеже. Однако, в пределы убежища новость просачивалась медленно, и Бесс с Сесилией узнали известное всему городу не раньше следующего воскресенья. На юге пылала смута, и шесть дней тому назад Ричард выпустил обращение к населению, в котором обвинял в измене герцога Бекингема.

Когда дочери ворвались в ее комнату с предупреждением, Елизавета в частном порядке настойчиво советовалась с доктором Льюисом. Пораженная, она обернулась с застывшим на губах упреком. Но Бесс, чьи манеры на время отошли в сторону, не оставила матери никакой возможности его сдержать.

'Мама, вы должны объяснить нам происходящее! Мы только что беседовали с Джоном Несфилдом, и он сказал нам, что герцог Бекингем разворошил против Дикона восстание, объединился с Генри Тюдором, а Том со всеми вашими братья также вошли в сговор! Мама, это правда?'

'Не сейчас, Бесс!'

'Госпожа, я действительно считаю, что ей нужно сказать...'

'Доктор, я была бы благодарна, если бы вы воздержались. Уже говорила, что сделаю это по-своему и во время, удобное мне'.

'Но если она выйдет замуж за моего господина, то ей следует-'

'Замуж? За кого?' - воззрилась на доктора Бесс. 'О чем вы говорите?'

'Мне известно, что леди Стенли часто беседовала с вами о своем единственном сыне, Генри Тюдоре, графе Ричмонде. Он посвятил жизнь возвращению неправедно отнятой у блаженной памяти короля Гарри короны, возвращению своего похищенного наследия. Несправедливость, совершенная по отношению к вам и вашим сестрам, также произвела на него впечатление, поэтому граф надеется восстановить ваши права и исцелить обиды тогда же, когда вернет законность своих. С подобными мыслями он официально просил вашей руки, и ваша матушка дала от вашего имени согласие. Граф намерен-'

'Мне...выйти за Тюдора? Нет! Я этого не сделаю!'

'Бесс!'

'Моя госпожа, не думаю, что вы в полной мере осознаете. Мой господин почтил вас предложением стать его королевой и-'

''Возникни на то желание лошадей, ими бы правили нищие!'' Это любимая пословица моего дяди, доктор. Вы помните его ...человека, которому случилось оказаться ныне правящим королем Англии? Так как корону носит он, а не Генри Тюдор, я не возьму в толк, как может ваш господин мне что-то предлагать, тем более сделать меня королевой?

'Я действительно удивлен, слыша, как вы ласково отзываетесь о человеке, ненавидеть какового имеете все причины. Полагаю, вам лучше послушать-'

'Нет, доктор Льюис, послушайте вы! Кажется, вы запамятовали, кто я, - дочь йоркистского короля, только что обвиненного вами в присвоении трона Ланкастеров! Батюшка обладал всеми правами на корону, и ваше отрицание этого меня оскорбляет. С вашей точки зрения, я соглашусь вступить в союз с врагом династии моего отца, выйти замуж за ланкастерского искателя приключений сомнительного происхождения... я даже обсуждать подобное не стану, можете от моего имени объявить Тюдору вышеизложенное, сказать ему-'

'Бесс, дурочка мелкая, послушай меня-'

'Нет, мама, не в этот раз. Передайте ему, доктор Льюис, передайте ему, что я сказала'.

'Вы совершаете огромную ошибку, моя госпожа. Он предлагает вам новую жизнь, корону, возможность отомстить человеку, причинившему вашей семье такую мучительную боль...'

'Моему дяде? Я не виню его за присвоение короны, доктор. Удивлена, почему матушка пренебрегла упоминанием этого, она крайне хорошо знает ход моих мыслей'.

'И вы так же простите ему совершенное с вашими братьями?'

'С моими братьями? Что вы имеете в виду?'

'Нет, доктор Льюис! Я же сказала, что сама ей расскажу!'

'Что расскажете, мама? О чем он говорит?'

'Прошу прощения, госпожа, но она имеет право знать. Думаю, это значительно изменит ее отношение к брачному предложению моего господина. Леди Бесс, мне жаль, что приходится сообщать вам такое, но ваши братья мертвы, будучи отправлены на смерть в стенах Тауэра по приказу герцога Глостера'.

Бесс задохнулась, но затем выплюнула: 'Лжец! Как вы смеете? Что я когда-либо поверю...что мой дядя...изо всех подлых, презренных выдумок...Никогда этому не поверю, никогда!'

Столкнувшись с яростью принцессы, Льюис стоял безмолвно и ошеломленно. Разгневанная не меньше дочери, Елизавета шагнула к двери, настежь ее распахнув. 'Вы достаточно сказали, доктор Льюис. Более, чем достаточно! Разве я вас не предупреждала, что желаю сама с этим разобраться? Но нет, вы не могли ждать!'

Он не спорил, перед лицом изливаемой злобы решив удалиться.

'Мама, вы не можете верить такой лжи! Дикон никогда бы не причинил вреда Эдварду или Дикону. Они дети его брата, мама. Дикон - его тезка, ровесник маленького сына дяди. Вы не должны верить их россказням, мама. Не должны!'

'Я не верю!'

'Пожалуйста, мама, послушайте...Что? Что вы сказали?'

'Я сказала, что согласна с тобой', - ровно произнесла Елизавета. Внезапно она открыла дверь, чтобы убедиться, - не подслушивает ли кто-то с другой ее стороны. 'Сожалею, что тебе пришлось выслушать выболтанное этим глупцом Льюисом, но тебе не стоит пытаться убедить меня в неуклюжести данного вранья. Я и так знаю, что оно собой представляет'. Королева рассмеялась, покачав головой. 'Но как это на тебя похоже, Бесс, в чем бы тебе не случилось оказаться правой, ты права по ложным причинам!'

Окончательно сбитая с толка Бесс могла лишь заикаться: 'Мама, я...я не понимаю. Ничего из этого. Если вы не верите в способность Дикона совершить убийство, почему тогда...?'

'Я никогда такого не говорила, Бесс!' Веселье Елизаветы испарилось, словно и не было. 'Не заблуждайся здесь. Ричард вполне способен на убийство, если оно отвечает его интересам. Чем были смерти Дика и Энтони, если не убийством?'

'Но вы сказали...сказали, что не верите в его способность причинить зло Дикону или Эдварду!'

'Я и не верю...потому что поступать так - не в его интересах. Каким бы человеком он не являлся, Ричард совершенно точно не дурак. Если бы мы сейчас имели дело с этим сумасшедшим Джорджем Кларенсом...но Ричард - нет. Он достаточно проницателен, чтобы предвидеть реакцию народа на убийство двух невинных мальчиков и понимать, что подобное деяние заклеймит его в качестве современного Ирода. Тем более, корона уже ему принадлежит, зачем пятнать все это пролитием крови детей родного брата?'

'Мама, я так рада, что вы понимаете!'

'Если Ричард не дурак, то и я не глупа, Бесс. Конечно, я понимаю. Убийство тайное, как незаметная дыра в углу, как хотели бы заставить меня поверить леди Стенли и Льюис?' Елизавета снова покачала головой, с презрением произнеся: 'Какую бы выгоду ему принесло то, что мальчики мертвы, и об их смерти никому не известно? Если нужно устранить политического противника, то необходимо оповестить об этом, как можно большее количество людей! Считай Ричард мальчишек для себя такой серьезной угрозой, он должен был поступить с ними, как поступил Нед в случае убийства Гарри Ланкастера, совершив полное сожалений объявление об их кончине, вызванной лихорадкой или чумой, после чего устроив тщательно разработанные в деталях похороны государственного масштаба. Но даже тогда, Ричард бы серьезно рисковал.

В действительности, пусть они по-настоящему бы заболели и умерли в силу абсолютно естественных причин, это ставит его в опасно неловкое положение, вызывая разные виды подозрений, как у доверчивых, так и циничных, а все население фактически попадает либо в одну, либо в другую из вышеназванных категорий! Нет, честно говоря, я подозреваю, что Ричард напрягался каждый раз, когда слышал, как кто-то из детей чихает. И ожидать от меня веры в то, что он тайно отправил их на смерть, без предоставления объяснений в связи с внезапным исчезновением, которое рано или поздно станет всем известным...это почти смешно! Мне также ни капельки не льстит, что они считают меня столь простодушной! Но я-' - Елизавета резко остановилась, впервые почувствовав крайнюю степень тишины, в которой дочери на нее смотрели.

Бесс слушала, словно под гипнозом, недоумевая, что ее матушка способна так бесстрастно рассматривать причины против и за, Дикону и Эдварду грозившие смертью. Мама была действительно необыкновенной женщиной, правда, также немного пугающей! Она столь увлеклась материнскими чарами, что не сразу осознала полное значение только что произнесенной речи.

Но Сесилия все поняла. 'Мама, вы сказали, что папа одобрил убийство Гарри Ланкастера? Мама, я выросла в твердом убеждении, что он умер из-за естественных причин, скорбя об утрате сына!'

Каким образом, Бога ради, спросила себя Елизавета, ей с Недом посчастливилось произвести на свет настолько простодушных детей?

'На протяжении половины отпущенного ему времени Ланкастер даже не помнил о наличии у него сына', - заметила она едко. 'Он умер, потому что таким был отданный вашим отцом приказ, потому что это было необходимо. Используй Нед столько же здравого смысла со Стиллингтоном, ваш брат сегодня стал бы королем'.

Голова Бесс закружилась, это уже слишком. Папа отдал подобный приказ, велел убить Ланкастера? И мама...Она не поверила мерзкой клевете в адрес Дикона, но до сих пор находится заодно с Тюдором и Бекингемом. Девушке крайне не хватало политических инстинктов ее родителей, но первым, что следовало, конечно, признать, не являлось ли наличие в маминых объяснениях огрехов, убийственных огрехов? Бесс только открыла рот, когда сестра поинтересовалась: 'Мама, доктор Льюис сказал правду, Тюдор предложил Бесс руку?'

'Совершенную правду, они поддразнивают этой приманкой, чтобы заручиться поддержкой Вудвиллов!'

'Но, мама...Мама, разве вы не понимаете? Тюдор не сможет жениться на Бесс, если ту помолвку не объявят обманом. Как только ее опротестуют, Эдвард и Дикон также получат восстановление в правах! Тогда у Эдварда возникнет законное право снова потребовать корону, мама! Он намного опаснее для Тюдора, чем был для дяди Дикона!'

'Мама, Сесилия права! Вы дарите свою поддержку человеку, не имевшему иного выбора, кроме как обречь ваших сыновей на смерть, чтобы одержать победу в сражении с Диконом!'

'Нет, Бесс, Сесилия не права! Этого не случится. Вы тревожитесь из-за ерунды'.

'Но...'

'Успокойся и послушай меня. Я знаю, что делаю. Нет, не спорь, просто выслушай! Когда твой отец признался мне в истории с Нелл Батлер, я ему сказала, что продолжаю считать себя его законной королевой, а Эдварда - его законным наследником. Эдвард должен стать королем и, будь на то Божья воля, он им еще станет'.

'Как, мама?'

'Это так очевидно, что я думаю, здесь нечего объяснять, но если мне следует рассказать подробно...Послушай, позволь мне рассказать тебе о природе волка. Знаешь, почему волки внушают всегда такой страх? Потому что они бегают стаями, с целью выслеживания добычи смыкаясь в цепь. Но когда убийство совершилось...тогда начинается свободное рычание и щелканье зубами, каждый волк борется с другими за большую часть дичи. Ты не понимаешь, Бесс? Сесилия? Это в точности то, что произойдет с Тюдором и Бекингемом! Ради свержения Ричарда они довольно долго держали свои силы в единстве, но потом обязательно направят их друг против друга'.

'Но как вы можете быть в этом так уверены?'

'Ради Господней любви, девочка, используй данные тебе свыше мозги! Ты действительно думаешь, что Бекингем окунулся в такое количество проблем, подверг себя стольким опасностям, просто для службы министром другого короля? Что Тюдор может дать ему из того, что уже не дал Ричард? По меньшей мере, его собственные права на корону так же законны, как права Тюдора, но они не замараны украсившей обе ветви Тюдоровского генеалогического древа незаконнорожденностью. Нет, он видит себя еще одним Создателем Королей, но, могу вас уверить, Тюдор не тот монарх, которого Бекингем намерен возвести на престол!

Что до Тюдора, он, наверное, самый отчаянный дурень во всем христианском мире, если хоть немного доверяет Бекингему, а из известного мне о нем, Генрих - человек, ищущий заговор под каждой кроватью! В данный момент у них есть взаимная заинтересованность в деле свержения Ричарда, но как только оно осуществится, кровопролитие начнется всерьез. И тогда наступит наша очередь, очередь Эдварда. К нему уже вырос высокий уровень сочувствия, многие из сомневающихся в существовании той помолвки, тоже подходят для взращивания доверия. Он родной сын Неда, думаешь, лондонцы уже это забыли? Думаешь, если Ричард погибнет, они вокруг него не сплотятся и не выберут вопреки неизвестному уэльсцу и двуличному приспособленцу, подобному Бекингему? Мы обладаем поддержкой всех преданных династии Йорков людей, к кому еще могут они обратиться?'

'Господи, мама, вы говорите о полномасштабной гражданской войне!'

'Я говорю о возможности восстановить права вашего брата на трон! Я делаю это ради Эдварда, ради всех нас, неужели тебе не ясно? Как считаешь, какое будущее нам сегодня уготовлено? Принимать рассыпаемые перед нами Ричардом крохи? Ты этого хочешь, Бесс? Как тогда быть с твоими сестрами? Какого уровня брачные союзы они смогут надеяться заключить? Предполагаешь, что я пойду к Ричарду просить за вас? К человеку, чьи руки запятнаны в крови моей семьи? Что я опять превращусь в леди Грей, хотя на протяжение почти двадцати лет являлась королевой?

И как быть с Эдвардом? Никогда не задумывалась, что с ним случится? Сейчас он слишком юн, чтобы угрожать Ричарду, но так будет не всегда. Если хочешь, чтобы я ничего не предпринимала, подождешь еще лет пять, посмотришь, как тот выдвинет против племянника тонко сфабрикованное обвинение в измене государству и отправит его на плаху? И не спорь со мной, что такое невозможно! Одно дело убить тринадцатилетнего мальчишку, и совершенно другое - послать на смерть двадцатилетнего потенциального бунтовщика! Да, он это сделает, причем, хорошо. Нет ничего, что люди бы не совершили, если оно отвечает их интересам, - ничего, - чем скорее вы обе это усвоите, тем лучше!'

'В вашем случае, мама, данные слова - чистая правда!' - едко произнесла Бесс и повернулась к двери.

'Бесс!' Но приказ замер у Елизаветы на губах, она знала, - Бесс не подчинится. Мать обернулась к Сесилии, но девушка уже последовала из комнаты за сестрой.

Елизавета осталась в погрузившейся в тишину комнате одна. Почему Господь дал ей в дочери таких простофиль? 'Выбора у меня нет', - услышала она собственное признание, сделанное на удивление громко звучащим в опустевшей комнате голосом. 'Нет выбора. Почему они не способны этого понять?'

Глава пятнадцатая

Уэбли, октябрь 1483 года

Рассвет почти наступил, но небо продолжало оставаться темным и внушающим недобрые мысли. Гарри Стаффорд, герцог Бекингем, находился у окна спальни, тщетно пытаясь отыскать в плотном облачном одеяле просвет, искру солнечного луча. Он несколько дней пренебрегал сном, изнеможение от чего прочертило вокруг его губ глубокие борозды и налило кровью белки глаз.

Прошедшая неделя была настоящим кошмаром. С того дня, когда герцог развернул свои знамена и выступил из Брекнока, ничего не шло как следует по задуманному плану, и он уже отчаялся искать этому объяснение, не в силах понять, почему удача так неожиданно его оставила.

Начало положила буря, равной которой по яростности не встречалось на памяти ныне живущих. Растянувшись на несколько дней, она заставила их выйти под проливной слепящий дождь. Люди с полным на то правом называли подобные ему ливни 'Великим Потопом', - более двухсот покинутых везением душ утонули в одном только Бристоле. Реки мгновенно покинули берега, превращая поля в озера, а дома - в щепы. Дороги размылись, и вымокшие несчастные, предводительствуемые Бекингемом, обнаружили себя пробирающимися сквозь трясину. Наиболее суеверные принялись бормотать, что Господь отвернулся от них, что правы утверждающие, - якобы за Йорков сражается сам князь тьмы.

Не такой доверчивый Бекингем обладал более точными знаниями. Даже если дожди не были посланы во имя блага Глостера врагом человеческого рода, тот сумел получить некоторую чертовски действенную поддержку от простых смертных. Бекингем выругался и сплюнул. Семейство Вонов, сгнои их Господь, всегда возмущались властью Стаффордов в Уэльсе. Они незамедлительно выдвинули призывы браться ради короля Ричарда за оружие и, не успел Бекингем вывести своих людей из Брекнока, как небеса над Брекнокширом заволокло от дыма пылающих стаффордских земель. Воны перерезали в сердце Уэльса возможность всяческих сообщений, предотвратив, таким образом, вероятность объединения с Бекингемом для возможных мятежников, а, когда он повел солдат по возвышенности Блэк Маунтинс, стали преследовать замыкающие части поезда, под покровом ночи и с помощью прекрасного знания горных тропок, изматывая противника и уничтожая отставших смертоносными выстрелами из луков, превратившихся чуть позже в великий дар уэльсцев миру оружия.

Скудное количество собравшихся под его знаменами вызывало у Бекингема чувство горького разочарования. Хотя здесь и присутствовало немного местных уроженцев, готовых более пылко сражаться за своего соотечественника Тюдора, чем за командующего ими герцога, но основной объем войска состоял из сторонников Бекингема и арендаторов его владений. Покинув Уэльс и вступив в Херефордшир, он с облегчением вздохнул. Лишившись досаждавших армии Вонов, у них, разумеется, получится использовать время с большей пользой и привлечь на свою сторону множество охотников рискнуть, поддержав Бекингема в разногласии с Глостером.

Все вышло совершенно не так. В Херефордшире Бекингем не нашел ни воодушевления своим делом, ни собравшихся для его приветствия толп, лишь притихших и переполненных подозрениями сельских жителей, не желающих больше кровопролития и стремящихся только к тому, чтобы их оставили в покое. Там же он обнаружил противника, не менее опасного, чем Воны. Противостояние Хамфри и Томаса Стаффордов оказалось для герцога настолько же отравляющим, насколько и неожиданным, - они приходились ему кузенами. Но сейчас Стаффорды сожгли перед ним мосты, преградили дороги бревнами и взяли приступом развалины, устраивая дерзкие ночные облавы и вынуждая самых обескураженных из людей Бекингема начинать его оставлять.

Слезы Иисусовы, оцепенело думал герцог, как могло столь многое так быстро пойти под откос? Все складывалось безупречно словно головоломка, каждым кусочком которой владел один Бекингем. План, им разработанный, был идеален, продуман вплоть до несущественных мелочей. И он выстрелил! Это казалось так просто, потребовав исключительно содействия нескольких доверенных лиц и мощного усыпляющего зелья. Одну каплю - в эль, другую - подмешать в любимую мальчиками еду, - проще быть не могло. Спрятать тела во вместительный сундук, спрятать его и позже переместить подальше с территории Тауэра, - вот и повисли на шее Глостера два мельничных жернова. Бекингему оставалось только изобразить потрясение, когда к нему с известием об исчезновении принцев явится Брэкенбери, принять участие в их розыске, а затем увериться, что ему одному доверят поручение доставить новости Глостеру. И снова все пошло, как он предвидел. Герцог потянул за ниточки и, подобно доверчивому простофиле, Глостер, так и не заподозрив истины, сам любезно помог вбить гвозди в свой гроб. И с чего бы ему ее чувствовать? Нет, это был план во всех отношениях совершенный, надежный до основания. Единственное, чего он требовал - смелости поставить на кон все, рискнуть там, где другие бы отошли в сторону. Иметь дальновидность, чтобы представить, что выйдет, если Бекингем дерзнет. Люди так удивительно доверчивы, так глупы, что действительно, могут позволить правильному человеку управлять собой, будто множеством марионеток. Глостер и Тюдор, Мортон, Вудвиллы. Так просто, так изумительно просто.

Тогда почему это все стало разваливаться? Почему внезапно испортилось? Бекингем был так уверен, что население хлынет под его знамена, так уверен...Проклятый Богом дождь, он весь Херефордшир превратил в непроходимое болото, снизив одновременно до предела боевой настрой солдат. Хуже всего то, что течение реки Северн ливень размыл до состояния яростного потока из заляпанных грязью обломков и вздувшихся трупов. Благодаря сожженным Стаффордами мостам и неотвратимой гибели, поджидающей всякого, кто окажется достаточно безрассуден, чтобы направить коня в эти бесконтрольно закручивающиеся течения, Бекингем обнаружил себя попавшим тут, на берегах Северна, в капкан, отрезанным от западных частей страны, где на его прибытие надеялись Куртенэ и Вудвиллы.

Герцог был вынужден отступить, снова оказавшись в сельском городке Уэбли, где лишь несколько дней назад занял усадебный дом отсутствующего йоркистского лорда. Сейчас он вернулся, его люди разбили лагерь на лежащих за городком полях, - те из них, кто не ускользнул под покровом ночи, бежав назад в Уэльс. Лишенные уже всяческих иллюзий, встревоженные, услышав о сборе Глостером войска в Лестере и о его выступлении на юг, к ним на перехват, они поддались безудержной панике. Большинство даже не торговались, обещая выйти против самого Глостера, отчего каждое утро в их рядах обнаруживались все новые зазоры. И это солдаты, которых Бекингем не мог позволить себе отпустить. Напрасно буйствуя при виде распадающейся на глазах армии, он, в конце концов, начал ощущать холодок страха.

Честно говоря, герцог тоже не торговался. Являющийся посредником между Мортоном и леди Стенли Брей уверял, - Тюдор в любой день может высадиться на юге страны, чтобы вместе с Томасом Греем и его отрядами возбудить восстание в Девоншире и в Кенте, и Бекингем был убежден, - Глостеру на юг придется пробиваться, отвоевывая каждую чертову милю своего нелегкого пути. К этому времени вооружаться начнет вся страна, раздувая нарождающийся мятеж, словно множество лесных пожаров, питаемых заботливо распространяемыми слухами о несчастной судьбе заключенных в Тауэре племянников Глостера.

Но восстания так и не осуществились, страна осталась невозмутимой. Джек Говард подавил мятеж в Кенте с усилием, не превышающим стараний мужчины, закупоривающего бутылку, а Бекингем так и не получил от предполагавшего оттянуть на себя внимание Глостера кораблями и купленными на бретонское золото наемниками Тюдора ни единой весточки. Что до Вудвиллов, они против Глостера не пошли, как и он, полагаясь в этом на Тюдора и на широкомасштабное отвращение к человеку, ответственному за убийство сыновей родного брата. Не случилось. Одни слухи разжечь бунт не могли, слишком мало людей знали об исчезновении мальчиков. О настоящем возмущении не было и речи. Пока Тюдор не выполнил своих обязательств и не сошел на английский берег, Бекингем знал, - противостоять Глостеру придется в одиночестве. Противостоять и смотреть в лицо человеку, который должен ненавидеть его так, как и представить нельзя.

'Ваша Милость!' К нему обращался Томас Нандик, астролог, прибившийся к делу Бекингема в августе, когда корона казалась созревшим для срывания плодом.

'Мой господин, Мортон ушел! Его комната пуста, а постель - не тронута. Должно быть, он ночью улизнул'.

Во рту у Бекингема внезапно пересохло. Значит, правда, мелькнула дикая мысль, значит, народное творчество не ошибается по поводу покидающих тонущий корабль крыс!

'Мой господин, я не понимаю. Епископ Мортон был нашим союзником, связующим с Тюдором звеном. Почему тогда он бросил нас, мой господин? Почему?'

Бекингем не ответил. Он смотрел поверх головы Нандика, невидяще взирая на небо заледеневшими золотисто зелеными глазами, темнеющими от нарастающего в них ужаса.

Глава шестнадцатая

Солсбери, ноябрь 1483 года

Отступив к Шропширу, Бекингем нашел пристанище у своего бывшего вассала - в Лэкон Холле, близ городка Уэм. Выбор убежища оказался таким же опрометчивым, как и безумная тяга к короне, - не прошло и нескольких часов, герцога задержали и отдали под опеку Джона Миттона, шропширского шерифа. В субботу, 1 ноября, Бекингема доставили в Солсбери, где расположился лагерь Ричарда. На аудиенции у сэра Ральфа Эшштона, английского вице-коннетабля, он сразу услышал обвинение в государственной измене, был найден виновным и осужден на смертную казнь, назначенную на следующий день.

Генриху Тюдору повезло больше, природные инстинкты сослужили ему лучшую службу. В середине октября войска вторжения были откинуты назад сильными ветрами и высокими яростными волнами. Попытавшись причалить во второй раз - к побережью Дорсета - он обнаружил, что бухта полна солдат, всем своим видом доказывающих поддержку его высадки, службу герцогу Бекингему и смерть Ричарда. Но Тюдор давно усвоил цену выживания, научившись с каждым вздохом принимать в себя новое подозрение. Слишком осторожный для заглатывания приманки, он отказался причаливать и отошел к Плимуту, где узнал об окончании восстания Бекингема бесславным поражением, скрывании или бегстве Вудвиллов и о беспрепятственном торжественном продвижении Ричарда на юг. Тотчас подняв паруса, Генрих вернулся в Бретань, на чем мятеж и завершился.

Чтобы увидеть смерть герцога Бекингема, на рыночной площади Солсбери собралась внушительная толпа. Сейчас она медленно расходилась, большинство пришедших обсуждали продемонстрированный осужденным неприкрытый страх, несколько набожных зрителей выражали неодобрение Ричардом, выбравшего для казни мятежника столь святой праздник, как День поминовения всех усопших.

Качнувшись в седле, Френсис, встречая на лице холодный порыв ветра, пустил коня по площади галопом. Он предполагал найти в лицезрении смерти герцога горькое удовлетворение, но не почувствовал ничего, кроме вызывающего тошноту презрения. Спустившись скорой поступью по Минстер Стрит, Ловелл натянул поводья напротив 'Георга', - удобной, наполовину выстроенной из дерева гостиницы, в последние пять дней служившей ему домом. Не хотелось ничего больше, чем получить возможность закрыться в комнате и потребовать принести столько бутылок, сколько понадобилось бы для полного забвения, но Френсис проехал сквозь накрытый аркой пролет, позволяющий попасть в запертую соборную церковь Благословенной Девы Марии.

Перед ним раскинулось обширное каменное имение, предоставленное Ричарду аббатом Шербурна на время пребывания в городе. По территории усадьбы в своеобразном беспорядке слонялись люди, что в последние четыре месяца Френсис уже начал воспринимать как неотъемлемую часть королевского мира. Когда он спешивался, из толпы вышли, чтобы забрать скакуна, узнавшие Ловелла прислужники. Среди них оказался отделившийся при виде Френсиса от остальных Джек де Ла Поль.

'Казнь закончена?'

Ловелл кивнул. 'Мне нужно встретиться с королем. Он внутри?'

'Нет, ушел в церковь почти с час тому назад. Пойдемте, я вас провожу'.

Пока они не удалились от других, ничего больше не произносилось. Френсис бы предпочел пройти молча, намеренно не прикладывая усилий для оживления беседы. Но Джек никогда не был склонен прислушиваться к тончайшим указателям чужого настроения.

'Господи Иисусе, Френсис, что происходит? Все эти три недели я ни о чем больше не думал. Иисусе, даже во сне я видел Бекингема и причиненное им всем нам зло. Не могу перестать вспоминать о малолетних парнях, прости их, Боже, и о моей кузине Бесс...Я не имел возможности даже сказать ей, Всевышний меня уберег. Но как бы я не ломал голову, не вижу выхода из западни, расставленной Дикону Бекингемом. Как он допускает, что мальчишки мертвы, обвиняя в этом герцога? Кто ему поверит? Какое доказательство свершившегося есть у Дикона на руках? Даже признания Бекингема, даже его совершенно не достаточно.

Люди мало верят в исповедь осужденных, не подозревая, что даже отчаянного смельчака после нескольких подходов к дыбе не заставишь поклясться - якобы черное было белым'.

Джек взглянул на Френсиса в ожидании ответа, но не получил его и мрачно добавил: 'Говорю вам, Френсис, выхода нет, никакого. Выйдите за городскую черту, как думаете, сколько сельских жителей умеют читать и писать? Они приобщаются к новостям через устную речь, слухи заменяют им мясо и воду, вне зависимости, надуманны те или абсолютно не соотносимы с реальностью'.

Сколько бы усилий Френсис ни прилагал, чтобы не прислушиваться, голос собеседника продолжал бубнить. Каждое произнесенное Джеком слово почти не запоминалось, настолько часто Ловелл прокручивал то же самое в собственной голове. Дикон не мог обвинить Бекингема, не смел идти на подобный риск. Дикон мог только надеяться, что мальчики со временем сотрутся из людских мыслей, что народ поверит в их отправление жить на север. Каким-то образом население научится жить с подозрениями, с невысказанной верой большинства в ответственность Ричарда за смерть сыновей брата. Потому что обвинять Бекингема - слишком поздно. Потому что час признания в исчезновении мальчишек наступил тремя месяцами ранее. Потому что он, Френсис Ловелл, так убедительно ратовал за тишину, что сейчас она обрекает Дикона на осуждение в глазах его подданных, делает его вину намного весомее и правдоподобнее.

'Я не желаю говорить об этом, Джек! Ради любви Господней, оставьте данную тему!'

Джек был поражен, но в несколько шагов преодолел оскорбленное молчание и горячо заявил: 'Самообвинения ни к чему не приведут, Френсис. Вы сделали то, что считали правильным, что еще в таком положении могут люди? Да и Дикон - не тот человек, кого легко принудить помимо его воли. Если бы он не почувствовал в ваших предложениях здравого смысла, никогда бы не согласился хранить молчание'.

Френсис упорно продолжал не отвечать, понимая, насколько неоправданна его грубость, и не в силах ничего с собой поделать. При виде западных дверей церкви он испытал облегчение.

'Дикон уже присутствовал на утренней службе', - с сомнением проронил Джек. 'Не думаю, что он хочет помолиться, скорее, немного побыть один. Почему бы прежде не зайти в монастырь?'

Затененный кедрами и омытый ослепительным солнечным светом, монастырь Святой Девы Марии являлся пристанищем внушающей благоговение красоты и почти неземной тишины. Ричард сидел на скамье у южного прохода, при приближении Френсиса и Джека он поднял взгляд и встал на ноги.

В обоюдном согласии мужчины направились к восточным вратам, ища, таким образом, еще большей уединенности, предложить которую могло лишь помещение Капитула. Ричард дождался, когда Френсис запер дверь, и спросил только одно: 'Свершилось?'

Тот утвердительно кивнул, в надежде на другие, так и не прозвучавшие вопросы. Ричард начал бесцельно бродить по помещению, рассматривая высокое перекрытие и величественные окна, рассеивающие по полу и по лицам наблюдающих за ним товарищей окрашенные в живые лиловые и рубиновые оттенки лучи дневного светила.

'Уилл Гастингс пытался меня предупредить', - в конце концов изрек он, не глядя на собеседников. 'Он сказал, что я глупец, если доверяю Бекингему. 'Нед совершил множество ошибок', - заявил Уилл, 'но Бекингем среди них отсутствовал', по его словам, герцог - исключительно мой промах'.

Впервые более, чем за четыре месяца Френсис смог услышать от Ричарда упоминание об Уилле Гастингсе, прервавшее закоченелое молчание, протянувшееся с того июньского дня, когда Глостер в скором порядке отправил его на смерть. Ловелл сделал вдох и возмутился: 'Господи, Дикон, Гастингс ревновал к Бекингему, вот и все! Он не обладал вторым зрением и, как и все мы, ничего не подозревал о задумываемом герцогом. Уилл оказался прав по поводу Бекингема, но исходными данными руководствовался тогда ложными'.

'Говоря по правде', - вмешался Джек, - 'никто из нас особо ему не симпатизировал. Но одно дело - не любить человека за его высокомерие, ибо казалось, что власть ударила Бекингему в голову, и совершенно другое - считать способным на государственную измену и детоубийство. Вы не можете себя корить, так как доверяли ему. Герцог предоставил вам все поводы для этого доверия'.

'Да', - ответил ровным голосом Ричард, - 'я ему доверял. И из-за этого теперь нет сыновей моего брата'. Он обернулся к ним и увидел, что ни один из присутствующих не знает, как и что ему ответить.

'Расскажи мне', - попросил король резко, - 'расскажи, как он умер, Френсис'.

'Скверно', - Ловелл невольно скривился. 'Крайне скверно. В назначенное время Бекингема вывели к плахе, но он продолжал просить о встрече с вами, хотя чего, во имя Господа, он думал добиться...'

'Дикон оставался его последней надеждой', - заметил Джек, пожимая плечами. 'Когда ты настолько отчаялся, то не очень заботишься о логичности своих действий, хватаясь за тончайшие ниточки. Если позволите, Дикон, я добавлю, что он мямлил какую-то безумную историю, якобы, сделал это все для вас, а потом оказался одурачен Мортоном. Тут мы имеем дело с чем-то, намного превосходящим обычное честолюбие. Наш кузен Уорвик тоже был честолюбивым человеком, но детей не убивал никогда. У большинства людей на такое рука бы не поднялась. Нет, в образе мыслей Бекингема присутствовало что-то неуправляемое, неуравновешенное, должно было присутствовать. Как лично мне представляется, он чрезмерно близко подошел к безумию, совсем как Джо-' Джек остановился, надеясь, что успел вовремя. Сравнение Бекингема с Джорджем Кларенсом ни к чему бы не привело, только лишний раз причинило бы дяде боль, и он поторопился добавить: 'Считаю, вы правильно поступили, Дикон, не встречаясь с ним, правда, правильно'.

'Я сам себе не доверял, Джек', - после молчания признался Ричард, понимая, что это только часть правды, что он также боялся того, что может услышать, что Бекингем способен рассказать ему о роде смерти племянников. 'Продолжай, Френсис'.

'Я сказал, что не существует на земле способа, склонить вас его увидеть, и он... ну, он позабыл о каких бы то ни было гордости и чувстве собственного достоинства'. Лицо Френсиса накрыла граничащая с омерзением тень отвращения. 'Я никогда не встречал человека, столь неприкрыто демонстрирующего свой страх', - медленно произнес Ловелл.

'Вас это так удивляет, Френсис? Он понимал, что стоит перед чертой вечного проклятия. Разве не испытывали бы вы ужаса, находясь перед Божьим престолом с таким жутким прегрешением на душе?'

Френсис покачал головой. 'Нет, Джек', - ответил он задумчиво. 'Мне не кажется, что Бекингем мучился от подобного вида ужаса. Представляется, что его страх носил чисто физиологический характер, являясь ужасом перед топором, перед самой смертью. Когда герцог понял, что надежды нет, то начал просить у меня время, молить об отсрочке на день. Он напомнил священникам, что сегодня - День поминовения всех усопших, заклиная их заступиться за него перед вами, Дикон, убедить вас отложить казнь до завтра'.

'Неужели, Бога ради?' - воззрился на Френсиса Ричард. 'Сегодняшний день имел для него только такое значение... День поминовения всех усопших?'

Френсис стоял в растерянности. 'Дикон?'

Ричард повернулся. Он мог чувствовать, как жесткое самообладание, удерживаемое им в эти последние три недели, начинает потихоньку ослабевать, ускользать из хватки силы воли, отчего закусил нижнюю губу, пока из нее не засочилась, оставляя во рту свой привкус, кровь.

'Сегодня', - взволнованно сказал Ричард, - 'был бы тринадцатый день рождения Эдварда'.

Глава семнадцатая

Вестминстер, декабрь 1483 года

Как бы не была Анна изнурена, сон продолжал обходить ее стороной. Она начала бояться ночей, стараясь избежать наступления темноты. Дневные часы могли наполняться деятельностью, выстраиваться так, чтобы оставлять для раздумий лишь совсем немного времени, но по ночам подобные защитные механизмы отсутствовали, и Анна оказывалась на милости своих воспоминаний. Ночью она снова и снова переживала минуту во внутреннем дворе замка Миддлхэм, когда стояла на солнце с письмом Ричарда в руке.

На той странице, которую читала Анна, слова заляпались кляксами, и ей пришлось здесь же резко сесть на ведущие в главную башню ступени, вздрагивая настолько сильно, что, прежде чем продолжать читать, она была вынуждена плотно расправить письмо на коленях. Наклонный курсивный почерк принадлежал Ричарду, но отличатся такой неровностью и небрежностью, что выглядел посланием от незнакомца. Он капнул чернилами на заглавную Б в фамилии Бекингема и нацарапал целых несколько предложений, стараясь отыскать безопасные для размещения на бумаге слова. 'Любовь моя', - писал Ричард, - 'понимаешь ли ты, что это означает?' Анна понимала. В плену неожиданного страха она вскочила на ноги и отправила озадаченных слуг на розыск сына. Обнаруженного и приведенного к ней Неда, мать крепко прижимала к себе в полном чувств объятии до тех пор, пока ребенок не принялся извиваться, задыхаясь возражая, - он уже слишком взрослый для такого, мама, да и люди смотрят!

Потом Анна не сумеет вспомнить, как пережила последующие дни. Она опять и опять ловила себя на перечитывании последних предложений послания Ричарда. 'Анна, проигрывать я не думаю, но что бы ни случилось, ты останешься моей самой драгоценной любовью'.

'Моей самой драгоценной любовью', - ласковым шепотом, который могла слышать лишь она одна, отозвалась Анна. Переворачиваясь, молодая женщина какое-то время всматривалась в лицо мужа, наблюдая за вздыманием и опусканием его грудной клетки. Как измученно он выглядит, даже во сне. Любимый, я так мало могу сделать, чтобы помочь, так мало...

Нет, не надо об этом думать. Следует перенести внимание на нечто иное. На Неда. На то, как он любит нынешнее время года. Любит аромат святочного полена и маскарады, странствующие труппы артистов, являющихся представить рождение маленького Христа, обмен подарками и долгожданное посещение Йорка. Какими будут для него уже заученные события в предстоящем году, в его первое отмечаемое в одиночестве Рождество? Нет, Анна не должна об этом думать. Не правда. Тут есть ее матушка, Джонни, Кэтрин, госпожа Эйдли и госпожа Боро, глубоко любящий Неда народ. В Миддлхэме он в безопасности, в знакомом и обожаемом мире, а весной...Весной они с Ричардом вновь вернутся на север. Вернутся домой и, на этот раз, заберут с собой Неда.

Анну почти увлекло предвещавшее дрему апатичное угасание ощущений, когда Ричард заворочался, издав настолько резкий стон, что она мигом подскочила на постели.

'Ричард?'

Он несвязно что-то пробормотал и погрузил лицо в подушку. Анну терзали сомнения, - все знали, как опасно слишком грубо будить мучающегося во сне человека. Но пока она наблюдала, Ричард застонал еще раз, словно ища спасения, заметавшись из стороны в сторону. Молодая женщина наклонилась над ним и мягко потрясла за плечо.

Его глаза распахнулись, не понимающе взглянув на нее, подернутые сонливостью и еще не отступившем перед действительностью ужасом ночного кошмара.

'Тебе приснился дурной сон, любимый'. Она пригладила его волосы, при прикосновении обнаружив их влажность и только теперь заметив, что Ричард весь покрыт потом. 'Наверняка, это было чудовищно, у тебя так сильно бьется сердце. Помнишь, что привиделось?'

Дыхание Ричарда замедлилось. Он откинулся на подушки, дрожащим голосом ответив: 'Оно казалось настолько настоящим, Анна. Совсем не как во сне. Никогда раньше...'

'Тебе это и раньше снилось?'

Ричард неохотно кивнул, и она наклонилась, поцеловав его в лоб. 'Ричард, иногда рассказ о страшном сне помогает и защищает от его возвращения. Снится всегда одно и то же?'

Он опять кивнул. 'Более или менее. Во сне я стою на вершине лестницы. Внизу темно, и мне совершенно не хочется спускаться, но я это делаю. Лестница окутана мраком и очень узка, путь приходится нащупывать, тратить усилие на каждую ступеньку'.

'Где эти ступеньки, Ричард? Тебе известно?'

'Нет, ничего знакомым не кажется. Лестница ведет в лишенный света пустой коридор. Я зову, но в ответ - ни звука. Хочу снова подняться, но знаю, что не могу, поэтому начинаю идти по коридору. И чем дальше я иду, Анна, тем тревожнее мне становится. Мучает... предчувствие, и оно делается все сильнее и сильнее...'

Было что-то глубоко тревожное в этом сне Ричарда. Анна вдруг поняла, что не желает слушать дальше, но, тем не менее, заставила себя спросить: 'Что случилось потом?'

'Я продолжил идти по коридору, борясь с мучающим меня чувством, со страхом...Внезапно там возник поворот, и я оказался перед маленькой часовней. Внутри стояли священники и облаченные в траур люди, но когда я вошел, они этого не заметили, будто...будто я не имел права здесь находиться'.

'Ох, Ричард...'

'Когда я выступил вперед, присутствующие от меня отодвинулись, и перед алтарем я увидел...два маленьких гроба. Детских гроба. В тот же миг стало понятно, что я боялся обнаружить. Еще один шаг, и еще, понимая, что передо мной предстанут...сыновья моего брата. Они там и лежали, в оплакиваемых, просторных маленьких гробах, и я вдруг осознал. Мальчики в гробах...они не сыновья Неда, Анна, они - мои сыновья'.

Ричард отодвинул стул от стола и окинул взглядом собравшихся вокруг него людей. Томас Барроу, глава Государственного архива. Джон Кендалл, личный королевский секретарь, служащий ему верой и правдой на протяжении почти десяти лет. Велеречивый уэльсец, Морган Киндуэлли, его главный юрист. Глаза подольше задержались на Уилле Кэтсби. Ричард многим был обязан Кэтсби, и первым же своим официальным приказом назначил его главой Казначейства. Король был чрезвычайно доволен результатами деятельности Уилла, искусный законник, Кэтсби показал себя таким же способным администратором. Он заслужил редкую возможность избрания спикером от ожидаемой в следующем месяце встречи Палаты общин, и Ричард надеялся, что глава Казначейства окажет ему неоценимую поддержку в одобрении парламентом новой законодательной программы.

Последним из окружающих Ричарда в этот поздний декабрьский вечер вторника был его ходатай, Томас Лином. Он послушно отложил свадьбу до королевского возвращения в Лондон в конце ноября, но, как только получилось огласить в церкви имена жениха и невесты, сразу сделал Джейн Шор своей супругой. Ричард продолжал считать, что Лином совершил крайне дурацкий выбор, тем не менее, был вынужден признать, - в эти дни чиновник совершенно сиял от удовольствия. Он даже с терпением и невозмутимостью переносил непристойные шутки, являвшиеся проклятием начала любого союза, хотя ранее никогда не замечался в наличии чувства юмора.

Сейчас Лином с заметным восхищением говорил о составленных для представления парламенту законодательных актах. Ричард слушал с улыбкой, - он разделял восторг Линома и предвкушал собрание своего первого парламента. Это будет, думал король, планом всего правления, указателем его характера. И он, и советники целыми сутками трудились над комплексом постановлений, предусматривавших воспрепятствование злоупотреблениям по отношению к закону о собственности. Ричард намеревался поддерживать и другие меры, предотвращавшие бы конфискацию имущества осужденных до вынесения им окончательного приговора и делавшие бы внесение залога доступным более широкому количеству обвиняемых в различных правонарушениях. В это же время был оформлен закон, известный, как Акт о Королевском титуле, подтверждавший монарший сан Ричарда и официально признающий Неда его непосредственным наследником. Тогда же вынесли Постановление об отчуждении имущественных и гражданских прав против лиц, участвовавших в восстании Бекингема.

Из всех предполагаемых к рассмотрению парламентом законодательных инициатив Ричард больше всего гордился заявленной, как 'Подданные этого государства не должны обвиняться в испытываемой ими благожелательности или в чем-либо подобном'. Среди королевских советников этот пункт взбудоражил значительнейшую часть споров. Хотя мятеж Бекингема удалось подавить, монарху все еще приходилось держать войско на полях, цена чего была внушительной и оказывающей чувствительное воздействие на уже выпотрошенную грабежом Томаса Грея казну. Ричард оказался вынужден в качестве залога сделанного займа заложить даже серебряную посуду, продав что-то напрямую лондонским ювелирам, поэтому предлагаемый им запрет обвинений в благожелательности встретил ожидаемое сопротивление.

Кэтсби особенно не желал видеть, как Ричард заранее решает один из вставших перед ним экономических выборов. Он не оспаривал утверждение короля, что благотворительность - форма вымогательства, просто мрачно указывающая, - возможно наступление дня, когда придется прибегнуть к этим вынужденным 'дарам', в точности, как сделал ранее его брат.

Тем не менее, Ричард одержал верх, собираясь предложить парламенту акт, предусматривающий, что подобные невольные пожертвования следует навсегда 'осудить и аннулировать'. Дело совершенно не обстояло так, словно он не испытывал по поводу своего решения никаких колебаний. Подобное постановление являлось не только правильным и справедливым, оно было тонким политическим шагом, с помощью которого монарх надеялся далеко продвинуться в убеждении подданных, - Ричард не намерен править ими посредством страха или принуждения. И быть может...быть может, со временем одобрительный шепот возобладает над недовольным бормотанием и отвлечет внимание от полной и противоестественной тишины, окутавшей Тауэр, где предположительно проживали не показывающиеся более на глаза публике сыновья его брата.

Томас Барроу собирал разбросанные по столу документы, помещая их во вместительный кожаный чехол. По мере того, как, разминая сведенные мышцы и вспоминая о пропущенном несколькими часами ранее обеде, мужчины поднимались, по напольным плитам скрипели ножки стульев.

'Это все на сегодняшний вечер, Ваша Милость?' - в надежде спросил Томас Лиином, и Морган Кидвелли игриво подтолкнул товарища, в притворном сочувствии покачав головой.

'Бедный Том, дома ему еще предстоит тяжелая ночная работа!'

Лином добродушно присоединился к раздавшемуся хохоту, но резко остановился, когда Кэтсби его уколол: 'Вам лучше удалиться, Том. Вы же не хотите оставить невесту в одиночестве?'

Учитывая неоднозначное прошлое Джейн, это было шуткой исключительно дурного вкуса, и присутствующие с облегчением вздохнули, когда Джон Кендалл искусно увел беседу с опасной отмели, вернув ее в спокойные воды.

'Искренне не хочу вас этим затруднять, Ваша Милость, но за дверями продолжают дожидаться просители'. Он насмешливо скривился. 'Клянусь, некоторые из них находятся там так долго, что их лица стали мне так же знакомы, как лица членов моей семьи!'

'Там находится кто-то, кого мне обязательно следует увидеть этим вечером? Том не единственный, кого ждет жена', - прокомментировал Ричард и рассмеялся. Но смех замер на его губах, когда Кендалл продолжил.

'За дверьми - пришедшие ходатайствовать перед вами за супруга вашей покойной сестры, Томаса Сент-Леджера'.

Мускулы на лице Ричарда напряглись. 'За участие в мятеже Сент-Леджер был подвергнут месяц назад возглавляемому Джоном Скроупом судебному разбирательству, имевшему место на особом собрании в Торрингтоне. Его действия рассмотрели и посчитали государственной изменой. Милосердия он не заслуживает и не добьется, по крайней мере, от меня'.

Кэтсби слушал монарха, нахмурившись. Друзья Сент-Леджера предложили совсем не маленькую сумму для изменения вынесенного ему смертного приговора. 'Они питают надежду, что в память о сестре вы смилостивитесь...'

'Моя сестра скончалась семь лет назад, и воспоминания о ней не помешали Сент-Леджеру желать мне поражения и гибели...разве не так?'

На это Кэтсби, разумеется, не мог дать ответа, его плечи легонько дернулись в жесте уступки.

Кендалл и не надеялся, что Ричард смягчится, он знал, - Томас Сент-Леджер приятельствовал с Томасом Греем. Уже позаботившись о предупреждении сторонников обвиненного в сомнениях по поводу желания короля выслушать их прошение, он безмятежно произнес: 'Следует ли мне объявить им, что вы с ними не встретитесь?'

Ричард кивнул. 'Объявите им', - отрывисто велел король, - 'что вердикт уже вынесен'.

'Если вы можете уделить еще несколько минут, Ваша Милость, есть, тем не менее, один посетитель, кого, я думаю, вы можете захотеть увидеть...'

'Кто?'

'Кэтрин Стаффорд, герцогиня Бекингем'.

Ричард задумался. Он не был способен представить ни единой причины, почему нужно согласиться на встречу с женщиной, которая являлась вдовой Бекингема и сестрой Елизаветы. Однако решил прислушаться к мнению Кендалла.

'Считаете, мне стоит с ней увидеться, Джон?'

'Да, Ваша Милость, считаю, что нужно. Она...она не такая, как вы думаете'. И на этой загадочной фразе Кендалл удовольствовался ожиданием от Ричарда ответа, зная, что уже фактически обеспечил ее прием.

'Пять минут', - недовольно произнес Ричард. 'Не более того'.

Кендалл улыбнулся и направился к двери. 'Еще одно', - добавил он через плечо. 'Она хотела бы встретиться с вами наедине'.

Ричард виделся с Кэтрин Стаффорд всего полдюжины раз или около, но даже если и так, те краткие встречи имели место много лет назад, когда они еще были подростками, - значительную часть их совместной жизни Бекингем держал супругу в уединении замка Брекнок. Сейчас же Ричард поразился красоте введенной в комнату дамы. Она выглядела почти на свой возраст - тридцать или тридцать один - и заметно нервничала. Такая же белокурая, как и ее прославленная сестра, Кэтрин отличалась более мягким оттенком волос и привлекательностью гораздо скромнее. Вокруг нее парил ореол заранее не предполагавшейся уязвимости, в изгибе губ залегли тени прошедшей боли, в походке - не доставало уверенности, что в женщине, наделенной столь непревзойденной внешностью, удивляло.

Шагнув вперед, она склонилась перед королем в глубоком реверансе, выражавшем покорность более, чем можно было ожидать от сестры Елизаветы.

Кэтрин не носила траур, что отчасти изумило Ричарда. Пусть брак и не являлся счастливым, но она почти семнадцать лет оставалась женой Бекингема, подарив ему пятерых детей. Мало вдов относятся к условностям траура с презрением, вне зависимости, как мало эти дамы оплакивают покойных супругов.

'Госпожа', - поприветствовал ее Ричард и указал на стул, позволяя, таким образом, сидеть в своем присутствии.

'Я...Я лучше постою, Ваша Милость'. Голос Кэтрин почти не различался, звуча так, словно она не могла до конца восстановить дыхание, но вызывалось ли подобное напряженностью или было ее обычным тоном, Ричард ответить не мог.

'Я хотела поблагодарить вас за то, что вы приняли на себя оплату долгов моего мужа и предложили мне обеспечение годового содержания в размере двух сотен марок'.

Неужели Кэтрин желала встречи только по этой причине? Не должна ли она знать, что Ричард не нуждался и не надеялся на оповещение о ее благодарности? 'Брат часто обеспечивал содержанием семьи лишенных имущественных и гражданских прав', - ответил он тихо.

'Да', - заупрямилась Кэтрин, - 'но я более, чем вдова бунтовщика. Я еще и происхожу из семьи Вудвиллов, что делает ваше великодушие ко мне и к моим детям тем более неожиданным...'

Что она предполагала? Что Ричард обречет их на голод? Обида вспыхнула, но тут же погасла. На какую иную линию поведения мог он рассчитывать в ее относящихся к нему прогнозах? Кэтрин была сестрой Елизаветы.

'Именно поэтому вы желали со мной встретиться?'

'Нет. Я... Я хотела бы просить Вашу Милость о благоволении. Я желаю посетить сестру в убежище. Вы это разрешите?'

Ричард кивнул. 'Я велю Несфилду разрешить вам посещение в любое удобное для вас время', - ответил он и удивился, когда Кэтрин не сделала ни единого движения, чтобы удалиться.

'Что-то еще?'

'Я...Нет. Нет...' Но Кэтрин продолжала стоять на своем месте.

Ричард подождал, а затем потянулся за колокольчиком, чтобы вернуть Кендалла. К его изумлению, Кэтрин наклонилась над столом и легким движением убрала тот из области досягаемости. Их пальцы встретились, - ее рука словно заледенела, и даже при таком кратком соприкосновении Ричард мог почувствовать, как она дрожит.

'Нет, подождите...пожалуйста. Есть кое-что еще, кое-что, о чем мне следует спросить вас'. Голос Кэтрин трепетал, выдавая такую мощь чувств, которая неотрывно приковала к ней взгляд Ричарда. Но к тому, что последовало дальше, он готов не был.

Кэтрин сглотнула. 'Я думаю...я уверена...что сыновья моей сестры мертвы, и что на смерть их обрек Гарри. Вы один способны сказать мне, так ли это'.

Ричард замер на занимаемом им стуле. Лицо Кэтрин находилось к нему очень близко, морскую зелень ее глаз заволокло, на ресницах появились слезы. Он видел, как она надломилась, вытерла щеку и после растянувшегося на бесконечность мгновения схватила его за запястье.

'Я понимаю', - прошептала Кэтрин и очень медленно выпрямилась. 'Думаю мне...мне лучше присесть...'

Они продолжали смотреть друг другу в глаза, каждый не осмеливаясь отвести взгляда. 'Он действительно открыл вам это?' - в конце концов спросил Ричард.

Кэтрин покачала головой. 'Нет...не столь развернуто. Это оказалось....Простите, но я...Я не была уверена, что сумею совладать со своей нервозностью и задать вам такой вопрос. Не была уверена, пока не услышала, как сама же спрашиваю вас об этом вслух...Спасибо, что не солгали. Спасибо вам'.

'Если бы я и захотел, то не смог бы', - устало ответил Ричард. 'Вы бы увидели правду на моем лице'. Как странно иметь возможность искренне разговаривать с этой женщиной, не знакомой ему и обладающей причинами для оказания столь глубокого доверия. За исключением того, что она знает правду. 'Гарри обрек их на смерть', - повторила Кэтрин, и по ее щекам полились вызванные болью за Дикона и Эдварда слезы.

После минутного молчания она кивнула. 'Вы правы, это отразилось на вашем лице. Как и....как отразилось и на лице Гарри'.

Кэтрин казалась спокойнее и больше не сплетала ладоней на коленях. 'Думаю, я знала...знала, что что-то не так, как только Гарри вернулся в Брекнок. Я никогда не видела его таким возбужденным. Но это возбуждение имело странный характер, он был крайне напряжен, раздражителен, будто игравший в азартную игру человек, выигравший только ценой увеличения числа бросков костей. Конечно, Гарри бы мне ничего не сказал, он редко так делал. Но и без этого не составляло сложности представить, что готовится нечто важное. В июне в Брекнок был под стражей прислан епископ Мортон, но внезапно его приняли словно дорогого гостя, а в конце он уже запирался с мужем на целые часы. А когда я услышала, что Гарри отправляет посыльного с тайным письмом к Реджинальду Брею, к управляющему леди Стенли...вот тогда все встало на свои места.

Я объявила Гарри о моих подозрениях, потребовав ответа, - правда ли, что он состоит в заговоре с Мортоном и леди Стенли с целью посадить на трон Генри Тюдора. Я возмутилась и сказала, что он не должен так поступать, и если уж втягиваться в восстание, то следует...' Кэтрин внезапно остановилась, глядя на Ричарда с тревогой.

Ему было не сложно предположить причину ее обеспокоенности. Герцогиня только что призналась в настаивании на мятеже в пользу Эдварда, и какими бы естественными не являлись проявления верности со стороны Кэтрин, они все равно оставались изменническими по отношению к королю.

'Вы сказали ему, что нужно сражаться за Эдварда?' - сухо подсказал Ричард, и, воодушевившись, молодая женщина утвердительно кивнула.

'Когда я это сделала, Гарри просто рассмеялся мне в лицо, заметив, что прежде чем поднимать именем Эдварда восстание, его необходимо воскресить. Я не поняла, и он просветил меня, сказав о смерти Эдварда и Дикона по вашему на то повелению'.

Ричард ничего не ответил, но Кэтрин прочла в его взгляде обвинение и вспыхнула.

'Да', - защищаясь, произнесла она. 'Я ему поверила...сначала. Почему мне было не поверить?'

Потому что они являлись детьми, сыновьями моего брата. Но Ричард этого не сказал. Помни, кто она, Бога ради. В ее глазах Глостер виновен в смерти брата и в похищении короны у родного племянника. Кэтрин права, почему бы ей не поверить подобному?

'Но вы начали сомневаться?'

'Да', - согласилась она, 'как только потрясение улеглось, я засомневалась. Это...ну, это просто не имело для меня смысла. Знаю, я не так умна, как Лизбет, но так же и не так глупа, как постоянно утверждал Гарри. Чем больше я об этом думала, тем больше начинала изумляться. Вы могли поступить так только, чтобы обеспечить себе отсутствие мятежа под знаменем принцев, поэтому не было причин совершать убийство и затем хранить его в тайне, даже я способна понять столь простую схему. Тем не менее, Гарри старался заставить меня поверить в другое. А что случилось бы, когда исчезновение мальчиков стало известно народу? Нет, тут смысла не было совсем. И поэтому...поэтому я начала считать, что Гарри, вероятно, солгал, что они не умерли'.

'Когда вы узнали правду?'

'Когда в Брекнок прибыл Реджинальд Брей. Генри...мой младший сын страдал от сильной лихорадки, и мы с его кормилицей большую часть ночи накануне приезда Брея находились на ногах. Ближе к полудню я стала мучиться от недостатка сна, поднялась в нашу спальню, задернула полог и свалилась на кровать.

Немного позже я проснулась от звука голосов. Казалось, их послал Господь, чтобы выявить истинные действия Гарри, поэтому я просто лежала тихо, думая при возможном обнаружении притвориться спящей. Гарри сказал Брею, что Эдвард с Диконом мертвы, и что после отправления в путешествие по стране вы послали приказ об этом Брэкенбери. Когда он закончил говорить наступила тишина, а потом Брей, он...он расхохотался! Расхохотался и ответил, как крайне любезно было с вашей стороны оказать Генри Тюдору подобную великую услугу!

Гарри принял чрезвычайно оскорбленный вид и пожелал знать, что Брей под этим подразумевает. Тот снова рассмеялся, попросив не вводить себя в заблуждение по поводу того, что он считает на редкость умной клеветой. Гарри огрызнулся, сказав, - это более, чем клевета, это - правда, на что Брей весьма саркастично заметил, - если и так, то это значит лишь утрату вами последних крох разумности и не странно ли, что никто еще не слышал о внезапных приступах безумия у короля!

Гарри при этом впал в ярость, назвав Брея дураком и даже хлеще, объявив, что он будет проклят, если решится иметь дело с Брею подобными. Епископ Мортон попытался вмешаться, но мой муж не склонялся к успокоению, распахнув дверь комнаты и приказав Брею убираться в Лондон, как только рассветет.

Стоило двери хлопнуть, как к Брею обернулся Мортон, принявшись бранить его на языке, сильно епископу не подходящем'. Уголки губ Кэтрин изогнулись в призрачной карикатуре на улыбку.

'Но Брей не испугался, сообщив, что ставки для такой игры - слишком высоки. Он сказал, что если вас серьезно обвинят в убийстве собственных племянников, то остается лишь сожалеть, как ему лично в голову не пришла подобная мысль. Но Брей не собирался возвращаться к леди Стенли и говорить ей об истинности такого рассказа. Он отметил, как высоко эта госпожа ставит жизнь своего сына. Можно предположить, что они поставят на данную историю с гибелью мальчиков все имеющееся у них в наличие, а вы вдруг проведете принцев по улицам Лондона для всеобщего обозрения! Если Тюдор должен рискнуть ради вторжения и попытки свержения коронованного монарха всем, он имеет право знать правду об ожидающих его опасностях, а Брей не тот, кто будет убеждать Тюдора в смерти ребят, прежде чем сам достоверно в ней не удостоверится'.

Мортон его выслушал и затем поинтересовался, почему он так уверен, что мальчишки не умерли. Брей усмехнулся, сказав, что даже самые заклятые ваши враги никогда не обвинят вас в глупости, ведь только редкий глупец пойдет по пути, на котором настаивал Гарри. Вам нужно было подождать, пока они повзрослеют, а потом найти предлог отправить племянников на плаху или поступить так, как ваш брат в случае с Гарри Ланкастером, но что вы гарантированно не подумаете сотворить, - так это устраивать таинственное исчезновение посреди ночи. Настолько повезти им не могло, как он выразился!'

Кэтрин совершила неровный вдох. 'Лежа там и слушая, я испытала прилив гордости. Рядом находились двое настолько умных светских людей, насколько только возможно было отыскать в королевстве, и как ход их размышлений, так и выводы полностью совпадали с моими! Но потом... потом Мортон задал Брею вопрос.'Предположим, что мальчишки мертвы', - сказал он, 'что их тайно обрекли на смерть в Тауэре в ныне минувший июль по личному приказу Бекингема. А теперь ответьте мне, кто получит от этого выгоду и кто пострадает'.

Брей хотел над ним посмеяться, но произнес: 'Что до тех, кто больше всех потеряет, ответить довольно легко. Очевидно - это Вудвиллы. И Глостер, стоит лишь обвинить в преступлении его. Кто выиграет? Ну, разумеется, мы! Также, как и французы'. Он продолжил объяснять, что будь восемь лет назад королем вы, заключенного в Пикиньи договора бы не существовало, и французы это прекрасно понимают и страшатся дня, когда вы настолько обезопасите свой трон, чтобы бросить взгляд на другую сторону Канала и пожелать нового Азенкура.

Мортон желал услышать, кто еще останется в выигрыше, и Брей ответил: 'Конечно же, Бекингем. Он просто не может предъявить свои требования на корону, пока не опозорит Глостера настолько, чтобы вдруг начать выглядеть в сравнении с ним на редкость положительно!' Разумеется, я подозревала, что Гарри имеет на престол личные виды, но такая откровенная обрисовка происходящего из уст Брея все еще являлась для меня потрясением. Я спрашивала себя, подозревает ли муж, что эти люди собираются использовать его так же, как он использовал их.

Брей начал смеяться, уменьшительно называя Гарри 'нашим вспыльчивым хозяином'. Но потом он внезапно остановился, словно чья-то ладонь шлепнула его по губам. Воцарилась неожиданная тишина, после чего я услышала, как он произнес: 'Святая Матерь Божья!' Но и тогда я не поняла...даже тогда. Я недоумевала, пока Брей не сказал: 'Значит, вы утверждаете, что это дело рук Бекингема!' И Мортон ответил...он ответил: 'Вы как раз вовремя сделали над собой усилие, мой юный друг. Я уже начал опасаться, как бы не пришлось чертить для вас схему!'

Многого из сказанного ими далее я не помню. Брей очень оживился, и они договорились, что ему следует извиниться перед Гарри и, если потребуется, проглотить обиду. 'Пригладьте взъерошенные перья нашего голубя', - как обрисовал положение Мортон. На этом они удалились искать Гарри, а я...я осталась лежать на кровати. Я просто лежала там'.

Ее глаза вновь наполнили слезы, словно плавящееся золото искрящиеся в отраженном отблеске свечей. Ричард нащупал носовой платок и молча протянул его Кэтрин.

'Вы сказали...сказали, что увидели правду на лице Гарри?'

Кэтрин кивнула. 'Той ночью в постели, он пожелал быть со мной, и я...я не сумела вынести, чтобы он ко мне прикоснулся. Я отказала Гарри, он...ну, он рассвирепел, и мы чудовищно поругались. Одно злое слово тянуло за собой другое, пока я не осознала, что кричу на него, говоря, как услышала разговор Мортона и Брея, и настаивая на ответе, правда ли это'.

Она скомкала носовой платок Ричарда, принявшись смущенно разглаживать его на коленях. 'Гарри, конечно, это отрицал, и я сделала вид, что поверила ему. Но в первый заставший его врасплох миг я увидела выражение лица мужа и поняла'.

Они посмотрели друг на друга, и в комнате повисла тишина, в которой течение времени перестало иметь значение. Огонь погас, и в камине остались лишь дымящиеся огоньки да обугливающаяся зола. Ричард поднял голову и прислушался. Он смог уловить только далекий звон, отзывающийся в холодном ночном воздухе звук колокола Габриэля. Оглянувшись на Кэтрин, король тихо произнес: 'Я бы никогда не причинил вреда этим детям'.

Кэтрин внимательно окинула взором его лицо. 'Я верю вам', - ответила она просто.

Когда ее пребыванию в убежище пошел уже девятый месяц, Елизавета совершила нерешительную попытку стряхнуть с себя поглотившую душу с крахом восстания Бекингема гробовую подавленность. Тому удалось сбежать, и сейчас он в целости и невредимости находился в Бретани. Как и братья королевы - Лайнел и Эдвард. Разве не стоит лишь за это воздавать Небесам хвалу? Она воздавала, разумеется, воздавала. Но этого было совершенно недостаточно. Ведь собственное будущее Елизаветы казалось таким мрачным и лишенным надежды. Что могло ее ожидать?

От Джона Несфилда Елизавета знала, что после созыва парламента почти сотня человек пострадала от конфискации имущества, и пусть это было гораздо меньше числа пораженных Недом в правах после Таутона, грядущего прощения ситуация все равно не предвещала. Десять из осужденных, среди которых оказался друг ее сына, Томас Сент-Леджер, отправились на плаху. Тем не менее, Мортону, с его отдающей чертовщиной удачливостью, как-то удалось выскользнуть из расставленных Ричардом сетей и вновь дать о себе знать только во Франции. Последствий заговора опять ухитрилась избежать и леди Стенли. На этот раз участие в интригах сошло Маргарет Бофор не так безболезненно, - вернувшись под опеку супруга, она лишилась титулов и земель. Была бы я на месте Ричарда, хладнокровно подумала Елизавета, я бы подвела эту мраморную шею под топор.

Как странно выглядит нежелание некоторых мужчин проливать женскую кровь. Оно отличало также и Неда, как и Ричард, не посылавшего представительниц слабого пола на эшафот. Однако в терпении Ричарда присутствовала определенная логика. Он просто нуждался в поддержке Стенли. Так как последний уже доказал огнеупорность своей преданности, король решил, что стоит за это наградить. Стенли пожаловали ранг коннетабля и пожизненное пользование конфискованными владениями его жены.

С подобной же проблемой, - как поступать со Стенли? - столкнулся и Нед. Данный господин напоминал флюгер, поворачивающий туда, куда в настоящий момент дует ветер, в течение одного года он менял стороны не менее четырех раз. Стоило Неду обнаружить подобную стратегию, как супруг Елизаветы сделал верность себе в глазах Стенли стоящей пребывания только на одной стороне. Он назначил его членом Личного Совета и управляющим монаршим имуществом, что сработало, - Стенли более двенадцати лет верой и правдой служил Неду, прильнув к королю, словно приклеенный. Поэтому использование Ричардом той же тактики Елизавету не удивило. Если получилось у Неда, то может равно получиться и у его брата. Имея в виду подобное положение дел, можно резюмировать, - вряд ли случится что-то, способное подорвать пребывание Ричарда на престоле. Елизавета знала людей, реагирующих на слабость, будто волки на запах крови, - Стенли был из их числа. По крайней мере, так считал Нед, и где бы он еще не ошибался, но о людях покойный король судил достаточно прозорливо.

И что сейчас? Тюдор? Даже если он и обнаружит в себе твердость характера, чтобы совершить еще одну попытку, каковы его шансы разбить Ричарда на поле боя? А если обнаружит, если каким-то образом сумеет одержать победу? Пока оставался в живых Бекингем, они с Тюдором лишали друг друга силы. Но сейчас...прилюдно пообещав взять Бесс в жены, Тюдор лишил печально известную помолвку ее юридического статуса, и что может сейчас ожидать Елизавета для Эдварда? Для Дикона? Она это уже хорошо понимала. Обязавшись сделать ее дочь своей королевой, Тюдор вынес смертный приговор сыновьям Елизаветы, иного выбора у него не было.

Нет, куда не посмотри, взгляду везде представали лишь тупики и закрытые двери. Как поступить, кроме как прийти с Ричардом к соглашению? И что осталось у Елизаветы для торговли? Ее дочери продолжали быть его родственницами, но какое значение для короля в действительности имели кровные узы?

Елизавете ни в коем случае нельзя отчаиваться. Ричард желает, чтобы они покинули убежище. Их пребывание здесь создает ему затруднения, если не сказать больше. В его интересах также выпустить вместе с девушками и мать. Об этом следует помнить и как-то обернуть себе на пользу.

Сесилия и Бесс у камина безучастно играли в шахматы. Оконные стекла покрыла изморось, и все, что могла Елизавета наблюдать во внутреннем дворе, превратилось в неясные белые очертания.

'Госпожа?' - в дверях стоял Джон Несфилд. 'Госпожа, снаружи ждет Его Милость герцог Норфолк'.

Елизавета скривила губы. 'Что бы не говорили о вашем дяде, девочки, но в вознаграждении он никогда не мелочится!' - язвительно заметила вдовствующая королева и совершенно не удивилась, когда Бесс тут же начала изливать на нее свое негодование.

'Мама, это несправедливо. Вы же знаете, что герцогство Норфолк должно было еще два года тому назад перейти к Джеку Говарду. Нашему Дикону оно принадлежало только благодаря его жене, маленькой наследнице Моубреев, а когда бедная малютка угасла, ему следовало вернуться к Джеку, что и случилось бы, не одари папа им Дикона с молчаливого одобрения парламента'.

'Осторожнее, Бесс. Это замечание можно прочесть как критику твоего святого батюшки, а мы же не хотим подобного, правда?'

Бесс вспыхнула, но Елизавета не дала ей возможности ответить, огрызнувшись: 'Не возражай, не сейчас. Лучше присмотрите за сестрами, вы обе. Я хотела бы принять Говарда наедине'.

'Но я тоже хочу поговорить с дядей Джеком!' - возмутилась Бесс. 'Мы на протяжении недель не видели никого извне, и я желаю послушать, что он расскажет'.

'Я тоже, мама', - вмешалась Сесилия. 'Пожалуйста, позвольте нам остаться'.

Времени спорить у Елизаветы не оказалось, ибо в тот самый миг Несфилд ввел в комнату Джона Говарда. Брови вдовствующей королевы приподнялись, - в сопровождающем его человеке она узнала сэра Роберта Брэкенбери, коменданта Тауэра. Неторопливо поднявшись, Елизавета постаралась скрыть свои возбуждение и уверенность, что эти люди, должно быть, явились сюда по приказу Ричарда, что им дано разрешение сделать ей важное предложение. Но потом она изумленно вздохнула.

'Кэтрин!'

Кэтрин откинула капюшон плаща. 'Лизбет. Ох, сестренка...'

Улыбка Елизаветы погасла. 'Кэтрин? С тобой все нормально? Честно говоря, выглядишь, словно привидение!'

Кэтрин все же пришлось подвинуться, и взгляд Елизаветы переместился за спину сестры, устремившись к молчащим мужчинам. Все ее ожидания при виде Кэтрин разбились в прах. Присутствие здесь леди Бекингем в обществе этих людей не имело никакого смысла. Произошло что-то ужасное, затаенные предчувствия подтверждал один взор на лицо младшенькой. Внешний вид ее спутников также настраивал на преддверие беды. Говард выглядел даже мрачнее, чем обычно, а Брэкенбери...он напоминал человека, все существо которого глодала непрекращающаяся боль. Опасения Елизаветы носили чисто инстинктивный характер и еще не достигли сознательного уровня, она почувствовала только внезапное пересыхание во рту и струйки пота, побежавшие вдоль ребер, что бы эта троица не явилась ей сообщить, вдовствующая королева не желала их слушать.

'Лизбет, я не знаю, как тебе сказать...Гарри, он...он вознамерился стать королем. Столь сильно, что все остальное перестало иметь для него значение. Он удостоверился, дабы об Эдварде и Диконе начали заботиться его люди, и затем Гарри...Гарри...Господи, помоги мне, но я не в силах...' Речь Кэтрин сорвалась в рыдание. 'Не в силах...'

'Госпожа...госпожа, я достоин осуждения'. Едва ли Брэкенбери говорил более связно, чем Кэтрин. 'У меня у самого дети, и если бы я лишь на мгновение заподозрил, охрана стояла бы круглые сутки, святая Божья правда...'

Елизавета сделала сначала один, потом и другой шаг назад. 'Нет', - произнесла она очень отчетливо. 'Нет, я вам не верю. Я не...не хочу дальше слушать. Не хочу'.

Сесилия стояла очень тихо, не отводя от матери глаз. Бесс одна пришла в движение, машинально повернувшись к человеку, являвшемуся другом ее отца.

'Дядя Джек? Я не понимаю. Чему мама не верит?' Она с огромным трудом пыталась сохранить голос твердым, пыталась, но потерпела поражение.

Говард выступил вперед, сжав ладони девушки своими. 'Плохо, милая. Так плохо, как только может быть'.

Словно во сне Бесс увидела, как у этого закаленного солдата, достигшего неимоверного успеха одним лишь острием своего меча, на глаза навернулись слезы.

'Твои братья, Бесс. Парни мертвы'.

Глава восемнадцатая

Вестминстер, февраль 1484 года.

Анна глубже залезла в постель мужа, натянув одеяла почти до подбородка. Балдахин над кроватью отражал свет, но не шум, создающийся от звуков перемещающихся по комнате слуг Ричарда. Из всего, что Анна ненавидела в приобретенном ею королевском статусе, худшим казалось почти полное лишение личного пространства. Временами представлялось, что они с Ричардом остаются по-настоящему наедине лишь тогда, когда лежат вместе ночью на его окруженном высоким покровом монаршем ложе. И даже столь естественное соседство создавало немыслимые еще в Миддлхэме сложности.

После совместного пребывания в одной постели на протяжении почти более, чем одиннадцати лет, им обоим и в голову не приходило, что отныне следует спать в отдельных покоях. Какое бы это принесло невыносимое одиночество, подумала Анна, заставлять Ричарда посещать ее ложе только в те разы, когда он пожелает утвердить свои супружеские права. Разделение постели, несомненно, являлось одной из наибольших радостей брака. Иметь возможность чувствовать рядом тепло Ричарда, пока он спит, дремать в его объятиях, слушать успокаивающий шепот голоса в темноте. Лишиться всего этого...Как грустно думать так о Неде и Елизавете, обо всех этих былых королях и о нелюбимых ими королевах.

Сначала заглядывать в спальню к Анне приходилось Ричарду, но вскоре стало очевидно, что это ей удобнее его навещать, в королевском распорядке дня обнаруживалась нехватка целых часов, поэтому он слишком часто трудился до поздней ночи, не ложась ранее, чем время перейдет глубоко за полночь. Анна вздохнула и приподнялась на локте, чтобы распустить волосы, - этим вечером их стоит держать маняще распущенными, соблазнительно разлетевшимися по подушкам, как Ричард любит. Ему нужно научиться как-то разумнее распределять властные полномочия, что, по мнению Анны, являлось у мужа слабостью. Данная привилегия допустима для герцога Глостера, но никак не для короля.

Наверняка, сейчас уже больше часа ночи? Соберется ли Ричард вообще сегодня прилечь? Должно быть, с Елизаветой дело пошло не очень легко. Джек Говард вечером собирался в дом аббата, - сделать ей еще одно предложение, оформить сделку, которая бы позволила дочерям вдовствующей королевы занять при дворе свое законное место. По крайней мере, Анну совершенно не удивляло то, что Елизавета до сих пор отказывается. Любая другая женщина, само собой, согласилась бы еще несколько месяцев тому назад, прежде всего, чтобы не подвергать бытовым неудобствам убежища девочек. Но Елизавета во главу угла ставила сначала себя. От последней мысли Анна почувствовала приступ угрызений совести, понимая, что следует больше сочувствовать женщине, страдающей от самого опустошающего душу, из всех возможных, горя. Во имя Пресвятой Матери Божьей, что может оказаться чудовищней, чем потеря лелеемого ребенка? Разумеется, даже такая эгоистичная дама, как Елизавета, должна была любить сыновей.

Господи, но что же задерживает Ричарда? Хвала Всемилостивому Богу, они скоро отправятся на север. Всего лишь двенадцать дней, двенадцать бесконечных дней, и они оставят Лондон с его бедами за спиной, снова вдыхая чистый и сладковатый воздух, в котором отсутствуют дым, сажа и невысказанные подозрения. Замечательный неспешный путь на север, через Кембридж, Ноттингем и Понтефракт, где их будет ждать Нед, а затем - в Йорк. Вероятно, даже домой - в Миддлхэм - на время...

Ричард скользнул в кровать, растирая кожу после ее соприкосновения с ледяными простынями. Но потом он ощутил на себе руки Анны, близость прильнувшего к нему мягкого и теплого тела жены, и благодарно окунулся в ласки, в переплетение ног и тел, соответствующих друг другу в такой совершенной физической гармонии, что даже сейчас, спустя много лет, это продолжало восприниматься само собой разумеющимся. Ее волосы лежали свободно, укрывая их обоих и щекотя его спину и шею. Ричард легонько подвинулся в попытке отыскать губы Анны.

'Тебе не следовало дожидаться меня, красавица моя, не до такого позднего часа, как теперь'.

'Просто цени дарованное тебе', - прошептала Анна, чувствуя, как находящийся рядом с ее его рот изогнулся в мимолетной улыбке.

'Ты мне, действительно, дарована свыше, и если бы этой ночью я не увидел тебя вот так меня ожидающую...'

'Тихо, любимый', - промурлыкала она. 'Не сейчас. Не сейчас...'

Но это не стало для них удовлетворительным настолько, насколько Анна могла надеяться. Ричард оказался слишком напряжен, так целиком и не растворившись в радостях близости, которые она старалась ему подарить, и, хотя он и достиг физического облегчения, однако, его супруга понимала, - заботы, привнесенные им в постель, имели для него в данный момент значение не меньшее, чем накануне занятия любовью. Какое-то время они лежали в тишине, дыша в замедленном согласии, но еще не желая друг друга отпускать, и Анна спрашивала себя, не лучшую ли услугу она окажет его нуждам, продолжая молчать.

'В чем дело, Ричард? Опять Елизавета?'

'Елизавета - как всегда', - поправил он ее мрачно, и Анна впервые осознала, как сильно Ричард зол на самом деле.

'Разумеется, твоего предложения она не отвергла?'

'Нет... не совсем так. Но передала мне послание через Джека Говарда. Попросила сказать, что не будет иметь дела с посредниками. 'Объясните ему', - произнесла она, - 'если он желает выхода из убежища своих племянниц так пылко, то может чертовски просто нанести визит лично''.

Бесс стояла у одного из выходящих на восток окон в трапезной аббата Эстини и смотрела на внутренний двор. Ранним вечером землю припорошил легкий снег, и она думала, что еще можно попробовать понаблюдать за парящими вниз хлопьями, но для точной в этом уверенности было слишком темно. Бесс уже поворачивалась, когда ее взгляд привлек янтарный свет, и, прижав к стеклу нос, она различила фигуру человека, покидающего ведущие к монастырю галереи. При пересечении им двора лицо посетителя озарил свет из фонаря, и Бесс узнала сэра Роберта Брэкенбери.

В последние восемь недель Брэкенбери часто приходил в дом аббата, проводя часы в разговорах с Бесс и Сесилией, и если он не мог утолить их горя, то, по крайней мере, приложил достаточно сил, дабы попытаться это сделать, за что старшая из девушек испытывала к нему сильную благодарность. Но в такое позднее время он раньше никогда не появлялся. Прежде чем сэр Роберт достиг ступеней, Бесс распахнула дверь и быстро ввела его в комнату.

'Сэр Роберт, в чем дело? Что-то случилось?'

Он удивленно покачал головой. 'Нет, все в порядке. Я здесь, чтобы сопроводить вашу госпожу матушку. Король ожидает ее сейчас в стенах аббатства, как и было согласованно, и я...Вы не знали? Она вам не рассказала?'

'Дядя? Здесь? Нет...Мама мне ничего не сказала'. Бесс чувствовала слишком мощное потрясение, чтобы цепляться за гордость или даже за обиду, что мать сокрыла от нее эту встречу.

'Сэр Роберт...не ходите к матушке прямо сейчас. Не могли бы вы немного повременить? Не могли бы вы уделить мне данные минуты?'

'Моя госпожа...если бы мог, то так бы и поступил. Но Его Королевская Милость ждет вашу матушку уже сейчас. Если я промедлю...'

Бесс потянулась и накрыла его ладонь своею. 'Две недели тому назад я отпраздновала мой восемнадцатый день рождения', - тихо произнесла она. 'На протяжении семнадцати из прошедших лет мне было даровано право приказывать. Сегодня я в силах только просить, только умолять вас, сэр Роберт. Сделайте это для меня...пожалуйста'.

Часовня Святого Эдуарда Исповедника находилась в восточной стороне от главного престола. Она представляла собой самую почитаемую часть аббатства. Именно здесь, перед золотой гробницей короля одиннадцатого столетия, канонизированного как святого, Ричард и Анна в день своей коронации преклонили колени и совершили подношения. Тут также располагались могилы давно ушедших монархов из английской династии Плантагенетов. Не менее пяти королей и четырех королев были упокоены в затемненном великолепии часовни Святого Эдуарда Исповедника, и сейчас Ричард обнаружил, что остался с мертвецами своего дома наедине.

Царила пугающая полнотой тишина, единственным освещением являлось неустойчивое мерцание монаршего факела. Ричард нашел для него стенной подсвечник, откуда тот бросал приглушенные блики на окружающие тени, проливающиеся красноватым заревом на мерцающие мраморные памятники и на изображения из алебастра и золота. Если бы зависело от него, Ричард бы этого места не выбрал, в данный миг он жалел, что не настоял на иной площадке для встречи, на которую взирал с такой неохотой.

Чувствующий себя не в своей тарелке и не желающий этого признавать, Ричард стянул перчатки и принялся беспокойно расхаживать без единой на то причины, кроме как чтобы скоротать время. Перед ним находились монумент и внутренняя часовня Генриха Пятого, победителя при Азенкуре, величайшего из английских королей-воинов, породившего сына, который стремился только к молитвословам и смирению духа, несчастного Гарри Ланкастера. Гарри, разметившего место для личного упокоения тут, в часовне, но погребенного вместе с монахами Чертси, где, как говорила молва, перед его могилой начали происходить чудеса.

В смущенном недоумении Ричард покачал головой. Как объяснить людям, при жизни называвшими Гарри простоватым, а сейчас святым, что он ни тем и ни другим не являлся? Однако Неда это совершенно не беспокоило. Когда ему рассказали о так называемых чудесах, приписываемых Ланкастеру, он всего лишь рассмеялся и протянул: 'По мне, Дикон, случившееся - довольно честный обмен. Я с радостью одобряю почитание его народом в качестве святого, если подобное восприятие обеспечивает мне уверенность, что я - единственный, кого они называют королем!'

Данное воспоминание причинило Ричарду боль, как и многие, относящиеся к брату. Он торопливо отмел его, остановившись перед мраморной гробницей монарха, носившего одно с ним имя. Ричард, второй из тезок, правивших Англией после Завоевания. Ричард, чье свержение так перекроило жизни их всех, ибо в лишении его трона притаились семена тридцатилетнего противостояния Йорков и Ланкастеров. Гробница была предназначена для двоих, - Ричарда положили вместе с женщиной, являвшейся для него первой женой и единственной любовью. Он оказался так поражен горем от ее внезапной кончины в двадцать восемь лет, что приказал до основания снести дворец, где королева скончалась. В следующие шесть лет отошел и Ричард, до смерти изможденный голодом в замке Понтефракт, после чего у Англии появился новый монарх, и начала свою историю династия Ланкастеров.

Какое-то время Ричард стоял неподвижно, взирая на позолоченные фигуры рожденного под недоброй звездой тезки и его королевы, - по личной просьбе покойного их изобразили держащимися за руки. Разумеется, король знал, - в сочетании с именем этот титул считали несчастливым, - до него Англией правили лишь двое Ричардов, и оба встретили насильственный конец. Наиболее суеверные из подданных не успокаивались и напоминали, что нынешний монарх делил с умершим не только имя, - любимую супругу Ричарда Второго тоже звали Анной.

Ричард терпеть не мог людей, видящих предвестие несчастий в каждом скоплении облаков, предсказывающих скорую смерть по собачьему завыванию и стихийные бедствия по попавшей в тень луне. Раньше тревоги от факта рождения того другого Ричарда и его королевы под теми же именами, что и у него с Анной не возникало. Но присутствие сейчас здесь - в одиночестве внутри притихшей и покрытой мраком часовни вдруг сделало то, что являлось не более, чем совпадением, полным дурных предчувствий и служащим к нагнетанию еще более тяжелой обстановки, нежели та, что уже была перегружена напряжением.

Что владело Елизаветой, вынудив ее выбрать подобное место? Само собой, оно находилось вне возможности общественного посещения. Также здесь было неуютно, холодно и пугающе. Она об этом подумала? О ловком способе перемешать карты в свою пользу? Несомненно, поэтому и опаздывает, заставляя его ждать столько, насколько осмелится. Однако, Ричард дал ей пять минут, не больше, после чего уйдет, пообещал себе король, все же понимая, что так не поступит. То, что Ричард пребывал тут, само по себе являлось уступкой, и Елизавета знала это так же хорошо, как и он.

Ричард ничего не услышал, часовня продолжала лежать в коконе тишины. Скорее, о том, что он уже не один, сказало так называемое шестое чувство. Король обернулся, слишком быстро, исследуя взглядом темноту. В восточной стороне часовни была устроена лестница, ведущая к молельне Генриха Пятого. Породило ли ощущение его воображение, или среди теней возникло легкое движение? В гневе на себя за столь очевидное проявление тревоги Ричард резко окликнул: 'Елизавета?'

Сейчас он мог уже различить очертания женского подола. Она выступила вперед и очень медленно сошла на две ступеньки к молельне. На ее аккуратно переплетенных на затылке волосах с выбивающимися к лицу золотисто-медовыми прядями переливался факельный отсвет. Не Елизавета. Бесс, его племянница.

В спешке девушка не нашла времени захватить плащ и заметно дрожала, окоченев от холода и волнения. При виде Ричарда, подхваченная невыносимыми по силе воспоминаниями и отчаянно тоскуя по ушедшему и навеки невозвратному прошлому, она застыла на лестнице.

'Где твоя мать, девочка?' спросил Ричард, и его голос странно отозвался даже для собственного слуха.

'Она до сих пор не догадывается, что вы здесь'. Бесс стиснула ладони, переплетя пальцы, чтобы скрыть их дрожь. 'Я защищала вас. Защищала все эти месяцы. Когда вы арестовали Энтони, когда казнили Уилла Гастингса, даже когда надели корону...Я находила причины вашим поступкам, ожесточенно сражаясь на вашей стороне с родной матерью. Сегодня...сегодня я хочу, чтобы вы объяснили мне. Объяснили, - зачем послали к нам Джека Говарда и Брэкенбери. Почему не пришли лично, Дикон? Конечно же, вы были нам этим обязаны!'

Ричард втянул воздух. 'Бесс, я...я не мог'.

Внезапно Бесс обнаружила, что смахивает слезы, чего совсем не ожидала. 'В последние месяцы, когда я чувствовала, что больше не выдержу...знаете, что я делала, Дикон? Мысленно я представляла счастливый финал. Иногда думала, что все это - дурной сон, и что папа не умер. В других случаях...в других случаях говорила себе, - положение наладится, стоит лишь мне с вами побеседовать. Вам следовало мне объяснить, заставить меня понять, по каком причинам все это стряслось, следовало вытереть мне слезы, в точности, как делал папа, и тогда...тогда страдание бы как-то прекратилось'.

Бесс была высокой для женщины, ее глаза находились на одном уровне с глазами Ричарда, и стояла она сейчас достаточно близко, чтобы заметить заблестевшие на его ресницах слезы.

'Господи, Бесс, если бы я только мог', - произнес он, и уже у него начали всерьез наворачиваться слезы.

'Я почти позабыла', - прошептала Бесс, - 'насколько ваш голос похож на папин...'

'Ты дрожишь, Бесс', - Ричард нащупал в складках пряжки своего плаща и, уже шагнув к девушке, вспомнил про непроизвольную реакцию Эдварда на его прикосновение памятным утром в Стони Стратфорде. Но Бесс не шелохнулась, и король протянул руки, накрывая ее плечи плащом.

'Бесс, я хочу, чтобы ты с сестрами покинула убежище. Чтобы вернулась ко двору, вернулась на принадлежащее тебе место'.

Ричард заметил ее смятение и решил, что понимает его причину. 'Ты - моя племянница, девочка, та злополучная помолвка ничего не изменила, а если кто-то это позабыл, то дорого поплатится. Я хочу, чтобы ты и твои сестры появились при дворе, Бесс. Как хочет и моя Анна. Она вам поможет, если ты только ей позволишь. Мы с ней вместе поможем'.

Бесс прикрыла глаза, даже в плотно укутавшем ее плаще Ричарда девушку продолжало знобить. 'Вы...вы говорите так, словно предлагаете вернуться домой, в надежную гавань, но этого не получится, Дикон. Никогда уже не получится'.

'Бесс...Бесс, обещаю тебе, что получится. Разреши мне сделать это для тебя, для тебя и для твоих сестер'.

Она судорожно сглотнула. 'А что вы сделаете для моих братьев, Дикон?'

Вопрос опустошал, Ричард не мог с ним ничего поделать. Он отпрянул и невидяще наткнулся на коронационный трон. Что можно ей ответить? Что он никогда не предполагал осуществление подобного, что это горе сойдет с ним в могилу? Какое значение имели его угрызения совести перед фактом гибели мальчиков? Нед доверил детей его заботам, а Ричард их подвел. Проклятия в адрес Бекингема этого не изменят. Этого ничто не изменит.

'Дикон...' Бесс стояла рядом и тянула за руку. 'Взгляни на меня...пожалуйста!'

'Бесс, я не знал о замыслах Бекингема. Богом клянусь, не знал!'

'Дикон, не надо! Вам не следует это говорить, и тем более мне. Мне - не надо. Разумеется, вы не знали. Мне так жаль, что я сболтнула такое. Просто...просто мне было сильно больно, и то, что вы предложили...Вы использовали слово принадлежать, а я уже так давно ощущаю, будто ни откуда не происхожу и ни к чему не принадлежу. А вы предложили мне снова вернуть свой мир, по крайней мере, его остатки, обещая позаботиться о нас, чего я так желала...Но когда я подумала о Диконе и Эдварде, о нашем возвращении ко двору, пока они...Это показалось таким несправедливым, таким чудовищно несправедливым...'

Бесс крепко схватила Ричарда за запястья, впиваясь в кожу ногтями, оставлявшими не замечавшиеся красноватые рубцы.

'Я очень любила Дикона. Он был таким милым маленьким мальчуганом, так храбро выносил все нам выпавшее, и я...я до сих пор думаю, что не если бы мне не пришло в голову уговорить маму выпустить его из убежища, Дикон остался бы в живых. Если бы я не вмешалась, не убедила маму позволить ему уйти...'

'Нет, Бесс, это не так. Ничего бы не изменилось. Мы обсуждали вопрос на заседании Совета, и Бекингем...Бекингем подчеркнул, что ребенок, будучи не способен на прегрешение, именно поэтому не обладает правом требования предоставить ему убежище. Не отпусти его твоя мать, мы все равно бы Дикона забрали. Видишь, тебе не в чем себя упрекать, девочка, не в чем'.

Бесс вытерла слезы рукавом своего платья. 'Мне бы хотелось поверить вам, Дикон', - тихо произнесла она. 'В любом случае, спасибо вам за эти слова'.

Чтобы попасть в аббатство Елизавета воспользовалась личным входом отца аббата. Держа в руках свечу, она беззвучно поднималась на северную крытую галерею. Приближаясь к ступеням, ведущим к Часовне Эдуарда Исповедника, вдовствующая королева замедлила шаг, постаравшись вспомнить обо всем, стоявшем на кону. Она ненавидела ожидавшего ее внутри человека, как никого в жизни, но сейчас данные мысли являлись неуместными. Их нельзя допускать. Елизавете дарована уникальная последняя возможность, и лишь от нее зависит, как с этой возможностью поступить.

Не успела она достигнуть верхней площадки лестничного пролета, как услышала доносящийся из молельни тихий шепот голосов. Действуя неосознанно, Елизавета задула свечу и прижала ладони к юбкам, успокаивая их шуршание.

'Она винит меня, Бесс?'

'Мама? Дикон, она обвиняет каждого. Каждого, но только не себя'.

'Но она верит, что Бекингем...?'

'О, она верит, что он отдал приказ. Но мама нашла еще виновных, чтобы не лишать внимания и остальных вовлеченных. Папу - за заключение той несчастной помолвки, и даже за отсутствие действий, чтобы утихомирить Стиллингтона. Вас - за принятие короны. Брэкенбери - только за то, что он занимает пост хранителя Тауэра. Меня - за...за множество проступков, как я подозреваю. За настаивание в необходимости для Дикона покинуть убежище, за продолжение веры в вас, за невозможность возненавидеть папу. Даже мою бедную тетю Кэтрин - за...за Бог знает что, за ее брак с Бекингемом, думаю...'

Елизавета услышала достаточно, даже слишком много. Она вступила в полосу света.

Бесс заметила ее первая и издала испуганный вздох. Лицо девушки залила краска, свидетельствующая о смущении ребенка, внезапно вынужденного почувствовать себя не стоящим доверия предателем. 'Мама...Мама, я...'

От гнева Елизавету трясло, ощущение измены было настолько мощным, что затмевало все остальное. Она никогда не была похожа на Маргариту Анжуйскую, никогда не относилась к людям, готовым ради мести пожертвовать всем. Как бы сильно ее ненависть ни искрила, это чувство постоянно сдерживалось внутренним голосом, который подсказывал смириться с превосходящей королеву силой. Но сейчас прежний голос затих, забытый в горькой обиде, - собственная дочь оказалась здесь с этим человеком, рука в руке, с его плащом на плечах, демонстрирующая ему то же слепое доверие, что и Неду. Но не матери, ей - никогда.

Предумышленно не замечая нервозности девушки, Елизавета позволила своему взгляду медленно и оскорбительно скользнуть по лицу противника.

'Выглядите устало, Ричард, совсем не хорошо. Я даже осмелюсь предположить, - вряд ли вы засыпаете ночью. Конечно, учитывая правоту Неда, когда он утверждал, что вы один в его семье несете на себе проклятие угрызений совести?'

'Елизавета, или я сейчас уйду, или вы сделаете над собой усилие меня выслушать. Решать вам, я при всех вариантах развития событий, уже не волнуюсь'.

'Черта с два, вы не волнуетесь! Вышло так, что необходимость оставления мной убежища в ваших кровных интересах, мы оба это знаем. Поэтому не представляйте положение в ложном свете, не старайтесь сказать мне, что для вас не создает затруднений пребывание вдовы вашего брата в убежище, пока вся страна гадает о причинах такого ее выбора!'

'Вы ошибаетесь', - насквозь замороженным тоном ответил Ричард. 'Очень сильно ошибаетесь'.

'Да, вдовы вашего брата', - повторила с горечью Елизавета. 'Я была Неду женой! Его женой, и этого ничто не может изменить, ни злополучная помолвка, ни акт парламента, - ничего!'

'Вы можете называть себя его вдовой, если хотите, можете называть себя королевой Египта, - мне безразлично. Но вы ошибаетесь, госпожа, считая, что ваши сложности имеют для меня значение. Насколько я понимаю, вы сами стали архитектором своего падения, и такого же мнения придерживается намного больше людей, чем я в силах перечислить. Меня волнуют мои племянницы, очень волнуют, я хочу вернуть их ко двору. Но вы, Елизавета, вы можете оставаться в убежище, пока не покроетесь плесенью, и это меня не касается. По крайней мере, здесь я ни при чем'.

У Елизаветы сжались челюстные мышцы, - она ощутила во рту горечь от сглатываемой желчи. В том, что Ричард имел в виду, - сомнений не возникало, вдовствующая королева столкнулась с ненавистью, не менее безжалостной, чем ее собственная, поэтому - попыталась восстановить свое душевное равновесие и вспомнить, все, что может сейчас потерять.

'Какие конкретно условия вы предлагаете?' - спросила она с вызовом. 'На что я смогу рассчитывать, если оставлю убежище?'

'На право устроить личный двор и на ежегодную выплату семисот марок, чтобы его поддерживать'.

Ее расчет делался на большее, намного большее. Глубина разочарования оказалась такой, что Елизавета не сумела его скрыть, как не сумела удержаться от насмешки. 'Ваша щедрость в самом деле лишает меня дара речи! Хотя, может статься, следует испытывать благодарность, что вы сочли подобающим предложить мне сумму внушительнее скромного дара, отпущенного моей сестре!'

Ричард пожал плечами, не сходя с места. 'Не такую удовлетворяющую вас, полагаю, как целое государство, подвергаемое опустошению, словно ваши собственные владения', - язвительно отбил он выпад, - 'но времена изменились. Право его принимать или нет - за вами'.

Презрительный ответ вертелся на языке Елизаветы с таким пылом, который она мало в отношении чего в жизни питала. Но ее остановил здравый смысл, глубинный стержень практицизма, столь верно служивший женщине прежде, в более счастливые дни. И, так как обрушить оскорбленность на Ричарда повода не находилось, Елизавета выпустила ее на Бесс. Внезапно протянув руку, она сдернула со вздрогнувших девичьих плеч плащ и в сопровождении богохульства бросила его на плиты пола.

'Никогда тебе это не забуду', - рявкнула Елизавета, - 'не забуду действий за моей спиной, будто вероломная маленькая гадюка, и предательства, которого не заслуживаю!'

'Мама...Мама, это несправедливо!'

Отвернувшись от Бесс, Елизавета спросила у Ричарда: 'Что с моими дочерьми? Что вы сделаете для них, если я соглашусь?'

'Мои племянницы будут приняты при дворе и ни в чем не испытают нужды. Когда они достигнут брачного возраста, я обеспечу им приданое и устрою достойные союзы с людьми подходящими девочкам по происхождению'. Говоря, Ричард взглянул на Бесс с ободрением, чем еще сильнее привел Елизавету в ярость.

'Они - мои кровные родственницы', - произнес он ровно, - 'дочери моего брата, и, как таковые, находятся в области моей ответственности'.

'Как находились мои сыновья', - выплюнула Елизавета. Слова сорвались с ее губ прежде, чем бывшая королева даже осознала, что хочет сказать. Она увидела, как Ричард одеревенел, увидела, как его глаза потемнели от гнева, заставившего женщину невольно отступить на шаг.

'Вы когда-нибудь хоть немного заботились о ваших детях, о Неде, о ком-то или о чем-то, помимо себя? Брата не успели еще похоронить, как вашей единственной заботой стало наложить руки на королевскую казну и обеспечить себе власть, не важно, какой ценой - чужими кровью или несчастьем! Хорошо, значит, так тому и быть. Если это ваш ответ, оставайтесь в убежище и будьте прокляты!'

Ричард повернулся и направился к двери, но Бесс его опередила, бросившись вперед, она схватила дядю за кисть.

'Нет, Дикон, не уходите! Пожалуйста, не уходите!'

Доля злости Ричарда схлынула при виде несчастного лица племянницы. Так поступить он не мог. Что же с ним творится? Если убежище покинет Елизавета, вместе с ней на волю попадут и девочки.

Впервые за многие месяцы бывшая королева поймала себя на благодарности Господу за дочь. Вмешательство Бесс не могло прийти в более удачное время, вернув мать к действительности, где Ричард являлся королем, что он заслужил, и Елизавета, должно быть, абсолютно обезумела, раз отбрасывала все, предполагаемое ею к отстаиванию. Куда исчез у нее разум? Стоит лишь взглянуть на деверя, у него этот вопрос на лбу написан, каждый, кто обладает зрением, - прочтет! Он никогда не отворачивался от дочерей Неда. Чем больше Ричард мог сделать для девочек, тем больше мог простить себе ответственность за гибель Эдварда и Дикона. Какая же она глупая, и почему раньше не поняла?

'Ричард', - внезапно произнесла Елизавета, - 'принимая корону, вы заявили о надежде править в духе примирения и уступок. Это было сказано, потому что подобного хотели люди? Или вы говорили серьезно?'

'Говорил серьезно', - кратко ответил Ричард, и уголка губ Елизаветы коснулась слабая улыбка.

'Докажите. Простите моего сына'.

Ричард опешил и не сумел отреагировать сразу. В течение прошедших десяти месяцев он успел пожать урожай из сожалений, которого бы другим хватило на всю жизнь, но ни разу за это время у него не появилось раскаяния в отправке Энтони Вудвилла и Дика Грея на плаху в стенах замка Понтефракт. Просьба простить Томаса Грея имела самую высокую цену из тех, что король уже приготовился заплатить. Пока Ричард размышлял, его руки коснулась Бесс, с немой молитвой взглянув дяде в глаза.

'Полагаю, он сейчас с Тюдором - в Бретани?'

По крайней мере, Елизавета не смутилась. 'Где же еще?' - поинтересовалась она ледяным тоном. 'Ну? Что скажете?'

Ричард снова посмотрел на Бесс и затем кивнул. 'Передайте ему, - пусть возвращается домой', - произнес он с неохотой, и Елизавета ощутила прилив ошеломляющей радости, не в силах поверить, что с такой легкостью выиграла.

Бесс осторожно подняла с пола плащ Ричарда, сейчас она его протягивала ему, одними губами говоря: 'Спасибо', которое мать не должна была услышать. Ричард плащ принял, но тут же накинул на плечи девушки.

Рот Елизаветы сжался. 'Так что сейчас?'

'Предполагаю', - сухо ответил Ричард, 'что сейчас вы покинете убежище'.

'О, нет, еще нет! Нет, пока я не получу гарантий, что вы не поменяете своего мнения...Дорогой деверь'.

Ричард посмотрел на невестку с нескрываемой враждебностью. 'Моего слова будет достаточно?' - поинтересовался он язвительно, и Елизавета продемонстрировала безрадостную улыбку.

'Чертовски не достаточно! Нет, Ричард, если вы хотите, чтобы ваши племянницы вернулись ко двору, вам следует прежде приготовиться принести публичную присягу на глазах у максимального множества именитых свидетелей, - перед целым светом установив условия нашего соглашения'.

На мгновение она испугалась, что надавила слишком сильно. Но затем Ричард почти незаметно кивнул.

Елизавета выдохнула, облокотившись на одну из гробниц и не сводя с собеседника сузившихся зеленых глаз. Как же она его ненавидела, человека, забравшего у нее так много и оставившего ей так мало. Человека, который сейчас был королем.

'Ричард, Милостью Божьей', - прошептала она. 'Вас хоть немного беспокоит, что вашему титулу так не хватает удачи? В Англии было только два короля с именем Ричард, оба они умерли молодыми...и не своей смертью'.

'Надеюсь, вы не облекаете это в форму пророчества', - холодно парировал Ричард. 'Может статься, вы позабыли, но предсказание королевской смерти способно повлечь за собой мысли о колдовстве'.

Он увидел, как при этом взгляд Елизаветы вспыхнул, и испытал мрачное удовлетворение, ибо наравне с ним она прекрасно знала, - только обвинение в совершении государственной измены считается более серьезной причиной для вынесения смертного приговора, чем колдовство. Менее семидесяти лет назад подозрение в наведении чар завершилось крахом королевы Англии, а сорок лет назад в связи с тем же обвинением покаяние на улицах Лондона приносила герцогиня Глостер. Но потом Ричард увидел встревоженные глаза Бесс и понял, что потворствует себе не столько за счет Елизаветы, сколько за ее счет.

Елизавета окинула взглядом мраморную гробницу, служившую ей опорой и потрясенно узнала в ней последнее пристанище своей ушедшей во младенчестве дочери Маргарет, первой из их с Эдвардом детей, кого призвала к себе смерть. Она замерла до той минуты, пока не уверилась, что Ричард покинул часовню.

'Мама?'

Бывшая королева очень медленно обернулась. Бесс, все еще закутанная в плащ Ричарда, смотрела на мать встревоженными и молящими о понимании глазами.

'Мама, мы можем поговорить?'

'Нет', - отрезала Елизавета.

Прикосновение к мрамору отдавало льдом, - холодным, гладким и твердым. Спустя мгновения она услышала на лестницы шаги возвращающейся к крытым галереям дочери, их отзвуки заглушила хлопнувшая дверь.

'Будь ты проклят, Нед', - прошептала Елизавета. 'За сколь же многое тебе бы следовало держать ответ...'

Глава девятнадцатая

Ноттингем, апрель 1484 года

Взгромоздившийся на крутом песчаном утесе над рекой Лин Ноттингемский замок в течение столетий являлся главной королевской резиденцией в центральных графствах. Огромная широко раскинувшаяся крепость вмещала в себя два главных зала и не менее четырех часовен внутри трех отделенных друг от друга внутренних дворов, каждый из которых защищался глубоким обводным рвом. Замок долгое время обеспечивал безопасность от внешней осады. Благодаря Эдварду он получил также внутреннее удобство, около восьми лет назад монарх велел возвести новые просторные королевские покои. Ричард в восстановлении пошел дальше, приказав добавить величественные выходящие к бухте окна. Результат порадовал его сверх ожиданий, - они с Анной уже почти на месяц задержались здесь, в самом сердце своего государства, всей душой взмывая ввысь с каждой милей, приближавшей пару к Йоркширу, где ждал сын, и где никто не подумал бы смотреть на Ричарда таящими размышления подозревающими глазами.

Проходя через большой зал, Френсис приблизился к возвышающемуся посреди него помосту и низко поклонился человеку, являвшемуся его другом и королем. Ричард улыбнулся и поманил Ловелла ближе, чтобы побеседовать с ним в относительной уединенности.

'Я искал Веронику', - признался Френсис, - 'но безрезультатно'.

'Вероятно, она все еще с Анной в нашей спальне, Френсис. Когда я их оставил, дамы пытались определить, что моей жене следует надеть сегодня вечером'. Ричард рассмеялся. 'Из того, как они отбрасывали один наряд за другим, я делаю вывод, что Анна может появиться одетой лишь в свою верхнюю юбку!'

Ловелл также расхохотался и, взяв у виночерпия бокал, чокнулся им с кубком Ричарда в шутливом тосте. 'Говорите, как человек, только что получивший некие приятные известия!'

'Так и есть'. Ричард еще больше понизил голос. 'У герцога Бретани случился очередной приступ безумия. Пока его разум не прояснится, правлением займется казначей, Пьер Ландуа, который вновь оценил ценность Тюдора, в качестве политической пешки. Он предлагает поместить последнего под надежную охрану, если я обеспечу Бретани поставку тысячи лучников, необходимых в ее споре с Францией'.

Лицо Ричарда внезапно помрачнело. 'Знаю, прошлым летом я отверг подобное предложение, но тогда...' Он не завершил предложения, в этом не было необходимости. Прошлым летом его племянники еще находились среди живых, а сам Ричард еще не понимал, насколько уязвим король перед предательством.

'Действительно, хорошие новости', - с вымученным ободрением произнес Френсис, но тут его взгляд заметил в другом конце зала юную девушку. Дочь Ричарда, Кэтрин, присоединилась ко двору, когда тот проезжал через Лестер. Как королевский отпрыск, она пользовалась вниманием большим, чем обычный подросток, но, будучи довольно хорошенькой, вскоре уже упивалась новоприобретенной славой, осознавая, сколь много мужских голов оборачиваются ей вслед.

'Ходит слух, что граф Хантингтон просил позволения взять вашу Кэтрин в жены. Есть ли в нем хоть щепотка правды, Дикон?'

'Понимаю, что приближается день, когда слухи обовьют этот двор, словно одичавшие сорняки', - ответил Ричард с недоумением, но затем усмехнулся. 'Правды в нем достаточно. Я не думал устраивать брак Кэтрин так скоро, хотел подождать год-другой. Анна тоже считает четырнадцать лет слишком ранним для свадьбы возрастом. Тем не менее я написал матери Кэтрин, рассказав ей о предложении Хантингтона, и она его одобрила. Кейт ответила, что некоторые девочки входят в пору зрелости быстрее остальных, и что Кэтрин уже готова для создания семьи. Я еще не принял окончательного решения, думаю оставить Кэтрин на какое-то время при дворе и посмотреть, как она воспримет Хантингтона. Он из хорошего рода, довольно симпатичный и должен ей подойти. Их брак, разумеется, послужит и моей выгоде, как можно сильнее связав Хантингтонов с Йорками. Но здесь не стоит спешить. Четырнадцать лет и мне видятся слишком ранним возрастом, полагаю...'

Последняя фраза была произнесена скорее отсутствующе, - Ричард заметил только что вошедшего в зал человека, приковавшего к себе все взгляды облачением с головы до ног в абсолютно черный траурный цвет. Среди блеска ярких переливающихся цветов бархата и шелка он выглядел будто неожиданно вброшенная к павлинам ворона, - различие поражало и некоторым образом нарушало недавнюю гармонию.

Об этом подумал не один Ричард. Присутствующие оборачивались, чтобы посмотреть, открывая перед вошедшим дорогу, словно он - прокаженный, под прикрытием горя несущий неизвестную болезнь.

'Ваша Кэтрин - прелестная девушка'.

Ричард улыбнулся. 'Не удивительно, ведь Кейт-' Но потом он поднялся с кресла, так как впервые пристально взглянул на лицо прибывшего, узнав Генри Бурха, чья жена Изабелла являлась в последние десять лет кормилицей Неда.

Когда их взгляды встретились, черты Бурха исказились. 'Мой сеньор...' Он не сумел сдержать рыдания и оступился, опускаясь перед возвышением на колени.

Кубок Ричарда выскользнул из его неожиданно ослабевших пальцев и разбился о ступени возвышения, рассыпавшись по тростнику стеклянными осколками и выплеснув вино на черный траур камзола Бурха. Тот не скрываясь плакал, задыхаясь от слез: 'Он мертв, мой господин. Ваш сын - мертв'.

Сражаясь с глубоким, вызванным лекарствами сном, Анна мрачно понимала, - произошло что-то неправильное. В веках угнездилась тяжесть, и проникавший сквозь ресницы свет казался чрезмерно ярким, словно молодая женщина смотрела прямо на солнечный диск. На языке ощущалось наличие чужеродного вещества, во рту все еще оставалось неприятное послевкусие. Снотворный настой? Значит, вот где надо искать разгадку? Но почему подушка такая влажная? Она плакала во сне? Анна инстинктивно уклонилась от ответов на эти вопросы, ища спасения в дремоте.

Приходившие к ней грезы были тревожными и отрывочными. Вокруг кружились налетавшие на кровать, подобно ястребам и сразу исчезающие лица. Уши наполняли звуки скорби. Анна с усилием вскинула голову, и из ее горла вырвался неосознанный плач. Сейчас рядом находился Ричард, - он снился? Или же память пробивала обратный путь к сознанию? Она дотянулась до мужа, моля об успокоении, но Ричард будто не услышал, продолжая снова и снова повторять: 'Прости меня, прости меня'. А потом он ушел, и Анна осталась одна в сером душащем ее тумане, в котором где-то плакал ребенок...

Анна закричала и села на кровати ровно, словно стрела. Ричард сразу над ней наклонился, притянув рыдающую женщину в объятия. Она благодарно вздохнула и с лихорадочной поспешностью прильнула к нему, осушая слезы соприкосновением с рубашкой мужа. Но ужас от пережитого сна продолжал неотступно витать над головой, не рассеиваясь от действительности кольца рук Ричарда и льющегося в комнату солнечного света. Анна поймала себя на разглядывании через плечо супруга стула, на котором он сидел, пока бодрствовал всю ночь у ее изголовья. Ричард смазанным и пугающе незнакомым голосом шептал имя жены, будто не зная других слов, а в дверях, привлеченные криками женщины, теснились люди - доктор Хоббис, Вероника и Агнес Ратклиф - их лица сохраняли тот же след от перенесенного удара, что присутствовал в кошмаре.

'Он мертв, правда?' - прошептала Анна. 'Он мертв...'

Бесс тихо направилась к постели, с облегчением увидев, что Анна, по всей вероятности, спит. Какое-то время она стояла, глядя на дядину жену. Девушка знала, - ей еще не было и двадцати восьми, но Анна казалась даже моложе. Слишком хрупкая и маленькая для элегантности, похожая на нарядившуюся в материнские юбки крошечную девочку, она создавала впечатление нежной воздушной красоты, вызывавшей у Бесс сравнения со снежинками и бабочками. Королева была очень добра к родственнице в те первые недели, когда последняя покинула убежище, отклонясь от намеченного ранее маршрута, чтобы принцесса могла почувствовать долгожданность и обрести спокойствие. Тем не менее, Бесс почему-то пока не удавалось испытать рядом с Анной легкость, она страдала от неловкости, сознавая свой высокий рост и необъяснимо теряя дар речи в присутствии этой женщины. Но, несмотря на смущение, девушка симпатизировала Анне и была благодарна ей за проявляемую заботу, нестерпимо мучаясь от беспомощности наблюдения за монаршей тоской.

Бесс не нужно было привыкать к скорби, но в течение последних двух недель она начала эгоистично размышлять, как бы ей посчастливилось, если бы не потребовалось сопровождать дядю с тетей в их путешествии на север. Никогда ранее девушка не представляла, сколько боли может причинять сочувствие, - ноющей и неспособной излечить поистине смертоносную рану.

Повествование о минувших двух неделях легко получилось бы изложить без слов, все читалось по лицу Анны. Ее кожа приобрела прозрачный блеск, напоминающий переливы плотно натянутого шелка, высохнув от пролитых обжигающих слез, вокруг век возникли тени, сравнимые с тончайшим обесцвечиванием увядающих цветочных лепестков, а уголок рта даже во сне жалобно опускался. Бесс почувствовала, как слезы начинают щипать глаза. Почему Господь Бог заставляет людей так страдать? Анна этого не заслужила. Как и Дикон, который выглядел с точки зрения девушки все больше похожим на проклятую душу во внезапно лишившемся малейшего милосердия мире. Бесс считала его оглушенное и молчаливое горе еще тяжелее, чем слезы Анны, она страстно жаждала утешить Дикона, хотя понимала, - сделать здесь ничего нельзя.

Во сне Анна вздохнула, поднеся к лицу ладонь, словно пытающийся защититься от удара ребенок. Бесс наклонилась и подтянула к ее плечам одеяло. Прошло четыре дня, прежде чем женщина обрела способность ехать дальше, и сейчас они совершали путешествие из Ноттингема на север мучительными медленными переходами, во время которых иногда из раскачивающихся лошадьми носилок Анны раздавались подавляемые звуки рыданий. До Йорка кортеж добрался только к первому мая. В тот же день Ричард выехал навстречу погребальному поезду сына. Он решил похоронить Неда в окрестностях замка Шериф Хаттон, отчего Бесс, услышав это, заплакала, прочтя сделанный выбор как негласное признание, что Миддлхэм для него также потерян.

В воскресенье в маленькой часовне Святой Елены и Праведного Креста над Недом опустили крышку гроба при общей скорби об ушедшем незадолго после своего одиннадцатого дня рождения мальчике всех йоркских жителей, после чего Ричард с Анной отправились домой, в Миддлхэм. Они находились от него всего в одном дне пути, и Бесс не думала, что пара задержится там на продолжительный срок.

'Она спит?'

Обернувшись, Бесс увидела стоящую рядом Веронику де Креси. Она кивнула, а когда Вероника прошептала: 'Я за ней пригляжу', благодарно покинула спальню, выйдя на залитый солнечным светом внутренний двор.

Проходя через кухню для проверяющего, Бесс улыбнулась при виде девушки, стоящей на лестнице, что вела в главную башню. Она испытала горькое разочарование, когда матушка отказалась позволить Сесилии сопровождать ее в путешествии на север, и, обнаружив свою сводную сестру Грейс при дворе дяди, под его опекой, только обрадовалась. Дождавшись, пока Бесс присоединится к ней на крытой галерее, Грейс улыбнулась в ответ.

'Грейс...кто та женщина у сторожки? Которая беседует с Джонни, ты ее знаешь?'

'Это матушка Джонни. Она прибыла, чтобы забрать его на время с собой домой. Правда красивая?'

'Кажется'. Бесс удивилась уколу обиды, который почувствовала по отношению к возлюбленной дяди в прежние дни. По своей природе это роднилось с неприязнью, питаемой девушкой к множеству отцовских подруг. За исключением лишь Джейн Шор, мелькнуло в голове, Джейн обладала слишком открытым сердцем и редкой непосредственностью, чтобы ее можно было не любить.

'Бедный Джонни', - произнесла Грейс, вздохнув. 'Боюсь, все про него забыли. Я пыталась с ним поговорить, но до парня совсем не легко достучаться, он держит свою беду внутри. И потом, он тоже очень юн...двенадцать? Тринадцать?'

'Наверное, тринадцать'. Бесс оглянулась, удостоверившись, что они одни. 'Утром я получила письмо от Сесилии, напомни мне, я дам тебе его почитать после обеда. Знаешь, что она рассказала, Грейс? Что в Лондоне шушукаются, - Нед скончался девятого апреля...в точности как папа'.

Грейс растерялась. 'Но...но это не так, Бесс. Нед умер в канун Пасхи, через целую неделю после того, как мы отметили первую годовщину со дня папиного ухода!'

'Знаю', - мрачно ответила девушка, - 'но разве ты не понимаешь, сестренка? Если бы Нед скончался девятого числа, такое точное совпадение обязательно бы вызвало у народа вопросы. То, что сын Дикона должен был столь внезапно оказаться сражен, да и ровно в последний папин день...Сомневающиеся в знаменитой помолвке люди увидели бы в этом божественное возмездие, приговор Господень Дикону за похищение у племянника короны. Ненавидящим нашего дядю нужно лишь прорастить данные слухи до желаемого действия, а там уж легковерные позаботятся разнести их с несусветной скоростью через гостиницы и питейные дома в качестве евангельской правды'.

'Разве не достаточно, что он потерял своего сына и наследника', - удивленно произнесла Грейс, - 'чтобы люди не старались вскормить этим еще большее горе?'

Бесс смешалась, но только на миг, сказав очень взвешенно и бесстрастно: 'Сесилия сообщает, что когда рассказала нашей матушке о смерти маленького мальчика Дикона, та рассмеялась. Рассмеялась и припечатала: 'Так, значит, есть на небесах справедливый и ревнивый Господь!''

Даже в церкви Ричард не мог остаться один, чтобы его не преследовали сочувствующие и сожалеющие, тем не менее, постоянно сопровождающие взгляды. Горя желанием услужить, позади беспокойно суетился священник. Ричард заставил себя забыть о навязчивом присутствии чужого человека и, преклонив колени перед залитым огнем свечей алтарем, начал молиться о душе своего сына. Затем он перешел к мыслям об Анне, упрашивая Всемогущего дать ей силы принять утрату Неда и оказать столь заслуженное женщиной милосердие. После Ричард стал просить об убитой горем теще, которая научилась относиться к Неду так, как никогда не относилась к дочерям, о Джонни и Кэтрин, обо всех, кто знал и души не чаял в мальчике. Для себя он не просил ничего. С минуты, когда король стоял, глядя на плачущего Бурха, Ричард понял, - Господь от него отвернулся, и сейчас мог лишь пенять, что наказание слишком тяжело, дабы его вынести, что оно ничего не изменит и не воскресит умерших.

Факелы в большом зале на ночь были уже погашены, но Ричард не мог заставить себя отправиться в кровать, продолжая откладывать. Лицезрение беды жены являлось для него чересчур мощной карой, - он любил ее, как никого прежде, но находиться с Анной теперь оказывалось пыткой, превосходящей всякое терпение. Ричард не мог ей помочь, только страдать от боли несчастной матери, равно как от своей собственной.

Блистающее звездами небо окрасилось в характерный для полночи глубокий синий цвет. Облокотившись о зубчатый парапет, король вглядывался сквозь освещаемые луной тени, скрывающие столь дорогой ему пейзаж. Когда нервный девятилетний мальчик, присланный на воспитание к кузену, Творцу королей, впервые увидел Миддлхэм, Уэнслидейл пылал от появляющихся осенью папоротников-орляков. В этих стенах прошли счастливейшие годы его отрочества. Сюда во время медового месяца он привез Анну. Спустя много лет семья посещала и другие замки - Шериф Хаттон, Понтефракт, Скиптон. Но Миддлхэм сохранил воздействие на сердце Ричарда. Он являлся домом. Домом на протяжении более одиннадцати лет, а ныне...ныне - это место, где умер его сын, и ни Ричарда, ни Анны не было у изголовья Неда.

Ричард уже отворачивался от бойницы к лестничному пролету, когда заметил льющийся из комнаты наверху, в Круглой Башне, свет. Он происходил из принадлежавшей прежде Неду и Джонни спальни. Но Джонни уже давно переехал в другие покои, и вряд ли какой слуга поднялся бы туда в столь поздний час. Ричард вернулся к бойнице. Свет ровным ярким маяком озарял обступившую замок черноту.

Лишь позже король понял, - по пути в зале никто ему не встретился, внутренний двор также пустовал. Перед дверью в спальню Неда Ричард поймал себя на колебании. Ни он, ни Анна не были способны переступить порог комнаты, в которой их сын ушел из жизни. Тем не менее, свет шел именно из-под этой двери. Взявшись за щеколду, мужчина толкнул ее внутрь.

На ковре у кровати, обняв огромного пятнистого волкодава, клубком свернулся Джонни. У его ног устроился второй пес, в течение пяти лет до этого момента ходивший тенью за Недом. Обе собаки при виде Ричарда подняли головы, молчаливо охраняя мальчишеское горе. Казалось, что он спит, но когда Ричард вошел в покои, резко встал, подпрыгнув, словно испуганный олень.

'Сожалею, что так напугал тебя, Джонни. Но почему ты здесь?'

'Я не мог заснуть и...пришел...'

'Почему, парень?' Ричард положил ладонь на руку Джонни и ощутил пронзившую ребенка дрожь.

'Я пришел...пришел попросить у Неда прощения'.

'Почему, Джонни? За что ты пришел просить прощения?'

'Это я виноват, что он умер'. На Ричарда смотрели переполненные отчаянием серо-голубые глаза, до мельчайших деталей отражающие его собственные. 'Нед разбудил меня ночью, сказал, что его тошнит, и что у него болит живот. Я ответил, что дело в засахаренных конфетах, съеденных нами накануне перед сном и посоветовал попытаться заснуть снова. Когда он разбудил меня опять перед рассветом, я понял, - все серьезнее. Нед так страдал от боли, что его бил холодный пот...Я сразу позвал госпожу Айдли, но если бы только сбегал за кем-нибудь раньше...Если бы я понял, что ему на самом деле плохо...'

'Это бы ничего не изменило, Джонни. Врачи сказали мне, что Нед перенес внутренний разрыв, скорость распространения заразы не позволяла уже ничего для него сделать. Им неизвестно, как лечить подобный недуг, Джонни.

Они не знают, ни почему это произошло, ни что с этим делать, поэтому пораженные подобным заболеванием всегда умирают. Всегда, парень. Те несколько часов Неда спасти бы не смогли'.

'Клянешься?'

'Да', - ответил Ричард, и Джонни не сумел больше сдерживаться. Прислонившись к стене, он медленно сполз на пол и, спрятав лицо в ладонях, заплакал.

'Ох, Джонни...' Ричард встал рядом с рыдающим мальчиком на колени, положил ладонь на его плечи, и вот сын уже в его руках, прильнув в безнадежно неловком объятии, всем телом превратившись в углы - локтей и коленей, уткнувшись мокрым лицом в отцовскую шею и выплескивая осколки своего разбитого за последние три недели сердца в обжигающей не поддающейся контролю волне.

'Почему Нед? Почему, папа? Почему Бог забрал его? Он так хорошо соображал, с ним было так весело, и он...он являлся твоим наследником. Лучше бы, если бы на его месте оказался я. Как бы я хотел, чтобы случилось именно так, хотел...'

Господи Боже. Ричард не отрывал глаз от склоненной головы Джонни. Пусть Господь поможет ему каким-то образом отыскать правильные слова, сказать то, что Джонни необходимо услышать. Он не может подвести и его. Мужчина пригладил мягкие черные волосы и медленно произнес: 'Джонни, тебе не следует об этом даже думать. Я желаю, чтобы ты пообещал мне...пообещал мне выкинуть подобные мысли из головы. Если бы я решил, что ты действительно так думаешь...Ничего не могло бы причинить мне большего горя. Ты мне пообещаешь?'

Шепот Джонни едва достиг слуха Ричарда. 'Да...'

'Джонни...послушай меня, парень. Знаю, твоя матушка уже приехала из Лондона, забрать тебя на время с собой. Но я не хочу, чтобы ты уезжал. Я хочу, чтобы ты остался со мной. Отсюда мне нужно отправиться на север - в Дарем и затем в Скарборо. Когда мы покинем Миддлхэм, я хочу, чтобы ты меня сопровождал, а когда я вернусь в Лондон, желаю, чтобы ты поехал со мной и обрел дом при дворе'.

Джонни поднял голову. 'Папа, я думал, ты меня отошлешь. Когда матушка вчера приехала и сказала мне, я...я считал, ты больше не хочешь видеть меня рядом...'

У Ричарда сжалось горло, он смотрел на сына сквозь внезапно навернувшуюся пелену слез. Как бы не была сильна любовь к Джонни, по отношению к Неду испытывались чувства мощнее. Нед являлся частью Анны, его темные глаза принадлежали ей, он являлся ее плотью и кровью. Чувствовал ли это Джонни? Не отказал ли Ричард мальчику не только в правах рождения, но и в ощущении принадлежности?

'Ты - мой сын, и я тебя очень люблю. Я бы никогда тебя не отослал...никогда'. Ричард снова прижал мальчика к себе, и Джонни опять ответил с такой неприкрытой тоской, что его отца захлестнуло ощущение вины. Он не замечал неудобства их положения, не замечал ослепляющее бьющего в глаза огня факелов и затхлого спертого запаха так давно запертой комнаты, держа сына, пока тот не расслабился, и стараясь не смотреть на кровать позади, в которой умер Нед.

Глава двадцатая

Скарборо, Йоркшир, июль 1484 года.

Окна спальни Анны выходили на панорамный вид бухты. Стремительные ветра очистили небо от облаков, и над Северным морем замерцало полуденное солнце, постепенно оттеняясь переливающимся сапфиром омывающих берега волн темная чернильная синева вдоль горизонта накатывала на скалы внизу брызгами пенного прибоя. Зрелище впечатляло, но Анна наблюдала за ним невидящими глазами, и, когда Ричард позвал ее по имени, подскочила, заметно испугавшись.

'Я не слышала, как ты вошел', - призналась она, изображая губами тусклую улыбку. 'Долго стоял здесь? Я...Я только что вспоминала о времени, когда мы привезли в Скарборо Неда. Он так оживился, впервые увидев море...помнишь?'

'Да', - ответил Ричард, - 'помню'. Он повернулся и осторожно закрыл за спиной дверь. 'Анна, почему ты не вышла к обеду? Тебе нехорошо?'

'Я в порядке. Просто не чувствовала голода'. Увидев, как его губы напряглись, Анна, словно защищаясь, добавила: 'Ричард, не смотри так на меня. Это была всего лишь пропущенная трапеза'.

'Анна, нам надо поговорить, и в этот раз ты меня выслушаешь'. Направившись к ней, Ричард взял жену за руку и потянул к подоконнику. Тело Анны, сопротивляясь, отяжелело, и, с чересчур легко считываемым нежеланием, она села рядом с мужем.

'Любимая, ты не можешь продолжать придерживаться этой линии поведения'.

'Какой линии поведения? Что конкретно я делаю, Ричард, что так тебя настораживает? Да, я скорблю по нашему сыну, но чего еще ты от меня ожидал? Что я скажу, - прошло уже достаточно времени, и отложу свое горе, будто платье, которое больше не ношу и-'

'Анна, прекрати это! Никто не ждет, что ты перестанешь горевать по Неду, и меньше всех - я. Но ты не можешь предаваться своей боли, как делаешь сейчас. Неужели не понимаешь? Прошло уже одиннадцать недель, сколько еще нужно, чтобы ты заболела? Чтобы ты-'

'Ричард, я не болею! Как часто мне стоит повторять это, чтобы заставить поверить?'

'Если ты еще не заболела', - ответил Ричард ровно, - 'то это только вопрос времени. Я не слепой, Анна. Я наблюдаю за тобой во время трапезы и вижу, как ты перемещаешь на тарелке еду, слишком часто оставляя ее нетронутой. Ты при малейшем поводе отпускаешь своих дам, надолго запираясь в одиночестве и переживая воспоминания, которые лишь разбивают твое сердце. Как часто я просыпался по ночам и обнаруживал, что ты покинула постель, устроившись в темноте? Или гуляя по саду, хотя до рассвета еще несколько часов...Ты не ешь, не хочешь спать, кажешься ни о чем не заботящейся, и меньше всего о собственном благополучии. Даже когда мы сейчас занимаемся любовью, ты-'

'Это не честно, Ричард! Разве я когда-нибудь тебе отказывала?'

'Нет', - ответил он устало, - 'но на самом деле тебя здесь нет. Ты плывешь по течению, Анна, не более. Такова сейчас вся твоя жизнь, любимая...просто плыть по течению, и я...я не знаю, как тебе помочь'.

При этих словах отрицание Анны исчезло, и она начала плакать - издавая душащие подавляемые рыдания, терзающие ее тело. От звука Ричард вздрогнул, - слезы разбрызгали соль по незажившей ране. Он потянулся к жене, но Анна отпрянула, неуверенно поднявшись.

'Я не могу ничего с собой поделать, Ричард, не могу...Ему еще не исполнилось и одиннадцати, и он...он умер, зовя нас, в таких муках, и меня....меня с ним не было... Прости мне Господь, но когда Нед больше всего во мне нуждался, я там отсутствовала! Как я могу забыть? Даже, если бы могла, если бы сумела как-то научиться с этим жить, как забыть, что его смерть сделала с тобой? Забыть чудовищную опасность, которой я тебя подвергла...' Она горько, почти бессвязно заплакала. 'Тебе нужен сын, Ричард, сын, чего я...я не могу тебе дать. Монарх обязан иметь наследника, обязан... И теперь, с таким огромным числом противников...Ох, любимый, как же я тебя подвела!'

'Анна, не надо! Это не правда, клянусь, что не правда!'

'Пожалуйста, Ричард, не стоит больше лгать. Ты же понимаешь, я знаю про Тюдора, про то, как он укрылся во Франции'. Она увидела удивление на лице Ричарда и глухо произнесла: 'Ты действительно считаешь, что если ничего мне об этом не сказал, то больше никто и не упоминал о проблеме? Я знаю, Мортон как-то пронюхал о твоих тайных переговорах с Пьером Ландуа и вовремя передал Тюдору весточку. Знаю, Тюдор бросил своих сторонников и бежал во Францию. Можешь опровергнуть? Можешь сказать, это не так?'

'Нет, но...'

'Понимаю, ты из лучших побуждений хотел скрыть от меня происходящее, но, Ричард, - я имею право знать. Французы опасаются тебя даже сильнее, чем Неда, они никогда не забудут, как ты противился заключению договора в Пикиньи. Они используют против тебя Тюдора, так же, как Людовик использовал против Неда Маргариту и ее сына, поддерживая его французскими золотом и войсками, чем угодно, что полагают способным тебя низвергнуть'.

'Анна, послушай меня. Я не боюсь Тюдора, и тебе его бояться не стоит. Этот человек ни разу не омывал свой меч в крови, тогда как я впервые получил людей под руку в семнадцать, проведя последние четырнадцать лет...'

Анна покачала головой. 'Не существовало лучшего полководца с самого рождения, чем твой брат, но это мало помогло ему при Донкастере. Я знаю, ты можешь защитить себя на поле боя, Ричард, но что ты противопоставишь предательству? Тебя окружают люди, показывающие себя не заслуживающими доверия снова и снова, люди, подобные семье Стенли и Нортумберленду. И сейчас-' Она внезапно подавилась рыданием. 'Сейчас, когда ты больше не в силах обеспечить стране надежное наследование престола, как долго придется ждать, пока они попытаются перейти на другую сторону? Пока они- '

'Любимая, ты мучаешь себя по пустякам. Я умею обращаться со Стенли и Нортумберлендом. Они не из тех, кто будет рисковать своими шеями, но докажут преданность, если она будет им выгодна, я в этом удостоверился. И что до-' Ричард сделал глубокий вдох, - 'до остального. Ты не подводила меня, Анна. Ты подарила мне сына, подарила мне Неда'.

'Но не сумела подарить других...'

'Анна, это не имеет значения. У династии Йорков есть еще наследники. Клянусь тебе, это не имеет значения!'

'Имеет', - прошептала Анна. Ослепленная слезами, она обернулась. 'Тебе нужен сын, Ричард, сын для обеспечения надежности процесса престолонаследия. Другая женщина способна тебе его дать, но я... я - нет, и временами мне кажется...кажется, что если я на самом деле люблю тебя, то позволю тебе уйти...'

Она задохнулась, так как Ричард схватил ее за руку и повернул к себе лицом.

'Не говори так', - сказал он жестко. 'Никогда не позволяй мне слышать это!'

Анна не могла отвести глаз от Ричарда, полуоткрыв рот, и мгновением позже его хватка на ее кисти ослабла, он отпустил жену и отступил на шаг.

Окна были открыты, втягивая аромат морского воздуха, Ричард мог наблюдать кружащих над главной башней чаек. Анна последовала за ним, смешивая свой аромат с сильным и бодрящим запахом побережья.

Ричард потянулся, притянув к себе жену и ощутив нелепый порыв облегчения, когда Анна не отстранилась. Какое-то время он стоял, крепко прижав ее к себе, вдыхая благоухание, снимая с кожи соленые слезы. Никогда раньше она не казалась Ричарду такой хрупкой, король мог чувствовать заостренность плеч, ребра грудной клетки, видеть пульсирующую на виске тонкую вену, нежный изгиб горла, и его затопила нежность, еще более усиливаемая испытываемым страхом.

'Разве ты не знаешь, что значишь для меня? Не знаешь, что если я тебя потеряю, все остальное лишится малейшего значения? Когда я вижу, что ты с собой творишь, когда вижу, что не заботишься - заболеешь или нет, я...я не могу ничего поделать с опасением, что тебя тоже у меня отнимут...'

Его голос был приглушен волосами Анны, но едва она сумела расслышать это признание, как, как каждую частичку тела пронзило потрясение, приведшее к неожиданно ошеломившему пониманию. 'Прости меня', - попросил Ричард, когда сообщил ей о смерти сына. 'Прости меня'. Но, страдая от утраты, Анна не придавала его словам значения. До настоящего момента. Святая Дева, как могла она оказаться столь слепа? Какое же горе эгоистичное чувство, отрицающее всякую боль, помимо собственной. Не следовало ли их скорби стать между ними мостом, а не преградой? Анна должна была увидеть, не нуждаясь в том, чтобы ей сказали, ибо кто лучше нее знал Ричарда?

'Дети умирают', - произнесла Анна дрожащим голосом. 'Они каждый день заболевают и умирают, любимый. Они слишком скоро спускаются в свои могилы, оставляя пустоту, больше никогда не заполнимую, но это Божья воля, с ней необходимо смириться...не более того, Ричард. Ты не несешь ответственности за смерть Неда'. Женщина почувствовала, как муж застыл, но не дала ему возможности возразить, прикоснувшись пальцами к его губам.

'Нет...пожалуйста, послушай меня. Не знаю, почему Господь забрал Неда таким юным или так внезапно, но, уверена, - в этом нет твоей вины. Как нельзя тебя обвинять в гибели твоих племянников. Это преступление было совершено Бекингемом. Не тобой'.

'Анна, ты не понимаешь'.

'Нет, признаю, что не понимаю. Я не могу поверить, что Господь подверг бы тебя столь безжалостной каре. Ты ничего не сделал, чтобы заслужить подобное, любимый, правда, ничего. И какие бы грехи не совершил ты, Нед был невинен'.

Ричард взглянул на нее. 'Эдвард тоже был невинен'.

За окном резко закричала чайка, издав неприятный, однако странно жалобный звук, другая, парящая дальше, ей ответила.

'Но это не твоя вина! Бекингем-'

'Бекингем не надевал короны, Анна. Это сделал я. Я позволил Эдварду расплатиться за прегрешения его отца, я нарушил свой священный обет защищать мальчика и служить ему, и я надел вместо него корону'.

'Ричард...ты имел на это право'.

'Да, именно данную фразу я себе и повторял. Что я имел право, что у меня не было выбора, что я совершил этот шаг ради тебя и Неда. Я не нашел недостатка в причинах для происшедшего. Случались даже мгновения, когда в душе я признавался, - как сильно на самом деле мне этого хочется'.

Анна закусила губу. 'Именно поэтому ты не можешь простить себя, Ричард...потому что хотел быть королем? Любимый, почему ты считаешь это стремление столь великим прегрешением? Да, ты этого хотел, но не ты устроил злополучную помолвку. Согласна, данный шаг не был справедлив по отношению к Эдварду. Но почему тебе необходимо брать всю вину лишь на себя? Тебя к нему побуждали, Ричард, и я больше, нежели кто-либо другой. Совет увидел в той давней помолвке достаточно веский повод для отвода претензий Эдварда, так же поступили Палата Общин и Палата Лордов. Неужели их мнение нечего не значит?'

Ричард внимательно на нее посмотрел, дернув за шнуровку своего камзола и распахнув его, чтобы открыть белый батист нижней рубашки. Нащупывая пуговицы, он обнажил грудную клетку.

'Здесь я был помазан священным елеем'. Король протянул к жене ладони. 'Тут тоже освящен святым маслом, которое с того мига отделило монарха от остальных людей. Анна, что может стать более мерзким святотатством, чем подвергнуться помазанию елеем и не иметь на это права? Для этого не достаточно ни моей веры в собственное право, ни также веры других. Преклонив колени перед высоким алтарем, я нуждался в большем, нуждался в уверенности? Можешь это понять?'

Анна медленно кивнула, вопреки себе похолодев. 'Значит, ты...ты просил Господа Всемогущего упрочить твое право?'

'Да', - тихо согласился Ричард. 'Я просил Его дать мне знак, божественное указание моей правоты в присвоении короны. И через две недели мои племянники умерли'.

'Любимый, не надо...'

'Даже тогда, Анна, даже тогда я не сумел посмотреть правде в лицо. Обвиняя Бекингема, я мог удержаться от обвинений в свой адрес, понимаешь? Мне пришлось потерять собственного сына, прежде чем я осознал, как поступил с сыновьями брата'.

Анна снова плакала, слезы струились из ее глаз и тихо текли по щекам. 'Ричард, прошу тебя, не надо. Это не правда, не правда. Они умерли, потому что Бекингем жаждал корону, потому что он отдал соответствующий приказ. Не ты, Ричард, не ты'.

'Анна, ты до сих пор не понимаешь? Не надень я корону, мальчики продолжали бы жить'.

Возразить этому было нечем, так как Ричард был прав, провозгласив существующую независимо от правоты и ошибочности, от вины и невиновности истину, факт неизбежный и абсолютный - трагичный для Анны и не подлежащий пересмотру приговор для ее мужа.

Занавеси над ложем не были закрыты полностью, и сквозь зазоры проникал лунный свет. Он замерцал вдоль подушки и зажег сияние рубинов и сапфиров в коронационном перстне Ричарда, после чего поднялся и поймал блеск серебра на шее, паломнический обет, когда-то принадлежавший его матери.

'Анна?'

Она подняла голову с его плеча. 'Ты дышал так тихо, что я подумала, - ты заснул'.

'Анна, мне осенила одна мысль, и я решил сделать наследником сына моей сестры'.

Она ничего не ответила, сомневаясь в своем голосе. Значит, таков его ответ на совершенное во вчерашнюю полночь отчаянное признание, вот и все, что Ричард мог подумать сделать для ослабления ее вины. Она сглотнула и снова устроилась на сгибе кисти мужа. Анна может быть несчастнейшей из женщин, не способной дать потомство королевой, но она любима, этим даром она обладает.

'Анна? Ты что думаешь? Предполагаю, я мог выбрать маленького Эдварда Джорджа и Беллы скорее, чем Джека, но решил, что это не будет мудрым поступком'.

Анна от всего сердца с этим согласилась. Пока лишение Джорджа гражданских и имущественных прав может быть отвергнуто парламентом, позволяя стать наследником Эдварду, этот факт способен оказать стране дурную службу, что же до самого мальчика...Отведи его Боже. Он являлся ласковейшим из знакомых молодой женщине детей, но Анна и представить боялась трагедию большую, чем коронация Эдварда. Появился ли он на свет...медленно? Или же вред нанесли в те ранние уединенные детские годы? Мог ли недостаток любви и заботы остановить развитие разума так же, как недостаток пищи останавливает развитие тела? Ответов у Анны не было, она лишь знала, - самым великим благословением в жизни Эдварда являлось лишение его гражданских и имущественных прав, создающее между ним и троном преграду. Какая жалость, что Гарри Ланкастеру не посчастливилось оказаться столь же удачливым!

Спеша успокоить Ричарда, Анна ответила: 'Думаю, Джек был лучшим из всех возможных вариантов, любимый'. И тут же ощутила необъяснимый внезапный порыв разрыдаться, словно каким-то образом отказала Неду в том, что принадлежало ему одному.

Ей не следует об этом размышлять, не следует. Нед пребывал в мире, что выше всех земных забот. Он не нуждался теперь в Анне, нуждался Ричард, который терзался из-за выбора, сделать который его подтолкнула жена. Был ли он прав? Приняв корону и позволив племянникам умереть, обрек ли он на подобную участь их сына? Нет... Нет, Анна не могла в это поверить.

Но ее вера не имела значения. Она знала, что не в силах ничего сказать, дабы убедить Ричарда в его заблуждении. Здесь подействует только одно, и это способен совершить лишь Всевышний. Если Анна сумеет выносить ребенка, выносить сына Ричарду, то тогда он поймет, - Бог простил его, и затем сможет и сам себя простить. Это все, что она в состоянии для него сделать - молиться о рождении сына. Конечно, ее молитвы не останутся без ответа. Даже если Ричард прав и согрешил, надев корону, он действовал из благих намерений, ни разу не намереваясь причинить вред сыновьям брата, и Тот, Кто может читать в сердце и душе каждого человека, должен это знать, должен понимать, искренность раскаяния Ричарда. Нет, Господь не станет отягощать ее мужа столь невыносимой виной. Он снизойдет к просьбам Анны и позволит ее утробе вновь отяжелеть, позволит выносить сына для Ричарда и для Англии.

'Анна? О чем ты думаешь?'

'О тебе', - ответила она правдиво и прислонилась к нему. Всемилостивый Господь их не покинет, подумала молодая женщина с решимостью, основанной на вере и превращающей последнюю в твердую уверенность, дарующую искру успокоения. Этой ночью, впервые со дня смерти сына, ее сон был свободен от тревожных видений, что Анна также сочла знаком надежды.

Глава двадцать первая

Ноттингем, октябрь 1484 года

Лето Ричард с Анной провели на севере, в начале августа ненадолго наведавшись в Вестминстер. Находясь там, король приказал перезахоронить в Виндзорском замке Гарри Ланкастера, а также назначил своего племянника Джека де Ла Поля на должность лорда-наместника Ирландии, которую династия Йорков обычно сохраняла для наследника престола.

В раннем сентябре монарх вернулся в Ноттингем, чтобы встретиться с посланцами из Шотландии, - одержанная в прошлом июне решающая для Англии морская победа убедила Джеймса (Якова - Е. Г.) в предпочтительности мира для всех имеющих отношение к вопросу сторон. К середине месяца Ричард уже имел возможность объявить о подписании договора о дружбе, сопровождающемся браком, ожидаемым между наследником шотландского престола и королевской племянницей, Анной де Ла Поль, старшей дочерью сестры Ричарда. Это было его самым значительным дипломатическим достижением к текущему моменту, ответным шагом к некоторой степени разжигаемой Францией беспощадной розни. После этого Ричард ощутил свободу для раздумий над личными заботами и незадолго до Михайлова дня отдал свою дочь Кэтрин замуж за Уильяма Герберта, графа Хантингтона.

Вероника направлялась в спальню Анны, когда встретила Джойс Перси и Мадж де Ла Поль, еще являющуюся подростком жизнерадостную солнечно-доброжелательную девушку, но теперь, когда ее мужа сделали наследником трона, внезапно превратившуюся в персону огромной важности.

'Королева лежит', - сообщила Мадж, приветствуя Веронику.

'В полдень? Она плохо себя чувствует?'

'Говорит, что хорошо. Но Анна обещала Его Величеству с сегодняшнего дня начать немного отдыхать после обеда. Он считает, что в последнее время его жена слишком быстро устает'. Мадж хихикнула. 'Должно быть, чудесно иметь такого внимательного мужа, - мне бы пришлось выглядеть как ходячий мертвец, прежде чем Джек даже заметил! Как-то раз я осветлила волосы на целых три тона, а когда спросила у него, как выгляжу, он искренне растерялся, в конце концов, поинтересовавшись, не приобрела ли я новое платье!'

'Мой Роб не лучше', - игриво сморщила нос Джойс. 'Но в последние дни Анна действительно выглядит осунувшейся'.

'Вы так полагаете? Я только этим утром отметила, что никогда еще ее цвет лица не был столь здоровым!'

Вероника улыбнулась и двинулась дальше. Странно, подумалось ей, обе - и Джойс, и Мадж, - правы. Анну сейчас отличает прекрасный румянец, глаза блестящие и ясные, кожа - прозрачна. Но она чересчур худощава, чересчур чувствительна и излучает нервозную оживленность, которая производит впечатление фальши, словно молодая женщина применяет ее для удержания остальных на расстоянии вытянутой руки. Пытается ли Анна подобным образом скрыть свое неисцелимое горе? Вероника не знала, но чувствовала беспокоящее напряжение, не понимая, почему в точности, но она серьезно беспокоилась.

Кровать стояла разобранной, но Анна находилась у окна. На дворе был необычно теплый для позднего октября день, и окно распахнули, впустив в комнату свет солнца и звуки смеха.

'Что вызывает такое веселье?' - спросила Вероника, присоединяясь к Анне у окна.

'Вон там - у большого зала', - указала та через двор. 'Видишь лук, что присутствующие передают друг другу? Он принадлежит Моргану Кидвелли и, исходя из восклицаний берущих его мужчин, должен являться точнейшим оружием, когда-либо произошедшим из Уэльса! Несколько мгновений назад к группе подошла Бесс и убедила Моргана с Ричардом показать ей, как им пользоваться. Разумеется, натянуть тетиву девочке не удалось, она чуть плечо не вывихнула, стараясь, и, как ты можешь ожидать, все джентльмены почти падают от смеха'.

Вероника усмехнулась. 'Эта девушка родилась на свет, чтобы кокетничать, настоящая дочь своего отца! Признаю, меня терзали некоторые сомнения относительно ее возвращения ко двору, я думала, оно может оказаться неловким, учитывая все факторы. Но получилось хорошо, правда?'

Анна кивнула и закашлялась. 'Она была очень добра к Ричарду', - тихо произнесла королева. На миг ее взгляд встретился с взглядом Вероники. Нужды говорить что-либо еще не возникло, - Вероника поняла и согласилась. То, что Бесс не винила его за смерть братьев, имело для Ричарда огромное значение, именно так, мрачно подумала Вероника, он мог ближе всего подойти к прощению себя.

Анна снова кашлянула, и Вероника нахмурилась. Ей не был по душе этот звук, совершенно. 'Анна, что сказал вам о вашем кашле доктор Хоббис? Кажется, он усиливается, разве нельзя дать вам что-то для его облегчения?'

Анна покачала головой.

'Не могу в это поверить. Думаю, мне стоит с ним побеседовать вечером, посмотреть, что-'

'Нет!'

Вероника была ошеломлена горячностью Анны. 'Почему нет? Ричард сказал мне, что Хоббис лечит вас от кашля, что он настоял...Анна? Анна, вы же показывались доктору Хоббису? Или нет?'

'Да, я...' Анне изменил голос. 'Нет', - призналась она очень тихо. 'Нет...не показывалась'.

'Но Ричард сказал, что вы с ним виделись, сказал...'

'Я солгала ему, отчитавшись о встрече с доктором', - ответила Анна просто, и Вероника в изумлении на нее воззрилась.

'Не понимаю. Почему вы не хотите показаться Хоббису?'

'Потому что боюсь...боюсь того, что он может обнаружить'.

Вероника настолько резко втянула воздух, что это почти превратилось в стон.

'Мне не следует говорить тебе подобное, но...но мне так нужно с кем-то поделиться, Вероника. Я просто не способна и дальше держать все в себе...' Анна внезапно присела на подоконник, и Вероника увидела, как она дрожит.

'Уже второй месяц у меня не возобновляется цикл', - произнесла молодая женщина, а когда Вероника хотела ее перебить, медленно покачала головой. 'Нет... ребенка я не жду'.

'Анна...вы уверены? В течение первых месяцев беременности женщины часто чувствуют недомогание...'

'Да, я уверена', - тихо проронила Анна. 'Ирония этого всего в том, что я совершенно уверена. Видишь ли...Целое лето я пыталась зачать. Когда в августе мы вернулись в Вестминстер, я каждый день делала приношения к гробнице Безгрешного Эрконвальда в соборе Святого Павла и каждую ночь просила Богородицу прислушаться к моим молитвам. А потом в прошлом месяце у меня не продолжился цикл...наверное, сначала следовало подумать о беременности'. В ее голосе чувствовался странный недостаток эмоций, только вялое удивление. 'Но я не подумала, Вероника. Я...Не знаю почему, но я не подумала. Это было словно...словно я предугадала каким-то образом...'

Анна раскрыла ресницы, глаза сияли неестественным ярким блеском, зрачки расширились, придавая радужке скорее черный, нежели карий оттенок. То, что они отражали, безошибочно считывалось, как страх. У Вероники пересохло во рту, она спросила, спокойно настолько, насколько могла: 'Значит, вы утверждаете, что больны...что заболели не позже, чем в прошлом месяце?'

Анна кивнула. 'Думаю, даже раньше. Я просто не осознала, посчитала, это не более, чем утомление и...и скорбь по Неду'.

Она зашлась кашлем, нащупывая свой носовой платок. 'Сначала я просто была так измотана, Вероника...Просыпалась по утрам, ощущая, будто и не ложилась, малейшее усилие оставляло меня выкрученной и обессиленной. А затем...Ну, у меня дольше, чем я могу вспомнить, отсутствовал аппетит, но в течение последних недель я попыталась есть больше - дала обещание Ричарду - однако, вес продолжил падать. Кашель...сама знаешь. Я сказала себе, что здесь не о чем переживать, начав пить перед сном замешанную на меду конскую мяту. Но он становился сильнее, Вероника, особенно по ночам...Представить не можешь, на что это похоже, не смыкая глаз, лежать час за часом, из последних сил его душа и стараясь не потревожить Ричарда. Когда становится совсем плохо, я иду в гардеробную, откуда он меня не услышит, и кашляю в полотенце'.

'Ох, Анна...' Вероника закрыла глаза, не зная, что ответить.

'А прошлой ночью...прошлой ночью я ощутила, как дрожу, похолодев вдруг до костей. Это не затянулось надолго, каких-то несколько минут, но потом меня бросило в жар, Вероника, кожу будто опалило огнем. В конце концов, на теле выступил пот, после чего я смогла заснуть...'

'Анна...Анна, почему, во имя Господа, вы держали подобное от нас в тайне? Почему не дали знать доктору Хоббису? Почему?'

'Я не пошла к Хоббису, потому что понимала, ему придется доложить Ричарду. А он не должен знать'.

'Анна, это бессмысленно. Если вы больны, следует сказать Ричарду. Он имеет пра-'

'Нет! Именно он знать не должен! И тебе нужно пообещать мне это, Вероника, пообещать, что ты ему ничего не скажешь, что ты никому не скажешь'.

'Анна, я...я не могу!'

'Ты должна, Вероника!' Анна резко закашлялась, потянувшись молящей ладонью к руке подруги. 'Ты не понимаешь...Я не могу так поступить по отношению к нему, не могу...Если...если я настолько больна, как предполагаю, Ричард все равно слишком скоро узнает. Каждый день, который я способна ему подарить, каждый день, когда он не знает... Ох, неужели не видишь? Ты обязана мне пообещать, обязана!'

Вероника молчаливо покачала головой, у нее сжалось горло, прервав ответ.

Анна поднялась, глядя на подругу. 'Пожалуйста, прошу тебя...ради Ричарда...'

'Анна, нет! Не просите меня об этом!'

'Обещай мне...' Анна постаралась вздохнуть, на лицо хлынула яркая кровь, и во внезапном ужасе Вероника воскликнула: 'Да...да, я не скажу! Клянусь в этом, Анна!'

Но сдалась она слишком поздно. Анна так переволновалась, что кашель стал судорожным, вышедшим из-под возможности всякого сдерживания. Молодая женщина совершила неверный шаг назад и согнулась от мощи сотрясающих ее тело спазмов.

'Анна...Анна, я не знаю, что для вас сделать! Простите меня, но вам необходим врач, необходим!'

Анна затрясла головой, но не смогла даже вздохнуть, чтобы возразить. Колени ослабли, и она осела на подоконник. Вероника поднесла к губам подруги чашку, и Анна послушно попыталась совершить глоток, но поперхнулась и расплескала вино на свое платье. Словно издалека она услышала, как распахнулась дверь, зазвучали шаги и другие голоса. Джойс? Бесс? Комната вдруг наполнилась людьми, они нависали над ней, говорили одновременно, кто-то приложил к ее лбу влажную ткань. Анна сдавленно вздохнула, потом опять, уже менее тяжело. Она снова впустила в легкие воздух, снова ощутила собственное тело и всхлипнула от крайней силы облегчения.

'Анна?'

Открыв глаза, Анна сквозь дымку слез увидела испуганное лицо Джойс. Она хотела ее ободрить, заверить, что с ней все хорошо, но это обошлось бы в значительное усилие, и слов просто не нашлось.

'Дорогая, мы послали за доктором. И за Ричардом. Он будет здесь с минуты-'

'Нет', - прошептала Анна. 'Нет...'

Почему это произошло? Почему - с ней и с Ричардом? Так несправедливо, Благословенная Мария, так непростительно несправедливо. Сейчас ее захлестнула усталость, милосердное онемение, неверие, что собственное тело способно до такой степени подвести, и Анну затопил внезапный бунтующий гнев, богохульная ярость против Господа, Кто мог позволить подобному случиться, позволить умереть детям и так страдать невинным. Если только...если только Ричард оказался прав. И тогда вина мужа была также ее виной, ибо Анна настаивала, чтобы он принял корону. Но неужели это столь великий грех, что простить его нельзя? И раскаяние не зачлось?

'Оставьте меня', - отстраненно произнесла она. 'Вы все'. В голосе прозвучало нечто, чего никто из них никогда прежде от нее не слышал. Ни одна не воспротивилась, даже Вероника, - и Анна обнаружила, что ей повиновались с живостью, которая вызвала бы зависть даже у Елизаветы.

Неуверенно поднявшись, она направилась к своему косметическому столику, где взяла зеркало. На Анну из глубины отражения смотрела женщина с запавшими охваченными лихорадкой глазами, неестественно румяная, с блеском испарины на висках, мерцающей также на ее скулах и верхней губе.

'Анна?'

Она застыла, со стуком вернула зеркало на место и очень медленно повернулась. В дверном проеме стоял Ричард, и выражение его лица было именно таким, какое Анна больше всего боялась увидеть.

Роб и Френсис сидели у камина, на первый взгляд увлеченно играя в Скрижали. Но Ричард знал, - они все время не сводили с него глаз, можно было хорошо это почувствовать, ощутить на коже их невысказанную обеспокоенность. Не Нед ли как-то заметил, что в дружбе ему повезло? Как всегда, Нед оказался прав. Понимают ли они, как дороги Ричарду, эти парни, с которыми он столь многое разделил? Слишком часто дружеские проявления принимаются, как само собой разумеющееся, и любовные...любовные еще чаще, словно постоянно впереди будут безграничные завтра и обеспеченное Господом будущее.

Ричард снова направился к двери спальни, остановившись с рукой, зависшей всего в нескольких дюймах от щеколды, но потом развернулся и опустился на ближайший стул. Почти сразу он почувствовал теплый влажный след, просвистевший по его шее, и вовремя поднял руку, чтобы отразить следующий взмах ласкового языка Локи.

'Сохрани меня Господь от комнатных собачек, размером с маленького пони', - произнес Ричард на всю комнату и притянул к себе огромного пса, зарываясь щекой в мягкую серебристо-серую шею Локи.

В этот момент дверь открылась, и из спальни в компании Томаса Бемсли, домашнего врача из Миддлхэма, присутствовавшего у смертного одра Неда, вышел доктор Хоббис. Ричард встал так резко, что алан был застигнут врасплох и вынужден неуклюже вскарабкаться назад, чтобы сохранить равновесие.

Повисло напряженное молчание, которое, в конце концов, прервал Ричард. 'Ну как?' - спросил он хрипло.

'Сейчас отдыхает, мой сеньор. Но, учитывая необычную суровость приступа кашля, мы посоветовали Ее Милости остаться в постели еще на один или два дня'.

Ричард кивнул, но никто из докторов не вызвался добавить что-то помимо сказанного. Они, как он видел, настолько не горели желанием отвечать, что ему пришлось самому задавать им вопросы. Ричард наклонился вперед, облокотившись на спинку стула, и уперся взглядом в инкрустированные драгоценными камнями кольца и в свои побелевшие костяшки пальцев.

'Я старался убедить себя, что кашель Анны просто кашель, не более. Но так ли это?' Он перевел взгляд с Бемсли на Хоббиса. 'Я хочу, чтобы вы мне сказали. Правду'.

'Мы еще не можем быть уверены, Ваша Милость, но...' - начал Бемсли, и Ричард посмотрел на Хоббиса.

Врач постарше заколебался, но затем очень тихо произнес: 'Мы полагаем, что это чахотка'.

'Господи...' Ричард считал, что подготовился к худшему из возможного из уст врачей, но такого не ожидал. Терцианова лихорадка, даже инфлюэнца, но не чахотка. Та самая чахотка, Белая Чума, что предъявила права на Беллу и забрала сына Джонни Невилла. Изнуряющая лихорадка, являющаяся фактическим приговором молодым и хрупким.

'Она...она знает?'

Доктор Хоббис кивнул. 'Она прямо задала нам вопрос, Ваша Милость, не чахотка ли это. Я не смог солгать ей'.

'Дикон...' Рядом стоял Роб, переживший смерть от родов юной жены. Проницательные голубые глаза смотрели прямо в душу Ричарда и понимали все очень хорошо. Роб неуклюже потянулся, его рука потрепала рукав друга и упала, вскоре он выпалил: 'Послушайте, Дикон, это еще не означает, что надежды нет. У Джойс чахоткой заболела двоюродная сестра, когда последней было всего пятнадцать лет. Думали, - она умрет, но сегодня с ней все в порядке, - вышла замуж и детей родила ...'

'Ваша Милость, Сэр Роберт прав', - быстро успокаивающе вмешался доктор Бемсли. 'Ваша госпожа получит лучший уход, который мы способны вам гарантировать, и, если будет на то Воля Божья, я не нахожу причин, почему бы ей не поправиться от данного недуга'.

Ричард взглянул на него. 'Если бы вы только знали', - ответил он тихо, 'как сильно я хочу вам поверить'.

'Что это, Ричард?'

'Козье молоко, яичные желтки, розовая вода и мускатный орех. Также, думаю, мед. Звучит не слишком плохо, правда?' Ричард обнял Анну, помогая ей сесть, и не свел с нее глаз, пока она пила.

'Вечером доктор Хоббис хочет, чтобы перед тем, как мы отправимся спать, ты выпила смешанное с лавровыми плодами красное вино. Полагает оно значительно облегчит твой кашель, но просит продолжить принимать в течение дня конскую мяту с медом'.

Взгляды Анны и Ричарда встретились над ободком ее кубка. Напиток обладал сладковатым привкусом и густой консистенцией, - она выпила его до капли и вытерла губы тыльной стороной ладони.

'Мы найдем время на возвращение в Лондон, любимая. Ты сможешь отдохнуть в носилках, а я поеду рядом и составлю тебе компанию. Как полагаешь, будешь готова отбыть в начале следующей недели? Если нет, мы подождем...'

'Ричард, все хорошо', - ответила Анна и улыбнулась ему. Мужчина улыбнулся в ответ, но напрягся, услышав ее кашель, темные подернувшиеся синью глаза не отрывались от лица жены, расслабившись только, когда она снова устроилась в его объятиях.

'Что тебе достать, любимая? Должно же быть что-то, чего ты хочешь?'

'Ни...ничего. Просто держи меня', - произнесла Анна, и он притянул ее еще ближе, поглаживая нежными пальцами по волосам и прикасаясь губами к ее лбу, и впервые за многие недели она ощутила что-то, почти напоминающее умиротворение. Но вскоре в комнату вошел доктор Хоббис, застыв при виде их вместе на кровати, и Анна виновато вспыхнула, готовая отстраниться, не держи ее Ричард так крепко.

Удовлетворившись тем, что ее кубок пуст, и пощупав лоб, чтобы убедиться, что пациентку не мучает лихорадка, Хоббис степенно объявил: 'Я прослежу, чтобы перед сном вам прислали следующий молочный напиток, госпожа'.

Анна кивнула. 'Вам не следует тревожиться, доктор Хоббис. Я...Я знаю, что нужно делать'.

Она дождалась, пока Хоббис уйдет, но дольше не тянула, понимая, что если не скажет этого сразу, то не сможет уже никогда.

'Ричард...Я обещала быть с данного момента честной с тобой и ничего больше от тебя не скрывать, и намереваюсь так и поступать. Но ты, любимый, тоже должен быть честным со мной...и с самим собой'.

'Считаешь, я не честен?'

'Нет'. Она совершила глубокий неровный вдох. 'Несколько минут назад ты упоминал, что мы пойдем спать, но, дорогой мой, ты же понимаешь, что этому не бывать. Доктор Хоббис же объяснил тебе, что мы больше не должны делить одну спальню...правда?'

'Анна, послушай-'

'Нет, любимый, нет. Чахотка самая заразная из болезней. Думаешь я когда-нибудь смогу подвергнуть тебя такому риску? Доктор Хоббис в этом тверд, и он прав, Ричард'. Она изогнулась в его объятиях и умоляюще на него посмотрела.

'Ты должен сделать это, если не для себя, то для меня, любимый. Доктор Хоббис сказал, что, если я хочу поправиться, то мне следует избегать напряжения и эмоциональных волнений, а какой мир внутри у меня будет при жизни в страхе, как бы и тебя не поразила моя болезнь?'

Ричард попытался было заговорить, но смолк и, после долгой паузы, кивнул.

Анна испытала огромное, переполняющее ее облегчение, - она знала, - Ричард не стал бы прислушиваться к Хоббису, убедить его могла она одна. Но затем молодая женщина подумала, что это будет значить, - больше никогда ей не лежать ночью в его объятиях, не чувствовать его тепла, его ласк, не слышать успокаивающий тихий звук его дыхания рядом с собой. Больше никогда. И внезапно данный факт представился Анне слишком тяжелым, чтобы вынести, стоящим слишком многого, чтобы подобное следовало у нее просить. Она плотно закрыла глаза и прижалась щекой к плечу Ричарда, но обжигающие слезы, что струились сквозь ресницы, покрывали ее лицо безутешным следом горя, которое Анна не могла долее отрицать.

Молодая женщина постаралась сохранить дыхание ровным и легким, чтобы Ричард не узнал о ее плаче, но затем ощутила на веках, ресницах и влажной коже лица прикосновение его губ. Она понимала, что следует остановить мужа, не позволять ему делать этого, что доктор Хоббис никогда ей не простит, но не смогла отвернуться, не смогла отказать в безмолвной попытке утешить, в единственном добром жесте, который Ричард сейчас был способен для нее совершить. Конечно же Господь ее за это не покарает, не разгневается за разрешение обнять себя в последний раз, поэтому Анна лежала очень тихо, чувствуя на коже теплоту дыхания Ричарда и слыша глухое биение его сердца. Тем не менее, она вовремя вспомнила, что нужно отвернуть лицо, чтобы он не смог поцеловать ее в губы. Спустя долгие минуты слезы Анны иссякли. Ричард продолжал крепко обнимать жену, но так ничего и не сказал, как не проронила ни слова и она.

Глава двадцать вторая

Лондон, январь 1485 года

После того, как оставила убежище, Елизавета наняла усадебный дом в деревушке близ Эссекса - в Уолтем Холи Кросс, что в двенадцати милях от Лондона. Сесилия с матерью не осталась, присоединившись к Бесс при дворе их дяди, и домочадцы Елизаветы состояли лишь из трех ее младших дочерей, сестры Кэтрин с детьми и скромного числа слуг, дабы те удовлетворяли их потребности. В новой жизни Елизаветы царило спокойствие, но удовлетворения не хватало, что и побудило бывшую королеву предпринять столь опасный шаг.

Двое слуг, выбранных, дабы сопровождать госпожу в Лондон, обменялись пораженными взглядами, стоило ей выйти из дома, закутанной во вдовье темное покрывало и в старье. Однако они поняли, - их хозяйка, должно быть, не горит желанием оказаться узнанной, - лондонцы горячо сочувствовали ее дочерям из-за вероятной опалы, но мало кто находил сожаление и для матери девушек, пожинающей сегодня посеянное в течение проведенных в бездумной надменности и в потакании собственным сиюминутным настроениям двадцати лет.

Елизавета подождала, пока к ней подвели лошадь, и накинула на голову, так что он почти полностью скрыл лицо, глубокий траурный капюшон. Оставшись довольной, она позволила конюху помочь ей устроиться в седле, и процессия покинула окрестности.

К полудню маленький караван въехал на церковный двор собора Святого Павла. Отослав одного из подручных проследить за их лошадьми, Елизавета наказала остальным ожидать ее внутри монастырской крытой галереи, и затем вошла в храм. Пройдя неф, она выскользнула через дверь Пожертвований и поспешила к аллее Павла. Даже если бы слуга не послушался и попытался отыскать свою госпожу в церкви, то подозрений его неудача не вызвала бы. В этот день отмечали праздник Крещения Господня, и собор Святого Павла до предела переполняли толпы, - время Елизавета выбирала тщательно.

Через нескольких минут Елизавета уже бодро шла вверх по Айви Лейн, проходя мимо ворот, ведущих в усадьбу Ловеллов и мимо лондонского особняка лорда-канцлера Ричарда. Никто из прохожих не обратил на нее внимания больше, нежели повторный взгляд, тем не менее, сердце билось до неудобства часто, - никогда прежде не доводилось ей гулять по столице в одиночестве, не сопровождаемой даже слугами. Оставалось молить Господа, чтобы не пришлось пожалеть!

В первый раз Елизавета начала сомневаться, стоит ли предпринимаемый риск ожидаемого выигрыша. Ее жизнь сейчас не изобиловала неприятными моментами. Нужды удовлетворялись, а с дочерьми при дворе Ричарда обращались с глубоким почтением, уж в этом он слово более, чем выполнил. Тогда ради чего ставить на кон то, что есть, ради того, что может никогда не осуществиться, играть личным благополучием из-за призрачных обещаний? Если бы Ричард узнал о продолжающемся вовлечении родственницы во взаимоотношения с Тюдором, если бы он узнал о сегодняшней встрече... Да, положив руку на сердце, Елизавета легче многих других могла получить прощение в совершении государственной измены. Она не только находилась в безопасности перед угрозой топора, но было и совершенно не похоже, что бывшей королеве когда-либо посчастливиться познакомиться с обстановкой тюремной камеры, - Ричард избавит от этого невестку ради ее дочерей. Но он вполне способен выбрать и заточение по форме заметно деликатнее, заточив Елизавету в стены женского монастыря, а у нее напрочь отсутствовало желание надевать покрывало и наблюдать, как известный мир сужается до столь ужасающих масштабов. Монастыри предназначались для чрезмерно набожных и до основания уничтоженных, она такой станет вряд ли.

Внезапно Елизавета охнула, - ноздри атаковал смрад выпотрошенных внутренностей и падали, - она поспешно прижала к носу и рту носовой платок, не отнимая их, пока без приключений не миновала Пентикост Лейн с ее скотобойнями и мясными лавками. Господи, как же выносят это зловоние живущие в окрестностях люди?

Улица оказалась грязной, а воздух - отдающим гнилью, отчего шаги Елизаветы начали замедляться, - она всерьез подумывала - не повернуть ли обратно. Что за возможностью разбить Ричарда на поле боя обладал Тюдор? При всех его притязаниях, не являлся ли этот уэльсец, прежде всего, находящемся в изгнании искателем приключений?

Пункт ее назначения лежал впереди, оказавшись жалким постоялым двором, находящемся как раз напротив окрестностей церкви святого Мартина Великого. Елизавета остановилась, воззрившись на накренившуюся вывеску с надписью - Бычья голова. Краска на ней облупилась, дерево хранило следы воздействия атмосферных явлений, а общий внешний вид - запустения и гнили.

Дева Мария, но он выглядел чуть лучше публичного дома! Как можно войти в подобную лачугу? Это дело больше подходило Тому. Где он околачивался, когда мать нуждалась в нем больше всего? Сам виноват, чтобы ему пусто было, лишь сам во всем виноват. Когда Елизавета написала сыну, сообщая, что Ричард согласился его простить, и убеждая вернуться домой - в Англию - почему отпрыску не хватило здравого смысла просто улизнуть под покровом ночи? Но нет, ему потребовалось пробормотать слова прощания своей последней подружке, и девчонка, разумеется, не долго решала, будет ли в этих сведениях что-либо ценное для Тюдора. Люди Генриха догнали Тома в Компьене, 'убедив' его возвратиться ко французскому двору, после чего наблюдали за ним, словно за хищной птицей, продолжая обращаться со всей возможной почтительностью, но, в то же время, фактически держа в заложниках. Елизавета не слишком тревожилась о физической безопасности сына, - вряд ли Тюдор мог надеяться завоевать в лице Вудвиллов опору, причинив вред их представителю. Но случившееся со стороны Тома стало грубой ошибкой, и мать до сих пор ее ему не простила.

Порыв ветра подхватил плащ, и Елизавета вздрогнула. Обратной дороги не было. Не имеет значения, насколько благородно обращается с ее дочерьми Ричард, - сейчас они состояли при дворе исключительно из его милости, заклейменные незаконнорожденными при помощи постановления парламента, признавшим тем самым права на трон Глостера. Что до нее, - у Елизаветы не осталось ничего... Превратиться снова в леди Грей, когда она на протяжении почти двадцати лет являлась королевой Англии? Нет, Бога ради, на это Елизавета не пойдет. Тюдор прилюдно принес присягу, что сделает Бесс своей королевой, и та присяга стоит риска. Значительного. Она пересекла улицу и вошла во двор гостиницы.

Елизавету уже ждал слуга, он тут же проводил ее через боковую дверь вверх по узкому лестничному пролету. Комната была маленькой и бедно меблированной, отдающей свечным салом, потом и застоявшимся воздухом. Расположившийся внутри человек отличался средним ростом и возрастом около сорока - ближе к пятидесяти годам, он обладал маленьким брюшком и красновато-золотистыми волосами, медленно отступающими с его висков, редеющими, но сединой еще не тронутыми.

При виде ее траурного наряда брови ожидавшего Елизавету человека приподнялись: 'Примите мое восхищение, госпожа', - медленно произнес он. 'Выглядите словно символ неутешной вдовы среднего достатка. Могу найти лишь один маленький изъян в вашей маскировке, - если вы намеревались сойти за вдову простого рыцаря, то вуаль носить следовало бы ниже подбородка...не так ли?'

Глаза Елизаветы сузились. 'Каким же глупцом был Ричард',- ответила она, - 'что даже простил вас!'

Реджинальд Брей рассмеялся. 'Смею заметить, остальные бы с вами согласились! Мне посчастливилось оказаться двоюродным братом Кэтрин Гастингс, а еще больше повезло в том, что Глостер прислушался к ее мольбам обо мне. Не сказали бы вы, что это странно? Не часто вдова казненного за государственную измену может рассчитывать, чтобы к ней снизошел сам король...Муки совести, может статься?'

Елизавета сдернула свой капюшон. 'Предпочла бы не тратить время на банальности. Могу я уточнить тему нынешней встречи?'

'Всенепременно...госпожа'. Брей усмехнулся, и ироничность его голоса взметнула к лицу Елизаветы волну гневной крови.

'Больше года тому назад Генри Тюдор принес перед высоким алтарем Реннского собора торжественную клятву - сделать мою дочь своей королевой. Я хочу от вас объяснений - собирается ли он придерживаться этого обета?'

'Что заставляет вас сомневаться в его намерениях?'

'Анна Герберт' - спокойно парировала Елизавета, наблюдая за реакцией на имя Брея.

'Кто?'

'Я думала, мы договорились не тратить времени зря', - огрызнулась она. 'Вы знаете, о ком я говорю. О женщине, чьи родственники обладают в Уэльсе громадным влиянием. Разве не так? Ходит слух, что Тюдор сделал семье официальное предложение, и уже были разговоры о свадьбе. Мне хотелось бы знать, господин Брей, откуда проистекают эти известия'.

'Каким образом вы услышали об Анне Герберт?' - с раздражением поинтересовался Брей. 'Полагаю, ваш сын постарался?'

'Едва ли. В последние дни Том точно не пользуется доверием Тюдора. Нет, случилось так, что среди сторонников Тюдора многие считают, - брак с моей дочерью лучше всего послужит его интересам. Просто там присутствуют и те', - с ударением прочеканила Елизавета, - 'кто сделал бы все, что в их силах, дабы сорвать данный союз. А сейчас, когда мы прояснили вопрос, вам, вероятно, придется объяснить, почему человек, публично обещавший жениться на Бесс, внезапно оказывается на грани изменения своего решения?'

'Смею заметить, ваша дочь осталась его первым выбором, госпожа. Он прекрасно осведомлен, как многие чувствуют недолжное, даже низкое с ней обращение и станут лишь приветствовать данный союз, символизировавший бы истинное примирение династий Ланкастеров и Йорков. Но Генри Тюдор - человек прагматичный, и, если девушка больше...не свободна, тогда замечательно, и следует предполагать, что он окинет взором другие края, стараясь заключить не менее выгодную партию'.

'Что заставляет вас думать, что Бесс больше не свободна? Разве я не предоставила Тюдору гарантий, что способна добиться ее согласия на брак? Моя дочь обладает мощным чувством семьи и сделает то, что от нее требуется. Конечно, учитывая, что и Тюдор поступит, как от него ожидают, и предъявит претензии на трон не только на словах, но и на деле. Чтобы вы не запамятовали, Ричард Глостер проводит в Вестминстере ночи в одиночестве, и это продолжается уже восемнадцать месяцев. Предполагаю', - заметила Елизавета язвительно, - 'главной заботой Тюдора должен стать именно Ричард!'

'Как вовремя'. Брей направился к окну и убедился, что уличное движение внизу пребывает в порядке.

Елизавета не смогла сдержаться. 'Увидели привидения, господин Брей?' - усмехнулась она, обнаружив, что ее стрела попала в цель.

'Вы изумляете меня, госпожа', - ответил тот ледяным тоном. 'Для дамы, столь хорошо осведомленной о происходящем во внутреннем кружке Тюдора, вы оказываетесь прискорбно несведущей об имеющем место прямо здесь - в Вестминстере - под самым вашим носом'.

'Например?'

'Сколько месяцев прошло с тех пор, как ваша дочь вернулась ко двору...девять? Десять? Не будь вы собой, возможно, и не обладали бы полной информацией о глубине милости, оказываемой девушке Глостером. Насколько мне известно, в канун Нового Года она даже появилась на придворном празднике в платье из той же ткани, что и у королевы. Но, вероятно, вы этого не знали?..'

'Белая камчатная ткань золотистого оттенка, расшитая серебряными и бирюзовыми нитями', - нетерпеливо перебила его Елизавета. 'И что из этого?'

'Случай вызвал пересуды, госпожа, едва ли подходящие для девушки, сейчас имеющий статус не более, чем королевской внебрачной дочери. Люди начинают замечать, как они близки, - Глостер и ваша дочь, как часто находятся в обществе друг друга'.

'И что? Почему это должно вызывать пересуды? Ведь между ними больше, чем кровные узы', - губы Елизаветы сжались. 'У них', - заявила она, - 'общий небесный покровитель - Святой Эдвард Йоркский'.

Она сразу пожалела о своих словах и о том, что столь явственно обнаружила горечь перед противником, подобным Брею.

'Все еще не понимаете? Если мне следует озвучить это для вас, госпожа, то уже два месяца, как Глостер распрощался с постелью своей жены. Долгий временной промежуток одинокого сна для мужчины, в особенности, для такого молодого, как Глостер, а ваша дочь...' Он пожал плечами. 'Никто не станет отрицать, что она красивая девушка'.

Елизавета приоткрыла от неожиданности рот. 'Господи на Небесах!' Ее потрясение было искренним. Брей это заметил и изумленно спросил: 'Так значит, вы действительно не знали? Я просто считал вас либо равнодушной, либо одобряющей данное положение, ведь это казалось так очевидно. Чего бы девушка не захотела, он ей дарует, что же касается нее....ну, по ее лицу легко читать, госпожа'.

К Елизавете вернулся дар речи. 'Вы должно быть с ума сошли! Она племянница Ричарда, а не его девка!'

'А кровь скажет свое слово, не так ли? Помимо прочего, она - дочь Эдварда Йорка и выросла при дворе, немногим лучше выгребной ямы, наблюдая, как батюшка щеголяет девками и пороками, будто они - почетные знаки! Говоря о Глостере, - станет ли сопротивляться кровосмешению человек, отправивший на смерть собственных племянников?'

Елизавета с негодованием смерила его взглядом. 'Какой же вы благочестивый ханжа! Никто никогда не утверждал святость моего мужа, оставим это династии Ланкастеров, тем из вас, кто заставляет нас верить, что, так как Гарри Ланкастер был прост головой и ни на что не способен, данные огрехи каким-то образом превращают его в кандидата для канонизации! Но Нед любил своих дочерей, нет человека, заявившего бы иное. В отношении Ричарда, - вам чертовски хорошо известно, что я никогда не отдала бы девочек под его опеку, будь на руках деверя кровь моих сыновей. Поэтому, не бросайте мне в лицо такую ложь, - номер не пройдет'.

'Не сомневаюсь, госпожа, нет того, чего бы вы не сделали ради собственных интересов', - язвительно произнес Брей, - 'что включает и соглашение с убийцей ваших детей'.

'Довольно! Оставьте ложь и возмущения по поводу нравственности доверчивым и простодушным, тем, кто не знает правды. Вы же не верите, что моих сыновей убил Ричард, и никогда не верили...Ведь именно вы сказали Мортону, что Ричард должен оказаться полным идиотом, дабы тайно обречь их на гибель и устроить, - как вы это назвали, - 'таинственное полночное исчезновение'. Вследствие чего, не рассказывайте мне о соглашении с детоубийцей, вы же знаете, - виновен Бекингем, прокляни вас Господь, но вы это знали, тем не менее, продолжали обнимать его, как своего союзника, как-' Елизавета резко остановилась, - Брей смотрел на нее расширившимися от суеверной тревоги глазами.

'Таинственное полночное исчезновение', - откликнулся он недоверчиво. 'Как, во имя Господа Святого вы могли узнать, что я это сказал?'

Елизавета вознесла краткое благословение своей сестре Кэтрин. 'Второе зрение', - усмехнулась она, начав застегивать плащ неповоротливыми от ярости пальцами. Когда бывшая королева направилась к двери, а потом обернулась, - бросить на собеседника последний взгляд, Брей до сих пор выглядел ошеломленным.

'Мне безразлично, какую грязь вы используете, чтобы вымазать Ричарда. Говорите о нем, что пожелаете, но я не позволю втянуть в эту мерзость еще и свою дочь. Это ясно? Мало удивительного, что Тюдор повсюду рыщет в поисках супруги, принимая во внимание требуху, которой вы его потчуете, но с нынешнего момента истории конец. Порочьте Ричарда, как можете, но не за счет моей дочери. Я ее имя марать не дам. Вам понятно?'

Лицо Брея ожесточилось. 'Кажется, вы позабыли, что больше не в том положении, дабы отдавать приказы...Леди Грей. И не повторяйте мне, что вы 'позволите' или 'не позволите', не тогда, когда вы ничего не способны тут поделать'.

'Вы полагаете, не способна?' - спросила Елизавета, и в ее замерцавших зеленых глазах возникло нечто, заставившее Брея примолкнуть. 'Что если я пойду к Ричарду и расскажу ему о том злословии, что расходится о нем и о Бесс?'

Брей побледнел. 'Вы не осмелитесь!'

'Нет? Вы серьезно думаете, я не могу отыскать способ предупредить Ричарда, не вмешиваясь лично? Это стало бы ставкой глупца, уверяю вас. А также сообщаю, - мне доставит огромное удовольствие сообщить Ричарду о распространяемых вами слухах. О слухах, не только порочащих его и пачкающих честь моей дочери, но и, если не положить им предел, способных достигнуть ушей умирающей супруги Ричарда. Нужно ли вам объяснять, как он поступит? Нет, вижу, что не нужно. Значит, вы уже размышляли об этом, господин Брей. Размышляли долго и основательно, меня не обмануть, и предупреждаю я только один раз'.

Выйдя на улицу, Елизавета была обескуражена зрелищем сгущающихся над городом ранних зимних сумерек. К ее значительному облегчению, мимо проходил один из отряда наблюдения за благочинием и любезно предложил проводить даму назад - к собору Святого Павла. Он несколько раз пытался вежливо завязать разговор, но вскоре сдался, - приписав бессмысленные ответы подопечной отчаянию только что столкнувшейся с одиночеством женщины.

Елизавета уже забыла про своего благодетеля, весь ее разум, полностью исключая остальные вопросы, занимал один Реджинальд Брей. Насколько бы удовлетворяющим ни было лицезрение на его лице страха, она понимала, что совершенная угроза пуста. Даже если у нее и получилось заставить его замолчать, вред уже нанесен, - Елизавета являлась достаточно реалисткой, чтобы это осознать. Он посеял семена, и ничто не укореняется быстрее слухов. Да, люди не поверили молве, но довольно и того, что они пустили ее дальше.

Сейчас, когда первая волна гнева схлынула, Елизавета изумилась, как могла она быть настолько захвачена врасплох. Что являлось более привычным, нежели сплетни с сексуальным содержанием? Они с тем же правом представляли из себя орудие политики, с каким пушки оказывались орудием войны. Стоит лишь подумать обо всем, что говорили о Неде при его жизни, не щадя даже членов семьи. В надежде расстроить брак Маргарет с Карлом Бургундским, ее имя так замарали в предсвадебные недели, что многие из новых подданных девушки до сих пор убеждены, - в день венчания она взошла на супружеское ложе затасканной распутницей. А когда в качестве вдовствующей герцогини та попыталась воспрепятствовать французскому королю поглотить владения своей падчерицы, Людовик распространил историю, как Маргарет взяла в любовники епископа Камбре и родила ему внебрачного ребенка. И династия Йорков являлась не единственной мишенью для подобных косвенных намеков и обрызгиваний злобной слюной. Ходили слухи, что Кард Бургундский повинен в содомском грехе, так же, как давным-давно йоркисты ставили под сомнение имя отца сына Маргариты Анжуйской.

Елизавета пробормотала столь неподобающее устам скорбящей вдовы ругательство, что у ее сопровождающего перехватило дыхание, и он решил, - уши его обманывают. Елизавета даже не приняла мужчину во внимание. Она сама слишком часто оказывалась жертвой таких сплетен, чтобы не погружаться сейчас в горечь обиды и глубоко укоренившееся презрение к доверчивым соотечественникам, принимающим злословие за евангельскую истину, а молву за правду в высшей инстанции. Нет, ей следовало ожидать чего-то похожего. Молодой король с больной женой и красивой племянницей, все составляющие для скандала уже были готовы, оставалось лишь их беззастенчиво смешать с помощью таких, как Брей, пекущихся исключительно о лишении Ричарда доброго имени, и совершенно не тревожащихся, что и Бесс окажется задета в процессе.

Сейчас Елизавета испытывала новый приступ гнева, направленный против Бесс и Ричарда, проявлявших к слухам безучастие и не понимавших, что видимости неприличия не менее важно избегать, чем самого неприличия. Как похоже на этих двоих - быть столь слепыми, подумала она с неприязнью, но потом внезапно остановилась, пораженная на месте.

Может ли быть так, что в этих распускаемых Бреем слухах есть хоть зерно правды? Не вся же сплетня держится на воздухе. Если Эдуард Ланкастер действительно был плодом чресел Гарри, то это должно являться чудом не меньшим, чем с рыбой и хлебами. А если нет, то некоторая истина также находилась и в толках о пристрастии к мальчикам Карла Бургундского. И что тогда с Ричардом и Бесс? Елизавета заявила Брею, что их связывает большее, чем кровь, не произнесла ли она слов весомее, чем сама сознавала?

Да, они приходились друг другу дядюшкой и племянницей, но страсти иногда разжигаются тем более мощно, чем категоричнее они запрещены. Разве не достаточно сказано об этом в Писании, - что-то о похищенной воде, ставшей слаще какой-либо иной на свете? Да и кровосмешение не было совсем уж необычным явлением. Первый король из династии Плантагенетов сделал своей возлюбленной юную девушку, обрученную с его родным сыном. Французская королева, Алиенора Аквитанская, тогда же имела поразившую общество любовную интрижку со своим молодым дядей, и лишь несколько лет тому назад французский двор был возмущен тем, что некий дворянин по имени Арманьяк заключил кровосмесительный союз с собственной сестрой.

Елизавета нахмурилась, - трудно оставаться беспристрастной относительно человека, которого она ненавидела так сильно, как Ричарда. Он никогда не делал тайны из питаемой к Бесс нежности, а Брей прав, - она действительно прекрасна. Но достаточно ли того? Нед...Неда чудовищно распаляли грехопадения с кем бы то ни было, главное - в юбке, однако Ричард обладал репутацией более строгой в вопросах плоти, и, если отдыхал от постели Анны Невилл в течение двенадцати лет брака, то делал это с замечательной осторожностью. Бывшая королева не могла с уверенностью сказать, не приходила ли ему в голову мысль о кровосмесительной страсти с племянницей, но взять Бесс в свою опочивальню и обращаться с ней, как с наложницей, на глазах умирающей супруги, женщины, которой он всегда казался предан...невозможным такое не являлось, но представлялось вопиюще расходящимся с его характером.

Что же в случае с Бесс? Ее уязвимые места поддавались прочтению с большей легкостью. Ей еще не исполнилось девятнадцати, и девушка продолжала оплакивать обожаемого сверх всякого разумного предела отца. Способна ли она была искать в брате Неда утраченного батюшку, чтобы потом обнаружить свои чувства осложненными первыми чувственными желаниями? Ричарду стукнуло всего тридцать два, он обладал опасной для дяди молодостью и проявлял к Бесс слишком много доброты, с тех пор, как принцесса вернулась ко двору. Не вылилась ли ее эмоциональная зависимость в нечто глубокое?

Угрюмость Елизаветы стала лишь глубже. Да, в этом обнаруживалось определенное правдоподобие. Но она ему не доверяла. Бесс не демонстрировала задатков актрисы, являясь чистой, словно вода из ручья. Когда, чтобы навестить маленьких сестер, девушка вернулась домой в Уолтэм, то часто и с легкостью говорила об Анне, вспоминала ее многочисленные благодеяния, горе от потери сына, болезнь. Могла ли Бесс вести себя так естественно и сочувствующе, если бы состояла в недетских и кровосмесительных отношениях? Могла ли она принять щедрое предложение Анны и разрешить портному королевы сшить ей на Рождество платье из той же золотистой ткани, что и у супруги Ричарда, если бы в это время спала с монархом? Елизавета знала ответ, ибо знала свою дочь. Бесс просто не была способна на подобное двуличие и не сумела бы совершить предательство по отношению к умирающей, столь мало мучаясь от угрызений совести. Нет, если они с Ричардом и были в чем-то виновны, то только в глупости, в обращение в игрушки в руках людей, схожих с Бреем.

Елизавета на краткий миг позабавила себя мыслью о выполнении угрозы - о походе к Ричарду с тем, что сказал ей Брей. Искушение было огромным. Получив предостережение, Ричард сможет лучше сохранить Бесс от сплетен, и, указав ему на опасность, Елизавета сделает короля своим должником. Что знаменательнее всего, ей удастся заставить Брея умереть смертью предателя, корчась в продолжительной агонии. Но, отдав Брея Ричарду, Елизавета утратит всякую возможность сделать Бесс королевой. Сделать этого она не сможет. Не сможет отказаться от последнего призрака надежды, как бы невероятно или натянуто не казалось, что Тюдор способен однажды добиться короны Англии и сделать Бесс своей супругой. Более того, как ей разорвать все связывающие с ним узы, пока при французском дворе находится Том, являя собой гарантии продолжающегося сотрудничества матери?

Ко времени возвращения к собору Святого Павла Елизавета уже приняла решение. Она сразу же отправится в Вестминстер - к дочери. Бесс необходимо предупредить, как легко языки склоняются к сплетням, заставить увидеть, как несправедливо действует в жизни система высшей меры, мало ценящая невинность, но превозносящая внешнюю оболочку.

Оставив одного из слуг с лошадьми, Елизавета велела другому нанять лодочника, чтобы отвезти их вверх по реке в Вестминстер. Когда они причалили к Королевской пристани, уже совсем стемнело. Внутренний дворцовый двор был залит светом множества факелов и заполнен ожидающими людьми. Бывшая королева обнаружила, что наблюдает за морем зевак, тут же обругав себя дурой, напрочь забывшей о сегодняшнем кануне Богоявления.

Как часто они отмечали это с Недом, - в завершение рождественских празднеств, с большим размахом, придворным весельем и пирами. Поэтому Ричарду с Анной тоже пришлось встречать эту Двенадцатую Ночь - с роскошным банкетом в большом зале Вестминстера. От Бесс и Сесилии Елизавета знала, - Анна бросила вызов врачам, упрямо настояв на председательстве на рождественских пирушках наравне с Ричардом. Из протекающего рядом разговора Елизавета поняла, что королевская чета собиралась ненадолго появиться перед терпеливо ожидающим своих монархов народом.

Она вдруг осознала, что оказалась подхвачена толпой и, против воли, понесена, тогда как другие пытались отвоевать свое место обманом. Ослепленные огнем факелов глаза Елизаветы, словно мотыльки, были притянуты к мерцающему золоту короны Ричарда. Ставшая физической боль ударила как раз под ребра, - глухое тяжелое томление по когда-то ей принадлежавшему и безвозвратно утраченному сейчас, и все из-за того, что Нед посовестился убить попа.

Возле Елизаветы с сочувствием щелкала о зубы языком респектабельного вида дама, повторяя: 'Ох, бедный ягненочек!' Бывшая королева оторвала взгляд от Ричарда и впервые обратила внимание на Анну Невилл, невольно совершив резкий вздох.

На протяжении нескольких недель она знала, - болезнь Анны считают смертельной, но, тем не менее, испытала потрясение, так ясно прочитав приближающийся конец, который был выгравирован на лице молодой женщины. Скулы запали, внезапно выступив вперед и окрасившись обманчивым румянцем, глаза провалились, приобретя лихорадочный блеск и притягательность. Для Елизаветы симптомы являлись безошибочными, - на счету присутствовал личный опыт знакомства с чахоткой, - ей выпало видеть, как от болезни сгорел юный кузен первого мужа.

Чахотка появлялась под многими обличьями, получив также известность как туберкулез, чахоточная лихорадка и Белая Чума, но Елизавета считала, что наименование изнуряющей лихорадки подходило недугу больше всего, исчерпывающе описывая судьбу ею пораженных. Иногда болящие испытывали значительную боль, но в остальных случаях она отсутствовала. Юный кузен супруга Елизаветы относился к числу последних, вплоть до самого последнего мига подвергаясь сравнительно малым страданиям. Он просто неумолимо становился слабее, пребывая в удивительно приподнятом душевном состоянии даже на смертном одре и обманывая себя надеждами на выздоровление еще долго после того, как окружающие узнали о вынесенном ему приговоре. Этот феномен был столь характерен для чахоточных, что доктора могли приписать его лишь относительному отсутствию боли. По мнению Елизаветы, подобное являлось одним из худших вариантов ухода, - чума, проказа, гнойная ангина - внушали ужас, но чахотка до сих пор оставалась самой пугающей болезнью, ибо почти всегда имела роковой финал.

Глядя сейчас на Анну, бывшая королева думала, - было бы чудом, если бы та пережила Великий Пост, - и злорадствовала. Радость Елизаветы вызывала обреченность Ричарда на утрату любимой жены и на вынужденность беспомощного наблюдения за неуклонным угасанием ее жизни. Пусть полюбуется, какое счастье сможет теперь извлечь из этой инкрустированной драгоценностями короны, которой следовало принадлежать сыну Елизаветы.

Наравне с Ричардом, Анна тоже носила на голове корону, склоняясь назад под ее тяжестью и держа ровную осанку с помощью только крайнего упорства и потрясающей силы воли. Внезапно она оступилась, по толпе прокатился шепот. Ричард обернулся, подхватив Анну под локоть как раз тогда, когда она начала кашлять.

'Бедный ягненочек', - повторила соседка Елизаветы, и другие вокруг стали на все лады это повторять, но, при всем их сочувствии, оно приносило вред, словно само человеческое волнение также было разыгрываемо, - игра в страсть, воплощаемая в жизнь в отблесках факельного света и способная вызвать жалость, изумление и домыслы о возмездии, искуплении и таинственных действиях Всемогущего.

Охватившая Анну судорога кашля спала, но женщина прильнула к Ричарду так, словно она истощила оставшиеся у нее силы, и столь основательно оперлась о его кисть, что поддержка супруга казалась единственным средством, помогающим ей устоять на ногах. Представлялось, - чета позабыла обо всем, кроме друг друга, и на толпу, узревшую этот миг душевной близости, произошедший перед сотнями зачарованных свидетелей, снизошла тишина. Ричард приподнял лицо Анны и прикоснулся к ее лбу губами, а когда она спряталась в бархат его накидки, провел ладонью по распущенным каштановым волосам, свободно струившимся по спине, как предписывалось лишь невинным невестам и королевам.

От монаршего окружения отделился пожилой человек в длинном темном одеянии, - Елизавета узнала в нем доктора Хоббиса. Теперь люди осознали, что Ричард намерен проводить Анну обратно во дворец, и на поверхность начал выходить разочарованный ропот, - многие часами стояли на холоде в надежде увидеть великолепие направляющейся к аббатству пышной процессии. Но Анна покачала головой, указывая на окружающий ее заполненный внутренний двор, завоевав тем самым не меньшую степень восхищенного одобрения, когда народ понял, что она настаивает на продолжении шествия в том виде, который и был запланирован. Между Ричардом, Анной и Хоббисом произошел напряженный с каждой из трех сторон спор, и, добившись в конце концов удовлетворяющего всех решения, король согласился отправиться в аббатство, если доктор Хоббис составит Анне компанию на пути во дворец.

Ричард стоял и наблюдал, как супруга его покидает, следя за ее походкой медленными размеренными шагами, вытягивающими из женщины стремительно истощающиеся силы и невозвратимо расходуя больше уже не подлежащую восстановлению жизненную энергию. Если он и знал о прикованных к нему любопытных и сочувствующих взглядах, то не выдал этого и намеком, - находясь в самой гуще людей, Ричард казался необыкновенно одинок, и на его лице отпечаталось выражение крайнего горя.

На толпу снова опустилась тишина, - покорное молчание, заключающее в себе столько же неловкости, сколько и сочувствия. Оказалось, словно находящийся перед ними человек вдруг стал слишком настоящим, существом из плоти и крови, чья боль вышла на всеобщее обозрение - чересчур открытые страдания души и характера, чтобы их скрыть, и чересчур легко переносимые каждым на свою участь. Мерцающая в отблесках факельного света корона, закутанные в меха серебристой лисы и соболя придворные, трубачи и князья церкви, ровно удерживаемые в позолоченных подсвечниках пылающие свечи, и все великолепие и пышность королевского сана... Именно этого люди хотели от монархов, нуждаясь в демонстрируемой теми роскоши, дабы затмить серость и грубую суровость своих собственных жизней. Если подданные больше не требовали, как в первобытную эпоху, чтобы короли обладали божественным происхождением, то все равно не желали замечать во властителях свойственных человеку слабостей, крайне близких их повседневности. Народ смущенно волновался, неуверенный и обнаруживший себя актерами на представлении, которое сам же пришел посмотреть.

Чары разрушила Бесс. С Анной удалились также и дамы ее свиты. Но Бесс, мельком бросившая взгляд через плечо, быстро к Ричарду вернулась. Она говорила тихо и настойчиво, ни на миг не отрывая глаз от его лица, и, после долгого перерыва, тот кивнул, обернулся и дал знак продолжить шествие. Снова попав в середину между епископами и придворными вельможами, он двинулся через внутренний двор. Бесс помедлила секунду-другую и присоединилась к сопровождающей Анну свите.

При достижении Ричардом ворот, являвшихся личным королевским входом на территорию аббатства, толпа хлынула вперед, стремясь последовать за ним. Елизавету резко толкнули, попав локтями в межреберное пространство, тогда как ее ступни оттоптали, оторвав у юбки кайму. Она едва это заметила, воспринимая пихание, будто лунатик, а когда слуга, в конце концов, ухитрился вывести госпожу из давки, не узнавая, окинула его безучастным взором, ибо Елизавету осенила мысль, настолько ошеломляющая и поражающая в самое сердце, что все остальное из головы стерлось.

Брей был прав, - Бесс обладала легко поддающимся чтению лицом. И, пока она стояла рядом с Ричардом в залитом светом факелов дворе, единственной ее мыслью было его успокоить, - это мог увидеть каждый из присутствующих. Значит, Бесс любит Ричарда, в изумлении пронеслось в мозгу у Елизаветы. Любит, но не подозревает о своем чувстве, не признаваясь в нем даже самой себе. Она или не желает, или не способна встретиться с владеющими ею эмоциями, поэтому отрицает их, не представляя, что выдает весь этот спектр каждый раз, когда встречается с ним взглядом. Маленькая дуреха, помоги ей Господь. Но именно в данный миг для Елизаветы, захваченной внезапным сочувствием к столь непохожей на нее дочери, к этой невинной, тем не менее, приводящей мать в состояние бешенства девушке, все и пришло, - у женщины созрел ослепляющий своей простотой план, пугающий заключенной в нем значительностью.

Дочь Уорвика умирала, никто из видевших ее этим вечером не смог бы отрицать очевидного. Когда она отойдет в иной мир, Ричард обнаружит себя под неослабевающим и не поддающимся сопротивлению давлением требования повторного брака вместе с производством на свет сына и наследника. Они не оставят ему и минуты на скорбь, с неприличной скоростью вталкивая на монаршее ложе иностранную невесту, и в точности повторяя историю со вторым из ряда королей, носившим имя Ричарда. Властитель обязан подарить соотечественникам преемника от своих плоти и крови, возможности избежать данной участи у Ричарда не будет. Ему необходима королева - здоровая молодая женщина, способная дать Англии своих сыновей. Почему бы Бесс не стать ею?

Не противозаконная кровосмесительная связь, которая принесла бы девушке одно горе, замарав ее имя и искромсав совесть. Освещенный правом почетный союз, признанный церковными таинствами и делающий Бесс королевой.

Елизавета попыталась умерить свое растущее волнение, рассмотрев эту удивительную вероятность бесстрастно и отыскивая в ней изъяны. Разумеется, им понадобится разрешение Папы Римского. Но священники являлись хитрыми практиками в искусстве могущественных политиков, поэтому вряд ли ходатайство правящего монарха могло быть отвергнуто. Одобрит ли подобный брак английский народ? Узы крови в этом случае отличались близостью намного превышающей ту, на которую привыкло закрывать глаза большинство населения. Такие союзы заметно лучше прижились на материке. Однако, если Папа Римский его утвердит... Существовало значительное число тех, кто чувствовал, - сыновей Неда обманули с наследством. Даже среди слепо уверенных в праве Ричарда встречалось ощутимое сочувствие к детям, вынужденным пострадать из-за позабытого отцовского проступка. Что лучше излечит раны восхождения на трон Глостера, чем коронация дочери его брата?

А как же знаменитая помолвка? Как ее обойти? Каким бы он ни был глупцом, Ричард не сможет отменить Акт о королевском сане без подвергания сомнению собственного права на престол. Благословенная Богородица Мария, но должен же найтись выход, должен...Бофоры? Господи, да! Этот знатный и влиятельный род, берущий истоки во внебрачности, побег союза герцога Ланкастера и невестки поэта Чосера. Хотя отпрыски сей безбожной связи были узаконены самим королем, пятно их постыдного рождения пришлось стирать с помощью парламентского акта. Нельзя ли и в отношении Бесс совершить то же самое?

Но согласится ли на это Ричард? Возможно ли убедить его заключить подобный брак? Если Нед был вынужден пойти на неподходящий ему союз из соображений похоти, нельзя ли склонить на то же самое Ричарда, - упирая на соображения вины? Ему пришлось столкнуться с ношей на своей совести, - хотел он того или нет, из-за присвоения им короны погибли сыновья его брата. Потерять так скоро после событий родное дитя, а сейчас и жену... Что способен увидеть человек в данном положении, если не Божью кару? И что может послужить лучшим актом покаяния, чем возведение Бесс в ранг королевы Англии? Губы Елизаветы смягчились, изогнувшись в цинично уверенной улыбке. Почему он не должен согласиться? Как часто выпадает шанс обрести искупление в постели красивой девушки?

Тем не менее, тешить себя иллюзиями нельзя. Аргументы, способные зазвучать против такого союза, в высшей степени обескураживали. Так много если, так много случайных обстоятельств вокруг одной возможности, вокруг не поддающихся ее воздействию моментов. Но отступала ли когда-нибудь Елизавета перед опасностью? Она всю жизнь превратила в азартную игру. Кто мог поверить, что вдова неизвестного ланкастерского рыцаря сумеет добиться предложения руки и сердца от короля Англии? Елизавета - добилась. Двадцатисемилетняя вдова с двумя детьми, она протянула ладонь и приняла корону, ошеломленная успехом, как никто, и не представлявшая, что Нед отнесется к браку не более серьезно, чем ко всему остальному в своем существовании, включая сюда и собственную личность.

Нет, не следует об этом думать, не следует вспоминать о его предательстве или о том, как она по нему тоскует - даже сейчас - по насмешливому призраку, приходящему в снах в последние двадцать и один месяц, по человеку, давшему Елизавете все, чего ей когда-либо хотелось только ради того, чтобы подвести в самом заветном. Лучше сосредоточиться на Бесс, на этой - последней - возможности. Эдвард и Дикон были мертвы, для них она ничего не могла сделать. Но если Елизавета обладала способностью увидеть, как на голову Бесс возложат английскую корону, если она могла это совершить...

'Госпожа?' Слуга неуверенно закашлялся. 'Госпожа, не желаете ли, чтобы я проводил вас в комнаты вашей дочери?'

Елизавета покачала головой. 'Нет', - ответила она. 'Я желаю, чтобы ты отвез меня домой - назад в Уолтэм'. Ей требовалось время - на размышление.

Глава двадцать третья

Виндзор, февраль 1485 года

Анна всегда предпочитала Виндзор Вестминстеру, и 12 января Ричард перевез двор в замок XI века, что приблизительно в двадцати милях на запад от Лондона. Вопреки всему он надеялся, что супруга сможет каким-то образом воспротивиться необратимым изменениям, но, по мере того, как месяц подходил к исходу, ее силы также убывали. Незадолго до Сретения Господня, Анна слегла в постель, и Ричард больше не смог отрицать правду, - до следующей весны его жена не доживет.

Первый февральский день начался с сырости и сильного ветра. Снег посыпал незадолго до сумерек, не прекращаясь в течение еще долгих часов. По нижнему двору бушевал колючий ветер, но Ричард едва его заметил. Как не обратил он внимания и на пораженные взгляды немногих встречаемых по пути, захватываемых врасплох внезапным столкновением лицом к лицу с сопровождаемым лишь огромным серебристо-серым аланом королем.

Как для него теперь стало привычным, с наступлением темноты Ричард отправлялся в спальню жены, - вечерние часы предназначались только Анне. Иногда они беседовали, но вопросов, которые бы не выдали ложь их взаимного притворства, оставалось все меньше и меньше. Большую часть ночей супруги играли в шахматы или в карты, но сегодня Ричард быстро заметил, что внимание Анны блуждает далеко от игральной доски. Извинившись за скорое окончание партии, он встал, чтобы удалиться, и увидел в ее запавших темных глазах не вызывающее сомнений облегчение.

Пусть это мало успокаивало боль, Ричард решил, что понимает. Все, что Анна сейчас могла для него сделать - постараться уменьшить снедающее свою душу беспокойство, уберечь мужа от страха и отчаяния, неотвратимо мучающих женщину в проводимые в одиночестве часы, когда она хотела прийти к соглашению с так обманывающей ее болезнью, чей смертельный исход отсчитывался буквально неделями. Ричард чувствовал, что не имеет иного выбора, кроме как уважение пожеланий Анны и превращения смерти в запретный в разговорах вопрос, но, на самом деле, не мог поступить иначе, не в силах вынести оставления хоть малейшей надежды, даже той, которую считал неверной.

Таким образом, супруги обнаружили себя запертыми внутри заговора о молчании, но до нынешнего вечера Ричард не понимал, как высока может оказаться цена, и что, отрицая истину, они приговаривали друг друга к страданиям в строгом разобщении и уединении. Ирония положения подействовала на него с опустошающей силой. Больше всего Ричард хотел утешить Анну, однако именно он сделать этого не мог, ибо только ради мужа та должна была держаться и скрывать присутствие болезни, проживая последние дни во лжи. Стоя там, у ее постели, Ричард вдруг подумал, что если бы смотрел на нее с определенного расстояния, то оно увеличивалось бы с каждым совершаемым Анной вздохом, постоянно затрудняющимся и стесняющимся. Она уже ускользала от него, оказавшись в плену чувств, которых он не мог разделить и прислушиваясь к тому, что Ричард не способен был услышать, - к тишине, отмечающей время, ее время. Анна умирала, а он нет, и это препятствие являлось непреодолимым даже для любви.

В течение более чем часа Ричард бесцельно бродил, но лишь сейчас, когда сквозь кружащий на ветру снег впереди замерцала огнями Церковь Святого Георга, он понял, куда инстинктивно направлял свои шаги. Начатый более десяти лет тому назад его братом Эдвардом храм до сих пор не был завершен, - к моменту смерти короля крышей успели накрыть только клирос и боковые приделы. Тем не менее, это было величественное здание, даже в его теперешнем состоянии, и Ричард надеялся, что со временем, сумеет воплотить архитектурные стремления брата в жизнь и сделать Церковь Святого Георга современным прочным памятником, воздвигнутым в честь Эдварда.

Войдя в южную дверь нефа, он поймал себя на колебании перед входом в часовню Уилла Гастингса. На какое-то время Ричард замер в тишине, взирая на крупную могильную плиту. Место упокоения Уилла. Его украшало неуместное воздаяние, - факел заиграл на глянцевых темно-зеленых листьях, пересыпанных яркими, как кровь, ягодами. Ричард увидел, что это кисть английского остролиста, и удивился, - кто решил почтить таким образом душу Уилла, оставив дар леса, представляющийся более языческим, нежели христианским, однако при том странно трогательным?

Король не стал там задерживаться. Пройдя через перегородку, установленную для защиты восточного края могилы брата, он, в конце концов, остановился напротив расположением надгробия Эдварда. Священник, по-видимому, не отличался аккуратностью, - рядом с ведущей к часовне покойного монарха дверью продолжал пылать факел. Ричард приблизился к алтарю, преклонил колени и прошептал: 'Во Имя Отца и Сына и Духа Святого'.

Молитва всплыла из недр памяти, без всякого сознательного усилия. Но после он испытал нехватку слов. Если Всемогущий его просьб больше не слышал, как могли они донестись до Неда? Ричарда обступила тишина, неумолимо обвиняющее молчание покойного.

Король поднялся на негнущиеся ноги. Глупец, чего он ждал? Прощения от умершего? Приход сюда был ошибкой, прискорбной ошибкой. Ричард поймал себя на разглядывании позолоченных железных ворот, распахнутых вдоль придела - на запад от могилы брата. На них висели поддерживавший корону головной убор Эдварда, меч, доспехи и сюрко из малинового бархата, расшитое жемчугом и переплетенными золотой нитью рубинами.

Против собственной воли Ричард протянул руку, позволив пальцам прикоснуться к когда-то принадлежавшему брату одеянию, и почти в тот же миг ощутил горечь утраты, будто впервые, ошеломленно осознав, - Нед действительно мертв, его смех затих навсегда, от плоти, крови и разума осталось не более, чем воспоминания, а им...им доверять нельзя. Воспоминания искажены, окрашены любовью, печалью или виной, они отражают минувшее сквозь зеркальную гладь - смутно, а временами - временами слишком ярко, чтобы это рассмотреть...или чтобы вынести.

'Ох, Нед', - прошептал Ричард, - 'как мы дошли до такого?'

Его слова показались зависшими в воздухе, а потом он услышал позади себя тут же подавленный звук и понял, что находится здесь не один. Ричард увидел то, чего ранее не заметил, - дверь к лестничному пролету была наполовину прикрыта. Охваченный внезапной яростью он к ней метнулся, распахнул настежь и оказался взирающим в испуганные голубые глаза.

Потрясение подействовало настолько сильно, что Ричард застыл в оцепенении, сомневаясь в основании собственных чувств, так как Джейн Шор являлась последним человеком, кого он ожидал тут увидеть, тенью, вызванной воображением без предупреждения из того периода его жизни, который хотелось исключительно предать забвению.

'Что вы здесь делаете?' - спросил Ричард, отметив, как Джейн вздрогнула от прозвучавшего в его голосе и отпечатавшегося на лице гнева.

'Я тоже любила его, Ваша Милость', - взмолилась она, выступая из тени лестничного пролета. Ричард в изумлении воззрился на собеседницу. Даже длинный шерстяной плащ не был в силах скрыть ее положение, - когда-то тонкая фигура налилась сейчас тяжестью.

'Вы ждете ребенка?' - произнес Ричард, и Джейн робко кивнула.

Она, король увидел, взяла гроздь остролиста. Ричард смутился, но потом протянул руку, положив ладонь на ее кисть. 'Думаю, мне следует проводить вас через двор. Земля усеяна островками льда, вы можете поскользнуться и причинить вред вашему малышу'.

Джейн не удивилась сделанному предложению, одарив его благодарной улыбкой. 'Ваша Милость...есть нечто, что мне нужно вам сказать, нечто, что я хотела сказать уже несколько месяцев. Пожалуйста...я должна. Видите ли, я так многим вам обязана'. Подняв руку, она погладила свой набухший живот. 'Этот ребенок...Не могу выразить, насколько важно для меня вынашивать дитя. Я так стремилась подарить ребенка вашему брату. Дважды моя утроба тяжелела от его семени, и дважды я теряла малюток. Полагаю...полагаю, Господь считал, что мои прегрешения чересчур вопиющи. Долго после этого я отказывалась от всякой надежды на материнство, а сейчас...с Божьей помощью к Пасхе ребенок появится на свет. Но если бы вы не дали Тому позволения жениться на мне...' Она покачала головой и изумленно произнесла: 'Я не могла поверить в это, заявив ему, что он глупец, если даже помыслил попросить о разрешении. Но вы согласились, - обладая всеми доводами запретить брак, вы дали свое согласие'.

В молчаливой просьбе молодая женщина протянула Ричарду гроздь остролиста и проследила, как он прошел к могиле, возложив ветвь на черное надгробие брата. Ей так многое еще хотелось ему сказать - как она сожалела о смерти его маленького сына, о тяжелой болезни жены Ричарда, о том, что недалекие люди распространяют глупости о судьбе, постигшей сыновей Неда.

'Я буду молиться за вашу королеву', - прошептала она еле слышно и в этот миг, прежде чем Ричард успел отвести взгляд, увидела, как его глаза наполнились слезами.

Бесс лежала на кровати в спальне, разделяемой ею с Сесилией во время пребывания в доме матери в усадьбе Уолтэм.Слезы щипали девушке глаза, но она с досадой смаргивала их назад. Глупо плакать из-за обычной лошади. Но Изольда была особенной, прекрасно сложенной гнедой с мягкой как шелк поступью, - подарком от Дикона и Анны на ее девятнадцатый день рождения. Это просто несправедливо. Она наслаждалась кобылой всего десять дней, десять коротких дней. Как скоро все может измениться, - один неаккуратный шаг, и лоснящееся прекрасное животное внезапно превратилось в напуганное создание, жалобно прихрамывающее на трех ногах. Бесс ощутила, как к горлу подступает рыдание, но не смогла вовремя его подавить.

Слезы по Изольде вскоре открыли путь чему-то совершенно иному. Она больше не боролась с этим, сдавшись своему горю в плен, и принялась горько плакать, пока подушки не промокли насквозь, а ее глаза не распухли до узких щелок. Но слезы продолжали литься - по отцу, по братьям, по Анне, по боли, жить с которой пришлось чересчур долго, по смутной тоске, что Бесс не осмеливалась исследовать пристальнее, по сожалениям, что с покалеченной лошадью ничего нельзя сделать.

'Бесс?'

Девушка застыла в оборонительной позе. Господи, ну почему маме потребовалось входить именно сейчас! Она ни разу не попыталась ничего понять. Бесс закусила губу, подкрепляя себя некоторой долей жалящего сарказма и ожидая, что мама над ее слезами посмеется.

Когда Елизавета села рядом с ней, кровать скрипнула. 'Хочешь немного компрессов для твоей головы?' - спросила она, и Бесс обернулась, с подозрением глядя на мать. К ее смущению, на лице матери присутствовало только участие, кажущееся абсолютно искренним сожаление.

'Я услышала твои рыдания в коридоре', - объяснила Елизавета, - 'и испугалась, что доведешь себя до изнеможения. Если я пошлю за подогретым вином с пряностями, думаешь, сможешь выпить немного?'

Эта неожиданная доброта обезоружила Бесс, как не сумело бы ничто другое. 'Ох, мама', - зарыдала она, - 'я так несчастна, так несчастна, никогда в жизни не испытывала подобного...'

'Знаю, Бесс, знаю', - прошептала Елизавета, и девушка в ошеломлении задала себе вопрос, не грезит ли она, и неужели эта мягкая незнакомка действительно ее мать? Бесс почувствовала на своих волосах ладонь...Когда мама позволяла себе ласку? Никогда не испытанная ранее необходимость вырвалась на поверхность, и, зарыдав, она спрятала лицо в материнских коленях.

Елизавета посмотрела на светлую макушку дочери, в ее глазах застыла неуверенность и что-то почти напоминающее тревогу. Она этого не ожидала, не представляла, что Бесс ответит на попытку сочувствия, словно изголодавшаяся по любви - по материнской любви. Может ли задача, подумала бывшая королева с внезапным смущением, оказаться настолько легкой? Неужели дочери ждали только шага навстречу и свидетельства заботы? Но, разумеется, Елизавета о них заботится! Как они об этом не подозревают? Нет, именно дети не подпускали к себе мать, решив подарить любовь и доверие одному Неду. Если искать виноватых, то это ее дочери. Совсем не она.

Елизавета продолжала гладить Бесс по волосам, ожидая, что ее рыдания пойдут на спад.

'Хочешь об этом поговорить?'

Девушка отчаянно покачала головой.

'Дело в Анне, правда? В вынужденности наблюдать за ее уходом...' Елизавета заколебалась, осторожно прибавив: 'В вынужденности наблюдать, как это действует на Ричарда'.

В ожидании худшего Бесс затаила дыхание. Когда ничего не последовало, она подняла голову и посмотрела на мать с исполненным сомнения изумлением.

'Вы правы, матушка, я плачу по Анне...и по Дикону тоже'. Последнее было произнесено с намеком на вызов. 'Разве не на это вы указываете? Не хотите ли вы мне сейчас сказать, что Господь наказывает их на множество совершенных Диконом прегрешений? Что они не заслуживают лучшего?

'Согласна, я не испытываю симпатии к Анне Невилл', - спокойно ответила Елизавета. 'С какой стати? Ее отец убил моего...твоего дедушку, Бесс. Но я до сих пор способна, смею надеяться, сочувствовать умирающей женщине. Как и, насколько бы это не могло тебя удивить, Ричарду. Несмотря на все наши разногласия, я никогда не отрицала, что он любит свою жену. Должно быть, это очень тяжело для него...' Ее голос заметно дрогнул, и Бесс тут же подхватила, с энергичным одобрением кивнув.

'Ох, мама...мама, это так ужасно для него, а процесс все развивается и развивается. В ту неделю, когда умирал папа...когда я думаю, как было бы, протяни он несколько месяцев, я...я бы обезумела, точно знаю, обезумела бы. Как Дикон может это выдерживать, наблюдая за все большим ее день ото дня ослаблением...'

'Все мы этого боимся', - проникновенно сказала Елизавета, - 'надолго затянутой смерти, которая лишь продлит наше страдание, как и страдание тех, кто нас любит. Когда надежды нет, быстрый приход конца - благословение'.

Бесс кивнула. 'Да, мама, вы правы. Для Анны лучше будет умереть, это правда. Она не заслуживает такого, она в жизни никого не обидела...'

'Она сильно мучается?'

'Нет, слава Богу. По крайней мере, от этого Анна избавлена. Она страдает от неловкости...ее снедает кашель, бьет пот, истощает расстройство желудка. Но сильная боль не мучает. У Анны просто продолжают уходить силы, словно утончается до фитиля пламя свечи'. Бесс вытерла глаза краем простыни и хрипло прибавила: 'Я однажды ненароком подслушала разговор доктора Хоббиса с врачом, лечившим сестру Анны, Изабеллу. Он сказал, - в последние дни она снова и снова страдала из-за кровотечений и, в конце концов, задохнулась, подавившись собственной кровью...' Девушка всем телом содрогнулась. 'Я...я не думаю, что Дикон сумеет это выдержать, мама. Если бы Анна мучилась от такой боли, думаю, Дикон бы...' Она судорожно сглотнула, пытаясь сохранить голос ровным, но достигла лишь ограниченного успеха.

'Анна сейчас так худа, ее кожа так натянулась, что когда мы ее моем, клянусь вам, можно разглядеть каждую косточку в ее теле, лежа там - в огромной кровати, она взирает на мир, будто потерявшееся испуганное дитя. Но обладает намного большим мужеством, чем я смела в ней предположить, мама, намного большим. Анна так отчаянно пытается скрыть худшее в своей болезни от Дикона, старается уберечь его от всего, что в ее силах утаить. Глядя на нее, вы бы никогда не подумали, что эта женщина хранит в себе такую выдержку...'

'Бесс, он знает, что надежды нет?'

'Да, мама, знает'. Слезы снова наполнили глаза девушки. 'Сначала Дикон наведывался по вечерам и играл с Анной в шахматы. Но она сейчас слишком ослабла, и большую часть ночей он приносит книги и читает ей, пока Анна не уснет. Иногда Дикон сидит с ней рядом часами напролет и просто смотрит, как она дремлет, тогда в его лице столько боли, что я...я чувствую, что это моя боль, мама'.

Елизавета ничего не ответила, только протянула руку и сжала ладонь дочери, на что Бесс наградила ее исполненным удивленной благодарности взглядом.

'Мама...почему мы раньше не могли так поговорить?'

'Не знаю, Бесс', - медленно произнесла Елизавета, изумленная открытием, что отвечает правдиво. Какое-то время она хранила молчание, теребя нервными пальцами свое свадебное кольцо. Так важно подобрать правильные слова, чтобы пройти по столь тонкой грани и не совершить ошибки.

'Никогда не думала, что скажу это, в самом деле, не думала, но, выслушав тебя, Бесс, чувствую, что больше всех мне жаль Ричарда. Анна...на нее скоро снизойдет мир, который выше земных страданий. Но для него худшее может только начинаться. Всегда тяжело терять любимых, но для короля...для короля без сына и наследника...' Увидев, как Бесс нахмурилась, Елизавета сделала значительную паузу.

'Вы имеете в виду...что он останется совсем один?'

'Нет, дорогая. Я имею в виду, что они не дадут ему времени на скорбь по Анне. Не успеет она сойти в могилу, как они начнут требовать от Ричарда нового брака. Совет, парламент, Святая Церковь...со всех сторон он будет слышать лишь одно, - что должен взять другую жену, ту, которая сможет подарить Дикону сыновей, чего не могла сделать Анна'.

'Нет, мама, нет! Дикон этого не хочет, он не желает снова жениться, я точно знаю, не желает! По крайней мере, в течение еще долгого времени!'

'Уверена, ты права, но чего ты не понимаешь, Бесс, так это того, что у Ричарда подобной возможности не будет. Существуют обязанности, неотъемлемые от королевского сана, и одна из них - обеспечение надежной линии передачи власти по наследству, рождение сына. Они толкнут его на это, - на союз с иностранной принцессой, с женщиной, которую Ричард никогда не видел, которая вряд ли хоть что-то способна произнести на английском языке, в придачу еще и некрасива'. Елизавета позволила себе еле уловимую улыбку. 'Ты же, моя драгоценная, представляешь редчайшее явление, - монаршая дочь, обладающая истинной красотой, создание, по необычайности сравнимое только с единорогом. Большинство из готовящихся к рассмотрению кандидатур - глупы, словно овцы и незамысловаты, словно шерсть домашнего изготовления. Нет, боюсь, будущее Ричарда несет ему мало счастья. Ко всему прочему, он не относится к числу мужчин, ищущих утешения за пределами супружеского ложа'.

Бесс хранила молчание, которое отдавало неестественностью. Елизавета удовольствовалась ожиданием.

'Мама...Я знаю Дикона, и представляю, как несчастен он бы был в подобном браке. Жениться на женщине, которую никогда даже не видел, на женщине, чуждой английским традициям...Дикон заслуживает лучшего, заслуживает женщину, любящую его, как Анна, женщину, способную сделать его счастливым...'

'Согласна', - быстро произнесла Елизавета, - 'но неужели ты не осознаешь, дорогая, что только что описала себя?'

Бесс резко подняла голову. 'Меня? Мама, он - мой дядя!'

'А Анне он приходится двоюродным братом. Ох, Бесс, узы крови браку не препятствие, разве ты никогда не слышала о выдаваемых Папой Римским освобождениях от запрета?'

'Конечно, но-'

'Подожди, Бесс, выслушай меня. Я понимаю, с этой мыслью нужно свыкнуться, но она содержит много важного. О чем я говорю в первую очередь? О союзе, сделавшем бы тебя королевой и восстановившем бы твоих сестер в принадлежащем им по праву статусе. В твоей власти дать им это, Бесс, в твоей и только в твоей'.

'Но та помолвка, мама, она-'

'Может быть улажена, Бесс, поверь мне. Бофоры тоже считались раньше незаконнорожденными. Почему парламент не способен вынести решение, аналогичное вынесенному в их отношении, и в твоем случае?'

'Мама, хватит! Не говорите со мной так. Это...это неправильно'.

'Почему? Из-за Анны? Она умирает, Бесс. Ты ничего у нее не отнимешь из того, что ей еще принадлежит и что уже для нее не потеряно. Чтобы ты не совершила или от чего бы ты не воздержалась, Анна продолжает угасать, а Ричард - нуждаться в супруге, в той, которая подарила бы ему сына и наследника, обязательного для любого монарха. Это факты, Бесс, факты, неподвластные изменениям. Но ты можешь обратить их в свою пользу, в нашу пользу'. Елизавета нагнулась и сжала ладони Бесс.

'Ты будешь королевой, дорогая! Подумай, как это отразится на тебе и на твоих сестрах. Ты сможешь...'

Но Бесс упрямо, даже отчаянно качала головой. 'Нет, мама, нет! Пожалуйста, не надо!'

'Почему нет?' Елизавета не уменьшала напора. 'Ему придется снова вступить в брак, так почему не с тобой? Если этот союз одобрит Папа Римский, что тебе тогда помешает? Или ты возражаешь конкретно против Ричарда? Дело в нем, Бесс? Ты считаешь его непривлекательным в качестве мужа и любовника? Не желаешь делить с ним ложе?'

И она увидела, как Бесс залилась румянцем, отметив многозначительность ярко вспыхнувшего на щеках у дочери цвета.

'Ты можешь сделать его счастливым, Бесс. Облегчить его скорбь, вернуть в жизнь радость, подарить сыновей. Ты можешь совершить это для него, дорогая, можешь-'

'Мама...Я не знаю. Мне нужно время подумать. Я...Я никогда не думала о Диконе в этом ключе'. Бесс вспыхнула еще ярче. 'Никогда, клянусь!'

'Знаю, что не думала, дорогая', - мягко успокоила ее Елизавета. 'Но подобный союз так многое бы решил, не правда ли? Для тебя, для Ричарда, для всех нас. Ты - хорошая партия для него, Бесс, и понимаешь это. Ты веришь в него, доверяешь ему. Почему бы Ричарду не предпочесть тебя незнакомке, нелепой и чересчур набожной иностранке со странными привычками и-'

Но Бесс смотрела через ее плечо - на дверь, и Елизавета резко обернулась, сразу увидев, что на пороге неподвижно стоит Сесилия.

Бывшая королева пришла в себя первой. 'Сесилия, ты нас напугала! Долго стояла здесь?'

'Слишком долго, мама'. Сесилия вошла в комнату и направилась к сестре. 'Бесс, тебе не следует этого слушать, не следует! Матушка ошибается, подобный союз никогда не сможет состояться, никогда-'

Бесс вскочила на ноги, полная внезапного необъяснимого стыда. 'Я не желаю об этом говорить, Сесилия. Нет, мама, с вами тоже. Я...я наведаюсь в конюшни, проверить, как там моя кобыла'. Она схватила плащ и бегом покинула комнату.

Сесилия хотела последовать за сестрой, но помедлила и обернулась к матери. 'Господи, мама, что вы натворили?'

Брови Елизаветы непонимающе взметнулись. 'Я думаю, это очевидно. Я пытаюсь сделать твою сестру королевой Англии. И если бы в твоей голове наличествовал разум, ты бы совершила все, что в твоих силах, чтобы помочь мне-'

'Мама, не надо! Дикон никогда на Бесс не женится. Разумеется, вы должны это знать?'

'Ни о чем подобном не имею представления. Как и ты, Сесилия. А сейчас предлагаю тебе присесть и помолчать, пока я объясню-'

'Мама, я слышала, все слышала - о разрешении Папы Римского, о Бофорах - все. И говорю вам, - этому не бывать никогда. Английский народ подобного союза не одобрит, - узы крови слишком тесны. Да даже если бы и одобрил...даже тогда, этому не бывать. Да, Бофоры получили законное признание, но у них другая ситуация, мама, разве вы этого не понимаете? Узаконить Бесс значит узаконить также и Эдварда с Диконом, а данный шаг - то же, что и подписанное Диконом признание в смерти племянников. Даже существуй способ это обойти, хотя я его не нахожу, если сейчас Бесс можно признать, почему нельзя было подобное проделать два года тому назад для Эдварда? В отношении Дикона брак с Бесс превратится в доказательство, что его собственное право на престол недействительно, поддельно. Он ничего не выиграет, заключая такой союз, а потеряет очень многое. Именно вы, мама, постоянно повторяли нам, что мужчины всегда поступают, исходя из их личных интересов, помните? Так вот, как может быть возможным, чтобы Дикону оказалось выгодно жениться на девушке, заклейменной парламентом незаконнорожденной, плюс его родной племяннице? Как, мама?'

Елизавета направилась к туалетному столику и взяла зеркало. 'Я осознаю, что предстоят трудности, Сесилия, и великое множество. Но, что тебе до сих пор не ясно, так это, что все в нашей жизни представляет собой азартную игру. Какой бы малой возможностью устроить данный союз мы ни обладали, если даже не попытаемся, то вообще останемся ни с чем. Только подумай об этом, Сесилия, подумай о том, чего мы способны достигнуть, разве не стоит оно риска?'

'А Бесс, мама? Что с тем, что ей придется потерять?'

Бывшая королева пододвинула к себе горшочек с губной помадой и опытной рукой нанесла. Женщине совсем не хотелось ссориться с младшей дочерью, она была слишком довольна тем, как прошла беседа с Бесс, чтобы позволить чему-либо ее раздражить, пусть и упрямому противоборству Сесилии.

'Твоя сестра любит Ричарда', - произнесла она ледяным тоном. 'Вероятно, ты этого не поняла, дорогая'.

'Да, мама, я знаю', - ровным голосом ответила Сесилия, и Елизавета обернулась, смерив дочь изумленным взглядом.

'В самом деле? Хорошо, тогда ты, разумеется, осознаешь, что я стараюсь дать ей то, чего она больше всего желает, - сделать королевой Ричарда'.

'Она не желала этого, мама. Пока вы не вложили данную мысль ей в голову'.

'Думаешь, нет? Значит, ты еще чересчур юна-'

'Мама, я лучше вас знаю Бесс. Да, ее тянуло к Дикону, я видела это много месяцев назад, и я поняла сестру. Дикон был самым близким для папы человеком, а в последний год они каким-то образом смешались в ее голове и сердце. Она испытывала пустоту, Дикон же находился рядом и заполнил этот пробел. К тому же он тоже в последние двенадцать месяцев не испытывал ничего, кроме горя, а Бесс всегда обладала доброй душой и легко склонялась к сочувствию. Но она не совсем разобралась в своих чувствах, - я это точно знаю. Как только пройдет достаточное количество времени, Дикон подберет ей подходящего мужа, и нынешние эмоции Бесс забудутся, не успев причинить никому вреда. Но сейчас...

Прости вас Бог, но вы не только вынудили Бесс признаться себе в запретном притяжении, но и убедили ее, что это чувство совершенно нормально! Я слышала, что вы говорили, мама, о счастливой развязке, которую для нее выплетали! Как вы могли проявить подобную жестокость? Как могли так поступить с Бесс, давая ей надежду там, где она напрочь отсутствует?'

'Сесилия, нет смысла обсуждать это далее. Ты еще ничего не знаешь о происходящем между мужчинами и женщинами. Люди не всегда поступают, исходя из логических соображений, как ты, несомненно, поймешь когда-нибудь по собственному опыту'.

'Вы используете ее, матушка!'

Елизавета хлопнула зеркалом о поверхность стола. Она не постаралась разгадать, почему это обвинение должно было так ужалить, только раздраженно ответила: 'Не правда! Я делаю это для Бесс!'

Сесилия покачала головой. 'Нет, матушка, не для нее, и нам обеим это известно'.

'Подожди...куда ты направляешься?'

'Отыскать Бесс и поговорить с ней'.

'Не думаю, что она захочет слушать то, что ты собираешься ей сказать, Сесилия'.

'Знаю. Но в любом случае намереваюсь попытаться'.

Глава двадцать четвертая

Вестминстер, март 1485 года

'Бесс?'

При звуке голоса Ричарда Бесс застыла, повернувшись, чтобы посмотреть на него с выражением, скорее напоминающим неохоту.

Ричард взглянул в сторону спальни жены. 'Доктор Хоббис там?'

'Нет, нет...' Бесс сглотнула. 'Ему пришлось настоять, чтобы матушка Анны удалилась в собственные покои, и пойти с ней, дабы убедиться, - сделала ли дама, как он просил. Полагаю, он хотел, чтобы та приняла снотворный раствор. Она просто не может справиться с...с...' Ее голос оборвался.

Ричард кивнул и уже отворачивался, когда Бесс протянула руку, - ладонь девушки застыла над его кистью, так к ней и не прикоснувшись.

'Что такое, Бесс? Ты хочешь мне что-то сказать?'

'Дикон, я...' Впервые ее взгляд встретился с его глазами. 'Я молилась за Анну', - произнесла девушка. 'Молилась, действительно, молилась!'

Ричард был поражен лихорадочной настойчивостью ее слов и поведения. Уже несколько дней он смутно понимал, - Бесс что-то сильно тревожит, но его собственные силы были слишком истощены, дабы позволить себе нечто большее, чем искру озадаченного сочувствия.

'Я знаю, девочка'. Это являлось самым большим, что он мог для нее сделать. Ричард не мог предложить утешения ни Бесс, ни Нэн, своей обезумевшей от горя теще, ни кому-либо еще. Дверь в спальню Анны была распахнута, король слышал ее сухой кашель, преследующий его теперь даже во сне.

Вероника открыла для него дверь шире. В невысказанном взаимопонимании они обнялись, оставаясь какое-то время в безмолвной близости, после чего Ричард пересек комнату и наклонился над изголовьем жены.

'Я здесь, любимая. Могу я тебе что-то предложить...или ничего? Вина?'

'Да...пожалуйста', - прошептала Анна, наблюдая, как он сам его наливает.

Сев рядом с ней на постели, Ричард обвил рукой ее плечи и мягко приподнял, чтобы Анна могла пить, держа кубок у губ супруги, пока она его не осушила. Король почувствовал немое неодобрение врачей, сдерживаемое не менее уровня недопущения к высказыванию, но крайне невозможное, чтобы его не заметить. Он повернул голову и произнес с леденящей угрозой в голосе: 'Доктор Бемсли, вы свободны. Все вы. Оставьте нас'.

'Ты не должен винить докторов, любимый', - тихо проворчала Анна, как только они остались одни. 'Ими движет единственно опасение и довольно правомерное, что ты можешь заразиться...'

'Давай не будем сейчас об этом говорить. Тебе удобно, Анна? Мне следует приподнять для тебя подушки?'

Анна кивнула - по той же причине, по которой попросила вина, - потому что понимала его нужду сделать для нее что-нибудь, пусть и незначительное. Отвернувшись в сторону, она стала кашлять в скомканный носовой платок, после чего незаметно бросила ткань на пол. Анна знала, - врачи сообщили Ричарду, что у нее начала подниматься смешанная с кровью слизь, но не желала, дабы он собственными глазами видел очевидное. В глубине души женщина испытывала исключительно благодарность, что появляющаяся при кашле кровь так незначительна. Больше всего в болезни ее пугала вероятность кровоизлияний, уносящих из тела жизнь так, как происходило с сестрой Анны, но в данный момент она понимала, что, по крайней мере, от этого в значительной степени избавлена.

'Бедная Белла', - произнесла Анна еле слышно. 'В последние недели я так часто о ней вспоминала. Как ужасно, должно быть, это для нее оказалось, Ричард. Всегда тяжелее умирать, если в твоей жизни присутствовало мало счастья, намного тяжелее. Может появиться чувство, что тебя обманули. Я никогда тебе не говорила, но в течение долгого времени после смерти Беллы я считала себя такой виноватой, - ведь ей радость едва улыбнулась, тогда как мне...я в ней купалась'.

Ричард дотронулся до ее руки. 'В тот день, когда я отыскал тебя в той гостинице Альдгейта, то пообещал, что позабочусь о тебе, будучи уверен...действительно уверен, что смогу, Анна, уверен, что сумею уберечь тебя ото всего зла и сделать то, что твой отец и Ланкастер-'

'Замолчи', - ответила Анна, - 'замолчи. Ты сделал, любимый, сделал. Все, что я знаю о счастье, происходит от тебя, от тебя и от Неда, от сына, которого ты мне подарил'.

Анне хотелось бы притянуть голову Ричарда к себе на грудь и погладить его по волосам, словно он был нуждающимся в утешении ребенком, как произошло бы, окажись на его месте Нед. Но даже если бы она сумела себя заставить настолько пренебречь предупреждениями врачей, у Анны не хватило бы на это сил, необходимых ей для ведения разговора.

'Матушка не в силах смириться с этим, Ричард, с моим угасанием. Ею владеет чересчур много сожалений, чересчур много мыслей о том, что она желала бы сделать по-другому. Но тебе, любимый, эти сожаления питать ни к чему. Нам не о чем жалеть. Совершенно не о чем'.

'Анна...' Ричард не мог произнести большего, чем ее имя, поднеся ладонь жены к губам и затем прижав к своей щеке. Длинные покрытые лаком ногти, являвшиеся ее самой знаменитой заботой, сейчас были коротко, как у ребенка, обрезаны. Анна предпочла это их загибанию внутрь - одному из не поддающихся объяснению проявлений снедающей тело болезни.

'Я смирилась со столь многим, Ричард, и это правда. Гнев...сейчас он полностью стих, как и страх. Я так устала, любимый, так устала...Иногда я даже думаю, что буду рада этому - оказаться в мире...и встретиться с Недом. Я не смирилась лишь с тем, что придется тебя оставить, но считаю, что поняла и данную необходимость, ведь Нед, наверное, нуждается во мне больше...'

Ричард опустил голову, Анна не могла больше видеть его лица, но ощущала на руке катящиеся по нему слезы. Она слабо потянула мужа за рукав, желая, чтобы тот взглянул на нее.

'Ричард, любимый, пожалуйста...послушай. Я чувствую себя сейчас настолько близко к Господу, как никогда раньше, будто он рядом со мной...как и Нед. И знаю - на самом деле знаю - Всемогущий совсем не ревнивый Бог, он - воплощение прощения. Разве не говорит Писание, что Господь полон сострадания и милосердия, храня нас в дни печали? Дорогой мой, если бы я могла помочь тебе понять это...Ричард, обещай мне, что постараешься поверить в мои слова, поверить в любовь и прощение Господни'.

Ричард кивнул, и этим Анне пришлось удовлетвориться, изнуренно спускаясь по подушке. Ей хотелось только заснуть, без остатка погрузившись в забвение, - Нед так часто навещал мать во снах, словно стоял там на страже в ожидании. Из-за Ричарда она еще несколько минут оттягивала засыпание, но потом ощутила, как муж ее приподнимает, смахивая волосы с шеи, и, открыв глаза, увидела, как он снимает с себя серебряный крест паломника, носимый им с раннего детства. Король замешкался со своей добычей, потребовавшей несколько попыток, прежде чем он смог аккуратно застегнуть ее у Анны на груди. От времени крест потускнел и обился, тем не менее, женщина почувствовала на коже тепло, словно реликвия продолжала держать жар, вобранный с тела супруга.

Незадолго до рассвета в среду, 16 марта, Анна в последний раз прошла обряды Римской Католической Церкви. Она отошла к середине утра, в присутствии находившихся у ее изголовья Ричарда и Вероники. В городе все еще звонили колокола храмов, когда на Лондон стал опускаться странный полночный мрак, и пока народ в страхе наблюдал за медленным затмением солнца, чернота снаружи осветилась ярким ореолом. В полную суеверий эпоху подобное явление воспринималось Божьим знаком и рассматривалось всеми предвестием дурного, а многими и доказательством прегрешения Ричарда против небес занятием принадлежавшего племяннику трона. Почему еще, настаивали люди, должно было затмение произойти именно в день смерти его жены?

Глава двадцать пятая

Вестминстер, март 1485 года

'Как во имя Господа может какой-то дурень поверить, что Дикон когда-нибудь женится на своей собственной племяннице?' - недоверчиво произнес Роб Перси. 'Это то же самое, что объявить на весь христианский мир, что его право на корону - фальшивка! Думаете, люди, по меньшей мере, воспримут его слова, не поинтересовавшись, хотя бы из здравого смысла, личными интересами глашатая? Даже простак способен понять, что девушка не может быть признана законом без одновременного признания также ее братьев. И, чтобы никто не забыл, это сразу сделает королем Англии юного Эдварда!'

Нет, Роб, подумал Френсис мрачно, не сделает. Но докажет всем и каждому, что Эдвард и его брат мертвы, должны быть мертвы. Он потер пальцами раскалывающиеся виски, внезапно позавидовав Робу, да и всем из находящихся в комнате, от кого правда осталась сокрыта. Перси прекратил говорить, и Френсис встряхнулся, чтобы устало произнести: 'Роб прав. Для Дикона заключение кровосмесительного брака будет чистосердечным обвинением себя в незаконности занятия престола, но тогда его с полным правом можно упечь в Бедлам, а не держать в Вестминстере'.

Дик Ратклиф зашевелился, ответив: 'Как бы она не притягивалась за уши, сплетня обошла уже весь Лондон, с каждым пересказом в новом трактире становясь только безобразнее. На днях ко мне подошел мой управляющий и сообщил, что его сын слышал, как в одной из пивных Саутворка люди делали ставки, когда забеременеет леди Бесс, и это было в прошлую пятницу, в день похорон Анны'.

'Неужели народ действительно способен поверить в подобную мерзость?' - недоверчиво переспросил Джек де Ла Поль. 'Что Дикон соблазнил бы дочь собственного брата, пока его жена лежит на смертном одре? Или что Бесс поведет с ним себя, словно последняя девка, не переставая все это время ухаживать за Анной? Прости меня Господь и целая рать его ангелов, но разум человеческий замаран сильнее самой зловонной выгребной ямы!'

'Мало значения, верят они этому или нет, парень', - ответил Джек Говард голосом не менее измученным, чем у Френсиса. 'Возможно, многие и не верят. Но это слух, который вряд ли кто удержится, чтобы не передать дальше, не размышляя ни о пошибе, ни о вовлеченных в него знатных лицах и плотских пороках. Но нам следует решить, - что делать со всем этим'.

'Разумеется, должен найтись способ уберечь от данной грязи Дикона. Господи, прошло же всего двенадцать дней после смерти Анны и только три после ее погребения. Мы не можем пойти к нему с этим сейчас...только не сейчас'.

Роб оперся на стол. 'А какой выбор у нас есть, Френсис? Видит Бог, пытаться подавить подобную сплетню то же самое, что пытаться потушить большой пожар мочась на него, однако существует некоторое число мер, которые Дикон может принять, дабы утихомирить разговоры. Например, отослать девушку от двора. Но если он совсем ничего не предпримет, болтовня станет еще отвратительнее и прибавит, что сейчас, когда Анна...что сейчас Дикон свободен вступить в повторный брак'.

'Уже прибавила'. Уилл Кэтсби, единственный из присутствующих, не принадлежащий к числу близких друзей Ричарда, слишком долго хранил молчание. 'Я получил достойный веры доклад, что агенты Тюдора распространяют сведения, якобы смерть королевы могла затянуться и поэтому была ускорена одним из множества итальянских ядов'.

Повисла ошеломленная тишина, даже Джон Говард, человек, которого не легко получалось потрясти, выглядел захваченным врасплох.

'Предполагаю, для всех это окажется чересчур, но наиболее доверчивые проглотят', - сдержанно продолжил Кэтсби. 'Конечно, народ понимает, что болезнь королевы носила летальный характер, и мало кто усмотрит выгоду в убийстве уже обреченной на уход женщины. Но, думаю, вам следует знать о появлении подобной клеветы'.

'Люди неизменно перешептываются о яде, когда умирает кто-то из знатных, если только это не смерть на поле брани или что-то того же рода'. Джон Скроуп резко произнес: 'Я сам слышал простаков, рассуждавших о подобном в Йорке после ухода короля Эдварда и препиравшихся, - не стоит ли винить в нем французов. Давайте остановимся на тех из слухов, что находят себе слушателей. Насколько я могу заключить, в питейных заведениях и гостиницах судачат, что король голову потерял от хорошенькой дочери своего брата и не горюет об утрате супруги, а если в этих россказнях правды нет, то почему тогда, интересуются со знанием дела люди, пока несчастная королева испускала последний вздох, Господь укрыл солнечный диск мраком?' Он сплюнул на напольные плиты. 'У южан каша вместо разума, святая Божья истина, и эти недовольные изрытые оспой лондонцы хуже всех остальных'.

'Проклятое затмение', - горько проронил Френсис. 'Почему изо всех дней...?'

Кэтсби с отсутствующим видом вертел свой кинжал, вынимая его и обратно засовывая в ножны со скрежещущим звуком, уже начавшим раздражать остальных находящихся в комнате.

'Тактичного способа уладить это не существует', - подвел он итог, - 'но, судя по моему опыту, мало слухов оторвано от общей ткани событий. Прежде чем идти с этими предположительно безосновательными рассказами к королю, не следует ли увериться, что...ну, что в них нет и крупицы правды?'

В течение считанных секунд температура в помещении упала до нуля. Только Джон Говард и Джон Скроуп, оба - люди почтенных лет, казались склонными, в конце концов, дослушать предложение, и именно к последнему Кэтсби обратился, торопливо говоря: 'Ваша жена, Джон, и ваша тоже, Дик, являлись ближайшими подругами королевы. И Элисон, и Агнес до самой ее смерти находились в свите. Моя супруга, как всем вам известно, приходится Элисон дочерью, а Агнес - сводной сестрой. Они поделились с ней своими мыслями, и та поведала об их подозрениях мне. Поэтому, не думаете ли вы, Джон...Дик...что нам необходимо вывести это на свет?'

'Не знаю, на что вы намекаете, но уже не хочу и звука дальше слышать', - предупредил Роб, но Джон Скроуп протянул руку и сдерживающе положил ладонь ему на плечо.

'Полегче, Роб. Он не хотел сказать, что Дикон горит желанием затащить девчонку к себе в постель. Сам бы я не решился поднять этот вопрос, но сейчас, когда Уилл начал...моя жена Элисон полагает, что леди Бесс чрезмерно привязана к Дикону. Она утверждает, женщины способны видеть подобное, и говорит, что девочка страдает от, в некоторой степени, глупого увлечения'.

'Святые раны Христовы, но я...я поверить не могу услышанному!' Джек оскорбился настолько, что почти начал заикаться. 'Да, моя кузина любит Дикона, она всегда его любила. Но это не переходит границ естественной привязанности племянницы к любимому дяде, и будь я проклят, если позволю кому-нибудь произнести обратное!'

Скроуп принялся ощетиниваться, - Джек только что назвал его жену лгуньей, смысл сказанного можно было истолковать лишь так. О том же подумал и Джон Говард, - вероятность опасного конфликта стала слишком велика.

'Раньше чем все мы наговорим то, о чем позднее пожалеем', - вмешался он, - 'вам лучше выслушать меня...особенно вам, Джек, потому что я вынужден буду обмануть чужое доверие, и прав я или нет в подобном поступке, честно признаться, не знаю. Около месяца тому назад меня отыскала Бесс. Она сказала, что крайне нуждается в совете, а так как я столь близко находился к ее отцу, то чувствует во мне того единственного человека, кому сможет позволить себе открыть правду. Девочку что-то знатно тревожило, - я с первого взгляда заметил. Бесс мямлила и колебалась, но затем просто выпалила'.

Джон Говард сделал паузу, дабы промочить внезапно пересохшее горло. Все внимание сейчас безраздельно принадлежало ему, - комнату окутало молчание.

'Она спросила у меня', - неохотно подвел итог Говард, - 'как я думаю, может ли Папа Римский дать разрешение на союз дяди и племянницы'.

Джон услышал, как кто-то задохнулся, а кто-то другой выругался.

'Знаю...Почему я ничего не сказал до этого? Потому что я люблю эту девочку и не хочу, чтобы ей было больно. Понятия не имел тогда, насколько разошлись слухи, и надеялся, что со временем она придет в себя. Дикону знать не требовалось, и вреда же никому не нанесли?'

'Что вы ей ответили?'

'Правду. Что подобный брак никогда не сможет состояться, и причины этого не имеют ничего общего с разрешением Папы Римского'.

'Она вам поверила?'

Говард пожал плечами. 'Не могу ответить. Большинство из нас, особенно женщины, склонны верить в то, во что мы больше всего хотим поверить'.

К Джеку вернулся дар речи. 'Она никогда бы не задумалась о браке сама, - я точно знаю. Это просто не похоже на Бесс!'

'Не похоже', - согласился Говард, - 'совсем не похоже. Но очень, тем не менее, напоминает почерк Елизаветы Вудвилл'.

Ричард выслушал, не перебивая и в крайней тишине, что поразило пришедших, как нечто неестественное. Общую тревогу облек в слова Джек, неуклюже спросивший: 'Дядя Дикон...вы поняли, о чем мы вам только что рассказали?'

'Да, я понял. Вы говорите, что, следуя лондонским сплетням, последние недели жизни Анны я провел в постели своей племянницы'. Голос Ричарда звучал довольно сухо и настолько абстрагировано, словно речь шла о прегрешениях другого человека, и только это могло бы насторожить его собеседников, но не насторожило, и потому сейчас, когда король начал хохотать, они были захвачены врасплох.

Ричард увидел, как собеседники во внезапном недоумении сконцентрировали на нем свои взгляды, и данный факт каким-то образом показался ему еще забавнее их встревоженности. Охватившее друзей оцепенение предстало странно смешным, нелепым, и лишь это заставило его сильнее залиться смехом, ломким и резким, звучащим расстроенно даже в собственных ушах хохочущего. Ричард попытался прекратить, но обнаружил, что не может, оказавшись в мрачных тенетах подводных течений чувств за гранью его понимания и опасно приближающихся к пересечению грани воздействия на них.

Совсем растерявшись, Френсис в оцепенении сел. Джек тоже казался ошеломленным, глядя на Ричарда, как на балансирующего на самом краю пропасти. Один Джон Говард не медлил. Не дав времени на размышления, он вскочил со своего стула и подлетел к королю. Схватив Ричарда за плечи, Джон грубо его встряхнул.

'Ради любви Господней, парень, держите себя в руках! Худшего мы вам еще не сказали. Агенты Тюдора не остановились на обвинении вас в связи с родной племянницей, они также утверждают, что вы хотели смерти своей супруги'.

Они не собирались говорить этого Ричарду. Произнесенное стало просчитанным риском, но инстинкты Говарда не обманули, - сейчас было ясно, - потрясение оказалось слишком велико, чтобы сразу прийти в себя.

Ричард задохнулся, - смех в его горле потух. Он невидяще отвернулся, и у Говарда хватило мудрости за ним не следовать. На ближайшем столе находился графин с вином. Король потянулся к нему и до краев наполнил бокал. Вино перелилось за ободок, заставив Ричарда с отвращением взглянуть на собственные дрожащие руки. Он совершил глоток, поперхнулся, снова совершил глоток. Когда Ричард, в конце концов, сумел опять повернуться к друзьям лицом, то опять мог похвалиться выдержкой, пусть и не помешав краске замешательства залить щеки. Его слова произносились с усилием, неравномерно отстоящие друг от друга и слегка невнятные.

'Прошу прощения, но...вы застали меня врасплох. С тем, что люди поверят...' Ричард медленно покачал головой и с мрачным удивлением сказал: 'Брат всегда дразнил меня из-за моей простоты. Возможно, он был прав, - мне и в голову не приходило, что в любви к Бесс народ увидит порочность... '

Снова сев, король почти сразу вскочил, бесцельно прошествовав к окну и тут же вернувшись.

'Бесс знает об этих сплетнях?'

Вопрос был поставлен настолько внезапно, что Френсис подпрыгнул, произнеся почти наобум: 'Сильно сомневаюсь, Дикон. Вряд ли кто пойдет к ней с данными россказнями, равно как и к вам'.

Ричард кивнул. 'Мне придется ей сообщить', решил он, подняв взгляд как раз, чтобы перехватить момент напряженного и безмолвного разговора между Френсисом и Джеком.

'В чем дело?' - медленно спросил король. 'Есть что-то еще, мне не известное?' Ответом была последовавшая смущенная тишина.

Наконец Джон Говард сделал то, что оказалось не по силам Френсису и Джеку. Без уточнений или проявления чувств, так лаконично, как только возможно, он изложил суть своей беседы с Бесс, а когда закончил, то увидел, что Ричарда опять затрясло - теперь уже от ярости.

'Какая же стерва', - тихо проронил король, но с такой злобой, что Локи стремительно к нему подбежал, тревожно и низко рыча.

Джон Говард открыл рот, но снова его закрыл. Джек выглядел одновременно пораженным и удрученным. Френсис тоже был изумлен, но не разделял покровительственного сочувствия товарищей к Бесс, целиком отдав свою преданность Ричарду. Хотя даже ему показалось, что оценка последнего резка, не соответствующе положению.

'Дикон, вы же не собираетесь обойтись с девушкой слишком сурово?'

'Сурово...Боже Милостивый, Френсис, не думаете же вы, что я имел в виду Бесс?' Ричард с презрением бросил взгляд на забытый в руке кубок с вином и одним долгим глотком осушил его. Для него представлялось немыслимым, что Бесс действительно способна всерьез рассматривать подобный союз. Мало кровных уз могло быть ближе, чем узы, связывающие дядю и племянницу. Однажды, давным-давно - мальчишкой в Миддлхэме - он сумел уговорить Джонни Невилла взять его с собой в короткую поездку в Йорк. На обратном пути домой они проезжали через недавно опустошенные огнем лесные просторы, и увиденное там глубоко потрясло Ричарда, - почерневшая земля, худые обугленные тела, тлеющие угли и отвратительный запах смерти на месте, где еще менее недели назад он проезжал под буками, возвышающимися так же высоко, как и замковая главная башня, не в силах под покровом листвы осин, платанов и боярышника рассмотреть небо. Разорение оказалось настолько мощным, что Ричард уже не забыл не его, не ландшафт, знакомый, хорошо изученный и дорогой, внезапно и жестоко до неузнаваемости измененный. Но до настоящего момента он и представить не мог, что отношения между людьми также подвержены изменениям, не менее внезапным и необъяснимым, но еще более бесповоротным.

'Не важно, что Бесс тебе сказала, Джек, никто во всем христианском мире не может меня убедить, что слова эти принадлежат ей. Господи Иисусе, неужели вам не понятно, неужели не видно, кто вложил данные мысли в ее голову? Кажется', - горько прибавил Ричард, 'Елизавета решила, - я лучшая ставка, чем Тюдор'.

Френсис резко встал на ноги, направился к столу и налил себе выпить. Дикон был, конечно, прав, - на всем этом лежала холеная ладонь Елизаветы Вудвилл. Он даже мог испытать мгновенное мрачное и полное упрека восхищение перед вышеназванной дамой, - более, чем вероятно, - она и на смертном одре будет торговаться с дьяволом на тему ей причитающегося. Слава Богу, Дикон принял случившееся как должное...или нет? Люди говорят, что только что овдовевшие часто находятся в состоянии потрясения на протяжении еще нескольких недель после утраты и что горе милостиво, бросая человека сначала в глухое оцепенение. Но выбора у них не было, - Дикону следовало сказать. Сейчас, в конце концов, он в силах принять меры для заглушения скандала. К несчастью, доступные Ричарду для этого средства имели крайне ограниченный спектр. Разумеется, отослать девушку от двора, без промедления найти ей мужа, - обычный исход неясных угроз, который монархи обычно применяют, дабы поставить препоны политическим слухам, что, как правило, столь же действенно, сколь плевки против ветра.

'Френсис, мне бы хотелось, дабы ты увиделся с лордом-мэром и сказал ему, что мне нужно выступить перед старейшинами, шерифами и советом общин. Добавь сюда глав городских гильдий. Сделай это для меня, как можно скорее. Знаю - сейчас идет Страстная неделя, но проблема не ждет'.

'С первыми же лучами солнца позабочусь об этом, Дикон, но...но зачем?'

'Зачем? Господи, парень, я думал, это будет очевидно, после того, что вы мне только что рассказали! Хочу сделать публичное опровержение сочиняемого и распускаемого обо мне, и чем раньше, тем лучше'.

'Боже Всемогущий, дядя, вы не можете этого сделать! Опровержение из ваших собственных уст только сильнее разожжет пламя! Все, что вы способны совершить по отношению к подобной мерзости, в упор ее не видеть, заботясь в то же время, чтобы действительно опасные угрозы были предупреждены от распространения мятежных слухов и наказывались с максимально дозволяемой законом строгостью'.

'Тут Джек прав', - основательно подтвердил Говард. 'Монарх не удостаивает клевету опровержения, парень. Хоть на секунду вспомните о возводимой на носителей короны напраслине. Во Франции общеизвестно, что Людовик отравил своего брата, а в Шотландии все пришли в ужас, когда самый младший брат Джеймса так таинственно и удобно скончался в заключении. Являться высокорожденным значит подвергаться постоянным клевете и намеком, иначе быть не может'.

'Помните, Дикон, как Карл Бургундский начал называть дядю Неда Клейменным от Рождения, после того, как настроенный к нему враждебно лучник принялся утверждать, якобы он его настоящий отец? Или, когда ваш покойный зять, Эксетер, при возвращении после нашей французской кампании 1475 года утонул, переплывая Пролив, как Карл повторял всем и каждому, что Нед приказал выбросить того за борт? Не думаете ли вы, что если бы Нед это опроверг, то сыграл бы данным поступком на руку Карлу?' Джек бы развил домашний вопрос и дальше, но Ричард пресек его речь нетерпеливым жестом.

'Я прекрасно понимаю, о чем вы оба говорите, но спорить на эту тему не желаю. Я решил и хочу поступить именно так. Дальнейшее обсуждение ни к чему не приведет'. Определенность его интонаций оказалась не менее действенной, чем прямой приказ.

Френсис подождал, пока Джек и Джон Говард попрощаются, поколебался, но потом пересек комнату и присоединился к Ричарду у окна. Внизу разбитые у реки сады были залиты дождем, появившиеся из почек листья лежали оборванными мощными порывами ветра, угрожавшего серьезно задержать весну еще на несколько дней.

'Можешь понять, Френсис, почему я должен это сделать? Почему я не в состоянии смириться именно с этой ложью?'

Френсис подумал, что Джек и Говард были по всей вероятности правы, - публичное опровержение мало что способно сделать для замятия скандала, но вполне может собственной новизной дать слухам второе дыхание. Тем не менее, он ничего не ответил, не совершив ни единой попытки отговорить Ричарда, ибо обладал достаточным воображением, чтобы поставить себя на его место и понять, каково это - на протяжении полутора лет жить со знанием, что в глазах большинства ты был осужден и найден виновным в не имеющем прощения преступлении, и что способа доказать свою невиновность не существует. Слухи, бросающие зловещий отсвет на все правление Ричарда никто не мог ни опровергнуть, ни просто отринуть.

'Да', - ответил Френсис. 'Да, Дикон, я могу понять'.

Кто-то распахнул окно, - в этот первый апрельский вечер ночной воздух был теплым и манил сдержанным обещанием скорого наступления весны. Именно поэтому Ричард испытал насколько горькое, настолько же и не поддающееся логике сожаление, - земля еще раз покроется цветами, но Анне не придется уже этим любоваться. Раньше весна приносила династии Йорков удачу. На рассвете праздника Пасхи Нед выиграл битву при Барнете. В мае была одержана победа при Тьюксбери. В апреле Ричард женился на Анне, и также весной появились на свет все трое его детей. А сейчас...сейчас в течение двух лет этот сезон принес ему уже три смерти - брата, сына и жены, - отныне весна навсегда связана для Ричарда со смертью.

Перед ним лежали бумаги, но Ричард их не видел. Он поймал себя на возвращение мыслями на два дня назад, - к тому молчаливому собранию в большом зале монастыря рыцарей Святого Иоанна Иерусалимского. Лорд-мэр, старейшины, епископы Церкви, его Совет и все королевское семейство. Поверили ли они ему?

Ричард удивился, что сумел заставить себя это сделать, - в полном незнакомцев помещении принести присягу, что любил свою жену, скорбел о ее кончине и никогда не помышлял жениться на родной племяннице. Вокруг царила атмосфера крайней фантастичности, - он слышал собственный голос, холодный и четкий, словно бы с далекого расстояния, но никогда не узнал бы его. Ричарду это совершенно не казалось имевшим место в действительности даже сейчас, - ни то, что Анна по-настоящему умерла, ни то, что люди способны настолько охотно поверить о нем самому худшему. Но нет...он опять сам себя обманывал. Зачем удивляться, что слухи относительно Бесс встретили столь прочную готовность их принять? Чего еще мог Ричард ожидать, говоря правду? Кто поверил бы в чистоту человека, подозреваемого в убийстве племянников? Ибо все должно было вернуться, такое всегда возвращается, - к Бекингему и двум детям, погибшим за грехи, не имеющие к ним никакого отношения.

Иногда он даже ловил себя на рассматривании лиц окружающих - тех, кто каждый день трудился рядом с ним и делил бремя правления, спрашивая себя, не увидит ли и в их глазах невысказанное предположение судьбы сыновей его брата. Ричард уже двадцать один месяц являлся королем, в течение двадцати из которых мальчиков в Лондоне не встречали. Горожане давно сделали вывод, - принцы либо на севере, либо мертвы. Сомневались ли в этом также его друзья и советники?

Ричард поднял и стал переводить взгляд с одного на другого - Джон Кендалл, Уилл Кэтсби, Том Лином, - но находил только сочувствие. Вскоре он понял, что прошло некоторое время, и товарищи терпеливо ждут, пока он соберется с мыслями, дабы вернуться к неотложному делу.

'Я забыл принести вам мои поздравления, Том', - Ричард улыбнулся Линому, добавив: 'Так понимаю, у вас родился сын?'

Лином ухмыльнулся, выглядя удивленным из-за того, что король решил упомянуть об этом, но и довольный по данной причине. 'Родился, Ваша Милость, прекрасный мальчуган, появился на свет во вторник, в полдень. Жена и я ...Мы ожидали его рождения как...невероятного чуда, благословения, дарованного Божьей Волей'. Лином осекся, вдруг осознав и упрекая себя за возможную невинную жестокость в радости и веселье по поводу новорожденного при столь недавно овдовевшем человеке.

Благословение... Да, они действительно могут так думать. Странно, после всех этих бесплодных лет в постели Неда, Уилла, Тома Грея и других, столь многих, чтобы их вспомнить, Джейн было суждено, в конце концов, зачать и суметь подарить Линому сына. Но увидев расстройство Тома, Ричард произнес с максимально возможно теплотой, на которую только был сейчас способен: 'Именно в прошлый вторник? Тогда у нас с вами общий счастливый момент, - как раз в этот день моему сыну Джонни исполнилось четырнадцать. Вы выбрали имя?'

'Джулиан, Ваша Милость, потому что-'

Тихо вошел один из писцов Джона Кендалла и поманил того в сторону. В настоящий миг последний прервал Линома с несвойственной ему категоричностью, с очевидной неохотой сообщив: 'Мой сеньор, меня попросили передать вам послание. За дверями находится ваша племянница и спрашивает, можно ли с вами встретиться'.

Реакция Ричарда была рефлекторной, так как он не имел времени на размышление. 'Нет', - ответил король, и Кендалл сделал знак чиновнику. Но как только тот повернулся, чтобы удалиться, то распахнул дверь достаточно широко, и находящиеся внутри смогли узреть стоящую в передней девушку. Не Бесс. Сесилию.

'Подождите', - сказал Ричард, и, словно она его услышала, Сесилия сделала шаг вперед, остановившись ровно вблизи от ничем не прегражденного порога.

Благодаря бурлящему слухами двору и близкому окружению Ричарда, склонному рассматривать Бесс, скорее как марионетку в руках матери, нежели как невинную жертву, Сесилии нужно было набраться храбрости, чтобы вот так - по собственной воле - явиться сюда. Лишь одно это в глазах короля завоевало ей право войти, ибо храбрость представляла собой именно то качество, которым он восхищался больше всего. Ричард обнаружил, что с интересом ее изучает - эту девушку с тихим голосом, чей шестнадцатый день рождения прошел почти незамеченным, заслонившись приготовлениями к похоронам Анны. Как и Бесс, она тоже была красивой, красивым ребенком красивых родителей, но в лице присутствовало что-то, чего Ричард в столь юном создании увидеть не ожидал, - Сесилия выглядела так, словно мало что могло ее удивить, вообще уже никогда.

Король отодвинул свой стул, что стало для остальных знаком учтиво принять намек во внимание и скромно ретироваться.

'Ты хотела поговорить со мной, Сесилия?' - мягко спросил Ричард, увидел ее облегчение и вдруг осознал, - до этой минуты она не представляла, чего от него ждать, не знала, не винит ли и дядя Бесс за произошедший скандал, так внезапно свалившийся на них обоих.

'Вы отсылаете Бесс'. Это не было вопросом, но Ричард кивнул, ответил устало и отчасти защищаясь: 'Какой у меня есть выбор? Пока она остается при дворе, разговоры продолжают развиваться'.

'Знаю', - согласилась Сесилия. 'Считаю, что вы здесь правы. Но...' Она подошла ближе и невесомо положила ладонь на его руку, что некоторым образом смутило Ричарда. Если Бесс в точности являлась дочерью своего отца и открыто демонстрировала близким любовь к ним, то Сесилия отличалась большей сдержанностью, заметно превышающей даже степень сдержанности Ричарда.

'Чего я не могу понять, дядя Дикон, так это того, что вы не желаете ее видеть. Не думала, что вы способны быть таким жестоким'.

В эти дни гнев находился слишком близко к поверхности, натянутые нервы искали облегчения во взрыве, как предлоге, пусть и кратком, для выхода переполняющего сознание горя. Понимая это, Ричард сделал глубокий вдох и очень спокойно произнес: 'Что даст наша с ней встреча, Сесилия, кроме как боль для обоих, без которой вполне можно обойтись?'

'Но вы ошибаетесь! Дикон, послушайте меня...пожалуйста. Уже два дня, Бесс ничего не делает - только плачет. Она не желает говорить, не желает есть, просто лежит на кровати и плачет. И не только из-за распространяемых людьми мерзких историй, она ничего о них не подозревала, пока лорд Говард и Ловелл не пришли к ней и не сообщили, что Бесс необходимо отправиться в Шериф Хаттон. И даже не потому что ее заставили прочувствовать, как сильно вы из-за них страдаете. Причина в вашем нежелании увидеться с ней, Дикон. Поступая так, вы вынуждаете Бесс считать, будто она совершила нечто постыдное и непростительное. Бесс не заслуживает подобного, не заслуживает. Не отсылайте ее в состоянии опалы. Я знаю Бесс. Она никогда с этим не справится. Я очень люблю сестру и отдала бы целый мир, лишь бы уберечь ее от такой боли. Но только вы один способны сделать это для нее. Вы и только вы'.

Ричарду можно было и не рассказывать о слезах Бесс, - ее воспаленные глаза окаймлялись темными кругами, и даже толстый слой пудры оказался едва способен замаскировать следы пережитых чувств и недостаток сна. Он редко наблюдал девушку в худшем виде, однако, парадоксальным образом, никогда так не чувствовал ее женственную природу. После мгновения на размышление, Ричард пораженно понял, - почему. Он неожиданно узрел Бесс через зеркало, которое та сама вручила монарху, - прекрасную даму, мечтавшую, пусть недолго и без каких-либо на это оснований, стать его королевой, делить с ним постель и рожать ему детей.

В течение четырех дней после того, как он, не веря своим ушам, услышал рассказ друзей о сплетнях относительно себя и Бесс, Ричард снова и снова возвращался мыслями к каждой подробности, которую мог вспомнить о взаимоотношениях с племянницей. Да, король находил ее привлекательной, чтобы любоваться и получать от общества Бесс удовольствие. Но помимо того? Нет, это единственный грех, что он мог себе отпустить, - Ричард никогда и подумать не мог о девушке в роли своей любовницы. Но данный факт не имел ни малейшего значения, - сейчас он понял, увидев, что его близость с Бесс все равно запятнаны, что между ними навсегда останется тень запретного греха.

Щеки у Бесс горели. 'Теперь вы меня ненавидите?' - прошептала она.

Ричард сморщился. Господи Боже, как же она еще молода.

'Нет, Бесс, я тебя никогда не возненавижу'. Ему пришло в голову, что она очень легко может опровергнуть свои чувства и заявить, якобы Говард ее неправильно понял, совершив тем самым спасение собственной гордости. Тем не менее, он не был удивлен, когда Бесс этого не сделала. Девушка обладала редчайшим качеством - душевной прямотой, позволявшей без дрожи смотреть в лицо правде и ее последствиям. У Ричарда с этим дело обстояло иначе, он был с собой откровенен, - стоило истине оказаться слишком болезненной, как король неизменно пытался ее отрицать. Обвинял Елизавету в том, как испортился характер у Неда, отказывался признать, что Эдвард и Дикон бы не умерли, не согласись он принять корону, был не способен смириться с угасанием Анны. И не случись ходатайства Сесилии, Ричард бы избежал также и этого - снова обманул бы ожидания Бесс, как сделал ранее, прислав к ней с сообщением о смерти братьев других людей.

'Бесс, ты понимаешь, почему я отправляю тебя в Шериф Хаттон? Иного пути задушить сплетни не существует'.

Она покачала головой, словно это почти не имело значения. 'Почему вы раньше со мной не увиделись?'

'Я был не прав. Прости меня, девочка'. Он попросил прощения единственным доступным ему способом, - сказав правду. 'Я думал только о себе. Просто не знал, что тебе сказать'.

На какой-то момент их взгляды встретились, но это продлилось совсем не долго. Бесс вспыхнула еще сильнее. 'В прошедший год я видела, как вы страдаете от горя, которого никак не заслужили. Потерять маленького сынишку, а потом...' Голос подвел ее. 'Я знаю, как вы любили вашу жену, как относились к Анне. Я стремилась лишь утешить вас, снова сделать счастливым. Это было...это было такой страшной ошибкой?'

Ричард медлил. Да, Папа Римский мог дать разрешение на подобный брак, но английский народ никогда бы его не принял. Как и он сам. Лечь с дочерью своего брата стало бы чересчур страшным грехом, нравственно неправильным, даже если бы сам глава католической церкви был в состоянии примириться с подобным, как с правомочным деянием. Но объяснить это Бесс значило причинить ей ненужную рану, обвинить в проступке, который с большой очевидностью относился к делам матери девушки.

'Бесс...послушай меня, девочка. Этого никогда не могло случиться. Брак с тобой стал бы для меня политическим самоубийством. Люди посчитали бы такой шаг доказательством, что я прибегнул к злосчастной помолвке, как к средству отнять корону у твоего брата. В конце концов, он был бы молчаливым согласием, что даже я сомневаюсь в собственных правах на нее. А еще - он подтвердил бы смерть твоих братьев, что сейчас оказалось бы...'

'Я понимаю', - произнесла она еле слышно. 'Я...я полагаю, что всегда об этом знала, Дикон, о том, что это всего лишь мечта, ничего общего с действительностью не имеющая. Помните, что я сказала вам той ночью в аббатстве о моем личном представлении о счастливом финале? Боюсь...боюсь, я до сих пор продолжаю так думать'.

С большой долей помощи от Елизаветы, чтоб ей пусто было. Ричард не сомневался, она бы позаботилась бы о выдаче дочери замуж хоть за Великого Визиря Османской империи, лишь бы в ответ предложили корону.

'Дикон...вы же не заставите меня выйти замуж, правда?'

Именно это советовали ему сделать советчики, - выдать Бесс замуж настолько быстро, насколько только возможно, за твердо приверженного династии Йорков человека.

'Нет, Бесс, я не стану заставлять тебя выходить замуж вопреки твоей воле', - порывисто ответил он, более чем вознагражденный облегчением, отразившимся на ее лице.

Повисло неловкое молчание, словно многих лет душевной близости между ними не существовало вовсе.

Ричард вдруг осознал, как сильно ему будет не доставать Бесс, впервые поняв, насколько большой вакуум создаст в своей жизни. Он хотел бы иметь возможность сказать ей об этом, но подобное уже не представлялось возможным и, оценив данный факт, король оценил и полную меру утраты, последней связи с братом, разорванной буквально только что.

Глава двадцать шестая

Беркхэмстед, май 1485 года

Отблеск свечей был приглушен, а суровая строгость бенедиктинского облачения удивительно ей шла. Подбородок и шею покрывал белый плат, скрадывая, таким образом, наиболее очевидные следы возраста. Лицо обрамляла черная вуаль, оттеняя кожу, которая внушила бы зависть и более молодой женщине. Но что поразило Джона Скроупа больше всего, так это увиденное им в широко расставленных серых глазах. Значит правда, пришло ему в голову, что она нашла в Господе то, в чем женщине отказывалось в качестве герцогини Йоркской.

Сесиль смотрела, как он выпил вино и придвинул к себе блюдо с высушенным инжиром и засахаренной айвой. Она поприветствовала Скроупа без явного удивления, но все время любезно ведущейся беседы спрашивала себя, - какая причина привела его сюда. На первый взгляд, можно было подумать, что Джон должен был проследить за приготовлениями к скорому визиту Ричарда, только подобное вряд ли считалось делом, обыкновенно поручаемым людям одинакового со Скроупом общественного положения. Сесиль сумела лишь заключить, - для поездки у него оказались свои причины, - и сейчас ждала с терпением тем более ценным, что оно так поздно озарило ее жизнь, ждала, когда же Джон сам откроет истинный мотив посещения.

Для женщины, не оставлявшей Беркхэмпстед с момента принятия обета, что произошло более четырех лет назад, она была прекрасно осведомлена о событиях в отринутом ею мире, и собеседники долго обсуждали крайнюю необходимость Ричарда достать деньги, Генри Тюдора и вероятность его вторжения, подкрепляемого французским золотом. Минуло какое-то время, прежде чем Скроуп смог перевести разговор в нужное ему русло - в воспоминания о двух мужчинах, которые уже четырнадцать лет как покинули этот мир и приходились родственниками как ему, так и Сесиль, - о Ричарде и Джоне Невиллах.

Несколько минут он говорил об Уорвике, но вскоре перешел на Джона, и тогда как Сесиль внимательно слушала, погрузился в прошлое - в последние месяцы жизни того. Для ни разу раньше не замеченного в склонности к красноречию человека, он черпал в словах поразительную силу, описывая ей находившегося в глубоком внутреннем смятении кузена.

'Я любил Джонни Невилла. Он был мне более, чем родственником, госпожа, он был мне таким другом, какого мало кто может надеяться встретить в жизни. Его трагедия заключалась в том, что Джонни дорожил и братом, и кузеном. Когда он оставил вашего сына при Донкастере, то тем самым оставил и себя, это я могу вам заявить с уверенностью, так и не простив за данный поступок собственную волю. Какие бы причины им не руководили, как бы он перед собой не оправдывался, совершив подобное, Джон посчитал, что не сумеет с ним жить дальше'.

Сесиль ощутила волнение. Она тоже любила Джона Невилла и давно уже поняла, - время не лечит, - лишь притупляет боль.

'Никогда не забуду', - печально произнесла женщина, - 'выражение лица Эдварда, когда он мне сообщил, что Джонни пошел в бой с цветами Йорков на доспехах'.

Скроуп кивнул. 'Не хочу идти так далеко, чтобы утверждать, якобы Джонни искал гибели. Но знаю, - он отправился на поле с такой тяжестью на плечах, выдержать которую без вреда себе не сможет никто. Он двигался словно марионетка, госпожа, словно человек, делающий то, что от него ожидают, но не больше'.

Сесиль наклонилась вперед и тронула его за рукав. 'Зачем вы говорите мне это, Джон?'

Он поставил кубок. 'Потому что', - ответил Скроуп в конце концов, 'замеченное мной тогда в Джонни Невилле сейчас я вижу в вашем сыне'.

Сесиль кормила больных и погребала мертвых, нуждаясь стать настолько сведущей в искусстве лечения, насколько способен был на это любой квалифицированный аптекарь. Сейчас она на протяжении всего ужина наблюдала, как Ричард резал еду, но оставлял ее на тарелке совершенно не тронутой. Также она заметила, что, несмотря на легкий загар сына, его глаза были глубоко обведены темными кругами и испещрены кровяными прожилками. Вокруг Ричарда витала напряженная осторожность попавшего в незнакомую ему обстановку лесного жителя. Когда слуга беззаботно уронил разогретое блюдо, Сесиль увидела, как король вздрогнул, будто его ударили. Она ничего на это не сказала, но, стоило Ричарду покинуть вечер, послала помощника в лавку с лекарственными травами, после чего уверенно смешала снотворное из белены, плевела и высушенного корня переступени. Все это женщина развела в кубке, полном вина с пряностями и лично отнесла на подносе в спальню сына.

Там Сесиль обнаружила, что слуги Ричарда уже собрали кровать, которую он привез с собой из Виндзора. Когда она спросила его об этом, тот вел себя очень похоже на человека, застигнутого за неким тайным пороком, - неуклюже признаваясь, он настолько плохо спит по ночам, что совсем не в силах уснуть в чужой постели. Ричард уже хотел ложиться, когда Сесиль вошла, его дворяне уже сняли с короля камзол и сейчас расстегивали рубашку.

При виде матери он улыбнулся и без просьб с ее стороны отпустил прислуживающих.

'Я думала, мы можем побеседовать еще немного. Вот - принесла вам книгу, о которой упоминала за ужином, - ту, что хотела бы, дабы вы прочли'. Увидев его недоуменный взгляд, Сесиль терпеливо напомнила: ''Зерцало Мира', помните? В ней подробно разбираются заповеди, требования веры и остальные подобные вопросы'.

'Сейчас вспоминаю, благодарю вас', - вежливо ответил Ричард, и Сесиль поняла, - не похоже, что он когда-нибудь ее прочитает. Тем не менее, она положила фолиант в открытый сундук, содержащий личные вещи сына. Убирая книгу, Сесиль заметила уже лежащий внутри том, переплетенный в настолько выцветший бархат, что определить первоначальный цвет более не представлялось возможным. Охваченная любопытством, женщина взяла его и раскрыла. Он оказался французской тетрадкой с пожелтевшими от времени страницами, перепачканными чернилами и не знакомыми с аккуратностью пальцами. Поперек форзаца детской рукой было выведено имя Анны, а под ним 'Эдвард Плантагенет, граф Солсбери', сопровождаемое в скобках еще ниже опрятным 'Нед'.

'Я нашел это среди вещей Анны', - объяснил Ричард. Подойдя, он встал рядом с Сесиль и в настоящий момент протягивал руку к тетради, прежде принадлежавшей его жене, а потом и сыну. Будто по общему согласию, она распахнулась на частично заполненной французскими глаголами странице. Под упражнением Анна развлекалась набросками изображений гнездящихся или летящих птиц.

'Единственное создание, которое когда-либо была способна хоть как-то нарисовать', - тихо произнес Ричард, и Сесиль увидела, что пространство далее занято вариантами имени Анны, - Анна Невилл, Анна Уорвик, леди Анна, затем - Анна Глостер, Анна, герцогиня Глостер. Женщина не могла отвести взгляд от округлого и еще не сформировавшегося почерка юной девочки, - сколько ей исполнилось, когда невестка это написала...двенадцать? Тринадцать?

'Я принесла вам вина, Ричард', - добавила мать и, забрав у него книгу, переложила ее в сундук и закрыла крышку.

'Правда, что будущей весной вы ожидаете нападения на государство Тюдора?'

Они сидели на кровати. Ричард поправил за спиной подушку и облокотился об изголовье. 'Да', - ответил он. 'Тюдор собирает флот, оснащая его в Арфлере'.

Сесиль нахмурилась, - с тем же успехом Ричард мог обсуждать вероятность дождя, - интонации голоса были бы абсолютно идентичными. 'Знаю, что лорд Стенли попросил отпустить его от двора, дабы удалиться в свои земли в Ланкашире'.

Ричард кивнул. 'Он сказал, что когда придет время собирать ополчение на войну против Тюдора, его ждет больший успех, если станет призывать людей под знамена лично'. Сказано это было довольно сухо.

'Однако вы намерены позволить ему уехать'. Не вопрос, скорее обвинение.

Король пожал плечами. 'Если я и поступлю так, матушка, то не ранее, чем он пришлет ко двору на свое место старшего сына'.

Сесиль покачала головой. 'Этого не достаточно, Ричард, совершенно недостаточно. Стенли не относится к числу тех, кого можно связать чужим благополучием, даже благополучием его собственной плоти и крови'.

Снова пожатие плечами. 'Я предоставил ему сотню разнообразных причин хранить мне верность. Не в моих силах заставить человека сражаться за меня на поле, матушка'.

'Почему нет?' - спросила Сесиль резко. 'В конце концов, вы можете ограничить его возможности для предательства. Держите Стенли под рукой, Ричард. Эдвард никогда бы не разрешил ему уйти'.

'Я не Нед'. Прозвучал очень тихий ответ.

Как отметила Сесиль, Ричард едва пригубил вино. Она решила на миг оставить Стенли, произнеся, вместо продолжения: 'Джон Скроуп сообщил мне, что вы добились некоторого успеха, подняв налоги. Это правда?'

'Да... с февраля мы сумели собрать почти двадцать тысяч фунтов'. Ричард сморщился. 'Будто у меня не наличествовало достаточно задолженностей, за которые нужно отвечать! Но сразу после созыва парламента и замаливания субсидии не осталось больше ничего, что я мог бы сделать. По самым благоприятным прогнозам у меня в запасе только три месяца до вторжения Тюдора, и я не в состоянии сформировать войско на основе ожиданий, накормить его одними обещаниями'.

'Тем не менее, как я понимаю, в среде лондонских торговцев возникло огромное недовольство', - вставила Сесиль, надеясь тем самым дипломатично облегчить предмет собственной озабоченности, но Ричард не дал ей такой возможности.

С первыми словами матери его глаза потемнели, продемонстрировав неожиданный гнев.

'Что из этого?' - спросил король. 'Свои проклятые деньги они получат назад. Речь шла о кредитах, а не о благотворительности. Я поручился, что в течение полутора лет выплачу их в полной мере'.

'Да, знаю, - вы так и сделали. Однако хотя уверена, мало кто сомневается в вашей готовности возместить расходы, вы не можете винить население в беспокойстве на предмет способности выполнить обещанное, Ричард. Не тогда, когда эти займы являются не более добровольными, чем откровенные подарки, которых требовал Эдвард. Кто, говоря по совести, сумеет после подобного отказать королю?'

'Что вы предлагаете, матушка? Какой еще источник я могу использовать?'

'Никакого', - согласилась Сесиль. 'Я лишь подумала, вашей политической выгоде лучше послужило бы, освободи вы от денежных сборов Лондон так же, как в прошлом сняли налоги с Йорка. Вы не сумели установить со столичными горожанами отношения, подобные связывающим вас с населением Йорка, к чему добавим, что нет ничего более гарантирующего проверке верности на прочность, нежели претензии на чужой кошелек'.

'Верности...у лондонцев? Скорее почту за честь оказаться в компании воров', - с вызовом ответил Ричард, и в интонации прозвучала такая жесткая ирония, какую мать редко слышала из его уст.

'Проживающие в Лондоне всегда недолюбливали северян, Ричард', - тихо произнесла Сесиль. 'Это предубеждение, как бы ни было оно несправедливо, вам следует во взаимодействии с ними обязательно принимать во внимание. Вы же столь яркой демонстрацией милости к людям из северных областей лишь подтвердили их подозрения. Все, находящиеся в вашем ближнем кругу, происходят либо из Йоркшира, либо из центральных графств. У вас мало тяги к Лондону или к лондонцам, и они это прекрасно понимают. В результате вы пожинаете крайне горький урожай, - толки, намеки и клевету, что никогда не пустили бы корни в Йорке'.

Она потянулась и легко положила пальцы на запястье сына. 'Ричард, на вас лежит груз - уменьшить их заботы, показать им, что вы относитесь к Лондону не менее трепетно, чем к Йорку. Монарх не может удовольствоваться итогом скромнее, мой дорогой. Вы обладаете качествами замечательного короля, намного лучшего, нежели ваш брат, но здесь вас настигла серьезная проблема, - вы позволили подданным слишком ясно увидеть, что ваше сердце открыто северным областям'.

'Быть монархом не значит - в меньшей степени оставаться человеком, матушка. Я не могу изменить свои чувства'.

'Однако вы можете попытаться, сделать ваши привязанности менее для всех явными. Именно об этом я прошу вас, Ричард. Вы подумаете о моих словах?'

'Конечно', - ответил он, но готовность его согласия Сесиль едва воодушевила, ибо мать увидела, что на самом деле ее речь сына не тронула.

Какое-то время она молча смотрела на него, вспоминая, как сильно Ричард восторгался первым созванным им парламентом, как часами рассуждал о необходимости изменений в юридической области, как лично заседал в суде лорда-канцлера и в казначействе в момент разбора дел, иногда даже вызывая судей во Внутреннюю Звездную Палату, дабы задать им вопросы в отношении особенно трудных случаев. Этот период миновал, подумала Сесиль, миновал безвозвратно, - ушло господство редкостной способности нравственного негодования перед лицом несправедливости, готовности внести правления в рамки службы, ответственности, права и удовлетворения поступающих жалоб. Она тут же обнаружила, что смаргивает навертывающиеся слезы, Сесиль, - которая плакала так редко и неохотно. Возможно, решила женщина, позже Ричард опять начнет заботиться о стране как прежде, Скорбь, в конце концов, ослабнет, как в первую оттепель тает снег, и, с Божьей милостью, все само по себе возродится.

Ричард поставил свой наполовину пустой кубок и принялся кашлять. Сесиль слышала подобное на протяжении часов, но, несмотря на это, каждый новый приступ пугал ее словно в первый раз, и мать ловила себя на напряженности и неспособности больше ни на чем сосредоточиться, пока он не пройдет. Бывшая герцогиня не осознала явного проявления выказываемой ею озабоченности до момента, когда Ричард покачал головой и спросил: 'Матушка, неужели и вы?' В его голосе прозвучали нотки мрачного поддразнивания. 'Бедный старый Хоббис совсем из кожи выпрыгивает каждый раз, стоит мне как следует прочистить горло! Могу сказать вам то же, что сказал и ему, - что я чихаю и кашляю на протяжении почти уже двух недель. Презренная простуда, и я соглашусь, что она делает жизнь для меня убогой, но это лишь простуда и ничего более'.

Он улыбнулся, и мгновение спустя, как бы ни была далека от успокоения, Сесиль ответила на его улыбку.

'Выглядите ужасно', - призналась она искренне, - 'и я не удивлена, что вы заболели, особенно после лицезрения, как вы изволили прикасаться к еде, будто подозревая наличие в ней яда. Но не хочу читать вам нотаций, вы обращаете на меня внимания не больше, чем на Хоббиса. Я хотела бы обсудить нечто значительное для вас, но одновременно получающее ваш отказ в рассмотрении на Совете...повторный брак'.

Ричард снова закашлялся. 'Это не та тема, на которую я стремлюсь поговорить, матушка, даже с вами'.

'Тем не менее, я бы желала, дабы вы меня выслушали. Могу догадаться, что они вам говорили, - что Анна мертва уже два месяца, а вы нуждаетесь в наследнике, поэтому ради блага Англии должны жениться и подарить ей сына. Но это не та причина, по которой я настаиваю, чтобы вы поступили подобным образом. Вы - мой сын, и я хочу для вас самого лучшего. Считаю, вам снова следует жениться, Ричард, и очень скоро. Я знаю, как вы любили Анну. Однако крайне опасно позволять вашей скорби продолжаться и дальше, опасно позволить мертвым возможность начать представляться более действительными, нежели живые'.

Ричард внимательно посмотрел на мать. 'Да', - ответил он хрипло, - 'я знаю'. Как мог король поведать ей, что его до сих пор сопровождает аромат духов Анны, что один взгляд на женщину с каштановыми волосами приносит ему почти невыносимую боль, что покойная супруга занимает сны, превращая их без малого в свои собственные. Безжалостный нежный призрак смеется, занимается с ним любовью, возвращает назад - в общее прошлое, вдыхает жизнь в воспоминания, а потом на рассвете - исчезает, заставляя Ричарда просыпаться в одиночестве и снова сталкиваться с реальностью ее утраты.

'После обеда', - произнес он, 'когда вы показывали мне ваши сады, и я заметил клумбы с гиацинтами - белыми, кремово-желтыми и малиновыми...Гиацинты всегда были для Анны любимыми цветами, и на секунду-другую я поймал себя на мысли, что должен сорвать ей несколько штук'.

Сесиль теребила бусины прикрепленных к поясу четок. 'Около года после гибели вашего отца', - прошептала она, - 'я хранила его вещи, одежду, все, что осталось в нашей спальне...будто надеялась на вероятность чудесного возвращения'.

Такие признания вырывались у нее редко, - Сесиль носила горе самостоятельно, предаваясь слезам исключительно за закрытыми дверьми. В подаренном ей Ричардом взгляде светилось нечто большее, чем любовь, - там было благоговение. Для монарха этот день являлся особенно тяжелым, - на него пришлась годовщина смерти его сына - ровно тринадцать месяцев. К подобной данности добавлялся день рождения брата, погибшего двадцать четыре года назад на снегу Уэйкфилдского моста, и, размышляя об Эдмунде и Джордже, о проведенной в страданиях жизни матери, он медленно изрек: 'Я долго хотел сказать вам это, матушка, - мне неведома мужская отвага, которая бы сумела превзойти вашу. Я не могу и приблизиться к пониманию ваших решимости и силы воли, - мне остается только ими восхищаться'.

Сесиль опустила глаза на свои руки, - они были покрыты взбухшими от прожитых лет венами и уже не отличались прежней крепостью, как женщине того бы хотелось. 'Я искренне верю, что Всемогущий не просит от нас большего, чем мы способны дать, что Он не оставляет нас, когда в Нем существует необходимость, и что в Его любви мы черпаем силы терпеть и принимать неизбежное. Действительно, смерть слишком часто навещала любимых мною людей, но я чувствую, что была намного счастливее большинства, - ведь мне так и осталось незнакомым худшее из несчастий - боль, подобная вашей'.

Ричард смотрел на мать в изумлении. 'Как, во имя Господа, вы можете говорить такое, матушка? Вы потеряли мужа, сына, брата и трех племянников...все они сложили головы на поле боя. Из двенадцати рожденных вами отцу детей вы девятерых похоронили. Нельзя и подумать о сравнении моего горя с подобным вынесенному вами'.

'Да', - просто ответила Сесиль, - 'тем не менее, я никогда не знала, каково это - чувствовать себя, как вы сейчас чувствуете - покинутым Всевышним'.

Король одеревенел, и его мать грустно улыбнулась. 'Ричард, не думаете же вы, что кому-то нужно мне это говорить? Вам должно быть кажется, что ваша корона помазана кровью...Так много смертей и так много горя. Являясь таким, какой вы есть, вы не можете не спрашивать себя об их причине'. Она наклонилась и потянулась, чтобы коснуться лица сына в легчайшей и быстротечнейшей из ласк.

'Я знаю моих сыновей. Окажись на вашем месте Эдвард, он тоже сомневался бы в собственном праве, но не долго. Ваш брат не относился к числу любителей носить власяницу, и вся его жизнь представляла собой достойную сожаления склонность нарушать волю Господа своими желаниями. Что до моего бедного Джорджа, он был также глух к голосу совести, как и слеп по отношению к последствиям личных прегрешений. Но вы и Эдмунд...вы всегда мучились от уязвимости'.

'Можете ли вы сказать мне, что я ошибаюсь, матушка? Можете ли вы со всей честностью заверить меня, что я не согрешил, надев корону?'

'Нет, Ричард, не могу. Только Господь способен ответить вам да вы сами, ибо лишь вы представляете, что творилось в вашем сердце в момент венчания на царство'.

'В том-то и дело, матушка. Я ничего не знаю. Иногда я действительно верю, что у меня не было иного выбора, и я имел такое право. Но сейчас...сейчас я не могу в этом увериться'. Он помолчал и с щемящей прямотой произнес: 'Видите ли, я этого желал. Я желал стать королем'.

'В таком желании нет никакого греха, Ричард', - очень тихо ответила Сесиль.

'Тогда объясните мне это. Менее, чем через месяц, исполнится два года с тех пор, как я принял помазание священным елеем, прося Всемогущего поддержать мое право, - Ричарда, Милостью Божьей...У меня есть монарший сан, матушка, есть благословенная корона Исповедника. Но мертвы сыновья моего брата, - дети, которых он доверил мне для опеки. Мой собственный отпрыск встретил совсем не легкую кончину, а Анна...Я смотрел, как жизнь просачивается сквозь нее, словно песок через мои пальцы, и не способен был ни облегчить ее муки, ни хоть что-то сделать. Даже когда она лежала на смертном одре, нашлись люди, говорящие о моей радости от ее смерти, о том, что я возжелал родную племянницу. Вдобавок появились те, кто поверил распространяющимся обо мне россказням, те, кто считает меня виновным в детоубийстве, супружеской измене и в кровосмешении. Если я не согрешил против Господа, зачем тогда меня так наказывать?'

'Ох, Ричард...' В голосе Сесиль добавилось хрипотцы, она сделала глубокий судорожный вздох и, в конце концов, произнесла: 'Временами Господь испытывает нашу веру средствами, на понимание которых мы не можем надеяться. Разве не сказал лукавый Богу Иова: 'Простри руку Твою и коснись всего, что у него, - благословит ли он Тебя? И сказал Господь сатане: вот, все, что у него, в руке твоей', и Иов принял страшную муку, потерял семью и здоровье, вынужден был остаться без всего, и лишь затем, дабы снова обрести свою веру во Всемогущего'.

Подняв глаза и встретившись с матерью взглядом, Ричард потрясенно увидел, что ее лицо мокро от слез. Он не мог вспомнить, видел ли когда-нибудь раньше Сесиль открыто плачущей. Даже когда Ричард пришел к ней сказать, что Джорджа осудили на смерть. Разрываемый на части угрызениями совести, он попытался попросить прощения единственным доступным ему путем, торопливо произнеся: 'Мне жаль, матушка, мне так жаль. Не могли бы вы забыть это, забыть, что я только что сказал? Я не хотел этого. Я просто устал и подавлен сегодня сильнее, чем обычно, еще больше склоняясь к желанию себя пожалеть. Вот и все, даю слово'.

Сесиль ничего не ответила. В данный момент она поняла то, что прежде казалось ей необъяснимым, - почему Ричард хотел подвергнуть проверке преданность Стенли, призывая тем самым на свою голову не нужную ему опасность. Он больше не прислушивался к голосу личных интересов, следуя внутренним инстинктам, что были сейчас для него притягательнее доводов разума. Судилище боем, поиск Божьего мнения на поле сражения. Если притязания Ричарда на корону справедливы, то он победит. Если нет - победа окажется на стороне Тюдора.

Она и раньше знала страх за своих сыновей. Пока исповедник ее мужа не заверил Сесиль, что и Ричард Йорк и Эдмунд в канун Рождества получили отпущение грехов, герцогиня жила в ужасе, что им могло быть отказано в спасении из-за гибели в смертном грехе. Именно беспокойство о бессмертной душе Джорджа подтолкнуло ее в итоге к принесению обетов, ибо Сесиль не была способна обрести достаточно успокоения в словах Стиллингтона, что Джордж исповедовался и получил освобождение от совершенных им преступлений. Таинство покаяния считалось бессмысленным, если на самом деле грешник не раскаивался, и Сесиль питала серьезные сомнения, был ли ее тревожный сын открыт раскаянию. Страх за Ричарда сейчас проявлялся так, что у его матери пересохло во рту, и душа Сесиль с надрывом кричала, - ее вера не достаточно крепка и не отвечает требованиям Господа. Как сумеет она вынести, если потеряет еще и этого сына? Сесиль сжала четки до степени, пока бусины не отпечатались в ее ладони, пока мать не смогла подарить ему уверенность, в какой Ричард так нуждался, сказав, по крайней мере, с видимостью убежденности: 'Я знаю, вы не хотели этого, Ричард, и, если вы желаете предать нынешнюю беседу забвению, то так тому и быть'.

Вызывающий сон напиток уже начинал оказывать действие, - темные глаза Ричарда налились дремотой, веки отяжелели, и Сесиль смогла испытать от этого некоторое удовлетворение, - в конце концов, она подарила сыну ночь для спокойного отдыха.

'Вы устали, мы поговорим утром', - произнесла мать нежно. Наклонившись, Сесиль прикоснулась губами к его лбу, но быстро выпрямилась, - рубашка Ричарда была расстегнута, обнажая больше не окруженную серебряной цепочкой шею.

'Ричард, что случилось с вашим паломническим даром? Вы его потеряли?'

'Нет, я отдал его Анне'.

'Тогда, вот, возьмите это'. Она нащупала цепочку на своей шее и, вопреки его возражениям, вложила в ладонь сына собственный крест.

Ричард был глубоко тронут. 'Благодарю вас, матушка'. В этот миг мать и сын ощутили невозможную по глубине, чтобы в ней получилось признаться, силу чувств, слишком сильную для облечения в слова, поэтому король сглотнул и произнес настолько легкомысленно, насколько только был способен: 'В вашем саду найдется вербена? Мне говорили, что она охраняет людей во время битвы'.

Сесиль знала, что сын дразнит ее, и что для них нет иного способа взаимодействия с опасностями, которым он противостоит, но все равно ощутила озноб и, пусть и воздерживалась от проявления ласки на протяжении целой жизни, осторожничая с высказыванием похвалы, обнаружила себя желающей только обнять Ричарда и окружить безопасностью в кольце своих рук, утешить мальчишку, коим он был и излечить мужчину, коим стал, последнего из рожденных и самого любимого из детей.

Глаза Ричарда были уже полностью закрыты, удивительной длины и густоты ресницы затеняли щеки. Сесиль потянулась и позволила своим пальцам прочертить глубокие линии, избороздившие его губы.

'Я буду за вас молиться', - пообещала она.

Глава двадцать седьмая

Ноттингем, август 1485 года

Тенистый мир сна не признавал границ. Прошлое и настоящее являлись в нем единой страной, чьи границы очерчивались хранящимся в памяти и населялись по мере текущей в том необходимости. Ричард видел во сне Анну, видел никогда не наступавший день, и, когда он проснулся, то вздрогнул, почувствовав столь сильное замешательство, что не сразу понял, где находится.

По небу разливался рассвет, едва виднеющийся овал солнечного диска вместе с начинающейся зарей медленно возвращал спальне прежний знакомый вид. Измученный Ричард снова опрокинулся на подушки. Какое странное сновидение, оно словно создавало параллельную действительность. Король ни разу не был с женщиной на болоте, ни разу не лежал с Анной на траве у реки Кавер, тем не менее, продолжал ощущать пористый дерн под их телами и сладковатый аромат. На юбке у Анны отпечатались следы от растительности, ее голова покоилась на спутавшейся гуще волос, а грудь открывалась навстречу солнечным лучам. 'Любимый, любимый...' - вздыхала она, соединяясь с Ричардом, и, невольно отвечая, его тело содрогнулось. Приглушенно выругавшись, он сглотнул, однако, тяжелая пульсирующая боль в паху не ослабевала. Обладающие плотью, кровью и скелетом воспоминания были не менее безжалостны, чем гнездящиеся в сердце и в разуме, - какой мужчина станет добровольно терзать себя, желая умершую женщину?

Это превратилось в необходимость, становящуюся все сильнее с каждым проходящим днем этого сырого и душного лета. Возможно, она была связана с возвращением в Ноттингем, замок, превратившийся в крепость его забот, где Ричарду пришлось сказать Анне о смерти их сына, и где Хоббис вынес ей окончательный медицинский приговор. Как знать, если бы король выбрал для ожидания Йорк...Но Тюдор бы никогда не осмелился высадиться на северном побережье. Нет, Ноттингем являлся наиболее логичным местом, чтобы нести здесь стражу, к тому же он находился в самом сердце государства. Поэтому в начале июня Ричард и поселился тут, отправив Френсиса в Сауптгемптон - проконтролировать возведение береговых укреплений, оставив Лондон в умелых руках Джека Говарда и велев английскому флоту выйти в море. Предвкушение началось.

Наверное, есть правда в любимой и так часто повторявшейся Недом истине, - в нашем мире существует лишь два вида глупцов. Те, кто сломя голову несутся встречать проблемы более, чем на середине дороги, и те, кто укрываются в надежде, что все как-нибудь обойдет их стороной. Если так, то Ричард относится к категории глупцов первого вида, - он никогда не мог вынести ситуации перспективы чего бы то ни было, не важно, хорошего или дурного. Нынешнее лето оказалось самым длинным в его жизни. Когда в прошлый четверг король узнал, что 7 августа Тюдор высадился в Милфордской гавани на юге Уэльса, то первой реакцией Ричарда стало ощущение почти облегчения.

Он сразу срочно послал за Томасом Стенли, приказав ему немедленно явиться в Ноттингем. Остальные его капитаны должны были присоединиться к монарху в Лестере, где производился набор войска. Утром Ричарду предстояло Ноттингем оставить, начав медленное продвижение в южном направлении. Сегодня на календаре виднелся понедельник, 15 августа, один из самых почитаемых в католической церкви дней - Успение Пресвятой Богородицы. В это время уже на следующей неделе, очень вероятно, все, так или иначе, завершится. Тогда почему Ричард чувствует себя настолько одиноким, настолько оторванным даже от собственных эмоций?

В конце концов, ему следовало бы испытывать гнев, ненависть к уэльскому претенденту, осмеливающемуся прибавлять к своей подписи 'Rex - Король', словно он уже был помазанным монархом Англии, набрав людей для вторжения среди наемников и освобожденных из нормандских тюрем. Однако злость оказалась натянутой, ненависти удивительно не хватало страсти. Даже сейчас, в канун отъезда, Ричард ощущал оцепенение, не в силах почувствовать более, нежели усталое осознание удивления, что ожидание почти окончено.

По комнате перемещались слуги, и Локи провел ночь, бодрствуя у двери и ворчливо их впуская. Ощущая легкую тошноту и чувствуя, словно он никогда не ложился, Ричард сел, и день начался.

Когда прибыло письмо от Томаса Стенли, король проходил процедуру бритья. Посланник Стенли прискакал в замок одновременно с только что вернувшимся с юга Френсисом Ловеллом, и тот сопроводил его в спальню Ричарда вместе с наступавшими им на пятки Джеком де Ла Полем и заметно нервничающим Уиллом Кэтсби. Как многое зависит от ответа Стенли, было известно всем.

Ричард сломал печать и пробежал взглядом по его содержанию. Следовало ли ему удивляться? Никогда не промахнешься, подозревая Стенли, кольнуло воспоминание. Он понял, что скомкал бумагу и, приложив все усилия для ее выпрямления, передал документ Джеку.

'Стенли сожалеет, что не может подчиниться моему приказу', - произнес король без малейшего выражения. 'В оправдание говорит, что страдает от вызывающего усиленное потоотделение недомогания и не способен сейчас к верховой езде'.

Как и следовало ожидать, присутствующие рассвирепели, украсив Стенли настолько оскорбительными эпитетами, насколько только могли, исходя из текущего положения, подобрать. Ричард молча их выслушал, прервав речь племянника лишь кратким: 'Вам было бы полезнее проследить, чтобы с настоящего момента сын Стенли содержался под пристальным наблюдением'.

Джек кивнул и хотел сразу удалиться, чтобы отдать необходимые распоряжения, но Ричард его остановил.

'Нет, Джек, еще не время. Мне следует поговорить с вами...наедине'.

'Господи Милосердный, но вы же это не серьезно? Отсылаете и хотите, чтобы я переждал сражение, будто безвольный трус? Как вы можете просить у меня подобное?'

'Я не прошу, Джек'.

'Тогда я этого не сделаю, не сделаю!'

'Вы больше, чем мой племянник, вы - мой наследник. Думаете в бою с Тюдором подвергнуть опасности обе наши жизни? Если ход сражения обернется не в мою пользу, хотите чтобы вместе с нами развеялась в прах и династия Йорков?'

Гнев Джека тем более достиг пика, что он не мог отрицать истины в словах дяди. 'Предполагаете, что потерпите поражение?' - пошел он в атаку. 'Всю свою жизнь, когда Тюдор еще был зеленым юнцом, вы занимались военным делом, а сейчас боитесь проиграть!'

'Нет, Джек, не боюсь'.

Но молодой человек ему не поверил. 'Более того, мне кажется, что вам даже дела до этого нет!'

Ричард посмотрел на него. 'Есть', - ответил он.

Джек покачал головой. 'Не достаточно, дядя. Совсем не достаточно'.

Темнота уже давно сгустилась, но дневная жара еще не спала. Ричард находился в саду один, - он все более жаждал уединения, как другие жаждут вина, вдобавок день, открывшийся зловещим письмом от Стенли, завершился значительно хуже. Несколько часов назад королевские разведчики сообщили, что Тюдор беспрепятственно прошел через Уэльс, и что 13 августа перед ним открыл ворота пограничный городок Шрусбери.

Это не должно было удивить. Ричарду следовало ожидать подобного. Какое сопротивление встретил Уорвик, когда высадился на берег в Девоне? Или Нед, когда они сошли с корабля в Рейвенспуре? Большинство населения испытывает мало склонности проливать кровь в бесконечных распрях из-за короны, особенно растянутых на целых тридцать лет. Однако, вопреки логике и здравому смыслу, известие причинило боль.

Значительная часть мыслей казалась Ричарду плотным покровом, окутавшим его в последние дни. Почему он чувствует себя преданным Стенли, хотя с самого начала знал, - этот человек уже на свет появился предателем. Тем не менее, король лично позволил ему удалиться в Латом, пусть и задаваясь сейчас вопросом о причине, он больше не был уверен в ответе. Проверял ли Ричард Стенли? Или испытывал на прочность собственную душу?

Существенное место в раздумьях занимала ссора с сыном сестры. Джек ошибался. Ричард не искал ни поражения, ни смерти. Они стояли на кону, и пари шло о вопросе - все или ничего, - в котором монарх сражался более, чем за корону, борьба разворачивалась вокруг дела его жизни.

Ричард не думал, что настал момент для совершения сознательного выбора, скорее считал, что вопроса о выборе вовсе не стояло. Он не хотел ни развязывать гражданскую войну ради сохранения короны, ни отступать на север, ни просить солдат и помощи на континенте. Ему уже дважды приходилось искать убежища в Бургундии, третьему не бывать. Но чего монарх просил у Всемогущего, так это оправдания победой на поле боя или смерти в случае поражения, что значило бы уйти в грехе.

Воздух обдавал лицо теплом, полный благоухания и оживленный звуками летней ночи, - пением цикад, сверчков и не доступных взгляду птиц. Король утратил счет времени, поймав себя на наблюдении за выходками двух хорошо упитанных рыжих белок. Мальчишкой он когда-то держал бельчонка, поэтому попытался их приманить. Отважнейшая из пары с готовностью подбежала, приблизившись настолько близко, дабы обнюхать протянутую к ней ладонь, фыркнуть и затем ретироваться с настолько явной досадой, что Ричард усмехнулся.

'Надеялась на подкармливание, не так ли? Прости, не могу помочь', - произнес он, и крохотное создание шумно заворчало в ответ, словно понимая обращенные к нему слова.

'Вот, Ваша Милость, возьмите'.

Пораженный, Ричард обернулся на звук женского голоса. Она тихо прошла меж деревьев, появившись, будто некий лесной эльф, и, что являлось самым невероятным, предложила ему ломоть только что испеченного хлеба.

Монарх воззрился на хлеб и расхохотался. 'Хотел бы я, чтобы все мои желания исполнялись с подобной готовностью!' Он надломил корочку и бросил ее на траву, где хрустящее лакомство было тотчас же забрано и отведано. Белка села, к усикам и к груди у нее прилип мякиш, и животное принялось, словно кошка, вылизывать себя, как должное, принимая подношение от этой неизвестной благодетельницы. Еще больше заинтересовавшись, Ричард подозвал женщину ближе.

Он сразу понял, почему не заметил приближения: неизвестная была во вдовьем черном одеянии и казалась окутанной в ночь. Когда лунный свет упал на ее лицо, интерес Ричарда лишь усилился. Она не являлась красавицей в прямом смысле слова, но подобную женщину не получилось бы забыть, - тонко высеченные скулы и сильно изогнутые губы делали вышедшую из мрака настолько же знакомой взгляду, насколько и необычной.

'Я вас знаю?' - спросил Ричард и она робко кивнула. Вдруг опомнившись, женщина протянула ему еще один ломоть и сказала с затаенным смехом: 'Думаю, вы удивлены, почему я ношу корзинку с хлебом по саду в такое позднее время?'

Ричард улыбнулся и покачал головой. 'У меня никогда не получалось правильно поставить вопрос', - произнес он, и, к его огромной радости, наконец-то сумел склонить белку поесть со своей ладони.

'В действительности я несла хлеб вам, Ваша Милость'. Незнакомка приподняла с корзины накидку и показала королю полдюжины аккуратно завернутых караваев. 'Думала оставить их у господина Кендалла, так как мне сказали, что он может найти для меня время после вечерней службы'.

При упоминании имени своего секретаря Ричард сразу вспомнил, где раньше видел эту женщину. Около двух недель назад она пришла в замок, прося о приеме. Хотя в данный день король с просителями не встречался, он согласился с ней уделить ей внимание, делая одолжение Кендаллу, заявившему, что 'девушка одна из наших подопечных, Ваша Милость, - она рождена и воспитана в Йоркшире!' Муж незнакомки являлся управляющим одним из имений Эдварда в Камберленде, и его смерть, последовавшая около двух лет тому назад, оставила жену и детей в крайне стесненном материальном положении. Ричард обеспечил просительнице получение пенсии от доходов, поступающих с владений Уорвика, и больше к этому не возвращался. Тем не менее, сейчас монарха тронуло, что она решила выказать благодарность данным истинно йоркширским способом, - город часто отправлял своему суверену лебедей, щук и вино, - среди благодарных ходатаев подношение в Миддлхэм съедобных припасов также не являлось чем-то из ряда вон выходящим.

Женщина приблизилась и призналась: 'Едва глазам поверила, когда увидела вас сидящим тут в одиночестве. Боюсь, просто считала само собой разумеющимся, что вы всегда имеете вокруг десятка два слуг!'

'Скорее всего, они сейчас меня разыскивают', - криво усмехнулся Ричард. 'Могу я рассчитывать, что вы не проговоритесь?'

Показав ямочки на щеках, она улыбнулась и кивнула, а Ричард подготовил ей место на траве, произнеся: 'Хотя я не считаю себя хорошей компанией для сегодняшнего вечера, меня бы очень порадовало, если бы вы присели и рассказали мне немного о Йоркшире'.

Король быстро обнаружил, что собеседнице известно большое количество его друзей - Том Рангвиш, Меткалфы, даже нынешний лорд-мэр Йорка. Она действительно выросла там, также хорошо, как и Ричард, знала долины Уэнсли, разделяла с ним особую любовь к Айсгартским водопадам, спорила с монархом, где находится самый живописный вид в Йоркшире - с вершины Саттон Банк или с холма Пенхилл, и согласилась, что представляемые в Йорке на праздник Тела Христова сцены во всех отношениях не уступают разыгрываемым в Ковентри и в Честере.

Осознав, в конце концов, что замковые ворота должны быть заперты уже давно, Ричард заверил женщину, что проследит, дабы ее сопроводили назад на постоялый двор, за что она, ничуть не смутившись, горячо его поблагодарила. Где-то вдалеке лаял пес. Счет времени, когда сбежали белки, был потерян. Передышка оказалась приятной, но король решил, что его проблемы не могут так долго держаться на расстоянии, и снова начал заполнять мысли вопросами приближающегося противостояния с Тюдором.

Перейдет ли Стенли на сторону Тюдора открыто? Или же он дождется исхода сражения, приготовившись оказывать почести тому, кто победит? Что касается отупевшего от пьянства хвастливого брата Стенли, существовала вероятность, как бы он уже не успел переметнуться во вражеский лагерь. Уилл Стенли являлся Верховным судьей Северного Уэльса, однако Тюдор прошел через горы Камберленда, словно нагретое лезвие ножа сквозь масло. Благодарение Господу за Джека Говарда и за Френсиса, за людей, которым Ричард мог доверять. Если бы он обладал такой же уверенностью в Нортумберленде! Тут следовало шагать невесомо, тем не менее, Нортумберленд попытался уйти совсем бесследно. Лишь однажды за прошедшие двенадцать лет он бросил свой жребий, когда исход продолжал оставаться под сомнением, - во время восстания Бекингема. Как Страж пограничных с Шотландией спорных земель, Нортумберленд нес ответственность за результат созыва в армию на севере и должен был прибыть в Ноттингем несколько дней тому назад. Почему же он отсутствует?

'Ваша Милость...могу ли я сказать нечто личного характера?' Собеседница какое-то время молча смотрела на Ричарда, но потом довольно робко произнесла: 'Я не вправе говорить такое, но вы выглядите очень усталым, словно забыли, что значит хорошо высыпаться по ночам. Раз имеете дело с Тюдором, полагаю, вам следует отправиться на север, уехать надолго домой'.

Ричард прекрасно понимал, что она имеет в виду, но женщина все равно коснулась больной струны. Миддлхэм являлся единственным известным ему домом, но король не имел сил вернуться, никогда бы не заснув в одиночестве на разделявшейся с Анной кровати. Резко встав, он направился в сумрак ближайшего дерева, дуба, считавшегося древним еще до того, как монарх появился на свет.

Мгновенно осознав свою вину, женщина последовала за ним. 'Знала, что не должна была говорить, но вы выглядели так...так грустно. Мне жаль, правда, жаль. Хотите, чтобы я ушла?'

Ричард обернулся посмотреть на нее, протянул руку и коснулся ладонью ее щеки. 'Нет', - ответил он, - 'я не хочу, чтобы вы уходили', и, уже говоря это, понял, что речь больше не идет о саде. Пальцы задержались на лице женщины, - по нежной коже неожиданно разлился румянец. Ричард в не меньшей степени ощущал себя неуверенно. Прошло слишком много времени с тех пор, как он звал кого-то в постель, - на протяжении почти четырнадцати лет там была только Анна.

'Вы очень красивы', - тихо сказал Ричард и, когда женщина улыбнулась, увидел, - нет никакой необходимости говорить что-то еще. Она пришла в его объятия, словно всегда в них находилась, теплая, благоухающая и очень настоящая.

Свечи продолжали гореть, - в спешке они не нашли времени их задуть. Отблеск попадал Ричарду в глаза, что и сподвигло его, в конце концов, на движение. Сместив свой вес с ее тела, он перевернулся на спину. Было безбожно жарко, там, где кожи касалась простыня, она к ней прилипала. Спустя мгновения Ричард склонился над женщиной. Но она отвернулась, - случайно или умышленно, и его губы лишь слегка коснулись ее щеки. Ричард нахмурился, - не сожалеет ли сейчас эта женщина о совершенном грехе?

'Розамунда?'

Она распахнула глаза, - они обладали загадочным оттенком, который нельзя было окончательно отнести ни к голубому, ни к зеленому. 'В самом финале', - сказала женщина очень тихо, - 'вы...вы назвали меня Анной'.

Ее волосы струились по подушкам, полностью закрывая одну грудь, - они были темнее, чем у Анны, но, тем не менее, тоже очень красивого тона. Ричард коснулся их, намотал локон на пальцы и, в итоге, сказал единственное, что мог. 'Простите'.

Зелено-голубые глаза внимательно изучали его лицо. 'Хотите, чтобы я ушла?' - спросила она неуверенно, как уже спрашивала в саду.

Ричард хотел, но не был в силах заставить себя это сказать. Женщина не отличалась легким поведением и не заслуживала, дабы ее выставили, как девку, когда его нужда получила удовлетворение. 'Мне бы хотелось, чтобы вы остались', - солгал Ричард. Ему пришло в голову то, о чем он не задумался в саду, - вопрос желания Розамунды разделить с ним постель, - чувствовала ли она себя вправе отказать королю? Внезапно для Ричарда стало очень важно убедиться в этом, и он неловко произнес: 'Розамунда, то, что между нами произошло... не предполагалось, вы понимаете. Но не попросил ли я у вас большего, чем вы думали предложить?'

Розамунда вернулась в его объятия, оторвала голову от плеча Ричарда и подарила ему насмешливую улыбку. 'Разумеется, нет!' Набравшись уверенности в себе, она поцеловала короля в уголок губ и расхохоталась. 'Говоря правду, все еще не могу до конца осознать, что нахожусь здесь, в вашей постели. Если бы кто-нибудь однажды сказал мне, что я встречу летом в саду мужчину, которого совершенно не знаю, и через несколько часов после встречи буду заниматься с ним любовью...Я бы сразу представила себя идущей от Миклгейтской заставы до Минстера облаченной лишь в нижнюю сорочку!' Розамунда снова расхохоталась. 'Но вы же не просто мужчина, встреченный мною в саду?'

Ричард ничего не сказал в ответ, пока Розамунда не села на постель и не указала в сторону открытого окна. 'Вы видели? Падающая звезда!'

Он не видел, но согласно кивнул, с улыбкой наблюдая, как женщина, словно маленькая девочка, закрыла глаза и принялась тихо шевелить губами, загадывая свое желание. Король задался вопросом, о чем Розамунда просила, даже без долгих размышлений понимая, что лично он бы пожелал ночь спокойного сна, свободную от видений Анны.

Будучи так сильно измотанным, Ричард поклялся бы, что на несколько минут провалился в дремоту, но быстро пришел к мысли, - он просто переместился в другую стадию долгой бессонницы. Присутствие Розамунды заметно давало о себе знать, - нахождение в одной кровати странным образом создавало близость еще большую, нежели та, что уже между ними случилась. Ночь была слишком жаркой для физического соприкосновения, - Ричард мог чувствовать стекающий липкой дорожкой по ребрам пот, там, где к его телу прикасалось тело Розамунды, их кожа слипалась - создавая ощущение сырости и неудобства. Не желая ее тревожить, он переместился насколько можно незаметнее, но проведенные в постели часы начали обретать очертания тюрьмы, а ночная тьма не внушала надежды на то, что утро когда-либо наступит.

Было заметно за полночь, когда она внезапно села и, не произнося ни слова, поднялась с кровати и двинулась к столику с оставленными на ночь графином с вином и булкой. Наполнив кубок до каемки, Розамунда вернулась в кровать и протянула его Ричарду.

'Я не окажу вам милости, прося остаться', - произнес он угрюмо. 'Возвращайтесь на постоялый двор, в конце концов, у вас будет сносный ночной сон'.

'Мой муж часто страдал от беспокойных ночей. Я обнаружила, что растирая его спину и плечи, могу хоть как-то облегчить напряжение, давая ему возможность заснуть'. В голосе Розамунды появились вопросительные интонации, и Ричард благодарно кивнул, перекатившись на живот.

Ее руки успокаивающе заиграли на задней части королевской шеи, очень похоже на то, как часто делала Анна, - Ричард попытался отогнать воспоминание и закрыл глаза. Розамунда продолжила свое искусное разминание, и постепенно он начал расслабляться.

'Когда вы повредили плечо?' - спросила целительница, исследуя мягкими пальцами след от трещины.

'Давным-давно, в Миддлхэме, когда я был еще мальчиком', - ответил Ричард, и испытал жуткое осознание, словно говорит о чьей-то чужой, абсолютно не имеющей с ним ничего общего, жизни.

Когда он уснул, то сон его приобрел характерные для крайнего изнеможения

глубину и отсутствие сновидений. Потом наступило утро, Розамунда уже ушла, и комнату озаряло летнее солнце. У кровати сновали слуги, успокоившиеся, стоило монарху заворочаться и резко сесть.

'Который час?'

'Минуло девять, мой господин'.

'Боже Милостивый', - проронил Ричард. Он никогда не спал дольше шестого часа, никогда.

'Мы не хотели вас тревожить...' Говоривший осекся, все в королевском хозяйстве знали, насколько плохо он спит.

'Ваша Милость, виконт Ловелл просил передать вам, как только проснетесь. Прошлой ночью сын лорда Стенли попытался сбежать в одежде слуги. В ожидании ваших распоряжений сейчас он находится под охраной'.

Джордж Стенли являлся старшим сыном и наследником лорда Стенли, владея вдобавок титулом лорда Стренжа по праву, принадлежащему его жене, племяннице Елизаветы Вудвилл. Он был человеком с мягкими манерами в расцвете лет двадцати пяти, чьей наиболее отличительной чертой считалась шевелюра огненно-рыжих волос, почему Роб точно подобрал ему прозвище 'Лисенка', учитывая одновременно и яркий цвет и прекрасно развитое умение выживать отца юноши. Однако данное с иронией имя больше не казалось подходящим. Ричарду приходилось наблюдать, как лис загоняли в норы, - оказавшееся в западне животное неизменно оборачивалось против своих мучителей с вызовом отчаяния. В душе Стенли подобного сражения не замечалось. Он был бел, как простыня, зажав в дрожащих и уже липких ладонях кубок с вином. При виде Ричарда молодой человек упал на колени и, с лихорадочной поспешностью ищущего оправдания через чистосердечное признание, начал бессвязный отчет о заговоре, государственной измене и Генрихе Тюдоре.

Ричард молча его выслушал, что явно заставило Стенли разволноваться еще сильнее. Он уже впутал в дело дядю, сэра Уильяма Стенли, сейчас же юноша признал, что и кузен, сэр Джон Сэвидж, равно втянут в интригу Тюдора, непрерывно тревожно глядя на Ричарда, будто школьник, который пытается угадать, по нраву ли учителю его ответы.

'А ваш отец?'

'Действительно не могу сказать, Ваша Милость. Насколько мне известно, он не вверял себя Тюдору'. Ноги Стенли были связаны, и, начиная вставать, ему пришлось об этом вспомнить. 'Мой господин, я не лгу. Я ничего не скрываю. Понимаю, вы мне не поверите, если я поклянусь в непоколебимости преданности моего отца'. Позади Джордж услышал чей-то горький смешок, но взгляд его был неотрывно прикован к Ричарду.

'Не будете же вы отрицать, что мой батюшка соблюдает собственные интересы, причем делает это довольно хорошо. Говоря прямо, он всегда относился к числу тех, кто привык играть крапленой колодой, за неимением таковой, он совсем не станет рисковать. Представить не могу, чтобы отец пошел на уступки в случае с Тюдором, если он не обладает твердой уверенностью в победе последнего. Позвольте мне написать ему, Ваша Милость. Я скажу, что моя жизнь зависит от его верности, что, если батюшка решится на объединение сил с Тюдором, то заплатить за это придется мне. Он прислушается к моим словам, Ваша Милость, иначе быть не может. Господи Боже, я же его первенец!'

'Предоставьте ему перо и бумагу', - отрывисто велел Ричард, и Стенли тяжело упал назад на ляжки, дрожа, словно натянутая тетива, которую внезапно отпустили. Протянутое им в итоге королю письмо было испачкано чернилами, испещрено вычеркнутыми словами и замарано неуклюжими пальцами, но истолковать послание неправильно не представлялось возможным, оно являло собой крик о помощи, идущий из самого сердца. Король вернул документ, приказав: 'Запечатайте'.

Стенли подчинился, использовав золотой перстень-печатку, украшавший его большой палец. 'Ваша Милость...Я был честен с вами и добровольно признался в участии в заговоре дядюшки. Сделаю все, что вы от меня потребуете, все, что в моей власти, дабы сохранить отца верным его слову. Глубоко сожалею, что позволил себя использовать, душой матушки клянусь, - это так. В прошлом вы были милостивы к людям, меньше чем я, заслуживавшим вашей доброты. Не можете ли вы...?' Его просьба оборвалась молчанием.

'Я правильно понимаю, что вы просите меня...о милосердии?' Томас Стенли был королевским лордом-коннетаблем, Уилла Стенли Ричард сделал верховным судьей Северного Уэльса и хранителем замка Карнарвон. После восстания Бекингема он пожаловал им обоим обширные земельные владения. Щедро облагодетельствован оказался также племянник Стенли, Джон Сэвидж. Король взглянул на находящегося перед ним испуганного человека, он являлся супругом женщины из рода Вудвиллов, добровольно признавшимся предателем, Стенли.

'Ваша судьба долее от меня не зависит. Количество предстоящих вам дней лежит в пределах ответственности вашего батюшки и его ответа на ваше письмо'.

Стенли сглотнул. 'Он не предаст вас, Ваша Милость'.

'Вам следует молиться, чтобы так и случилось', - мрачно ответил Ричард, - 'ибо если он это сделает, первой жизнью, взятой за его измену, станет ваша'.

Узнав, что Тюдор достиг Шрусбери, Ричард решил отложить отъезд из Ноттингема, пока его разведчики не подтвердят направление движения мятежников. В этот вторник он взял Джонни и ближайших к себе людей и выехал, дабы провести ночь в Бесквуде, в охотничьем доме в Шервудском лесу, что в пяти милях севернее Ноттингема. Именно здесь обнаружили короля к полудню следующего дня Джон Спунер и Джон Николсон. Оба хорошо знакомых Ричарду мужчин были отправлены городом Йорком с тревожным посланием. Там уже несколько дней все находились в курсе высадки бунтовщиков на юго-западе и спрашивали, почему Королевская Милость не издаст для горожан призыв взяться за оружие?

Ричард обернулся посмотреть на Френсиса и Роба и увидел, что его друзья разделяют единую точку зрения. Граф Нортумберленд занимался сбором войск в Ист Райдинге. Действительно, в Йорке царило беспокойство, но то, что Спунер и Николсон были в данный момент тут, доказывало, что город способен выставить вооруженную силу. В какую игру играл Нортумберленд? Почему ему хотелось исключить этих наиболее преданных монарху людей из-под его командования? Надеялся ли граф удержаться в стороне от предстоящего столкновения, как поступал в 1471 и в 1483 годах?

'Передайте лорду-мэру Ланкастру и Совету, что я дорожу верностью граждан Йорка больше, чем всеми богатствами моего королевства. Скажите им также, что мне необходимо столько ополченцев, сколько они только могут созвать'.

В планах было вернуться в Ноттингем той же ночью, но Ричард почувствовал себя странно нерасположенным покидать зеленую тишину Бесквуда и, вскоре после наступления сумерек, повел Джонни на прогулку по граничащим с охотничьим домиком землям.

Локи и другие волкодавы, наслаждаясь полученной в лесу свободой, наперегонки летели впереди, лая от переполняющей их радости, птицы заслоняли небо, бросаясь с деревьев, словно множество покрытых перьями стрел и тут же взмывая ввысь. По северной границе заповедных территорий бежал узкий ручей, - Ричард наклонился и, сомкнув ладони, сделал глубокий глоток, после чего брызнул ледяной водой себе в лицо. Джонни тут же последовал его примеру.

'Джонни, я договорился о сопровождении тебя завтра утром на север... в Шериф Хаттон'.

В отличие от Джека Джонни доводов не приводил, он уже несколько дней жил в ожидании этой минуты.

'Да, папа', - ответил мальчик послушно, но, когда взглянул на отца, то глаза его были полны страха. Ричард это увидел, протянул руку и взъерошил уже и так взлохмаченные поднятые ветром волосы.

'Это не настолько плохо. Твои кузены уже там - двое детей моего брата Джорджа и Бесс с Сесилией'.

Джонни придвинулся к Ричарду ближе. В течение прошедшего года он серьезно перешел из стадии отрочества к юности, голос, наконец, обрел собственный тембр, больше не ставя его в неловкое положение несвоевременной ломкой, к тому же мальчик уже успел стать таким же высоким, как Ричард, позволяя надеяться, что достигнет недостающего отцу роста.

'Вы пришлете за мной, как только сражение завершится?' - спросил мальчик, подходя настолько близко, насколько мог, чтобы просить, и Ричард кивнул, хрипло ответив: 'Четырнадцать - трудный возраст, Джонни. Я очень хорошо помню, даже помню, как эти слова сказал человек, чье имя ты носишь'.

Джонни с усилием произнес: 'Не могу представить вас в четырнадцать лет, папа. Вы были на меня похожи?'

'Очень похож, парень'. Но сам себе Ричард задал вопрос, так ли это обстояло в действительности? Был ли он когда-то также уязвим, как сейчас кажется Джонни? Ему думалось, что нет.

Сквозь деревья виднелась краснеющая дымка, но Ричард задержался здесь, у ручья, не делая и попытки уйти. Стояла прозрачная тишина, он почти мог поверить, что окружающая чаща обозначила границы их мира, что по ту сторону этой лесной опушки все остальное давно перестало существовать. Король потер носок сапога о поросшие мхом камни, любуясь на метнувшуюся в тени берега крохотную серебристую рыбку.

'Папа...о чем вы размышляете?'

'О многих вещах, парень. О тебе и о твоем брате. О том, насколько здесь красиво и спокойно'. Ричард бросил в течение камешек, наблюдая за пошедшей расширяющимися вокруг него кругами рябью. 'Также я думал о сыне брата, моем тезке, о Диконе. Странно, что Тюдор должен пересечь реку Северн в Шрусбери, ведь Дикон там родился...17 августа года Господня 1473. Сегодня бы ему исполнилось двенадцать лет'.

'Он мертв, правда?' - тихо произнес Джонни, и лишь тогда Ричард поймал себя на словесной ошибке, на невольном использовании прошедшего времени. Монарх резко поднял голову и взглянул на сына.

'Я много и долго думал. Вот почему лондонцы так быстро поверили этим вракам о вас и о Бесс, так ведь, папа? Потому что они считают, что мальчики мертвы'.

Ричард и представить не мог, что слухи добрались даже до его сына. 'Джонни, Джонни, почему ты не пришел ко мне раньше?'

'Не хотел создавать вам проблем', - ответил тот просто. 'Но я решил, что они должны быть мертвы, иначе почему вы молча терпели настолько грязные наветы? Вы можете рассказать мне, что случилось, папа?' Его глаза находились на одном уровне с глазами Ричарда, взирая в них с полным доверием. 'Они заболели?'

'Нет, парень'. Сейчас Джонни был рядом с отцом на берегу ручья, и Ричард протянул руку, крепко прижав сына к себе. 'Помнишь, как я отправился тем летом в путешествие по стране, спустя две недели после моей коронации? Бекингем ненадолго остался в Лондоне и, прежде чем покинуть город, приказал убить мальчиков в стенах Тауэра'.

Джонни не задал ни единого вопроса, молча слушая объяснение Ричардом своего рокового решения не обнародовать исчезновения племянников и рассказ, как правда ускользала от него до самой минуты получения известия о мятеже Бекингема.

'Но...но это же так несправедливо!' - выкрикнул Джонни в конце.

Ричард внимательно посмотрел на лицо паренька в поисках разгадки, столь мощный пласт эмоциональной жизни Джонни существовал на недоступной глубине, слишком далеко от доступной взору поверхности. Страстное мальчишеское возмущение было довольно осязаемым, но не скрывает ли оно страдание сильнее? Не провел ли Джонни параллель между судьбой кузенов и собственной, если грядущая битва принесет победу Тюдору? Ричард нахмурился. Он хотел уверить своего сына, - что бы ни случилось, мальчик в безопасности, находясь под покровом той метки, что замарала право его рождения. Ребенок ни для кого не представлял угрозы, являясь просто Джонни, незаконнорожденным королевским сыном без малейшей претензии на корону, и хвала Господу за это, хвала Богу Отцу и Его Сыну Иисусу Христу, что случилось именно так... Тем не менее, если бы только все было иначе, если бы Джонни мог родиться от Анны. Господи, даже сейчас... Перестанет ли Ричард когда-нибудь терзать свое сердце на тему того, что могло бы случиться? Нет, лучше ничего не говорить Джонни, лучше не ставить под удар страхи, посеянные на необработанном еще поле.

'Папа...' Джонни не смотрел на него, устремив взгляд в глубину приобретающего переливающиеся оттенки заходящего солнца течения. 'Папа...вы надеетесь на победу?'

'Да', - ответил Ричард, - 'надеюсь, если будет на то Божья воля'.

Глава двадцать восьмая

Редмор Плейн, август 1485 года

Ричард расположил свое войско вдоль высокого обрыва с северо-запада от деревушки Саттон Чейни. Это позволило йоркистам получить ясный просмотр лежащей внизу бесплодной голой равнины, известной местным жителям как Редмор - Обилие красного - за кроваво-алый оттенок глины здешней почвы. Небо затянулось летними сумерками, и свет от огней вражеского лагеря делал его хорошо заметным в вечерней мгле. Словно рассыпавшиеся звезды, упавшие на землю, оторвавшись от действительности, подумал Френсис и затем обернулся на звук своего имени.

Приближающийся человек был ему хорошо знаком и пользовался глубоким уважением Ричарда. Им оказался сэр Хэмфри Стаффорд, кузен, так опечаливший Бекингема, когда последний пытался поднять в Херефордшире бунт. Френсис усмехнулся и от удовольствия лицезрения старого друга сумел на миг позабыть, что завтра в это же время они оба уже могут лежать мертвыми.

'Рад видеть вас, Хэмфри, ваше прибытие будет многое значить для короля'.

'Расскажите мне о Тюдоре, Френсис. Сколько людей у него получилось собрать?'

'Наши разведчики докладывают, - почти пять тысяч или около того'.

Хэмфри втянул в легкие воздух. 'Не более этой цифры?'

Френсис кивнул. 'Единственный английский рыцарь, открыто заявивший, что станет сражаться за Тюдора, - сэр Гилберт Тальбот, мы думаем, он привел где-то пять сотен вассалов. У Тюдора в изгнании насчитывалось в окружении несколько сотен англичан - закоренелых ланкастерцев и им подобных. Он также смог выгодно использовать свою уэльскую кровь, наполнив ряды тысячами двумя уэльсцев. Остальные пришли из Франции'. Угол рта Френсиса изогнулся. 'Пена с каждой пивной причалов в Арфлере, не говоря о множестве уголовников, выбиравших между Тюдором и петлей висельника!'

Хэмфри ухмыльнулся. 'Язви их оспа, какая разница, будь они хоть дьявольским отродьем? Только не когда этой швали насчитывается пять тысяч, против короля многие поворачивали и вдвое большую армию!'

'Хотелось бы мне, чтобы все оказалось так просто', - угрюмо ответил Френсис. Он направился вперед, к краю обрыва. 'Взгляните сами. Вон там, на юго-западе, стоит лагерь Тюдора'.

Хэмфри прищурился, всматриваясь вдаль. Под ними, как и сказал Френсис, сияли огни палаточного городка Генриха. Но мерцание виднелось также как с северной, так и с южной стороны.

Френсис махнул рукой на север. 'Сэр Уильям Стэнли с почти двумя тысячами своих наемников. И лорд Стэнли, расположившийся к югу - в Дадлингтоне - с добрыми еще тридцатью пятью сотнями'.

'Святая Мария, Матерь Божья', - тихо, почти благоговейно, произнес Хэмфри. 'Вы говорите, что когда мы завтра двинемся на битву с Тюдором, на каждом фланге у нас будет по армии, принадлежащей Стэнли, каждый из которых или они вместе в любой момент готовы перейти на сторону Тюдора?'

'Да...говорю'. Коротко.

'Сгнои Господи этих языкастых порождений гулящей девки, этих предателей, обреки их на горение в вечном огне адовом!'

Хэмфри сжал кулак и несколько раз стукнул им по ладони другой руки. Имевший время переварить потрясение Френсис смотрел на него с усталым сочувствием.

'Френсис...Френсис, будь я проклят, если понимаю происходящее. Вы как никто хорошо знаете короля, лучше, чем большинство из нас. Как, во имя всего святого, мог он позволить заманить себя в подобную ловушку?'

'Не вижу выбора, чтобы в нее не влезать!'

'Не защищайте, я тоже люблю короля. Я сражался под его командованием при Тьюксбери, когда ему было всего восемнадцать, находился с ним в Шотландии, когда он взял Эдинбург и Бервик. Ричард - действительно способный полководец, второй по таланту после своего покойного брата, и мне не нужно вам говорить, что люди, уже служившие под его рукой в приграничных кампаниях, с радостью пойдут за ним до границ самого пекла и обратно. Вот почему я с трудом могу понять, как он позволил этому случиться'.

'Стенли почти тридцать лет прикрывались обманчивыми цветами', - с уменьшившийся долей обороны заметил Френсис. 'Предательство стало их семейной традицией'.

'Хорошо сказано, Френсис, и по-божески сурово и честно. Король Гарри, король Эдвард, граф Уорвик...Стенли предали их всех в то или иное время, здесь король Ричард в хорошем обществе! Смею сказать, единственный вопрос, в котором и Йорки, и Ланкастеры могли бы прийти к согласию, заключается в том, что Стенли - люди без чести, они бы продали в Гефсиманском саду Господа Спасителя нашего, и у них волосинка бы не пошевельнулась'.

'Хорошо, но что теперь? Что бы вы хотели от короля, чего он еще не совершил?'

'Говоря откровенно, Френсис? Я бы никогда не разрешил Томасу Стенли уехать в Латом Хаус, не выпустил бы его из поля зрения даже в отхожее место. Более того, я не доверил бы Нортумберленду неограниченных полномочий по сбору рекрутов на севере. Согласен с вами, он слишком влиятельный лорд, чтобы сбрасывать такого со счетов, но далеко не тайна, что Нортумберленд Ричарда не любит, с недовольством взирая на теплое к нему отношение северных земель. И каков итог? Завтра, когда мы выйдем на поле против Тюдора, с нами не будет людей из Йорка, не будет множества верных королю северян'. Хэмфри произвел широкий взмах рукой, описывая треугольник, очерченный зажженными вдоль Долины Редмор лагерными огнями.

'Могу добавить, - почти неизбежно, что однажды мы обнаружим себя лицом к лицу с этой совершенно не склонной к святости троицей, но только почему Его Величество сделал для них все настолько чертовски простым?'

У Френсиса не было ответа на данный вопрос. Он оглянулся, окинув взором темнеющую внизу долину, и затем внезапно произнес: 'Хотите увидеть, где мы завтра будем сражаться? Где король намерен расположить наши позиции? Взгляните туда. Видите возвышающийся с южной стороны отрог? Его называют Амбьен Хилл'.

Хэмфри посмотрел солдатским натренированным взглядом и через миг-другой принялся ухмыляться. 'Будь я проклят, но мы же можем справиться довольно просто! Благослови его Господь, но король подумал и выбрал единственное место на этом целиком забытом Небесами поле, которое закроет наши фланги. Тот отвесный склон на северной стороне должен помешать Уиллу Стенли совершить неожиданный удар, а топь на юге отрежет нас от его рожденного в непотребстве братца'. Ухмылка Стаффорда стала шире. 'Людям Тюдора придется сражаться на вершине холма, с солнцем, бьющим им в лицо...все лучше и лучше'.

Подъем духа ощутил и Френсис. 'Тюдор по своей природе не солдат', - сказал он презрительно, - 'но пошел на битву с таковым, с тем, кто обучался на сражениях Эдварда Йорка. А эти выплюнутые преисподней Стенли как никто понимают данную истину, - пока не увидят нас разбитыми, на сторону Тюдора они не перейдут.

Если станет ясно, что герой дня - Йорк, братья кинутся на Генриха, словно почуявшие кровь акулы'.

Хэмфри кивнул. 'Все, что нам нужно утром - это чуточка удачи'. Перестав улыбаться, он посмотрел на Френсиса. 'Удача Эдварда Йорка вошла в предание. Молите Бога, чтобы у его брата везение оказалось не меньшим'.

Дворянин был юн, грядущему сражению предстояло стать первым в его жизни, и молодой человек с мрачной уверенностью понимал, - эти одинокие часы до рассвета ему придется провести в жалком бодрствовании. При пробуждении он испытал удивление, - вероятно, сон наступил, как только юноша рухнул на свой тюфяк. В палатке царил мрак, вокруг раздавалось тихое похрапывание товарищей. Ночь продолжалась, - время еще не пришло. Сквайр пошарил у тюфяка в поисках пары сапог, но удача ему не улыбнулась, поэтому в тьму он пошлепал босым.

Трава встретила сыростью и прохладой, таким же был воздух. Лето проходило последнюю стадию. Молодой человек не задерживался, облегчившись, как можно скорее, он, дрожа, снова нырнул в шатер. Но только юноша завернулся в шерстяные одеяла, в глаза ему попал испускаемый из-под внутренней перегородки свет.

У постели Ричарда все еще горела масляная лампа, а на маленьком алтаре были зажжены свечи. В кругу призрачного света, преклонив колени, стоял король, в руках у него находились четки, губы шевелились. Паренек помедлил, не желая вмешиваться в молитвы, но равно не желая и уходить. Его сильно беспокоило, что Ричарду выпали бдение и одиночество именно тогда, когда до битвы оставались считанные часы.

Прежде чем подойти ближе, он терпеливо дождался, пока король полностью переберет четки, но почти сразу замер, ибо Ричард снова заговорил, и, по мере того, как тихо произносимые слова ясно доносились до юношеских ушей, тот чувствовал практически осязаемое шевеление волосков на кистях и на затылке.

'Благословенная Дева Мария, прошу тебя ныне, пусть в час, когда веки мои нальются тяжестью от смертной мглы, мешающей мне видеть яркость этого мира, а язык перестанет двигаться, чтобы молиться или взывать к тебе, будет тебе угодно вспомнить прежние молитвы и принять мою душу в твоей благословенной вере. Когда смертный тлен так близко, Госпожа, стань моей душе утешением, прибежищем и защитой, чтобы враг из преисподней, созерцать коего страшно, не смог предстать предо мной с совершенными ранее грехами, но дабы грехи эти получили по молитве к тебе прощение и были бы вычеркнуты твоим Благословенным Сыном. Аминь'.

Молодой человек увидел, что Ричард совершает крестное знамение и начинает подниматься, но остался недвижим, как вкопанный, и нем. Он не знал, почему эта молитва должна была так его потрясти, накануне битвы ее мог бы прочесть любой, наверняка, данные слова находят отклик по всему лагерю. Тем не менее, услышав только что прозвучавший текст, юноша похолодел, также осенив себя крестом и воззрившись на монарха расширившимися пораженными глазами.

Ричард встал, но затем, при виде своего дворянина, отпрянул.

'Господи!' Он терпеть не мог демонстрировать, насколько сильно напряжены его нервы, поэтому неловко рассмеялся. 'Имея такую кошачью поступь, Джеффри, вы способны совершать великие ограбления!' Рассмотрев парня внимательнее, король заметил покрывающую кожу того бледность, и голос Ричарда изменился. 'В чем дело? Почему вы не спите, молодой человек?'

Джеффри собрался и, запинаясь, ответил: 'Ваш свет, я...я увидел его, Ваша Милость, и подумал, что вы можете во мне нуждаться...'

Он обладал густой копной волос соломенного оттенка, облупленным носом и загорелым усеянным веснушками лицом, находясь почти в том самом возрасте, в котором Ричард сражался при Барнете. Король окинул юношу взглядом и покачал головой.

'Нет, Джеффри. Идите и поспите, пока у вас есть такая возможность'.

Джеффри продолжал медлить. 'Вы тоже?' - отважился он наконец.

'Да', - ответил Ричард. 'Я тоже'. И пока Джеффри нырял назад за перегородку, Ричард откинулся на походную кровать. Она была узка и не намного мягче высушенной солнцем бесплодной земли под его ногами, но прошлой ночью король находился в собственной, предназначенной для переездов постели на постоялом дворе Лестера, однако, тогда сон также от него ускользнул.

Четки все еще лежали в ладонях. Они представляли собой чудесное произведение искусство, принадлежавшую раньше Анне нитку оправленного в золото перламутра. Заслонившись другой рукой от бившего в глаза света, Ричард осторожно положил их на стол рядом с масляной лампой.

Который сейчас час...три? Четыре? Ночь не отличалась теплом, но рубашка прилипала к спине, и на коже ощущалась липкая влага. Им овладела лихорадка? Или всего лишь усталость от недостатка сна? Он больше не может продолжать в этом духе и обязан обрести силы поверить в свое право. Давно перевалило за полночь, настал понедельник. Двадцать второе августа, восьмой день после праздника Успения Богоматери. Ричард носил корону на протяжении уже почти двух лет, одного месяца и двадцати семи дней и завтра - он точно знал - мог получить ответ, который дать ему был способен лишь Всемогущий. "Dies Irae" (День Гнева - лат.), - прошептал монарх. 'День вынесения Приговора'.

Тьма не рассеивалась, но лагерные огни гасили, и из одеял вылезали, зевая и ругаясь, заспанные люди. Входя в принадлежащий Ричарду руководящий шатер, Френсис не удивился, обнаружив друга на ногах и уже полностью облаченным в доспехи. Принимая кубок с разбавленным водой вином, Ловелл стал свидетелем, как королевские дворяне проверили выполненную работу, желая удостовериться, что латы монарха надежно застегнуты, - не один человек успел поплатиться жизнью за сломанную пряжку или за раскрывшуюся не вовремя скобу. Френсис понимал, что наблюдает за трудом, сделанным с любовью, ибо дворяне суверена смогли вернуть панцирю его прежний блеск, и в свете лампы тот сиял, словно отполированное волной стекло, как уже было при Тьюксбери - на Кровавом Лугу.

Взгляд Френсиса перехватил Роб. 'Дикон только что послал к Томасу Стенли герольда, приказывая ему привести свои войска в королевский лагерь'.

'Он предупредил Стенли, что произойдет с его сыном, вздумай вызванный не подчиниться?' Это был не тот вопрос, который Френсис чувствовал себя вправе задавать, но слишком часто нынешним летом ему приходилось видеть, как Ричард пренебрегает предпримать очевидное для любого другого, поэтому, когда сейчас Роб кивнул, Ловелл ощутил некоторое облегчение.

'Расслабьтесь, предупредил, причем на таком языке, какой даже Стенли не введет в заблуждение'.

Рядом появился юный дворянин, протянувший блюдо с покрытым медом хлебом. 'Мой господин? Не могли бы вы повлиять на Его Королевскую Милость? Он говорит, что ничего не хочет, но так плохо спал прошлой ночью...'

Увидев встревоженный взгляд юнца, Френсис ему улыбнулся. 'Дайте это мне, Джеффри. Посмотрим, что я смогу сделать', - пообещал он и, направляясь к Ричарду, объявил с наигранной дерзостью: 'Ваш завтрак, мой господин. Если не желаете потакать мне, сделайте это тогда ради Джеффри. Парень, похоже, куска в рот не возьмет, пока не увидит, как вы-'

Когда Ричард обернулся, Ловелл остановился на середине фразы, не в состоянии подавить беспокойный вздох. Король выглядел больным, - об этом кричали изможденное лицо, чей сероватый оттенок пробивался даже сквозь плотный загар, и лишившаяся всякого цвета запавшая кожа вокруг глаз.

'Вы же совсем не спали?'

'Напротив, спал', - очень тихо ответил Ричард, - 'час или около того, но если бы я не сомкнул глаз, было бы лучше. Мне снилось...' Он покачал головой и с кривой усмешкой произнес: 'Так заметно?'

Френсис кивнул. 'Дикон, это же не оттого...ну, не из-за той вчерашней неприятности на мосту?'

Лицо Ричарда накрыла тень удивления. Но даже когда он покачал головой, Роб резко спросил: 'Из-за какой неприятности? О чем вы толкуете, Френсис?'

Ловелл позабыл, что Роб не являлся свидетелем происшествия, считая само собой разумеющимся, чтобы кто-то уже упомянул последнему о случившемся. Он поколебался, не в силах определить важность, приписываемую Ричардом пророчеству, и тогда вместо Френсиса пришлось ответить королю.

'Это случилось, когда мы выезжали из Лестера, Роб, на Боу Бридж, втором мосту через реку Соар. Белого Суррейца напугала собравшаяся толпа, и, чуть меня не сбросив, он внезапно отпрянул. Приводя его в чувство, я задел шпорой мостовой борт, и тут же какая-то старушка из народа закричала, заявляя, что увидела мою голову помеченной тем же пятном, а мост - влажным от моей крови'.

Рассказ отличался точностью, чего нельзя было сказать о полноте его честности, - ничего ни в голосе Ричарда, ни в фактическом изложении не передавало окрасившей минуту тревожности - охватившего толпу суеверного страха. Люди отшатнулись от женщины, словно она прокаженная, многие зашептали о ясновидении, вцепившись в крест и четки, тогда как более отчаянные и смелые хлынули вперед, в благоговейном ужасе воззрившись на мост, будто ожидая увидеть промокшие от крови булыжники. Френсис знал, случившееся являлось чем-то вроде распространяющейся как чума мрачной сказки, он ощутил угрюмую уверенность, - к текущей минуте значительная часть их войска слышала уже версию, по крайней мере, успевшую исказиться, поэтому грубо сказал: 'Сгнои Господь эту старую каргу, пропахшую дешевым вином и чересчур подслеповатую, чтобы на собственном лице замечать бородавки, не говоря о картинах иного порядка. Не представляю, зачем я вспомнил об этом, Дикон, понимая, что вы восприняли инцидент пьяным бредом, каковым он и был'.

'Если ты интересуешься, не подумал ли я о ней, как о ведьме, Френсис, то нет. Старушка казалась простоватой, не более'. Ричард грустно улыбнулся. 'Однако, если не так, то случившееся стало самым знаменательным способом Лестера попрощаться со мной!'

'Дикон...' Френсис понизил голос. 'Дурной сон... О чем он говорил?'

Ричард брал один из ломтей покрытого медом хлеба. Сейчас он возвратил его на блюдо нетронутым.

'Мне снился брат', - ответил король неохотно. 'Покойный брат'.

Король перевел взгляд с одного на другого, его глаза рассматривали их лица, точно пытаясь запечатлеть в мозгу черты. 'Вы были мне верными друзьями, никто и никогда не имел товарищей лучше. Я понимаю вашу озабоченность и, если бы то оказалось в моих силах, обязательно рассеял бы вашу тревогу. Но, говоря честно, я не могу. Думаю, вам обоим известны мое отношение к этому сражению и мучающие меня предчувствия. Однако, они не относятся к боязни поражения и смерти'.

'Вы можете рассказать о них нам, Дикон?'

'Я с детства воспитывался в вере, что справедливость не процветает без милосердия, Френсис. Брат же считал иначе, предупредив меня однажды, что милосердие - это слабость, которую ни один монарх не может себе позволить. И он был прав. Семейство Стенли, архиепископ Ротерхэм, Реджинальд Брей, Джон Чейни...Все те, кто сегодня поддерживают этого уэльского мятежника, те, на чье предательство я смотрел сквозь пальцы... Если бы я выбрал вместо прощения наказание, если бы казнил их, как сделал с Вудвиллами, мы не дошли бы до этого...до Редмор Плейн.

Не только своей жизнью должен я рисковать в этот понедельник, но также и вашими, жизнями столь значительного количества людей. Отныне, подобного не повторится, клянусь вам. Если Господу будет угодно даровать мне победу, я совершу все, что следует, дабы обезопасить мое правление. Я покончу с прощением измен и забвением вероломства. Мягкость обеспечивает лишь следующие предательства. И она не является способом, который я когда-либо стремился использовать, будущим, в какое я могу взирать хоть с малейшим ожиданием'.

Роб и Френсис взглянули друг на друга, ни один, ни другой не зная, что ответить. Но Ричард уже отвернулся, направившись встретить только что нырнувшего под завесу шатра разведчика.

'Мы заняли положение на холме, Ваша Милость'. Человек был небрит, его камзол усеивали пятна пота, лицо покрывала бледность, но подаренная им Ричарду улыбка сияла животворным ликованием. 'Уверены, что опередили тут разведчиков Тюдора, но его лагерь до сих пор недвижим. Думаете, нам нужно из христианской доброты выслать глашатая - дать знать, что мы уже ждем?'

Напряжение внезапно ослабло, впервые в течение утра мужчины улыбнулись. Стратегические преимущества занявшего Амбьен Хилл войска были значительны, - Ричард победил, даже не ступив на поле боя.

'Мой господин?' Френсис обернулся и заметил одного из каноников Ричарда. Божьи посланники, обманувшие запрет Писания о 'поражении острием меча' использованием булавы, священники чувствовали себя на месте сражения настолько же в своей тарелке, как и у алтаря. Данный человек был не из их числа. Изможденно худой, с ввалившимися глазами, он напомнил Френсису церковные фрески, виденные тем в соборе Святого Стефана, - требовалось мало воображения, чтобы представить его широко распахивающим руки при первых ударах камнями или принимающим мученический венец со всей возможной страстью истинного фанатика. Воздействие личности вошедшего было таковым, что Френсис и подумать не посмел, когда тот взял его за руку и увлек ко внутренним границам шатра.

'Лорд Ловелл, вы должны поговорить с королем и убедить его изменить свое мнение. Наш суверен заявляет, что не будет слушать мессу и просить Господа о благословении династии Йорков. Он утверждает, что если защищает правое дело, то Всевышний поможет даже без молитв об этом. А если нет, - тогда просить Всемогущего о победе, значит насмехаться над Святыми таинствами мессы и евхаристии'.

Френсис воззрился на священника, а потом на смятую постель Ричарда. Господи Иисусе, смилуйся над ним. Логика Дикона обладала непогрешимостью, сравнимой лишь с ее беспощадностью. И где он набрался такой смелости? Друг жертвовал большим, нежели просто жизнь, заведомый выбор в пользу смерти являлся смертным грехом для христианина, тем не менее, если он не сможет одержать победу, Дикон планирует умереть.

'Мне жаль, святой отец', - ответил Френсис хрипло. 'Я ничего не в силах поделать, однако, вы - способны. Вы можете молиться за него, молиться, чтобы сражение окончилось в пользу Йорков'.

Глаза священника запылали, словно угли. 'Я толкую не об исходе битвы, а о вечном проклятии', - произнес он свирепо, одновременно с внезапным увеличением громкости голосов за перегородкой. И, вместе за следующим за ним по пятам каноником, Френсис поспешил назад в главную часть шатра.

Прижимая его к груди, Джеффри держал принадлежащий Ричарду шлем. Но все остальные взгляды были прикованы к королю и к лежащему в монаршей ладони венку-диадеме - усеянному драгоценными камнями узкому овалу кованого золота. Взяв у Джеффри шлем, Ричард защелкнул овал над забралом.

'Ваша Милость, умоляю вас', - Френсис никогда не слышал, чтобы Джон Кендалл говорил так отчаянно. 'Опасность слишком велика!'

'Ради любви Господней, Дикон, прислушайтесь к нему!' - Роб протянул руку и схватил Ричарда за кисть. 'Нося эту корону, вы притянете к себе все поле! Вы станете целью каждого солдата в армии Тюдора, разве не понимаете?'

Ричард пожал плечами и сделал Джеффри знак помочь ему закрепить шлем. 'Если Тюдор желает мою корону, пусть заберет ее у меня...если сможет', - парировал он хладнокровно, и большая часть находящихся в шатре расхохоталась, - дерзость несла вызов, не имевший ничего общего со здравым смыслом. Угрюмо, но усмехнулся даже Роб. Френсис и священник смотрели на происходящее в молчании, их взгляды были прикованы к окаймляющему шлем Ричарда сияющему золоту.

На дворе было немногим больше 5 часов утра. В мглистом свете наступающего рассвета побледнела последняя из звезд, и небо заволокло дымкой мутного жемчужного оттенка. На востоке горизонт все еще скрывал диск солнца, но казалось, что день сражения станет ясным. Ричард сказал это Джону Говарду, и последний, почти отсутствующе, кивнул в ответ. Он отвечал за руководство авангардом и смотрел вокруг измученным взглядом пастуха, старающегося позаботиться обо всем своем стаде, однако, когда грифельно-серые глаза вернулись к Ричарду, они немного смягчились. Последний являлся довольно молодым, чтобы в свои 32 года приходиться Джону сыном, и во время тихого вопроса: 'Дикон, с вами все будет в порядке?' - в голосе Говарда прозвучала искренняя забота.

'В достаточном порядке'. Но Джон Говард приходился королю другом и имел право на честность, особенно сегодня. 'Я очень плохо спал, Джек', - признался Ричард и с натянутой улыбкой сказал: 'Помню, Писание повествовало о парне, отдавшем право своего рождения за чашку с похлебкой. Конкретно сейчас, полагаю, я бы охотно уступил половину королевства за еще несколько часов сна!'

'Ну, так или иначе, сегодня мы заснем крепко'. Слишком знакомый со смертью, чтобы оказывать ей неподобающее той уважение, Говард часто смущал менее спокойных окружающих, но Ричард считал его колкое чувство юмора забавно бодрящим, и, протянув руку в латной перчатке, положил ее на плечо Джона.

'Знаю, вы будете заботиться об авангарде, Джек. Уверен, вы также позаботитесь и о себе'.

'Уверен, вы поступите также', - сухо ответил Говард. 'Авангард готов занять положение на холме, но Нортумберленд кажется проводящим досуг в отстраивании арьергарда. У вас есть от него известия?'

Ричард кивнул. 'Он хочет оставить своих людей здесь - на обрыве, говоря, что таким образом будет в лучшем состоянии, дабы прийти к нам на помощь, если Стенли решат напасть'.

'Довольно справедливо, но не менее справедливо и то, что он точно не горит желанием выйти против Тюдора на поле. Я не намерен на него клеветать, Дикон, но Нортумберленд - посредственность, чей единственный известный талант заключается в искусстве говорить двусмысленности. Но что тут поделать, носимый им титул - один из самых значимых в Англии. Можете ли вы ему доверять?'

'У нас есть выбор?'

'Нет', - согласился Говард, выплюнув особенно злобное ругательство. 'Это проклятое Нортумберлендское графство никогда не приносило Йоркам удачи. Не забери Нед титул у Джонни Невилла и не верни его Перси, Джонни бы никогда не предал Неда при Донкастере и-'

'Ваша Милость!' Это был спешащий к ним Уилл Кэтсби. 'Из лагеря герцога Норфолка только что выехал в поисках последнего всадник'.

И Говард, и Ричард устремились вперед, но прибывший обнаружил их первыми. Резко натянув поводья, он кувырнулся из седла и преклонил перед герцогом колени.

'Мой господин Норфолк', - выдохнул посланец, - 'мы обнаружили это приколотым к вашему шатру сразу после того, как вы покинули лагерь'. И тут же протянул Говарду лист испачканной бумаги.

'Ну и? Что это, Джек?'

'Ничего, что стоило бы беспокойства', - резко ответил Говард и, не вытяни Ричард руку, смял бы документ до степени дальнейшей нечитабельности.

'Думаю, мне также хорошо бы на это взглянуть', - заявил монарх со спокойной настойчивостью. Лист разгладили, почерк едва поддавался прочтению, словно эти каракули царапали в крайней спешке.

Джек Норфолк, ты не будь своей безумной смелостью погублен,

Твой Дикон-господин крутой - давно как продан, так и куплен.

Ричард смотрел на бумагу в молчании, полностью позабыв и о Говарде, и о Кэтсби. Какое-то время он не чувствовал ничего, совершенно ничего, но, переждав долгий промежуток, его гнев дал о себе знать.

'Дикон, не обращайте внимания', - успокаивающе произнес Джек. 'Они просто стараются разворошить подозрения и задеть нас за живое'.

'Да, но это также и правдиво, нам обоим известна данная истина. При правлении Тюдора Стенли предполагают выиграть намного больше, чем могут сделать когда-нибудь при моем. Думаете, Генрих не обещал им за поддержку солнце с луной вдобавок? Но в чем я клянусь перед всеми святыми, так в том, что цена их предательства будет выше, нежели они рассчитывали, а уж вид уплаты выберу сам'.

Говарду уже приходилось наблюдать разнообразие обличий ярости Ричарда. Требуя смертной казни для Энтони Вудвилла и Дика Грея, он продемонстрировал враждебность, не менее неумолимую, чем дошедший до зеркальной гладкости лед. Уилла Гастингса король отправил на плаху в бешеной вспышке гнева. Но сейчас в его голосе чувствовалось неистовство высшей точки горечи, мощность которой подарила Джону немалую степень удовлетворения. Тревога Говарда о душевном состоянии Ричарда была лишь немногим слабее страха ожидающего их на бранном поле предательства. Иногда ему казалось, что обреченная готовность монарха опасно граничит с безразличием, но в данную минуту Джону подумалось, - ведь неизвестный 'жучок' оказал войску большую услугу, чем мог об этом догадаться.

'Я почти тридцать лет знаю Стенли, Дикон, и, хотя он неспешен с обещаниями, однако, неизменно быстр с исполнением. Если Тюдор в расчете на братьев, вручил им свою жизнь, скорее всего, Генрих полагает обрести взамен удавку палача'.

Ричард обернулся к Кэтсби, зная, что тот уже прочел текст через его плечо и понял основную суть записки. 'Держите это при себе, Уилл. Ее смысл довольно сильно разозлит наших солдат'.

Кэтсби кивнул и, когда к Ричарду подвели Белого Суррейца, отступил назад. Казалось, что скакун ощущает предстоящее ему, - он уже показывал признаки возбуждения, роя копытом землю и пытаясь сбросить сдерживающие его голову ладони. Конь немного успокоился, только почуяв запах Ричарда, но даже тогда пришлось подождать несколько мгновений, прежде чем король сумел на него подняться.

'Дикон, подождите', - Френсис притянул Белого Суррейца настолько близко, насколько посчитал благоразумным, и махнул рукой. 'Там ваш глашатай, тот, кого вы отправляли к Стенли'.

Проплывая сквозь ряды внезапно замолчавших рыцарей, посланец замедлил ход коня до обычной поступи. По его лицу можно было легко все прочесть, и Ричард сразу понял, что привезенная новость не из тех, что хочется услышать.

'Не утруждайте себя спешиванием. Что сказал лорд Стенли?'

'Он сказал...сказал, что это неудобно, Ваша Милость, для него - подчиняться сейчас вашим призывам'.

'Понятно', - ответил Ричард сквозь сжатые зубы. До настоящего момента король продолжал надеяться, что Стенли можно будет принудить сохранить верность принесенной ими вассальной клятве. Для него казалось непостижимым, что человек способен так мало заботиться о жизни собственного сына, поэтому Ричард бросил взгляд в направлении Джорджа Стенли. Лицо последнего не имело ни кровинки, губы медленно растянулись, но ни слова не проронили.

'Вы предупредили его, что сын лорда находится под угрозой топора?' - спросил Ричард, и глашатай с несчастным видом кивнул.

'Тот ответил...' Посланец сглотнул и вспыхнул, словно ответ Стенли каким-то образом на нем отразился.

'Простите меня, Ваша Милость, но это его собственные слова. Лорд произнес: 'Передайте Глостеру, что у меня есть другие сыновья''.

Воцарилась невероятная тишина. Ричард задохнулся. 'Ради Бога, он так сказал? Тогда с настоящего момента у него на одного сына меньше!'

Джордж Стенли осел в руках стражников и начал рыдать. Те неуверенно взглянули друг на друга, совершенно не решившие, как им читать происшедший от Ричарда приказ. Никто не сомневался, что он желал казнить Стенли. Но имел ли король в виду выполнение наказания сию же минуту? Или намеревался отложить его до окончания сражения? Представлялось невозможным искать дальнейших разъяснений. Ричард уже повернул Белого Суррейца, и все в лагере вокруг них пришло в движение. Стражники обменялись смущенными взорами, а потом принялись спорить, не в силах прийти к выводу, что станет большим преступлением, - чрезмерно отложить казнь или скороспело ее выполнить. Стенли опустился на колени, но, тем не менее, он не молился. 'Прокляни его Бог', - плакал молодой человек, - 'Прокляни его Бог', но кого Джордж подразумевал - Ричарда или отца - не знал никто.

Среди приставленных к Стенли стражников, взирающие на немедленную расправу с благосклонностью показали себя наиболее убедительными. Он же уже признал совершенное предательство, доказывали они, более того, разве может кто-нибудь вспомнить, чтобы король впадал в такую ярость? Стенли резко поставили на ноги, и один из солдат отправился искать импровизированную плаху. Именно в эту минуту перед ними натянул поводья коня сэр Уильям Кэтсби.

Солдатам тут же пришло в голову, что решение проблемы само пришло в руки, и они поспешили прибегнуть к совету Кэтсби, совершенно довольные перекладыванием ответственности со своих плеч на плечи человека, имеющего серьезный статус. Тот долго молчал, безмятежно рассматривая осужденного.

'После', - ответил он, в конце концов, и Джордж Стенли снова всхлипнул, на сей раз испытывая облегчение от негаданной отсрочки.

Из-за свойственного полю битвы рельефа войско йоркистов развернуло свои колонны поперек Амбьен Хилл. Джек Говард должен был начать приступ во главе авангарда. Задачей Ричарда становилось отстраивание центра сражения позади людей Говарда, при необходимости усиливая передовой отряд солдатами из середины армии. Нортумберленд оставался на отроге с арьергардом, наблюдая за движением со стороны Стенли.

Когда силы Тюдора направились на Редмор Плейн, солнце еще низко лежало на востоке. Их авангард вел человек, впервые противостоявший Ричарду четырнадцать лет назад - при Барнете, граф Оксфорд. Он единственный из командиров Тюдора обладал богатым военным опытом.

Для Генриха Тюдора битва началась сложно. Его разведчики не обнаружили на южной стороне от Амбьен Хилл трясины, и, чтобы избежать затягивания в нее, авангард был вынужден резко откатиться на север. Если бы Джон Говард решил в этот критический момент вести передовой отряд йоркистов вниз по Амбьен Хилл, результатом бы оказался сокрушительный разгром. Но более осторожный военачальник, чем Ричард, Говард подумал, что стоит придержать силы и дождаться, пока на помощь подоспеет йоркистский центр, и сражение открылось обменом зажженными стрелами, подкрепляемыми пушечной пальбой.

Оксфорд перестроил свою линию, поведя людей на атаку на передовой отряд йоркистов. Знамена с Серебряным Львом Говарда взметнулись на ветру, трубачи дали сигнал к наступлению, и авангард двинулся с откоса встречать противника. Последовала свирепая рукопашная драка. В небе еще выше поднялось солнце, и долина превратилась в покрытое кровью и смертью ристалище.

Генрих Тюдор не имел ни малейшего представления о ведении боевых действий. Также он не обладал ложной гордостью и был совершенно доволен возможностью оставаться позади рядов, отдав сражение своим капитанам уэльских и французских полков.

Реджинальд Брей сидел на коне в нескольких ярдах от личной охраны Тюдора. Генрих избрал для себя выгодное положение на возвышении к востоку от Сенс Брук, и его рыцари могли следить за ходом битвы, словно бы наблюдали за поставленной лично для них пьесой. По большей части, они являлись зрителями, вряд ли мечтавшими об участии и не желавшими вручать собственную судьбу в чужие руки, хотя сосед Брея и тревожился наравне со своим старающимся сгрызть узду скакуном.

'Чувствую себя здесь настолько же чужим, насколько может чувствовать девица в публичном доме Рамсгейта', - пожаловался он. 'Дело продолжается уже час, а мой меч все еще не окроплен кровью, и, кажется, таковым и останется'.

Подобные ощущения были абсолютно Брею чужды, сам он презирал вид деятельности, позволяющий слишком значительную роль играть удаче. Реджинальд испытывал к Джону Чейни симпатию. Тот представлял из себя добродушного верзилу, человека, чьи размеры снискали ему неизбежное наименование 'Маленьким Джоном', никак, при этом, не влияя на работу его мозга, поэтому Брей огрызнулся: 'Ради любви Господней, Джон! Наши жизни висят на тончайшей из ниточек, - на слове Стенли - а все, что вы можете делать - сетовать на невозможность наколоться на копье какого-нибудь йоркиста!'

Как большинство здоровяков, Чейни имел почти не воспринимающий оскорбления характер и просто снисходительно рассмеялся. 'Последнее о чем я думаю, это о том, как устроиться на боевом вертеле, Редж!'

Брей больше не слушал. 'Вы взглянете на этого сумасшедшего?'

'Глостера? Он снова участвует в битве?'

Брей кивнул, указав в сторону далекой фигуры на белом скакуне. 'Он, должно быть, абсолютно свихнулся. Какую пользу принесет ему победа, если смерть помешает ей насладиться?'

'Каждый раз, как он спускается по склону, кажется, что передовой отряд йоркистов набирается воодушевления, а для меня такое положение видится стоящим смертельного риска', - опять расхохотался Чейни . 'Я могу рассмотреть эту корону даже на разделяющем нас расстоянии, она как маяк для любого лучника в рядах Оксфорда. По мне, нервы у Ричарда чертовски толще, чем у самого бесшабашного пирата-дикаря!'

Брей вонзил шпоры в бок своего скакуна, и испуганное животное ринулось вперед, прочь от громадного гнедого Чейни. Он был не в настроении слушать болтовню последнего, - вскоре тот примется обсуждать Глостера, - например, как хорошо король управляется с мечом, словно собравшиеся заняты чертовски глупой рыцарской игрой. Неужели Джон не понимает как отчаянно их положение? Если эти выплюнутые преисподней Стенли не проявят себя, как обещали, пришедших с Тюдором разобьют. Глостер ведет число, которому ничего не стоит снести их с лица земли, - он уже направил четыре или пять тысяч навстречу передовому отряду Оксфорда, однако, у него все еще наполовину не задействован центр и другие три тысячи под руководством Нортумберленда на обрыве. Уже дважды в лагерь Стенли посылались срочные сообщения, но братья продолжают стоять. Будто проклятые Господом стервятники, питающиеся лишь мертвечиной.

'Редж! Редж, внизу - на поле! Я вижу, как спускается знамя Норфолка! Иисусе, вы думаете...?'

Джон Говард был мертв. Новость посеяла в рядах йоркистов потрясение, и утратившие присутствие духа люди из авангарда принялись отступать. Ричард тут же бросил в бой свои запасы, послав к Нортумберленду за поддержкой как центра, так и передового полка.

Ричард остановил Белого Суррейца в самой тени своего знамени. Он невидящими глазами посмотрел вверх - на клыкастого Белого Вепря и Розу в лучах Солнца брата, после чего бросил поводья ближайшему находящемуся рядом человеку. Вылетев из седла, король пошатнулся и упал бы, не случись рядом рук, подхвативших его и удержавших на ногах.

'Дайте мне воды', - вздохнул Ричард, но даже эти несколько слов причинили ему боль, настолько сорвано было его горло. Кто-то протянул флягу, монарх поднял забрало и начал пить, пока не подавился, отплевываясь таким же количеством воды, какое уже успел проглотить.

'Нортумберленд?'

Окружившие Ричарда покачали головами. 'Еще нет новостей, Ваша Милость'.

'Пошлите к нему снова', - велел король, тяжело дыша, как бы не старался, ему казалось, что он не может заполнить легкие достаточным количеством воздуха, а когда прикрыл глаза, под веками вспыхнул пробивающийся сквозь ресницы свет, создавая кружащийся вихрь раскаленного движущегося цвета.

'Дикон, вы хромаете'. Это был крепко взявший его под локоть Френсис.

'Колено...Я как-то повредил колено. Думаю, по нему пришелся удар...' Внизу, на поле сражения, руководство передовым отрядом перешло к сыну Джона Говарда. Джек мертв, думал Ричард, он мертв, и слова для него ничего не значат, опускаясь тяжелыми камнями в изнуренную бездну, которой стал его разум.

'Это словно гнетущий хмель, Френсис', - прошептал монарх. 'Помоги мне Господь, я так устал...'

Начал раздаваться крик, с северного направления прибыл всадник. На его рукаве сиял Серебряный Полумесяц Перси, гордая эмблема надменного рода. Ричард не двинулся, ожидая, чтобы посланец Нортумберленда к нему подошел.

'Ваша Милость...' В глазах приехавшего плескалась тревога, он смотрел не в лицо Ричарду, а на залитых кровью львов и лилии, украшавшие королевский плащ. 'Мой господин Нортумберленд велел мне сказать вам, что он сожалеет о невозможности исполнить сейчас ваше приказание. Мой господин объясняет, что ему лучше остаться на обрыве, дабы при необходимости направиться против Стенли'.

В этом не было ничего удивительного. Скорее всего, он и не ждал другого ответа, словно каким-то образом знал, что подобным и закончится. Предательство порождает предательство. Ричард отвернулся.

'Ваша Милость, я отыскал его!'

Ричард не сразу узнал Бретчера, молодого разведчика, целую жизнь тому назад принесшего известие, что Амбьен Хилл теперь во власти йоркистов. На его лицо, запекшееся высохшей кровью, легло выражение ожесточения, поперек переносицы вверх к линии волос протянулся напоминающий метку Каина глубокий рубец. Однако сияющие радостью глаза поражали своим возбуждением.

'Я отыскал его для вас', - повторил он ликующе. 'Я отыскал Тюдора!'

Внезапно к посланцу Нортумберленда подскочил Роб и схватил того за воротник куртки. 'Вы вернетесь к вашему господину и донесете до этого рожденного в непотребстве Перси, что люди в Йоркшире относятся к Ричарду Глостеру, как к одному из них! Господь мне свидетель, они запомнят Перси его предательство, они запомнят ему Редмор Плейн!'

Брэкенбери и Ратклиф кинулись встрять между мужчинами, тщетно пытаясь умерить гнев Роба. Эмблема посланца оторвалась и перешла в его ладонь, он бросил ее на землю, отшвырнув от себя с непристойным ругательством. Френсис взглянул на символ, представлявший Серебряный Полумесяц Нортумберленда.

'Та ведьма на мосту', - произнес медленно Ловелл, - 'бормотала также о луне, советуя остерегаться, если с ней произойдут изменения'.

Хэмфри Стаффорд подошел и встал рядом. 'Мы говорим о государственной измене, Френсис, а не о колдовстве. Но если надеемся спасти что-нибудь в данном разгроме, лучше двигаться быстро. Возможность одержать победу только что ускользнула, хвала тому трусливому чудаку на вершине склона. Скажите это королю, Френсис, напомните ему, сколь много солдат сразятся за него к северу от Трента'.

'Сэр Хэмфри говорит правду, мой господин'. Чувствуя себя в доспехах неудобно, Джон Кендалл споткнулся на подходе и вцепился Френсису в кисть. 'Побеседуйте с королем. Заставьте его понять, что нет надобности все решать одной битвой, что ему не следует разменивать свою жизнь зазря'.

Френсис перевел взгляд с одного лица на другое, но на каждом увидел одинаковую тревогу. 'Сделаю, что могу', - промолвил он мрачно.

Ловелл обнаружил Ричарда и Бретчера на гребне холма. Когда он подошел, король обернулся и указал в направлении северо-запада.

'Вон там, Френсис, видишь знамя? Дракон Кадвалладера. Генрих Тюдор, так называемый Король'. Ричард взглянул на друга и улыбнулся. 'Всевышний все-таки меня не оставил'.

Френсис подошел ближе, его карие глаза впились в голубые Ричарда. 'Дикон. Дикон, вы хоть соразмеряете степень опасности?'

Улыбка монарха не дрогнула, неожиданное оживление его лица поражало, но Френсис почему-то не нашел это убедительным.

'Да', - с готовностью ответил Ричард, - 'но данная опасность стоит того, чтобы ей подвергнуться. Он совершил грубейшую ошибку, Френсис. Он остался на месте, когда боевые ряды от него отошли'.

К ним уже присоединились остальные - Роб, Дик Ратклиф и Уилл Кэтсби. Последний взирал на монарха в крайнем недоверии. Слишком взволнованный, чтобы придерживаться такта, он выпалил: 'Вы не можете толковать о приближении к Тюдору, Ваша Милость! Добираясь до него, вы непременно окажетесь в окружении полка Уилла Стенли! Если он решил двинуться против вас, тогда и в преисподней не найти заступника!'

Ричард скользнул по Кэтсби взглядом наскоро и без интереса, будто его речь прозвучала на не вполне доступном королевскому пониманию языке. Когда он заговорил, то обратился к Ловеллу.

'Со смертью Тюдора сражение завершится. Ты понимаешь это, Френсис? Иного пути положить происходящему конец не существует'.

Ричард не стал ждать от друга ответа, дав знак, чтобы к нему подвели Белого Суррейца. Скакун был взмылен, каждый вздох приносил с собой пену, грудь и бедра защищала переставшая переливаться и запачканная кровью и пылью броня. Но когда монарх коснулся луки седла, конь выжидательно задрожал, и, как только он ощутил, что Ричард закрепился в седле, то затанцевал на притоптанной траве, горя желанием пуститься в бег.

Ричард погладил скакуна по шее. Никогда ему не доводилось чувствовать себя с животным настолько единым целым. Словно биение пульса коня и его смелый дух влили жизнь в королевские истощенные запасы. Он заметил, что усталость исчезла, боль, синяки и страдание канули в Лету. Люди вокруг внезапно приобрели четкие очертания, солнце и небо образовывали над их головами ослепительный лазурный фон, в котором двигались и кружились птицы, будто перенося по нему свидетельства о разворачивающемся внизу сражении. Ричард поднялся в стременах, - от крика его голос охрип и осел, и королевские рыцари обступили своего суверена ближе, напрягая силы, чтобы расслышать.

'Битва абсолютно проиграна. Для победы осталась всего одна возможность. Тюдор находится в пределах досягаемости, защищаемый исключительно личной охраной и рыцарями. Но этот план значит движение на виду у полка Стенли. Я не приказываю кому-либо его осуществить, напротив, я спрашиваю. Кто поедет со мной на поиски Тюдора?'

Единственный звук, который Ричард мог услышать, исходил от Белого Суррейца. Скакун фыркнул, скрипучими глотками громко втянув воздух в легкие. Собственное дыхание короля едва ли отдавалось в его ушах менее затрудненным. А потом кто-то воскликнул: 'Верность меня связывает!' Это было личным девизом монарха, принятым им в возрасте шестнадцати лет наперекор противоречащим друг другу претензиям на его сердце. Верность связывает меня. Другие тотчас подхватили слова, распевая королевское имя и боевой клич династии - 'Ричард и Йорк!' И вот склон взорвался действиями. Мужчины подзывали коней, защелкивали забрала, хватали копья и мечи. Те, кто, не задавая вопросов, согласились, - его дело - правое, а претензия на корону - справедлива. Залог доверия, при необходимости, готовый на кровавую выплату.

Сквозь пятно слез Ричард увидел стоящего у его стремян Френсиса. Он наклонился, принял протягиваемое тем копье и слегка прикоснулся им к плечу Ловелла, словно посвящая друга в рыцарство.

Король не испытывал надобности в шпорах, он просто чуть тронул голову Белого Суррейца. Растягивая шаг и размахивая гривой с хвостом, будто развевающимися на ветру посеребренными знаменами, скакун сразу рванул вниз по склону холма. Слева - запылала битва. Справа - продолжалось наблюдение Уилла Стенли и его облаченных в алые куртки чеширцев. Впереди лежала плоская земля Редмор Плейн с далеким драконом на флаге Генриха Тюдора.

Белый Суреец моментально обогнал остальных коней. Скакун Френсиса отступал, он беспощадно пришпоривал его, но был не в силах сравняться с опаляющей скоростью молочного красавца. Ловелл больше не слышал звуков сражения, неотрывно впившись взглядом в полотнище с Белым Вепрем Ричарда.

Они уже находились довольно близко, - Френсис мог видеть в лагере Тюдора замешательство. Люди бегали в поисках своих коней, наскакивая друг на друга и напирая вперед, чтобы сомкнуть ряды вокруг господина. Десятка два или около того пехотинцев были поставлены на страже, - солдаты взирали на приближающихся рыцарей, словно не в состоянии осознать очевидное с помощью собственных глаз. Пехотинец не мог сравниться с вооруженным рыцарем, это знание являлось доступным каждому, кто бросался прочь от атаки.

Френсис увидел оставшегося на месте и, с безрассудной отвагой, направил в его сторону копье. Белый Сурреец отклонился и промелькнул мимо. Человек умер задолго до того, как Ловелл до него добрался, совершенно лишившись головы от одного взмаха меча.

Рыцари двора Тюдора ринулись отражать йоркистское нападение. Френсис увидел несущегося на Ричарда всадника на гнедом коне, человека таких размеров, что Ловелл понял, - им может быть только Джон Чейни из Шеппи. Он закричал, но Ричард уже обернулся навстречу атаке Чейни. Тот взмахнул булавой размером с утреннюю звезду, обрисовав в направлении золотой короны широкую дугу, - унизанный шипами шар разрубил воздух и чуть не задел забрала Ричарда. Чейни резко дернул своего скакуна кругом и замахнулся для второго удара. Прицел монарха оказался точнее. Его копье вонзилось противнику прямо в грудь. Мощность удара расколола наконечник копья, и Ричард пошатнулся в седле, но тем временем вражеский скакун встал на дыбы, и Чейни опрокинулся назад, грохнувшись о землю со всей силой срубленного дуба. Все окружавшие Френсиса люди закричали от радости.

Слева от Ловелла появился всадник. Он замахнулся для удара, но промазал. Следующий взмах Френсис отразил мечом и пустил коня дальше. Впереди замаячил флаг с драконом, и Ловелл вдруг понял, - они одерживают верх, их отчаянное предприятие вот-вот окончится победой. В его мыслях не было никакой согласованности, только благоговейное осознание, что Ричарда отделяют от Тюдора всего лишь несколько ярдов, а когда друг их преодолеет, противник окажется покойником. Рыцари Тюдора тоже это понимали, бросившись наперерез королю. Френсису еще не приходилось видеть Ричарда в сражении таким, - он прорубил себе дорогу с целеустремленной яростью, сопротивляться которой не представлялось возможным.

Охрана Тюдора неистовствовала. Его знаменосец развернулся и пришпорил своего коня в направлении Белого Суррейца, поднимаясь из седла для удара. Ричард свернул, и размах пришелся по косой на доспехи королевского скакуна. Монарх взял боевой топор и всадил оружие знаменосцу в горло. Лезвие пробило латный воротник со смертоносной легкостью, что сразу повлекло милосердно быструю гибель. Топор Ричарда взметнулся во второй раз, и Дракон Кадвалладера рухнул в пыль.

Йоркистский рыцарь, кренясь, приблизился к скакуну Френсиса, почти сшибая коня на колени. Ловелл узнал животное прежде, чем разглядел всадника, лошадь отчетливо выделялась своим каштановым цветом, льняными гривой и хвостом и являлась любимым скакуном Роба. Тот потянул за уздцы, пытаясь отстранить от Френсиса обезумевшего коня.

'Стенли движется!' - заорал он. 'Поезжайте к Дикону и предупредите его!'

Френсис безрассудно рванул забрало вверх. На них обрушивалась лавина в красном - сражающиеся на стороне Стенли чеширцы в капюшонах.

'Господи, нет!' Это был еще не страх, отнюдь, - только ошеломленное неверие. Все вокруг него оборачивались, вопили и извергали проклятия. Благодаря подходящему к ним подкреплению, осаждаемые телохранители Тюдора начали отступать, - отыскать Генриха Ловелл уже не мог.

Ричард находился на расстоянии нескольких ярдов, он также развернул своего скакуна. Одиночество друга поразило Френсиса, будто нанесенный физически удар. Выкрикивая его имя, Ловелл пустил коня вперед. Его четырехногий приятель нарастил скорость, меняя направление, чтобы избежать в траектории скачки столкновения с уже мертвым конем, и разбил себе берцовую кость. Френсис явственно слышал, как ее хруст. Времени отреагировать у него было, он не смог даже закричать. Земля ушла из-под ног, и Ловелла сбросило.

Он приземлился на спину, от силы удара в теле вибрировала каждая кость. В потрясении Френсис несколько мгновений лежал неподвижно, в ушах раздавался оглушительный звон, а на лице ощущалась теплая влага. Ослепленный и ошеломленный, он попытался подняться и, в панике, задергал шлем, пока не стащил его с головы и не ощутил в ладонях. Стирая кровь, Ловелл мог снова видеть и, внезапно вновь обретя сознание, все вспомнил.

Непонятно как, Френсис поднялся. Он остался в одиночестве, - сражение обошло его стороной. Но, когда Ловелл нагнулся вперед, на окружающих Ричарда рыцарей тронулась конница Стенли, - менее сотни человек оказались лицом к лицу с двумя тысячами всадников. Это было то же самое, что наблюдать за сносящей все на своем пути снежной лавиной, которая сейчас пожирала его друзей.

'О, Господи, нет, Господи...' Френсис снова упал и опять встал на ноги. Знамена Ричарда продолжали развеваться - Святой Джордж и Белый Вепрь, но стоило Ловеллу к ним направиться, как флаги пропали из поля зрения, утонув в поднявшемся алом наплыве. Френсис выругался, всхлипнул и затем заметил Белого Суррейца. Скакун встал на дыбы, его передние копыта молотили воздух, а зубы обнажились, словно у огромного взбесившегося пса.

'Дикон! Господи, нет!' Ричард был плотно окружен рубившими его со всех сторон солдатами Стенли. Он потерял свой топор и отбивался мечом, держа тот обеими руками и маша им, словно косой, по мере того, как все больше и больше людей схватывалось друг с другом, чтобы добраться ближе для возможности его поразить, ударяя по королевским доспехам булавами и алебардами. Неистовствуя от ужаса и ярости, Белый Сурреец снова поднялся на дыбы, и Френсис увидел, как вверх взметнулась направленная для выпада пика, прицелившаяся в незащищенное брюхо животного. В агонии скакун заржал и тяжело обрушился на землю, увлекая за собой и Ричарда. Поверженного монарха сразу обступили люди Стенли.

Не в силах принять только что увиденное, Френсис продолжил сражаться, регулярно падая, но больше не чувствуя боли. Из общей схватки на него вылетела лошадь, и Ловелл инстинктивно схватил ее за свисающую узду. Удар полностью повредил на глазах животного защиту, но оно чудесным образом осталось на ногах, а вес брони подействовал на создание, будто якорь, позволив резко его остановить. Какое-то время Френсис мог только лежать на луке седла, тяжело облокачиваясь на сильный конский бок. Само седло беспощадно измазалось красным, кровью окрасилась даже грива. Френсис воззрился на кровь, а потом на коня, отчетливо выделявшегося в общей массе гнедого с льняными гривой и хвостом. Узда проскользнула сквозь пальцы, и Ловелл упал навзничь.

Френсис сгруппировался вправо, увидев, что прочь от резни начавшейся битвы пришпорил скакуна рыцарь. При виде Ловелла рыцарь резко изменил направление своего движения, поскакав прямо на него. Падая, Френсис утратил одновременно и меч, и копье, кроме кинжала, оружия у него больше не было, но он не дернулся, чтобы вынуть его из ножен, просто стоял и смотрел на приближающегося рыцаря.

'Френсис!'

Ожидая выпада мечом, он моргнул и непонимающе взглянул на неизвестного противника, называющего его по имени. Забрало незнакомца приподнялось, - находящееся внутри лицо было пепельно бледным и хорошо знакомым.

Хэмфри Стаффорд схватил на лошади Роба узду и протянул ее Френсису. 'Сможете сами подняться? Ради любви Господней, Френсис, поторопитесь!'

Ловелл потянулся было к поводьям, но резко остановился. 'Меч...Мне нужен меч'.

'Френсис, для этого уже слишком поздно'. Хэмфри метнул взгляд через плечо и затем выпрыгнул из седла. 'Вот так, разрешите мне помочь вам. Обопритесь на меня'.

Френсис обернулся. 'Сражение...'

'Все кончено, Френсис. Он мертв. Они все мертвы. Кончено'.

Френсис покачал головой. 'Нет', - ответил он. 'Нет'.

Глава двадцать девятая

Шериф Хаттон, август 1485 года

Сесилия подняла свою свечу и посмотрела на кузена. Во сне Эдвард выглядел намного моложе десяти лет, создавая впечатление, что его сны по тревожности близки часам бодрствования днем. Лицо отдавало восковой белизной, ресницы изумляли прозрачной влажностью. Она протянула руку и притронулась к льняным волосам. Смилуйся над ним Господь, как же мало любви в жизни мальчика. Не удивительно, что ребенок так всецело отдал сердце Анне. Перенесенная боль продолжала требовать исцеления, он не переставал горевать по ней. А сейчас, не прошло и полугода, его дядя тоже скончался, и что отныне с ним станет?

Это был не тот вопрос, на который Сесилия могла ответить. Она знала лишь, что беспокоится за него, за них за всех - в управляемой Генрихом Тюдором Англии.

Минуло уже почти пять дней, с тех пор, как в Шериф Хаттон пришли его солдаты. Сесилия все еще пребывала под властью потрясения, не в силах поверить, что Тюдор победил, а дядя погиб. Ни один из английских королей не погибал в сражении со времени Завоевания страны. Как такое произошло? Как Бог позволил свершиться подобному?

Она отошла от кровати Эдварда и тихо прикрыла за собой дверь. Было поздно, но девушка не желала подниматься в разделяемую ею с сестрой комнату. Завтра им предстоит уехать в Лондон, поэтому пусть Бесс проведет эти последние часы в одиночестве, вдали от чужих глаз. Сесилия молила бы Бога о возможности сделать больше.

Но Бесс внезапно стала чужой. Ее чувства, всегда согревались солнцем, распахиваясь навстречу свету и ветру, так было с самого раннего детства. Но сейчас казалось, словно все испытываемое сестрой остекленело, застыло подо льдом противоестественного безразличия. Она не плакала по дяде, не молилась. Лишенная слез и напряженная, Бесс укрылась в заморозившейся тишине, которую никто не смел пробить, даже сестра.

Как бы мало Сесилия не могла совершить для Бесс, для своего кузена Джонни она была в силах сделать еще меньше. Девушка тоже потеряла отца в четырнадцать лет и всем сердцем переживала за парня, но когда она стремилась его успокоить, тот в ответ просто на нее смотрел. Как только Джонни услышал известия о Редмор Плейн, то принялся бродить вокруг замка, будто привидение, недоступный и онемевший. Сесилия старалась не думать о том, что готовит ему завтрашний день.

Покинув спальню Эдварда, она встретила на лестнице одного из солдат Тюдора. Он с почтением поприветствовал Сесилию, позволив ей пройти без ответа, но принцесса могла почувствовать на спине его взгляд, пока поднималась, зная, что другой такой же будет наблюдать за ней, дабы убедиться в ее входе в спальню и в надежности своего об этом отчета.

Замечательно, пусть следят. Пусть смотрят, как она заходит в комнату кузена. Сесилии безразлично. Пламя свечи загасил неожиданный сквозняк. Девушка никогда раньше не боялась темноты, но вдруг поежилась, нащупывая путь по стене, пока, таким образом, не добралась до двери. Сесилия не стала стучать, отодвинув засов и проскользнув внутрь.

Находящиеся там трое мужчин пораженно обернули к ней лица. Кузен Сесилии, Джек де Ла Поль, граф Линкольн, господин наместник Ирландии и наследник династии Йорков. Рядом стоял поджарый седеющий человек средних лет, его смуглое лицо хранило память об ударе ланкастерского клинка, шрам сразу приковывал все взгляды, прорезав скулу белеющим и со временем зарубцевавшимся следом. В тени скрывался его более моложавый товарищ, с волосами, яркими, как только что пролитая кровь, и с покоящейся на испачканной белой повязке правой рукой.

Сесилия не обратила на него внимания, как и на своего кузена, обратившись исключительно к человеку со шрамом. 'Управляющий замка сообщил мне, что вы здесь. Вы, должно быть, Томас Рангвиш. Вы же прибыли рассказать моему кузену о сражении, правда?' Она не дождалась ответа, направившись к нему. 'Я хочу, чтобы вы рассказали и мне, господин Ранвиш. Я...' Сесилия сделала глубокий вдох. 'Я имею право знать'.

Мужчины обменялись взглядами. Она увидела, как кузен Джек кивнул, после чего позволила усадить себя на стул. Молодой человек с огненными волосами отправился налить им всем вина. Сесилия с благодарностью взяла кубок, крепко обхватив его ножку пальцами, чтобы замаскировать тем самым дрожь. Девушка совершенно не желала, дабы они поняли, как сильно она боится услышать то, что ей собираются поведать.

'Как у вас получилось добиться, чтобы стража вас пропустила, господин Рангвиш?'

'Мне предоставили пропуск, моя госпожа'. На дворе стояла предвещающая раннее наступление зимы холодная ночь, и Рангвиш ближе придвинул стул к камину. 'Генри Тюдор отправил в Йорк посланника, дабы заявить свои права на английскую корону. Генрих Седьмой Божьей Милостью...' Он наклонился и очень прицельно сплюнул на плиты пола. 'Однако его человек - Котем, одного этого имени достаточно, чтобы опасаться впустить такого в город, в страхе, как бы он не принялся вырывать ногу за ногу...а он это может. Так вот этот Котем, скрываясь от посторонних глаз на постоялом дворе близ Эрмин Роуд, передал весточку лорду-мэру Ланкастру и городскому совету - искать его там. Мы так и сделали, заверив, что храним местонахождение Котема в тайне. В ответ я попросил права допуска в Шериф Хаттон, дабы посовещаться с вашим кузеном, графом Линкольном'.

Затем он обернулся и указал на третьего мужчину. 'Это Джон Спунер, йоркский сержант при булаве. Когда Нортумберленд, - сгнои его Господь, - не издал к горожанам воззвания взяться за оружие, мы отправили Джона в Ноттингем, к королю Ричарду. Направив послание назад в Йорк, он сопровождал короля на юг...к Редмор Плейн'.

Под прицелом всеобщего внимания Джон Спунер вспыхнул и начал нервно теребить свою повязку. 'Противно рассказывать'. Почти неслышно. 'Если вы хотите знать, почему погиб король Ричард, могу ясно объяснить одним словом...предательство'.

В комнате воцарилась тишина. Джек и Сесилия ждали. Спунер плеснул в свой кубок вина, но пить не стал. В конце концов Рангвиш наклонился вперед. 'Продолжай, парень'.

Спунер кивнул, мрачно произнеся: 'Если бы он только отступил на север сразу, как увидел, что битва проиграна...весь Йоркшир бы сплотился вокруг короля. Но Его Величество решил, вместо этого, рискнуть, добравшись до Тюдора. И приблизился настолько близко, насколько возможно, - на расстояние взмаха меча...' Его голос дрогнул.

Снова молчание. Сделавший слишком большой глоток Томас Рангвиш закашлялся. 'Это было убийством, а не честной битвой. Из друзей короля Ричарда в резне на поле выжил один виконт Ловелл. Он и сэр Хамфри Стаффорд нашли убежище в Колчестере. Остальные погибли вместе с монархом, все храбрецы, как...' Он снова выпил. 'Этот ублюдок Стенли нашел корону короля Ричарда...потом. Она закатилась под куст боярышника и была совершенно измята-' Он резко затих. Нащупывая свой носовой платок, Рангвиш отвернул от слушателей лицо. Но затем, презрев уловки, вытер глаза и высморкался, хрипло заявив: 'Нечего стыдиться скорби о друге...'

В последнем слове таился осознанный вызов, словно он опасался вести себя свободнее, чем это полагалось. Но ни Сесилия, ни Джек не подумали с ним спорить. Они знали, что Ричард гордился бы, услышав, как Рангвиш называет его другом.

На время установилась тишина, - молчание объединило горюющих по слишком живому в их памяти человеку. Сесилия поднесла к лицу ладонь и смутно удивилась, обнаружив ее влажной. 'Вы должны мне рассказать', - попросила она, и прозвучавший голос умоляюще задрожал. 'Мне ничего не известно о сражениях. Гибель моего дяди...Она была скорой?'

Опять долгая пауза, после которой Спунер кивнул. 'Очень скорой, моя госпожа'. Но ни один из присутствующих мужчин не смог посмотреть ей в глаза. Сесилия откинулась на спинку стула, вцепившись похолодевшими пальцами в его подлокотники, девушку знобило, сильно знобило. Прежде чем она смогла заговорить, Томас Рангвиш поспешно произнес: 'Вам должно быть известно, что доктора Стиллингтона арестовали, Тюдор отдал приказ как раз в день битвы. Двумя днями позже его привезли в Йорк, чтобы забрать оттуда в Лондон, в Тауэр. Доктор находится в плачевном состоянии, абсолютно помешавшись по причине свалившихся на него бед. Мы сделали, что могли, наш лорд-мэр настоял, чтобы ему позволили остаться в городе еще на несколько дней. Но мы лишь оттягиваем неизбежное...'

Внезапно Джек встал. 'Благодарю вас обоих за визит ко мне. И за подтверждение, что я уже нахожусь под подозрением...что мне лучше примириться с Господом, пока для этого еще есть возможность. Смею сказать, что, учитывая все прегрешения, за которые мне следует ответить, я буду нуждаться в большем количестве времени, нежели большинство людей'.

Это была игривая попытка пошутить, пропавшая, тем не менее, втуне. Сесилия издала еле различимый звук, но быстро затихла. Спунер уставился на свои ладони. Но Рангвиш покачал головой.

'Нет, мой господин, может статься, что нет. Преданность Йоркам не погибла с королем Ричардом при Редмор Плейн. Большая часть населения страны до сих пор держит сторону вашей династии. Тюдор знает об этом, и, каким бы ни был, но он не глупец. Котем сказал нам, что если вы пожелаете присягнуть Тюдору на верность, он пощадит вашу жизнь и, вероятно, даже найдет для вас место в своем правительстве'.

Джек натянуто усмехнулся. 'На какой период времени?'

На это ответил Спунер. 'Предъявить вам обвинение в государственной измене он не может, мой господин. В сражении вы не участвовали и за короля Ричарда не бились'.

'Но...но как может Тюдор обвинять кого-либо в государственной измене?' Потрясенная, Сесилия переводила взгляд с одного мужчины на другого. 'Он не в силах лишить гражданских и имущественных прав никого из сторонников моего дяди. Ибо, как могут воюющие за помазанного короля люди, быть обвинены в предательстве?'

'Очень просто, моя госпожа', - с горечью ответил Рангвиш. 'Тюдор решил отсчитывать свое правление со дня накануне битвы при Редмор Плейн!'

В ошеломлении Сесилия не сводила с него глаз. 'Но он, конечно же, этим не отвертится? Подобное так откровенно противозаконно, так несправедливо...'

'Несправедливо?' Спунер не мог больше сдерживаться. 'Вы считаете, что подобные Тюдору и семейке Стенли люди знают что-то о справедливости, о присущем христианам благородстве? После того, что они сотворили с телом короля Ричарда...' Он спохватился, но было уже поздно.

'Что вы под этим подразумеваете?' - спросил Джек, а когда Спунер продолжил колебаться, рявкнул: 'Он приходится мне дядей, черт вас побери! Рассказывайте!'

У Спунера в лице не осталось ни кровинки, словно все силы и сама жизнь иссякли от дыхания пылающей соломы его огненной шевелюры, на носу, похожие на точечные укусы, выступили багровые веснушки.

'У него не осталось ни единой возможности', - прошептал вояка. 'Эта проклятущая корона заставила наброситься на короля всех головорезов Стенли. Он погиб, крича: 'Измена', погиб в муках. Они продолжали колоть и рубить его мечами еще долго после того, как Ричард испустил последний вздох, - я слышал, что при виде тела свидетелям потом становилось плохо. Труп ободрали донага и, привязав на шею петлю преступника и перекинув через спину лошади, велели одному из личных глашатаев Ричарда отвезти его обратно в Лестер, где тело сбросили на дворе Серых Братьев, оставив там на целых два дня, пока не разрешили предать земле. Также я слышал, что его пытались помазать собственной кровью, что они даже-'.

Сесилия не поняла, что кричит до момента, когда присутствующие обернулись к ней, до момента, когда Джек не поднял ее на ноги, прижав к себе. 'Тихо, девочка, тихо...Не думай об этом, Сесилия, не надо...'

Он налил ей вина, которое Сесилия выпив, захлебнулась и начала рыдать. Джек забрал свой кубок, осушив его одним долгим глотком.

Джек Спунер тоже поднялся. 'Простите меня, моя госпожа! Прокляни Господь мой глупый язык, я не хотел, чтобы вы узнали...'

'Нет', - ответила она слабо. 'Лучше мне знать, лучше знать природу человека, с которым мы имеем дело. Но, Господи, так бесчестить мертвого...' Сесилия вздрогнула и затем выпрямилась, высвободившись из объятий Джека.

'Вы должны пообещать мне...все вы. Вы должны поклясться всеми святыми, что ни словом не обмолвитесь об этом моей сестре. Ей нельзя рассказывать, нельзя узнать ни за что!'

'Она не узнает, Сесилия', - поспешно сказал Джек. 'Я прослежу за этим, клянусь'.

'Госпожа Сесилия...' Томас Рангвиш встал, направившись к ней. 'Клянусь благополучием моей души, я не стану больше причинять вам боль. Молю Господа не обременять вас далее заботами. Но вам следует понять, что находится на кону.

Ваши братья...Известно, что в течение прошедших двух лет в Лондоне их не видели. Нас в Йорке это не беспокоило, было ясно, как родниковая вода, что король Ричард отослал их, устроил где-то в безопасности. У него имеется...имелось некоторое число укромных замков на вересковых пустошах...' Он замолчал, ожидая ответа. Когда его не последовало, Рангвиш неохотно продолжил: 'Не хочу вас пугать, но не знаете ли вы, обеспечил ли ваш дядя мальчиков на случай своего поражения? Он должен был знать, что дети не надолго переживут его, если победа окажется на стороне Тюдора, что их нужно вывезти из страны, отправив в Бургундию...' Сесилия встряхнулась, произнеся: 'Не бойтесь за моих братьев, господин Рангвиш. Они вне досягаемости Тюдора'.

'Благословенная Божья правда, приятно слышать это от вас', - ответил Рангвиш. 'Ибо у Тюдора нет выбора, кроме как упразднить Акт о Королевском титуле и объявить злосчастную помолвку мошенничеством. Он должен это сделать, так как прилюдно пообещал сделать вашу сестру своей королевой, и Котем утверждает, что Генрих намерен придерживаться данного обещания. Вы же понимаете, - как первенец Эдварда Йорка, она представляет для него угрозу. Тюдор ее не отпустит. Он не может рисковать, позволив Елизавете найти себе честолюбивого мужа, стремящегося предъявить от ее имени права Йорков'. 'Значит, вы считаете, что ей следует выйти за Тюдора?' Рангвиш кивнул. 'Моя госпожа, послушайте меня. Вам известно, что ваш кузен, граф Уорвик, поедет в Лондон с вами и с госпожой Бесс. Но Котем нам сообщил, что затем парня сопроводят в Тауэр, где и оставят в заключении'.

'Господи', - тихо произнес Джек. Сесилия почувствовала, как его руки сжали ей плечи.

'Но он так юн', - прошептала она. 'Всего лишь маленький мальчик...' 'Да, но он еще и сын герцога Кларенса, и только это имеет для Тюдора значение, для-', - его губы искривились, - 'нашего нового короля. Сейчас понимаете, моя госпожа? Ваша сестра обязана выйти за него, другого выбора у нее не будет. Вам следует помочь ей понять это, следует-'

'Она уже знает, господин Рангвиш'. Сесилия отвернулась, смахивая слезы. 'Смилуйся над ней Дева Мария, она знает...'

Глава тридцатая

Вестминстер, декабрь 1485 года

На коленях у Бесс сидела ее пятилетняя сестра. 'Послушай, Бриджит', - прошептала она ей, - 'я научу тебя рождественской песне...вот такой:

Вот настало Рождество, и все на свете нашем белом

Вдруг стало хорошо, что прежде счастьем не горело.

В далеком Вифлееме, что Господь заботой осенил,

Ребенок в мир благословенный двери отворил.

Даруй нам позволение всегда ему служить,

Святая Троица блаженная, дерзнем тебя молить'.

Бриджит внимательно выслушала и, при повторении Бесс стихотворения, начала ей подпевать. Для Сесилии это была любимая рождественская песня, напоминавшая о неисчислимом множестве уже прошедших празднований Пришествия Христа. Девочка повернулась.

'Как долго осталось ждать до Рождества, Бесс?'

'Всего три дня, Бриджит. Сегодня у нас четверг, а Рождество наступит в воскресенье'.

Четверг, двадцать второе. Ровно четыре месяца после событий при Редмор Плейн. Утром Сесилия ходила в собор Святого Павла, тайно заказав там поминальную службу о душе дяди. Она спросила себя, не поступила ли Бесс подобным образом, но знала, - уточнять не будет. Появилось определенное количество тем, которые Сесилия с Бесс обсуждать перестали, даже находясь друг с другом наедине. Они не упоминали ни о Редмор Плейн, ни об умерших братьях, ни о младшем кузене Эдварде, попавшем в Тауэр под арест. О Ричарде сестры тоже не говорили.

Двадцать второе декабря. Меньше, чем через месяц, Бес станет королевой Тюдора. Он уже успел отменить Акт о королевском титуле, сжег все копии, и теперь восемнадцатого января должен жениться на Бесс. Об этом девушки также молчали.

'Бесс, утром в соборе Святого Павла я видела Джека'. Сесилия замялась, снизив голос еще больше, хотя кроме сестер в комнате никого не было. 'Думаешь, ему ничего не станет угрожать, когда тебя коронуют?'

Бесс поцеловала Бриджит и поставила ее на пол. 'Не знаю'. Ни одна из владеющих девушкой мыслей не отразилась ни на лице, ни в голосе, и помнящая сестру, полной теплоты и выразительности Сесилия больше не смогла сдерживаться.

'Не надо, Бесс', - взмолилась она. 'Не замыкай и для меня свое сердце'.

Услышать ответ так и не удалось, так как в этот миг дверь отворилась, и к ним вошла Елизавета.

'К тебе посетитель, Бесс', - тихо сказала мать, - 'твой будущий господин супруг'.

Сесилия одеревенела, склонившись перед Генрихом Тюдором в глубоком реверансе, чего ни разу не совершала в частном присутствии батюшки или дяди.

Он был молодым человеком, которому еще не исполнилось и двадцати девяти лет, но лицо его юностью не светилось, - опасности изгнания научили Генриха хорошо хранить свои секреты. Слишком хорошо, - подумалось Сесилии. Она ощущала себя рядом с ним не в своей тарелке и смущенно понимала, что Тюдор это знал. Встретившие ее взгляд глаза отливали чистым серым, столь же призрачным и глубоким, словно колодезное дно, они не являлись окнами души, напротив, отражали исключительно то, чем Генрих решался поделиться.

Напряжение в комнате было осязаемо почти физически. Одна Елизавета отказывалась признавать сложную обстановку, не прекращая незначительную светскую беседу с давно выученной легкостью. Сесилия знала об истинном отношении матушки к Тюдору и изумлялась ловкости, с которой та маскировала свое пренебрежение. Но вот она заметила, как нечто блеснуло в его глазах, стоило Елизавете обратиться к будущему зятю - 'Генри', эти искорки подразумевали больше, чем брезгливость перед фальшивой близостью, и девушка в тревоге осознала, - мама ему совсем не нравится.

Сесилия была права. Отвращение Генриха Тюдора к Елизавете выражалось настолько явно, что он едва ли из кожи вон не лез, лишь бы вести себя с ней любезно. Вдовствующая королева представляла в его глазах воплощение всего наиболее им в женском поле ненавидимого - попустительства, вероломства и заносчивости. Большая часть нежелания Генриха жениться на Бесс объяснялась, на самом деле, предположением, - какова матушка, такова и доченька. Он стал таять по отношению к нареченной только тогда, когда осознал, - Елизавета и Бесс отличаются по характеру и темпераменту, словно вино и молоко.

Как только Генрих и Бесс остались наедине, в комнате повисло неловкое молчание. Сейчас их взаимоотношения приобрели большую, чем раньше, легкость, но ее еще было не достаточно для придания встречам удобства. Он и хотел бы, чтобы положение изменилось, не желая брать в постель незнакомку, но двойственность его чувств делала практически невозможным снижение мощности защитных механизмов. Генрих знал, Бесс не менее него не пылала стремлением вступать в навязываемый им брак, и негодовал на нее за это, он также негодовал из-за текущей в ее жилах крови Плантагенетов и из-за верности Йоркам, которой будущая жена могла управлять его недовольными подданными. Однако, Генрих должен был признать, в далеких от легкости обстоятельствах Бесс вела себя с большим достоинством. Еще она продемонстрировала полное отсутствие искусственности, сделавшее ее крайне притягательной и значащее для предполагаемого супруга столь же много, сколь и неоспоримая красота невесты.

Генрих посмотрел на нее, на мягкие алые губы, полную грудь, благородную осанку, и мысленно признался, - союз государственной важности обладал отдельными привлекательными сторонами, никак с политическими соображениями не связанными, - он сам по себе хотел бы заполучить эту девушку в постель.

Молодой человек последовал за Бесс к заложенному мягкими подушками подоконнику, опустившись туда рядом с ней в лучах зимнего солнца. Духи суженой напоминали ему диковинный аромат сандалового дерева, и, действуя по редко находящему на Генриха порыву, он наклонился и поцеловал ее в губы. Она приняла ласку пассивно, после краткого мига жених отодвинулся. Затянувшаяся тишина грозила вызвать неловкость, поэтому юноша почувствовал прилив благодарности, когда Бесс начала говорить о каждодневных вопросах, вежливо поинтересовавшись, как прошел сегодня его день.

'Довольно хорошо. Большая часть утра была отдана встрече с епископом Мортоном. Разумеется, для должности канцлера я изберу его'. Генрих продолжил рассказ об утреннем собрании Совета, упоминая исключительно общие места, ибо не верил, что в тайны управления страной следует посвящать женщин. Бесс слушала со вниманием, отвечая на ставящиеся вопросы, как следует. Маска соскользнула с ее лица только однажды, - когда Генрих назвал имя Уильяма Стенли, то увидел сжимание лежащих на коленях рук и побеление во внезапном напряжении костяшек пальцев.

Уголок Тюдоровских губ искривился в потайной улыбке. Он довольно охотно простил ей это чувство, ее ненависть к Уиллу Стенли, ибо его личная точка зрения на родственника была далека от благоприятной. Да, действительно, как Стенли и хвастался, при Редмор Плейн он создал короля, но также замечательно растратил время, приходя Генриху на помощь, дождавшись минуты, когда стало почти слишком поздно, и данной мелочи Тюдор не забыл. То были худшие мгновения его жизни, тревожащие сон даже сейчас, спустя четыре месяца после событий. Генрих был не в силах отступить, так как демонстрация слабости перед своими людьми дала бы такой же роковой результат, как и обладающий смертоносностью боевой топор Глостера. Тем не менее, зная это, он не мог надеяться проявить себя в битве лучше противника.

Беспомощно наблюдая, как на него замахивается палач, безумец на окровавленном белом скакуне и в сияющем на шлеме золотом обруче, Тюдор испытывал тоску, задумывался и удивлялся, каким чудом он еще жив.

Генрих моргнул, в глубине души проклиная память за ясность картинки и ее беспощадную реалистичность. Почему его должно преследовать уже свершившееся и минувшее? Тюдор являлся не единственным человеком, кому угрожала гибель. Вместо него, она забрала Глостера, попавшего в западню и оставшегося в одиночестве посреди кровожадных чеширцев Стенли. Тот пришел вовремя, чтобы спасти Генриху жизнь, но слишком сильно медлил, подвергнув ее опасности и поставив вроде бы заслуженную им благодарность под сомнение.

Рядом с Бесс на подоконнике лежала книга, и Генрих потянулся к ней, приветствуя безопасную для разговора тему. Это было элегантно переплетенное издание 'Жемчужины', трогательного оплакивания смерти возлюбленного ребенка. Открыв ее наугад, он начал перелистывать страницы издания и был приятно удивлен, когда Бесс нагнулась, указывая свои любимые отрывки, но удовольствие длилось ровно до тех пор, пока Тюдор не развернул форзац и не увидел начертанное на нем имя умершего: Ричард Глостер. Секунду он не сводил глаз с наклонной подписи, после чего коротко спросил: 'Это он вам дал?' 'Да'.

Генрих захлопнул книгу и бросил ее нас стол. Из глубины страниц вылетело письмо, упав к ногам Тюдора. Подняв его, король уже протянул бумагу Бесс, но был остановлен приковавшими взгляд словами 'мой замок в Ноттингеме'. Развернув послание, он быстро пробежал страницу зрачками.

'Дорогая Бесс,

Этим летом у меня было время хорошенько поразмыслить обо всем произошедшем, и думаю, сейчас я понял, как мы с тобой оказались в таком запутанном клубке. Скорбь имеет множество обличий, девочка. Нам никогда не смириться со смертью Неда, никому из нас, как бы мы его друг в друге не искали. Я искренне верю-'

Дальше Тюдор не прочитал, Бесс вырвала письмо из его рук.

'Это личное и не предназначено для кого-то, помимо меня'.

Гордость и здравый смысл Генриха единогласно советовали ему пропустить вопрос сквозь пальцы. Но слишком сильная необходимость выяснить содержание послания одержала верх, и он протянул руку, кратко пояснив: 'Я стану вашим мужем. Это дает мне право знать о находящемся за вашей спиной прошлом'.

Бесс посмотрела на него и неторопливо прошла к камину, очень медленно и подчеркнуто бросив письмо Ричарда в огонь.

Генрих не относился к демонстрирующим свои чувства людям. 'Я уверен, Бесс, что настанет время, когда мы поговорим о ваших взаимоотношениях с дядей'. Только напряженным произнесением слова 'дядя' он обнаружил глубину и длительность испытываемого гнева.

'Я согласилась стать вашей женой, Генрих. Я не желаю более ни войны, ни убийств и сделаю все, что в моих силах, дабы примирить йоркистских и ланкастерских сторонников. Сделаю все, что ожидается от супруги и от королевы, с Божьей помощью, подарив вам сыновей. Я не пойду лишь на одну уступку. Я не буду обсуждать с вами Ричарда Глостера...ни сейчас, ни когда-либо еще'.

'Не вам делать выбор, Бесс. Если вам предстоит стать моей женой, я имею право знать природу связывавших вас уз. Не будете же вы отрицать, что у меня есть достаточно причин для сомнений? Слухи, объединяющие ваши с Глостером имена таковы, что повествуют об испытываемой им нужде сделать беспрецедентное до настоящего момента общественное опровержение. Я слышал, как при французском дворе говорили, что он женился бы на вас, если бы посмел, что он-'

'Вы слышали ложь', - резко прервала его девушка. 'Дикон при жизни любил только одну женщину. И ею была не я. Если вы еще сомневаетесь, предлагаю научиться жить со своими сомнениями, так как я сказала все, что хотела'.

Ее презрение причиняло боль, но больше всего Генриха беспокоила спокойная интимность наименования 'Дикон'. Он сожалел, что решил коснуться этой темы, понимая, - они сейчас находятся на грани произнесения того, что невозможно простить, что способно разрушить надежду на достижение некоторого согласия, как бы хрупка данная надежда не казалась. Но Генрих не представлял, как отступить, ощущая себя обязанным настоять на ответах, в желании слышать которые больше не был уверен.

'Даже если вы говорите правду, то сообщили мне исключительно, что значила для Глостера Анна Невилл, а не что значил Глостер для вас. Бесс, я имею право знать, вы обязаны сказать мне. Он был вашим любовником?'

'Нет!' Вызывающий у него такое желание рот искривился, побелев по контуру. 'Не то, чтобы я надеюсь в ваше доверие мне, но нет, нет, он не был!'

Бесс дрожала, ее глаза наполнились злыми слезами, неприкрыто стекающими по лицу, и Генрих осознал, каким бы он ни обладал правами, этот вопрос задавать не следовало.

'Я верю вам', - наконец ответил Генрих, прикоснувшись к ее руке ладонью. Бесс отпрянула от прикосновения, и он отвернулся, зашагав к двери. Приступ гнева довел короля не дальше прихожей. Слишком многое стояло на кону, чтобы просто уйти, позволив этой обиде между ними загноиться. Нравилось им или нет, он и Бесс были связаны друг с другом, а Генрих не хотел ненавидящей его жены, подчиняющейся супругу с молчаливым омерзением. Он желал большего, чем ее тело, стремясь завоевать расположение и уважение. Повернувшись, Тюдор вернулся в комнату.

Бесс стояла около камина на коленях, шевеля в пламени щипцами. Генрих находился достаточно близко, чтобы рассмотреть ее цель, являвшуюся лежащим в золе обугленным обрывком бумаги. Ослепнув от слез, она всхлипывала и казалось, что и внимания не обратила на его присутствие, даже когда король над ней наклонился, попытавшись забрать щипцы.

'Бесс, вы напрасно обжигаетесь. Письмо сгорело. Его уже нет. Пойдемте и отдайте мне щипцы'.

Она покачала головой, удерживая их с удивительной силой. 'Нет...часть его не тронута огнем, я ее вижу...' Бесс совершила финальный выпад и добралась до послания. От прикосновения оно рассыпалось, раскрошившись на мелкие хлопья. Девушка бросила щипцы, зарывшись лицом в ладонях и расплакавшись.

'Бесс...Бесс, ради Бога...'

Генрих растерялся, в конце концов обняв ее и против воли поставив на ноги. Девушка покачнулась, все еще всхлипывая, как ребенок, не сдерживаясь и не останавливаясь, заливая слезами его камзол. Неуклюже отстранив Бесс, король стал нащупывать носовой платок. После мгновений, показавшихся ему необычайно долгими, ее рыдания перешли в менее судорожную степень, а дыхание уже больше не сдавливалось.

'С вами все в порядке?' - спросил Генрих, чувствуя, как Бесс замерла в его руках, будто впервые осознав, кто держит ее в объятиях.

'Да, я...я думаю - да', - ответила она очень тихо, отодвигаясь, чтобы создать между ними дистанцию.

'Раз вы уверены...' Генрих очень официально поднес ее руку к своим губам и повернулся, дабы уйти.

'Генри'.

Он остановился, когда ладонь уже лежала на дверной щеколде, и Бесс торопливо произнесла: 'Я...благодарю вас'.

Дверь закрылась, и Бесс бессильно опустилась на ближайший стул. Ее сдавливали острые вопросы и уверенность, что он снова планировал изводить невесту вопросами о Диконе. А Генрих просто показал себя более чувствительным и восприимчивым, нежели она могла ожидать. Но продолжал ли он ей верить? Если бы Бесс предложили выбрать три описывающих его определения, ими бы стали умный, таинственный и подозрительный. А при отборе из них только одного осталось бы - подозрительный.

Она совершила глубокий неровный вдох. Создала себе проблему, и все напрасно. Даже при повторном оживлении его подозрений, их будет довольно легко развеять, - стоит лишь начать спать вместе и Генрих сразу убедится в ее невинности. Но Бесс не желала сейчас об этом размышлять, Господи, только не на данную тему. Резко поднявшись на ноги, она принялась бесцельно кружить, внимательно глядя по углам комнаты, словно наблюдаемые ею загнанные в клетки тауэрские львы, измеряющие свою темницу шагами.

Неожиданно почувствовав, что продолжает держать в руках носовой платок Тюдора, Бесс остановилась перед огнем, бросив его в языки пламени. Те подпрыгнули, размываясь в ярком зареве, и в глазах девушки снова появились слезы.

'Я, Елизавета Йорк', - во весь голос произнесла она, - 'и мне следует стать королевой. Прости меня Господь, папа, королевой из династии Тюдоров'. Слезы закапали чаще, стекая по лицу, словно капли дождя. Генрих был прав, письмо Дикона сгорело, испепелившись до не доступного восстановлению состояния. Но Бесс его помнила, помнила каждое слово в нем. Память выстоит, ее сжечь нельзя.

'Скорбь имеет множество обличий', прошептала она. 'Вы были не правы, Дикон, не правы. Я любила вас ...'

Глава тридцать первая

Мехелен, Бургундия, июль 1486 года

Генрих Тюдор провел свою первую Пасху в качестве короля в окруженном стенами городе Линкольне. Находясь там, он получил предупреждение, что Френсис Ловелл и Хэмфри Стаффорд бежали из убежища, пытаясь поднять против него восстание. Френсис - на севере, а Хэмфри - в Ворчестере. Полагая, что Френсис представляет большую угрозу, так как на севере до сих пор тлели искры недовольства, Тюдор отправил туда три тысячи человек под руководством своего дяди, Джаспера Тюдора.

Френсис и Хэмфри напрягались под грузом совершенно неподъемной преграды, - тогда как их целью было сместить Тюдора с трона, ни одного лица для его замещения они не имели. Джек де Ла Поль казался примирившимся с необходимостью правления Генриха, а одиннадцатилетний сын Джорджа находился в строгом заключении в лондонском Тауэре. При дальновидном объявлении Джаспером Тюдором полного прощения всем восставшим многие из собранных Френсисом мужчин задумались об опасности своего предприятия и под покровом темноты ушли. Ловелл совершил отчаянную одиннадцати-часовую попытку устроить противнику ловушку, но после ее краха был вынужден скрыться в Ланкашире. Оттуда он мог перебраться на побережье и отплыть на корабле в Бургундию. Превратившая местный двор в сад Белых Роз Йорков Маргарет приняла Френсиса, словно близкого родственника.

Хэмфри Стаффорду удача подобным образом не улыбнулась. Он решился во второй раз просить права убежища, выбрав для этой цели Калхэмское аббатство. В канун Пятидесятницы туда вместе с шестьюдесятью вооруженными спутниками ворвался Джон Севидж. Он захватил Хэмфри силой. Невзирая на довод о незаконности ареста - ибо ворота убежища были сломаны - Стаффорду предъявили обвинение в государственной измене. Оказавшись у виселиц в Тайберне, он познакомился там с веревкой, после чего еще живой был разрублен и выпотрошен. Далее последовало отсечение головы и четвертование с обязательной отправкой частей тела в различные города королевства в качестве урока другим возможным бунтовщикам.

Тогда же завершился неудачей лондонский заговор по освобождению из Тауэра юного Эдварда. Первый вызов брошенный монархии Тюдоров рассыпался в прах.

Мехелен был укрепленным стоящим на реке городом в области Антверпена, на протяжение уже многих лет являвшимся любимым домом Маргарет Йорк, вдовствующей герцогини Бургундии.

Вероника направилась к окну, откуда стала рассматривать почти тропической яркости летний сад. На берегу пруда внизу купались лебеди, но как только молодая женщина появилась в оконном переплете, они нырнули в воду, развернувшись к ней, словно покрытая перьями флотилия. Начав кидать в пруд хлеб, Вероника высунулась наружу, изо всех сил стараясь не слышать продолжающегося за ее спиной разговора.

Френсис и Маргарет снова обсуждали Редмор Плейн. Она не желала их слушать, чувствуя, будто в памяти безжалостно запечатлевается каждая подробность того дня. Вероника знала, как погиб Ричард, и благодарила бы Бога, если бы это знание ее миновало. Она также знала о неподвластных словесным описаниям унижениях, которым люди Стенли подвергли его тело после смерти, знала, как при праздничном вступлении Тюдора в Лестер везущая тело Ричарда лошадь шарахнулась, и голова трупа разбилась о ребро моста Боу Бридж, осуществив суеверное исполнение пророчества некой пожилой женщины. Вероника знала, что нагое тело короля в течение двух дней держали выставленным любопытствующим взглядам, после чего со скудной торжественностью переместили его в никак не отмеченную могилу. И зная то, что желала бы предать забвению, она не понимала, как Френсис с Маргарет могут останавливаться на столь причиняющих боль воспоминаниях.

Почему они не могут увидеть, - месть не является для горя противоядием? Даже одержав победу в свержении Тюдора, разве сумеют эти двое вернуть погибшего к жизни? И как данный поворот скажется на Бесс? Племянница Маргарет, королева Тюдора, уже носит в чреве его дитя. Вероника один раз, только один, попыталась обсудить болезненный вопрос с Маргарет. Собеседница выслушала ее с ледяным молчанием, а потом изрекла отдающим стужей голосом: 'Когда-то у меня было четыре брата, сейчас - ни одного. Я любила их, леди Вероника'.

Маргарет встала и покинула комнату. Тогда Вероника вернулась к Френсису, наклонилась и крепко его поцеловала.

'Любимый', - прошептала она, 'неужели мы не можем уехать отсюда? Неужели мы не можем постараться забыть? Позволь прошлому похоронить своих мертвецов, Френсис, прошу тебя'.

'Мне отмщенье - сказал Господь', - ответил он нетерпеливо. 'Вероника, я ищу не мести, а справедливости'.

'Нет, любимый, ты ищешь то, что нельзя воскресить. Френсис, разве ты не понимаешь? Нельзя искупить прошлого, даже ценой пролития крови Генриха Тюдора'.

'Нет, но я могу сберечь будущее, сохранив его от построения на лжи. Господи, Вероника, тебе же известно, что этот ублюдок Тюдор рассказывает о Диконе. Захватчик трона, тиран, детоубийца'.

'Френсис, тебе не следует придавать этому так много значения. Сейчас Тюдор уже не может причинить Ричарду вреда своими сказками, и никто из его знающих никогда этому не поверит, истина их защитит'.

'Как насчет тех, кто не знал его? Что также произойдет, когда все его друзья и знакомые умрут, когда люди будут знать лишь то, что им скажут? О какой истине мы станем говорить тогда? Об истине Тюдора. Дикон не заслуживает такого, Вероника, и я не позволю, чтобы такое случилось. Перед Богом клянусь, не позволю'.

Не ответив, она отвернулась. Все это представлялось ей бессмысленным. Так много боли. Так много смертей. Ричард. Роб Перси. Дик Ратклиф. Джон Кендалл. Роберт Брэкенбери. Джек Говард. Все они погибли на этой проклятой равнине с кроваво-красной глиной. И что сейчас? Что случилось с детьми? Она слышала, как люди называли убитых сыновей Эдварда 'маленькими принцами из Тауэра'. Неужели сын Джорджа Кларенса тоже обречен страдать из-за совершенных не им грехов? И Джонни...наступит ли день, когда Тюдора не будет заботить его низкое происхождение, а только то, что Джонни - сын Ричарда?

'Френсис...послушай меня. Я глубоко любила Анну Невилл, и едва ли за эти шестнадцать месяцев со дня ее кончины проходили сутки, в которые я не думала бы и не тосковала о ней. Но я смирилась с ее смертью, Френсис, я благодарна за то, что она больше не страдает и покоиться с миром'.

'Почему ты мне это говоришь?'

'Потому что твоя ненависть к Тюдору стала смертельной болезнью, врачами называемой раком, съедающей тебя изнутри...мешающей видеть все остальное. Горюй по Ричарду изо всех сил, видит Бог, я так и делаю. Но помни также о его боли, вспомни, как безнадежно несчастлив он был в те последние месяцы своей жизни. Не могу перестать думать, Френсис, что для Ричарда гибель оказалась...освобождением. Разве ты не в силах попытаться посмотреть на произошедшее с такой точки зрения, принять его так?'

'Нет', - ответил он кратко. 'Нет, не могу. Я помню о боли Дикона, о его скорби по Анне. Но со временем...'

Вероника покачала головой. 'Он потерял больше, чем жену и сына. Он потерял свое...свое самоощущение, и-'

В этот момент открылась дверь, и вновь вошла Маргарет. 'Вот он', - обратилась она к Френсису, - 'последнее письмо от моей матери. В нем есть нечто, что я хотела бы вам зачитать'.

Френсис бросил взгляд на прекрасный итальянский шрифт. 'Ваша госпожа матушка...', - тихо спросил он, - 'как она приняла гибель Дикона?'

'Моя матушка - выдающаяся женщина. Она приняла его гибель, как и все другие беды, ниспосланные ей Господом Всемогущим. 'Наш благословенный Бог не равнодушен к страданиям собственных детей. В бесконечной мудрости он призвал Ричарда домой', - написала она, не более того. И тем не менее...' Маргарет нахмурилась, медленно произнеся: 'Словно она этого ожидала, Френсис, словно она предвосхищала гибель Дикона'.

Они взглянули друг на друга, и затем Маргарет вложила в ладонь Френсиса материнское письмо. 'Прочтите это, прочтите, на что осмелился Йорк, узнав о смерти Дикона. У его населения были все причины для проявления осторожности, учитывая зажиточность и благополучие города, попавшие сейчас в прямую зависимость от произвола Генриха Тюдора, однако, прочтите, что они внесли в свои анналы для ознакомления с ними Тюдора и для запечатления в общей памяти'.

Френсис не сводил глаз с письма герцогини Йоркской. Он сглотнул, а потом хрипло прочел вслух: 'Джон Спунер доказал, что король Ричард, недавно милосердно нами правивший, из-за великой измены был достойным сожаления образом подвергнут нападению и убит, о чем этот город сильно горюет'.

По мере прослушивания, ожесточенный взгляд серых глаз Маргарет смягчился и заволокся внезапными слезами.

'Мой брат может лежать в заброшенной могиле', - подвела она итог, - 'но он не испытывает недостатка в надгробной надписи'.

Глава тридцать вторая

Аббатство Бермондси, июнь 1492 года

Когда Грейс въехала в пределы клюнийского аббатства одиннадцатого века, сумерки уже успели сгуститься. Аббат лично вышел ее поприветствовать, - Грейс приходилась сводной сестрой королеве, а сильное семейное чувство Бесс было известно всем.

Следуя за своими сопровождающими через погруженное в тишину и тени пространство, Грейс представить не могла более неподходящего места для любящей общество и честолюбивой Елизаветы, тем не менее, минуло более пяти лет, как ее мир оказался связан и ограничен стенами Бермондси, и жизнь в уединении и вынужденном спокойствии только иногда расцвечивалась краткими придворными посещениями. Грейс подумала, что была какая-то исключительная ирония в возможности получения Елизаветой большей свободы от Дикона, так ее ненавидевшего, чем от ее собственного зятя.

В феврале 1487 года Елизавета вдруг впала в опалу, лишившись своих владений и попав в изгнание в Бермондси. Существовало смутное подозрение, что, как неисправимая интриганка, она приняла участие в мятеже Френсиса Ловелла. Это подозрение усилилось, когда Тюдор внезапно задержал Томаса Грея и заключил его в Тауэр, продержав там, пока Френсис и Джек да Ла Поль не потерпели поражение в битве при Стоук Филд 17 июня 1487 года. Но Грейс этому никогда не верила. Вся жизнь Елизаветы очерчивалась требованиями ее личных интересов, и чересчур натянуто стало бы утверждать, что она желала увидеть лишенной трона родную дочь, а вместо Тюдора - коронованного сына Джорджа Кларенса. Истина, по мысли Грейс, была намного проще, - Тюдор воспользовался удачной возможностью избавиться от женщины, которой симпатизировал с трудом, а доверял - и того меньше.

В прихожей Елизаветы Грейс встретила красивая дама на исходе тридцати, в ком она узнала Екатерину Вудвилл. При виде ее Екатерина показалась разочарованной, спросив: 'Ты приехала одна? С тобой нет никого из дочерей Лизбет?'

Грейс покачала головой. 'У Бесс начался период постельного режима. Сесилия - во владениях супруга на западе. Сомневаюсь, что она знает о болезни матушки'. Грейс не упомянула о трех младших девушках, не представляя, что сказать. Бриджит исполнилось одиннадцать, Екатерине - тринадцать, Анне - шестнадцать, и в глазах Елизаветы они фактически являлись незнакомками, находясь с ней в разлуке в течение большей части важных лет своей жизни.

'Понимаю', - ответила Екатерина, и ее губы сузились.

'Насколько она больна?'

'Она умирает', - ровно объяснила Екатерина, и Грейс охнула.

'Доктор не оставил никакой надежды, сказав, что это только вопрос дней'. Глаза Екатерины наполнились слезами. 'Он заявил, она не борется, она хочет умереть...'

Пока не зашла в спальню Елизаветы, Грейс до конца не поверила словам Екатерины. Она видела, как умирала ее собственная мать, находилась у ложа Эдварда в его последние часы, наблюдала за страданиями Анны от последствий чахотки, поэтому тут же узнала неизгладимо отпечатавшийся на лице Елизаветы дух смерти. Грейс наклонилась над кроватью и поразилась хрупкости слабого пожатия взятых в ее ладони рук, произнеся: 'Это я, госпожа...Грейс'.

Елизавета подняла ресницы. 'Ты приехала одна?' Голос был хриплым и прерывистым, но зеленые глаза оставались вполне ясными.

'Госпожа, Бесс почти пришло время рожать. Но мы послали за другими вашими дочерьми'.

Елизавета снова прикрыла веки. 'Они не приедут', - прошептала она. 'Как и Том. Видишь ли, он опасается Тюдора...'

Грейс лишилась дара речи. Она всегда думала, что помолвка и брак ее дяди Дикона и Анны Невилл были настолько трогательной историей любви, какая только присутствовала в придворных романтических балладах, обожаемых девушкой в детстве. Сейчас же ей пришло в голову, что взаимоотношения отца с Елизаветой являлись не менее волшебными: привлекательный король из династии Йорков и прекрасная вдова ланкастерца...Так как же тогда все дошло до нынешнего состояния? Батюшка скончался в сорок, угаснув, словно истончившийся огонь свечи, выгорев от злоупотребления женщинами и излишествами, а Елизавета умирает в одиночестве и неоплаканности.

'Госпожа...Бесс просила передать вам это'. Грейс опустила на подушку четки из оправленной в серебро бирюзы. Взгляд Елизаветы блеснул на них, но потом она равнодушно отвернулась.

'Кажется странным', - произнесла она после нескольких мгновений молчания, - 'что ты показала себя преданнее, чем те, в чьих жилах течет моя кровь...'

'Вы были так добры ко мне, госпожа'.

'Добра?' Елизавета слегка удивилась. 'Наверное...'

Грейс наклонилась и сжала ладонь Елизаветы. 'Госпожа, мне...' Она смутилась, но потом просто сказала: 'Мне так жаль, так сильно жаль'.

'Как и мне', - ответила Елизавета. Она вздохнула. 'Господь избавил тебя от сожалений, сопровождавших меня, Грейс. Я бы так много сделала иначе, так много...'

Грейс охотно бы этому поверила, подумав о совершенных Елизаветой ошибках, промахах в качестве жены, матери и королевы. 'О чем вы больше всего сожалеете, госпожа?' - спросила она тихо.

Глаза Елизаветы приблизились к лицу Грейс. 'Честно? Мое глубочайшее сожаление в том, что я прислушалась к угрозам Неда и не осмелилась действовать по-своему, дабы заставить Стиллингтона замолчать...'

Она увидела потрясение Грейс, и уголок рта Елизаветы изогнулся в сильном подобии улыбки.

'Предсмертная откровенность, Грейс. Но моя душа в безопасности. Когда придет священник, я во всем покаюсь'.

Елизавета явно устала, и Грейс начала вставать. Но как только она поднялась, ее запястье ощутило пожатие пальцев умирающей.

'Подожди, Грейс...Ты должна сказать Бесс ради меня...'

Ее настойчивости было невозможно противостоять. 'Скажу, госпожа. Я с радостью передам ей вашу любовь и любое послание, какое вы пожелаете. Обещаю'.

'Скажи ей... Я желаю быть погребенной в Виндзоре, с Недом...как королева'.

Бесс безуспешно пыталась отыскать на кровати удобное положение. Это была ее четвертая беременность за шесть лет брака, и она с тайным ужасом взирала на грядущее уединение, ибо рождение детей являлось для нее болезненной и долгой пыткой. Бесс думала, что легкое зачатие и тяжелое освобождение - мрачная шутка с Божьей стороны. Она с благодарностью приняла сейчас участие Грейс, переместившись так, чтобы сестра сумела разместить за ее спиной подушку.

'Бедная мама', - произнесла Бесс со вздохом. 'Как бы она разозлилась из-за таких скудных торжественностью похорон...'

Елизавета скончалась в прошлую пятницу. Грейс единственная сопровождала гроб в Виндзор. В прошлое воскресенье ночью ее опустили в могилу к Эдварду, свидетельницей чего снова оказалась одна Грейс. Несколькими днями позже на короткую памятную службу прибыли младшие дочери Елизаветы и Томас Грей.

Было что-то во всей службе жалкое и скрываемое, и Грейс смотрела на Бесс с сочувствием, зная, как та корит себя за невозможность исполнить последнюю просьбу матери о достойных и пышных похоронах, приличествующих королеве.

'Сейчас она с папой, Бесс, как и желала', - успокаивающе заверила Грейс. 'Вот, что действительно важно'.

'Предполагаю...' - ответила Бесс и снова вздохнула. Грейс ощутила сочувственный трепет. Редко королевы пользовались такой любовью народа, как ее сестра, Бесс была обожаема подданными, как и не снилось ее мужу, а матушке - совсем не даровалось свыше. Но также редко королевы были столь лишены власти.

Бесс не дали возможности голоса в правительстве Тюдора, не оставив ей иного места в его жизни, кроме разделяемой супругами постели. Грейс подумала, что если Бесс вышла за него замуж, надеясь накрыть покровительственной пеленой королевы свою семью, то разочарование должно было оказаться, в самом деле, горьким. Ее даже короновали только спустя более, чем два года после заключения брака, и посетить обряд Генрих не позаботился. Бесс давно родила ему двух сыновей и дочь, но это не помешало королю, как ненадолго поместить под стражу ее сводного брата Томаса, так и замуровать в Бермондси матушку, не упоминая о принуждении сестры жены, Сесилии, заключить достойный презрения брак с его дядей, человеком, намного старше девушки. Кузен Бесс, Джек де Ла Поль, уже пять лет был мертв, убитый при Стоук Филд. Кузен Джонни жил под сгущающимися тенями подозрений Тюдора, а самая трагическая фигура, Эдвард Уорвик, до сих пор чахнул в Тауэре, сейчас ему исполнилось семнадцать, и он в течение семи лет считался государственным преступником, осужденным за грех рождения, - кровь Плантагенетов постоянно внушала Генриху Тюдору тревогу.

Он действительно безжалостен, с дрожью отвращения пришло в голову Грейс. И, тем не менее, если оставаться справедливой, обращается с Бесс скорее порядочно и любезно. Генрих не спорит с ней на людях, щадя перед остальными гордость супруги, и никогда не поднимает на королеву руку. Он также верен жене, ни разу не заставив ее испытать стыд от присутствия при дворе фавориток, как делал раньше папа, да и сейчас множество монархов эту моду не забросило. К тому же для человека настолько скупого, насколько папа и дядя Дикон были щедрыми, Генрих не ограничивал Бесс в ее желаниях, платя по задолженностям супруги без особого ворчания, даже извиняя проявленную расточительность. Нет, есть жены далеко не такие удачливые...Например, Сесилия. Ее неравный брак с виконтом Уэллом не принес ничего, кроме горя и двух умерших в детстве отпрысков.

'Генрих совершенно счастлив будущему появлению на свет этого ребенка. Он дошел до того, что заявил, в случае рождения девочки - я могу сама выбрать ей имя', - поделилась без явной иронии Бесс, она больше не являлась девушкой, чья уязвимость и чувства открывались каждому зрячему оку. 'Думаю, если родится девочка, я назову ее Елизаветой. Маме бы пришлось по душе'.

'А если будет мальчик?'

Бесс пожала плечами. 'Тогда Генрих настоит на праве лично дать ему имя'. Ее губы тронула слабая улыбка.

'Даже если настаивать он не станет, все равно никогда не позволит ни одно из имен, которые я бы хотела дать моим сыновьям...Эдвард и Ричард'.

Их глаза встретились и задержались друг на друге. 'Согласна', - медленно произнесла Грейс. 'Не думаю, чтобы Его Величество хотел наречь в честь них сына'.

'Грейс, ты когда-нибудь слышала о человеке по имени Джон Ру?'

Грейс изумилась. 'Да', - признала она. 'Он был приходским священником в Уорвикшире, год тому назад или около того, написавшим то, что имело целью стать изложением современной истории...жалкое собрание вранья, клеветы и нелепых мифов. Ты...ты читала это, Бесс?'

Бесс кивнула. 'Помимо прочего, он посвятил свой труд Генриху'. Она нахмурилась, опустив взгляд на руки, поворачивающие в разные стороны брачную ленту. 'Я никогда не видела ничего более ядовитого, Грейс, каждая страница пропитана желчью. Этот человек обвиняет Дикона в самых отвратительных преступлениях. Не только в убийстве братьев, но и в отравлении Анны, даже в собственноручном закалывании Гарри Ланкастера!'

'Не говоря об утверждении, что Дикон был чудовищем и тираном, рожденным под злой звездой, который провел в материнской утробе целых два года!' - добавила Грейс и скорчила мину. Ру являлся обманщиком самого презренного вида прихлебателей, так как при жизни Дикона описывал последнего в блестящих хвалебных выражениях, как правителя, тревожащегося о справедливости и праведном поведении. Тем не менее, истинный позор должен пасть на голову поощрявшего подобное злословие Тюдора. Генрих казался одержимым мыслью о превращении в монстра человека им свергнутого, но не побежденного. Однако Грейс не собиралась упоминать об этом Бесс.

'Грейс, ты же сейчас живешь на севере, в Йорке. Как они там запомнили Дикона? Оплакивают ли его до сих пор?'

'После приключившегося с графом Нортумберлендом нужно ли тебе даже спрашивать?'

Обе, вспоминая, примолкли. Север бы поднялся в мятеже после Редмор Плейн, если бы Тюдор не выпустил сразу ложное оповещение об убийстве на поле боя также и Джека де Ла Поля с Френсисом Ловеллом, но спустя месяцы эти земли проросли болью, и более всех их ненависть заслужил Генри Перси, граф Нортумберленд. Через три года его отправили в Йоркшир подавлять возмущения против установленного Тюдором налога.В Коклоудже, близ города Тирск, он столкнулся с внушительной и недовольной толпой. Обращенный к ним приказ разойтись был отвергнут, вспыхнула горячая кровь, раздались взаимные оскорбления, дошедшие до бросания в лицо Нортумберленду имени Ричарда и обвинения в павшей на графские руки его крови. Большего не понадобилось. Сопровождение Нортумберленда обратилось в бегство. Самого вельможу не забывшие Редмор Плейн люди стащили с коня и убили.

'Дикон любил север', - в конце концов, произнесла Бесс. 'Я рада, что они не стерли его из памяти, и что эти мерзкие истории не укоренились в Йоркшире'.

'Они не сотрут, только не на севере, но в Лондоне, в тех уголках страны, где Дикона не знали...'

Бесс снова нахмурилась. 'Думаешь, что люди там верят рассказываемому Генрихом о Диконе, что им можно скормить вранье писаки, подобного Ру, и заставить принять эти сказки за чистую правду?'

'Да', - с неохотой ответила Грейс, - 'я так думаю. Сейчас всем известно, что наших братьев не видели на протяжении почти девяти лет, что они исчезли, находясь под опекой дяди. Более того, твой муж семь лет делал все возможное, дабы опорочить память о Диконе. Если ложь повторять достаточно часто, население к ней привыкнет, даже уверует в ее истинность. Полагаю, может наступить день, Бесс, когда все будут помнить о Диконе лишь то, что им напели историки Тюдора, такие, как Ру'.

'Господи, нет!' - воскликнула Бесс испуганно и решительно. 'Ты не должна так думать. Какое бы вранье сейчас не плели о Диконе, правда обязательно восторжествует. Писания говорят, что истина велика, и победа за ней. Я верю в это, Грейс'.

Бесс выпрямилась на кровати, подоткнув под спину еще одну подушку. 'Мне нужно верить в это', - произнесла она тихо. 'Не только ради Дикона, но ради всех нас. Ибо когда все уже сказано и сделано, правда - единственное оставшееся нам достояние'.

Послесловие

При поддержке Маргарет Йорк Френсис Ловелл попытался вторгнуться в Англию в июне 1487 года. К нему присоединился Джек де Ла Поль, племянник Ричарда, и они встретились с Тюдором на поле Стока. Джек там погиб. Френсиса после сражения никто никогда живым не видел. Множество похожих одна на другую историй сообщают, что он утонул, переплывая на лошади реку Трент.

Джон Скроуп был отправлен Ричардом контролировать Английский Канал (Ла Манш - Е. Г.) и, как и большинство людей Йорков не успел вовремя добраться до Редмор Плейн. Вероятно, по этой причине его имя не пострадало. Но потом сэр Скроуп включился в восстание Френсиса Ловелла, в итоге которого пребывал под домашним арестом до 1488 года. Возможно, он избежал дальнейшего наказания, благодаря родству жены с семьей Тюдоров. Элизабет Скроуп (в книге переименованная в Элисон, чтобы не получилось путаницы с многочисленными Элизабет) приходилась сводной сестрой королевской матушке, Маргарет Бофор.

Уильям Кэтсби не принял участия в ставшей роковой для Ричарда задаче спуска с Амбьен Хилл. После битвы он попал в плен и спустя три дня казнен в Лестере. Кэтсби надеялся, что Стенли смогут за него вступиться, но они не стали этого делать.

Роберт Стиллингтон, епископ Бата и Уэлса, сразу вслед за битвой на Редмор Плейн (сейчас эту равнину называют Босвортским полем) был посажен в тюрьму. Парламент Тюдора простил его за 'ужасные и отвратительные преступления, замышляемые и совершенные' против короля. За вступление в мятеж Френсиса Ловелла святого отца снова отправили в заключение, где он и отошел в мир иной в 1491 году.

Предавшая Ричарда троица, таким образом предоставившая Тюдору корону не обрела желаемого процветания. Лучше остальных дела сложились у Томаса Стенли, возведенного в сан графа Дерби. Но ему больше не доверили политической власти, коей он обладал, исполняя при Ричарде обязанности Лорда Констебля. Уильяма Стенли на довольно сомнительном основании обвинили в государственной измене и приговорили к осуществленному в 1495 году обезглавливанию. Граф Нортумберленд был убит горящей местью йоркширской толпой спустя четыре года после Редмор Плейн.

Покинув в 1487 году стены Тауэра, Томас Грей удостоверился, что ничего не совершил для повторного навлечения на себя неудовольствия Тюдора. Он умер в 1501 году. Несчастная Джейн Грей, королева на 9 дней, приходилась ему правнучкой. Екатерина Вудвилл-Стаффорд в ноябре 1485 году соединилась узами брака с дядей Генриха Тюдора, Джаспером. После его смерти в 1495 году она вышла замуж в третий раз, выбрав супруга на 15 лет моложе себя, сэра Ричарда Уингфилда. Через два года Екатерина скончалась. Ее старший сын от герцога Бекингема был казнен наследником Тюдора, Генрихом Восьмым, в 1521 году.

В декабре 1487 года Тюдор восстановил права матери Анны Невилл на ее владения по линии Бошамов, чтобы она смогла затем законно передать их ему. Он разрешил герцогине удержать усадьбу Эрдингтон, где вдова Уорвика прожила до самой смерти в 1492 году в возрасте 66 лет.

Сесиль Невилл, герцогиня Йорк, отошла в замке Беркхамстед между 31 мая и 27 августа 1495 года в возрасте 80 лет. Ее похоронили, в соответствии с личной просьбой, в замке Фотерингей, рядом с мужем и сыном Эдмундом.

Маргарет, герцогиня Бургундии, превратила свой двор в гавань для недовольных йоркистов. В 1487 году она поддержала Френсиса Ловелла. Маргарет предоставила убежище сэру Джону Эгремонту, ответственному за убийство графа Нортумберленда, и позднее помогла затянувшемуся выдаванию себя за второго сына Эдварда молодому фламандцу по имени Перкин Уорбек. Она угасла в Мехелене 28 ноября 1503 года в возрасте 57 лет.

Супружеская жизнь Бесс оказалась связана с трагедией. Она подарила Тюдору семерых детей, трое из которых умерли в раннем детстве, а старший Артур - в 14 лет. Бесс ушла накануне своего 37-го дня рождения, 11 февраля 1503 года, через девять дней после рождения седьмого ребенка. Ее сын Генрих в 1509 году принял корону под именем Генриха Восьмого.

Сесилия в 1487-1488 году вышла замуж за сводного дядю Тюдора, у них родилось двое дочерей, умерших затем в раннем детстве. После его смерти она заключила союз по любви с не знатным человеком и, попав в немилость, оставила двор, уехав с новым супругом жить на остров Уайт. В семье появилось двое детей - Ричард и Маргарет. Накануне смерти 14 августа 1507 года Сесилии исполнилось 38 лет.

Самая младшая сестра, Бриджит, стала монахиней, а Екатерина и Анна заключили считающиеся удачными партии. Однако их наследие крови Плантагенетов оказалось опасным, сын Екатерины был позже казнен Генрихом Восьмым, как и Эдмунд, младший брат Джека де Ла Поля. Третий брат, Уильям де Ла Поль, умер в Тауэре, после продолжительного заточения. Судьбу незаконнорожденной дочери Эдварда, Грейс, история до нас не донесла.

Маргарет, дочь Джорджа Кларенса, пережила годы правления Генриха Восьмого, но, когда ее сын попал в опалу, монарх обратил свою мстительность на его мать. Маргарет отказалась вовремя покориться, заявив о своей невиновности в измене и нежелании безропотно сложить голову на плахе, как предательница. Ее силой выволокли к эшафоту и в мае 1541 года обезглавили. Маргарет не исполнилось и 68 лет. Римская Католическая Церковь позже признала ее святой.

Дочь Ричарда, Кэтрин, видимо умерла до ноября 1487 года. Его сына, Джонни, Тюдор позже арестовал и казнил в Тауэре. 'Там ушел из жизни внебрачный сын короля Ричарда Третьего, перед смертью долго находившийся в тюрьме. Причиной, как представляется, явилась попытка мятежа некоторых ирландцев западных и южных частей страны. Они завлекли его в сеть своего влияния и сделали главой, высоко ценя любого представителя династии Йорков, неважно, законный он наследник или лишь кровный родственник'.

Эдвард, граф Уорвик, несчастный сын Джорджа, удерживался в Тауэре с 1485 до 1499 года, когда Тюдор приказал отрубить ему голову. Молодому человеку было 24 года.

Примечание автора   1982 год

1982 год

Пусть сердцем любого романа является сила воображения, тем не менее, историческое произведение нуждается в мощном событийном основании, особенно произведение, посвященное такому вызывающему дискуссии человеку, как Ричард Третий. Поэтому я постаралась быть, по возможности, точной, не помещая эпизод в Виндзор, пока не убеждалась, что мои персонажи там в тот день находились, что среда действительно являлась средой, что мелочи средневековой жизни подтверждаются более, чем одним источником. Прежде всего, я попыталась включить в сюжет не подлежащие обсуждению события, опереться на современные хроники, где только могла, а когда сталкивалась с противоречащими друг другу рассказами, выбирала из них тот, что наиболее отвечал известному нам о вовлеченных в происходившее тогда людях.

Соединять воедино фрагменты прошлого никогда не считалось легким занятием. Это еще ярче проявляется, когда история подвергается переписыванию победителем. Пробуя провести водораздел между 'тюдоровской' традицией и правдой, я придавала больший вес тем хроникам, что были написаны в период жизни Ричарда или сразу после его смерти, крайне мало доверяя, по очевидным причинам, чисто тюдоровским документам.

Однако я не намеревалась сказать, что все историки Тюдоров оказались обременены трудом предумышленно подделывать факты, дабы умилостивить своих сюзеренов. Правда, что хроникеры, работавшие в ранние годы правления Генриха Тюдора, должны были знать, когда их перо переносилось в царство творческой выдумки. Например, официальный историк новой династии, Полидор Вергилий, категорически отрицал, что Ричард когда-либо утверждал незаконнорожденность племянников, настаивая на его требовании короны по причине незаконнорожденности брата Эдварда. Разумеется, это решительная ложь. Как и спорное заявление сэра Томаса Мора, что Ричард обнародовал обручение Эдварда с Элизабет Люси, одной из известных обществу возлюбленных покойного короля. Затем Мор перешел к доказательству того, что Элизабет Люси никогда не была обручена с Эдвардом, конечно, никто, кроме него, никогда и не говорил о действительности подобной помолвки. Но, по мере заволакивания временем воспоминаний о правлении Ричарда, у последующих историков остались лишь эти внушающие предубеждение отчеты, отчего такие хроникеры, как Холл и Холиншед, являющиеся основными источниками пьесы Шекспира, знали не больше, чем извлекли из трудов Вергилия и Мора.

Что усложняет встающие перед писателем вопросы, так это то, что средневековые историки имели одну общую особенность - склонность к приукрашиванию и к преувеличению. Нигде их тяга к толкованию истины не была представлена нагляднее, чем в развитии легенды об уродстве Ричарда, которая для полного понимания должна рассматриваться в свете средневековых невежества и суеверия, убежденности в дефекте, как во внешнем проявлении внутреннего порока, в физическом доказательстве через него душевной безнравственности. Ни одна из современных Ричарду хроник - ни Хроника Кройленда, ни 'Происшествия' Уоркворта и Манчини - не упоминают об изъяне. Как и Филипп де Коммин, лично с Ричардом знакомый. В физическом описании Ричарда, записанном германским дворянином, встретившимся с ним в 1484 году, также нет ни слова о каком бы то ни было дефекте. Первые семена пали в почву не ранее времени гибели короля. Заявление, что правое плечо у него было выше левого, принадлежит некому Джону Ру. (Но он еще и утверждает, что Ричард два года находился в материнской утробе.) Следующий основополагающий вклад в легенду исходил от Томаса Мора. Он упомянул неровность плеч, но извратил свидетельство Ру, сделав выше левое плечо. Вдобавок Мор наградил Ричарда сухой рукой, что стало бы для последнего заметным и труднопреодолимым затруднением, учитывая проявленную им на поле брани доблесть. Холл повторяет этот припев в 1548 году, объявляя, что герцог обладал 'чрезвычайно искривленным телом'. Легенду закольцовывает Шекспир, описывая своего Ричарда горбатым, сухоруким и хромым.

Однажды я пришла к определению истории как 'процесса, через который набор правдивых данных превращается в упрощенные лжесвидетельствования'. Особенно это верно в случае Ричарда Третьего, где обычная средневековая любовь к нравоучительству и приверженности одной стороне далее усложняется намеренным искажением истины в целях службы тюдоровским политическим нуждам.

В изучении материалов для этой книги мне приходилось помнить о личных предрассудках каждого автора. Эти предрассудки могли, как упрочить, так и ослабить убедительность хроники. К примеру, то, что ланкастерские историки писали о гибели Эдуарда Ланкастера на поле Тьюксбери, более надежно, чем засвидетельствовавший подобный исход труд йоркистского летописца.

Описывая людей, умерших пять сотен лет тому назад, я должна была прибегать к определенной доле помощи воображения. Но я сознательно не приноравливалась к основным прописным истинам, хотя иногда и отклонялась от фактов. Здесь можно сослаться на эпизод противостояния между Эдвардом и Уорвиком в 10 части 1-й книги, помещенный мной в Миддлхэм, в то время, как в действительности Эдвард где-то в сентябре отправился из Миддлхэма в замок Понтефракт. Тут я оправдываюсь только правами драматурга на творческий вымысел. Порой мне требовалось 'заполнить белые пятна'. Средневековые историки были абсолютно безразличны к нуждам романистов двадцатого века, не заботясь об упоминании местожительства Елизаветы Вудвилл после ее оставления убежища, или не думая зафиксировать точную дату рождения сына Ричарда и Анны. Сталкиваясь с такими 'прегрешениями недоработки', мне приходилось давать ответы, которые они забыли запечатлеть.

Я взяла на себя смелость создать лишь один важный, но не существующий в реальности персонаж, Веронику де Креси. Ричард нашел Анну, переодетой в горничную, и отправил в убежище Святого Мартина Великого. Но нам ничего не известно о подробностях ее исчезновения, поэтому для заполнения пустоты, я выдумала Броунеллов. Учитывая эти исключения, все остальные главные персонажи книги вполне реальны. Как и многочисленные аббаты, шерифы, мэры, слуги и другие, упомянутые в романе лица.

Где только возможно я старалась изобразить своих персонажей в соответствии с их историческими двойниками. Это оказалось относительно легко в случае с Ричардом, Эдвардом и им подобными. Но другие персонажи, особенно женщины, не были 'охвачены' пером средневекового летописца, нам о них ничего не известно, за исключением застывших контуров их жизней, поэтому, дабы вдохнуть в этих дам душу, я вверилась воображению. В ситуации с женщинами, подарившими Ричарду двух незаконнорожденных детей, Кэтрин и Джонни, пришлось одинаково заполнять пустоты, об этих дамах не сохранилось никаких сведений, даже имен.

Ущерб в описании действительно существовавших людей заключается в уже нанесенном на бумагу чернилами толковании их жизней. В результате я посчитала необходимым 'объяснить' поведение, мотивы которого могли бы как следует растолковать лишь давно умершие мужчина или женщина. Например, почему Эдвард терпел эмоциональные всплески и вероломные поступки Джорджа, позволив ему препятствовать брачным планам Ричарда и Анны. Порой я видела события настолько странные, насколько таковым бывает недостоверный вымысел. Какой романист осмелится включить в день смерти Анны солнечное затмение? Однако, оно произошло, превратившись для лондонцев в божественное свидетельство совершения Ричардом греха, когда он согласился принять корону.

Что до главной загадки жизни короля, судьбы сыновей его брата, нам неизвестно, что стало с мальчиками. Тюдоровские историки настаивают, что они были убиты по приказу Ричарда. Авторитетный викторианский историк с обманчивой убедительностью доказал вину в этом Генриха Тюдора. Тем не менее, всегда оставались те, кто считал самым логичным и очевидным подозреваемым герцога Бекингема. Они говорят, что если Ричард обладал возможностью, но не имел причины, а Тюдор обладал причиной, но не имел возможности, то у Бекингема были и причина, и возможность. Моя предубежденность против Бекингема основывается на фактах, но на сегодняшний день не осталось годных к предъявлению в суде доказательств. Мы даже не можем неопровержимо заявить, что мальчики были убиты. Испытывая недостаток в 'юридически' достоверных уликах, мы способны лишь опираться на сложившиеся обстоятельства и здравый смысл. Для меня самым убедительным свидетельством смерти мальчиков в период правления Ричарда является то, что, кажется, никто не лицезрел их живыми после 1483 года. И хотя вина Бекингема может остаться навеки недоказанной, слишком много деталей головоломки ложатся правильно при предположении, что преступление совершил именно он. В конце концов, никто не сумел объяснить, почему при допущении вины Ричарда, король решил пойти на убийства, причинившие бы ему максимально возможный вред. Как никто не сумел объяснить, почему Елизавета охотно доверила своих дочерей заботам человека, ответственного за смерть ее сыновей. Почему Томас Грей посчитал гарантией собственной жизни слово Ричарда? Или почему Генрих Тюдор, сделавший все возможное для очернения памяти о предшественнике и беспрестанно повторявший самые страшные обвинения в его адрес, никогда официально не предъявлял ему ответственности за убийство племянников? Все это вопросы, которые историки довольно редко заботятся поставить. Но они проникают в самое сердце проблемы...и загадки.

Ш. К. Пенман.

Февраль 1982 года

Примечания автора   2013 год

2013 год

Я столкнулась с историей Ричарда Третьего, когда была студенткой колледжа, и чем больше узнавала, тем сильнее убеждалась, что он стал жертвой великой несправедливости, по воле Тюдоров превратившись в бездушное чудовище, дабы оправдать сомнительные права на престол Генри Тюдора. Хотя я всегда понимала, что историю пишут победители, тем не менее, была ошеломлена, как особенно удачно переписали данный конкретный случай, и начала рассказывать друзьям, насколько несправедливо оклеветали Ричарда. Вскоре обнаружилось, что они не разделяют моего возмущения относительно нанесенного этому давно погибшему средневековому королю зла. Ответом была стандартная реакция: 'кто такой Ричард?', после чего их глаза тускнели, и мои собеседники отодвигались.

Поэтому я решила, что нуждаюсь в ином выходе для своего негодования, и задумалась, не должна ли написать посвященный Ричарду роман. Понятия не имела, как это случайное решение изменит мою жизнь, отправив в растянувшееся на двенадцать лет путешествие, завершившееся в итоге публикацией 'Солнца в зените'. Двенадцатилетняя протяженность объясняется кражей рукописи из моего автомобиля во время второго года обучения на юридическом факультете. Работа заняла почти пять лет стараний, и похищенный экземпляр являлся единственной копией. Утрата нанесла такую рану, что я почти шесть лет не могла снова приступить к письму. Потом, в один из дождливых калифорнийских выходных препятствие внезапно рухнуло, и слова опять полились. Я закончила труд, отправившись в Англию для научного обоснования моей книги, тремя годами позже оказавшись довольно удачливой для обретения издателя и редактора, готовых принять автора-новичка с рукописью в тысячу страниц о 'давно погибшем средневековом короле'.

Я очень признательна Ричарду за то, что он положил начало моей писательской карьере и избавил от тратящейся на налоговые законы жизни. Я также очень признательна моему британскому издателю, Макмиллану, за решение повторно выпустить 'Солнце в зените' в твердом переплете. Мало книг получают второе рождение, таким образом, который еще и предоставил мне возможность исправить некоторые редакторские опечатки и немного моих собственных ошибок, высветившихся после первого издания 'Солнца в зените', самые постыдные из коих относились к числу путешествий во времени маленькой серой белки. В данном новом издании, я совершила еще и определенные изменения в диалогах. 'Солнце в зените' - мой первый роман, поэтому пришлось отрабатывать на нем учебный опыт. В последующих работах я поняла, что пытаясь изобразить средневековую речь, стоит придерживаться правила 'меньше значит лучше'.

Исторические разыскания не стоят на месте, и в следующие тридцать лет после издания 'Солнца в зените' были сделаны новые открытия. Я надеялась обсудить некоторые из них здесь, но этого не допускает ограниченное пространство книги. Полная версия представляемого вашему вниманию авторского примечания появится как в новых электронных выпусках 'Солнца в зените', так и на моем сайте в интернете. Ни одно из вышеописанных открытий не относится к числу того, что мы называем поворотами в игре. Тем не менее, в захватывающей и невероятной истории последнего короля из династии Плантагенетов имело место действительно удивительное развитие сюжета. В сентябре 2012 года результаты исследования дезоксирибонуклеи;новой кислоты подтвердили находку утерянной могилы Ричарда на парковке в Лестере. Признаюсь, когда об этом впервые объявили, я сомневалась, никогда не думая, что ученые обнаружат королевскую иголку в том лестерском стогу сена. Однако, стоило им описать свое обретение, у меня не осталось подозрений, кто бы это мог быть, кроме Ричарда. Череп оказался размозжен, а кости говорили об очевидности насильственной кровавой гибели, соответствовавшей описаниям последних мгновений Ричарда при Босворте. Еще более для меня убедительным стало то, что этот человек страдал от сколиоза, объясняющего диспропорцию между плечами Ричарда, отмечавшуюся на протяжении его жизни. В 'Солнце в зените' я заставила его пострадать от детского падения. Я сама страдаю от сколиоза, поэтому мое сердце открылось Ричарду, жившему в эпоху без хиропрактиков (без мануальных терапевтов - Е. Г.). Всегда догадывалась, что у него не было дефектов, приписанных ему тюдоровскими историками, так как он лично в раннем возрасте заработал репутацию великолепного солдата и при Босворте сражался как одержимый, не добравшись на расстояние нескольких ярдов (91, 44 см - Е. Г.) до Генри Тюдора, пока его не сокрушили стремительные ряды. До си пор предпочитаю думать, что эти воспоминания об окончательных минутах Ричарда отчаянно тяготили Генриха ночными кошмарами всю оставшуюся жизнь.

Что еще мы узнали после обнаружения останков Ричарда?Хотя мы всегда знали, что он погиб насильственной смертью, сейчас нам известно, - Ричард получил не менее десяти ран, после того как был окружен и спешен с коня. Мы узнали, что он имел рост в 5 футов и 8 дюймов (176, 7 см - Е. Г.). И, самое удивительное, благодаря реконструкции его лица, сегодня нам известно, как он выглядел. Современных ему портретов не сохранилось, а самый популярный, находящийся в Лондонской Национальной Портретной Галерее был создан с целью показать Ричарда столь же зловещим, сколь и ходящие о нем слухи. Для тех, кто не видел реконструкции лица герцога, доступно найти ее в интернете, а в будущем и во множестве книг, которые обязательно напишут о данном замечательном археологическом открытии. Что меня поразило, так это его моложавость. Словно смотришь фильм об Англии накануне Первой Мировой Войны: персонажи всегда кажутся такими беззащитными, проживающими отпущенное им время с чистосердечной невинностью, не думая об ужасах, поджидающих их за поворотом. Эдем накануне Падения. Или Эдем, когда еще правил Эдвард Четвертый, а Ричард был его верным младшим братом, Правителем Севера, не представлявшим, какая судьба предначертана ему и его обреченной династии.

Шэрон Кей Пенман. 1 марта 2013 года

Content

Пенман Шэрон
Солнце в зените

Книга первая.   Дикон.

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глав двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава  двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Книга вторая   Анна

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Книга третья   Властелин Севера

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Книга четвертая   'Ричард, Милостью Божьей...'

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Послесловие

Примечание автора   1982 год

Примечания автора   2013 год